Питер Ватердринкер

Кольцо Либмана

«Вильгельм Нассау, Я немецкой крови»

Первые строки национального гимна Нидерландов

«О, как бы выкрикнуть это так, чтобы вы наконец, мне поверили, вы, жестокие, самодовольные люди…»

Владимир Набоков, «Глаз» (1930)

«Мужчины, известен ли вам трюк ведьм? Ах, до чего же вы наивны: если ваши с женой обручальные кольца пролежат вместе девять суток в ласточкином гнезде, вы будете навеки привязаны к ней. С той поры вам повсюду следовать за ней, живым или мертвым, даже если вы разрушите ваш союз. Таков закон кольца. Но знайте, женщины: это правило верно и для вас. Вселенная не делает разницы между пестиком и тычинкой. Так задумал Господь. И это хорошо».

Варшава, XII в. (аноним)

Предисловие

Рассказ психически неуравновешенного эротомана Йоханнеса Либмана (1945–1998), который я представляю вниманию благожелательного читателя, является целиком вымышленным. А посему ни лица, ни ситуации, ни даже места описываемых событий никоим образом не должны давать повода к каким бы то ни было правовым рекламациям.

Все произошедшее с Йоханнесом Либманом — фиктивная история. Любые точки соприкосновения между книгой и реальностью основываются на чистой случайности.

П. В.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Посвящается Юлии

1

Вот сейчас, еще один миг, и все произойдет. Вращающееся зеркало с уродливыми серебряными стаканчиками по краям; кривая ухмылка толстой цыганки, позвякивающей монетами и слизывающей с усов размазанную губную помаду — такой мне рисуется жизнь.

Вы ведь понимаете, о чем я? Гульдены, франки, рубли (кто бы мог подумать, что мне, Йоханнесу Либману, однажды придется вести речь про рубли?) Швыряешь монетку в щель, и, откуда ни возьмись, выскакивает механическая рука. Выброшенные зря деньги, разумеется, ведь я никогда ничего не выиграл. Ни кубика для настольной игры, ни простой точилки. Ничего. Я ненавижу ярмарки, был на них за всю свою взрослую жизнь раза три, не больше. Когда еще были живы моя жена и Мира. А сейчас я повторил это слово уже — дайте сосчитать — семь раз. Странное занятие, это писательство!

Только что ко мне сюда, в 961-й номер постучали, четырьмя костяшками пальцев, и я подумал, ну вот, это опять одна из них… Нет, для девиц еще слишком рано: сейчас на улице отполированный, залитым жемчужно-серым светом осенним день, и в нем гудит разноликая толпа, дребезжат трамваи, шуршат по мокрой мостовой автомобили.

— Кто там? — хрипло спросил я по-немецки, ведь моя бабушка с отцовской стороны родом из Кельна в ту пору, когда я еще работал, мне это здорово помогало.

— Кто там? — крикнул я вторично, когда все звуки за дверью почему-то вдруг разом стихли.

Потом затренькал телефон, этакая смешная вещица — подобного оттенка красного мне в жизни видеть не приходилось (до того, как я попал сюда, разумеется).

— Господин Либман, — я сейчас же узнал мелодичный голос дежурной по этажу. — Сколько вы еще планируете у нас пробыть?

Хороший вопрос! Сколько я планирую здесь пробыть?

— Господин Либман?

Я ведь уже говорил: неопределенное время. Я же не мальчишка какой, я ведь в конце концов гость? Но, судя по всему, они здесь в этой стране, в этом городе, наконец, в этой гостинице рассуждают иначе. Как платежеспособному туристу вам здесь не дают покою. Я не говорю уже про ночной стук в дверь, про то, каким странным взглядом провожают вас портье и уборщицы. Они, кстати, начинают узнавать меня в лицо, и я их тоже.

— Неопределенное время, — ответил я на том языке, на котором моя милая матушка не советовала мне говорить дома.

Впрочем, Германия — это важнейший торговый партнер моего народа, этого племени болотных крыс, и знание языка Ницше мне здорово помогло. «Ueber allen Gipfeln ist Ruh!»[1] Это ведь, кстати, еще Гете сказал.

«Хорошо, — продолжала она, — тогда к вам скоро придут чинить кран в ванной. Может быть, вы на часок выйдете прогуляться? Вы ведь уже давно сидите взаперти. Почему бы вам не пойти осмотреть красивый город?»

И она снова начала про Летний сад, про Зимний дворец и крепость. И чего так беспокоится эта особа? То есть я хочу сказать — не сидели же мы с ней в школе за одной партой? Этого и быть не могло, для этого она слишком молода. Ее зовут Ира с чем-то типа «…овна» на конце. Я думаю, ей нет еще и сорока. Ведь если тебе самому пятьдесят три, сорок лет — вполне нормальный возраст, впрочем, речь сейчас не об этом. Для человека, выдающего ключи в обмен на карточку и наоборот, она достаточно хорошо говорит по-немецки, даже необыкновенно хорошо.

М-да, на чем там я остановился: отличная комната, этот самый номер 961. Угловой, на шестом этаже, с видом на вход в метро (этакое смешное круглое зданьице со шпилем на куполе), на вокзал и на начало Невского проспекта. Невский проспект — это просто невероятно — Невский проспект! Честно говоря, я сам так считал две недели назад. Или уже три недели прошло? На моем будильнике сломалась дата. Я мог бы купить новый, твердой валюты хватает, но мне это, слава Богу, ни к чему.

— Как хотите, — пробормотал я по-немецки.

Эту оговорку я делаю в последний раз. Я не говорю по-русски, за исключением одной лишь фразы «Ja nе panedelnik», что означает «Я не понимаю». Я не панедельник!

— Master зайдет минут через пятнадцать.

Я быстро оделся и начал продвижение в сторону лифта. Сто шестьдесят четыре шага по темным, скрипящим, как старый комод, коридорам отделяли мой номер от лифта. Лучше даже не думать о том, что будет, если вдруг начнется пожар. Тогда придется намочить простыни, одну и вторую, связать их вместе и выбросить за окно с идиотскими криками — но спуститься удастся в лучшем случае до четвертого этажа.

Нет, запрещаю себе об этом думать. Я поговорил немного с портье, потерявшим два пальца на руке (средний и большой) весной сорок пятого на подходе к Берлину. Он рассказал, что как раз на этом пальце он носил обручальное кольцо. Услышав это, я чуть не свалился. Он думает, что я фриц, но какая-то странная логика заставляет его обращаться со мной с величайшим почтением.

— Gute Frauen! — всякий раз при виде меня провозглашает он с улыбкой до ушей. — Viel Fleisch, fleischig![2]

Итак, я вышел на улицу, надев темные очки, в своем осеннем плаще, который я обычно до половины пуговиц не застегиваю, если на улице не слишком холодно. Моросил мелкий дождик. Вот какой, оказывается, он, этот мир, подумал я, Санкт-Петербург, Невский проспект, осень 1998 года. «До 2000 осталось 4** дней», — прочитал я по-английски на электронном панно на стене одного из домов, — эта страна уже давно не такая отсталая. Я вспомнил, как десятилетним мальчишкой гостил у дяди и тети в Велюве и однажды бессонной ночью попытался представить себе следующий век. Боже мой, каким далеким он казался! «А теперь тебе, Янтье, самому за пятьдесят» (дома меня всегда ласково звали Янтье, а не Йоханнес, так обращались ко мне все, кроме моей жены, звавшей меня Эдвардом). Осталось чуть больше года, а что значит в этой жизни год? В моих обстоятельствах очень много, но сейчас речь не об этом. Я дошел до канала, на котором высится та самая православная церковь, нагромождение блестящих от дождя куполов и башенок цвета леденцов. Говорят, что на этом месте когда-то был убит царь, так сказать, разорван на куски народным гневом, но, скорей всего, это просто легенда. Чего только не придумают для забавы туристов! Верите ли вы, например, в Лох-Несское чудовище? Мы совершили поездку на это озеро с женой, по случаю двадцатилетия нашей свадьбы. Путевку нам подарили сослуживцы. По пути туда и обратно мы оба страдали морской болезнью, сильно простыли, три дня ели разную гадость и абсолютно ничего не увидели. Одну лишь зеркальную гладь озера. Что я и говорил, все это басни!

Дойдя до середины набережной, я остановился, сунул солнечные очки в карман и спустился по ступенькам в кафе «Чайка», где выпил пива и рюмку водки — это зелье прочищает кишечник, я оценил его по достоинству, лишь попав сюда. Катитесь-ка вы, врачи, куда подальше! Минут через пятнадцать явился тот самый бельгиец, Жан-Люк; он, как мне кажется, уже стал в этом кафе частью интерьера, вместе с бесчисленными картинками на стенах и немецкими финтифлюшками. Хозяин вроде бы родом из Гамбурга, правда, я никогда еще его тут не встречал.

— Здесь тихо, — сказал я, потому что на самом деле было тихо.

— Кризис, — мрачно отозвался бельгиец, отпил залпом четверть бокала пива и снова мрачно замолчал.

Девушка за стойкой бара ополаскивала бокалы и курила сигарету так, как это умеют одни лишь русские женщины: с выражением пресыщенной скуки на лице и с такими сильными затяжками, словно стремилась загнать дым до самых гениталий.

— Отпуск все еще продолжается? — поинтересовался бельгиец.

— Отпуск? — я расхохотался: вот уже почти два года, как я не работаю. Вся моя жизнь, которая мне еще осталась, — это сплошной затянувшийся отпуск.

— Когда мне исполнится сорок, — вновь заговорил бельгиец, стряхивая пену с усов, — я покончу со всеми делами и поеду с подружкой веселиться и наслаждаться жизнью. Испания, Флорида, Новая Каледония. Впрочем, никогда не знаешь, как все сложится. Кто мог знать заранее, что начнется этот кризис? Многое рассыпается в щепки. Декорации не выдерживают.

На вид я дал бы ему никак не меньше пятидесяти. Полнота старит, это всем известно, но этот парень явно переборщил. С несколько ретушированным фламандским акцентом он начал рассказывать:

— Только что побывал в нидерландском консульстве на Мойке. — (Это такой красивый канал в центре Петербурга, города, чертовски похожего на наш родной Амстердам.) — Обращался по одному делу.

Выдержав паузу, он продолжил:

— Ваш консул был настроен оптимистично. Но на его посту ему так положено. Сам же я на этот счет другого мнения.

— На счет чего? — переспросил я, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Произнесение членораздельных звуков во славу творения Божья — этим человек занят примерно три четверти отпущенного ему свыше срока.

— На счет ситуации.

Тяжело дыша, бельгиец подошел ко мне поближе. По его мнению, ситуация складывалась драматическая. Он стал расспрашивать: «Сколько времени ты уже здесь? Бросилось ли тебе что-либо в глаза?» — «Да, — ответил я. — С самого начала. Болото. Выгребная яма, полная человеческих страданий». В ответ он рассказал мне один забавный случай. Насчет того, как местные люди торгуют пылесосами. Суть сводилась к следующему: при продаже очередного пылесоса в его магазине касса выдавала чек, на котором были обозначены цена, дата продажи и название товара. «Но современные кассовые аппараты оснащены клавишей повтора, — бурно жестикулируя, рассказывал он, — и из-за этого я нагорел на десятки тысяч, на много десятков тысяч…»

Он посмотрел на меня так, словно хотел спросить: «Эй, где ты там?» Залив, как говаривал мой отец, в жаркую топку четвертую рюмку водки, я сформулировал вопрос: «Но каким образом?»

«Тебе интересно, каким образом?» — бельгиец проникновенно затряс влажной круглой головой. «Ты хочешь знать, как они это делали? Что ж, я тебе сейчас расскажу». Он заказал еще выпить, потому что «кризис кризисом, а я не скупердяй». «Утром приходит за пылесосом первый покупатель, — вновь подхватил он нить своего рассказа, — чаще всего меня рядом нет, у меня здесь в городе четыре магазина… Ну ладно, значит, является первый покупатель, покупает пылесос марки „Филипс“, рассчитывается и получает чек на, скажем, две тысячи рублей. Через полчаса приходит следующий покупатель, покупает пылесос, платит, получает кассовый чек. Через полчаса опять покупатель, затем еще один…»

— Понятно, — перебил я его, — торговля пылесосами идет бойко. Оборот на пылесосах неплох.

Оказалось, что в этом-то вся и штука! Он бросил взгляд на барменшу в джинсах из местной ткани и стал рассказывать дальше. Неделя за неделей он ничего не замечал, но что проделывал, как выяснилось, русский персонал? Воровали как стервятники и причем очень хитрым способом. Его сбивчивый рассказ свелся к следующему: после того, как уходил первый пылесос, весь остаток дня его сотрудники — при следующих покупках — нажимали на кассе клавишу повтора.

— Первый пылесос они продавали как положено с моего склада, по чеку, — объяснял он. — А потом до конца дня сбывали технику, тайно купленную ими в порту.

Итак, контрабандный товар заносили с черного хода, чтобы продать в его магазине, оборудованном на его деньги. Как считает Жан-Люк, характер русского народа можно обрисовать в двух словах: талантливый и варварский. В это утро он закрыл свои магазины и занавесил окна железными ставнями, в связи с кризисом.

— Боюсь седьмого октября, — пояснил он. — Боюсь восстания.

Затем он спросил, слыхал ли я что-либо об этом.

Также и некоторые официанты в шикарных отелях, таких как «Астория» и «Европа», — рассказывал он, — за здорово живешь сбывают на работе левые бутылки вина и иностранный ликер. Они наливают посетителям из своих бутылок, а денежки кладут себе в карман и… Такое же безобразие и с дынями, которые как средневековые пушечные ядра грудами лежат здесь на каждом углу… Есть их нельзя… Их продают на вес, поэтому кавказцы шприцами накачивают их дождевой водой. Никогда не знаешь, что подхватишь, тиф, желтуху или желудочный грипп. Бельгиец спросил, хочу ли я еще чего-нибудь выпить, но я, вдруг почувствовав, что меня начало развозить, попрощался с ним, закутался в плащ, вышел на улицу, поднял руку — и одна из желтых «волг», (которых всегда много возле леденцового собора) доставила меня домой.

Моя гостиница, «Октябрьская» расположена прямо напротив вокзала в русском городе Санкт-Петербурге.

Если когда-нибудь вы приедете и вам случится остановиться здесь, спрашивайте 961-й номер. Из окон отличный вид, вы не пожалеете!

2

С этими рублями с каждым днем все хуже. Сегодня утром обменная касса возле поста администрации опять была закрыта. «No dollars, no roubeles» значилось на клочке бумаги, приклеенном пластырем к окошку кассы. Долларов у меня еще хватит, они спрятаны в постели под подушкой. Но где взять рубли на текущие расходы?

Не совсем понимаю, в чем тут дело; здешние газеты для меня сплошная китайская грамота, а по английскому телеканалу в моей комнате показывают одних танцующих юношей и девушек с татуировками на руках, щеках, ногах, сосках, с серебряными колечками, продетыми в молодую плоть, которая требует для себя простора, что ж, это вполне понятно.

Мой отец — его звали так же, как и меня, Йоханнес Либманн с двумя «н» на конце (про это второе «н» моя мать, когда регистрировала мое появление на свет, умышленно забыла) — после войны провел три года в кругосветном плавании, но даже если порой, напившись до бесчувствия, он валялся в портах Рио, Гамбурга или Риги, он никогда не позволял никому сделать себе наколку.

«Янтье, — говорил он мне, — они об этом еще горько пожалеют, ведь это так пошло. Знаешь, в Монтевидео мне довелось видеть аттракцион — толстую даму с татуировкой. Когда она была молодой, стройной и красивой, ей сделали на спине наколку — портрет Моны Лизы. Теперь, когда кожа ее пошла жирными складками и обвисла, изображение стало разительно смахивать на портрет пьяного в стельку итальянского пахаря. Она особым образом усаживалась на табурет, и мужики за плату вставляли сигары в то место, в котором должен был находиться рот». Мой отец часто рассказывал эту историю, он вообще хорошо рассказывал.

Сегодня утром администраторы гостиницы опять спросили меня, сколько я еще собираюсь оставаться, и когда я снова ответил «Неопределенно долго», из-за солидной двери выскочил и поспешно кинулся в мою сторону какой-то скользкий тип. По-английски он задал мне вопрос про мою визу. Складывалось впечатление, что он стоял и ждал меня за этой дверью.

— Я бы просил вас говорить по-немецки, — по-немецки же начал я сам, но он меня не понял.

Молча я передал ему свой паспорт и документ на карточке из негнущегося картона оливкового цвета, весь утыканный скрепками и исписанный непонятными буковками.

— Ваша виза истекает через три дня, — повертев документы в руках, сказал скользкий тип.

Очки у него были еще довоенной модели, на пол-лица. Подбородок бороздили ржавые рытвины, свидетельства трудного отрочества. Он спросил, не с делегацией ли я приехал.

«Да-да, именно с делегацией, с группой». Веселая была группа, надо сказать, каждый вечер мы пировали в ресторане этого их знаменитого отеля «Астория», и чего только там не было: красная икра, черная икра, осетрина, литры дешевого шампанского — все эти избалованные рожи нажирались буквально до колик!

«Всем привет, ребята», — отсалютовал я ранним утром в тот день, когда мы перед отъездом должны были выставить наши чемоданы в коридоре.

Руководитель группы собирался разбудить нас в пять утра. Но уже в четыре ваш покорный слуга прогуливался с чемоданчиком где-то на окраине города, сопровождаемый свитой из молодых бродячих псов. Похоже, меня-то они и дожидались. Часам к одиннадцати я взглянул на часы и подумал: «Чудненько, теперь они уже в воздухе».

Вот так я и оказался здесь, в гостинице «Октябрьская», воспользовался советом водителя такси, которого звали Игорь и которому так понравились мои часы, что я ему их в конце концов подарил.

— Я индивидуальный турист, — наконец ответил я.

Скользкий тип начал обнюхивать мой паспорт. Да-да, именно так, он поводил носом как хищный зверь. Даже чем пахнет моя виза он учуял. Большим пальцем он приподнял свои огромные очки, глянул на меня из-под них и скороговоркой пробормотал, что формально я пока ничего не нарушил, но уже через три дня обязан буду покинуть страну. Я почувствовал, как по спине у меня градом покатился холодный пот отчаяния. И это он тоже учуял, хищный зверь, но в этом-то и было мое спасение. Он пригласил меня следовать за ним.

Мы исчезли вдвоем за бронированной дверью, прошли по коридорчику и очутились в комнате, полной книг, кип бумаги и разного рода административного хлама. Помещение показалось мне довольно уютным, тут же рядом урчал спиральный обогреватель, раскаленный докрасна. С этого у меня все и началось, с ручки, карандаша, линейки и бумаги.

— Курить будете? — спросил скользкий тип, которого, как выяснилось, звали Иван Иванович.

Я отрицательно помотал головой, соединил вместе ладони рук и крепко прижал их коленями — у меня такая привычка, когда я нервничаю. Он спросил, не против ли я, если он закурит. Через несколько секунд крошечный кабинет весь заволокло сигаретным туманом. Наконец он торжественно объявил: «За продление визы я беру с вас триста долларов» — и посмотрел на меня пристально. — «На сколько вы хотите, на месяц, на полгода? В противном случае вы обязаны покинуть страну».

Я, не раздумывая, согласился, освободил свои руки, зажатые в капкан, и возликовал — такое облегчение я вдруг сразу почувствовал.

— Ваши документы я пока подержу у себя, — спокойным голосом продолжал он. — Завтра, в районе двух часов, все будет готово.

Но с какой виртуозностью он отправил три хрустящие банкноты дяди Сэма в наружный карман своего несколько засаленного пиджака, это надо было видеть!

Едва только процедура закончилась, я спросил у администратора, не подскажет ли он мне, где можно раздобыть рублей. Он заморгал своими блеклыми ресницами, невинно возвел глаза к небу и пропищал фальцетом: «Вот уже который день во всем городе днем с огнем не сыщешь кофе. Кофе! Кто бы мог подумать? Сейчас, похоже, даже рубли стали выдавать по талонам! И все из-за коррупции, по вине этих сволочей…» Я быстро пробормотал, что ничего не смыслю в политике, просто как-то этим не увлекаюсь; птицы, природа, это другое дело, это — моя стихия.

Бюрократическая волокита так затянулась, что, когда я наконец вышел на улицу, то оказалось, что день в полном разгаре. Я решил немного пройтись вдоль Невского проспекта, но не по нему самому, а кружным путем, дворами, что по многим причинам увлекательно. Во-первых, видишь город с другой стороны; во-вторых, все здесь мирно и спокойно; в-третьих, это быстрее, и в-четвертых… Повсюду ужасная вонь, крыс и кошек — видимо-невидимо. Еще надо смотреть под ноги, как бы не поскользнуться и не угодить в яму: в некоторых местах асфальт как после бомбежки. Но тем не менее все чертовски интересно! В киоске я приобрел литровую бутыль водки, после чего плюхнулся на скамейку неподалеку от Казанского собора — это великолепное здание полно высоких архитектурных достоинств, которые еще не все оценены до конца. Галерея колонн перед входом образует таинственный лес бронзовых деревьев с зеленой патиной, своего рода естественное ограждение от ветра.

«Хоп-хе-хе!» — с этим обращенным к себе самому возгласом я сделал первый обжигающий глоток. И сразу же вспомнил об отце, о том, как я все-таки на него похож, ведь он тоже раньше из года в год восклицал: «Хоп-хе-хе!» Настал момент, когда у нас дома в Хаарлеме только и слышно было, что «хоп-хе-хе» с раннего утра до позднего вечера вперемежку с хриплым пением моей матери, которая меня баловала, защищала, в точности как бережет меня сейчас от ветра галерея Казанского собора. «Хоп-хе-хе!» — надо же, вот и второй такой же сыскался!

Маленькая шавочка на поводке подтянула красивую молодую даму в белом осеннем пальто к фонтану и жадно начала лакать воду. Моя супруга предпочитала кошек. Сколько мне пришлось перетаскать вонючего «катсана» на помойку Кеннемерланда — целые вагоны отбросов! Но сам я без ума от маленьких собачек, а маленькие собачки — от меня. «Hela, hondje!»[3] — прокричал я довольно сально. «Нельзя, баловник, тут сплошные бациллы!» — красивая молодая женщина приветливо улыбнулась мне. Я сразу весь растаял и подумал: «А сколько ей лет? Откуда она родом? Как ее зовут?» Я хотел ее об этом расспросить, но она уже ушла. Исчезла. Как та самая чертова проститутка Соня с моим кольцом. Говорят, что в Санкт-Петербурге, этом темном как садовая земля городе, пять миллионов жителей, и поди тут разыщи.

«Хоп-хе-хе!» — снова крякнул я, но, сразу же поясню, про себя. Я никогда не бормочу, не говорю вслух сам с собой, я не какой-нибудь храпун, который своей «музыкой» мешает спать другим. О нет! Йоханнес Либман умеет себя вести. Его можно брать с собой куда угодно. Хамелеон, так сказать. Если хотите встретить бормотушников либо крикунов, то ищите их в кафетерии Бад-Отеля.

А теперь совсем на другую тему: царские останки. Сам я там не был, но кажется, их можно осмотреть за полушку, кости, я хочу сказать, кости последнего царя и его семьи. Ужасающая драма… Их служанка, собачка и повар тоже были там, когда всю семью начали расстреливать в подвале; больше всего мне жалко почему-то служанку, собачку и повара.

Я видел похороны, печальный и торжественный момент захоронения. Я сидел дома, с позволения сказать, в своей комнате в Бад-Отеле, откуда открывается вид на море, и смотрел телевизор. Была пятница. На обед нам подали жареную камбалу. Только что заходил доктор. Пропустив рюмочку ликера, я смотрел горящими глазами на все эти далекие зимние картины и думал: там, в России, вершится исторический момент, а здесь жизнь течет себе, как ни в чем не бывало.

По морю ныряли лодочки; по пляжу прогуливался народ. Из-за этого контраста мне становилось все больше не по себе. Я смотрел то на траурную церемонию на телеэкране, чувствуя привкус рыбы во рту, то на отдыхающих на пляже, потом опять на гробы (которые под звон церковных колоколов вносили в храм на черных плечах), затем опять на пляж, на гробы, на пляж, на гробы, и так все быстрее. Голова у меня от этого стала совсем ватная, словно я с расстояния в две тысячи километров пытался проследить за ходом турнира по теннису.

Все всегда происходит в одно и то же время, но в разных местах, в этом-то, мне кажется, и беда, что одно с другим никогда не клеится. От этого я расстраиваюсь. Жизнь — одна большая трещина.

Стало холодать, здесь вообще, едва только солнце скроется за тучей, сразу пробирает сырость. Интересно, куда делась та дама с собачкой? Я посмотрел на часы на стене — уже два. Срочно пора куда-нибудь двигаться. Но куда? В каком направлении вести поиски? Когда в ноябре прошлого года меня поместили в этот роскошный курятник Бад-Отель, то уже на следующий день из своего кабинета на Зейлвег меня пришел навестить доктор Дюк.

— Красивый отсюда вид, — сказал он, разворачиваясь в сторону окна всем своим массивным корпусом, увенчанным маленькой головкой. — Мы бы с женой чего б ни сделали, даже на преступление бы пошли, только бы здесь очутиться.

«Что ж, — подумал я про себя, — вперед, ребята, доставайте свои ножи, ружья и капсулы с ядом!» Мне вспомнилась цитата из Слауэрхофа,[4] и я прочел наизусть целиком то самое знаменитое его стихотворение. Разумеется, про себя, потому что бормотать стихи вслух — это не для меня, да и, кроме того, мне известно, что у большинства докторов на поэзию аллергия. От нее они моментально покрываются сыпью. «Хоп-хе-хе!».

Так раньше всегда выкрикивал мой отец, старик Йохан Либманн, с двумя «н» на конце, после войны он ушел в дальнее плаванье, но через три года все равно угодил за решетку, в ту самую тюрягу под куполом в Хаарлеме, и все потому, что однажды поставил не на ту лошадь. Да уж, кто-кто, а я повидал закат семейств!

3

Кстати, раз уж речь зашла про кольца в сосках, то я вам про это еще не такое могу рассказать. Ведь жребий брошен, рубикон перейден, как там еще писатели пишут в книжках, одним словом, я решил последовать совету моей старой матушки Герды Либманн, урожденной Хейзинга, которая в эту самую минуту как ходячее растение заживо погребена в доме для престарелых в Хеемстеде.

«Нет худа без добра», — любила повторять она. Мудрая женщина! Если ты родом из Хаарлема, то жить в 3* немного стыдно. Здешний народ настроен на антисемитский лад, каждый прячет за спиной наготове руку, чтобы при случае вскинуть ее и прокричать «хайль». Но зато здесь у меня, согласно предписанию врачей, в двух шагах пляж и море, и к тому же масса времени для прогулок. Чтобы привести в норму свой организм, я взял за правило ежедневный трехчасовой моцион и вдобавок выработал известный ритм: в начале часок гулял неспеша, затем следующий час маршировал бодрым спортивным шагом и наконец в течение последнего часа устраивал себе коктейль из первых двух, так сказать, вперемежку, всего по чуть-чуть.

Слава Богу, в этом году выдался неудачный сезон, и даже в июле пляж был целиком в моем распоряжении. Иногда я задерживался в центре поселка, чтобы выпить чашку кофе, и тогда мне приходилось выслушивать жалобные песни хозяина кафе; пощипывая бахрому персидской скатерки, он вздыхал, что, дескать, жаль маловато туристов, «немчиков». Хм! И как у этих людей язык поворачивается? После войны здесь камня на камне не осталось, ничего кроме бесплодного песка дюн, все выжгли, взорвали. Как можно скучать по молодчику, который каждый вечер приходит избивать твою собственную мать?

Сезон не задался, но по мне-то это было как раз замечательно. Я не только придерживался всегда одного и того же ритма, но и носил всегда один и тот же костюм — летний из тонкой ткани цвета шкурки ящерицы, в нем я ходил вплоть до августа, до тех пор, пока в нем не становилось вдруг слишком жарко. Во всем следует уважать традиции. Природа консервативна, но супружеские измены способствуют переходу на более высокий биологический уровень. До чего же скабрезный автор, этот Дарвин! У кромки воды я засучил штанины, снял с себя носки и сандалии и сунул все это в фирменный пакет универмага «Спар». Лицо на солнце, ноги в холоде, прямо сказка!

Все складывалось славненько. Время от времени я старался принять вид чиновника, спешащего в свой офис, это выглядело несколько неправдоподобно — представьте меня шлепающим по кромке воды с засученными штанинами и с пластиковым пакетом «Спар» в руке, но понять меня нетрудно: я уже лет тридцать не был на пляже (у моей жены солнце вызывало аллергию; мы каждый год ездили на три недели в арденнские леса и один раз — на озеро Лох-Несс).

И вот так я прогуливался августовским днем по тихому пляжу, мурлыча себе под нос песенку, как вдруг из моря появляется атлетического вида тип — эдакий мокрый Адонис с серебряным кольцом в члене. Штука, продетая в его орган насквозь, была размером с кольцо для штор.

С чувством омерзения я отвернулся, и в ту же минуту узрел девушку или, возможно, женщину; при виде божественного видения я зашатался и, чтобы не упасть, попытался ухватиться за мираж: двойник шаткого зонтика от солнца, установленного в сотне метров отсюда. «Янтье, — внушительно сказал я сам себе, — уноси ноги покуда цел». Но ноги меня не слушались. Мои глаза были прикованы к существу, загоравшему на желтом полотенце с широко раскинутыми ногами. Женственный бугорок на ее теле был гладко выбрит на манер мужской щеки, посредине что-то поблескивало — золотое колечко с жемчужинкой.

Сумка в моих руках вдруг налилась свинцом и упала на песок. Я просто не мог отвести глаз, при том что со стороны это, наверное, выглядело неприличным. И тут этот тип с кольцом для штор в члене рассвирепел.

— Катись ты ко всем чертям! — прорычал он.

— Извините меня, пожалуйста, — пробормотал я, ретируясь и покрываясь испариной.

Мне нужно торопиться в офис. Я взглянул на часы. Да-да, мне пора снова приниматься за работу.

— Оставь его, Шонни, — лениво протянула богиня, наполовину приподнимаясь и ощупывая себя между ногами.

Клянусь, что не вру: она медленно и без тени смущения потирала свою нежно-розовую ракушку.

— Это один из пациентов Бад-Отеля… Здесь этих психов полным-полно.

— Пошел на… — снова взъярился парень с кольцом и понесся прямо на меня, топая как первобытный человек. — Пошел отсюда, да поживее, не то, скотина, я разукрашу тебе рожу.

Я уже хотел было поднять с песка свою сумку и поскорее смотаться, как вдруг почувствовал удар кулаком по затылку. Я обернулся и из глаз у меня посыпались искры — тут вы непременно скажете: «Этот Янтье Либман, конечно же, преувеличивает, когда вспоминает этот случай, сидя за письменным столом в 961-м номере гостиницы „Октябрьская“» — только все было именно так. В серебряном мареве вдруг возникла еще одна фигура. Молодец с блестящей, как очищенный каштан, головой молча и очень агрессивно буравил меня взглядом, при этом желваки двигались у него на щеках. Не только на его члене, но и в ушах, в носу и на сосках у него болтались кольца.

— Сматывайся, не то я… — и он снова занес руку.

Меня словно ветром унесло; я летел по раскаленным плиткам набережной так, словно передо мной вырос целый лес препятствий. Добравшись домой, я вначале не меньше получаса провел под холодным душем. Этот тип мне здорово врезал. Шея под левым ухом у меня совершенно посинела. Я заглотил горсть таблеток, которые, как считает доктор, помогают от нервов, запил все это дело коньяком и лег. Поплыли видения. Вскоре мне явилась моя жена, моя любимая Эва, которая вот уже полтора года как превратилась в корм для червей, — место, где она покоится на кладбище Блумендала, очень красивое, оно осенено тенистыми деревьями — но ей-то это уже все равно.

— Эдвард, — строго сказала она, — что ты делаешь, зачем ты уродуешь свою жизнь? Помнишь ведь, я всегда тебе говорила: если меня не станет, найди себе другую женщину. Похожую на меня. Один ты не сможешь. Почему ты меня не послушался?

— Сам не знаю, — хлюпая носом, ответил я.

— Зачем ты потащился сегодня на этот гадкий пляж? Ты ведь заранее знал, что ты там встретишь? Ведь знал же?

В ответ я молчал, от соли мне щипало глаза. И вдруг страшно захотелось пить. Я покатился по кровати как гусеница и прижался языком к холодной перекладине железной кровати.

— Сознайся уж, ты только об этом и думаешь, — продолжала она. — К этой прогулке, проказник, ты ведь готовился несколько дней. Ну ладно, я тебя прощаю, и повторяю в последний раз: найди себе женщину. Пока еще не поздно.

Я опять ничего не ответил, проглотил соль и наконец несмело выдавил из себя:

— Эва…

— Да, мой мальчик?

— Уже поздно. Это уже невозможно. Я опоздал.

— Why? — (В средней школе она изучала английский).

— Я болен и врачи поставили мне диагноз. Это неизлечимо.

— Чушь! — резко отозвалась Эва.

Она хотела, чтобы я как можно скорее нашел себе женщину; без женщины, считала она, я пропаду. Она спросила, помню ли я, когда мы занимались этим в последний раз.

«За день до твоей смерти», — ответил я про себя смущенно, ибо я помню все как вчера, как это происходило на больничной койке, занавешенной пластиковыми шторами. Она сама меня об этом попросила. Fairelamourir,[5] — я где-то это вычитал, это выражение подходит в этой ситуации как нельзя лучше. В известной степени, конечно.

Затем я провалился в дрему, и когда снова очнулся, перекочевав в своего рода третичную фазу сна, Эва все еще была здесь. С развевающимися волосами она кружилась над моим изголовьем, сидя на стуле, и передо мной возникала головокружительная панорама ее стройных, космополитических ног.

— С твоей памятью все в порядке, — постановила она. — Спи, Эдвард. А когда завтра утром проснешься, отправляйся на поиски женщины. Только постарайся, чтобы она была похожей на меня. Не ищи себе блондинку ростом с пожарную каланчу — я не хочу, чтобы ты мне изменял! И перестань ковырять в носу! Ты думаешь, я отсюда не вижу?

Давай засыпай, а завтра встанешь здоровый и……

С этими словами она исчезла.

4

Последнее время у всех на устах седьмое октября, и от этого я тоже несколько взбудоражен. Бельгиец на всякий случай наглухо закрыл ставнями окна на своем магазине, он считает, что готовится нечто вроде революции.

Дела идут хуже некуда, — жаловался он сегодня вечером, сидя в позе Будды в кафе «Чайка». Это место напоминает хитрую ночную бабочку: с наступлением темноты скромное кафе превращается в шумный бордель. За столиком оказался в том числе и один щеголеватый тип из консульства, говоривший с лимбургским акцентом, и еще голландец по имени Ханс. Как звали того парня из Лимбурга, я забыл.

— У нас уже две недели вся торговля стоит, — жаловался Ханс.

Мне он чем-то понравился. Как классно он пил! То и дело слизывал пену со своего стакана с пивом и потом начал жадно мешать его с водкой, опрокидывал одну за другой рюмочки, которые, братски подмигивая, выстроились перед ним в ряд.

— Пока не стабилизируется рубль, — продолжал он, — я не продам в этой стране ни единой картофелины, ни одного яблока или груши.

— А каким родом деятельности, если позволите, занимаетесь вы?

Я сделал глоток пива, посмотрел на него улыбаясь и подумал: «Янтье, на улице холодает. Если так будет продолжаться, то придется тебе скоро подумать о зимнем пальто».

— Дайте-ка я угадаю, — не дожидаясь ответа, сказал экспортер, в очередной раз делая жаркую затяжку от сигареты. — Вы представляете в России фонды Брюсселя, в качестве временного консультанта, не так ли?

— Верно, — сказал я, надеясь таким образом побыстрей от него отделаться.

— Странно, ведь все проекты «Тасис» обычно проходят через консульство, — почему-то фальцетом вставил лимбуржец.

Он вопросительно посмотрел на меня, желая знать, давно ли я здесь. Я задумался и потом наобум ответил:

— Больше недели.

— Погодите-погодите, — засуетился бельгиец, которого после рюмки текиллы с четвертью лимона и щепоткой соли изрядно разобрало, — я вас видел здесь недели три назад в обществе высокой брюнетки. Надо будет как-нибудь полистать дневники ваших учениц, господин учитель.

И после этого мои сотрапезники, все, за исключением лимбуржца, принялись трепаться о женщинах. Вначале о женщинах вообще, затем о русских в частности. И в этом деле Ханс оказался чемпионом. Mein Lieber,[6] над столом, полуобнаженные, с горящими глазами и в самых соблазнительных позах, закружились Тани, Наташи и Милы.

Торговец фруктами и овощами в какой-то момент крепко прижал к груди две опустевшие рюмки из-под водки и обвел всех сидящих за столом торжествующим взглядом. Лимбуржец прыснул от смеха. Я подумал: «Еще одна рюмка, и ему крышка, он уже не выживет.» Я спросил его, что он, молодой человек, которому едва исполнилось двадцать пять лет, делает в этом городе. В ответ он сказал:

— Я здесь во имя культуры.

— Ага, понятно, — кивнул я.

После Ханса пришла очередь бельгийца рассказывать.

«Я уехал из Фландрии больше восемнадцати лет назад, — доверительным тоном поведал нам он с черепашьим прищуром, — и вот что за эти годы я усек: большинство народу пересекает границу из любийских соображений». Кстати, а есть ли такое слово, «любийский»? Звучит во всяком случае некисло. «А ты, господин Либман… — Шесть блестящих как бильярдные шары голов развернулось в мою сторону. — По тебе не скажешь, чтобы ты давал цветочкам засохнуть на корню!».

Меня вдруг осенила гениальная мысль: пора сматываться. Ну и дымина здесь, ну и вонь! Коротко стриженные, под младенцев, фрицы, все в испарине, до этого флиртовавшие с тремя девицами в кожаных брюках, вдруг затянули песню. Ну все, хватит, с меня довольно, на фиг этот дорогой притон. Да, пора отсюда бежать! Лимбуржец вдруг изменился в лице, как кальмар и, прикрывая рукой рот, скрылся в туалете.

— Братцы, — вставая с места и кашляя, сказал я, — сколько я вам должен? Мне пора идти, что-то стало слишком душно. Завтра рано утром я жду звонка из Брюсселя.

Ханс, в очередной раз слабой рукой делая знак официантке, спросил, в каком отеле я остановился.

— В «Астории» или, может быть, неподалеку, за углом в «Европе»?

— В гостинице «Октябрьская», — ответил я.

— Как это, в «Октябрьской»? — потрясенно переспросил экспортер. — Что это вдруг случилось с Брюсселем? В этот советский тараканник я не поселил бы даже свою тещу. Господа, за этот круг спиртного плачу я. Господин Либман, будьте осторожны, смотрите в оба: прямо за порогом глубокий канал, и в нем ледяная вода.

Был чудесный осенний вечер: понизу курился туман, наверху, в чертогах небожителей, было ясно. Я бросил взгляд на часы на гранитном здании банка (Б-А-Н-К-Ъ — разобрать было нетрудно). Они показывали без пяти двенадцать, очевидно, были сломаны — днем медные стрелки находились точно в таком же положении. «Проекты „Тасис“» — это надо запомнить. Во всяком случае звучит солидно.

Жаль, что я примчался сюда сломя голову, даже не подготовившись как следует. Кроме истории, которая произошла с последним царем и его семьей, я практически ничего не знаю об этой стране. Книги для меня всегда выбирала моя жена. Она покупала множество англо-саксонских авторов, иногда что-нибудь из Мопассана, вообще мне кажется, что в области литературы ничего не придумано лучше увлекательных историй сэра Конан Дойля. Книги немецких авторов, которые достались мне в наследство от моего отца, переплетенные в красивую желтую телячью кожу, Эва сразу после нашей свадьбы отправила на чердак…

А что это у меня на пути за храм? Ах да, та самая леденцовая церковь. Выходит, на этом месте был убит царь или все-таки нет?

Я шел по черной, как бархат, улице, слушая звук собственных шагов, звонких, как щелканье бича по стенам, и наконец вышел на площадь. Здание с колоннами распахнуло двери и стало медленно выпускать публику: освещенные бледными пучками света, из театра на улицу потянулись какие-то призраки в длиннополых пальто, местные горожане и иностранцы. Странно, что я не замечал эту площадь раньше. Видеть и воспринимать — это совсем разные вещи. Человеческий мозг — до сих пор не исследованный до конца конгломерат крошечных мышц и нервных каналов, в слаженном действии которого каждую минуту может возникнуть сбой. Это я узнал от доктора Дюка, он всегда был готов сочетать лечение с просвещением. Я рассказал ему про «хоп-хе-хе» моего отца, и он все добросовестно записал своей мраморной ручкой, той самой, которой он обычно выписывает счета. Эти врачи — все мошенники и проходимцы, вот что я усек. Посредине площади в окружении деревьев высится памятник. У этого бронзового Ленина не только развевающиеся полы пальто, но и вполне приличная курчавая башка. Симпатичный был в молодости чувак. Я сильно прибавил шагу, мостовая под моими ногами стала уходить назад, сверкая золотом, как шкурка свежей копченой скумбрии.

«Стройная брюнетка», — неотступно стучало у меня в голове. И как это могло прийти в голову этому бельгийцу? Не считая той шлюхи, этой чертовой Сони, которая… Ох, только бы не свихнуться! Ничего, все еще уляжется, времени полно! Дворцы, колонны, купеческие особняки, изукрашенные мосты… Есть ли еще что-нибудь выпить..?

Я понимаю, что перескакиваю, рассказываю то про одно, то про другое, но такова уж моя повесть и, кроме того, хронология — это для идиотов. То, что я сейчас собираюсь вам рассказать, произошло дня через три после той прогулки. Я провел все это время в своем кресле у окна, сложив руки на коленях и пялясь на кишащий курортниками пляж. Ветер продолжать дуть с востока. Так я и сидел, пока мне не стало совсем тошно, и тогда я резко задернул шторы.

— Фу, господин Либман! — возмутилась Лидия, которая не разрешала называть себя медсестрой. Она считалась социальным работником, но мне кажется, она была обыкновенная медсестра. По крайней мере, так она выглядела. И так пахла — мочой и старой ливерной колбасой. — На улице чудесная летняя погода, а вы задернули шторы!

И с этими словами она опять их отдернула.

— Вы только посмотрите, как весело! Дети играют с надувными шарами. Видите корабли на море? Это начало регаты.

— Ненавижу веселье, — мрачно пробурчал я в ответ, хоть это была и неправда.

Просто у меня стояли перед глазами те агрессивные индейцы с нудистского пляжа и потом долгие часы напролет я размышлял над словами моей жены.

Шея до сих пор болела. Я получил обезболивающие таблетки. На любой случай в Бад-Отеле были припасены таблетки. Если раз не сработал желудок, пожалуйста, таблетки. Одну ночь не поспал — таблетки. В другой раз спал, но рано проснулся — таблетки. Однажды я забыл принять таблетки, просто забыл, и все. «Пожалуйста, примите вот это, — сказала замаскированная медсестра Лидия, — таблетки от забывчивости, от них ваши мысли прояснятся».

Но мои мысли и так прозрачны, как хрусталь или как звездный дым, — в этом-то вся проблема. Я помню абсолютно все. Свой первый школьный день и то, как мой отец вернулся из тюрьмы и в первый же вечер принялся доставать на кухне мою мать (и это после того, как он часами рассказывал, время от времени лихо восклицая «Хоп-хе-хе!»); даже обстоятельства, предшествовавшие моему первому эротическому сну, я помню наизусть. Так что радуйтесь, господа врачи, и записывайте мои первые сопутствующие обстоятельства!

Дня через четыре установился антициклон. Городок 3* снова опустел, Северное море превратилось в бурлящий океан голубовато-белой и серой пены, на пляже не осталось ни души, но только мне снова пришла охота пойти размяться в сторону Ноордвейка, как зазвонил телефон. Это было… Черт, что бы это значило?… Ну вот, опять погас свет… Погодите-погодите… Дежурная по этажу… Какой там номер у этой самой Иры?

5

Итак, телефон трещал, а такое случается нечасто. Моей первой мыслью была мама, с мамой что-то случилось! Но с мамой ничего особенного не случилось. С тех пор как она вдруг ни с того, ни с сего превратилась в растение, я ее больше не видел. Не мог переносить это зрелище интеллектуально.

— Янтье, — зазвучал в трубке оживленный голос, — как твои дела?

Мой собеседник от кого-то узнал, что я переехал на набережную.

— Ты что, выиграл приз в лотерею?

Это звонил Карел Блок, мой бывший сослуживец по предприятию «ЗАО Бринкманн» (старик Бринкманн тоже проштрафился во время войны, но сменивший его Бринкманн младший родился в 1942-м, и на тот момент еще не было причин забывать второе «н» в отделе регистрации актов гражданского состояния). Блока, так же, как и меня, досрочно проводили на пенсию. На слух это равносильно известию о смерти, для большинства так оно, несомненно, и было, но убежденный холостяк Карел не скучал ни минуты. Он был шутник, на уме сплошные проказы, на работе этот весельчак всегда умел внести живую струю. Под рождество он звонил в какой-нибудь ресторан — каждый раз в новый. Весь отдел, ухмыляясь в предвкушении удовольствия, собирался вокруг Карела, в эти минуты разительно похожего на грызуна — на телефоне включали кнопку громкоговорителя.

— Добрый день, — здоровался Карел. — С вами говорит ван Назарет. Я бы хотел на 25 декабря заказать стол. На тринадцать персон.

Ему отвечали «пожалуйста» и интересовались, на чье имя принять заказ.

— И. ван Назарет, — повторял Карел, глядя на всех по очереди и посверкивая передними зубами. — На тринадцать персон… ха, ха! — после чего с ликующим криком бросал трубку на рычаг.

В жизни у Карела был спорт, его любимые рыбки, коллекция марок и теперь вдобавок еще и компьютер. Он звал к себе в гости в ближайшее время, вернее, просто настаивал на этом. Этой ночью в благостном сне ему был голос. Какой же я был идиот, что согласился! Уже на следующий день я сидел у него в гостиной. Он спросил, как у меня дела, и я ответил, что хорошо. Затем он предложил кофе, и я опять сказал: «хорошо». После этого он начал про интернет.

— Это целый мир, — рассказывал он. — Захотел, к примеру, в парижский Лувр — пожалуйста, ты уже в Лувре в Париже. Вздумается что-нибудь узнать о золотых рыбках, стоит лишь напечатать «золотая рыбка», и все появится у тебя на экране: ее история, уход, различные сорта. Столько возможностей, что голова крэгом. А какое удовольствие я получаю по линии моих почтовых марок!

Весь в испарине, с дрожащими от возбуждения ноздрями он колошматил по клавиатуре компьютера. Прибор был установлен в нише, рядом с визгливым волнистым попугайчиком в клетке, и я вдруг подумал: «Пора сматываться. Как только допью кофе, сразу же смотаюсь».

— Итак, о чем бы ты хотел узнать?

Я взглянул на часы у себя на руке и спросил, во сколько отходят автобусы отсюда в 3*. Каждые полчаса или каждые пятнадцать минут?

— Что за чепуха? При таком потрясающем средстве связи у тебя как на ладони тайны всего земного шара, а ты канючишь про такую банальную вещь как автобус. Гражданская война в Испании; сведения об огнестрельном оружии; сахар; древние египтяне; сухая экзема; потливость ног; хищные птицы; рецепты тортов; теория электрического поля; Нантский эдикт. Ты можешь спросить, о чем пожелаешь.

— Жемчужная ракушка, — сказал я, — это слово вдруг выскочило откуда-то из глубин моей памяти.

— Окидоки, жемчужная ракушка, — хмыкнул Карел, — говоришь, значит, жемчужная ракушка? Ну ты и субчик…

И он принялся печатать.

— Итак, различают настоящий жемчуг, искусственный жемчуг и декоративный жемчуг. Безумно интересно. Никогда не знал. Слушай, вот: откуда берется жемчуг? Жемчуг растет особым образом в раковине жемчужницы. Ты слышишь, Либман? Вот она, твоя жемчужная ракушка!

— Инородный предмет, — продолжал зачитывать он, — например, песчинка, попадает внутрь жемчужной ракушки. Как бы это ни беспокоило моллюска, он не может вытеснить непрошеного гостя. Тогда срабатывает тонкий механизм, который позволяет моллюску защитить себя: он обволакивает соринку слоем перламутра. Слой за слоем до тех пор, пока… Эй, что это с тобой? Тебе, никак, плохо…?

Я больше не мог. Мерцание экрана так подействовало на мою сетчатку, что мои мозги стали потихоньку заворачиваться, точь-в-точь как спицы старомодного зонтика. Мне захотелось уйти, поскорее вернуться в свой роскошный курятник на море, но я опасался, что, как зонтик, окончательно захлопнусь на улице. («У вас странно скачет кровяное давление», — сказал мне врач за месяц до этого.) Я засмотрелся вдаль, на судоходный канал Лейдсеваарт за окном, в котором однажды чуть не утонул, катаясь по нему зимой на коньках. Когда это было? Сорок пять лет назад? А может быть, сорок?

— У тебя не будет еще кофе? — вымолвил я наконец. При этом у меня сильно кружилась голова.

— Кофе, кофе, есть ли кофе? — затараторил Карел… Он скрылся в кухне, и вскоре вернулся с дымящейся кружкой в руках, вновь уселся за компьютер и, сосредоточенно наморщив брови, громко спросил:

— Ну как?

Втянув голову в плечи, я сказал, что у меня аллергия на разного рода технику и приборы и что мне больше по душе природа.

— Но тогда это как раз то, что тебе нужно! Интернет — настоящий рай для любителей природы.

Кончики пальцев досрочно вышедшего на пенсию бухгалтера пробежались про клавиатуре и набрали слово «лебедь», после чего во всю ширь экрана нарисовался лебедь, с желтыми бусинками глаз и с голубыми крыльями.

— Я могу пустить его плавать, — сообщил сияющий, как наливное яблочко, Карел. — Вернее, в принципе могу, но у меня проблемы с памятью.

Он уже знал, на что потратит отпускные деньги: на дополнительную память. Электронный волшебный сундучок позволял не только играть в червы или в пинг-понг, или, к примеру, отправлять письма — с его помощью можно было также разыскивать людей. Да-да, сама сущность любви стояла на распутье, готовая раз и навсегда изменить свое лицо. Еще будучи студентом торгового училища, Карел много лет подряд (типичный знак его души) был влюблен в девочку по имени Иоланда. В тот день, когда он поставил у себя дома компьютер, он набрал на клавиатуре ее имя — и моментально вступил в контакт примерно с двадцатью Иоландами. «С одной из них в будущую субботу у меня свидание; когда часы пробьют три, мы встречаемся возле обезьяньей клетки в зоопарке».

— Ты это серьезно? — удивился я.

Карел удовлетворенно кивнул.

— Ну так, назови какое-нибудь имя.

Он застал меня врасплох, но что мог он знать о моей жене? Я пытался вспомнить, говорил ли я когда-нибудь о ней на работе. Будучи почти уверен, что нет, я решился.

— Эва, — сказал я, — когда-то я был влюблен в девочку по имени Эва.

— Окидоки, — обрадовался Карел и вновь принялся барабанить по клавиатуре.

(Боже мой, полное впечатление, что я никогда не уходил с работы). Появилась целая вереница Эв. Помню там были и Эва Онлайн и Эва Льюшн. Своей мышью Карел навел на Эва Форэва, после чего внутри у компьютера что-то недовольно заурчало. Экран заволокла трескучая метель из мелькающих точек, как это бывало раньше, давно, когда я порой засыпал на своем стуле перед телевизором после окончания последнего выпуска новостей. Вдруг весь экран заполнился яркими портретами девушек, они возникли из ниоткуда, словно игральные карты в руках у фокусника.

— Мы сейчас в России! — восторженно провозгласил Карел, навалившись грудной клеткой на клавиатуру. — Твоя Эва привела нас по сети в русский город Санкт-Петербург.

Мышью он моментально увеличивал или уменьшал снимки. Эта игра ему не надоедала, время от времени он бросал на меня полный гордости взгляд. Курносые носы, толстые губы, грубые бледные лица с пустыми глазами. Слишком густой грим. Нет, что ни говори, зрелище было не слишком привлекательным.

— Клевые киски, — сглотнул слюну Карел, — фруктовый блеск его лица заменило сияние хрустальной люстры в лучах солнца.

Он еще раз нажал кнопку мыши и (о, прирожденный хохмач!) сыграл со мной злую шутку: на экране появилась, снова юная, двадцатилетняя, в незнакомом мне платьице с вырезом уголком, моя родная и любимая Эва. Брови вразлет, пухлые губы, даже та самая родинка слева от носа. Откуда Блок откопал эту фотографию? Как этот снимок попал в его обывательские лапы?

— Откуда у тебя эта фотография? — закричал я, вскакивая и в дикой ярости хватая его за горло. — Выкладывай, Иисус из Назарета, откуда она у тебя? Черт возьми, кто тебе ее дал?

Я схватил пустую кофейную кружку и шарахнул ею несколько раз по птичьей клетке — лацканы моего пиджака сплошь покрылись перьями. Карел, побледнев, отпрянул и закричал. Мне жаль, что все так получилось; да-да, ужасно жаль, но как я мог знать тогда, что…

— Помогите! — завопил Карел.

Что было потом, я уже не помню.

Когда я очнулся на диване у себя в комнате на море, в мое дремлющее сознание стал медленно просачиваться голос: «Ну-ну, господин Либман, проглотите-ка вот это». Это была недотрога Лидия, которая каждую субботу, украв у меня газету «Фолкскрант», просматривала новые колонки вакансий, — я ведь всегда все замечаю. «Вот и умница, так мы снова успокоимся, славно успокоимся…»

«Успокоимся, — подумал я, — в могиле: в ней лежать всегда спокойно!»

6

Сегодня ночью я опять плохо спал; мне кажется, это потому, что я больше не принимаю свои лекарства. На этой неделе я спустил все коробочки, капсулы и порошки сквозь заржавленные решетки в петербургскую канализацию. Во сне я сидел в саду (раньше у нас в Хаарлеме был большой сад) и развлекался с белым одуванчиком. Тут вышел мой отец — в военной форме он казался свирепым и мощным. Брюки, заправленные в сапоги, пузырились как галифе у гусара.

— Йохан, — послышался с кухни голос моей матери. До меня донесся сладковатый запах куриного супа — стало быть, это была суббота. — Ребенок здесь ни при чем, оставь Янтье в покое.

Мой отец уселся рядом со мной, взял у меня из рук одуванчик и дунул — белые зонтики разлетелись в разные стороны.

— В природе все служит для размножения, — начал философствовать он, — в любую погоду.

Тут мы одновременно развернули головы и увидели Эву, само обольщение в тоненьком летнем платьице, торопливо идущую к нам босиком по траве.

— Здравствуй, детка, — поздоровался с ней мой отец ласково и в то же время хрипло.

Но уже в следующую секунду его глаза метнули молнии и громовым голосом, который, казалось, он взял напрокат у самого дьявола, он приказал:

— Скидывай к черту платье!

Эва, похоже, только этого и ждала. Покорно мурлыча, словно кошка, она одним быстрым движением сорвала с себя платье. Под ним на ней был черный пояс и алого цвета нижнее белье, надо же, а для меня все эти годы она носила обычное белое.

— Ты меня хочешь? — прорычал мой отец.

— Без-зумно, — прошепелявила Эва и одним движением зашвырнула, о, Вавилонская блудница, свои красные трусики в кусты — в воздух тотчас с шумом взлетели несколько ворон и один белый голубь. — Возьми меня сейчас…

— Эй мальчики, дети мои, где вы? — вновь раздался певучий голос матери, — через десять минут суп готов. — Идите, я уже нарезаю хлеб…

Эва, широко раскинув ноги, с выбритым лобком, лежала на спине, и когда мой отец, рыча как зверь, начал ею овладевать, моя жена бросила на меня озорной взгляд; вы только представьте себе — она озорно на меня взглянула!

— Эва! — исступленно закричал я, охрипшим от горя детским голосом, в диком отчаянии цепляясь за траву (именно в диком отчаянии).

— Хм, а у него хорошо получается, правда? — она похлопала моего отца по волосатому и мускулистому заду, ритмично погружавшемуся в ее худые формы. — Не сердись, солнышко, ведь к этому так или иначе все сводится. Это долина примирения… Ах, Господи, не могу больше, не могу, давай-давай…

Мокрый насквозь, дрожа всем телом, я проснулся. Выбравшись из постели, я включил повсюду свет и налил себе полный стакан водки. «Папа, zum Wohl!»[7] Ответственные лица должны упрятать сновидения под замок. Мало того! За такое расстреливать надо. Я подошел к окну и посмотрел на асфальт, исполосованный свинцовыми розгами дождя. Белый лимузин с горящими фарами завернул за угол и помчался в сторону освещенного неоновыми огнями вертепа на Невском проспекте.

За день до этого со мной произошел странный случай. Я сидел и пил водку возле памятника кудрявому Ленину, размышляя о темной истории с моим украденным кольцом, и вдруг испугался, услышав громкое шуршание листьев, — перед моим взором возник черный джип, за рулем которого сидел бельгиец. Сквозь стекла темных очков я наблюдал, как он, обутый в ковбойские сапоги, выпрыгнул наружу. Вид у него был усталый и напряженный.

— Отдыхаешь от трудов праведных? — задал он мне вопрос.

— Да, — пробормотал я, — за меня ведь никто не постарается.

— Эй, послушай, сырная башка, — бодрым голосом продолжал бельгиец. — Когда мы махнем с тобой разок поразвлечься?

Он спросил меня, знаю ли я ночной клуб «The golden dolls»?[8] Там чертовски классные шоу. Я налил ему немного водки в стаканчик, этакий наперсточек из металла, их здесь можно купить за полушку.

— А как же кризис? — удивился я. — Он что, уже кончился?

— Конечно, нет, — непоколебимо замотал головой бельгиец, — об этом можешь со спокойной душой написать в Брюссель. Ах, мерси…

Он осушил зелье до дна, при этом вздохнув: «До чего же вкусная штука…», после чего пропустил и второй, а затем и третий наперсток, потом обернулся через плечо посмотреть на свой джип, в котором какое-то существо женского пола с грудями размером с тыквы, глядя в водительское зеркальце, подкрашивало помадой губы.

— Ты в Москве уже был? — наконец спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Потрясающий город, настоящая метрополия.

И он принялся с энтузиазмом рассказывать про Кремль, про парки, роскошные магазины, великолепные музеи, чтобы затем поскорее приступить к главной теме… Но стоп, зачем вам-то все это знать? Я пишу только потому, что не пью больше таблеток. Просто так, для себя. Потому что в голове у меня черт знает что, это точно. И еще потому, что я переживаю. Да-да, сильно переживаю!

Примирился ли я с Карелом Блоком? Нет, но наверняка это он день или два спустя написал мне то странное письмо. В высшей степени удивительное послание. Я нашел его у себя на половичке, вернувшись домой после прогулки по пляжу в сторону Ноордвейка.

«Мой дорогой любезный Йоханнес», — прочитал я и меня сразу передернуло от самого тона этого обращения. Я ведь ему под конец чуть мозги не вышиб в этой его хаарлемской новостройке. — «Прости меня за то, что случилось. Мне все рассказали. До этого я ни о чем и понятия не имел.»

«О чем не имел?» — подумал я, но Карел, похоже, научился читать чужие мысли. Он теперь вроде как ходил передо мной на задних лапках.

«Вначале дочка, затем, не прошло и полгода, за ней и жена…»

«Приемная дочка», — исправил я его про себя, дрожащей рукой держа перед собой лист бумаги. — Что ты все мелешь, Блок, никак не остановишься? Приемная дочка. Это большая разница!

«Знал ли ты, — продолжал он своим нелепым мелким почерком, — что мне ничего не было известно о том, что ты женат? Ван Тёлинген даже подозревал тебя в известной ориентации. Помнишь ли ты его? Его тоже не стало. Однажды он стоял на поляне для игры в гольф (в последние годы это была его главная радость в жизни) и вдруг в башке лопнул сосуд и все…» Блок не знал также и о том, что я нахожусь в Бад-Отеле, из-за того, что…, как бы этого сказать получше, из-за того, что я страдаю некоторого рода душевным расстройством. (Еще что-то про то, что он считал своим долгом мне написать. В общем не письмо, а не пойми не разбери, что такое!)

У него самого дела обстояли отлично на всех фронтах. Он принял решение расстаться с частью своей коллекции почтовых марок под названием «Заморские регионы». «Наши колонии все равно не вернуть, а за деньги, которые я выручу, можно будет приобрести дополнительную память. И тогда уже скоро компьютерный лебедь поплывет по экрану, изящно выгибая шею, как на настоящем пруду. Да что там пруд, это же целое Лебединое озеро!»

«Коли уж речь зашла о Лебедином озере, — писал дальше Карел, — поверь, это не был трюк: копия твоей покойной жены действительно существует. Компьютер не лжет. Он наш лучший друг. К письму прилагаю распечатку веб-сайта, чтобы ты спокойно мог сам все еще раз прочитать. Навеки твой…»

Как я и говорил: странное послание! Начав подробнее изучать присланный документ, я вдруг заметил, что по-прежнему стою возле двери на коврике в плаще, с которого капает вода. Я вошел внутрь, набросил пижаму, забрался с ногами в любимое кресло у окна и стал читать: «Для большинства одиноких мужчин жизнь страшнее ночного кошмара. Или как выражаются романтики-французы: сплошной cauchemar».

Что за бред? — подумал я.

На следующей странице я прочел продолжение: «Финский писатель Альбертус Тиккуриланди (1812–1899) считает, что русская женщина не сравнится ни с одним существом на земле. Заботливая, лучистая, всегда в отличном расположении духа, она составит…»

7

Мне удалось еще кое-что разузнать об этом Казанском соборе. Раньше в нем крестили царей и членов их семей, выходит, бренный прах, который прошлым летом был захоронен в крепости под золотым шпилем, некогда был здесь же благословлен пред лицем Господа. Собственно, вот и все сведения, которыми я располагаю. Я прочесываю улицы, парки, осматриваю дома, людей, но увы — НИ-ЧЕ-ГО!

«У кольца нет конца», — говаривала моя бабушка, мать моей матушки, которая в вопросах секса и брака не лезла за словом в карман. Но меня-то это, правда, крепко задело. В этом городе у каждого здания и мостика, у каждой приступочки своя история. Пусть все здесь обветшало, народ ценит свое достояние, это чувствуется во всем, взять хотя бы ошарашенное выражение на лицах тех, кто бродит по этой, некогда сверкающей бальной зале. А что мы видим в Голландии?

В З* у меня был один излюбленный деревенский маршрут. Он пролегал мимо дома классика драмы Хермана Хейерманса — этакая прекрасная усадьба, укрывшаяся в излучине дороги, с тенистым садом. Всякий раз, проходя мимо, я повторял: «О, если бы камни заговорили…», а совсем не: «Вкусная рыбка дорого стоит».[9] Кстати, эта поговорка всегда казалась мне ужасно тупой. Почему, собственно, «рыбка»? А что, мясо разве нет? А сыр? А хлеб? Когда умер мой отец, я провел целое лето на ферме в Велюве (скрывался от стыда в подполье). Доил там коров, складывал сено в скирды, чистил стойла, вывозил навоз. Это вам не ерунда какая-нибудь. Каждый год происходили несчастные случаи: люди падали вниз с верхотуры сенного склада или резались насмерть сельхозинвентарем. Молочные продукты, кстати, тоже недешевы. А возьмите лес или золото, или, скажем, любовь? Да и вообще все в мире дорого. Давайте как-нибудь соберемся вместе и напишем про это пьесу!

Но вот однажды усадьба Хейерманса опустела, а еще через несколько недель пришли двое дюжих ребят в модных комбинезонах, для того чтобы все сломать.

— Что вы делаете? — крикнул я им.

Небо заволокло, но дождя не было. Острием зонтика я немного потыкал в облака. Я спросил у ребят, кто их начальник и можно ли с ним поговорить. Это, дескать, историческая усадьба. Один из рабочих с усмешкой подошел ко мне и через низкую ограду неожиданно нанес мне сильный удар в живот. «Проходи, идиот, не задерживаясь». Когда неделю спустя я проезжал мимо на автобусе в Хаарлем, на прием к доктору Дюку, я к своему вящему ужасу обнаружил, что виллы больше нет. От нее ничего не осталось, кроме замусоренной площадки, по которой бродили с палками в руках мальчишки, пиная от скуки мяч. Место для новой постройки было готово.

И вот я что-то не пойму, если в нашей родной стране такое возможно, для чего нам тогда королева? Этот вопрос я задавал себе, сидя за богато накрытым столом у консула. И потом… Но сперва я, естественно, должен все вам рассказать про этого консула. Все по порядку. Как там в былые дни говаривал мой родитель, обладавший эпическим слогом? Erst kommt die Geschichte, dann kommt das Mädchen.[10] Так понемногу, играючи, я постигал литературный язык фрицев.

Однажды в понедельник, а может быть, и в среду, точно не помню (на моем будильнике сломалась дата) у меня в номере зазвонил телефон. Снова шел дождь, поливало так, словно небо превратилось в тонущий корабль, на котором пьяная команда матросов вычерпывает воду ведрами. Звонил тот самый лимбуржец из консульства.

— Ну, как дела? — весело поинтересовался он.

— Дела идут отлично, — сказал я, потому что не собирался ничего рассказывать этому сопляку.

Лимбуржец сообщил, что навел справки в разных местах, созвонился даже с посольством в Москве, и вот выяснилось, что в списках участников проектов «Тасис» моего имени нет. Мне показалось, что его заявление звучит довольно оскорбительно.

— Это что за инсинуация, сударь?

— Вовсе нет, ничего подобного.

Он стал испуганно отнекиваться, и с этой минуты полностью оказался в моих руках.

Вот негодяй, я же ему в отцы гожусь! Он принялся оправдываться, дескать, «я хотел, вернее, дело в том, что с вами желает переговорить консул. По поводу нынешнего кризиса… Он пишет какой-то рапорт в Гаагу… о реальном положении вещей… Ну и… как говорится, одна голова хорошо, а две лучше… Одним словом, какую организацию вы представляете?» — наконец спросил меня напрямик этот шелкопер.

— Я выполняю секретную миссию, — сердито буркнул я и попал в яблочко.

Я прямо-таки физически почувствовал, с каким удовлетворением были восприняты эти слова моим абонентом на том конце провода.

— А то зачем, как вы думаете, я живу в гостинице «Октябрьская»? Мое пребывание в этом городе не должно слишком бросаться в глаза.

— Значит, вас финансируют спецслужбы Парижа?

— Да, Парижа, — подтвердил я.

— Понимаю, господин Либман, понимаю…

Его голос задрожал. (Что я и говорил, сопляк — он превратился в тающий воск у меня в руках). Он сообщил, что завтра в половине седьмого меня ждут в резиденции на Английской набережной. «Вам известно, где это находится? Проехать весь Невский до конца, затем свернуть налево, затем мимо памятника Фальконе и дальше… вы увидите голландский флаг, он всегда там реет».

Как только я положил трубку, я ощутил застывшую на моем лице улыбку. Механическим шагом, словно деревянная кукла, я отправился в ванную комнату получше рассмотреть в зеркале эту странную улыбку. Я был в двух шагах от обморока. Что это со мной случилось? Поросль черных как смоль курчавых волос покрывала мой подбородок, щеки и верхнюю губу. Сколько времени я не брился?

В холодном поту я проковылял к платяному шкафу, порылся в чемодане… синий костюм..? Где тот самый синий костюм, который был на мне в злосчастный вечер моего знакомства с Соней…? Стоп, минутку, сейчас никаких Сонь…! Завтра мне на прием к консулу, но в чем? Костюм весь мятый, брюки забрызганы грязью. К тому же я обнаружил, что у меня не осталось ни одной выглаженной рубашки.

— Завтра вечером вас будут ждать в половине седьмого.

Ждут, видите ли… И даже не поинтересовались, удобно ли это мне, это с моей-то напряженной программой! Молокосос! Я подошел к телефону и набрал две семерки, номер дежурной по этажу.

— Алле, — прохрипел я, — с Вами говорят из 961-го номера.

— Надо же, какое совпадение, — (на проводе, якобы, была напарница Иры, но я узнал знакомый простуженный голос.) — Я как раз собиралась вам звонить. Вы не оплатили счет за эту неделю. Главный администратор просит вас завтра утром зайти к нему в кабинет. Вы ведь знакомы с Иваном Ивановичем?

— Да, но, то есть…, — промямлил я, и моему взору вновь предстала его отвратительная волчья башка.

— Когда будет Ира? — мягко поинтересовался я.

— На личные вопросы мы, к сожалению, не отвечаем, — прозвучало в ответ, и тут я взорвался.

Боже, как же я разозлился! Я швырнул трубку и вылетел — сотрясая воздух — в коридор. Ира сидела на своем месте с замотанным горлом, уставившись в книжку в твердом переплете.

— Господин Либман! — Она смотрела испуганно, и в ее глазах отразилось то же, что читалось в глазах моей матери всякий раз, когда она слышала позвякивание отцовского ключа в замочной скважине входной двери — неподдельный бессильный ужас.

— Ира… — заикаясь, прошептал я, сгорая от стыда.

Затем эта гриппующая особа отвела меня обратно в номер. Она мурлыкала что-то утешительное. «Почему вы так волнуетесь из-за пустяков?» Я улегся на постель, сделав сперва несколько глотков водки — прямо из горлышка. Это меня очень подбодрило. Я наблюдал (я хорошо это запомнил), как Ира, у которой появилось как будто сразу шесть рук, принялась рыться в шкафах — казалось, что забарахлил затвор моего зрительного аппарата. Я скомандовал себе: «Янтье, сосчитай до трех!» Но длилось это целую вечность!

К вечеру того же дня все мои вещи лежали в шкафу отпаренные и отглаженные. Я подумал: «Случись меня сегодня хоронить, я отойду в мир иной чистым и опрятным. И о чем это я, правда, так волновался?»

8

На следующий день я проснулся рано. Я дал себе зарок: целый день ни капли спиртного — Янтье Либман, не усугубляй своего положения. Но от такой длинной перспективы, весь день ни капли водки, меня к полудню начало трясти. Надо бы пройтись, длинная прогулка мне совсем не помешает.

Стояла изумительная погода. Я шел вдоль Фонтанки к цирку со стеклянной крышей, это красивое здание построено еще в прошлом веке, вначале я спутал его с оранжереей, из-за сложной стальной конструкции, поддерживающей его изнутри. Перед входом в цирк стоял армейский фургон, из него по металлическому настилу чинно спускался слон. Его действиями руководила хрупкая девчушка с нагайкой в руке, с растрепанной копной волос и голосом, как у сержанта. Перед тем как прошествовать в боковые двери здания, слон победно задрал хобот. Это было веселое зрелище!

Приближаясь к леденцовой церкви, я подумал: «А что, если сегодня вечером консул спросит меня о моей работе? Секретная миссия. Спецслужбы Парижа. Чего ему от меня надо? И дернуло же меня! Придумал, нечего сказать, на свою голову. Лгать дипломату — это все равно что государственная измена? Я и глазом моргнуть не успею, как меня, на основании того или иного соглашения, выдворят из страны. И это станет моим смертным приговором, невероятно, но факт. Мое сердце бешено колотилось, от охватившего меня головокружительного отчаяния. Можно было, конечно, позвонить и отказаться. Меня ведь никто ни к чему не принуждает. Еще этого не хватало!» Я начал кругами ходить вокруг церкви — на меня подозрительно посматривали бродяги и спрятавшиеся за изгородью уличные художники в черных кафтанах с лицами, как у Мессии.

Боже Правый, раз так, пропущу хотя бы стаканчик пива, сказал я наконец сам себе, сдвинул на лоб солнечные очки и спустился по ступенькам в кафе «Чайка».

Наконец-то, впервые за долгое время, судьба оказалась ко мне благосклонна. За стойкой бара сидел мужчина с синим, как губка, лицом; по его беспокойно бегающим глазам пьяницы было заметно, что первым начать разговор он стесняется. Оказалось, что это немец, журналист, редакция его газеты находится в Москве. Он сообщил мне также ее название — что-то такое «Баварское», — но что, я уже позабыл. (Кроме нашей местной газетенки и вестника общества охраны памятников природы, — все его номера я бережно храню на чердаке — мы с женой никогда ни на что не подписывались. «Держись подальше от статистики» — это мое правило). Он только что примчался в город на ночном экспрессе, в связи с кризисом. Я сообщил ему, что я голландец, но что моя бабушка со стороны отца родом из Кельна. Случайно сам он оказался родом из Ахена, города, расположенного по соседству с Кельном.

— Хотите холодного пивка? — спросил он.

Несколько минут спустя я начал осторожно выведывать у него, что ему известно про кризис. «Что именно, по его мнению, может произойти седьмого октября? Революция?» Я рассказал, что уже несколько дней безуспешно пытаюсь раздобыть рубли, но их нет даже в банке отеля «Европа», выходит, здесь и вправду что-то затевается.

— Чушь, — одержимо заспорил корреспондент, и веки его задрожали, как крылышки колибри. — Чушь все это, а не кризис.

Его дальнейший рассказ, в преддверьи моего визита к консулу, я постарался как можно лучше намотать себе на ус. Он начал с истории царей; вместе с придворной кликой они веками грабили эту страну. «Вы только оглянитесь по сторонам! Взять, к примеру, этот город, эту драгоценную шкатулку с французским и итальянским орнаментом и с завитками в духе югенд-стиль, ведь он был построен на миллионах политых кровью костей! (А теперь, вдруг пришло в голову мне, сами цари в виде собственных костей выставлены в саркофагах на обозрение публики). Кнут, пуля, веревка, Сибирь. И за этим часто снова кнут, пуля, веревка и Сибирь. Долгие годы гражданской войны, красного террора, жестокие походы его соотечественников-немцев. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?» Я быстро заказал еще две кружки бочкового пива и две рюмочки водки. Наконец-то завязался интересный разговор!

— Не страна, а сплошное несчастье, — восклицал немец, — какая-то затурканная падчерица Господня.

Сделав такой вывод, он тихонько вздохнул, и его пьяные глаза снова стали зыркать по всем углам.

— Вот уже пять лет, — продолжал он, — как я колешу с севера на восток, от Мурманска до Владивостока, и с юга на запад, от Ростова до Санкт-Петербурга. И везде одно и то же: незасеянные поля и деревянные избы; города — бетонные монстры, в которых только и делают, что пьют, сквернословят и ничего не производят. Вообще ничего. Мне часто от этого дурно становится. Но наверно, это вопрос симметрии, — задумчиво промолвил немец. — В конечном счете все — лишь вопрос симметрии.

Эта мысль до меня не сразу дошла, но когда я на досуге над этим поразмыслил, я решил, что в этом заключена немалая доля истины. Одна часть планеты живет себе в свое удовольствие, как избалованная девчонка-подросток, которая желает каждый вечер кутить.

— Известно ли вам, сколько автомобилей было у моего бывшего соседа в Бонне? Три! Это у мойщика-то стекол, находившегося в процессе развода с женой-парикмахершей. А что, с другой стороны, если внимательно присмотреться, мы увидим здесь? Нет, в нынешнем кризисе нет ничего особенного. Просто в данный момент — дефицит бумажных денег, только и всего, это периодически случается, точь-в-точь как выскакивающая на губах лихорадка.

Он начал приводить разные серьезные доводы в пользу неизбежности подготовки к новой войне. «Во-первых…» Из дальнейшего я уже не мог вычленить ни слова… Я все слышал, но смысл до меня не доходил. Одержимый поток его немецкой речи шумел у меня в голове, словно я стоял в гигантской душевой кабине… И тут, oh mein Lieber… Что же это?… По противоположной стороне улицы шагала она. Да, это была она, чертова Соня! Наступил тот самый миг, которого я все время так ждал, блуждая по городу и запивая водкой отчаяние, грызущее мои нервы. Напоследок я услышал фразу: «… а что касается этих царей…», и уже в следующий миг соскочил со своего места, помахал охраннику, что, дескать, мигом вернусь и расплачусь — тот вытянулся как солдат по стойке «смирно» — и по лесенке взбежал вверх, на улицу.

Шумные люди и машины — что за скопище народу и движение повсюду! «Извините меня, пожалуйста, уважаемый господин! Держите Вашу шляпу!» Нет сомнений, это она… Тот самый профиль, недовольное выражение лица, ее, моей Эвы… Тот же рот, как у карпа, вечно обиженная складка… Но это и вправду нелегко, други мои, видеть, как трупы вашего отца, матери и маленькой сестренки отвозят на строительной тележке в сторону грязной ямы, а рядом рота солдат с глумливыми рожами поджидает с мешками негашеной извести…

В красных сапогах, цокая каблуками, она вышагивала вперед, эта самая воровка, шлюха, проститутка… Я закричал: «Держите вора!» Десятки глаз уставились на меня с недоумением, но к этому я уже привык. «Держи эту тетку, хватай ее! У нее мое кольцо!» Я взлетел на кованый мостик, упал, поскользнувшись на ковре из мокрых листьев, снова поднялся. «Тэк-с!» До чего же важно, выставив задницу, вышагивала она! И в этом она была точно такой, как Эва: та же вызывающая походка. Догнав ее, я дернул эту шельму за плечи, развернув к себе, и в следующий миг увидел испуганное лицо русской с носом огурцом и серыми зубами во рту. «Я не панедельник!» — воскликнул я. Черт, я обознался!

Я медленно отпустил воротник ее пальто. В этот самый момент тетка начала истошно орать. Как свинья, когда ее режут острым ножом. Жестами она стала призывать на помощь уличных художников, двое из них тут же подлетели ко мне с кистями в руках. Я побежал. Что произошло? Я ведь видел ее, эту Соню? Я ведь не сумасшедший?

Сейчас я все это расскажу тому немцу. Может быть, он сможет мне помочь… Не исключено, что он подскажет мне, как найти дом, в котором у меня отняли Эвино обручальное кольцо.

Но когда я, весь в испарине, вернулся назад под крик охранника, который лаял на художников, преследовавших меня до самой двери кафе, немец уже исчез.

Его место за стойкой пустовало, словно его там никогда и не было.

9

Сегодня утром я пролежал около часа в ванне, но мое тело ничуть не согрелось. Я весь дрожал от холода. И тогда я решил испробовать способ, который применял мой отец, когда мы с ним ходили запускать в дюнах змея (но только не возле бункеров, потому что там до сих пор среди зарослей чертополоха и ежевики можно наступить на неразорвавшуюся гранату). Отец слюнявил во рту палец, потом осторожно дул на кончик и говорил: «ветер западный» либо «ветер восточный», я уже не помню точно, неважно. Итак я достал из воды руку, насухо обтер ее небольшим полотенчиком, сунул указательный палец в рот и потом вновь опустил его в ванну: вода была ледяная! Неудивительно, что я весь окоченел. Что они здесь в гостинице «Октябрьская» вытворяют с горячей водой? Я вылез из ванной, прошлепал, дрожа от холода, к телефону и набрал две семерки.

— Что это значит? — заорал я по-немецки (ладно, не стоит напоминать, это и так ясно). — Сегодня ночью девицы снова подняли меня с постели телефонным звонком. Я же говорил, что мне этого не надо!

— Простите, господин Либман, — заикаясь, пробормотала Ира в ответ. — Но сейчас кризис. Девочки просто звонят наудачу. Они такие хитрющие, мы здесь совершенно ни при чем.

— Меня это не касается! — свирепо прокричал я, а сам подумал: «Янтье, поосторожнее. Как же ты все-таки похож на своего отца. Тебе ведь она нравится? Зачем ты тогда так кричишь?»

— Как только я поворачиваю кран с красной кнопкой, — продолжал я несколько тише, — ванная сразу наполняется паром. Тут претензий нет. Но вода по-прежнему ледяная. Что это еще за надувательство?

— Я сейчас к вам зайду. Хорошо?

Через минуту в дверь постучали. Я не привык, чтобы женщины меня пугались, но Ира была напугана до смерти. Что я такого сделал? Халат ведь я надел? Ира показывала на мои руки, ноги и лицо.

— Что такое? — взвился я. — Что вы еще такое увидели?

— Вы весь красный как рак!

Качая головой, она скрылась в ванной комнате. Я услышал, как она пробормотала, что это не вода, а настоящий кипяток. Она вызвалась пригласить доктора. «Вам необходимо растирание. Да-да, вам надо срочно натереть кожу мазью». И с этими словами она исчезла, мой дежурный ангел. О, эти русские дамы, скользкие как ужи. Сотрудники «Петербургских сновидений» должны были меня об этом предупредить! Чуть позже в дверь снова постучали. В голове у меня началась мешанина. Это просто сумасшедший дом какой-то!

— К вам доктор… — послышался из коридора опереточный голосок, и дверь медленно отворилась.

На пороге стоял пожилой чудак с птичьей головой и маленькими круглыми очечками на носу. В руках он сжимал черную кожаную сумку, напоминающую гигантский кошелек. Но улыбка на его лице была вполне дружелюбная.

— Финкельштейн, — представился он, протягивая мне руку.

Мне пришлось снять банный халат и лечь навзничь на постель, чего я терпеть не могу, особенно в присутствии посторонних мужчин. Кровь стучала у меня в висках. Я слышал гул машин и грузовиков, которые тарахтели под окнами целый день, словно танки по дороге на фронт.

— Сколько времени, доктор? — спросил я у врача, который тоже отлично говорил по-немецки.

Я продолжал наблюдать за ним краешком глаза. Сквозь пушок, покрывавший его лиловатый череп, просвечивало несколько здоровенных прыщей.

— Расслабьтесь, — бормотал он себе под нос, роясь в своем врачебном чемоданчике.

Он извлек из него баночку с белым гуталином и принюхался. Через некоторое время восхитительный крем впитался в мои поры; чудесный бальзам на основе алое с ментолом, покалывая, разогревал мою кожу, словно хрустящий сухой лед.

— Ну-с, так, а теперь измерим температуру.

Он поставил мне под мышку градусник, а сам костяшками пальцев начал простукивать мою грудную клетку. Пальцы у него были твердые как камень. Звук при простукивании отдавал пустотой. Я спросил его, чем объяснить, что в этом городе все так хорошо говорят по-немецки. Врач смачно пожевал лиловыми губами и начал оживленно рассказывать:

— Мои предки поселились здесь двести лет назад; моего легендарного пращура, скрипача и изобретателя Клуга Финкельштейна, в свое время привезла из Бремена в Россию Екатерина Великая. Это замечательная история. Кстати, сударь, вы принимаете какие-нибудь лекарства?

Что за запах я вдруг учуял? Нет, это была не мазь. Как-как он сказал? Финкельштейн? Да это же девичья фамилия моей супруги — какое совпадение! Я наполовину приподнялся, при этом термометр выскользнул у меня из-под мышки и бесшумно упал на пол возле кровати.

— Прошу аккуратнее обращаться с медицинским инструментарием, bitte, — пробормотал врач, бережно поднимая с пола градусник. — На нас тут манна с небес не сыплется. В стране кризис.

Он по-идиотски осклабился. Вначале я еще сомневался, подумал, что это, может быть, запах эфира, но потом сомнений не осталось: это был запах водки, недавно принятого внутрь зелья. Оказалось, что этот дипломированный лекарь, черт его побери, просто-напросто пьян! Финкельштейн? Ну и ну!

— А как Вас зовут?

— Либман, — ответил я. — С одним «н» на конце…

— Тридцать шесть и четыре, — пробормотал врач. — Странно, с температурой полный порядок. Ну-с, теперь посмотрим, как с давлением.

Он обмотал мне руку манжетом и туго закрепил его. Вскоре моя правая рука потеряла чувствительность. От запаха оранжевой резины голова у меня снова закружилась, как это было со мной в семь лет, когда мне должны были вырезать гланды. Перед глазами у меня поплыли круги. Снова все стало как тогда: теплый майский день, повсюду распускаются японские вишни. Я на ходу спрашиваю:

— Куда мы идем, мама?

— Иди-иди, сынок, скоро сам узнаешь.

Мы проходим по посыпанной гравием дорожке, открываем обитую кованым железом дверь и попадаем в коридор, выложенный плитками цвета морской волны, в котором витает запах еды, я вижу лысого мужчину в белом халате, молча склонившегося надо мной, и вдруг мне на лицо опускают резиновую маску, а рядом стоит моя мама, она улыбается мне и в то же время смотрит испуганно… И… оп-ля… Что это? Я снова вижу маму. Она парит в воздухе справа от меня, на шее у нее жемчужные бусы, сама она в платье, о котором за неделю до того, как превратиться в растение, мне сказала: «В этом платье, Янтье, я хочу, чтобы меня похоронили».

— Ну как ты, маленький юнга? — тихо спрашивает она.

— Здравствуй, мама, — говорю я. — Ну что, все в порядке?

— Со мной все в порядке, мальчик. Уход здесь хороший. А как ты?

— Он снова холостяк, Герда, — пробасил мой отец, появляясь из-за штор. — Наконец-то он отделался от этой дряни Эвы.

В синеватом сумраке маячит его красивое лицо. Смазанные бриллиантином волосы зачесаны назад. Он слюнявит самокрутку. Заворачивает в бумагу табак марки «Яванец», он всегда его обожал. И всегда шутил: «Лучший яванец — тот, который медленно превращается в дым». В этом слове «медленно» он видел особый шик.

— Что вы такое говорите, папа? Вы снова лжете.

— Я три года отсидел. Лгать мне теперь незачем. Бери, не стесняйся, мой мальчик, накладывай себе побольше клубники со сливками. Ведь с этой Жанной дʼАрк тебе в жизни пришлось несладко.

На его губах появилась хищная ухмылка.

— Скажи-ка разок «Финкельштейн», сделай милость, — наконец просит он, икая от предвкушаемого удовольствия. — Ну, давай же: Финкельштейн…

— Финкельштейн, Финкельштейн!

Я молотил, что было силы, ногами и руками, пытаясь отпихнуть от себя прочь лицо моего отца, но все время промахивался.

— Финкельштейн!

— Да-да… уже иду… — доктор, нервно шаркая, подбежал ко мне и, вытирая руки салфеткой цвета слоновой кости, пояснил:

— Вы как иностранец этого, конечно, не знаете, но в России обращаться к человеку просто по фамилии считается невежливым. Разрешите представиться: Иосиф Абрамович.

Он снова икнул; его костлявый кадык запрыгал как поплавок вверх-вниз.

— Вы твердо уверены, что не принимаете никаких лекарств? Или мне придется направить Вас на анализ?

— Нет, не нужно никаких анализов, — едва не застонал я в ответ, наблюдая, как лица моих родителей тают в перламутровой дымке. — Я до сих пор никогда ничего не принимал.

— Ну ладно, ладно. Не надо только сказки рассказывать.

Врач с дьявольским проворством извлек откуда-то две полные бутылки водки.

— А это что у вас? Отличная штука. Чистая как слеза. Отдаю должное вашему вкусу. Продукция столичного концерна «Кристалл». Да их тут у вас немало! Но не собирались же вы все это употребить один? Или собирались?

И почему этот странный тип позволяет себе рыться в моих шкафах? Вначале явился к пациенту в стельку пьяный, а теперь еще повсюду бесстыдно роется…

— Заберите их себе, — хриплым голосом произнес я, — у меня такого товара целый запас. Купил по совету бельгийца. Кризис ведь.

— Бельгийца, говорите?

Бутылки с водкой исчезли с тем же акробатическим изяществом, с каким только что появились. Затем он закурил папиросу и сказал (при этом брови его зашевелились как две живые гусеницы):

— Можно я чисто по-человечески задам Вам один вопрос, герр Либман, что Вам понадобилось в нашем проклятом городе?

— Я здесь по частному делу.

— М-да, понятно. И насколько же?

А ему что за дело? Я ведь не обязан никому давать отчет? Словно я не вдоволь наобщался с дотошным доктором Дюком! Я с трудом приподнялся с места и спросил, сколько я ему должен. Но Финкельштейн меня не услышал. Он сидел на стуле, уставившись в окно, как жалкая марионетка перед выцветшей оконной рамой и самозабвенно курил.

— Эй, доктор? Выпишите, пожалуйста, счет!

— Что дадите, на том и спасибо, — отозвался Финкельштейн и, работая руками, словно ластами, принялся сгребать в кучу свои вещи. — Мал золотник, да дорог, наш брат медик за него вам «спасибо» скажет.

Дурак! Я нашарил под подушкой несколько долларовых бумажек, сунул ему в холодную руку и подумал: у меня наличные кончаются. Мне придется отсюда уезжать. Да, как можно скорее найти свое кольцо, не то я погиб. Но как это сделать? В этом городе, охваченном кризисом, пять миллионов жителей. Попробуй разыщи!

10

Из аэропорта в город меня вез туристический автобус — эта развалюха на колесах вся пестрела надписями, как старинная коробка из-под сигарет. Я сразу же забрался на самое дальнее сиденье. Никогда еще мне не приходилось тащиться по столь отвратительным дорогам. Мой чемоданчик как ребенок-дошкольник подпрыгивал у меня на коленях, в салоне удушливо пахло выхлопным газом.

Через некоторое время кто-то достал пачку голландских пряников и пустил ее по рядам.

— А вы там, в конце, не хотите ли пряничка?

— Нет, спасибо, — с вежливой улыбкой отказался я.

— Правда не будете?

— Пожалуйста, не беспокойтесь.

На фоне акварельного неба маячил лес фабричных труб в красно-белую полоску, похожих на трости слепого, которые зачем-то поджег какой-то шутник. Какой-то мотоциклист в защитные очках на драндулете с коляской доисторического года выпуска нагнал нас и помахал рукой. Его желтый шарф серпантином развевался на ветру. Впереди показались первые жилые дома.

— До этой черты дошли во время войны гитлеровские фашисты, — объясняла гид — автобус тем временем объезжал вокруг памятника, установленного на иссеченной дождями площади.

При виде изображенных на постаменте мужчин и женщин в неестественно застывших позах, с саблями, флагами, вилами и винтовками в руках, я начал как безумный дрожать.

«Польки были самыми сговорчивыми, — вновь орал на кухне мой пьяный отец. — Но больше всего мне нравились русские девчонки. Уж они-то знали, как ублажить мужика! Если вначале, конечно, вымылись…»

О том, как все это было, он рассказывал своему приятелю, с которым ходил в большое плавание, этому великану с бакенбардами, с которым готов был просиживать за бутылкой часы напролет:

«Мы три месяца провели в осаде под Ленинградом с одним латышем и с французиком немецкого происхождения из Эльзаса. Холодно было. Ужасно холодно… Если случалось ходить по нужде, то моча замерзала желтой радугой на снегу. Но время от времени приходилось пользоваться грелочкой. Вот как-то раз лунной ночью ползем мы в сторону ближайшей деревушки. Латыш постучал прикладом в дверь деревянной избы, и мы слышим…»

— После процедуры регистрации нас ждет торжественный обед в зимнем саду в честь приезда, — проблеяла в микрофон гид в ту минуту, когда автобус с ревом выезжал на Невский проспект.

Я смотрел во все глаза. Сотни стариков столпились у ограды здания, напоминающего дворец, кругом оцепленного военными. Большинство стариков было одето в отрепья, все они держали над головой какие-то бумажки. Они открывали рот, что-то беззвучно выкрикивая. Я все еще продолжал дрожать от страха и наконец, не выдержав, схватил свои таблетки и торопливо их проглотил, запив слюной. Фу, ну и гадость, хорошо, что теперь я от них избавился!

Зачем я сюда приехал? Чтобы доставить удовольствие жене, моей любимой Эве. Я никогда ни в чем ей не отказывал; ни когда она была жива, ни потом. До тех пор, пока смерть нас не разлучила. Какой идиот выдумал эту фразу? Она права: без женщины я не могу. Так было все это время, я напрягал свою фантазию, потому что мне приходилось довольствоваться ее тенью, призраком, так сказать, до тех пор пока Эва, год или, может, полгода назад, не помню уже когда, однажды… Как бы это лучше выразиться..? Снова ожила. Я тогда сразу отправился в церковь, затем к домашнему доктору, так и ходил, пока не попал к этому специалисту по мозгам доктору Дюку, который с тех пор стал устраивать мне еженедельный допрос в своем кабинете на Зейлвег в Хаарлеме.

«Грелочки». Как еще нагрешил здесь мой отец во время войны? Может быть, по городу до сих пор ходят люди, встречавшие его тогда. Или даже знавшие? Внешне я всегда был очень на него похож. Чем старше я становлюсь, тем сильнее сходство. Мы, словно два близнеца, брошенные в барабан истории. Представьте себе, кто-нибудь вдруг меня узнает. Такое не исключается! Я начал нервно шарить во внутреннем кармане плаща в поисках солнечных очков и, едва нащупав, сразу же их надел. С тех пор на улице я их больше никогда не снимал.

Такого роскошного ночлега, как в этой самой гостинице «Астория», у меня еще никогда не было. Синие бархатные занавеси на окнах в апартаментах были того же павлиньего оттенка, что и внутренняя обивка футляра, в котором мы с женой хранили наш свадебный столовый прибор.

— Это для гостей, — сказала Эва. — На случай, если вдруг придут гости.

Но в гости к нам никто не заходил, за все время нашего брака у нас не было ни одного гостя. Не считая моей матери, которая не позволяла ради себя трогать наш свадебный подарок.

Сейчас он тоже на чердаке. Когда в феврале мне пришлось перебраться в Бад-Отель, я все ценное отнес на чердак.

Праздничный обед по случаю приезда я не отсидел и до половины. Когда на следующий день наша группа, похохатывая и с глазами, все еще красными после выпитого накануне шампанского, перед экскурсией в Эрмитаж собралась внизу в холле, все стали настаивать, чтобы и я тоже ехал с ними. Одна тетка даже чуть не затащила меня в автобус.

— Нет, — отрезал я, поправляя на себе одежду, — у меня встреча.

— Ой, как интересно, — разочарованно протянула она.

Затем я напрасно прождал несколько часов на диванчике из карельской березы, не отрывая глаз от двери-вертушки.

«На следующий после приезда день, — в который раз читал я в брошюре „Петербургских сновидений“; потеряв терпение, я ее снова достал, — вас встретит одна из наших консультанток. У нее будут с собой альбомы, кроме того присущая ей широта опыта и взглядов облегчит вашу беседу и позволит обсудить предлагаемые возможности в спокойной обстановке за чашкой кофе».

«За чашкой кофе, — подумал я, беспокойно елозя подошвами ботинок по мраморному полу. — Кто из моих предприимчивых соотечественников за всем этим скрывается?»

Волей-неволей я снова отправился к Карелу Блоку: фотография Эвы не выходила у меня из головы. Но как он ни старался, ему больше не удавалось вызвать на экране ее изображение. Прибор упорно извещал о какой-то системной ошибке. Карел ничего не понимал.

— Когда у этой штуки было меньше памяти, — озадаченно повторял он, — такого никогда не случалось, никаких таких системных ошибок.

— Но я ведь не сумасшедший! — в отчаянии восклицал я. — Мы же видели фото Эвы? Видели или нет?

— Да-да, разумеется, — бормотал Карел, вставая и закрывая спиной птичью клетку. — Но, что поделаешь? Интернет пока еще нестабилен. Он все еще в стадии эволюции.

— Скотина этот Дарвин, — промолвил я.

И тогда Карел забронировал по компьютеру поездку. Несколько раз кликнул мышью, не глядя на меня, спросил:

— Либман, у тебя есть кредитная карточка?

Я продиктовал ему номер, и готово дело. Что за чудесный, мистический мир на пороге нового века распахнулся передо мной!

На второй день я увидел какого-то типа в матерчатом плаще и с трубкой в зубах, фланирующего возле стойки администрации. Немного подождав, я сам осторожно начал кружить неподалеку, и вдруг он хрипло и коротко спросил, словно речь шла о готовящемся преступлении: «Peterburg Dreams?»[11]

— Yes, — ответил я и сразу же попросил его перейти на немецкий, потому что мне так удобнее.

— Aber sehr gerne,[12] — ответил он с изящным поклоном и почти без акцента.

Мужик оказался бывшим преподавателем древнегреческого в университете в какой-то отдаленной российской провинции, в названии города было столько взрывных и шипящих, что я его не запомнил. Помимо греческого он говорил еще и по-немецки, по-английски, по-турецки и даже чуточку по-баскски — на этом языке он писал стихи. «Когда-нибудь, — разглагольствовал он, — когда меня уже не будет на свете, человечество вновь вернется к своим истокам (к тихому озеру в горах), эти стихи найдут, и я стану всемирно знаменит». Своей будущей славе он радовался уже сейчас.

— Но что поделаешь, если кризис? — оправдывался он. — Соловья баснями не кормят. Вот так я и пришел в этот бизнес.

Сквозь дверь-вертушку я вышел вслед за ним на улицу. Под чернильно-синими небесами ветер рвал провода с телеграфных столбов и вихрем гнал вдоль гранитных тротуаров охапки желтых шуршащих листьев.

— Лидия Клавдина с больной спиной лежит в постели, — продолжал он таким тоном, словно я и сам должен был обо всем догадаться, — еще вчера я был в Красноярске с одним клиентом, любителем стройных девочек. Это город в глубинах Сибири, туда на самолете пять часов. Вы это можете себе представить? Пять часов! Так что, извините за опоздание.

С дымящейся трубкой в зубах он перешел через дорогу. Я последовал за ним. Штанины моих брюк трепало ветром, как створки палатки. На площадке для парковки за церковью он сделал жест, приглашая меня пожаловать в его кибитку. Все заднее сиденье было завалено пустыми стеклянными банками. Их были сотни, всех сортов и размеров.

— Завтра еду на дачу заготавливать грибы, — весело сообщил он, включая зажигание. — В прошлом году у меня одних только маринованных с чесноком моховиков было сорок килограммов. Вы это можете себе представить? Сорок килограммов! И за зиму они все ушли.

Он выехал на набережную реки, вытряхнул в пепельницу выкуренный табак из трубки, прокашлялся и спросил:

— Вас, мистер, привлекают молодые или, быть может, очень молодые женщины?

Мы приехали на пыльные городские задворки, где высились какие-то жилые бараки, и остановились посреди перекопанной улицы. На переднем колесе парового катка устроился какой-то бедолага со странным лицом; он держал на коленях белую кошку и немилосердно ее тискал. Мы прошли через ворота и очутились во дворе. Все выглядело так, словно здесь только что прошла рота солдат с огнеметами. Между мотком колючей проволоки и горой черных дров жались друг к дружке чахлые березки — с почерневшими стволами, ужасающее зрелище.

— Осторожно, не споткнитесь! — крикнул мне бывший профессор; он провел меня в подъезд, где, начиная с порога, стояла жуткая вонь, не продохнешь, пол весь был завален мусором.

Он показал на дверь квартиры справа от входа и сообщил, что в ней живет престарелый морской капитан. В день, когда в России произошла революция, он выиграл целое состояние в казино в Сингапуре, но еще до того, как закончился рейс, спустил его целиком в игорном доме в Шанхае. Сейчас у него в городской квартире живут две козы, которых он сам доит, делает сыр, а потом на рынке меняет козий сыр на водку.

Мы поднялись на четвертый этаж, дверь с пухлой стеганой обивкой отворилась, и мы оказались в освещенной розовым светом прихожей, дверь из которой вела в небольшую комнату. Благодаря розовому абажуру на ночнике, комната тоже вся тонула в розовом мареве. Какой-то дымок, причудливо извиваясь, тянулся к потолку.

— Герр Либман? — раздался хриплый голос откуда-то сбоку из полумрака. — Это вы?

Меня подвели к кровати, похожей на кованую железную шлюпку, в которой среди разбросанных подушек некое существо женского пола лежало, взирая на меня со страдальческой улыбкой. Кожа женщины отливала молочной голубизной, черные глаза поблескивали как угли. В ее сухих похожих на паклю волосах запутался бант, как у школьницы.

— Меня зовут Лидия Клавдина, — представилась ведьма, поднося к губам обсосанный окурок. — Возьмите, пожалуйста, стул.

Кое-как совладав с подушками, она с трудом приподнялась, опираясь на локоть. От распространившего затем странного запаха с примесью ацетона мне стало совсем дурно.

— Как ваше имя? — спросила она.

— Йоханнес, — пробормотал я.

Ее немецкий был примитивен и не шел ни в какое сравнение с уровнем моего лингвистически подкованного проводника, который на тот момент, как по мановению волшебной палочки, куда-то испарился. Я уставился в усеянное ржавыми пятнами зеркало на ножках из слоновой кости; оно помещалось между тумбочкой и колченогим креслом. И куда только подевался тот чудак с трубкой?

— А дальше?

— Клементиус.

— Вы, как я понимаю, из религиозной семьи. Ваши родители протестанты?

— Католики, — ответил я, в розовом мареве незаметно осматриваясь по сторонам.

В висках у меня стучало. Что это за дыра, куда я попал? «Беги, Янтье, — приказал я сам себе. — Беги, мальчик, это ведь…»

— Добро пожаловать, сын мой, — торжественно произнесла она.

Лидия Клавдина рассказала, что раньше работала учительницей биологии, но «молодежь испорченна и неблагодарна, она думает лишь о деньгах и о сексе. Glucklicherweise[13] теперь в России свободный рынок, действуют законы спроса и предложения, качание маятника, идеальное равновесие, как для людей, так и для звезд.» Она спросила, откуда я узнал адрес «Петербургских сновидений», из газеты?

— Из интернета, — ответил я.

— Не знаю такого, — промолвила она, покачивая головой, обтянутой пергаментной кожей. — Ну да ладно, неважно откуда течет вода, главное, чтобы не скудели арыки. Это очень древняя египетская мудрость.

Она загасила сигарету на кладбище сигаретных окурков — пепельнице из янтаря, и, как заправская немка, начала жаловаться на страшные боли в спине. На миг мне даже показалось, что передо мной ожила моя кельнская бабушка.

— Ужас, — стонала она, театральным жестом хватаясь за живот, за поясницу и бока. — Всю нижнюю половину тела так и пронзают раскаленные иглы, а вверху обширные участки тела потеряли чувствительность… Целые большие области… Это просто кошмар… Вы хотите чаю?

Дрожащей рукой она нащупала на медном столике о трех ногах стеклянный чайник, формой похожий на тыкву-горлянку. На дне его плескался густой зеленоватый осадок, припорошенный желтоватой плесенью.

— Большое спасибо, нет, — сказал я, — у меня болит желудок.

— Страдаете нервным заболеванием? — спросила она, приподнимая одну бровь и окидывая меня подозрительным взглядом.

— Нет, что вы! Просто немного шалит желудок.

— Голова кружится?

— Нет…

На стол вскарабкался таракан и самоуверенно просеменил в сторону чайника. Я расслышал даже, как шелестят его лапки под панцирем.

— Я бы хотел, хм…

— Что угодно, батенька, — перебила она меня с ухмылкой, — как тебе будет угодно, батенька, ничего не скрывай, все мне так прямо и… Ах, проклятье…

И она начала хрипеть и сипеть — отвратительное зрелище: от кашля ее буквально всю выворачивало.

— Миша, где мои таблетки?! Миша?! Вы не видели случайно этого дебила с белой кошкой?

Когда приступ кашля прошел, она схватила фотоальбом, положила его к себе на колени и стала любовно перелистывать картонные страницы, ее глаза сияли, полные ожидания чуда, как у ребенка, слушающего сказку, конец которой ему давно известен.

— Но вначале вот что… — Она устремила на меня черные угольки своих глаз. — То, что ты, батенька, сейчас увидишь, должно остаться между нами. Невозможного ничего нет, но ничто, заметь, не должно уйти за пределы этих стен. Capito?[14] Моя сила не знает границ; вся вселенная в конечном итоге не больше, чем сновидение атома. Я могу на расстоянии в тысячи километров сорвать с дерева листок или — надо будет шутки ради как-нибудь попробовать — заставить рухнуть с неба самолет.

— В прошлом году пришлось отправить одного неуемного испанца, оказавшегося чересчур болтливым, скакать по Пиренеям, — непререкаемым тоном продолжала она. — Вы мне не верите? Смотрите, герр Либман, видите эту тварь?

Она показала на таракана, который нервно дергал лапками, пытаясь выбраться из впадины посредине столешницы.

— Умри! — приказала ведьма, как ненормальная хлопая в ладоши. — Умри!

И таракан в ту же секунду, словно по команде, рухнул замертво.

11

«Слабость — это сила человечества»

(Йоханнес Либман, 1901–1954)

И все же, несмотря на торжественное обещание, которое я сам себе дал, мне не удалось обойтись в тот день без алкоголя. Впрочем, я явился к вечеру в резиденцию консула в довольно непринужденном виде, почувствовал в себе уверенность благодаря беседе с тем немецким корреспондентом из кафе «Чайка» накануне вечером. Я принял восхитительно горячую ванну, трижды побрился, и когда наконец, благоухающий амброзией, выпорхнул в коридор, собираясь передать ключ от номера Ире, та радостно затараторила: «Господин Либман, как вы прекрасно выглядите. Настоящий иностранец!»

Покачиваясь на заднем сиденье одной из «волг», мчавшей меня сквозь мигающее море огней опустевшего сказочного города, я подумал: ну конечно, все это просто, как дважды два. Консул, наверное, сможет мне помочь. Ведь в круг его дипломатических обязанностей входит поддержка соотечественников, попавших в затруднительные обстоятельства! С его-то связями, в крайнем случае с помощью компьютера, не так сложно в конце концов будет найти эту самую Соню вместе с ее сутенером… Ко мне вернется мое кольцо… И как это я раньше не подумал…

— Возница, здесь направо!

Мы свернули в сторону Зимнего дворца, и вскоре я вышел из машины и очутился на ветреной набережной, под синим ночным небом, сплошь утыканном медными гвоздиками. Я поднялся на невысокое крылечко и позвонил. Консул оказался стройным мужчиной чуть за пятьдесят, в замшевых туфлях. Дверь он открыл собственноручно и сразу же принялся в странных выражениях извиняться. «Половина нашего персонала сейчас болеет, — с кислым видом сообщил он, — а вторая половина, в лице одной близорукой украинки, уже не первый час возится на кухне с обедом».

Я взобрался следом за ним по мраморной лестнице, и мы очутились в коридоре, освещенном хрустальными люстрами. Пол был паркетный, искусная мозаика с контурами птиц на фоне орнамента всех цветов радуги. Стены были сплошь увешаны картинами — такого количества хватило бы для небольшого музея, но возможности рассматривать их у меня не было. Консул прошел вперед, окуривая произведения искусства, словно ладаном, своей сигарой; одновременно он громко ворчал по поводу нездоровой тяги гаагских чиновников к экономии. У него была пружинистая походка придворного, складывалось впечатление, что окружающий мир не давит, а напротив, послушно как шелк драпируется вокруг него. Он относился к той породе людей, которые столь же далеки от меня, как туманность Андромеды от Марса. Его смело можно было бы оставить посреди пустыни одного, а через неделю он явился бы все таким же свежим, в отутюженных брюках, сияющим как сковородка фирмы «Тефаль» — в этом я нисколько не сомневался. Я должен был следить за своей речью, все время быть начеку, драпироваться столь же мягко и послушно — тогда ничего дурного со мной не случится.

— Да уж, эта экономия, — пробормотал я.

— А знаете ли вы, как это называется у чиновников из департамента? Операция «сырорезка». Любым излишествам объявлена война. И вот пожалуйста — я портье в собственном доме. Вы готовы пройти вперед?

С этими словами посланник положил мне на плечо руку и направил меня в сторону арки, за которой рубиновым огнем горела натопленная комната, почетное место в которой занимал пылающий камин. Над камином красовалось зеркало в золоченой раме, представлявшее собой почти правильный квадрат таких размеров, что перед ним легко можно было бы расчесать гриву жеребенку. Перед потрескивающими в камине поленьями на полу была расстелена белая шкура, которая еще хранила отпечаток человеческой фигуры, недавно на ней отдыхавшей. Подоконник весь был уставлен комнатными растениями, но больше всего в глаза бросались даже не они, даже не изобилие серебра, часов, фарфора и старинной мебели из ротанга, а собрание плюшевых мишек. Белые, коричневые, черные — всех видов и размеров. Аккуратно выстроенные по росту, они были рассажены вдоль стенок. Числом их было никак не меньше сотни. Из-за отражения языков пламени от горящих в камине поленьев игрушечные глаза-пуговицы казались живыми.

— Разрешите представиться, — сказал консул, мягко пожимая мне руку. — Леопард Дефламинк. Мои предки сражались под Кортрейком, но уже начиная с Виллема II наш род обосновался севернее Мурдейка. Вы, конечно же, хотели бы чего-нибудь выпить?

— Йоханнес Либман, — представился я, — с одним «н».

И в качестве исторической справки добавил:

— Моя бабушка со стороны отца родом из Кельна, но в кризисный 1916 год она вынуждена была покинуть этот город и пошла работать служанкой у одной порядочной семьи из Хаарлема…

О, Боже мой, что я наделал? Я полный идиот! Ну у какого резидента, представляющего фонды Парижа, когда-либо была бабушка, незамужняя служанка с внебрачным ребенком на руках?

— Кельн, вы говорите?

Консул залучился улыбкой. Когда-то он там бывал. С командой гребцов из студенческого риторического общества. Он запомнил в этом городе один отличный рыбный ресторан.

— Погодите-погодите, как же он назывался? Неподалеку от Домского собора. Я всегда заказывал там колюшку, очень вкусная рыбка.

Он жестом пригласил меня сесть и продолжил свой рассказ про гребцов.

— Молодые мускулы, дух товарищества. Ах, такое уже никогда не повторится. Не кажется ли вам, что время, этот негодник-пострел, убегает от нас слишком быстро?

Он поднес к своим женственным губам сигару, а я тем временем подумал: «Где же обещанная рюмка?» Mein Lieber,[15] ну и жарища!

Объект тропической флоры, представлявший собой нечто среднее между юккой и ананасом, сложной конструкцией из веревок был привязан к окну, словно растение однажды сделало отчаянную попытку спрыгнуть с подоконника, за которым чернела Нева. Вдали на противоположной стороне реки качались три белых прожектора.

— Красивый вид, — сказал я.

— Вы, надеюсь, не замерзли? — консул поежился, передернув плечами, и мечтательно поглядел на огонь.

— Наша прошлая командировка была в Джакарту, — сообщил он шепотом после некоторой паузы. — Там у нас был бассейн, росли кокосовые пальмы, и персонал никогда не болел. По-человечески вы можете себе представить, как я здесь страдаю?

Он схватил со столика из ротанговой пальмы медный колокольчик и несколько раз в него позвонил, нетерпеливо, но в условленном ритме. Колокольчик представлял собой фигурку голландской крестьянки, язычок колокольчика скрывался у нее под юбкой.

— Ну да ладно, — продолжал он, — после визита Беатрикс мой срок здесь закончится. Моя милая супруга в прошлом году уже вернулась в наш домик в Южной Франции. Она здесь просто не выдержала. К счастью для нее, она могла себе позволить больше не терпеть подобных страданий. Черт, куда подевалась эта Галя?

Он позвонил во второй раз. Из-за двери показалось личико цветущей как персик девушки в очках. У нее была милая головка, которая прилегала к небольшой ладно скроенной фигурке в черном платье и кружевном переднике. Ее грудки двигались как два незастывших пуддинга.

Из напитков я мог заказать, что пожелаю — водку, виски, вино — у консула были в запасе любые напитки на выбор, но не дожидаясь моего решения, он отдал близорукой девчушке распоряжение: «Бутылку рислинга. Да охлади ее получше».

— Беатрикс? — переспросил я.

(Девушка тем временем молниеносно исчезла).

— Вы имеете в виду ее королевское величество?

— Ее Королевское Величество Королеву Нидерландов, — пророкотал консул, и все лицо его засияло, как только что сошедший с мольберта пейзаж, писанный масляными красками. — В конце ноября ей предстоит открывать в Эрмитаже новый Рембрандтовский зал. Проект за голландские гульдены.

И он снова стал жаловаться на то, что скучает по солнцу — я должен был ему посочувствовать.

— Ах, ну вот наконец и Галя… Замечательная девушка, когда ее подгоняют.

Ротанговые стулья оказались неудобными. Я хотел выпить бокал вина залпом, но воздержался, обратив внимание на то, как вкушает драгоценную влагу консул. Слегка пригубив аперитив, он снова поставил бокал на ротанговый столик и не меньше пяти минут к нему не притрагивался. Он начал красочно распространяться о разных проектах. Речь шла о воде, о дамбах, о славе Голландии, а я все выжидал, не решаясь ввести его в курс дела относительно Эвиного кольца. Сказать прямо сейчас? Во время ужина? Или же сразу после? «Это вопрос жизни и смерти, господин консул!».

— Помимо этого приходится выполнять множество вещей… — разглагольствовал дипломат тоном мученика, — но в Гааге этого не понимают. Они там в министерстве слепы и глухи. Слепы и глухи.

— Господин Дефламинк, у меня колоссальная проблема, — без обиняков начал я, воспользовавшись концом предложения. — Месяц или по крайней мере несколько недель назад, когда я только что приехал сюда, в Петербург…

— Как вам понравился мой рислинг? — перебил меня он, с живым интересом глядя мне в глаза. Он искренне желал немедленно узнать мое мнение.

— Неплохой, — промямлил я, — приятное послевкусие. — Ну, в общем, я приехал сюда…

— Позвольте мне рассказать вам о двух моих сыновьях, Оскаре и Хюберте, — снова перебил меня консул, горячо размахивая сигарой. — Боже, как я скучаю по моим мальчикам! Чудные ребята…

И он продолжил свой монолог. Я узнал, что Оскар работает в нефтяной области, в одной приморской стране, где растут пальмы. Но его любимцем, как я понял, был тем не менее не он, а Хюберт, младшенький. В последние годы Хюберт хорошо сыграл на бирже, это тоже было связано с нефтью, и вот теперь позволил себе годик отдохнуть, заняться строительством собственного дома под Флоренцией — он заслужил себе отдых! С выбранного места открывается вид на долину, в которой зреют виноград и лимоны, а минусовых температур не бывает даже зимой. Впрочем, помимо строительства, он как и прежде активно работает на благо Правильной Партии. Каждый месяц на несколько дней возвращается в свой дом на Хейренграхт в Амстердаме, «и все во имя партии, потому что это золото, а не парень, у которого и голова и сердце на месте. Судя по всему, он дойдет до министра».

Я схватил в руки бутылку, нервничая и не понимая, с чего это он об этом заговорил? Что все это значит? Что известно этому типу про…

— Я не слишком силен в политике, — с дрожью в голосе произнес я, поднося к губам бокал. — Итак, возвращаясь к моему вопросу, я приехал…

— У вас есть дети?

(…)

Четыре слова, пять слогов, пять ко-рот-ких-сло-гов, и ровно пять раз королевским кинжалом посланник пронзил мое и без того израненное сердце. Амба! Мой взор заволокло туманом, он подернулся влагой, карминно-красной пеленой, но это был не алкогольный дурман, дорогие мои любители герани, не пьяный бред. Туман отчаяния и боли. Да, боли! Что-что, господин учитель? Есть ли у меня дети? (Беги, Янтье, хоп-хе-хе!) Да, у меня был ребенок. У нас был ребенок. Дочурка. Прелесть. Шоколадная лапушка. До тех пор, пока ей не исполнилось тринадцать и она вдруг… Однажды, люди добрые, однажды…

— Девочка, — хриплым голосом отозвался я и полез в карман за платком — но платка у меня не оказалось. — У нас была…

— Что за жизнь была бы без детей? — не унимался консул. — Ничто, полый стручок, смерть в пустоте… Человек стремится передать не только свой наследственный материал — свои глаза, нос, улыбку — но одновременно свои нормы и моральные ценности. Ведь так, не правда ли?

При том, что сам он был членом религиозно-консервативной партии, его непоседа младший, этот самый Хюберт, видите ли стал социалистом. И все бы ничего, но только ведь он приличный мальчик, который вышел из приличной среды! В этом мире право и мораль тоже по большей части определяются природой, биологией, генами. «Вам это известно?»

Переваливаясь с ноги на ногу, вошла горничная-официантка, забрала ведерко со льдом, кинула на меня гневный взор и гордо удалилась. Пол под ее резиновыми подошвами заскрипел.

— Известно ли это вам? — вторично спросил меня консул.

— Нет, — ответил я, мокрым крючком пальца протирая глаза. — Это для меня абсолютно новый факт…

Посланник начал пространно рассуждать о человекообразных обезьянах, об амебах, о бабочках-самоубийцах, о вечной жестокой борьбе в мире природы, он приплел сюда даже французских рыцарей. «Ген стремится к выживанию, будь то ген альбатроса или полярного медведя, это так просто, всего-то навсего, ну и…» Начитанный человек, консул, эрудит, но, как ни странно, его речь от меня ускользала… До меня доносились лишь отдельные ее обрывки… Бокал почти опустел, я жаждал чего-нибудь покрепче… Что же он хвастался: «У нас тут есть все…» Что это за посольский прием такой? Открыли, так сказать, коробку с печеньем и сразу же снова закрыли крышку… Здорово, нечего сказать…! Бабочки-самоубийцы? Я срочно должен рассказать ему о своем кольце!

— Забота о потомстве, скажем, у крокодила, — по-прежнему звенело у меня над ухом, — но и у человека тоже, по существу направлена на выживание вида. Стремление к самосохранению, это закодированное в генах стремление, у человека постепенно стало принимать вид правил и законов. Так место морали, господин Либман, заняла антимораль: любая форма альтруизма представляет собой по сути чистый эгоизм. Для выживания он исключительно необходим.

— Симметрия, — промычал я, — слизывая с губ капли гладкого вина, и вновь у меня перед глазами возникла башка того фрица из кафе «Чайка», вся в испарине. — Весь этот теперешний русский кризис — всего лишь вопрос симметрии, цветочки и пчелки, и так всё в жизни.

— А я и не знал, что вы интересуетесь природой! — восхищенно воскликнул консул. — С вами чрезвычайно приятно беседовать. Чрезвычайно!

Он встал и, бросив на меня сияющий взгляд, начал перебирать ногами, словно собирался пуститься в пляс.

— Но могу ли я, прежде чем мы продолжим, пригласить вас за стол отведать простой украинский обед?

Мы двинулись в помещение, в котором на длинном столе гордо высился серебряный подсвечник с оранжевыми свечками, бросавшими трепещущий отблеск на стены цвета слоновой кости. Посредине стояло не меньше двадцати гравированных фужеров, образовывавших своего рода каре вокруг такого же гравированного кувшина с красным вином, похожим на кровь, — настолько густым был его цвет.

— Интересно, как вам понравится это Бароло?

Консул вначале плеснул глоток вина себе, очень элегантно и ловко, и снова заговорил:

— Хюберт однажды мне говорит: «Папа, почему бы нам не купить в Италии виноградник?» И, черт побери, может быть, однажды я и в самом деле так и сделаю… Ох уж этот пострел… Ну и как?

— Вкусное, — хрипло промычал я. — Приятное послевкусие.

Я сделал второй глоток, и со мной произошло нечто такое, чего со мной прежде никогда не случалось: крепкое вино ударило мне в голову. У меня началось головокружение, и я подумал, что должен наконец изложить ему суть дела насчет этого проклятого кольца, прямо сейчас, не то будет поздно. Да, что ни говори, но ход биологических часов не остановить.

— Господин Дефламинк, — быстро начал я. — Торговцы живой плотью из «Петербургских сновидений», вместе с этой самой Соней, все они меня обокрали. Украли у меня обручальное кольцо, Эвино обручальное кольцо, если уж быть точным, и вот теперь…

Куда вдруг делся консул? Тут я услышал его голос — как истеричная баба, он орал в коридоре. Mein Lieber — это он разорялся на ту девчушку. Когда бедняжка, несколько минут спустя, зачерпывая суп, разбрызгала несколько капель, меня охватило чувство сострадания и мне захотелось целомудренно положить отеческую руку на ее пышную юбочку, чтобы…

— Надеюсь, это съедобно, — пробормотал консул с брюзгливым видом, вертикально, словно вилку, окуная ложку в суп. — Завтра же она отсюда вылетит. Вы видите, какое все жирное? Даже если для этого придется заложить бомбу под министерство, я добьюсь приличного голландского или французского повара. В посольстве в Москве их целая бригада, целая бригада!

Я немного размешал гущу, в которой чего только не было: большие куски сероватого мяса, квашеная капуста, свекла, лук, морковь, словно в бульон без разбору кинули весь урожай с огорода. Из середины тарелки на меня поглядывал лимонно-желтый глазок жира. Но вкус был недурен. Вернее будет сказать, я давно не пробовал такого вкусного супа.

— Мой отец был профессором, — продолжал консул, с отвращением отодвигая от себя почти полную тарелку. — После того, как голландцев вытеснили из Индонезии, он преподавал в Кембридже, затем в Париже. Так сложилось, что в Голландии он жил, лишь когда учился, и теперь порой повторяет: «Это были лучшие годы моей жизни». Но когда он готовился лететь в Лиссабон — на место своего первого назначения — он, едва сложив чемоданы, в восторге стрелял пробками от шампанского в Хортусе. Дефламинк радовался, что мог наконец навсегда покинуть серый мрачный Лейден.

Официанточка дрожащими ручонками забрала суповые тарелки и принесла целое блюдо жареной свинины с румяной корочкой, обложенной по краям листьями салата, овощами и…. Я судорожными глотками пил вино, три раза накладывал себе мясо и про себя думал: «Ладно, пусть себе консул болтает».

— Вам, конечно же, знакомо выражение «Вначале пожрать, а потом уж мораль», — энергично развивал свою мысль Дефламинк. — Мой добрый папб, пытаясь соединить биологию и право, по этому поводу написал книгу, которая стала его диссертацией. Он начал писать ее в тот день, когда его забрали в плен япошки. Вы вот только что коснулись вопросов симметрии. Мой отец всегда рассказывал своим студентам на этот счет следующую историю — это материал для первокурсников, но все равно звучит поучительно.

Это о французе, сапожнике из окрестностей Лиона. После войны его обвинили в том, что он где-то в Белоруссии с саблей и винтовкой истребил целую деревню. Мужчина доказывал всем, что невиновен, и так оно на самом деле и было. Осудить его не могли. Тем не менее к нему приклеилось подозрение в массовом убийстве, и оно его просто преследовало. Растеряв всех клиентов, он собрал свое имущество и перебрался в другой город. Но слухи летят быстрее почтовых голубей — очень скоро его начали сторониться и там. «Убийца!» — кричали ему в лицо дети на улице. — «Грязный убийца!» В общей сложности он переезжал три раза. И в третий раз дело кончилось плохо. С большим трудом он снова нашел себе место работы, снова приобрел круг клиентов, и все, как обычно, были им очень довольны. Все шло хорошо, но вот однажды мимо приоткрытой двери его ателье прошел ребенок и прошипел: «Убийца!» — и уже через неделю к нему больше никто не заходил.

Ну и, как вы уже, наверное, догадались, в один прекрасный день он схватил молоток, которым до этого подбил тысячи подметок, вылетел на улицу с криком: «Убийца? Вам нужен убийца? Вот вам ваш убийца!» и зашиб насмерть первого попавшегося ему под руку ребенка. Наконец-то в его жизни восстановились баланс и симметрия. Чудный рассказ, не правда ли? Ну а теперь, господин Либман, — консул прокашлялся, — я хочу как можно больше узнать про ваши парижские фонды. Уже в этом месяце я должен писать рапорт в Гаагу… Кропотливая работа… Кризис, что вы думаете о нынешнем русском кризисе?

Я был не в силах реагировать; я чувствовал себя как рыба в пустом аквариуме, подсвеченном фантастическим светом, идущим от посланника. Чего он от меня хочет? Какой злобный заговор, какой дьявольский конклав привел меня сюда? Знает ли он, кто я? История про сапожника, это был намек… Но вся его теория яйца выеденного не стоит. Симметрия. За зло платят злом, за добро добром, гривенник не станет полтинником, чертополох — розой… Да, так я еще сто тысяч раз… Ну и чушь молол этот тип!

— Иногда платят злом за добро, бывает и такое, — пробормотал я, хватая ртом воздух как рыба на суше.

Что общего между мной и этим сапожником? Я всю свою жизнь проработал в конторе. Складывал, вычитал, составил тысячи таблиц. И благодаря таким, как я, а не тем, кто хлебал дорогое вино, Голландия вновь поднялась после войны. Меня привела сюда любовь, всепоглощающая любовь, может ли он это понять? А теперь я инвалид, развалина на одной ноге… Кольцо… Они отняли у меня Эвино кольцо… А по закону ласточкиного гнезда… Если я не поспешу… Я погиб… Да, считайте, что я погиб… Помогите мне, пожалуйста, если я быстро не верну это кольцо, я…

— Господин Либман, вы себя хорошо чувствуете?

О, превосходно, мой генерал! Я поднялся и начал метаться по комнате. Но почему он не оставляет меня в покое? По чьему приказу меня сюда вызвали? Ну так, чей это приказ? Стану ли я ему что-либо рассказывать? Нет, это не выдуманная история из книжки. А живая, с улицы в Хаарлеме. С Клейне Хаутстраат, если угодно точнее. Из моих жизненных университетов.

Мою маму, эту милую женщину, из чрева которой я вышел, ту, которая в своей жизни и мухи не обидела, однажды весенним днем посадили на мусорное ведро, грозя ей бритвами, палками, ножницами, а рядом другие люди распевали гимны во славу королеве. И все ради симметрии. А потом ее затащили в сарай, сразу двенадцать мужиков, и для симметрии достали из ширинок свои трясущиеся палки…

А потом, мой генерал, родился я, полтора месяца спустя. Вы представляете, что они с ней сделали? А она в жизни всех любила… Каждый год накануне тридцатого апреля я мастерил на чердаке бумажные короны. Во славу нашей милой государыни. Сотни их склеил, сотни! Ради симметрии. Но в колонну шествующих перед ратушей под музыку меня не пустили, оттолкнули… «Либман, проваливай отсюда к черту!» Слышит ли меня консул? Вот как было дело. И тогда… Так что нечего мне истории рассказывать… Возможно, я ищу во всем какой-то подтекст? Может ли он всего-навсего помочь мне в поисках кольца? Я умолял его об этом. Нет? Но почему..? Кто вызвал меня сюда…? Не думали же вы, что я, что я… Но послушайте…

— Господин Либман, — вдруг зазвенел у меня над ухом знакомый голос, похожий на писк насекомого, собирающегося приземлиться. — Эй, господин Либман, вы меня слышите?

12

Очнувшись, я увидел Финкельштейна. Он стоял возле моей кровати и, глядя на часы, проверял мой пульс. Сколько в городе с пятимиллионным населением врачей? Но надо же было такому случиться — посланник позвонил именно ему.

— Не валяй дурака, Финкельштейн, — хриплым голосом произнес я, потому что в горле у меня пересохло. — Я в полном порядке. Скажи консулу, чтобы он вызвал такси; я хочу вернуться назад, к себе в гостиницу, я хочу спать…

— Сто шестьдесят, ничего особенного…, — пробормотал врач.

Я видел сквозь ресницы, как на фоне голубовато-золотистого облака покачивается его потная птичья башка.

— Может быть, у вас болит голова?

— Ничего подобного, нет никакой головной боли, все нормально! — нетерпеливо воскликнул я, почувствовав вдруг непреодолимое желание выпить стакан холодной воды. — Пусть закажут такси. Я хочу уехать. Скажите этому Дефламинку, чтобы он заказал для меня такси.

— Герр Либман, успокойтесь, не напрягайтесь. Вы уже второй день у себя в гостинице. Вы спали как сурок. Если позволите, вам что-нибудь снилось, что-нибудь странное?

Я протер глаза. Нимб вокруг головы Финкельштейна побелел, расширился, словно заставка в начале следующего фрагмента немого фильма — появились его руки, кисти и все остальное. На нем были зеленые брюки и бархатный пиджачок, весь залоснившийся и обтрепавшийся от разного рода передряг, сверху до низу усыпанный перхотью. Изображение продолжало фокусироваться, и вот появились уже и занавеси, и ночник, и нелепый красный телефон на письменном столе, и унылый дневной свет за окнами.

— Три женщины-специалиста в клинике номер 46 обследовали вас с головы до ног, — важно жестикулируя, сообщил он, — но у вас ничего не нашли. Все рефлексы в порядке. Вы абсолютно здоровы. Голова не кружится?

«Ты меня не проведешь, мерзавец, — подумал я, украдкой наблюдая за ним со своей подушки». Он снова источал тот особый, подозрительный запах, который оказался не чем иным, как запахом недавно принятого алкоголя. Он что, опять рылся в моих шкафах?

— Возьмите себе несколько бутылок! — ободряюще посоветовал я. — Две, три, весь запас, мне все равно. Но только, пожалуйста, уходите. Со мной же все в порядке? Или вам нужны деньги, доктор?

В заднем кармане моих брюк, которые были аккуратно перекинуты через спинку стула, придвинутого к письменному столу, оставалось еще сколько-то долларов; но когда я захотел подняться, чтобы достать их и дать Финкельштейну, я почувствовал, что мои ноги с трудом меня слушаются. Все мое тело стало вдруг тряпичным, как у куклы-марионетки.

— Господин Либман, вы не должны напрягаться. Напрягаться вредно. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Воды, пожалуйста, — хриплым голосом попросил я.

Ссутулив спину, Финкельштейн двинулся в ванную и начал оттуда литургические песнопения, во все горло выводя: «Wasser; was sinds wir ohne dich? Nur Knochen und Staub… Nur Knochen und Staub…»[16]

Прошло немного времени и я значительно приободрился. Странно, но все у меня опять двигалось нормально: пальцы на ногах, ноги, мысли в голове — так тропический лес снова оживает после хорошего ливня. Я лежал в 961-м номере гостиницы «Октябрьская». Место: Санкт-Петербург, Россия. Выходит, я спал два дня подряд? Ну, и что в этом такого особенного? Кто сказал, что умственный труд не изнуряет? Сколько недель я брожу здесь повсюду, вынашивая план вернуть золотое кольцо. Моя жизнь — безнадежно бурлящий источник. Да, моя жизнь!

Я снова задремал. Когда я проснулся, оказалось, что Финкельштейн до сих пор не ушел. Скрестив свои журавлиные ноги, он сидел на стуле возле окна, шурша газетой. Когда я громко окликнул его по имени, он, как вышколенный служащий, подскочил ко мне, что мне совсем не понравилось.

— Почему вы до сих пор тут? — осведомился я.

— Ну, видите ли… — заламывая руки, он уставился в пол. — Честно говоря, здесь у вас так уютно. Так тепло. В комнатке, которую я снимаю, напротив монастыря — он махнул рукой в сторону окна — холодно, как в погребе. У нас до сих пор не топят.

— Правда?

Финкельштейн рассказал, что обычно отопление включают примерно в это время, но в этом году, возможно, придется прождать еще несколько недель до того как теплоцентрали дадут тепло. У города нет денег. И все из-за кризиса.

— Финкельштейн, — строго проговорил я, влажным взором глядя на него с подушки. — Вон там, видишь, висят мои брюки. В их заднем кармане есть еще добрая пачка американских зеленых. Возьми себе столько, сколько тебе понадобится. Бери не стесняйся и включи дома кнопку отопления. Холод — это самое страшное, что может случиться с человеком в жизни. Что бы ни случилось, мы всегда должны оставаться во всеоружии на случай холода.

— Danke schön,[17] — улыбнулся врач, покачивая головой, — но это не поможет. Здесь в Петербурге — центральное отопление, как, впрочем, и во всех русских городах. Кроме, разумеется, гостиниц, подобной этой, у которых своя бойлерная. Ну ладно, если я должен уйти…

— Оставайтесь столько, сколько захотите, — быстро ответил я, — вы мне не мешаете.

Я попросил его принести мне еще один стакан воды, и, утоляя жажду, думал: «Спасибо, доктор, сегодня у воды на редкость приятный вкус». Финкельштейн уже совсем собрался уйти, как вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Какой же я идиот! — вскричал он и нырнул в свою сумку, бормоча, что у него для меня с собой есть что-то важное.

Оказалось, что это письмо из консульства. В углу мраморно-белого конверта неярко пропечатался герб с голландским львом. Голландский лев. Лично для Либмана!

— Вскрыть для вас конверт?

— Нет, Финкельштейн, — ответил я, нервно вспарывая ногтями бумагу, — с этим я справлюсь сам.

Я включил ночник у себя над головой и начал читать:

Санкт-Петербург, хх октября 1998 года

Уважаемый господин Либманн,

В каждой избушке свои погремушки. У моей милой cупруги в прошлом году на рождество вдруг начались сильные рези в животе, и что же оказалось? Острый аппендицит! Пришлось отказаться от запланированного нами отдыха на горнолыжном курорте в Шамони. Ужасно, ужасно, но такова жизнь.

Связавшись с Гаагой, я догадался, что с вами произошло. Тоже ужасно. Вы устали и приехали сюда, чтобы переключиться и культурно расслабиться. Но всему приходит конец. Врачи из Бад-Отеля (там у вас, мне рассказали, чудесный вид на наше родное Северное море) ждут не дождутся, когда вы вернетесь под их крыло. Что за прелесть, жить в двух шагах от моря! Похоже, вас искали целый месяц.

Я заказал для вас на ближайшую субботу билет на самолет в Амстердам, вы летите нашей национальной авиакомпанией. Вы будете окружены заботой. Завтра, когда вы оправитесь, я позвоню вам в гостиницу. Мы обсудим некоторые детали. Но пока я заранее желаю вам приятного полета. И всего наилучшего!

С глубоким уважением,

Д-р права Леопард X. И. К. Л. Дефламинк.

Я скомкал письмо и зашвырнул его в ту сторону, в которой находилась ванная. «Наше родное Северное море». Тоже мне, лжепатриот.

— Хорошие новости? — поинтересовался Финкельштейн. — Что пишут с фронта?

— Они считают меня сумасшедшим.

Слабая боль пронзила мне диафрагму.

— Скажи честно, — обратился я к Финкельштейну, — ты ведь врач. Клятва Гиппократа не позволяет докторам лгать. Скажи: этот пациент-иностранец «verruckt oder nicht»?![18]

Финкельштейн с сомнением пошевелил своими обветренными губами; он собирался уже что-то ответить, как вдруг оглушительно зазвонил телефон, стоявший на письменном столе.

— Подождите, — бросил Финкельштейн и рысью кинулся снимать трубку. — Сейчас поднесу вам аппарат. Лежите, батенька. Видите, какой длинный шнур? Как раз хватило…

И с этими словами доктор поставил аппарат мне на колени.

— Это господин Либман? — услышал я уверенный женский голос с высокомерными интонациями. — Я бы хотела говорить с господином Либманом.

— Я слушаю, — ответил я.

Звонили из нидерландского консульства. Секретарь обещала соединить меня с консулом и просила минуту подождать.

Не прошло и секунды, как на том конце раздался громкий голос консула Дефламинка:

— Доброе утро! Или вернее, добрый день, господин Либман!

Он приветствовал меня фальшиво-оживленным, жизнерадостным тоном, от которого меня чуть не вырвало. «Фальшивая душонка! — подумал я, — и весь мир, состоящий из миллиардов фальшивых душонок, только и делает, что лжет и обманывает. Дьявольская комедия!» И еще я подумал: «ладно, буду молчать, просто не буду ничего ему отвечать. Пусть этот тип на том конце болтает себе, сколько влезет».

— Господин Либман, вы слушаете…? Может быть, у вас что-нибудь с телефоном, дорогой мой…? Вы меня слышите…? Я хотел немного уточнить относительно вашего рейса в будущую субботу… Эй, какие-то помехи на линии… Почему вы не отвечаете?

Я победоносно протянул руку с зажатой в ней трубкой в сторону своего лечащего врача — тот тем временем, посмеиваясь, наливал в свой стакан водку. Я ободряюще кивнул ему, и он стал строить уморительные гримасы, словно каждый звук, доносящийся из тараторящей трубки, доставлял ему величайшее наслаждение.

— В последний раз спрашиваю, вы меня слышите?

— Либман слушает, — наконец прорезался я. — Извините меня, пожалуйста, но я только что говорил по другому телефону… Срочное совещание с Парижем…

— Кхм…м-да, конечно, господин Либман… — и он прокашлялся так, как их этому учат в дипломатической академии — вежливо, коротко, словно икая. — Париж, м-да, конечно… Красивый город, сказочный город… Но теперь немного на другую тему, — деловым тоном продолжил он. — На субботу на утро я заказал такси в аэропорт, консульский «мерседес». Вас это устраивает?

— Устраивает, — ответил я.

— Машина придет в половине десятого. Устраивает?

— Устраивает.

— Ну и отлично, — облегченно промолвил консул, — значит, мы договорились.

— Конечно, — подтвердил я, — доброго вам пути, господин Дефламинк. Передавайте там от меня в Голландии сердечные приветы… — и с этими словами я снова воздел трубку в воздух.

Финкельштейн подбежал к шкафу, извлек новую бутылку водки и теперь стоял, буквально надрываясь от смеха и притоптывая от удовольствия ногами в носках в красно-белую клетку.

— Господин Либман! Господин Либман!

— Да, шеф, слушаю вас, — отозвался я, мастерски подражая прирожденному комику Карелу Блоку.

— Вы не должны со мной шутить; не я, а вы отправляетесь в субботу в Голландию. Вы поняли?

И он начал горячо доказывать, что я представляю опасность для себя самого и что мне срочно нужно лечиться. Его голос вдруг стал скорбно-серьезным.

— У меня здесь пришли два факса из Бад-Отеля, лечебницы для душевнобольных. Если вы не уедете добровольно, придется принять вынужденные меры. С мягкого стиля придется перейти на жесткий. Будет, так сказать, применено принуждение.

— Принуждение? — воскликнул я, почувствовав, что это слово сдавило мне горло как удавка.

Да знает ли он, что это значит? Что он становится соучастником убийства… Мне нельзя отсюда уезжать… Меня здесь обокрали… Это целая история… Все началось с этой женщины, с этой Сони… Ну, и тогда… Сможет ли он помочь мне вернуть кольцо…?

— Господин Либман?

— Не надо все время повторять «господин Либман», — злобно оборвал его я.

Ведь был только Либман с одним «н», а не с двумя, как значилось в обращении того письма. Кто отдает ему приказания? Итак, кто же?

— Сударь, я…

— У меня только один вопрос, — наконец промолвил я и сам почувствовал, до чего резким вдруг стал мой голос, таким же резким, как запах пучка свежего зеленого лука. — Сможете ли вы помочь мне вернуть мое кольцо? Без него я пропал, погиб. Моя жена, моя милая супруга…

— Господин Либман, приготовьтесь выслушать меня очень внимательно, — раздалось на противоположном конце до того высокомерно, холодно и официально, что от отвращения я чуть не выронил трубку. — Вы можете быть больным, растерянным или каким вам угодно, только я здесь выступаю в качестве представителя власти. Вы сейчас просто выслушаете то, что я скажу, понятно? Понятно…?

Но Финкельштейн уже выхватил у меня телефон. Прижимая к паху аппарат и держа в руках перед собой трубку с закрученным проводом, он танцевальным шагом доковылял до письменного стола, поставил телефон и изящно бросил трубку на рычаг.

— Финкельштейн, старый пропойца! — протрубил я. — Иди сюда! Неси водку. Желаю пить водку!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

13

В последнее время столько всего произошло, что я даже не знаю, с чего начать. «Начни с начала, — говорил обычно мой отец, который был человеком начитанным и отнюдь не глупым, (в этом, возможно, и весь ужас), — а конец придет сам собой». Мои мысли так и кружат, как обалдевшие пассажиры на вихрем крутящейся карусели, как молекулы, с визгом летящие по кругу, внутри кольца.

Может быть, стоит начать с моего путешествия в Москву? Или с седьмого октября, дня неудавшегося восстания? Оно не закончилось ничем, но по чистой случайности именно с того момента начались мои нынешние материальные невзгоды. Случайностей не бывает! Это тоже кстати и некстати всегда повторял мой отец, но само изречение он позаимствовал, скорей всего, у того или иного немецкого философа, Канта 1 или Канта 2. (Впрочем, шутки он тоже любил).

Только что влетела Ира, сильно расстроенная, со вздымающейся грудью и горящими щеками, в мохнатой шапке.

— Совершено новое нападение, все его ищут! — воскликнула она.

Я спросил, кого ищут.

— Вампира — сегодня ночью он ввалился в квартиру к одной молодой вдове на Большом проспекте. Это уже третий случай на этой неделе. Женщину сразу же отправили в закрытую больницу.

Я спросил, почему.

— Потому что теперь она тоже стала вампиршей, — с детской серьезностью пояснила Ира, — логично, ведь это передается от одного человека к другому.

— Что за ерунда, — сказал я, а сам подумал, глядя на нее с дивана затуманенными глазами: когда она произносит слово «человек», словно оказываешься под душем из шипящих. У меня появилось желание посадить этого румяного мишку к себе на колени, приголубить и приласкать, но это, к сожалению, было невозможно.

— Значит, ты не веришь в вампиров?

— Все это сказки, — отрезал я суровым голосом, — он достался мне в наследство от моего рано умершего отца. — История, искусство, басни для туристов, — все это обман.

Я привел в качестве примера Лох-Несс и еще сказал ей, что и граф Дракула входит в разряд все тех же басен. Во-первых, ерунда эти его острые зубы, а во-вторых…

Ира вышла в коридорчик, сняла сапоги, переобулась в тапочки и снова уселась рядом со мной на диване. Я ощутил дух морозной свежести, идущий от ее одежды.

— В вампирах нет ничего особенного, — продолжала она. — Если человека укусит бешеное животное, он сам становится бешеным. Жертва делается беспокойной, мучается бессонницей и до того остро реагирует на все звуки, запахи и свет, что пугается даже собственного отражения в зеркале. И еще приобретает колоссальную потенцию.

— В нашей деревне жил когда-то поп, отец Тимофей, — рассказывала Ира. — В домике возле церкви, что служила складом для старых тракторов. Он знал секреты природы, был дружен с окрестными котами и умел показывать тысячи фокусов; мы, дети, были от него без ума. Но однажды я увидела, как этот святой отец, с криками и голый, несется по снегу. Его упругий член резко выдавался вперед. Бешенством его заразил укус случайно забежавшей в наши края полярной лисицы. Такое в Сибири часто случается. Прошло несколько недель, и жену генерала из Москвы, ночевавшую в казарме неподалеку, изнасиловали в собственной постели. Преступника пытались поймать, но безуспешно. Через день должен был вернуться из командировки ее муж-генерал. Женщина впала в истерику: если преступление не будет раскрыто, то всем крепко достанется… И к тому же огласка! Тут кто-то вспомнил про отца Тимофея, про то, как он бежал по снегу, об этой его ненормальной потенции — в тот же день бедолагу выволокли из избушки, посадили в грузовик, отвезли в укромное место в лесу и исколошматили, как собаку.

Вечером Финкельштейн улегся на пол возле моей кровати. Пьяный, он катался по ковру, хрюкая как поросенок, между делом расспрашивая меня о моей жене, об Эве.

— Покойная жена, — пояснил я, — она скончалась в прошлом году.

— Ну какое это теперь имеет значение? — прогнусил Финкельштейн. — В один прекрасный день все мы станем историей, днем вчерашним. Но у прошлого есть будущее, того же мнения, между прочим, придерживается и Библия, или, быть может, вы не читали Священное Писание?

На следующее утро, открыв глаза, я обнаружил, что врач исчез.

Через несколько часов я двинулся к памятнику Ленину. Усевшись возле него, я достал завернутую в газету поллитровку и жадно начал пить. Мои поиски норы, в которой меня ограбили — в замызганном доме, на четвертом этаже (я это хорошо помню) — опять ни к чему не привели. Сколько все это еще протянется? На всякий случай я внимательно следил за прохожими, которые из-за стелющегося понизу тумана, казалось, двигались на ампутированных конечностях. Кто знает? — счастье порой скрывается в укромном уголке. Через некоторое время на своем «джипе» подкатил бельгиец. Он поспешно вышел из машины.

— По-моему, Либман, — сказал он, задыхаясь от нехватки кислорода, — ты будешь носить свои дурацкие солнечные очки даже в снежный буран. Погоди, ждать уже недолго осталось.

Он нервно пригладил свои воображаемые волосы и спросил, как у меня дела.

— Дела идут отлично, — сказал я.

— Это хорошо, — промолвил бельгиец с тонкой усмешкой, — раз так, то мы с тобой скоро прокатимся в Москву. Шестьсот сорок километров — тух-тух-тух — на поезде по ночной матушке России. Такое запомнишь на всю жизнь. Красные огоньки Кремля манят, мой дорогой. Они манят. Ну-с, что скажешь?

Мало того, что у меня не было никакого желания ехать — у меня имелись дела и поважнее. Это, что называется, еще мягко сказано. Сколько дней, сколько недель остается еще у меня в запасе? Я разработал план прочесать весь город, район за районом, улицу за улицей. Дом за домом, если понадобится. Систематически. Этот консул мне совершенно ни к чему, нужна лишь карта. Да-да, эта самая Соня вместе с моим кольцом от меня не уйдет… Но погодите… На автомобиле Жан-Люка…

— Сколько времени займет эта поездка? — спросил я.

— Дня три, — ответил бельгиец — сам он собирался вернуться назад до 7 октября, дня ожидаемого восстания.

Он растоптал ногой окурок и спросил:

— Или ты, советник, боишься вступить со мной на тропу приключений?

На следующий вечер мы под дождем брели на поезд. Мы вошли в зал ожидания с хрустальными люстрами на потолке; в нем, глядя неподвижно перед собой, словно набитые соломой чучела в террариуме, сидели на скамейках пассажиры. Воняло чем-то кислым вперемежку со сладковатым запахом метро, накатывавшим теплыми волнами. Мимо нас на доске с колесиками проехал человеческий обрубок в военной форме; прокладывая себе дорогу в море ног, этот смертный горланил песню. Представляете, он пел!

Возле колонны дети с бессмысленными глазами слизывали с серебряной фольги остатки мороженого. Рядом крутилась стайка бродячих псов, которые сразу же принялись меня обнюхивать.

— Не разбазаривай деньги! — крикнул мне Жан-Люк. — В Москве нищих полно!

Он энергично пробирался вперед, зажав в обеих руках по чемоданчику, а между губ — нежно-розовые билеты, трепещущие на ветру.

— Ну, вот и пришли… Нет, не этот, а следующий!

Мы прибыли за полчаса до отправления, но Жан-Люк настаивал, чтобы мы заранее заняли места. Проводник проводил нас в купе, где мы и устроились: тепло, лампочки горят — вагон отличный. В проходе вдоль окон — красная дорожка. Постели все уже заправлены.

— Тюремные нары, — оглядевшись по сторонам, Жан-Люк недовольно наморщил верхнюю губу.

Но я не разделял его скепсиса; мне показалось, что для народа, переживающего кризис, это совсем не плохо — для такой нищей страны, где даже в банке уже который день нельзя раздобыть ни рубля. А тут на столе, видишь ли, вазочка с пластиковой красной розой… Как, люди добрые, было мне сейчас не вспомнить об Эве? Мы часто ездили с ней на поезде, подобном этому (с пересадкой в Южном Брюсселе) в восхитительное местечко Вианд в Арденнах!

Свежий воздух, пение птиц, валежник. Запах свежего хлеба у подножья горы, вымощенная булыжником улица, резко уходящая вверх; кругом замки и развалины, неясно маячащие где-то в вышине на зеленом и голубом фоне… Уже зимой, в предвкушении будущих каникул, Мира прыгала мне с разбега на шею в гостиной и болтала в воздухе исцарапанными ножками. И потом целовала меня в щеки, в шею, в губы. И потом спрашивала, с любовью глядя на меня своими большими карими газельими глазами: «Ну когда же мы поедем, пап? Когда?» Это ее «пап» меня просто с ума сводило. Меня каждый раз буквально пот прошибал. И даже сейчас, когда я пишу эти строки. Да, даже сейчас…

— Что ж, теперь давай, братец, выпьем…

Я медленно поднял глаза. Из емкости, извлеченной им из внутреннего кармана пиджака, Жан-Люк разливал водку в два стаканчика. Через некоторое время он поднялся и продолжил свои манипуляции с багажом, при этом ему страшно мешал живот. Наконец он спросил меня, могу ли я поставить один из его чемоданчиков внутрь своей полки. «Только, пожалуйста, осторожно! В нем подарок, драгоценная вещь для одного друга в Москве. А почему у тебя так мало вещей? Вот этот полиэтиленовый пакет и больше ничего?»

— Я никогда не набираю с собой много, — сказал я, поднимая нары и погружая чемоданчик в металлический сундук.

Он там как раз уместился.

— Здорово, — сказал бельгиец, довольно откидываясь назад. — А теперь, приятель, можешь рассказать мне все без утайки.

Его тон вдруг резко переменился.

— Давай рассказывай, что ты здесь делаешь? Я ведь видел, как ты каждый день поддавал у того памятника или просто шатался по городу. Эти байки про Брюссель ты брось. Выкладывай, в чем дело! Девочки-малолетки? Или может быть, мальчики?

У меня заколотилось сердце. Что такое, что происходит? Выходит, он для этого меня пригласил? Чтобы допрашивать как преступника? Я опрокинул рюмку. Лихорадочная дрожь пробежала по моим щекам, снова заросшим густой курчавой щетиной. Итак, его интересует, почему я здесь очутился?

«Говори правду, Янтье».

Папа, это ты? Ты здесь?

Притворившись, что внимательно изучаю что-то за окном, я долго рассматривал отражение Жан-Люка в вагонном стекле. Вот сидит хороший человек. Как и я сам, чего только в жизни не перевидал. Сразу видно — товарищ по несчастью. Но зачем он задает мне эти странные вопросы? Я грыз дужки своих солнечных очков и пялился на пассажиров, которые скакали туда-сюда по платформе, как куклы из театра ваянг.[19]

— Ну што? — прошепелявил бельгиец.

И я начал рассказывать. О том, как сюда попал. Случайно, по чистой случайности, дорогой Жан-Люк, поверь. Благодаря компьютеру, благодаря одному бывшему коллеге из офиса. Я рассказал о задании Эвы, моей покойной жены, об интернете, о «Петербургских сновидениях», о гостинице «Астория», о ведьме и об ученом муже, о той затхлой дыре. И как я потом, наконец-то…

— Не так быстро, — перебил меня Жан-Люк, — бросая взгляд на часы. — Жизнь вся состоит из деталей.

Ему хотелось знать подробности. У нас было еще целых двадцать минут до отправления поезда.

— Ты мне расскажи все до конца, чтобы мы могли отправиться в путь, как двое братьев, не имеющих друг от друга тайн.

Он положил сжатые кулаки себе на колени и испытующе посмотрел на меня. Щеточка усов над его верхней губой затрепетала, как зверек, только что пойманный в силки.

— Ну так вот, я сидел у Лидии Клавдиной, той самой русской, валявшейся в душной постели, у нее в комнате, — продолжил я свой рассказ.

Хлопнув в ладоши, она показала на медный столик и сказала:

— Этот номер с тараканом просто блеск, правда?

Только все дело в том, что это был фокус. Самый обыкновенный гипноз насекомого. Она снова хлопнула в ладоши, таракан ожил и умчался прочь.

— Поразвлекались и хватит, — хрюкнув от удовольствия, ведьма опять приступила к делу. — Двигайтесь ко мне поближе, я покажу вам фотографии тех, кем мы располагаем. Блондинки, брюнетки? Нет, позвольте я сама угадаю… Тебе, батенька, нужна темноволосая любовница…

— Но это… — заикаясь, пробормотал я, — это… только… ведь…

— Значит, темноволосая.

Она протянула свои щупальца к альбому. Уж кто-кто, а она-то знает, что нужно мужчинам. Каждая девушка, записываясь в ее бюро, представляла три своих фото: в романтическом виде, в спортивном и еще одно… Лидия просила всегда еще одно фото в виде как можно более пикантном — «ну, в общем, герр Либман, вы понимаете» — как можно более вольном. Последним криком считаются бритые гениталии, многие мужчины находят девушек с бритой…

— Нет, не надо бритых! — пронзительно закричал я, вскакивая с места.

Но невидимая резинка, натянутая вокруг ее постели в розовом полумраке, снова вынудила меня сесть. Я рвался прочь… «Это недоразумение. Мне нужна моя жена…» То есть я хочу сказать: я видел свою жену. В интернете, в том самом компьютере… Даже родинку возле ее носа я разглядел… Эва была точно такая же, как раньше… На все сто… Но выходит, что все это обман. Я должен был знать это заранее. В мире ведь все похоже…

— Скажите, мефрау, они здесь тоже вставляют кольца себе в…

— Раз уж вы сами об этом заговорили, — пробормотала колдунья, выдергивая из ноздри волосок, — она осмотрела его и как нечто съедобное положила себе в рот — продевание обручальных колец в половые органы в России очень популярно. Все, мой мальчик, будет в порядке. Родинка, вы сказали?

Разумеется, она знала, кого я имею в виду. Речь шла не о ком ином, как о Соне Тумановой. Соне Петровне Тумановой.

— Взгляните-ка, это она?

Мерзкая тетка перевернула лист папиросной бумаги в альбоме и… веришь ли, Жан-Люк, на меня снова смотрела моя милая и как прежде юная жена. Ты можешь мне не поверить, но во второй раз за месяц на меня смотрела Эва, улыбающаяся и со взором, словно вопрошающим: «Ну, Эдвард, куда же ты делся?» Я ее нашел!

14

Лидия Клавдина высвободилась из-под простыней, совершила несколько телефонных звонков и начала сбрасывать голыми ногами с постели одну за другой подушки. Взгляд ее, вначале задумчивый, стал сердитым, наконец она улыбнулась.

— Сегодня в восемь вечера вас будут ждать по этому адресу, — сказала она, вкладывая мне в руку бумажку, исписанную таинственными буковками. — Как, кстати, у вас с деньгами?

Согласно нашему контракту, на этот момент я должен был ей тысячу долларов. А затем еще две тысячи, если рандеву пройдет успешно.

— Они у вас есть?

— О, — ответил я, — денег у меня достаточно, вполне…

Я постучал по своему нагрудному карману — вот здесь, в этом кармане, за которым бьется мое, разом встрепенувшееся, подобно певчей пташке, сердце, лежит половина суммы в восемь тысяч долларов, деньги, которые я взял с собой из З*; вторая половина надежно спрятана в моей постели под подушкой.

— Наличные — это самое лучшее, — вздохнула Лидия Клавдина.

Взмахнув своими руками, усеянными желтыми пятнами, она прошептала:

— Auf wiedersehen, mein Kind.[20] Приятно повеселиться!

Спустя несколько часов — времени, проведенного мной в состоянии блаженного дурмана в номере — я вышел из такси на неизвестной мне улице. Чтобы вспомнить сейчас ее название, я не пожалел бы целого миллиона гульденов и даже десяти миллионов, если бы такие деньги у меня были! Улица пролегала по ту сторону реки, где-то за крепостью, в которой этим летом были погребены кости царя и его семьи. Да, эту географическую примету я запомнил хорошо. Только вот сам дом никак не мог найти.

Шофер оказался бедолагой без языка во рту. Помимо всего прочего он не умел водить. Вначале он чуть не врезался в трамвай. Потом мы остановились, но парень мимикой дал понять, что мы заехали не туда. Потом он начал петлять, сворачивал то вправо, то влево, меня мотало из стороны в сторону, а за окном в порывах ветра, лоскутом черного бархата с неровными краями, билась темнота.

— У-у-у! — промычал шофер, когда мы в очередной раз где-то остановились.

Мы приехали? Я дал ему денег и выполз из машины на тротуар. Несчастный высунул из окна черепашью голову. Он нервно побарабанил по непонятной для меня записке, которую я ему вручил в самом начале, и показал на дверь.

— Dort?[21] — спросил я.

— У-у! — провыл шофер, энергично кивая, подняв вверх стекло, он шумно включил зажигание и вихрем умчался прочь.

Я вошел в подъезд, в котором воняло гарью; лепнина на потолке свидетельствовала о славном, с французским налетом прошлом. Я действительно попал туда, куда собирался? Моя записка осталась у того парня. Какой это номер дома? Я поднялся наверх и очутился на лестничной площадке, на которой двое мальчишек наблюдали, как тлеет кучка подожженного ими же мусора. Над головой у них качалась лампочка, бросавшая пучок света на поврежденное лепное украшение — двух с половиной безносых амуров.

— Соня… Соня Туманова? — с вопросительной интонацией произнес я.

Они начали хихикать, потом тот, что поменьше, как заправский уличный рабочий бросив в огонь окурок, потребовал:

— Ten dollars.

— I look for Соня Туманова.

— Yes, yes, we know[22] Соня, — отозвался гадкий мальчишка и снова повторил: ten dollars.

Я порылся в заднем кармане и отдал попрошайке двадцатидолларовую бумажку — мельче у меня не нашлось. Он, не глядя, спрятал ее и показал на дверь несколькими ступеньками выше. Как описать то, что случилось потом? Это так странно, так таинственно и в то же время банально, так невероятно вульгарно. Я даже не знаю, с чего начать…

— Начни с самого начала, — подсказал бельгиец, — а конец придет сам собой.

Мой отец раньше тоже всегда так говорил, какое совпадение!

— Да, налей мне еще немного. Хоп-хе-хе!

(Я опрокинул стаканчик).

Итак, я позвонил. Дверь открыл старик в марокканских тапочках, он проводил меня в просторное помещение, в котором стоял празднично накрытый стол. Жестом он пригласил меня сесть, а сам удалился. И тут, Жан-Люк, меня ожидал главный шок моей жизни. Ты веришь в теорию двойников? Говорят, что у каждого человека есть двойник, а может быть был или когда-нибудь будет. Возможно, второй Жан-Люк такого же телосложения и с такими же точно усами жил однажды в раннем средневековье, во времена эпидемии чумы… (О Боже мой, что это? Сейчас я чихну). Ну, или, — продолжал я, — вполне возможно, что твоя копия явится на свет лишь два столетия спустя, когда вымрет вся фауна и ему придется довольствоваться лишь искусственным сексом и искусственным питанием. Но не исключено, что твой двойник живет где-нибудь уже сейчас. Во Фландрии, в Буэнос-Айресе, здесь, в России либо где-нибудь еще…

— Ты слишком вдаешься в детали, — перебил меня Жан-Люк, — подробности — это хорошо, но ты уж слишком увлекся.

А я ведь только хотел сказать, что в этот момент в комнату вошла копия моей покойной жены, в омоложенном виде. Только и всего. Из вышеизложенного он ведь уже мог об этом догадаться, не так ли?

— И да и нет, — парировал я, подавляя следующий «чих».

Ну-с, стало быть вошел я в эту самую комнату и стал с удивлением рассматривать все эти блюда и тарелки с салатами, блинами, красной и черной икрой, колбасой и фаршированными яйцами. Обо всем, видно, славно позаботились «Петербургские сновидения». Еще там стояла лабораторная колба с сероватой как галька водкой. Я взял ее в руки, понюхал у горлышка и поставил обратно. И затем в комнату вошли двое: бледный мужчина лет пятидесяти с рыжими волосами — летний костюм салатного цвета сидел на его костлявой фигуре довольно мешковато — и Соня Туманова. На ней были блузка и юбка и туфли на шпильках; от вида ее ног в этих самых туфельках у меня сразу же перехватило дыхание. Да, я должен признаться: по моему телу прокатилась волна физической ностальгии; я буквально себя не помнил.

— Простите, что заставили вас так долго ждать, — приветствовала она меня густым альтом на ломаном немецком, — но у нас с папиком были дела. Меня зовут Соня Туманова. А это Игорь Борисович.

— Йоханнес Либман, очень приятно, — выпалил я, пожимая ей руку.

Я был на десятом небе, не в силах осознать, как такое возможно. Прямо передо мной, источающая яблочный аромат духов того сорта, которыми никогда не стала бы пользоваться Эва, стояла копия моей жены. Шея, как у жирафа, обалденные ноги, лицо с художественно вылепленными скулами. Она была точь-в-точь Эва Финкельштейн, 1943 года рождения, заснятая в определенный момент определенного отрезка европейской истории. Да, это была на сто процентов Эва, только вот…

— Только что? — нетерпеливо поинтересовался Жан-Люк.

Глаза. Радужки ее глаз были не оливково-зеленого, как у Эвы, цвета, а стального, как у моего отца. Это была, вне всякого сомнения, копия моей жены, но смотрела она на меня глазами моего отца.

— Давайте присядем, — предложила Соня, предприимчиво разворачивая свои божественные бедра в сторону стола. — Либман, красивое имя. Но Голландия, это на севере или на западе Германии?

— Голландия — это самостоятельная страна, моя радость, — терпеливо поправил ее отец. — Она знаменита своим сыром и гуманными законами.

Русский попросил, чтобы я звал его просто Игорь. Из-под рыжих бровей он бросил на меня полный солидарности взгляд, словно уже несколько лет был со мной знаком, и затем по-хозяйски начал разливать водку.

— За наше знакомство!

— Хоп-хе-хе! — провозгласил я.

— Это так по-голландски будет «на здоровье»? — спросил мужик, наполнив следующую рюмку.

— Да, — ответил я.

— Гоп-хе-хе! — вскричал он.

— Гоп-хе-хе! — подхватила Соня, наваливаясь корпусом на стол и фыркая как школьница.

Водка стекала по ее пальцам на пол. Игорь деревянной ложкой положил мне на тарелку разных закусок. Черная икра, эти соленые слезы Каспийского моря, таяла у меня во рту. Что сейчас будет? Чего от меня ждут? Предметы вокруг: настенные часы, лампа цвета морской волны, исцарапанное зеркало — в скором времени начали вращаться, и я услышал Сонин голос:

— Божечки, я уже пьяна; что это мы пьем?

— Настойку на травах, — ответил Игорь, в очередной раз всем подливая. — Собственного изготовления. От дяди Вани из Томска.

Я бросил на нее взгляд искоса. Соня сидела и не переставая жевала. К уголкам ее рта приклеились оранжевые жемчужинки красной икры, ее компактные грудки колыхались. О, дивная долина, пахнущая водой и фиалками, к которой я тысячи раз, всхлипывая, припадал. Меня так просто не проведешь, я знаю, о чем говорю. Мы, мужчины, низшие существа, но что тогда так привлекает нас в женщинах? Благородное, возвышенное, божественное?

Сходство с Эвой было разительным; даже родинка, которую она в день нашей свадьбы старательно, но тщетно пыталась замазать (потом уже никогда больше этого не делала) была в нужном месте, слева от носа. Но эти глаза, я почти не решался в них смотреть. На какое-то время я бездумно уставился в зеркало, но, услышав хрумкающий звук, с которым Соня вонзила зубы в огурец, вздрогнул. Я снова посмотрел в ее сторону и сейчас же был сражен наповал. Смущенно и чертовски завлекательно она смотрела на меня. Пьяным затуманенным взором. Глазами моего отца. Но это был не тот взгляд, с которым он вернулся из тюрьмы, а тот, что появился у него в самом конце жизни, незадолго до того, как его, стонущего и зовущего по-немецки маму, на носилках вынесли из нашего дома. Когда его агрессия давным-давно перешла в смиренное отчаяние.

И еще я ощутил желание; мучительная жажда овладеть ею не сходя с места забилась в моих грешных чреслах, как попавшая в сеть рыбина. Сколько ей может быть лет? Восемнадцать? Двадцать один? У нее относительно молодой отец. Выходит, ее мать умерла? Возможно, этот самый Игорь ее удочерил… Соня, наверное, сиротка… О милая, иди сюда! Какие ноги… И они еще считают меня сумасшедшим? Пусть все психиатры мира катятся к чертовой бабушке! Нечего мне сказки рассказывать. Я, черт побери, знаю, о чем говорю.

— Ну, а теперь давайте обсудим наш биззнисс, — вдруг провозгласил Игорь, звонко ставя на стол рюмку с водкой.

— Wie meinen Sie?[23] — удивился я.

— Игорек, мне жарко, — томно простонала Соня, махнув ресницами в сторону мучнисто-белой физиономии отца. — Можно я сниму кофту?

— Разумеется, моя радость.

— Прекрасная организация, эти «Петербургские сновидения», — быстро проговорил я, почувствовав, что срочно надо вставить хоть какую-нибудь фразу. И поспешно добавил:

— Дорогой Игорь, если все у нас, я хочу сказать, у нас с вашей дочерью, сложится хорошо, вы готовы разрешить ей…

Но от картины, что в эту минуту предстала моим глазам, у меня перехватило дыхание; такого я в жизни не видел. Соня расстегнула на себе блузку, небрежно закинула ее в дальний угол, после чего пригубила из рюмки водки. Под блузкой — слепой бы не заметил — у нее ничего не было.

— Дочь, говорите? — с улыбкой повторил Игорь, оглядывая девушку, как гордый купец свой товар.

Выяснилось, что Соня его жена. Да-да, его собственная милая женушка. Они вместе уже почти два года. До чего же быстро бежит времечко! Она хотела пораньше выйти замуж. Поскорее покинуть отчий дом. Своих ужасных родителей. Но это, впрочем, отдельная история.

Он наложил себе на тарелку новую горку мясного салата и, уплетая его за обе щеки, выдвинул предложение. Жан-Люк, ты можешь мне не верить, но этот русский спокойным дикторским голосом огласил следующее: в обмен на право узуфрукта в отношении его выдающейся жены — клянусь, он так и выразился, «узуфрукт» — я должен был предоставить Игорю:

а) единовременно десять тысяч американских долларов в неповрежденных стодолларовых купюрах выпуска после 1993 года;

б) Шенгенскую визу для него и для Сони;

в) скромную сумму содержания — тут он задумчиво, сложив губы трубочкой, возвел глаза к потолку, — равную шестистам, нет, лучше семистам долларам в месяц;

и наконец: раз в две недели — длинный уик-энд, начиная с вечера в пятницу, для них обоих в чистом туристическом отеле.

— В отеле? — озадаченно переспросил я. — Но где именно?

— У вас в Голландии, разумеется! — сердясь на мою непонятливость, пояснил Игорь, поднося руку к своей бычьей шее.

Ему, по всей видимости, не понравилось, что я не сразу оценил тонкую подоплеку его предложения.

— Нам хочется смыться отсюда, — задыхаясь, продолжал он. — Здесь лишь у крыс есть будущее.

Как бывший педагог, он имел это в виду как в философском, так и в биологическом смысле.

— Знаете ли вы, как долго нам пришлось откладывать на этот ужин?

Он бросил взгляд на Соню, которая, тупо уставившись в одну точку, прижимала к своему плоскому животу рюмку водки.

— Иначе зачем бы мы стали обращаться в «Петербургские сновидения»? Эти мошенники требуют лишь в качестве вступительного взноса двести долларов. Целое состояние!

Игорь выдержал паузу, но затем, вновь сложив губы в куриную гузку, возобновил свою возбужденную речь:

— Впрочем, герр Либман, возможно, вы захотите вперед попробовать Соню, мою удивительную супругу?

— Ч-ччто… По-ппробовать…?

— Но мы же современные люди, — вдруг заговорила Соня медоточивым голоском. — Оттого мы и хотим перебраться на свободный Запад. Игоря это ужасно возбуждает.

— Лапочка… — умилился Игорь.

— …Игоря ужасно возбуждает, когда я занимаюсь этим в его присутствии. Прошлым летом, на даче у одного приятеля, горшечника из Тулы, мы всю ночь… вместе с друзьями — здоровыми людьми без предрассудков…

Но дальнейшего рассказа я уже не услышал — я поплыл, как весенний листок по течению реки, одетой густым туманом…

В эту минуту, уважаемые потомки Эразма Роттердамского, в дверь нашего купе громко постучали. Жан-Люк подскочил, как ужаленный, но все же оставался на месте до тех пор, пока дверь не отъехала на шарнирах в сторону. На нас уставились яблочно-румяные лица двух военных. Форма на обоих промокла до нитки; на боку у каждого возле белой глянцевитой портупеи болтался автомат Калашникова.

— Вы мистер Пфаф? — спросил один из них по-английски. — Жан-Люк Пфаф?

Коричневые, как у собаки, радужки глаз Жан-Люка в панике забегали слева направо, по диагонали и вверх-вниз. Но бежать было некуда. Мой попутчик робко поднял вверх палец и хрипло произнес:

— Пфаф — thatʼs me…[24]

И его увели. Он не сказал мне на прощанье ни слова, словно я был ему незнаком, случайный попутчик, чужой! Его тень мелькнула на перроне: он шел под конвоем двух военных в форме, из которых тот, что повыше ростом, сам нес его чемоданчик. В эту минуту состав пришел в движение. Эй, люди, да что же это? Я не хочу уезжать, не хочу никуда с вами ехать. Что мне делать в этой Москве? Остановите поезд! Да остановите же!

Но махина уже разогналась и помчалась, яростно переключая скорости, словно страдая икотой. Где здесь стоп-кран? Я выскочил в коридор и нос к носу столкнулся с женщиной с чайной кружкой. Я выхватил ее у нее из рук. Тетка начала ругаться. Я грубо оттолкнул ее от себя. Где стоп-кран? Ах, вот он… Я вдребезги разбил кружкой стекло и дернул за красную ручку, но вся конструкция тут же развалилась на части, оказавшись хрупкой, как печенье. Она рассыпалась, милые соотечественники, как печенье!

15

Поезд с грохотом мчал меня вперед, и я вдруг почувствовал себя ужасно беспомощным, словно заключенный, которого увозят в товарном составе. В блестящем черном зеркале окна я видел отражение собственной головы. Моей абсолютно нормальной головы. Моей густой шевелюры. Моего прямого носа. Моего подбородка, который я уже несколько дней не брил.

— Богородица дева, помолись за меня, — несколько раз пробормотал я вслух.

Да-да, я собственными ушами услышал, как я, Йоханнес Либман, пятидесяти трех лет от роду, бормочу вслух подобно слабоумному старцу. Как психи, беседующие сами с собой за утренним кофе в Бад-Отеле. Отчего здесь так воняет? В багажной сетке я обнаружил бутылку водки и чесночную колбасу, которая из-за жары в вагоне уже стала покрываться налетом. Я дернул за ручку, с чувством омерзения выбросил в окно колбасу и снова его задвинул. И принялся за водку. Поднимая время от времени пластиковый стаканчик, я чокался с опустившимся типом в отражении стекла и восклицал: «Хоп-хе-хе!»

Теперь мне было уже все все равно. Я попал в ловушку. Где-то в трущобах Санкт-Петербурга лежит мое золотое кольцо, моя жизнь. С каждой минутой поезд уносит меня от него все дальше, навстречу моей погибели. Да, я хорошо понял это тогда. Без помощи эскулапа, когда-то проживавшего на Бергассе 19.[25] Меня насильно перемещали, волей судьбы или чего-то еще. Что натворил Жан-Люк? Почему они его увели?

Я описывал ему свою жизнь в течение не менее получаса, но так и не смог рассказать о том, что ее отравляет, умолчал о веревке, затягивающейся на моей шее день ото дня все сильнее, с каждым сантиметром все туже.

— Ну, сколько можно ждать? — пришепетывая, произнесла Соня в ту минуту, когда я, все еще продолжая клевать носом, выплыл из тумана.

Она стояла передо мной в короткой юбчонке, двусмысленно улыбаясь. Взяв мою левую руку, она поднесла ее к своей груди, прикоснулась на долю секунды и потом снова села. Я услышал, как захрюкал Игорь.

О, Эва! Все это ради тебя, только ради тебя. Разве не говорила ты мне: «Найди себе женщину»? И вот я здесь, в чужой стране, в чужом городе, словно комета, навеки сбившаяся со своей орбиты. Зачем ты меня так мучаешь?

Я сразу же объяснил Игорю, что думаю по поводу его предложения. Будучи подданным практически безупречной в этическом плане страны, я никоим образом не могу на это согласиться, говорю это сейчас, дабы избежать дальнейших недоразумений. И дело тут не в деньгах. У меня даже сейчас при себе (я стукнул себя кулаком в грудь) три тысячи долларов наличными. Но то, что собирался сделать он… это… это по меньшей мере торговля человеческим телом, иначе говоря, современная работорговля. «Узуфрукт». Чего стоит одна только эта мысль во всей своей ужасающей аморальности! Но когда я поднялся и захотел уйти, Игорь примирительно толкнул меня в грудь.

— Ну-ну, ладно… — начал успокаивать меня он, обнял и повел обратно к столу. — Зачем же так торопиться? Мы ведь можем еще немного выпить? Мы только что так хорошо сидели. Дяди Ванина водка еще далеко не закончилась.

Он зажег сигарету и что-то прошептал Соне по-русски. И потом с воодушевлением стал рассказывать про сибирские леса. Через некоторое время водка начала наносить глухие удары по моему сознанию. «Как это я здесь очутился?» — вдруг спохватился я. Прочитав мне лекцию о рубке дров и о радости, связанной со сбором грибов, Игорь перешел к теме утиной охоты. «Во-первых, понадобится хорошая винтовка — без этого ничего не сделаешь, а во-вторых…»

— Лично я, — вдруг раздался Сонин голосок, тонкий и клейкий, как паутина, — лично я, мальчики, вдруг очень сильно захотела… Думаю, это все из-за икры…

— Люди, — попытался сопротивляться я, — люди добрые, но уже в следующую минуту почувствовал, что лечу вниз сквозь все слои атмосферы.

Ее пальцы забегали по моему телу, шелковистые, ловкие. Кровь у меня прилила к тазу, перед глазами все стало красным, потом розовым и голубым. В то время, когда Соня нашептывала мне разные словечки, как мать ребенку, пуговицы у меня на брюках расстегнулись сами собой.

— Эва, — хрипел я, — Эва…

Послышался громкий звук упавшего предмета… Это стукнулась об пол пряжка моего пояса… О, банальность звуков…! Две бабочки, махая крылышками, запорхали над низким кустарником растительности моего живота в поисках… Меня щекотали Сонины ресницы… Через несколько ударов сердца я почувствовал, как наливается и расцветает, словно розовый бутон, моя скукожившая в забвении жажда любви… Я крепко зажмурился… Узуфрукт?.. Ужасное предложение… но… представим себе, что… О, человеку вечно все не так! Я ерошил Сонины волосы, вдыхая запах лета, сена, свежих фруктов, а сам в отчаянии думал: «Эва, где ты? Почему ты меня…? Я ведь…?»

Мне кажется, что я скорее услышал, чем почувствовал удар по затылку. Да, братцы, хронология снова подкачала. Что я вслед за тем увидел? «Первое, что ты увидел, Янтье Либман, старый развратник, это как этот самый Игорь налетел на тебя из темноты с веревкой в руках». Соня мыском туфли дважды нанесла мне профессиональный удар под колени, отчего ноги у меня сразу же подкосились.

— Если сам подсобишь, обалдуй, — сопел Игорь, навалившись на меня всей своей потной массой, — тебе ничего не будет.

Но пока он связывал мне за спиной руки, я отчаянно сопротивлялся. Клянусь: я сопротивлялся.

— Прекрати, идиот! — кричал он. — Я служил в армии в омоновских войсках. Один удар по затылку, и ты покойник. Ты понял: всего один удар!

Он обмотал мне веревкой ноги и тут же принялся грубо шарить у меня в карманах. Я перевернулся на живот, но это не помогло. В конце концов он победоносно воздел вверх руку с развернутыми веером долларами, присвистнул и грозно спросил:

— Что там у тебя еще? Признавайся!

— Nichts![26] — простонал я, — у меня ничего больше нет.

— Свинья! — прорычал он, нанося мне болезненный удар в живот. — Ты как думал, что в России ты можешь вытворять все, что угодно, да? С такой хорошей девочкой! Эх ты, европеец! Что ты собирался с ней сделать? Говори, что там еще у тебя припрятано?

— Nichts! — снова застонал я.

— Да, а это?

Он прижал мои плечи к полу и дернул меня за ворот рубашки. Пуговицы разлетелись во все стороны. Я заметил, что его зрачки расширились от неподдельного счастья, когда он увидел у меня на шее золотую цепочку, на которой болталось Эвино кольцо.

— Нет, только не кольцо…! О нет, пожалуйста! — жалобно проскулил я. — Только не кольцо! Не кольцо..!

— Идиот! — раздалось пыхтенье Сони, в зеркале мелькнуло отражение ее ухмыляющейся физиономии. — Du blöde Idiot![27]

И следующим ударом меня отправили в нокаут.

Когда я пришел в себя, комната оказалась аккуратно прибранной. Веревка, которой меня связал сутенер, лежала рядом со мной на полу, скрученная кольцами, как змея. Я осмотрелся по сторонам и услышал негромкий напев. Это мурлыкал старик, который впустил меня сюда.

— Sprechen sie deutsch?[28] — с трудом вымолвил я, приподнимаясь и приводя в порядок одежду.

Старик, подхихикивая, показал на свои шитые золотом тапочки. Голову его украшала алая феска с голубыми кисточками. Глаза у него с перепою почти выкатывались из орбит.

— Wo sind Sie? — вторично спросил я. — Wo ist die Sonja? Bitte, wo?[29]

Гном засеменил прочь и вскоре вернулся с флейтой из пожелтевшей слоновой кости; он начал фальшивый наигрыш, при этом излишек слюны капал у него изо рта. Он все время смотрел, как кретин, не отрываясь, на свернутую веревку.

И вот тогда я сделал роковую ошибку, самую большую ошибку в своей жизни. Я схватил плащ и вылетел из квартиры, сбежал вниз по лестнице и, преодолев двор и ворота, очутился на улице. Шурша шинами, медленно подкатила «волга» с зеленым огоньком, словно все это время она ждала меня за углом. Я открыл дверцу и, скомандовав: «Гостиница „Октябрьская“», опять понесся сквозь дождливую ночь.

Когда меня высадили возле входа и я увидел исчезающие в водной мгле задние фары такси, я замер, охваченный паникой. Боже мой, как называлась та улица, на которой меня ограбили? Как я ее теперь найду? Это же катастрофа! Я должен был спросить у водителя такси адрес! Успокойся, Янтье, не паникуй… Завтра утром зайдешь первым делом в «Петербургские сновидения», к этой ведьме и… Шайка непрофессиональных грабителей! На вахте стоял тот самый портье с двумя отсутствующими пальцами.

— Ein schönes Leben,[30] — пожелал он мне, разворачивая свою голову сурка в сторону приятелей, — те стояли с пивными бутылками в руках и таращились на меня.

В баре сидело еще довольно много народу. Субъекты в кожаных куртках, группка девушек с совиными глазами. Я вызвал лифт и поехал наверх, пролетел по коридорам в сторону комнатки дежурной по этажу, но обнаружил в ней не Иру, а какую-то русскую в пенсне — зевая, она отдала мне ключ. Очутившись у себя в номере, я сразу же провальсировал в сторону бельевого шкафа и достал бутылку водки, которую сохранил про запас на случай кризиса. Запасливый нужды не знает.

Алкоголь чудесно освежил мне рот, промочил горло и горящую топку пищевода; времени прошло всего-ничего, а я уже почти не ощущал пинков, которыми меня наградил Игорь. Эва, где ты была, когда я в тебе так нуждался? Ты ведь всегда умела все уладить? Ну? Ты что, не могла вмешаться? Эх ты, клуша! Ну, рассказывай, где ты была? Я начал, то и дело подливая в рюмку, ходить кругами вокруг стола. Бутылка уже наполовину опустела, когда вдруг зазвонил телефон.

— Guten Morgen![31] — веселым голосом поздоровался я, сняв трубку.

— Hello! — раздался в ответ девичий голосок. — How are you?

— Ausgezeichnet.

— You are German?

— Yes, my darling. Almost, almost.

— Can I come over to you? This is intimate service.

— Ха-ха-ха, — услышал я собственный смех и повесил трубку.

Я ринулся со всех ног в туалет, потому что мой мочевой пузырь был переполнен. «Что вошло, Янтье, должно выйти». Главная заповедь доктора Дюка. Применительно к психике. Где сейчас этот чистильщик мозгов? У себя на Зейлвег в Хаарлеме? В ту минуту, когда я выходил из ванной комнаты, в дверь ко мне постучали. Кто бы это мог быть?

— Это Лиза, intimate service.

Разве это я открыл? Нет, дамы и господа, дверь 961-го номера гостиницы «Октябрьская» открылась сама собой, автоматически, как в первоклассном спектакле, достойном рецензии в уважаемой газете. Она стояла передо мной — оживший экспонат, Лиза. Сколько ни пытайте, не скажу, была ли она блондинка, фиолетовая или седая. Современные девицы чего только не льют себе на голову! У нее были покатые плечи. Красивые ноги. Глаза цвета синего кобальта (это я запомнил). Как океан! Такая хрупкая и юная, а глаза как неизмеримые океанские глубины…

В возрасте примерно как Мира, когда она… Как наша любимица, наша цыпочка, которая в свои четыре уже знала английские песенки и до тринадцати лет каждую субботу утром забиралась к нам в постель.

— Папик, мамик, — нежно шептала она, пробираясь словно маленькая пантера поверх одеяла. — Я выжала для вас апельсиновый сок.

— Правда, котик? С ложечкой сахарку?

— С ложечкой сахарку.

— И с капелькой водички?

— С капелькой водички.

— Ползи к нам сюда, дорогая, — командовали мы с Эвой хором. — Мы тебя за это крепенько поцелуем.

— Пятьдесят долларов, — щелкнуло у меня над ухом.

Во второй раз за один и тот же вечер я увидел, как передо мной, безо всякой тени смущения начинает раздеваться русская. Я подошел к кровати, наощупь вытащил из-под подушки долларовую банкноту и поднял ее, зажав двумя пальцами, над головой, как в свое время покойный премьер Чемберлен свой знаменитый мирный договор.

— Тебе повезло, милочка, — весело провозгласил я, — выкатился удачный шар. — Не пятьдесят, а целая сотня долларов.

— Вау!

Девочка выхватила деньги у меня из рук и спрятала их в плоскую сумочку-конверт размером не больше, чем сумочка у куклы Барби. Через несколько мгновений, раздевшись до белоснежных трусиков, она уже сидела на моей постели в ожидании, закинув ногу за ногу. Какие глаза! Настоящая акварель, подумал я. Нет, Янтье, скорее гуашь, пастельные тона, работа высочайшего мастера. И это меньше, чем за две сотни гульденов. «Ну так? Что вы хотите, чтоб я для вас сделала?» Она столь же бегло говорила по-английски, как Ира по-немецки.

— Ты откуда? — спросил я.

— О нет, please,[32] не надо в эту игру, — заныла малышка жалобно-сердитым голоском и потом как актриса запричитала:

— Я из Кронштадта. Моя мать инвалид, а у отца всего лишь одна нога, левая. Но это не мешало ему ко мне приставать, едва мне исполнилось пять. О да, он колотил меня и пил по-черному. Ну что, хорошо получается, жалобно? Мистер, мы ведь взрослые люди?

Она вздохнула:

— Ну, чем займемся? Будем играть на саксофоне или сразу как целый оркестр? Вы мне в общем-то нравитесь.

Не сводя с меня развратных глаз, она начала тереть свой бугорок, а сама рассказывала, что просидела весь день с матерью возле плиты, потому что у них до сих пор не затопили. А к субботе уже обещали снег.

— Ну что, я вас совсем не возбуждаю?

Она хотела было снять трусики; я увидел, как мелькнуло…

— Пожалуйста, оденься, — хрипло произнес я, испытывая к себе не меньше отвращения, чем к развороченной канализации.

Мне было гадко. Может быть, она хочет еще денег? Я снова метнулся к кровати.

— Вот, милая, тебе еще пятьдесят долларов…

Юная проститутка поймала в воздухе купюру, шмыгнула в платьице и перекинула через плечо ремешок сумочки. И прежде, чем крикнуть мне на прощанье «Goodbye, mister!»,[33] она чмокнула меня в губы. Просто так. Прямо в губы. Напоследок потрепала своими ручками мою густую, непослушную шевелюру. В точности, как Мирочка раньше… «Приятно тебе, папик?» Да, папику нравится, когда его гладят. Папик иногда точь-в-точь как собачка…

— Hela liefje![34] — крикнул я ей вслед. — Ты, может быть…

Но дверной замок уже щелкнул, и девочка исчезла.

Она прихватила с собой мой шелковый галстук и остававшуюся на столе бутылку.

Я подошел к шкафу, открутил пробку на другой бутылке, плеснул пару раз себе в ладонь и растер жидкость на животе, шее, внутренней поверхности бедер. Разлилось приятное тепло, как если бы я воспользовался одеколоном. Я плюхнулся на постель, выключил свет……светящимся шаром ко мне спустилась Эва. Любимая. Дочь цивилизованной европейской равнины. Она смотрела на меня и губы ее дрожали.

— Здравствуй, Эва…

— Кретин! — набросилась она на меня. — Ты только что обозвал меня клушей. Думаешь, я не слышала? Ты ведь знаешь, что среди девчонок в лагере это считалось самым страшным ругательством?

Ее голова приблизилась к моей, и только сейчас я разглядел — транспортным средством, которым воспользовалась моя таинственно скончавшаяся супруга, была барнефельдская курица с грубым оперением.

— Ты все испортил! Пока я была жива, ты ничего не умел делать хорошо. И даже теперь, когда я умерла, до сих пор не умеешь. Хотя, впрочем, мы еще посмотрим, кто скорее будет покойником, ты или я.

— Эва, — снова вздохнул я.

— Прекрати, хватит, тоже мне Эва-Эва, — напустилась она на меня.

Птица, на которой она сидела боком, в искрящейся темноте тупо вращала головой во все стороны.

— Эва…

— Не перебивай меня, мерзкий бабник, — продолжала сердиться она. — Если уж ты обязательно хочешь во что-нибудь вставить свою штуку, я знаю, что тебе посоветовать.

Со злой ухмылкой она указала на зад курицы.

— Найди женщину, — сказала я тебе. — Такую же, как я. Такую же душой, разумеется, а не физически. Идиот. Ну ладно, все равно уже поздно. Где мое кольцо? Что ты сделал с моим обручальным кольцом? Ты что, забыл нашу клятву ласточкиного гнезда? Ты умрешь, Эдвард, я боюсь, что ты умрешь…

— Эва, — я опять попытался что-то сказать в свое оправдание и машинально смахнул с шеи себе на живот таракана — курица сразу же принялась ловить его клювом.

Почему она была так жестока со мной, почему?

— Прекрати пускать тараканов, Эдвард! — пронзительно закричала Эва, держась за куриные перья словно гонщица родео. — Говорю тебе: прекрати! Ты нарушил клятву ласточкиного гнезда. И теперь тебе придется за это расплачиваться. Ты что, уже забыл тот день в Элсвауте?

— Я все отлично помню.

— Даю тебе два месяца, — произнесла она, пригвоздив меня жестким взглядом, как удав свою жертву. — Если за это время ты не найдешь мое обручальное кольцо, клятва исполнится, и тогда тебя постигнет та же участь, что и меня.

Она ударила курицу в клюв и издевательски расхохоталась.

— Почему бы тебе самому не положить всему конец, а? Ведь все уже умерли. Твой отец. Мирочка. Я сама. Твоя мать представляет собой не более, чем растение. Ну, что тебя держит? Давай. Пятый этаж — это достаточно высоко.

Я выпрямился, весь дрожа, захотел коснуться лица моей жены, ее носа, рта, волос, но Эва вместе с курицей вдруг исчезли.

— Почему? — простонал рядом чей-то голос, пока я катался, запутавшись в простынях, и по моему лицу струйками стекал пот. — Почему?

Потому что я, любезные мои, еще один раз в своей жизни захотел любви, захотел любить и быть любимым. Да, еще один раз! Потом можете прийти за мной, исколошматить дубинками, повесить, расстрелять, если хотите. Как тех бедолаг из царской семьи. Но вслух я ничего не сказал; просто не мог. Потому что в голове у меня были одни тараканы и слезы.

16

Я приехал в Москву в половине восьмого утра с воспаленными глазами, в эту ночь я не спал ни секунды. Хорошенький сюрприз преподнес мне бельгиец. Чемоданчик, оставленный Жан-Люком под моими нарами, оказался тяжелым как камень. Он был закрыт на три замка. Как я ни старался, они не поддавались. Когда я вышел вместе с чемоданом на перрон, сверху, из-под самого вокзального купола полилась скрипичная мелодия. Красиво встречают! Но что мне здесь делать?

Как я узнал из разговора с проводником, следующий поезд обратно в Петербург отправлялся лишь около трех, волей-неволей мне надо было убить здесь не меньше семи часов. Чтобы попасть в город, я прошел через холл; на выход тащился народ с курами в корзинках — я остановил такси и погромыхал по широким магистралям в сторону центра. Повсюду высились до ужаса нелепые бетонные конструкции. Через четверть часа показались зубцы на стенах и золотые купола.

— Кремль? — начал пытать меня шофер.

Я отрицательно замотал головой — для туризма у меня нет времени. Кроме того, у меня почти не осталось рублей. Меня высадили у какой-то заново строящейся исторической церкви в лесах, по которым как муравьи ползли люди. Я отправился на поиски обменного пункта. Все они оказались закрыты. Тогда с этим проклятым чемоданчиком в руках я потащился наудачу по оживленным улицам, по площадям и переулкам. До сих пор не понимаю каким образом, но неожиданно я очутился вместе с мамашами-домохозяйками и их детьми у входа в светло-зеленое здание. Дверь медленно и со скрипом отворилась.

Вышла старушонка в фетровых сапогах, что-то пробормотала и, размахивая сморщенными, как скорлупа грецкого ореха, руками, стала зазывать посетителей внутрь. Глядя на ее хитрые и еще довольно молодые с прищуром глазки, я подумал: «Да, матушка, сейчас ты стара, жизнь твоя почти закончилась. Но каким резвым жеребенком была ты когда-то!» Я проследовал вместе со всеми и очутился в холле, который напомнил мне мою старую школу в Хаарлеме, где нам вдалбливали азы букваря одновременно с преданностью королевскому дому. Я знал наизусть все пятнадцать строф «Вильгельмуса».

«Либман, пересядь на заднюю парту!»

В помещении было жарко, сильно пахло камфорой. Я посмотрел на окружавшие меня со всех сторон расплывчатые фрески на стенах. На одной — чухающий по снегу мамонт, на другой динозавр, птица додо, рядом с представителями царства фауны, которые пока еще не вымерли. Это был Зоологический музей. Я сдал свой плащ в гардероб — за перегородкой, в зарослях пустых вешалок шныряла целая рота карликов. Почему-то один из гномов, силой не уступающей дауну, стал тянуть у меня из рук чемоданчик Жан-Люка.

— Нет! — закричал я, — нет. Это частная собственность!

С мрачным видом подошел другой карлик, несколько раз он что-то прокричал, потирая под пиджаком свой яйцевидный горб. Чего он от меня хочет?

— Вы должны сдать свой чемодан, иначе вам придется заплатить штраф в размере тринадцати рублей, — перевела для меня на английский молодая женщина, стоявшая позади меня в очереди.

У нее была потрясающая балетная фигура, ее дочка со светлыми, блестящими как атлас волосами, казалась почти точной копией матери. Как удивительно устроены биологические законы, если все идет как надо!

— Merci madame,[35] — учтиво поклонился я, одновременно чувствуя, что карлик тянет у меня из рук десятку.

Я погладил девочку по голове, попрощался с балериной и отошел. «Взгляни, Янтье, где здесь туалет?» Возле шести булькающих писсуаров я заправился двумя глотками водки, спрятал флягу и снова вышел в коридор. Вереница школьников с гомоном поднималась вверх по лестнице. Я уже хотел было войти в первое выставочное помещение, в зал с высокими колоннами, как взгляд мой вдруг упал на слоненка.

Милостивый Боже, это был слон-младенец, твердый как гранит. Я поставил на пол чемоданчик, погладил животное по пластиковой коже и попытался расшифровать табличку, установленную возле его левой лапы. Из всей надписи я уяснил только одно: слоненок, по той или иной причине — будь то болезнь, удар молнии, пуля охотника — в 1954 году погиб и превратился в чучело. Как печально своими янтарными глазами-бусинками смотрел на меня этот упитанный отпрыск африканской саванны! Оглядевшись по сторонам, я быстро пропустил еще несколько глотков и прошептал: «Да уж, дружище, я не знаю, почему так случилось — ибо жизнь остается для меня загадкой, — но мой отец, Йоханнес Либман, скончался в том же трагическом году, что и ты. Вернее сказать, спрятал концы в воду. Ты веришь в случайность?» Но животное, разумеется, ничего мне не ответило — я все понимаю, я ведь не сумасшедший. Слон уже давно покойник, тридцать четыре года, если говорить точнее; за подобный срок мальчик становится мужчиной, раскрывается как личность, может зачать детей и…

Люди, как же мне повезло! После всех своих мытарств я наконец очутился в русском музее, и не на каком-нибудь никчемном складе художественных экспонатов, не на выставке картин с вымышленными сюжетами, а среди подлинной природы. Алкоголь компенсировал бессонную ночь. В зал с колоннами я вошел бодро и провел в нем, блуждая среди витрин, целый час, а может быть, и полтора. Где-то под потолком болтался гигантский скат, обнаруживавший разительное сходство с современным американским самолетом-разведчиком. Все это когда-то дышало, плавало в теплых голубых водах, совокуплялось, а теперь… У меня просто в голове не укладывалось. Все вдруг стало жестким как гранит!

Я прошел дальше. У окна, рамы которого были заклеены оберточной бумагой, стояли двое: толстяк в летнем костюме и тщедушный парнишка с рыжеватой растительностью на лице; они фотографировали друг друга, как влюбленная парочка. Вдруг толстяк перевел ласковый взор своих водянистых глаз на меня. Что нужно от меня этому сексуальному авантюристу?

Я спрятался за стеклянным шкафом с экспонатами, потер ладонями лицо и вдруг обнаружил в стеклянном саркофаге первого в своей жизни осетра. Это была белуга длиной не меньше трех метров. Сколько килограммов икры она выбросила, прежде чем в ее доисторические жабры вонзился нож? («Рыбе, запомни, Янтье, вспарывают жабры, а человеку горло»). Чуть подальше стояли колбы, наполненные спиртосодержащей смесью гранатового цвета, в них плавали зародыши ежей, свиней, львов и жирафов — целая серия артефактов, я не мог смотреть на это без слез. А затем шли бабочки! Сверкающие всеми цветами радуги, они лежали в старинных шкафах, классифицированные по видам и расцветкам, приколотые булавками к своим могилкам из матового черного бархата. До чего великолепна и разнообразна природа! Я словно попал в праисторический лес, представлял себе, как промозгло и гадко на улице, и был действительно счастлив. Да, на какую-то долю секунды я даже забыл эту злосчастную историю с Эвиным обручальным кольцом.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, с каждым шагом камфорный дух все усиливался. В уставленном ящиками коридоре я увидел, как мужчина и женщина в медицинских халатах скрылись в некоем подобии алькова. Пройдя мимо двери, остававшейся неплотно закрытой, я заглянул внутрь и тут же невольно отпрянул на несколько шагов. Никогда не забыть мне того, что я увидел в щелку. В помещении, выложенном плитками и освещенном трепещущим светом неоновых трубок, эти двое извлекали из трупа животного внутренности. Эта работа явно доставляла им удовольствие. Туша лежала в стеклянной ванне, голова была прикрыта платком. Мужчина и женщина голыми руками доставали кишки, органы, ленточки свернувшейся крови. Что это было за животное? Я выронил чемоданчик. Доктора испуганно посмотрели на меня, на лицах у обоих выступил пот, словно я застиг их в момент извращенной любовной игры. Женщина стала приближаться ко мне, размахивая руками, фиолетовыми по локоть; что-то прокричав, она захлопнула ногой дверь прямо перед моим носом.

Я побежал, весь дрожа и делая на ходу из фляги последние глотки. Чтобы поскорее забыть ужасную сцену, я затянул памятную с детства песенку. Меня мучил один вопрос, не найдется ли в этом забытом Богом заведении — не найдется ли в этом заведении, Янтье, кафетерия, или какой-нибудь палатки, где можно было бы купить бутылочку? С этим вопросом я подошел к женщине с птичьей головой, дремавшей на стуле в следующем зале.

— Билет! — гаркнула тетка, протягивая ко мне лапу цвета медяка.

Я предъявил ей входной билет, она махнула рукой, дескать, можно проходить, и я очутился в зале, похожем на кафедральный собор. Со всех сторон меня окружали скелеты, собранные по принципу конструктора. Некоторые из них были высотой до потолка. Скелеты обезьян, зебр, бегемота, слона. Это какой-то гигантский склеп!

На ребре у мамонта висела табличка, на ней тушью было обозначено место находки, где-то в Сибири. Вот, значит, чем занимались те люди в выложенной плитками каморке! Освежевывали туши. А кто даст гарантию, что, при все возрастающей коммерциализации, сюда не доставляют контрабандой животных, тайно умерщвленных браконьерами? Омерзительно!

Я уже хотел было уйти, как вдруг увидел за бликующими стеклянными дверцами шкафа череп человека, на который наслаивалось отражение моей собственной физиономии цвета туалетного мыла. Я словно прирос к месту, на котором стоял.

— Hello tsar,[36] — произнес я вслух по-английски (привычка говорить на этом языке у меня тоже от отца). — How do you do?[37]

— Very well,[38] — просопел неизвестный у меня над ухом.

Я медленно обернулся, весь дрожа, как фортепьянная струна. Рядом со мной стоял тот самый сексуальный авантюрист. Он обнажил в улыбке кривые зубы.

— Я вас не испугал? — спросил он почему-то бабьим голосом. — Вам привет от Жан-Люка. — И бросил взгляд в сторону своего товарища с большим черным фотоаппаратом на шее, который стоял поодаль, как папараццо из голливудского фильма.

— Тэк-с, мистер, — деловым тоном продолжал он, — давайте сюда этот чемоданчик.

Он говорил по-английски с сильным акцентом, но не подмешивая в английские слова русских звуков. Нет, это был какой-то другой акцент: сербский, а может быть, польский?

— Кто вы? — спросил я.

— Это не имеет значения, — ответил он, — важно то, что… — он весь засиял от радости, — что вы сегодня в полвосьмого утра прибыли из Санкт-Петербурга в нашу прекрасную столицу. На поезде номер 2, на знаменитом экспрессе «Красная стрела». Пожалуйте сюда ваш чемоданчик.

Что за игру он со мной затеял? Бежать не имело смысла. Да и зачем? Если уж он знает Жан-Люка, тогда… Я и сам до смерти хотел избавиться от этого чемоданчика, чем скорее, тем лучше, но я должен был знать, кому я его отдаю.

— Кто вы? — снова спросил его я.

— Если уж вам так важно знать, — ответил он с усталым вздохом и смахнул со своего лацкана пушинку, — меня зовут Петр Петрович. Имя, конечно, не слишком оригинальное, но мои родители были бедные украинские крестьяне.

Он сказал, что договорился встретиться здесь со своим другом, бельгийцем Жан-Люком, но, по всей видимости что-то сорвалось. Говорить на эту тему ему больше не хотелось. В мире, дескать, и так все чересчур сложно.

— Ага, спасибо.

Я передал ему чемоданчик, с чувством облегчения, словно отделался от бомбы, потер руки, даже улыбнулся, и тут меня ослепила фотовспышка.

— На память потомкам, — и с этими словами толстяк вместе с его товарищем пошли от меня прочь по скрипучему полу склепа.

«Потомкам?» — удивился я и у себя на глазах бесследно растворился.

17

Сегодня утром Ира сказала: «Йоханнес, ты помнишь тот день — седьмое октября?» Конечно же, я его помнил, я помню все: мой первый школьный день, день, когда мой отец вернулся из здания под куполом в Хаарлеме, день, когда умерла моя бабушка и я впервые увидел папулю плачущим, день, когда он повесился на чердаке, день, когда я встретил Эву, день, когда я поступил на службу к попрошайкам Бринкманам, день, когда Мира… «Сегодня ровно месяц. Повод отпраздновать, как ты считаешь?».

Словно у меня есть еще, что праздновать! У меня остается всего пять, от силы шесть недель. Можно и не надеяться, что Эва отменит свой приговор. Характер у нее железобетонный. Если на среду на обед была запланирована рыба, то хоть расшибись, она жарила рыбу. Если нужно было купить для дома что-нибудь из мебели, какую-нибудь тумбочку или стульчик, все было заранее решено и подписано, мне оставалось лишь доставать кошелек, и горе мне, посмей я хоть что-нибудь возразить. Она меня сразу же обрывала: «Эдвард, пожалуйста, не вмешивайся».

В магазинах я со стыда готов был провалиться сквозь землю и, если в редчайших случаях решался возражать, когда меня, к примеру, действительно начинало мутить от одной мысли о вареной пикше и вместо этого я просил чего-нибудь остренького, скажем, фрикадельку или кусочек карбоната, она всегда приходила в ярость.

— Эдвард, — Эва бушевала, размахивая тонкими ручками. — Лучше заткнись! Кто из нас двоих прошел через лагерь? Благодари меня, что я вытащила тебя из твоей грязной семейки. Будь благодарен мне за все, что я для тебя сделала!

Разумеется, я был благодарен. Больше того — я ее любил. Да, господа врачи, я ее любил. Сколь бы странным вам это ни казалось. Любил всем своим истерзанным, грешным сердцем. Мою цыпочку, мою родную Эву Финкельштейн, ту, которую однажды весенним днем заставили засыпать негашеной известью изуродованные тела ее родителей и сестренки. Слабо вам, господа, привыкшие к комфорту, пережить такое! «Покуда смерть нас не разлучит». Эту фразу придумал какой-то молокосос. Сам я это проверять не собирался, но теперь убедился: союз супругов длится вечно.

Как же мы с ней горько переживали, целую неделю провалялись в слезах в постели, хватаясь друг за друга, как за мокрые платки, после того, как наша малышка, наша Мирочка, пошла ко дну в этом треклятом городе.

— Пусть над нами сжалится Господь, Эдвард, — с завываниями, как раненая волчица, причитала Эва. — Ну почему?

— Я не знаю, — столь же горько плакал я. — Мы ведь никогда не совершили ничего дурного? Или все-таки совершили? Или совершили?

На следующей неделе я пошел в церковь, спустя двадцать лет, но ноги мои знали эту дорогу с детства. Я не встретил в храме ни души, ни священника, ни служки. Храм был абсолютно пуст. Я упал на колени перед синей каменной юбкой Девы Марии, смотревшей на меня бессмысленными глазами и ничего не отвечавшей. Но так или иначе это помогло. Да, братцы, помогло. И Эва мне этого не запрещала. Она знала о моих походах в церковь, вскоре ставших ежедневными, о моих молитвах и свечках, о целом море свечей, которые я возжег. И с этим примирилась. Молча.

Жизнь — это странная полоса, временное состояние! Я решился обо всем рассказать Ире лишь неделю или две назад, в тот вечер, когда впервые пошел густой снег. О том, как меня ограбили, об Эве, о моем кольце. Она слушала внимательно, покусывая нижнюю губу и раскачивая на левой ноге тапочек с вышивкой. Когда я умолк, она спокойно сказала: «Ты в трудном положении, Йоханнес, но ситуация не безнадежна».

И начала рассказывать. В их деревне раньше жил шаман, в силу разных превратностей судьбы пристрастившийся к женщинам и вину. Его звали дядя Кутя. Однажды за незаконное производство самогона его схватили и бросили в тюрьму. На следующее утро он вновь как ни в чем не бывало сидел в тайге перед своей юртой, в которой обычно консультировал местных и приезжих. Его схватили вторично, но он снова сбежал. И потом еще раз — сколько бы раз его ни уводили, он таинственным образом испарялся из тюрьмы, словно дым. На следующий после его девятого исчезновения день милицейский старшина, как идиот, стоял и крестился в своем кабинетике, восклицая в страхе: «Мамочки, ой, мамочки!» — после чего дядю Кутю наконец оставили в покое.

— В свое время он научил меня некоторым фокусам, — продолжала Ира, — не расспрашивай меня каким образом, но у меня это получается.

Ира рассказала, что потеряла однажды учебник немецкого, в Сибири такие вещи на вес золота. И тогда впервые применила знания, полученные от дяди Кути — уже на следующее утро учебник вновь лежал у нее на столе, раскрытый на той же странице, на которой она его открыла, и…

— Почему ты не рассказала мне этого раньше? — воскликнул я — меня бил нервный озноб.

И вправду, задавал я сам себе вопрос, почему она все время молчала? Я поднялся и начал мерять шагами пол между кушеткой и окном.

— Потому что ты меня никогда об этом не спрашивал, — ответила Ира. — Ладно, давай я поставлю чайку.

Размешивая ложкой чай в стакане, я спросил Иру, не могла бы она во имя возвращения моего кольца повторить для меня этот сибирский фокус. Как бы это было здорово! Она долгое время молчала, а потом спросила, не клали ли мы с Эвой, до того как пожениться, своих колец в ласточкино гнездо. Что? Как она догадалась?

— В таком случае я ничего не могу поделать, — смиренно вздохнула Ира. — Против заклятья ласточкиного гнезда почти никто не может ничего поделать. Я бы могла попробовать, но наука дяди Кути — вещь смертельно опасная. Нет, я не стану. Эй, Йоханнес, что это? Помолчи… Боже мой, помолчи.

Ранним утром я переступаю через порог и попадаю на пропахшие дымом печных труб улицы Санкт-Петербурга. Про этот город говорят, что его план рассчитан с математической точностью. Очень может быть, но я не обнаруживаю в нем никакой логики или системы. Кошмарное дело я затеял! На следующий после ограбления день я снова отправился к Лидии Клавдиной. Но оказалось, что той и след простыл. На лестнице я опять встретил двух сорванцов, на этот раз они баловались не с огнем, а со льдом. Прямоугольные льдинки с грохотом скатывались вниз по лестнице. Они чуть не угодили мне в лицо.

Я позвонил, дверь мне открыл тип с небритой щетиной, он смотрел на меня, зевая.

— Клавдина, где Лидия Клавдина? — спросил я по-немецки.

На нем была грязно-белая фуфайка, над левым глазом — причудливый шрам в форме буквы Q. Мужик что-то тявкнул по-русски, но я его не понял.

— Я — не панедельник, — сказал я, тогда этот типчик стал меня высмеивать и от удовольствия даже заикал.

— Что он говорит? — спросил я у одного из мальчишек.

— Ten dollars,[39] — он выдвинул то же самое условие.

Я дал ему денег. Тип с порога искоса наблюдал за ходом сделки. Потом опять что-то пролаял.

— Ну, и что он говорит?

— Он сказал, что никогда не слышал ни о какой Лидии Клавдиной, — перевел зануда. — И еще он говорит, что вы шутник. «Ja — ne panedelnik» по-русски означает: «Я — не понедельник». А вы, наверное, хотели сказать: «Я не понимаю», что по-русски то же самое, что по-английски «I donʼt understand».

Еще он сказал, что для иностранца я не очень-то сообразительный. Я подумал: «А негодяй неплохо выучил английский». Парень пригрозил, что раскроит мне рожу, если я не выложу сейчас же пятьдесят долларов, и потом потребовал, чтобы я «проваливал, не то…»

Когда я бежал по лестнице, я опять услышал, как кусочек льда с жалобным звоном катится вниз по мраморным ступеням. Я едва успел увернуться.

Каждый день я обшариваю по одному району, для этого у меня своя система, но найти тот дом… Что мне делать? Я возлагал надежды на Жан-Люка с его машиной, но… Непонятные обстоятельства… Ну и задачка — никак не разрешить…! Я больше не собираюсь обращаться в консульство, не то посланник выпьет из меня всю кровь; после седьмого октября, дня несостоявшейся революции, когда я увидел его стоящим у окна, в этом можно не сомневаться. Я имею в виду воскресенье, о котором вам еще непременно должен буду рассказать, чтобы не запутаться во всем окончательно.

18

В силу разных причин я сел на поезд обратно в Санкт-Петербург не вечером, а лишь на следующее утро. Когда, чуть живой, я ввалился в холл гостиницы «Октябрьская», я чуть не столкнулся с Иваном Ивановичем. Он поманил меня в свой закуток за стойкой администрации, у меня даже не было времени снять плащ, как полагается приличным людям.

— Господин Либман, — обратился он ко мне. — Как ваши дела?

— Хорошо, — ответил я.

— К сожалению, не могу похвастаться тем же, — сообщил он жидким фальцетом. — Вы ведь знаете, что творится в Москве?

Я расстегнул плащ и сказал, что политика перестала меня интересовать уже давно и что…

— Завидую вам, завидую. — Он измученно покачал головой.

Подобной роскоши он не мог себе позволить. По его словам, ситуация складывалась катастрофическая. У него, директора гостиницы, на тот момент полностью отсутствовали наличные средства. «Вы можете это себе представить? Мы почти обанкротились». И затем он выкинул свой мерзкий фортель. Я до сих пор не могу говорить об этом спокойно. Сорвав с переносицы свои нелепые очки, он стал протирать галстуком стекла, продолжая гипнотизировать меня туманным взором.

— Ситуация вынуждает нас, — продолжил он свой монолог, — несколько пересмотреть, так сказать, условия, на которых вы пользуетесь нашим гостеприимством, в связи с кризисом… Итак… пересмотреть… иначе говоря, несколько их модифицировать. На сколько мы с вами договаривались?

— Пятьдесят долларов в сутки, — ответил я.

— Ну, скажем… — администратор пощелкал языком, — отныне я удваиваю цену. Иными словами: сто долларов в сутки, потому что кризис коснулся нас всех. Как вас, так и нас.

Он снова надел очки и с любопытством посмотрел на меня.

— Я уже подготовил для вас расчет суммы, которую вы на сегодняшний день нам должны. Это решение обратного действия.

Сумма, которую он нацарапал на бумажке, почти вдвое превосходила наличные, что еще оставались у меня под подушкой.

— Так не делается, — начал протестовать я, возвращая ему бумажку.

Я пытался убедить его, что он может поднимать цену лишь на последующие дни. Иначе я бы нашел себе какое-нибудь иное пристанище. Поднимать плату за прошедшие дни противозаконно. В цивилизованных странах такое почти нигде не практикуется.

— А кто сказал, что Россия — цивилизованная страна? — в его повадке появилось что-то кошачье. — Ну зачем вы капризничаете? Я ведь пошел вам навстречу с визой? Проблема была решена элегантно, не так ли? Или вы не согласны? Только вот… — тут он зловеще захихикал, — с той же элегантностью я могу поставить сверху «Аннулируется». Да, у нас всякое возможно. Америка славится своей репутацией, в то время как Россия — страна безграничных возможностей. — Он снова захихикал. — Ну-c, будем платить?

Я сидел перед ним на стуле, зажав коленями руки. Он взял меня в клещи. Я весь вспотел. Он это учуял и знал, что я тоже об этом знаю.

— У меня осталось три тысячи долларов, — пробормотал я.

Он просил почти вдвое больше. У меня просто не было таких денег.

— Ну, ну, ну, — занукал Иван Иванович, доставая еще какую-то бумагу.

Оказалось, что это копия таможенной декларации, которую я заполнял в аэропорту. Как она к нему попала? Может быть, владельцы гостиниц, кафе и ресторанов все здесь контролируют? Графа декларации, заверенная штампом, сообщала, что я ввез в страну восемь тысяч долларов. Уф! Восемь тысяч баксов. «Ну, и куда вы дели эти деньги? Уж, наверное, не все до конца потратили на женщин?» Его глаза сияли триумфом.

— Сегодня 3 октября, — продолжал он, приблизившись к конторскому шкафу и доставая из него деревянную линейку. Он слегка согнул ее одной рукой и, улыбаясь, постучал ею по ладони другой, после чего положил линейку назад.

— Назначим дату, скажем, 7 октября. В этот день вы принесете мне всю сумму. Господин Либман, что с вами? Не забудьте свой полиэтиленовый пакет!

Он во второй раз загнал меня в капкан. Я поднялся на лифте и проследовал по коридорам к Ире — та сидела за своим столом, накинув на плечи шерстяной платок.

— Какой вы бледный! — проговорила она, вручая мне ключ. — Приготовить для вас чай?

— Нет, не надо чаю, — ответил я. — От чая мне совсем плохо.

В номере я бросился к постели и трижды пересчитал содержимое конверта, хранившегося у меня под подушкой. Денег в нем оказалось еще меньше, чем я думал. Ровно 1903 доллара, тютелька в тютельку. Год рождения моего отца. Я кинулся на поиски портмоне. Где моя кредитная карточка? Куда я задевал голубую карточку Почтового банка? Ах, она в моей аптечке!

Вскоре я уже мчался по Невскому проспекту в сторону отеля «Европа». Портье в ярко-красном мундире с печной трубой из черного бархата на голове вскинул вверх руку и что-то пробормотал. Когда я забормотал по-немецки, он, сделав в мою сторону легкий поклон, мгновенно меня пропустил. Наконец-то! Банк был открыт. И даже очереди не было.

— Я бы хотел снять со счета пять тысяч долларов, — обратился я к девушке в стеклянном окошке, в это время пилочкой подправлявшей на руках маникюр.

— Американских?

— Американских, — подтвердил я.

Я заполнил небольшой бланк. Ее улыбка мне понравилась. Она куда-то позвонила и, пощебетав чуть-чуть по-английски, сообщила:

— Мистер, ваша карточка заблокирована. Она недействительна.

С этими словами и кислой улыбкой девица вернула мне назад карточку в стеклянном лотке.

— Заблокирована? — сердито переспросил я. — Но ведь у меня неограниченный лимит. У меня собственный дом, полностью свободный от ипотеки. Что за чепуху вы несете?

Девица резко отвернулась, словно от меня вдруг пошло зловоние, не меньше чем от двадцати ведер с дерьмом. Я продолжал настаивать, и тогда она едко порекомендовала мне связаться со своим банком самому.

Я подошел к стойке администрации, за которой выделывали танцевальные па разные персонажи в опереточных нарядах, нацарапал на клочке бумаги номер телефона, указанный на обратной стороне моей кредитной карточки и вручил его одной из женщин. Та мизинцем указала на кабинку. Через секунду зазвонил телефон.

— Алло, Вилли слушает, — послышался вибрирующий голос в трубке. — Одну секунду.

Я прождал не меньше четырех минут. Эта шутка мне дорого обойдется, но что мне остается делать? Пока никто не снимал трубку, мне предложили прослушать песню Шарля Азнавура. Idiote, je tʼaime.[40] Боже мой, ну и дела!

— Алло, это Вилли, благодарю за терпение.

Я изложил девушке свою проблему, быстро, потому что счетчик продолжал работать. Она попросила минутку подождать — она сейчас узнает… Меня снова перевели в режим ожидания, с тарифом шесть долларов в минуту.

— Ваша карта заблокирована, — она нахально перебила Азнавура. — По просьбе вашего куратора.

— Куратора? — я чуть не взорвался. — Но послушайте, мефрау, что же это такое? Куратор? У меня нет никакого куратора. Кто вам это сказал?

— Я сейчас узнаю. Минутку. — Опять пошел отсчет долларов. — Дюк, вам эта фамилия о чем-то говорит? — раздалось на том конце.

— Да, доктор Дюк — это мой врач. Мой психиатр. Мефрау, произошло какое-то недоразумение. Ужасное недоразумение…

— Возможно, — спокойно отреагировала телефонистка.

Она сообщила, что моя карта заблокирована три недели назад. И что лучше всего мне завтра самому к ним зайти. Мне ведь известно, где они находятся? И она назвала не то улицу, не то канал. Уже не помню, думаю, что улицу.

— Но я нахожусь в данный момент в России! — в отчаянии воскликнул я. — Я звоню вам из Санкт-Петербурга. Что мне делать? Ради Бога, помогите!

— О… — возникла некоторая пауза. — Россия. Ну и как там? Наверное, холодно? Много снега?

Все же она считала, что самое лучшее будет, если на этой неделе я к ним лично зайду. «Всего доброго».

Как только я положил трубку, телефон тут же затрещал снова.

— Служба администрации, — представился по-английски мужской голос. — Вы только что девять с половиной минут говорили с Голландией. С вас шестьдесят три доллара. Будете расплачиваться наличными или по кредитной карточке, сэр?

Я опять каждый вечер торчал в кафе «Чайка», но не встречал там больше никого из знакомых. Куда подевался Жан-Люк? Он в тюрьме? Но за что? Международный зеленщик Ханс, похоже, тоже исчез с лица земли. Я накачивался пивом «Иевер» и водкой, отводил взор от ночных бабочек и страстно надеялся встретить хоть кого-нибудь из соотечественников, кому, в надежде, что он поможет, можно довериться.

Даже сопляк-лимбуржец и тот не появлялся. Мне показалось, что он из хорошей семьи и что у него самого с фондами все в порядке, в этом я был убежден, несмотря на его акцент и глаза, как у устрицы, в которых… Так или иначе, дело было не совсем чисто. Седьмого октября, это была суббота — я это понял по отсутствию грохота грузовиков — меня около десяти утра подняли с постели телефонным звонком.

— Ну и как, у вас нашлись деньги? — спросил по-немецки тонкий голос.

— Да, только не вся сумма, — ответил я, все еще хриплым со сна голосом и объяснил, что я буквально все испробовал, но у меня заблокировали кредитную карточку, может быть…

— Окей, — в голосе послышалось оживление, — мы сейчас к вам зайдем.

Чуть позже раздался стук в дверь. Это явился портье с оторванными пальцами. Вместе с ним был какой-то субъект в плаще и еще один тип, стриженный под ежик.

— Давай деньги, — прошепелявил портье, грубо хватая меня за рубашку. А потом вдруг что есть мочи заорал: «Eins-zwei-drei, fortmachen! DU SCHWEIN!»,[41] и с этими словами оттолкнул меня от себя.

Я кинулся к кровати, порылся под подушкой и отдал ему конверт. Тип в плаще с готовностью подставил ладони, и портье начал пересчитывать вслух купюры.

— Тысяча шестьсот тридцать долларов, — прорычал он, закончив счет.

Он смотрел на меня, как на Иуду. Что, дескать, это за шутки такие? Где остальное?

— Я все способы перепробовал, — снова стал оправдываться я. — Но они заблокировали мою кредитную карточку. Я кредитоспособен. У меня в Голландии дом, целый дом, не заложенный.

Портье на минуту отвернулся в сторону, что-то прошипел по-русски и снова посмотрел на меня. Я услышал, что ежик хмыкнул.

— Даю две минуты, — откашлялся портье, демонстративно глядя на часы. — У тебя, парень, две минуты, чтобы собрать свое барахло. Zwei Minuten.[42]

Я метнулся к шкафу и начал как попало запихивать в чемодан свои вещи: бритвенный прибор, пластиковую расческу из магазина «Хема», которую мне покупала еще Эва. Где мои ботинки? Ах, вон они! Тройка наблюдала за мной как за забавным цирковым номером. Ярмарочный аттракцион, подходи смотри! Йоханнес Либман, болотная крыса, идиот-побегунчик, лемминг, прыгающий в колесе.

— Люди… (Пол заскрипел.) — Люди, — тонко завопил я на всех известных мне языках (Что это за запах? Яд от тараканов?) — Люди, так нель… (ой, не бейте!)… это же не разрешается. Я буду жаловаться консулу!

Меня протащили от лифта до выхода, затем через порог и, словно промокший короб, вытряхнули на мостовую. Тип в плаще что-то крикнул. Когда я поднял глаза, он лихо швырнул мне вдогонку мой чемоданчик. Какое-то время я так и сидел, закрыв ладонями лицо, так я раньше всегда делал, когда не мог уснуть из-за рева отца внизу на кухне; потом негромко запел:

«Милые зайки, милые пташки, милые рыбки, мой вам привет!

То, что мы видим и ощущаем, все это правда или нет?»

Но это была правда, как все и всегда. Существует жизнь и существует смерть. Это элементарно. И жизнь — это отнюдь не кинотеатр «Тушинский».[43] Смерть, впрочем, тоже. Это байки! Через некоторое время холод начал пробирать меня до костей. Я кое-как поднялся и побрел в сторону Казанского собора. Утреннее солнце выплеснуло мне в лицо остывший чай. Сколько денег у меня еще оставалось? Я пошарил в карманах: пятьдесят рублей. Мошенники! Этого хватит на пол-литра, в лучшем случае, на две поллитровки. Но что потом? Чувствовалось, что в городе творится что-то неладное. Большинство магазинов на Невском проспекте было закрыто. В скверике возле Казанского собора не было ни души; фонтан весь замусорен листьями и песком. Я услышал, как вдали что-то глухо ухнуло, в крепости прогремел залп. Двенадцать часов, подумал я, как может время лететь так быстро? Как?

Я побрел куда глаза глядят по улице с выщербленным асфальтом. Что напоминает тебе, Янтье, этот мерзкий асфальт? Старую, больную десну. Браво, господин поэт, ставлю вам пять баллов! Я поднял голову и перепугался до ужаса. По всей длине улицы выстроились военные фургоны, в которых под брезентовыми крышами, как содержащийся впроголодь скот, впритирку друг к другу сидели солдаты. Их были сотни — целая армия. Бледные лица с прорезями глаз. «Aber natürlich!»[44] — подумал я и, прижав к животу свой чемоданчик, кинулся обратно в сторону Невского проспекта. Именно на сегодня предрекали восстание, революцию. Как там говорил бельгиец: «Я держу закрытыми ставни своих магазинов». Ничего себе, хорошенькое дельце, Жан-Люк. На улицах сейчас ни души!

Я прошел еще немного вперед, задавая себе вопрос: не лучше ли вернуться домой? Без Эвиного кольца? Но тогда все будет кончено… раз и навсегда. Да, в этом случае в Блумендале могут начинать копать для меня могилу. Может, это как раз то, что надо? Пусть все закончится… Раз и навсегда. Как пришло, так и ушло. Снимай иголку — закончилась пластинка… Хорошая идея! Но для начала, братцы, ради удовольствия один глоточек… О, как же я жаждал в ту минуту хоть какого-нибудь утешения… Чего-нибудь жаркого и холодного…

Я купил в киоске бутыль 0,75 литра, прямым ходом направился к памятнику курчавому Ленину и сделал — прямо из горлышка — первые несколько глотков водки, чтобы согреться. Потом я ее спрятал, а сам попытался растянуть удовольствие, прямо на скамейке расставил наперстки в ряд. Точь-в-точь папаша, который выбрал денек, чтобы вывести детей на прогулку. Любо-дорого взглянуть!

«Тэк-с, ребятки, — бодро скомандовал я, — сейчас будет номер три, потому что на двух ногах человеку не устоять. Две ноги — это для голландцев. Трезвый народ. А для нас, детей природы, потомков смешанных рас… Вам кое-что рассказать? Говорят, что мой дедушка по немецкой линии был испанский танцор… Так что тут я не прав. Для нас и восьми ног мало, всей шуршащей юбками четверки из Мулен-Ружа нам не хватит…» «Эдвард», — вновь услышал я голос, — «Я не поеду в Париж. И ты один тоже не поедешь. Париж, это грязный город, греховный…» О милая, конечно же нет! Словно здесь, куда меня занесло, словно все тут… «Хоп-хе-хе!»

Водка освежила мне рот, смочила язык и гортань… Странно, но на улицах почти никого народу, несмотря на солнечную погоду… Точь-в-точь картина того художника… ну, как там его звали, автора репродукции, висевшей у нас над кроватью — на ней еще был дылда на столбе на фоне устрашающих облаков? Эй, Эва, выгляни из своего курятника! Как звали того парня? Я пару раз икнул; плача, приложил к губам бутылку и, пока совершал это общечеловеческое действо, вдруг догадался, что мне это напомнило; эта неправдоподобная тишина, этот заговор петербургских бандитов; военные на улице. Вы будете удивлены. Тот день, именно… День коронации нашей государыни… Ну как, вы не удивлены? Mein Lieber,[45] как это было давно, с тех пор прошла целая вечность. Я ехал электричкой из Хаарлема в Амстердам, один, потому что Эва ни за что не хотела отправиться со мной. Королевские дворцы она считала психбольницами для жадных и неверных супругов. Я был на площади Дам на церемонии коронации, а потом, когда возвращался на вокзал, какой-то тип в военном головном уборе напал на меня в переулке, наградив ударом в челюсть. Голосом моих товарищей по гимназии он крикнул: «Грязный фашист!». Фашист! А всего за четверть часа до этого с криками «Ура!», «Ура!» и с оранжевым флажком в руках, я стоял под королевским балконом. В честь новой королевы!

«Хоп-хе-хе!» — закричал я во все горло, потому что громко кричать, о борцы с водной стихией, я тоже умею. «Старик, где ты? Расскажи, что ты здесь вытворял? Ты ведь всегда был здоровяк? Грелочки, говоришь? Скольких местных девушек ты изнасиловал? Четырех? А может быть, четыре сотни?» Но в ответ я ничего не услышал. «Знаешь, что твой сын сейчас собирается сделать? Он сейчас пойдет в резиденцию и заявит на себя самого.» Пройти до конца Невский проспект и затем свернуть налево, потом немного вперед мимо памятника Фальконе. И вскоре увидишь великолепный особняк, приобретенный на средства, вырванные из скаредной пасти гаагских чиновников. Только заглянуть туда на минутку и потом сразу назад в Голландию, навстречу своей погибели… И все из-за ласточкиного гнезда, вся история… Смешно, правда?.. Но мы, Либманы, всегда непрочь немного похохмить. «Приветствую вас, господин Дефламинк, — скажу я. — Вот и я, пациент психиатрической лечебницы Йоханнес Либман. Сбежавший из Бад-Отеля. Больной, мой генерал, явился к вам добровольно, чтобы быть доставленным на родину, где его, под вашу ответственность…»

Только было я решил капитулировать перед лицом всей этой дьявольщины, как вдруг услышал приближающиеся звуки прекрасного марша. Оркестр состоял не только из духовых, навстречу мне на зыбких волнах эфира неслись звуки флейт и скрипок. Траурный марш ре минор!

«Что это? — задал я самому себе вопрос. На губах у меня еще не обсохла водка. — Меня что, собираются хоронить? Что, уже пора? Но я ведь еще должен явиться к консулу? Эй, да вы же у меня хлеб отнимаете…» «Вовсе нет, мой мальчик, — раздался голос моего отца прямо у меня над головой. — Я, наоборот, собираюсь тебя спасти. Смотри, кто там идет…»

Под кроваво-красными стягами маршировала волнующаяся толпа: пожилые моряки, старики в шляпах, молодежь, женщины. Группа шахтеров, молотивших столовыми ложками по каскам, которые они держали в руках на уровне груди, тянулась вслед за сверкавшим медью оркестром, возглавлявшим шествие. Значит, бельгиец был прав? Но коммунистический кукольный театр ведь и тут уже давно отменили? Или опять произошли какие-то непонятные сдвиги во времени?

Мой взор приковал лысый юноша с бешено горящими глазами, передвигавшийся на костылях с искаженным от боли лицом. Костыли из распиленной пополам кухонной лестницы. Из-под левой подмышки у него болтался крючок. Поющие женщины в повязанных назад платках, заметив меня, стали махать, делать какие-то жесты. Мне захотелось исчезнуть, спрятаться, куда-нибудь уползти. Но куда? Я кивнул головой и послал им нервную улыбку. Нет, — подумал я, — Янтье Либман больше не занимается политикой… Хватит. Он уже ученый… В душе я бы еще вполне сгодился, это не вопрос… Раньше я всегда… Раньше… Но…

Людской поток лавы потек по направлению к леденцовой церкви, я быстро проглотил содержимое двух наперстков, ощутив себя почти растворившимся, и как раз в эту минуту женский голос отчетливо окликнул меня по-немецки: «Герр Либман! Смотрите внимательно…! Нет, с другой стороны… Да, тут!..»

19

Ирино лицо, как сверкающий мыльный пузырь, мелькнуло среди людской массы. Первой моей реакцией было — не подавать вида: Янтье, сиди и не рыпайся. О, мне было ужасающе стыдно. За мое нынешнее состояние, за мою грязную бороду, одежду. Я кошмарным образом стыдился.

— Пойдемте, — сказала Ира, поднимая меня со скамейки. — Я знаю, что сделал с вами Иван Иванович. Но вы не единственный. Завтра на очереди итальянец. Против таких вот мерзавцев мы сегодня и выступаем. Не забудьте ваш чемоданчик.

Меня засосало потоком, но я почувствовал, что на удивление быстро согреваюсь. Ира шагала впереди меня, размахивая стягом. Я начал незаметно рассматривать окружавшую меня человечью стаю. У большинства были плохие зубы, из цемента и железной проволоки. У некоторых зубов совсем не осталось. Что за преступники местные зубные врачи! Здоровых людей попадалось мало. Какое-то карнавальное шествие отверженных, хромых и калек.

Мы просочились по набережной мимо леденцовой церквушки, протиснулись через мостик и вышли на улицу, на которой как живые столбы были расставлены милиционеры. Башенные часы пробили час. Сжимая в руках автоматы Калашникова, милиционеры посматривали на нас одобрительно, и мне вдруг на секунду показалось: может быть, революция все же произойдет? Да нет, чепуха. Сколько человек из пяти миллионов питерских душ шагает в этих рядах? Тысяч пятьдесят? Не больше! Хор голосов начал скандировать: «Ват-став-ку! Ват-став-ку!» Мы прорвались через еще один мостик; я сделал еще несколько глотков из бутылки и вместе со всеми во все горло заорал: «Watstavky! Watstavky!»

Какой-то тип в солнечных очках, проходя мимо, втиснул мне между подбородком и чемоданчиком, который я все это время крепко прижимал к животу, какую-то картонную табличку. Мы подошли к Зимнему дворцу, где я наконец снова обрел некоторую свободу движений. Люди, словно верующие-паломники в Мекке, стали кружить возле монументальной колонны, установленной посредине площади. Я поставил на землю чемоданчик и только сейчас к своему ужасу обнаружил, что, оказывается, все это время нес в руках отвратительную усатую физиономию Иосифа Сталина.

— И они посмели сунуть мне такое? — воскликнул я.

На меня хмуро уставился какой-то чудак в белой тоге.

— Что мне с ним делать?

— Держать над головой! — громко ответила Ира, продолжая шагать в сторону набережной, туда, где из установленных на грузовиках громкоговорителей несся все тот же призыв.

Она на минуту остановилась и повязала платок с орнаментом в виде грушек назад, потому что неожиданно поднялся сильный ветер. Я спросил ее, что означают все эти крики. «Требование, чтобы они ушли к отставку», — пояснила она.

— Кто? — не понял я.

— Все там, наверху, все…

Мы приблизились к парку, одетому в золотой осенний убор, к памятнику работы француза Фальконе, изображавшему бронзового всадника верхом на скакуне, вставшем на дыбы на своей коровьей лепешке из гранита. Вдали над морем красных знамен вился кольцами красно-бело-синий флаг нидерландской резиденции.

«Йоханнес, что ты собираешься делать?» — снова загудел внутри моего котелка голос.

«Папа, но ведь ты же собирался меня спасти? Но ведь это… Так ведь я…»

Я разом ослабел и все, что еще оставалось у меня в руках, с грохотом попадало на землю. Ира с испуганным лицом стала пробираться назад, против течения; она прошептала негромко: «Герр Либман…» — и посмотрела на меня с улыбкой столь же сладкой, как спелая вишня, которую она только что неожиданно положила мне в рот. Или мне это померещилось? Но я же почувствовал вкус? Пока она подбирала с земли мои вещи, вишневый вкус перешел во вкус ликера. Меня охватил блаженный дурман, я поплыл в облаках и, продолжая двигаться в сторону резиденции, молился: пусть все это окажется сном… Пусть этот консул не…

Но стоило мне приблизиться к особняку, как я сразу почувствовал невидимый крючок, зацепивший меня за шею. Я поднял глаза и на несколько вязких как патока секунд мой взгляд приклеился к взгляду Дефламинка. На посланнике был светлый летний костюм. Он стоял вместе с лимбуржцем возле окна. Они пили вино. Презрение, отражавшееся на обоих лицах, сотрясло мое тело, как острый приступ лихорадки. Я поднял в их сторону плакат с изображением головы Сталина, а сам заплакал: «Да-да, господин консул. Зрение вас не подводит. Это я, Йоханнес Либман, собственной персоной, несчастный в двух шагах от смерти. Почему вы не захотели мне помочь? Я же Либман, с одним, а не двумя „н“ на конце. То был мой отец. Он тоже маршировал в колоннах с мерзким портретом в руках. Долгие годы. Потому что иначе ему пришлось бы иметь дело с кулачищами его матери. В жизни у всего всегда есть свой исток, своя причина. А теперь здесь иду я. Вы что-то там рассуждали про симметрию? Сталин или Гитлер? Какая разница? Что вы ухмыляетесь? Я ведь не в дерьме извалялся?»

Консул по-бабьи скривил губы и резко отошел от окна, за ним последовал лимбуржец. Я протиснулся к набережной, перекинулся через парапет — вслед за моей блевотой в Неву полетел портрет Сталина. Картонка в окружении желтой каши закачалась на волнах. Какой-то парень с красным, как вареная свекла, лицом яростно накинулся на меня, выкрикнул какое-то ругательство и засадил мне под ребра тумак.

Где же Ира? «Люди, я ищу женщину в платке». Вон опять показался тот тип в тоге. «Послушайте, святой отец, ваш высокий патрон, он ведь защитник для всех? Тогда помогите мне. Не надо на меня так смотреть. Где она? Та женщина в платке с грушками?» Сквозь толпы народа я прокладывал себе путь вперед, словно нахал, распихивающий людей на тонущем корабле, и возле следующего моста увидел Иру. Она стояла, уперев руки в бока, напротив группки военных, с которыми вела какую-то оживленную дискуссию. За их спинами выстроилась мощная крепость из рычащих и извергающих копоть бронемашин. Солдаты между тем ловко, словно играючи, разогнали дубинками колонну демонстрантов. Некоторые молча побросали свои флаги и транспаранты в канаву, другие испуганно разбежались по желто-коричневым улицам. Ира, словно учительница перед первоклашками, бесстрашно держала речь перед вооруженными парнями. Я посмотрел на ее лицо и восхитился, хотя и не понимал смысла слов.

— Verdammt nochmals,[46] — грустно вздохнула она, когда спустя некоторое время мы шли с ней, удаляясь от места событий.

— Что это за люди? — возмущалась она. — Митинг протеста опять провалился. — А тем временем — она с горечью показала вокруг — под крышами этих дворцов молча страдают миллионы… миллионы.

Мы уселись на перила набережной возле моста; ангелы господни уже задернули полог небес, из синего он превратился в мшисто-зеленый. Ира дрожащими руками зажгла сигарету и рассказала, что уже одиннадцать месяцев не получает зарплату. «Можете такое себе представить? Но дело даже не в этом. У меня дома томатных консервов на целый год. И большой запас чая и кофе. Что такое деньги? Жаль только, что эти мошенники, там в Москве… И по всей стране тоже…» Опустив глаза, я признался, что предпочитаю не вдаваться в политику. Но стоило мне вспомнить про портрет Сталина, как я почувствовал, что кислая отрыжка, заклокотав в пищеводе, опять стала подниматься наверх. Ира словно прочла мои мысли.

— Сталин, разумеется, был негодяй, — решительно заявила она, будто стараясь выплюнуть то, что ей мешало. Она потушила сигарету и спрятала ее обратно в пачку. — Вначале, в 51-м году коммунисты пришли и забрали братьев моего отца, а через полгода и его самого. Но что еще остается этим старикам?.. Вы видели сами, что с нами сделали!..

С дощатого причала, расположенного у самой воды, вверх по лестнице взбирался чумазый терьер на тощих лапах. Я достал из кармана штанов кусочек сахару, который всегда имею при себе как средство от похмелья, и сунул ему в мохнатую морду. Пес с воодушевлением начал лизать мне руки.

— Хм, да он от вас без ума, — с улыбкой заметила Ира.

— Я очень люблю собак, — пробормотал я.

— Какой симпатяга, — вздохнула Ира, заправляя выбившуюся из-под платка прядь волос.

Еще она сказала, что ей жаль, что она не может взять этого охламона домой — не то ее кошка живьем сдерет с него шкуру…

— А что собираетесь делать вы? — вдруг спросила она меня участливым тоном. — Поедете назад в Голландию?

— Нет. Это для меня было бы равнозначно гибели… — ответил я. Пес тем временем, рыча, взобрался ко мне на колени всеми четырьмя лапами. — Все казалось мне так сложно… Я не знал, как ей объяснить… «Эй, потише, приятель, не кусайся!»

Ира встала, одной рукой запахнула потуже воротник пальто и задумчиво начала глядеть на воду. У нее был профиль гречанки с античной вазы. Баржа, груженная лесом — его было так много, что спичек хватило бы на тысячу лет, — медленно проплыла мимо.

— Но господин Либман, — вдруг произнесла она с улыбкой, поворачивая в мою сторону лицо. — Может быть, вы хотите чаю?

«Чай?» Какое далекое, странное, домашнее слово. Чай. Когда я в последний раз пил чай? Когда? На похоронах Эвы? Нет, тогда был один только кофе. За день до гибели Миры?

— Ну так что?

— Sehr gerne,[47] — ответил я.

И тогда мы медленно пошли в сторону Васильевского острова. За нами, потянувшись и встряхнувшись как следует всеми конечностями сразу, побежал терьер. Но на середине моста он вдруг передумал и, прихрамывая, потрусил в обратную сторону — я до сих пор чувствовал его зубы у себя на запястье. Мое сердце, гулко бьющееся в пустоте, пронзило острое сострадание.

20

Прошла очередная неделя бесплодных поисков, сколько еще недель у меня в запасе? Зима здесь в полном разгаре. Несколько дней я хожу в «крашеном кролике», меховой шапке, оставшейся от Ириного супруга, погибшего на море. Правильнее, впрочем, было бы сказать «в море» — Ирин муж служил техником на подводной лодке. Дрянная шапка несносно чешется, но при этом теплая как настоящая печка.

— Опускай уши вниз! — каждое утро кричит мне Ира, когда в надежде найти тот дом, в котором меня ограбили, я переступаю через порог и отправляюсь в поход по дымящимся как морозильник улицам. Где-то он все-таки должен стоять? Вот только где…

— Ты не привык к нашим русским морозам. Я не хочу, чтобы ты превратился в подснежник.

«Подснежники» — так здесь называют бедолаг, которые сваливаются где-нибудь в канаву, измученные водкой и морозом, и их запорошивает ночной снег. Трупы людей обнаруживают лишь весной, и в таких количествах, что их, похоже, можно в штабеля складывать. Но я-то уже несколько недель вынужден ходить трезвый как стеклышко. У нас едва хватает денег на самое необходимое: на хлеб, масло, сыр. О том, чтобы напиться водки и превратиться в подснежник, нечего и мечтать!

В тот вечер, когда Ира привела меня к себе, она устроила мне ужин с колбасой, щами из кислой капусты, угостила несколькими рюмками восхитительной лимонной водки, обо всем этом я вспоминаю порой с мучительной тоской. Когда я наелся, она сказала: «Боюсь, что я не смогу подавать вам все это — мы обращались тогда еще друг к другу на „вы“ — каждый день. По правде сказать, господин Либман, я бедна как церковная крыса».

Я схватил свой чемоданчик, вытряхнул все его содержимое на дощатый пол и сказал:

— Это все, что у меня есть. Вы понимаете, какую ношу вы на себя берете?

И с этими словами я сунул ей стодолларовую купюру, которая таинственным образом завалялась в кармане моего выходного костюма.

Зашипев как кошка, она с возмущением отказалась от денег, с тех пор эта проклятая купюра нигде мне больше не попадалась.

— Ни о чем не беспокойтесь, — прошептала она и начала носить куда-то одеяла, простыни и подушки. — Ничего, справимся!

До чего же она теплое и очаровательное существо! Она даже из древесной коры сумеет приготовить что-нибудь вкусное. Эва терпеть не могла готовить, еда была для нее лишь необходимостью, она кидала продукты на сковородку с непрошибаемым безразличием, с таким же, с каким мой отец раньше швырял в печку куски антрацита. Я и сам не стремлюсь появляться на кухне.

Позавчера мне показалось, что наконец-то я нашел дом, где засели бандиты. Но со мной опять сыграли злую шутку; от этого просто можно заболеть!

Примерно около пяти я, возвращаясь по снегу домой, проходил мимо церквушки за железной оградой, перед которой столпились нищие старики и старухи. В синих сумерках они сидели на картонках, сбившись в кучу, и выпускали как кони ноздрями пар. Я плохо переношу такие картины; нацепив солнечные очки, я хотел побыстрее пройти мимо, как вдруг меня окликнул скрипучий женский голос: «Здрастприте!» Я на четверть обернулся.

Женщина лет семидесяти, с волосами седыми как пепел, но все еще стройная, с фигурой, как у уличной проститутки, небрежно прислонилась к фонарному столбу. В руках она держала банку из-под овощных консервов с наклейкой, изображавшей белобородого святого. Нищенка была слепая, даже зрачков у нее не осталось. Глаза полностью заросли пленкой. Тем не менее она дразнила меня улыбкой, словно каким-то неведомым образом узнавая. Слепая! Я быстро опустил ей в банку монетку и прибавил шаг, вдруг вслед мне донеслось: «Danke schön Boebi, danke mein Lieber!»[48] Буби, домашняя кличка моего отца…! Ну, братцы, это уж…

Я шмыгнул на боковую улицу, там среди сугробов из почерневшего снега была проложена траншея. Я пробрался по ней, и только было хотел шмыгнуть в переулок, как, потеряв равновесие, плюхнулся на землю прямо под колеса проезжавшей «волги». Русский водитель за рулем открыл окошко, выплюнул мне в лицо горячую мокроту и укатил. Поднявшись на ноги и глядя вверх, я разглядел фасад дома с замерзшими сосульками и… Я уверен… Конечно, это он! Эти захламленные балкончики, эта дверь — конечно, это здесь! Здесь я вышел в тот вечер из такси, здесь меня ограбили, забрали Эвино обручальное кольцо. Сто процентов!

Наступая на стиральные доски из застывшего снега, я кое-как доковылял через двор до двери парадного. Перед входом, согнувшись, сидел на кухонной табуретке, некий тип с головой, как клубника. Он был укутан в несколько слоев лохмотьев. Расположившаяся у его ног овчарка дышала открытой пастью.

— Kuda? — пролаял тип.

Собака уставилась на меня налитым кровью глазом.

— Туманова, — сказал я. — Соня Туманова.

Мужик, откашлявшись, встал и вместе с собакой на цепи скрылся за дверью. Стальная дверь захлопнулась за ними, словно сейф. Через несколько минут он вернулся в сопровождении черноволосого молодого человека с красивой стрижкой и золотой цепочкой на шее.

— Вам нужна Соня? — на ломаном английском спросил он, бросая на меня быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Да, — сказал я.

— Зачем?

— По личному делу. У нее осталась одна моя вещь.

— Когда вы с ней познакомились?

— Ах, уже месяца полтора назад.

— Через какую фирму?

Я назвал: «Петербургские сновидения». Плейбой задумчиво покусал нижнюю губу, еще раз окинул меня взглядом и исчез. Прошло несколько минут, и передо мной появилась кругленькая блондинка с лицом белым как мел и красными сонными глазами — по всей видимости, она только что выбралась из пуховиков и перин. На ее плечи был накинут меховой воротник. Она остановилась в дверях, дрожа от холода.

— What do you want? I work only in evening…[49]

— Соня, — произнес я по-английски. — Я ищу Соню Туманову.

— Я Соня Туманова, — тявкнула женщина.

Она никак не могла взять в толк, чего мне от нее надо. Она меня не знала. «Или может быть, вы с группой финских парней были вчера в „The golden Dolls“?»

Я что-то пробормотал, что-то вроде excuse me very much.[50] Произошла ошибка! Но как это могло случиться? Парень с красивой стрижкой бросил зашипевший окурок в снег и приготовился помочиться. «Проваливай, да поживей!» Он что-то пролаял, обращаясь к овчарке; загремела цепь, но меня уже и след простыл…

— Надо же, совпадение, — тяжело вздохнула Ира, когда вечером я рассказал ей этот случай. — Правда, в Санкт-Петербурге полным-полно девушек с таким именем, это самое что ни на есть обычное имя. Сонь Тумановых у нас хватит на целый сиротский приют.

Меня охватило отчаяние, я просто ошалел от страха и ярости. Я забарабанил кулаком по стене, мое тело трясло как после удара молнии. Мне никогда уже не найти того кольца, я это точно знаю. Эва со мной за это жестоко рассчитается. Я ее заложник, простая щепка, которую подхватил прибой ее отлетевшей, но все еще живой души… Какой смысл мне жить? Хоп, нырнул в прорубь — и готово… Растворился в природе… И все просто… Либо веревка, испытанный метод Либманов, старинный рецепт… О да, сделать это очень просто, и…

— Успокойся, пожалуйста, успокойся… — Ира, в своем халатике, дрожала как струна. Она собиралась заварить мне чай. «Ты хочешь чаю?» Она на минуту исчезла и вскоре вернулась с дымящейся кружкой. — «Ладно, выпей сначала вот это. Здесь мед, ромашка и еще кое-что. Побудь пока у себя в комнате. А через полчаса приходи. Я должна вначале все приготовить. Попробуем снять заклятье ласточкиного гнезда. Согласен?»

На ее лице появился янтарный отблеск. Она выдвинула из шкафа нижний ящик и пробормотала: «Я постараюсь обратиться к силе шамана. Это опасно, но я не могу больше смотреть на твои страдания… Они слишком глубоко укоренились в твоей душе… Ах, только бы мне хватило свечей… Но вначале, голубчик, выпей чаю».

21

Прежде чем зажечь свечи, Ира убедилась в том, что за дверью не прячется никто из соседей, кто-нибудь из тех, с кем мы вместе пользуемся туалетом, небольшой кухней и поросшей красной плесенью ванной. Кто-то из этих людей уже несколько часов кряду кипятил на плите чан с бельем. Из-за этого квартиру заполнил трупный запах, и у меня начались тошнота и головная боль. Но Ира советовала мне мужаться. Быть настоящим мужчиной!

— Они кошмарно любопытные, — сказала она, бросая в последний раз косой взгляд в коридор. — Если эта сволочь Лиза Уткова узнает, что ты не латыш, а настоящий иностранец, она сразу натравит на меня милицию. Я уверена. По-моему, она уже что-то заподозрила. Поэтому я уже которую неделю молчу, закрываю глаза на то, что она ворует мой сахар.

На улице, медленно кружась, падал снег. В иссиня-черной ночи глянцевито сверкали снежинки. Ира задернула шторы и прошлась зажженной спичкой по свечам. От запаха серы у меня защипало в глазах. Столик, за которым я сидел, был покрыт папирусом, — весь в магических символах, цифрах и латинских буквах в полукружиях. На самой его середине — закопченное блюдечко, на нем Ира процарапала ногтем стрелку. Когда комната, подобно люксембургской часовне, вся заполнилась пламенем свечей, она мягко опустилась рядом со мной, закрыла глаза и низким голосом начала бормотать что-то на иностранном языке.

Язык был не русский, ни капельки не похож. Женщина казалась сотканной из лучей, проекцией волшебного фонаря. И в то же время она оставалась самой настоящей Ирой Ивановной, той, что подобрала меня на улице и которую я с каждой секундой, с каждой минутой все больше… Вопреки всем грозящим мне подводным рифам… Она вдруг перешла на немецкий, но я не испугался; когда блюдечко под нашими пальцами пришло в движение, это показалось мне восхитительным и в то же время совершенно естественным чудом.

— Алле, дядя Кутя, это вы?

— Nein,[51] — ответила блюдечко, с шуршаньем мельтешившее среди букв то в одну, то в другую сторону.

Ира потихоньку переводила. Она расшифровывала шорохи с той же легкостью, с какой читала газеты.

— Кто же тогда? — спросила она. — О Всемогущий, кто?

— Меня зовут Бендерс.

— Для чего вы здесь?

Блюдечко не двигалось, банально-безжизненно замерев под нашими пальцами.

— Для чего вы здесь? — снова повторила Ира.

Чуть поколебавшись, блюдечко снова пришло в движение.

— Я здесь ради проекта «Тасис», — изрекло оно. — Однако теперь, прекрасная госпожа, мне пора в путь. Проложили в конце концов этот чертов туннель святого Готтарда или нет? Я сейчас немедленно отправляюсь к Ницше кое-что уладить… — блюдечко под нашими пальцами снова замерло как вкопанное.

На лице Иры появилось страдальческое выражение. По ее шее с пульсирующей жилкой заструился пот. Вздохнув, она попыталась начать все с начала.

— Госпожа Эва Финкельштейн, это вы?

— Кто-кто? — переспросило блюдечко.

— Фин-кель-штейн, — торжественно, дрожащим голосом повторила Ира. — Супруга Йоханнеса Либмана…

Но фарфоровая тарелочка, казалось, уже сама запуталась. Она вдруг спросила: «Алле, Саша, как дела? Помнишь, как ты с нами в казино в Мурманске?» И еще: «Я возьму себе на время твоего шамана. Ничего?» Блюдечко начало как безумное крутиться между буквами X и А. Кто-то или что-то, двигавшееся под нашими пальцами, над нами просто-напросто потешался: «Ха! Ха! Ха!»

— Я прекращаю! — сердито воскликнула Ира. Она вскочила, подошла к окну и резко отдернула занавески. — Черт побери, тут вмешался какой-то шутник. Продолжать не имеет смысла… Она смотрела на меня, моргая ресницами.

— Послушай, Йоханнес, — произнесла она, чуть помедлив, — а ты во время сеанса не думал про себя о чем-то еще? Ты соблюдал наш уговор?

— Конечно, соблюдал — пробормотал я, уверяя ее, что делал все именно так, как она меня просила. — Как мы теперь поступим? Может быть, попробуем еще раз чуть позже?

Ира заметалась по комнате, как волнистый попугайчик. «Что они там на кухне все время кипятят? — возмущалась она. — Может быть, гигиенический пояс? До чего мерзкий, трупный запах!» Я никогда прежде не видел ее такой взволнованной, даже слегка истеричной. «Женщина — существо истерическое, малыш», — словно откровение сообщил мне отец, когда мне было всего семь лет. Ну и что? Большинство мужчин тоже неврастеники.

— Ира… — мне захотелось сделать ей признание. — Милая Ира, послушай…

Но она меня не слушала.

— Ладно, пойдем немного пройдемся.

Ира стояла передо мной, закутанная в зимнее пальто с бобровым воротником, держа в руках, словно младенца, мой скрученный плащ.

— Мы должны очистить снегом наши души. Природа — вечная девственница. И не забудь надеть своего кролика. Ветер сейчас северный, режет как бритва.

Во второй раз опять ничего не получилось. Когда мы через полтора часа снова уселись друг против друга и почувствовали наконец первые вибрации блюдечка, в коридоре громко хлопнула входная дверь. Это вернулся домой пьяный Андрюша, тот самый русский с затравленным выражением лица, который работал в порту и жил в комнате, похожей на пенал, между счетчиком и туалетом. Я видел его мельком, может быть, раз шесть — он всегда старался прошмыгнуть мимо, не здороваясь. Сейчас на него во всю глотку, с переливами, орала Лиза Уткова.

— Боже мой, да что же это такое? — воскликнула Ира, накидывая себе на плечи шерстяной платок и выбегая в коридор.

Я послюнявил большой и указательный палец и начал тушить свечи. Благородная профессия, — подумал я, — священник. Тем временем за дверью было слышно, как женщины налетают друг на друга словно бойцовые петухи на арене. Вначале русский еще пытался вставить порой какое-нибудь словцо, но вскоре его голос умолк. Через несколько минут Ира, с горящими как помидоры щеками, вихрем ворвалась в комнату.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, — вздохнула она и с обиженным лицом калачиком свернулась на диване. — Ничего…

Я не знал, как мне быть. Постараться утешить ее, но как? Подойти к ней и… Как такие вещи делаются? О Янтье, сын своего отца, почему природа так бедно наделила нас, Либманов, эмоциями, тактом и шармом…?

— Эта баба, моя соседка, — рассказала она немного погодя (я все время старался смотреть на нее со своего места как можно нежнее). — Эта Уткова… — голос Иры до сих пор дрожал. — Эта сволочь обвинила Андрюшу в краже муки. Муки! Но бедняга даже яйца не сумеет сварить. Всю жизнь он питается в столовой на работе.

Услышав такое злостное обвинение, Ира бросила соседке в лицо: «Оставьте же наконец бедного Андрея Петровича в покое. У нас тут только один человек ворует, и этот человек вы, Лиза! У меня пропадают сахар, мыло, кофе… Ничего нельзя оставить».

В ответ официантка стала обзывать Иру крысой, тараканом, ведьмой. «У меня брат — журналист с обширными связями, — кричала она. — Известно ли это тебе? А этот твой иностранец, этот самый немец, которому ты предоставила кров, он мне уже поперек горла! Или может быть, ты думаешь, что я ничего не замечаю? Но я быстро приму меры, не будь я Лиза Уткова. Я обращусь к властям, подключу милицию, чтобы его…»

Судя по всему, мое лицо в эту минуту побледнело как у покойника — Ира запнулась на полуслове, в панике взглянула на меня и сказала:

— Эй, Йоханнес? Но ты ей не верь… Эта баба порет чушь. Нет у нее вообще никакого брата, а не то что брата с большими связями. Тьфу! И, кроме того… — Тут она подошла ко мне и положила мне на плечо руку. — Я свободный человек. На моих несчастных тридцати четырех метрах, в двух комнатах, которые мне полагаются как вдове моряка из Петербургского морского судоходства, я могу делать все, что захочу.

С неожиданно вновь обретенным железным спокойствием она подошла к шкафу и достала из него глиняную бутылку, по форме напоминающую духовую трубу. Бутылка была заткнута красной пробкой.

— Это кориандровая водка, — сказала она с улыбкой, излучавшей не меньше тепла, чем печка-буржуйка. — Я храню ее на всякий пожарный. Ну что, хлопнем? — и она, как озорная девчонка, подняла вверх одну бровь. — Выпьем и расслабимся. Боже мой, я сто лет не пила…

Из-за долгого поста уже после второй рюмки у меня перед глазами все закружилось. Это какая-то волшебная микстура. Ира залпом осушила первую рюмку, удовлетворенно вскрикнула: «А-ах!» и с наслаждением понюхала корочку черного хлеба. Я последовал ее примеру.

— Хоп-хе-хе! — беззвучно пробормотал я.

— Йоханнес! — капризно промычала она чуть позже, и ее миндалевидные глаза засияли. — Ты когда-нибудь был в Париже?

— Никогда, — ответил я.

— Правда? А почему?

Моя жена, ответил я про себя, до дрожи не любила лягушатников. В ее глазах они были те же фрицы. Как и швейцарцы, австрийцы, испанцы. Собственно, весь мир для нее состоял из одних фрицев. Это все из-за лагеря.

— Я бы хотела съездить, — томным голосом произнесла Ира, словно опять впала в транс. — Хотя бы разок. Потом не жалко и умереть.

Она допила кориандровую и, затаив дыхание, стала подбираться ко мне. По этой ее биологической реакции я почувствовал, что вот-вот случится беда. Я ощутил запах ландыша у нее на шее, на меня навалилась целая перина, но, икая от страха, я вырвался из ее объятий и спасся бегством, глотая слезы. В своей комнате я забрался под несколько одеял сразу и, оглушенный, провалился в сон. И спал до тех самых пор, пока вдруг не проснулся от поросячьего хрюканья и догадался, что это меня в очередной раз посетила Эва.

— До чего противная дыра, — она сморщила нос, скептически-недовольно оглядевшись вокруг. На этот раз она сидела не на пернатой спине барнефельдской курицы, а на гладкой поросячьей. Эва парила в воздухе верхом на поросенке! Немного покружив, она зависла возле сломанной люстры, которая лишь гудела, когда ее включали.

— Почему ты уклонился? — неискренне-грозно задала вопрос Эва. — У нее уже все поджилки тряслись… русская тетка… ты что, разучился?…

Я лежал на спине, не шелохнувшись, чувствуя биение пульса в висках. Почему Эва так враждебно на меня смотрела? Люди рождаются, живут друг с другом, совокупляются, умирают. Это нормально, таков извечный ход бытия. Почему же она меня все время так терзает? «Ну так…? У тебя что, язык отсох?» Она хлопнула поросенка по марципановому боку, шлепок вышел громкий и смачный, словно на пол плюхнулся кусок мяса.

— Это животное мне больше по нраву. От перьев я уже с ума начала сходить. Ну так, услышу ли я что-нибудь в твое оправдание, глупый импотент?…

— Я всегда любил тебя, Эва, — пробормотал я пересохшими губами и с тоской вспомнил Финкельштейна. Я страстно затосковал вдруг по врачебным услугам этого лекаря-пьяницы. — Я и сам не понимаю, я ведь…

— Вначале расскажи про кольцо, — сказала Эва, развязно целуя в шею хрюкающее животное. — Как дела с ним, небось, неважно? Да, большой город, Санкт-Петербург. Я и сама такого не ожидала. Но зачем ты сюда приперся? Идиот!

«Вор тоже часто возвращается на место преступления», — подумал я про себя, забывая, что она умеет читать мысли, но мои синапсы раскалились добела как нити накаливания и спродуцировали мысль прежде, чем я успел этому воспрепятствовать.

Что вы на это скажете, доктор Дюк?

— Вор? — Эва состроила сердитую гримасу. — Что за вздор ты несешь? — И, немного помолчав, добавила, кружась на поросенке, словно на карусели:

— Еще четыре недели. Если за это время ты не найдешь кольца, то тебе, согласно клятве ласточкиного гнезда, придется последовать за мной.

— В следующий раз не отвергай ее, — добавила она с недоброй усмешкой, — бедное созданье, так рвется в Париж… Наслаждайся, потому что скоро все закончится… Что там говорил твой любимый поэт? «Скрыта смерть под маской жизни». Он был прав, и наоборот тоже верно….! Спи, сын преступника. Спи…

И я заснул.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

22

Когда летом 1973 года, узнав о моем бесплодии, Эва, стиснув от отчаяния зубы, впала в распутство — ее встречали на нашей улице, в нашем квартале, в городе, — я вдруг подумал: «А почему, собственно, ей можно, а мне нельзя?» Бабы словно чуят, если мужик свободен. Вульгарная вертихвостка из нашей столовой с сонным взглядом и лицом сплошь в веснушках начала таскать мне каждый день кофе, печенье и чай, и в первую же неделю все и вышло. Она поставила поднос с грязными чашками на подоконник, заперла дверь, таинственно ухмыльнулась и с местным хаарлемским акцентом, который во сто крат уродливее любого диалекта, произнесла: «По-моему, вы понимаете, чего мне от вас надо. Ну что, я угадала?»

Мы занимались с ней этим раза три-четыре — всегда по пятницам в середине дня. Но уже вскоре эта шлюха начала меня раздражать. Мерзким запахом сдобы, который источали ее поры. Мыльным пушком под мышками. Ребячливым хихиканьем, которым она подбадривала меня, когда я внедрялся в нее, герметично закрытый презервативом марки «люксафлекс». Я уже приготовился было сказать ей, что с меня хватит, как она, расправляя складки сарафана, заискивающе протянула: «У меня еще есть сестра… Блондинка. Ну, что скажешь?»

Эта канитель протянулась тоже чуть больше недели. А в пятницу днем я пришел домой раньше обычного и застал Эву с заплаканными красными глазами на кухне. Она стояла и нарезала капусту. В стеклянной посудине на столе рядом с плитой, в смеси из кетчупа, молотого перца и корочек лимона мариновались две мощные свиные отбивные (моя любимая еда). На огне в кастрюльке томился рис.

Эва тут же бросилась ко мне, вытерла руки о фартук и, всхлипывая, обняла меня за шею.

— Эдвард, прости меня! Я не ведала, что творила. Так жить нельзя… Но я была в отчаянии, да-да, в полном отчаянии!

Я прижался мокрым лицом к ее шее, к ее упругим грудям и заплакал, в эти нежданные секунды счастья забыв про все на свете. «Конечно, Эва, конечно… Так было нехорошо. Но что… что…»

Я поднял ее на руки и отнес наверх, и там на полу в спальне, впервые за долгие месяцы, мы предались оргии страсти. Когда мы скатились кубарем в третий раз с облаков на землю, Эва приблизила свое лицо к моему настолько, что я увидел в ее зрачках отражение своих собственных испуганных глаз. Она прошептала: «Я должна тебе кое в чем признаться. Я тоже бесплодна». Ну, что на это скажешь? Эва, как ребенок, заливалась смехом. — «Врачи считают, что это из-за того, что, когда я была маленькой девочкой, я никогда не получала в лагере достаточно витаминов. Ах, Эдвард, что же нам теперь делать?»

Я молча лежал на спине, глядя в потолок, на котором чертили странные узоры фары проезжавших по улице машин. Чудовища, облака, разная разность. Что нам делать? Я этого не знал и хуже того — понятия никакого не имел.

«Помнишь, тот день в Элсвауте?» Разумеется. Я помню все. Ну, или почти все. За исключением расположения того проклятого дома, в котором меня ограбили и отняли золотое кольцо, — вот это я, хоть убей, не помню!

— Эй, Эдвард, ты помнишь?

— Да, милая, — отозвался я, — конечно…

Мы были еще молоды. Мне двадцать шесть, ей — только что исполнилось тридцать. К тому времени я три года проработал бухгалтером в побирушеской компании Бринкманна и уже начал подумывать о том, как изменить свою жизнь. Счастливые, как порхающая стайка бабочек, мы сидели рядышком на диванчике, держась за руки, в кафе «Сломанный крантик». Был май месяц — время школьных поездок. На качелях, на игровой площадке перед входом развлекалась группа детей, потом официанты в черных ливреях под серебряный перезвон стаканов начали разносить подносы с апельсиновым напитком и порции блинов.

Эва сидела, незаметно наблюдая за происходящим, и наконец спросила:

— Скольких детей мы усыновим, Эдвард? Троих?

— Дюжину, — ответил я. — Двенадцать — солидная цифра.

— Болтунишка, — рассмеялась Эва, пихая меня локтем в бок.

Троих ей казалось достаточно. Два мальчика и девочка по имени Мира, что означает «мир». «All right?»[52]

«Аll right», — ответил я ей с улыбкой — ах, до чего же восхитительно пахнет в чаще, какой там пряный, свежий аромат! — ощутив ее обнаженные руки, обвившиеся вокруг моей шеи, и поднявшуюся уже в третий раз за день волну грешного желания в чреслах (что я в смущении пытался скрыть), я решил, что пришел наконец момент достать кольца. Уже которую неделю я носил в кармане заветную коробочку с ваткой внутри. В ней лежали обручальные кольца.

Эва в восторге схватилась за голову; заметив переливающиеся бриллиантики, она начала хлюпать носом. Где ты, мама? Где ты, сестренка? Где папа? Ах, как это обидно, влюбленной и счастливой сидеть здесь, в то время как они… Эва вдруг резко развернулась в мою сторону, посмотрела мне прямо в глаза, размазывая слезы по щекам: «Но признайся, ты женишься на мне не из чувства сострадания? Это ведь с твоей стороны, Эдвард, не какая-нибудь компенсация?»

Как такое могло прийти ей в голову?! Я покрыл ее шею поцелуями; ее кожа источала соленый запах моря, вдоль кромки которого мы брели утром, сцепив мизинцы рук, смешанный с ароматом окружавших нас сейчас буков и сказочных сосен, которые, подобно колоннам в бальной зале, устремили свои вершины в облака. Когда я хотел надеть ей на палец кольцо, Эва мягко отвела мою руку в сторону.

— Нет, так нельзя, — решительно заявила она, — это приносит несчастье. Мы наденем их лишь в день нашей свадьбы. Но вначале они должны девять суток пролежать вместе в ласточкином гнезде…

— В ласточкином гнезде?

Мое незнание ее удивило. Это древний обычай, в их семье все так поступали с незапамятных времен. Это приковывает друг к другу. Мы навеки обретаем друг над другом власть. Своего рода колдовство, ну и что с того? Что вообще такое жизнь, как не таинство Господне?

— Ты только посмотри! Видишь, как красиво прячется солнце за кронами пятипалых каштанов? Разве это не чарующая картина?

Она продолжала: «Влюбленные стремятся стать одним целым. Тебе ведь приходилось наблюдать брачные танцы ласточек? То же самое происходит и с влюбленными мужчиной и женщиной: стоит одному схватиться за голову, тут же хватается за голову и второй, засмеется один, подхватит и другой. Кольцо символизирует стремление к симметрии».

Да, подумал я вдруг, а ведь этот консул был не так уж далек от истины!

— Ты последуешь за мной повсюду?

— Да, — ответил я.

— В жизни и после смерти?

— Да, — сказал я, и Эва, счастливая, бросилась мне на шею.

Мы сели на велосипеды и медленно покатили по хрустящим аллеям, петлявшим между деревьями и кустарниками, в поисках ласточкиного гнезда, а два месяца спустя поженились. Потекли сладкие, как горячий мед, недели! Поначалу Эва вроде бы неплохо ладила с моей матерью. Но потом, сердясь на угрюмое равнодушие моей жены к порядку, моя мать все больше стала вмешиваться в наши хозяйственные дела. («Я буду лучше каждый день мыться сама, чем драить полы на кухне. Ваша так называемая голландская опрятность заставляет делать все как раз наоборот»).

На первую годовщину нашей свадьбы моя мать неожиданно явилась к нам во время ужина. Она водрузила на стол хозяйственную сумку, достала из нее спицы и мотки голубой и розовой шерсти и со вздохом произнесла: «Милые мои дети, позвольте вам напомнить: время летит быстро. Ах, как же быстро проходит жизнь!» Мама, где бы ты сейчас ни была, я заявляю тебе сегодня, что ты была права. Еще как права!

Эва вскочила с места и начала бушевать. «Зачем она все время вмешивается? Это ее нытье про стирку, готовку и разную прочую ерунду. Что она себе вообразила? Я хочу, чтобы она сейчас же собрала свое барахло и сматывалась. Прочь из моего дома, чтобы ноги ее здесь больше не было!»

— Янтье… — умоляюще посмотрела на меня мать. Но я ничего не сказал, да и что я мог сказать? Может быть, я унаследовал трусливый характер своего отца? Я скрылся в кухне и стал строить себе перед зеркалом рожи, отгораживаясь от голосов единственных двух женщин, которых по-настоящему любил. Вдруг я услышал, как моя мать во все горло закричала: «Паршивая жидовка!», затем хлопнула входная дверь и воцарилась мертвая тишина, которая, начиная с того момента, снежной лавиной стала медленно оползать в долину нашего умирающего брака.

Какая трагедия, когда хочешь иметь детей и не можешь! Человек начинает чувствовать себя в мире живых выходцем из царства теней, веткой, отрезанной от ствола вечности. Эва преподавала три раза в неделю в местной школе, а все остальное время лежала с английским романом — всегда почему-то с английским — под целой горой одеял, в кровати. Я питался консервированным куриным супом, добавлял в него сухие кофейные сливки, от чего у меня вскоре начался кожный зуд и пошли рези в желудке. Моя жизнь, наша жизнь превратилась в кошмар, и я даже не знаю почему, но только лишь через полтора года я начал консультироваться с врачами. Всегда ходил один под знаком строжайшей тайны.

Когда я пришел к нему в третий раз, врач, внимательно глядя в полоску бумаги, усеянную цифирками и буковками, произнес:

— Господин Либман, вы бесплодны.

Это прозвучало так, как если бы он заявил, что я простужен.

— Что вы имеете в виду?

— Именно то, что я только что сказал: бесплодны, — раздраженно прозвучало в ответ, — если не ошибаюсь, я не произнес ни слова по-французски.

Ах, до чего же бессердечные сволочи эти врачи! Чем бы они ни занимались, душой пациента или его телом, все врачи — бессердечные сволочи! Впервые в жизни у меня случился нервный срыв. Целыми днями я просиживал на работе и ничего не делал. Таращился в окно на проносящиеся мимо машины, на каналы, на стелющийся над смертельно больными полдерами[53] туман. Дома я всячески избегал жену. Стал спать один, на диване на чердаке. От стыда словно хотел уйти от самого себя в подполье. Как сказать Эве такое? И вот однажды ночью, стоя возле ее кровати, в кромешной тьме, словно бродячее привидение, я окликнул ее: «Эва…?»

— Да, что случилось? — (Я разбудил ее).

— Я бесплоден.

Вначале она не поняла и, все еще окутанная мягкой пеленой сна, зевнув, переспросила:

— Что-что?

Я повторил, срывающимся голосом, словно опять перед всем классом меня вытянули к доске отвечать за проступок, которого я не совершал.

— Я бесплоден. Я не могу зачать ребенка… Никогда… Это чисто медицинское…

Послышались протяжные всхлипывания, сменившиеся нечеловеческим воем. Посыпался град упреков. Затем последовали неистовый разврат, в который впала она, и моя собственная физическая неверность… Перед глазами до сих пор стоят горящие рубиновым огнем улочки за Большой Церковью… Ах, какая же всюду грязь…

Иры нет. Ушла на ночное дежурство. Вернется домой лишь в семь утра. Я не могу уснуть. Лай уличных собак за окном терзает мой слух. Порой он звучит для меня словно музыка, но сегодня кажется уродливым, фальшивым. Точь-в-точь кошачий концерт северного сияния… Луна, окутывающая одетый снегом мир, она такая яркая — моя каморка вся словно пылает. Возможно, мне надо сейчас выйти на улицу. Сходи в ночной поход, Янтье… «Слабость — это сила человечества», — любил повторять Йоханнес Либман, этот оступившийся подданный, предатель… Каждый из нас был зачат в момент слабости, что не совсем то же самое, что любовь… Ненависть, отвращение, опьянение, разнузданная похоть… Мне надо на улицу… Где моя меховая шапка..? Где сейчас лежит мое кольцо?.. Так, уши опустить, тщательно завязать веревочки под подбородком… Солнечные очки не надевать, и так не узнают…! О, папа, как долго мучило меня черное одеяло, которое ты сразу же после моего рождения накинул мне на плечи — я тогда чуть не задохнулся… Эва отнеслась к моему бесплодию как к наказанию, как к проклятию, и себя кляла за то, что навсегда приковала себя ко мне по закону ласточкиного гнезда. На своем жизненном пути я то и дело наталкивался на проклятие, которое, подобно ухмыляющемуся дорожному указателю, одышливо напоминало мне, что я в действительности собой представляю, чтобы, не дай Бог, я этого не забыл, чтобы… На улицу… На снег… Природа — вечная девственница… Разве Иисус не умер на кресте…? Либман, оставь свои грешные мысли!

23

На девятисотый день нашего ворчливого брака Эва заявила: «Даже не сомневайся, Мира у нас будет. Я попросила одного из коллег по школе навести справки. Для стабильной семьи усыновление в наши дни не проблема».

— Для стабильной семьи?

Эва проигнорировала мою иронию и затараторила: «Я договорилась о встрече на будущей неделе с…» — и она назвала одну солидную организацию в Амстердаме.

— Но вначале прочитай вот это. А то ты, может быть, подумал, они станут рисковать, передавая человеческую жизнь в неизвестно какие руки?

Эва придвинула мне пачку формуляров, которые я тут же, на диване, начал читать. Мне вдруг пришло сейчас в голову, что в чем-то они были схожи с анкетами «Петербургских сновидений», хотя от Интернета в ту пору нас отделяло расстояние в несколько световых лет. Выбор человеческого тепла. «Вы достаточно зарабатываете?» Да, я зарабатывал достаточно. «Ваше жилище достаточно просторно?» Да, наше жилище было достаточно просторно. «Имеются ли иные объективные причины, препятствующие усыновлению?» Нет, иных объективных причин не было.

— Ты чем сейчас занят? — спросила Эва, входя через некоторое время в комнату. У нее было таинственное счастливое лицо женщины, которая только что узнала, что беременна.

— Заполняю анкету.

— Так значит, решено?

— Разумеется, но вот тут спрашивают… — Я показал листок, на котором похожие на сперматозоиды воздушные шарики, завязанные ниточками, взлетали в безоблачное небо. — Итак, тут спрашивают: «Вы предпочли бы усыновить ребенка местного или иностранного происхождения?» Ну и вопрос! Кошмар, правда?

— Нельзя ли ответить: «Не имеет значения»?

— Такой ответ тут тоже где-то был.

— Вот его и отметь… — Эва сделала посреди комнаты пируэт и мечтательно вздохнула. — Я сошью горы одежек. — Она снова закружилась по комнате. — И твоя мама пусть опять приходит… О, Эдвард, как мы будем счастливы, когда у нас будет Мирочка… Я уверена…

В следующий вторник мы на электричке ехали в Амстердам — город, который я бы любил, если бы до глубины души его не ненавидел. В особняке на Хейренхрахт нас встретила блондинка с разрезом на юбке. Едва открыв нам дверь, она сбежала по гранитным ступенькам крыльца вниз и тут же вспорхнула обратно. Задыхающимся голосом она произнесла:

— Простите, но время от времени мне необходимо двигаться. А то сидя целый день за письменным столом, так устаешь!

Она проводила нас в комнату, где все было из дерева, от обшивки стен и паркета на полу до сверкающих темных резных панелей из твердых тропических пород на потолке. В помещении пахло пеплом и мастикой. Напротив ждала своей очереди одна молчаливая супружеская пара. На мужчине было спортивного покроя пальто на деревянных пуговицах с навесными петлями. Зажав зубами потухшую трубку, он то и дело критически поглядывал на свою жену. Та боязливо отводила в сторону глаза, в которых сквозила бездна отчаяния.

— Госпожа и господин Делалюмьер, будьте добры пройти со мной, — обратился к супругам персонаж мужского пола лет около сорока, появившийся через некоторое время на пороге своего кабинета.

Одновременно он окинул нас слегка высокомерным взглядом. У него была курчавая борода и одет он был, словно маляр, в сиреневый комбинезон.

Через полчаса нас пригласили войти. Мы очутились в комнате, в которой было полно экзотических диковинок. Кокосовые орехи, афганские ковры, русский самовар. На стене в рамке из сусального золота висел портрет покойного политического лидера Китая — Мао. Помещение было залито таким ярким светом, что могло показаться, что мы вышли из мрачного грота на солнце.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, — кивнул на сиденья чиновник, перекладывая стопки бумаг у себя на письменном столе.

Я зажал коленями руки. Эва грозно приподняла одну бровь, и я покорно положил руки на колени.

— Супруги Либман… — он вдруг устремил на меня свои круглые как ядра глаза, от чего по спине у меня побежали мурашки. — Вы ведь Йоханнес Либман, не так ли?

— Это довольно редкая фамилия, — отозвался я. — Второго Либмана в Голландии не так-то просто найти.

Мужчина, нахмурив брови и покачивая головой, смотрел на лежавшие перед ним документы. С непроницаемым лицом он начал скручивать самокрутку. Чиркнул спичкой. Облачный фронт низкого давления поплыл в нашу сторону. Эва закашлялась. Она не выносила табачного дыма. После лагеря у нее была аллергия практически на все.

— Я внимательно изучил ваш запрос, — продолжил чиновник, — и конечно же, мог бы сразу направить вам отказ. Но я по специальности социолог. Вон там стоит моя диссертация. — Он кивнул головой в сторону шкафа, в котором разместились несколько книжек и фарфоровая статуэтка, изображавшая ребенка, играющего с собачкой. — Мне хотелось собственными глазами взглянуть на тех, кто пытается обвести нас вокруг пальца. Господин Либманн…

Второе «н» завибрировало у него во рту, как звук в камертоне.

— Может быть, вы держите нас за дураков?

Я встревоженно взглянул на Эву, которая при малейшей демонстрации силы в разговоре чуть ли не сразу падала в обморок. Она схватила меня за руку и крепко ее сжала.

— Что вы имеете в виду? — заикаясь, пролепетал я.

— И вы еще спрашиваете почему! — воскликнул он, театрально воздевая руки к потолку. — Ладно, так и быть, я вам объясню. В пункте 3 «б» говорится о «других объективных причинах», препятствующих усыновлению. Почему вы умолчали про то, что ваш отец за лояльность, проявленную по отношению к немцам, три года провел в тюрьме?

— Я… кхм… — Мое сердце на миг остановилось. — Ну… — По жилам разлился вакуум. — Но то был мой отец… Сам я родился в сорок пятом. Меня ничего не связывает с этой войной. Я думал…

— Ага, вы думали! — Он вскочил и загасил свою папиросу в стоявшей на подоконнике ракушке, наполненной песком. — Вы подумали, что люди, занимающиеся усыновлением, ничего не узнают.

Он открыл какую-то древнюю шкатулку и извлек из нее изящную сигару.

— А в пяти минутах ходьбы отсюда, можете себе представить, расположен великолепный институт, который всеми этими вещами занимается, — там мгновенно подняли дело Либманна. Почему вы, кстати, неправильно пишете свое имя? С одним «н», а не с двумя?

Задрав вверх бровь, он снова медленно зажег спичку.

— Меня зовут Йоханнес, фамилия моя Либман, с одним «н», — хриплым голосом проговорил я. — Так в свое время записала меня мама, в Хаарлеме, когда я только что родился.

— Выходит, ваша мать тоже была лгуньей.

Что он хотел сказать этим «тоже»?

Я услышал всхлипывания Эвы, она судорожно вцепилась в свою сумочку, в которой лежала серебряная погремушка, которую мы по пути купили заодно в универмаге «Бейенкорф». Она медленно поднялась с места и голосом мышки, попавшей в мышеловку, пропищала:

— Скажите, где здесь у вас туалет?

— Когда выйдете отсюда, первая дверь налево, — ответил чиновник и, проводив мою жену улыбкой извращенца, продолжил:

— Еще и потому, что вы попытались скрыть не только криминальное прошлое вашего отца, но и свое собственное политическое прошлое.

Он буквально уложил меня на письменном столе на обе лопатки и начал производить вивисекцию, рассекая мне кожу от макушки до пяток. Почему я не сопротивлялся? Не двинул ему по бородатой физиономии? Не убежал? Да, я признался в том, что за год до этого присутствовал один раз на собрании Правильной Партии. Но мне совсем не понравилось, какой она в действительности оказалась. Не только эрос составляет любовь, но и харитас, в этом я убежден. Каким же я был идиотом! Им просто не хватало активистов, партия позарез нуждалась в новых членах. В людях, располагавших временем. В бездетных мужчинах и женщинах, к примеру.

«У кого из присутствующих нет детей?» — обратился к залу докладчик. И не успел я и глазом моргнуть, как уже раздавал на Гроте Маркт в Хаарлеме листовки, а полгода спустя — надо же такому случиться! — мое имя внесли в список кандидатов в муниципальные советники. Янтье Либмана, которому всегда приходилось сидеть в классе на задней парте, которого товарищи никогда добровольно не брали в состав своей команды на уроке физкультуры, которого всегда вечно колошматили на школьной площадке за то, что его отец — грязный фриц, вдруг пригласили стать членом муниципального совета!

Однажды я должен был выступить по радио. Интересовались моим мнением по поводу достигшей угрожающих размеров вырубки лесов в Хаарлеммерхауте. Я выступал против.

«Природа, — сказал я, — наша мать, поэтому ее нельзя предавать. Никогда». Тут, прямо во время передачи, зазвонил телефон.

— Вы что-то хотели прокомментировать?

Действительно, один из радиослушателей пожелал высказать комментарий. Он начал ругаться как портовый грузчик:

— Предавать? Да как смеет сын бывшего эсэсовца Йоханнеса Либмана вообще произносить это слово? Предавать? Люди, да что случилось с вашей партией? Выходит, социалисты теперь гребут в одной лодке с фашистами? С потомками предателей…?

Все. Кончено. Лопнул мыльный пузырь. Не успел я, вернувшись домой, опуститься на стул, как разгоряченная проститутка в своем окне, как мне уже звонил председатель местного партийного комитета.

— Либман, черт подери! — разорялся он. — Зачем ты лгал? Зачем опозорил свою партию?

Я пытался защищаться. Сказал, что меня никто никогда об этом не спрашивал, что в конце концов я не в ответе за поступки моего отца и что я родился уже после… Но председатель меня оборвал: «Отговорки не имеют значения» — два дня спустя я нашел на коврике возле нашей двери короткую записку, в которой сообщалось о том, что меня вышвырнули из партии.

Облаком от дыма сигары повис вопрос: «А правда ли, что несколько лет назад вас исключили из партии?»

— Да, — промычал я, оглядываясь назад, не понимая, куда подевалась Эва. — Да, но только решением местного комитета. Это недоразумение… Это…

Но человек в комбинезоне вдруг резко швырнул в воздух бумаги, которые я дома с таким старанием и любовью заполнял.

— Не угодно ли вам убраться отсюда подобру-поздорову? — заорал он на меня. — Я навел справки. То, что среди нас затесались предатели, это еще куда ни шло. Но что они пытаются усыновить невинных сироток… Он схватил листок с письменного стола.

— Что здесь написано? «Происхождение не имеет значения». В то же время господин предпочитает девочку… Этакую милую крошку, не правда ли? Послушную куколку.

— Моя жена, — заикаясь, пролепетал я. — Это было желанием Эвы…

Но бородач меня не слушал. Он вдруг начал пыхтеть, словно ему стало резко не хватать воздуха. Его виски налились кровью.

— Знаете ли вы, сколько мы здесь перевидали извращенцев? Что вы собирались делать с этой девчушкой? — Да-да, убирайтесь, да поживее! Уносите ноги! Ха-ха-ха…! Auf der Flucht erschlossen![54] Это ваша тактика. Но я гуманист. Я позволяю ближнему смыться. Прочь, и больше сюда не возвращайтесь! Тупой импотент!

24

— Пойдем прогуляемся, — предложила сегодня утром Ира. — И не забудь опустить уши на шапке.

Мы долго брели по улицам Васильевского острова. Стены домов были увешаны сосульками и впервые не смотрели на меня с усмешкой покойников с керамических портретов на кладбище. (Куда я часто заглядываю, потому что там всегда так спокойно.) Нет, они выглядели оптимистично, солнечно, весело. Отяжелевшие от снега ели напоминали связки павлиньих перьев. В небольшом скверике шел хоккейный турнир. Как же все сегодня приятно звучит: глухо, доброжелательно, пусто!

— Сегодня 10 ноября, — сказала Ира, — день рожденья моего папы. Когда он еще был жив, он говорил мне: «Я бы хотел, чтобы ты праздновала этот день и после моей смерти».

— Куда мы идем? — спросил я.

Она потянула меня за полу зимнего пальто, что досталось мне в наследство от ее покойного супруга — из-за наступивших холодов я стал его носить, несмотря на то, что не люблю донашивать вещи усопших. Ира ответила:

— Идем, куда глаза глядят.

Покажите мне женщину, которая не была бы слегка похожа на ведьму, не казалась бы порождением сверхъестественных сил. Это капризные существа, посланницы Господа, уж я-то знаю, о чем говорю!

Воды Невы превратились в нагромождение из сахарных голов. Сквозь стекла своих солнечных очков я смотрел по сторонам. Ведь никогда не знаешь, когда повезет. Сводчатый вход, балкончики с чугунными решетками: снимок улицы, на которой меня ограбили, я бессчетное число раз проявил и отпечатал в своем мозгу. Но куда девался оригинал? Эва, будь человеком. Подскажи наконец, где находится этот проклятый дом. Помоги мне, прости меня…

— Брось печалиться, — подбодрила меня Ира в ту минуту, когда мы проходили мимо леденцовой церквушки, купола которой сверкали на солнце, как глазурь на торте. — Слушай, а тебе не кажется, что это кошмарная постройка?

Мы пришли на площадь, на которой стоял кудрявый Ленин. Памятник тоже был живописно присыпан снегом. Я рассказал Ире, что человек за одну ночь может поседеть — так случилось с моей мамой, когда ей не исполнилось еще и тридцати. Но чтобы так быстро облысеть… Я даже не знал, что этот коммуняка когда-то ходил с такой густой шевелюрой.

— Кого ты имеешь в виду?

— Его, конечно, — я указал на памятник, — этот ваш Ленин.

— Ленин? Но ведь это же Пушкин, король поэтов. — Ира смотрела на меня в полном изумлении. — Ты никогда не слыхал об Александре Пушкине? Ну ты даешь… Ой, как ты классно смеешься…!

Да, братцы, я засмеялся. Я просто захохотал. Чепуха какая-то, но я смеялся и не мог успокоиться. Пушкин? Поэт? Ах, я и сам раньше тоже писал стихи. Кучу стихов, любым размером. Где они сейчас? Конечно, где-то на чердаке. «Ueber alien Gipfeln ist Ruh», — продекламировал я, одержимо притоптывая ногами снег. — «Balde ruhest du auch!»[55] Я наклонился, слепил снежок и с молодецким покриком зашвырнул его в синее небо, выше звезд. Фейерверк эскимосов. Заметно было, что мой всплеск эмоций привел Иру в замешательство, но мне самому он принес огромное облегчение. «Душа — это мышца, которую время от времени желательно расслаблять». Правильно, доктор Дюк? Меня вдруг охватило мучительное желание чего-нибудь выпить.

— Пушкин для русских — то же самое, что Гете для Германии, — немного помолчав, сказала Ира. И пока мы брели дальше, она рассказала мне, как этот король поэзии погиб. Трагическая история. Тут были замешаны любовь, предательство, гордость — полный набор для трехгрошовой оперы. Его оскорбил один француз, который имел виды на жену Пушкина, ослепительную красавицу-брюнетку. А также… В конце концов дело дошло до дуэли, соперники сошлись на снегу свести друг с другом счеты, — в результате поэт был смертельно ранен французом, который пользовался протекцией тогдашнего консула из Гааги.

— Ч-что? Нидерландского консула? — я снова разразился смехом.

— Но послушай, Йоханнес, — вскипела Ира. — Только не говори, что ты этого не знал. Здесь у нас в России каждый ребенок пяти лет знает эту историю.

Тем временем мы незаметно подошли к цирку со стеклянной крышей и увидели высокого, как каланча, цыгана в унтах, который пытался затащить в помещение упряжку лошадей. Когда мы были уже возле самой Фонтанки, Ира неожиданно остановилась и сказала:

— Ты живешь у меня уже пять недель. А я ведь даже… — губы ее задрожали. — После того, как Миша не вернулся из плавания, я сама сказала себе: «Больше у меня не будет мужчины.» И целый год носила траур. Но ты такой любезный, такой мрачный… Почему ты так странно на меня смотришь? Ты что, мне не веришь? — Ее голос стал крайне серьезным. — Но я должна знать, что ты натворил. Хватит молчать, рассказывай, что у тебя на совести?

У меня на совести?

— Люди… — Ира как-то потерянно осмотрелась вокруг, словно искала поддержки у воображаемой публики. — Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять? Я имею право знать, почему тебя ищут.

Ищут?

Она рассказала, что вчера в гостиницу «Октябрьская» заглянул какой-то человек из нидерландского консульства, который спрашивал обо мне. У него была с собой какая-то бумага с печатями из милиции. В сопровождении Ивана Ивановича он прошелся по всем этажам.

— Я, конечно же, промолчала, — продолжала Ира, — но как только он ушел, мне было приказано явиться в кабинет Ивана Ивановича. «Если ты знаешь, где этот самый Либман, и врешь, — пригрозил он, — тебе до конца дней придется питаться одними тараканами.» Ах, какая же он грязная сволочь! Ты видел его прыщавый подбородок? Любую хоть капельку миловидную горничную он, словно больничное судно, тащит в свою несвежую постель.

— Какой из себя был этот человек? — спросил я, чувствуя, что паника свинцовой пулей прошивает мне сердце.

— Довольно молодой, аккуратно одетый, но какой-то скользкий, несмотря на внешнюю стройность и красоту.

Я догадался: лимбуржец. Они натравили на меня этого парня из Лимбурга. Но только зачем? Ладно, успокойся, Янтье… У тебя виза в порядке до мая… К тому же Россия не попадает в сферу европейской юрисдикции… Я ведь ничего дурного не делал? Пусть этот консул катится ко всем чертям!

— Не хочешь говорить, не надо, — тихо промолвила Ира, — но только скажи, мне не грозит никакая опасность?

Она стала объяснять, что я, дескать, не понимаю, что за страна Россия. Несколько лет назад… И она рассказала что-то такое, чего я абсолютно не понял. Я порылся в карманах и вдруг, почувствовав хруст, выудил из одного из них стодолларовую купюру, которую уже несколько недель считал пропавшей. Вот так чудо! Я спросил Иру с улыбкой, бывала ли она когда-либо в гостинице «Астория»? «А почему ты спрашиваешь? Нет, конечно, нет. Там ведь собираются одни лишь мафиози и иностранные рокфеллеры?»

Я поднял руку, и вскоре мы уже мчались по Невскому проспекту, а снежная поземка мусульманской шалью вилась перед лобовым стеклом такси. Ира всю дорогу ворчала: «Не валяй дурака, Йоханнес, не надо валять дурака!»

Мелькнуло здание оперного театра с чернильно-синими колоннами, Казанский собор, стайка нищих перед ним. Дверь-вертушка, кругом мрамор. В ресторане гостиницы «Астория» витал запах роз, нам сунули под нос папки с меню, огромные как разворот газеты. Элегантная блондинка, сидя на табуреточке, играла на арфе. Мы выбрали раковый суп и вино Сансер, затем вкусную смесь из грибов в сметане, по порции свиных котлет, панированных в сухарях, с гарниром в виде пюре, шоколадные профитроли с желтым сливочным кремом. Мы заказали кофе — не прошло и минуты, как на серебряном блюдечке нам принесли счет: за все — девяносто четыре доллара.

— Если ты беден, — сказал я, подсовывая под блюдечко сотенную бумажку, — ты должен время от времени позволять себе шиковать. Иначе жизнь покажется невыносимой.

— Не валяй дурака, пожалуйста, — снова повторила Ира; едва поднявшись, она пошатнулась и снова плюхнулась на стул. От бокала бургундского, выпитого под второе, она совсем опьянела.

— Как папа на небе, наверно, сейчас радуется, — вздохнула она, проходя сквозь дверь-вертушку на улицу. — Впервые за столько лет у меня праздник…

Снова пошел сильный снег. За десять рублей мы домчались на такси домой; все остальные свои деньги я оставил на блюдечке. Возле входа в подъезд какой-то мужик в малиновом пальто и с белым как мел лицом продавал из оцинкованного ведра картошку. Картофелины были припорошены снегом, словно пончики сахарной пудрой. В подъезде оказалось абсолютно темно, Ира снова захихикала: «О Боже, я наступила тебе на ногу…», и через несколько коротких мгновений мы очутились вместе в постели, возились там, ворочаясь, кувыркаясь и пыхтя, Ира при этом демонстрировала такие штуки, которые вгоняли меня в краску, но, вероятно, любая сибирская девушка…

— Du bist lieb,[56] — прошептала она, когда мы, успокоившись, замерли рядом, прижавшись друг к другу, как живые грелки. — У тебя совершенно нет живота. У большинства наших мужиков после тридцати появляется кошмарное брюхо. А у тебя живот совсем плоский. Почему это?

— Не знаю, — сказал я польщенно, утыкаясь носом в округлости ее плеч, от которых еще веяло бесплатным Сансер.

У моего отца тоже не было живота. Я думаю, это у меня наследственное.

Долгое время мы лежали, слушая собственное дыхание и звуки улицы, приглушенные свежевыпавшим снегом. Я снова почувствовал себя человеком. Ах, если бы только мне удалось найти Эвино обручальное кольцо! Что в мире тогда не было бы нам по плечу? Все по силам, если разобраться. Я мог бы продать свою лачугу в Хаарлеме, перебраться сюда, в крайнем случае в Париж… Да, я бы…

— О чем ты думаешь? — спросила Ира.

Я хотел рассказать ей о своих планах, которые лелеял в полудреме, словно я сбросил свои пятьдесят три и снова стал юным мальчиком двадцати шести лет… Да, я хотел ей… Но тут вдруг оглушительно хлопнула входная дверь. На кухне раздался пронзительный визг, шум, грохот и треск… Послушайте, люди! Нет! Что же это такое? Дверь вышибли! Возле нашей постели выросло двое парней в черных омоновских масках — один из них сжимал в руках лом, другой — автомат Калашникова. Они что-то кричали. В прорезях матерчатых масок я видел их ало-красные губы. Ира схватила меня за запястья, как раньше это делала Мирочка, когда я читал вслух страшную сказку и ей вдруг делалось страшно… Я не сразу понял, что произошло. Стоило мне закрыть голову рукой, как меня огрели по ней прикладом автомата. Резкая боль пронзила пальцы. Из черных прорезей опять раздался крик. Слов я не понимал. Что это значит? Чего нужно от меня этим людям?

— Встань… — Ира еле-еле ворочала языком. — Они говорят, что ты должен встать и идти с ними.

Меня рывком вытащили из постели, я едва успел натянуть рубашку, брюки и носки, но только было хотел подхватить туфли, как снова получил затрещину тем же прикладом, затем эти двое в масках куда-то меня поволокли. На улице они протащили меня вдоль сугробов в сторону военного фургончика и, как собаку, бросили в клетку. В эту минуту я ощутил пронзительный холод и нечеловеческую боль в ногах. Ноги у меня настолько замерзли, что казались обугленными, обгоревшими.

— Что это? Что все это значит? — кричал я по-немецки, по-английски, по-французски. — Я не панедельник! Да, я не панедельник!

Мимо мелькали дома, мосты и фонари, так, как если бы я, пьяный или накатавшийся до тошноты, летел в люльке ярмарочного аттракциона. Через четверть часа мы остановились возле какого-то старого здания, стены которого были увиты колючей проволокой, покрытой инеем. Я протер запотевшее окошко. На берегу реки стояли люди, они держали красные от мороза руки рупором возле рта и что-то кричали несчастным, просовывавшим головы, подобно морским анемонам, через зарешеченные окна. Мы проехали дальше, прогромыхали сквозь ворота во двор — через пару секунд меня выволокли наружу, на дранку заиндевевшего снега, прожигавшего мне ноги сквозь мокрые носки как соляная кислота. О, как же мне было больно…! Эва, но почему…?

Мы попали в помещение, выложенное белой плиткой, с воздухом сухим, как картон. Один из тех двух типов в масках выдернул из моего брючного кармана документы и передал их лысому в узких серебряных очках. Тот, нахмурив брови, стал читать и потом с улыбкой спросил:

— Hello, you Либман?

— Yes, aber…[57] — пробормотал я, но меня уже снова потащили сквозь лабиринт лестниц и переходов, и я очутился в коридоре со множеством зеленых дверей. Сквозь краску пробивались фурункулы ржавчины, похожие на чумную сыпь. Звон запоров… Меня бросили в темноту… Ой, мама… Видишь ли ты меня? Вонь испарений в камере была почти непереносимой. Я стал смотреть вниз, долго, пока не привыкнут глаза. Но ничего не увидел. Я ощущал лишь запах мочи, которая плескалась у меня под ногами. Пол был залит ею на несколько сантиметров. С тихим бульканьем она омывала мне пятки.

25

— Янтье, — однажды холодным декабрьским днем сказал мой отец — это было накануне Рождества и всего за несколько месяцев до его смерти. — Надень-ка пальто, мы сейчас пойдем покупать тебе коньки.

Покупать коньки? В последние годы мы были бедны, как церковные крысы. Я ходил в обносках своего троюродного брата из Северной Голландии, этот брат, которого я никогда не видел, по всей видимости, обладал внушительной задницей — присланные мне брюки пузырились на бедрах даже после ушивания, как воллендамский народный костюм.

Покупать коньки, но на какие деньги? Я ничего не сказал, надел пальто, и уже вскоре мы с папой шагали по улице. Стояла солнечная ясная морозная погода. Мимо со скрежетом проехал синий трамвай с конечной остановкой в З* — там мой отец до войны работал официантом в «Отель дʼОранж», обслуживал тех самых немцев, которые через пару лет отдали приказ взорвать здание.

С какой же гордостью я шествовал по улицам города рука об руку со своим отцом. Все мои дошкольные годы он провел в плавании, оставаясь для меня не более чем красивым, элегантно одетым мужчиной с фотографии на фоне пальмы. Незнакомым господином, который весело улыбался мне, обнажая ряд ослепительно-белых зубов.

Затем наступила пора той самой его тюрьмы под куполом, первых унижений в школе, тяжелых будней матери, работавшей в услужении, угрюмых возвращений отца под конец дня домой и раздававшихся вскоре вслед за тем его вскриков на кухне «Хоп-хе-хе». Бесконечные ссоры, ругань. Ах, а сейчас я беспечно шел рядом со своим отцом, который покуривал папироску и был в удивительно добром расположении духа. В эти минуты я был таким же, как и все остальные дети из нашего класса. Как я любил его, когда он был вот таким, как же я его любил!

— Папа, — окликнул я его через некоторое время, потому что мы все шли и шли вперед, проходили по улицам, по набережным каналов, через мостики, вверх-вниз. В этом не прослеживалось никакой логики. Во мне стало закрадываться подозрение, что мы идем с ним просто ради того, чтобы идти. — Мне холодно.

— Холодно? — отец сразу же остановился, с наигранно-угрожающим выражением на очень смуглом лице посмотрел на меня и спросил:

— Сколько тебе лет?

Какой странный вопрос, он ведь должен и сам это знать?

— Скоро десять, — ответил я.

Он начал поводить носом и вращать глазами, отбросил в сторону папиросу, наклонился вперед и пробормотал, прижавшись ко мне лицом, пропахшим табаком:

— Нашему Янтье уже десять? Как быстро летит время. Уже десять! Можно ставить первый крестик!

И мы снова бесконечно долго шли по зимним улицам, по которым лишь изредка проезжали машины с цепями на колесах. То мелькнет здание городского театра, то шпиль церкви на Гроте Маркт. Мужчина в красной кожаной кепке толкал вперед скрипучую ручную тележку, груженную картофелем и кочанами зеленой капусты. Следом за ним с лаем семенила чумазая собачонка.

Мой отец замедлил шаг и начал рассказывать: «Как-то раз я был в далекой стране, где было до того безбожно холодно, что выпущенная струя мочи налету превращалась в желтую радугу. И вот однажды…»

— Россия, — догадался я. — Это ведь было в России, да, папа?

Отец вдруг рассвирепел, лицо его невероятно напряглось. От него повеяло чем-то очень страшным; в отчаянии и полном сознании своей вины я задавал себе вопрос, что такого я сказал. В том же положении каждый божий день оказывалась и моя мать. «Янтье, твой папа страшно сердит. Но на что?» Она никогда этого не знала. Он стал кричать на меня, не стесняясь двух прохожих в коричневых шерстяных пальто, которые постоянно оглядывались на нас, как любопытные ламы. «Кто? Говори! Кто тебе это сказал? Я хочу знать!»

Кто сказал? Я всегда это знал. Сколько себя помню. Когда как-то раз на уроке географии речь зашла о Советском Союзе, учитель вызвал меня отвечать перед всем классом и с ехидной ухмылкой попросил показать на карте города Москву, Ленинград и Сталинград — «Ведь их расположение тебе, Либман, верно, крепко вбили в голову дома?» — Ну, так кто же?

— Никто, я просто так сказал, — пролепетал я. Этот ответ, по всей видимости, его удовлетворил. Мой отец закурил яванскую сигару, закинул назад голову, как дирижер, и, ухмыляясь и выпуская дым, сказал:

— Вначале я должен обменять золото на деньги. Потом пойдем поищем тебе коньки.

В Буэнос-Айресе папа однажды спас жизнь пожилой даме, вырвав ее в последнюю секунду из-под колес несшегося на нее автобуса, и получил от нее в качестве награды золотой дукат. Отец извлек монету из кармана брюк, попробовал на зуб и сказал:

— Я бы, конечно, мог ее тебе просто так подарить, на счастье. Но, по правде сказать, она принесла мне мало удачи. Твоя мать хочет холодильник, а ты уже которую неделю канючишь про новые коньки. Вот я сегодня утром и подумал: обменяю-ка я ее.

Мы зашли с ним в ювелирный магазин, в котором хозяин с птичьей физиономией и копной белоснежных волос, стоя за прилавком, бережно держал двумя пальцами какое-то колечко, с интересом рассматривая его в монокль.

— Я вас приветствую, — сказал мой отец и положил монету на оранжевый резиновый коврик рядом с кассой. — Я хотел бы обменять это на твердую валюту, наши отечественные гульдены. Понятия не имею, по чем сейчас идет золото, но полагаюсь на вашу совесть.

У ювелира выпал из глаза монокль, он просверлил моего отца взглядом, откашлявшись, с расстановкой он сказал:

— Если не ошибаюсь — а ошибаюсь я редко — я вижу перед собой Йоханнеса Либманна. Вашу фотографию в «Хаарлемском вестнике» я хорошо запомнил. Сударь, лучше уходите. Я бывший участник Сопротивления. У себя в магазине я не обслуживаю военных преступников.

Я молча уставился на монокль на черном шнурке, который болтался у него на груди, как часовой маятник. Мой отец, не теряя самообладания, сказал:

— Я отсидел три года, это верно. Меня выпустили в прошлом году. Но я заплатил за свой проступок. Кто без греха, пусть кинет в меня камень. Но я, сударь, не военный преступник. Бог — свидетель, я был солдатом госпиталя, перевидал немало крови и страданий.

— Вон из моего магазина! — прорычал хозяин магазина, но похоже, сразу же одумался, вставил монокль в грубые складки кожи вокруг глаза и начал внимательно изучать золотой.

— Сколько вы за него хотите? — негромко пробормотал он.

— Сотню гульденов, — сказал мой отец. — Монета наверняка стоит в два раза больше, к тому же дорога мне как память, но перед Рождеством мне нужны деньги. Я обещал жене холодильник, а вот этому мальчонке, что здесь стоит…

— Шестьдесят гульденов и ни цента больше. — Ювелир взвесил монету на ладони. — Строго говоря, мне бы следовало об этом заявить. Откуда взялась эта монета? Верно, какой-нибудь военный трофей? Ставка шестьдесят гульденов — это мое последнее слово.

Отец схватил меня в охапку и вышел на улицу, небрежно сунув в карман шесть банкнот по десять гульденов.

— Хоп-хе-хе! — крикнул он и зашагал вперед. — Коньки, — бормотал он себе под нос, — и где только в этом проклятом городе купишь коньки?

«Прямо тут, на Клейне Хаутстраат, — отвечал я ему про себя, — на Гроте Маркт, на Бартел-Йорисстраат, где угодно». Но я не решался ничего сказать, он шел вперед все быстрее, вдруг словно забыв про меня. Да-да, неожиданно мой отец, который только что был в добром расположении духа, любезный и веселый, помчался от меня прочь, как пустившаяся галопом лошадь. Длиннополое пальто, черная заломленная посредине шляпа — его тень, бегущая по снегу, становилась все меньше. Я крикнул: «Папа, папа, пожалуйста, вернись! Почему ты бросаешь меня здесь одного? Папа! Про Россию я сказал просто так, пошутил. Правда, я все это придумал! Не сердись и, пожалуйста, вернись!»

— Вернуться? — раздался в темноте голос где-то на уровне моего левого уха. — Твой отец никогда больше не вернется. Никто никогда не вернется, понимаешь? Никто. Ни твой отец, ни Мирочка, ни я. Ох, Эдвард Либман, в какую же ты попал грязную историю. Обоняние меня не обманывает, я чувствую запах мочи? Да? Только это пустяки по сравнению с запахом жареного человеческого мяса. Ты знаешь, как оно воняет? Ужасающий, тошнотворный запах паленого. Тебе он знаком…?

— Эва?

— Yes, itʼs me,[58] — прозвучал снова все тот же голос. — Кто же еще? Может, ты думаешь, что это Ира пришла тебя навестить? — (Иру я оставил в постели, все еще содрогающуюся в конвульсиях. Но не от наслаждения, а от горя.) — Да, Эдвард, опять ты попал в беду из-за женщины.

Я вдруг проснулся, во всяком случае мне почудилось, что я проснулся. Я стоял в парадном и наблюдал оттуда, как какая-то женщина в отрепьях, с голыми руками и ртом, похожим на зияющую дыру, бежала вверх по лестнице. Я сжимал в руках что-то матерчатое и влажное. Подняв сверток над головой, я размахнулся и зашвырнул его подальше, а потом начал судорожно искать выход из пещеры, спотыкаясь о свои спущенные брюки, болтавшиеся на щиколотках. Мама, почему мне никогда не покупают новых брюк? Почему я всегда ношу сползающие обноски?

— Вся из сливок и сахара, мой мальчик, — грохотал голос моего отца где-то над ухом. — Что я тебе говорил? Если она помылась, то лучше русской женщины не найти. Ну так, как ты на это смотришь?

— Папа…

— Мы отправлялись обычно ночью, — продолжал грохотать он. — Сперва обычно как следует надирались… Снег лежал повсюду — чистые сливки… Мы точно знали, в двери каких домов стучаться… Aufmachen!..[59] Часто они сидели, уже наполовину раздетые, возле печки, словно специально нас ждали, настоящие феи, в то время как за окном трещал тридцатиградусный мороз… Был еще у нас…

— Папа…

— Был еще у нас в батальоне один прибалтийский немец, — не унимался он. — Красивый паренек. Мы его прозвали Казанова. Он тщательно записывал все свои победы. И возраст куколки, и цвет ее волос, и объем груди, бедер… Я иной раз задаю себе вопрос, а жив ли он сейчас? И если да, то где живет? И что произошло с теми его записками? Интересно было бы почитать! Руки у него были все в наколках, разные там мечи и русалки… Через пару лет, когда я плавал на корабле, я встретил однажды в баре в Монтевидео толстую тетку, всю в татуировках. Когда она была еще молодой, она…

— Па-паааа!!!

— Но я никогда никого не убивал, сынок, — назойливо звучал у меня в ушах голос. — Ты мне не веришь? Мне никто не верит! Когда я заявил об этом в суде, надо мной стали потешаться. Ты представляешь? Мое заявление встретили насмешками. Два года я был солдатом госпиталя: постоянно кровь, каждый день горы трупов в замерзших сгустках крови. Порой, если привозили новых раненых с фронта, я по сорок часов не спал.

Те, что были еще живы, кричали, все без исключения звали маму. «Мама!» — вопили солдаты. — «Мама!» — я слышал это каждый день, этот пронзительный крик, эти стонущие вопли. «Мама…! Мама!»

— Па-паааа!!!

В ушах у меня зазвенело — такой звук возникает, когда бьют по металлу, словно я сидел в пустой канистре из-под масла, по которой колотили палками. Вдруг тонкий как игла луч света заставил меня разомкнуть ресницы, и в этот момент я наконец осознал, куда попал. Свернувшись, как зародыш, в комочек, я лежал на дранке, устилавшей пол камеры, рядом с протекающим канализационным отверстием. Через равные промежутки времени оно извергало новую порцию нечистот. Первой моей мыслью было: ну вот, за мной пришли. Ведь в этой стране исчезли миллионы людей, растворились без следа в черных чернилах смерти. И ни один петух не прокукарекал! Да-да, обитатели полдеров, за мной пришли. Но почему? Из-за моего отца? Может быть, они приняли меня за него? Не исключено! Но я ведь родился уже после войны. Или я ошибаюсь? Я уже не помню… Эва, где ты? Почему ты не хочешь мне помочь…? Как же мне холодно… Да выключите наконец этот свет и прекратите стучать! Эва? Папа? Мама…?

— Неправильно, не угадал… — раздался бодрый голос по-нидерландски — и в камеру плавучей льдиной вполз неоновый свет. — Божечки, что они с вами сделали? Поверить невозможно. Слушайте, да это просто невероятно, какой здесь запах! Я подам протест от имени Гааги. Господин Либман, вставайте. Это я, Леопард Дефламинк. Ваш консул. Я пришел вас освободить. От имени… Что называется, от имени нидерландского народа.

26

В резиденции, в помещении для гостей, я смог наконец побриться и принять душ. Меня ждала стопка пушистых махровых полотенец, нижнее белье, сорочка, галстук и серый костюм, который пришелся мне как раз впору. Я ненавижу галстуки, они сжимают шею словно удавка, но этот я тем не менее начал на себе завязывать, бездумно глядя в окно на сахарные головы на реке Неве.

Едва вступив в коридор с картинами на стенах и хрустальными люстрами на потолке, я ощутил витающий в воздухе аромат свежемолотого «Дауве Эгбертс».[60] Этот щекочущий ноздри запах навел на меня легкую ностальгию.

Ностальгию по чему? По Северному морю? По Хаарлему? По кому или по чему, если вдуматься, я мог скучать? По своей матери? За свою жизнь, полную слез, самопожертвования, молчаливого страдания и каторжного труда, она была пожалована перед лицом Господа статусом растения. Еще я мог бы посетить могилу Эвы, да, это можно. Моего отца и Мирочку кремировали и их прах развеяли в дюнах. О, Мирочка, мое сокровище, где ты сейчас? «Когда я вырасту, я стану принцессой, да, папа? Ведь правда?» «Конечно, золотце, конечно…»

— Вы только посмотрите, — возликовал Дефламинк (как только я переступил порог его кабинета, меня сразу же прошиб пот). — Как могут преобразить человека костюм и галстук!

Консул в небрежной позе сидел за письменным столом, обитом зеленым сукном; на нем стояла лампа под зеленым стеклянным абажуром. На стене за спиной у консула висела фотография нашей королевской четы. Государыня и принц, оба смотрели на меня с улыбкой. И тут, люди добрые — как я сразу не заметил? — в уголке в полумраке, положив ногу на ногу, пристроился тщедушный человечек в ярко-красном пиджаке — он прихлебывал из чашки кофе. Он смотрел на меня водянистыми глазами. Поставив чашку на столик, он встал и представился по-английски мистером Смирновым. Из левого уха у него свисала нитка с шариком из пористого каучука.

— Вы уже сейчас зададите мистеру Либману свой вопрос? — спросил консул. Русский отрицательно покачал головой, уселся и снова поднес к губам чашку с кофе.

— Вы попали в серьезную переделку, — произнес консул, качая головой. — Я уже… дайте-ка сосчитать, двадцать один год на дипломатической службе, но никогда еще мне не приходилось сталкиваться с подобной темной историей. Как вы себя чувствуете?

Язык отказывался мне повиноваться. Небо пересохло и стало резиновым. Я хотел сказать, что чувствую себя скверно, что ровным счетом ничего не понимаю и хочу позвонить Ире, той женщине, которая меня…

— Вы пока предпочитаете молчать, — сказал Дефламинк, мизинцем стряхивая пепел сигары с лацкана своего клетчатого пиджака. — С юридической точки зрения, впрочем, это ваше право. Выпейте вначале спокойно ваш кофе. Ну, и как вам его вкус?

Он рассказал, что выписывает зерна специально из Голландии и это, видите ли, большая морока.

— Мистер Смирнов, — вновь обратился он к незнакомцу.

Но сидевший в клубном кресле русский жестом дал понять, что по-прежнему ничего не желает сказать.

Неожиданно дверь, ведущая в смежное помещение, отворилась и пружинистой походкой вошел тот самый парень из Лимбурга, одетый в брюки цвета хаки и модный желтый пиджак. Он не удостоил меня взглядом. Словно робот, запрограммированный на единственную операцию, он положил консулу на письменный стол черную кожаную папку, развернулся на каблуках и снова вышел.

— Спасибо, Йенс, — сказал консул и, с нежностью проводив молодого человека взглядом, пояснил:

— Йенс — мой дальний родственник. Он проходит у нас стажировку в отделе культуры. В следующем году, как мы надеемся, ему предстоит сделать первые шаги в министерстве в Гааге. Он очень напоминает мне моего младшего сына Хюберта. Вы хотите еще кофе?

Моя душа вдруг словно покинула тело. Может быть, все происходящее скоро окажется лишь бредом душевнобольного? Может быть, это всего лишь кошмар, прокручивающийся в моих полушариях, и скоро я очнусь на своей кровати в Бад-Отеле… Нет, не в Бад-Отеле, а в Хаарлеме. В собственном доме… Да, представим себе… Но тогда окажется, что моей встречи с Ирой никогда не было… Тогда окажется… До чего же адская мясорубка, жизнь! Хоть тысячу раз перечитывай Библию, Шекспира и полное собрание сочинений сэра Конан Дойля — жизнь все равно не станет столь ясной и прозрачной, какой ее замыслил Господь…

— Вам грозят шесть лет тюремного заключения, — произнес консул в ту минуту, когда моя душа вновь возвратилась в свою земную оболочку.

— Мистер Смирнов, представляющий органы юстиции, готов пойти на компромисс. И раз это так, от вас потребуется готовность к сотрудничеству, надеюсь, вы понимаете? Аб-со-лют-ная готовность…

Он порылся в каком-то конверте, достал из него глянцевую фотографию и на вытянутой руке, не вставая с места, показал ее мне. Но я ничего не увидел — все вдруг заволокла дрожащая пленка.

Консул уже проинформировал русских о том, что полгода назад я был помещен в лечебницу. По причине моей психической нестабильности. Но преступление есть преступление, не правда ли? До того как меня, возможно, отпустят (он сделал акцент на слове «возможно») ввиду моей невменяемости, господин Смирнов хотел получить от меня кое-какие сведения.

— Я верно выразился, мистер Смирнов?

Английский язык консула напоминал высокомерное конское ржание — характерную для Кембриджа и Оксфорда манеру говорить.

— Верно, — ответил русский. Под курткой у него в этот момент запищало некое устройство. Он поднес ко рту резиновый шарик и начал что-то быстро лопотать по-русски. Затем, бросив в сторону: «Excuse me, I will be back in a minute»,[61] он спешно покинул комнату. Только теперь хлынувший из коридора свет позволил мне лучше рассмотреть его изможденное лицо: малиново-красная кожа сыщика, как кора у платана, болезненно шелушилась.

— Все это дело потихоньку начинает мне надоедать, — рявкнул консул. Он поводил себя по горлу рукой, словно лезвием ножа. — Эй, Либман, вы меня хотя бы слушаете? Через две недели приедет королева открывать после реставрации Рембрандтовский зал. Вы понимаете, каких усилий стоит подготовка к подобному визиту? Каждая минута, да что там, каждая секунда у меня сейчас на вес золота.

Бразильские пальмы, а может, индонезийские, уже ждут — не дождутся. В Гааге же недовольны тем, что не удалось раньше отправить подданного обратно на родину. Судите сами, ваша история в Нидерландах облетела все газеты.

Я подумал: «Какая еще история?»

— Надеюсь, у вас есть совесть? — продолжал свои увещевания консул. — Вы ведь не хотите после стольких лет моих страданий здесь свести для меня на нет перспективу получить приятное назначение? И поэтому — он тараторил не переставая, — я хочу, во-первых, узнать, от кого вы получили эти иконы, и второе — кому они предназначались.

— Иконы?

В помещение снова вошел русский. Консул застыл надо мной в угрожающей позе, вновь показывая мне фотографию. Ослепительное сверкание красного камушка в его перстне чуть ли не насквозь прожигало мне сетчатку.

— Что вы скажете на это?

«И кто носит такие кольца?» — невольно подумал я. И лишь затем разглядел снимок. Меня захлестнула волна отвращения. Отличное фото, я получился на нем великолепно. Красавчик на фоне бедра мамонта. Я засмеялся, нервно захихикал и от удовольствия даже заикал. Жизнь — это праздник. Кто, черт побери, сказал, что это не так? Человек рождается, человек умирает, но сколько удовольствия можно получить в промежутке этих двух событий!

Так мы с Эвой однажды теплым июньским днем приехали в крематорий Велзена, и там нас встретил ворон в костюме из черного бархата, который за минуту до того, как мы подошли, рассказывал коллеге конец анекдота: «И тогда эта женщина из отдела знакомств спрашивает того холостяка: „Вы, господин, желаете иметь его уже сегодня вечером?“ Представляешь, Кейс? Вы желаете…» При виде меня прожженную физиономию этого мерзавца заслонила профессиональная маска; открыв черную книжку и несколько согнувшись в полупоклоне, он, глядя в мою сторону, спросил:

— Во сколько прибудут остальные члены семьи?

Никаких остальных членов не ожидалось. Правда, я попытался довести печальную весть до сознания мамы: «Мама, Мирочка умерла… Мама…?!» Но она не реагировала. Человек отличается от животного наличием разума, мне это давно известно. Но чем объяснить животное начало в человеке? Послушайте, господин консул, может быть, опять-таки все дело в симметрии? Эва, ты меня слышишь? Доходят ли до тебя мои мысли? Подай какой-нибудь знак…

— Остальных членов семьи не будет, — сказал я. Услышав эти слова, ворон прокаркал:

— Тогда вам придется нести эту тяжкую ношу вдвоем.

И мы пошли, плечом к плечу, по взбирающимся в кручу тропинкам душистого леса; наше гиеноподобное горе мешалось с пением и пересвистом птиц, наконец Эва, от всех выпитых ею накануне таблеток и от отчаяния, перехватившего ей горло, повалилась на скамейку, а мне срочно понадобилось в туалет. Я больше не мог терпеть. Я нашел туалет и услышал, как другой ворон за перегородкой кому-то объясняет: «Черная, похоже, она была черная. А раньше у нас был такой классный крематорий. Исключительно для лучших людей. А теперь мы сжигаем черных. Рюд, знаешь этот анекдот…»

— Господин Либман, что тут смешного? — голос консула словно молотом разбил хрустальный дворец моих размышлений. — Вам грозят шесть лет тюрьмы. Что тут смешного? Перестаньте, расскажите лучше, от кого вы получили эти иконы.

— Какие иконы? — закричал я и бросил взгляд на русского и на консула, а сам продолжал хихикать, словно пациент клиники для душевнобольных.

Смирнов подошел к консулу, взял у него из рук фотографию и теперь сам поднял ее на вытянутой руке высоко вверх, предъявляя мне. На губах у него играла тонкая улыбка.

— На этом снимке фирмы Кодак, — терпеливо начал объяснять он, — отчетливо видно, как вы передаете чемоданчик толстому русскому. Место: Зоологический музей в Москве. Дата: 4 октября 1998 года. Смотрите, белыми буковками здесь все подписано. Через час, после того как был сделан этот кадр, толстяка вместе с его содельником арестовали в ресторане гостиницы «Метрополь»: эти двое собирались как следует отпраздновать. Чемоданчик у них конфисковали. В нем оказались четыре антикварные иконы, в том числе один очень редкий и ценный список с иконы «Богородица с черным младенцем» из Казанского собора.

— Казанский собор? — воскликнул я.

— Ага, значит вы в курсе! — Русский вставил в картонный мундштук сигарету и стал медленно пускать в потолок ровные аккуратные колечки дыма.

— По приблизительным оценкам стоимость этой иконы на зарубежном аукционе должна составить примерно полмиллиона долларов, — продолжал он. — Икона, о которой идет речь, заключена в оклад из сибирского золота. От кого вы получили чемодан?

— Бельгиец, — ответил я, вдруг несколько ободрившись. Я попросил еще чашку кофе и начал рассказывать про путешествие по железной дороге, про арест Жан-Люка, про ужасную погоду в Москве, про то, как я попал в музей и встретил там двух странных типов, в зале, где были выставлены кости и скелеты и…

Консул шепнул что-то мне на ухо по-голландски. Что-то вроде «Не надо строить из себя идиота и рассказывать байки» — дескать, меня отпустят, если я во всем признаюсь и скажу правду, что в дальнейшем…

— Где в настоящее время находится этот бельгиец? — недоверчиво спросил Смирнов, а сам размашистым почерком начал записывать что-то карандашом в блокнот.

Я сказал ему, что красивый молодой человек, который только что сюда заходил, тоже хорошо знает бельгийца. Любой из постоянных посетителей кафе «Чайка» его знает. Заметная личность! Кстати, Жан-Люк как-то говорил мне, что сам был у консула на приеме. Консультировался по поводу кризиса.

Дефламинк разразился театральным смехом.

— Господин Либман, — сказал он, давая понять, что получил удовольствие от столь нелепой шутки. — Я не знаю, какой диагноз вам поставили врачи, но в богатой фантазии вам не откажешь! Черт побери! Только не забывайте одного: мои предки жили в Северных Нидерландах со времен короля Виллема II. С бельгийцами, что называется, я дел не имею. У них тут в городе есть свое отличное представительство.

С улыбкой он поднял телефонную трубку и произнес: «Йенс, не мог бы ты на минутку ко мне зайти?»

Вскоре появился лимбуржец.

— Ты знаешь этого господина? — спросил консул.

Молодой человек плотно сжал красивые губы и, невинно моргая столь же красивыми ресницами, ответил:

— Нет.

— А знаешь ли ты некоего бельгийца… Погоди, как там его звали?

— Жан-Люк, — напомнил я.

— В жизни не слыхал, — пожал плечами лимбуржец и, обращаясь к консулу, спросил: — дядя Леопард, как вы считаете? Я только что получил факс от двоих друзей, от руководительницы театра и директора музея, оба из Амстердама. Они хотели бы приехать вместе с королевой. И вот спрашивают, можно ли рассчитывать на финансирование.

— Наверняка, мой мальчик, — произнес консул отеческим тоном. — Средства, если поискать, наверняка найдутся. Но обсудим это чуть позднее, через полчаса я буду у тебя.

Лимбуржец вышел из комнаты.

— Ну так как? — снова обратился ко мне Дефламинк.

Я снова был как оглушенный, словно получил обухом по голове. Даже если бы я накинулся на этого типа, в сердцах обругал его, какая в этом была бы польза? «Как бы мне исчезнуть, испариться?» — в тысячный раз задавал я себе вопрос. Великий фокус с исчезновением. Каким бы таинственным он ни казался зрителям, для самих фокусников принцип всегда очень прост — какие-то там хитрости с зеркалами и черными экранами. Почему бы каждому из нас не освоить подобный трюк? Пусть это считается добровольным уходом из жизни, но тем не менее…

Консул потерял терпение. Он посмотрел на часы и сердито сказал: «У меня с моими сотрудниками через пару минут саммит по поводу визита нашей королевы. Это какой-то сумасшедший дом. Господин Либман, я вас умоляю: хватит ходить вокруг да около. Вы не имеете права отказываться от предложения, сделанного вам инспектором Смирновым. Он представляет важные структуры ФСБ, бывшего КГБ. Если вы откажетесь сотрудничать, вас снова передадут в руки милиции… Вам пока еще все могут простить! Свобода в обмен на признание. Ну в какой еще стране вы такое встретите? Просто назовите людей, от которых вы получили иконы».

— Господин Дефламинк, — заикаясь, пробормотал я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. — То, что вы делаете, это шантаж…

Я сказал это по-нидерландски, на своем родном языке. Я ведь подданный этой страны? Я имею право на допрос на родном языке? Какое мне дело до этого русского! Выслушайте меня… хотя бы немного… Пожалуйста… И я начал строчить как из пулемета про «Петербургские сновидения», про то свидание в квартире, про ограбление, про кольцо, Эву и заклятие ласточкиного гнезда. О том, что мы поклялись друг другу в вечной верности, в том, что будем следовать друг за другом в жизни и даже в смерти, если один из нас потеряет кольцо, про то, что она дала мне время лишь до Рождества и что потом я, что я потом… Я должен пока оставаться в Петербурге, я не могу уехать. Вернуться в Нидерланды без кольца для меня означает смерть…

Консул замер, глядя на меня с открытым ртом.

— Вы сами не понимаете, в каком вы тяжелом состоянии, — тихо промолвил он, сочувственно качая головой. — Вы больны, ужасно больны… Ладно уж, признавайтесь лучше, мой дорогой. Тогда все утрясется. Тогда вы хоть завтра сможете сесть на самолет!

Русский поднес к губам шарик из пористой резины и опять начал что-то лопотать по-собачьи, затем с ошарашенным видом обратился ко мне:

— Вы правы. Я только что сделал запрос. На Московском вокзале в прошлом месяце действительно был арестован один бельгиец. — Русский был в полном замешательстве. — Сейчас он… Мистер Либман… — Смирнов впился цепким взглядом мне в лицо. — Я спрашиваю вас в самый последний раз: кто ваше контактное лицо? Я крепился до конца, консул тому свидетель. (Он бросил взгляд в сторону Дефламинка). — Говорите, не то немедленно отправитесь обратно в камеру.

— Абрамович, — сказал я, потому что мне вдруг пришло в голову это имя. — Абрам Абрамович.

— Абрам Абрамович? — переспросил русский. — А как его фамилия?

— Понятия не имею, — ответил я, стараясь чтобы это прозвучало как можно более убедительно. — У него еще были очки и эспаньолка. (Мне нужно было во что бы то ни стало оттянуть время, да-да, я должен был каким-то образом провести этого русского…) — Нет, скорее, аккуратная бородка… Как у Ленина…

— Ленина?

— Я собирался встретить этого человека в Москве, — уверенным голосом продолжал я, — но встреча не состоялась… Тогда мне позвонили, чтобы я как можно скорее зашел в тот музей… Еще я получил от него деньги… Приличную сумму… Он появится, он обещал… Но только когда? Это неизвестно…

— Very well, — сказал русский, с удовлетворенным видом глядя на консула. — Thank you very much.[62]

27

Я всегда был хорошим отцом, во всяком случае я считал себя таковым. После неудачно окончившегося похода в бюро по усыновлению в Амстердаме, Эва на целый день стала запираться в комнате для гостей. Она проклинала день нашей свадьбы. Однажды утром она вытащила из шкафа единственный сохранившийся портрет моего отца и с истерическими криками стала рвать его на куски, а я с покрасневшими глазами стоял рядом и наблюдал, как она это делает.

На следующий день зазвонил телефон. Оказалось, что это звонит блондинка из бюро по усыновлению, которая тогда открыла нам дверь. «На прошлой неделе я стояла в коридоре и подслушивала», — тихим голосом начала она — в моей памяти тут же всплыли ее полные икры, юбка с разрезом и то, как она прыгала на крылечке.

Она стала рассказывать про свою мать, бывшую певицу, которой сейчас перевалило за семьдесят, о том, как она после войны… В общем, всю ее историю… После освобождения ее мать целых три года не отваживалась высунуть нос за дверь… Мешали страх, стыд… Впрочем, отец ее начальника тоже не совсем благовидно повел себя во время войны… Теперь сын старается как может компенсировать этот факт поездками в такие страны, как Куба и Афганистан… Сколько же в мире грязи… Она поговорила с Эвой в коридоре, когда та вышла из туалета… Таким образом узнала о ее горячем желании завести ребенка и… «Запишите, — сказала она вдруг поспешно, словно боялась, что кто-то ее подслушивает, и продиктовала номер телефона одного своего знакомого из аналогичного центра в Гааге. И затем шепотом добавила: — Имейте в виду, нашего разговора никогда не было… Желаю вам успеха». И повесила трубку.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Ее первая улыбка, первые словечки, горы одежек по всему дому, плюшевые мишки, игрушки. Полгода спустя Миру в плетеной корзинке доставили в Схипхол.[63] Лишь через три дня разрешили приехать нам; врач проводил нас в комнатку, в которой, чуть слышно дыша, спала, укрытая простынкой, крошечная фея, коричневая, как карамель. Розовый костюмчик с вывязанными листиками клевера, колечко для молочных зубов из слоновой кости.

— Неужели, Эдвард? Неужели? — все время повторяла Эва, трепала меня за плечи и чуть ли не сама вползала в колыбельку.

Она разом бросила работу. Утром, днем и вечером прикладывала ребенка к груди, что-то невразумительно бормотала, тайно надеясь на чудо прихода материнского молока. Купание, смена пеленок, бутылочки, укладывание, колыбельные песенки — Эва ни за что не соглашалась передать мне хотя бы одну из этих обязанностей, но когда через восемь месяцев Мирочка пролепетала «папа» вместо «мама», Эва сама не своя кинулась к врачу, узнать, нормально ли это.

Наш первый летний день на пляже; прогулки по лесу и в дюнах, ее теплое тельце в сумке-кенгуру у нас за спиной. Папина дочка; наша милая принцесса из черного дерева очень скоро оказалась, к некоторому ужасу Эвы, папиной дочкой. Едва научившись ходить, она уже летела ко мне по коридору, когда около шести я возвращался с работы домой, с криком «Папа! Папа!»

— Славно наша милая малышка играла сегодня с мамой?

— Нет, — фыркала она, надувая пухлые щечки.

— Нет, а почему же?

— Мама глупая.

— Мама очень хорошая. И очень тебя любит!

— Мама глупая, — упрямо твердила она.

Следующие годы прошли относительно спокойно и счастливо. Эва все чаще по ночам клала руку мне между ног; она повторяла, что очень счастлива, умащиваясь под одеялом и вздыхая. Но порой, в самые непредвиденные минуты ее сердце сжималось от страха, ей вдруг казалось, что однажды все закончится, что однажды на цветущем дереве листья пожелтеют и облетят, что ветки покроются снегом (Она часто применяла в качестве сравнения картины смены времен года).

Когда Мира пошла в школу, Эву стала терзать всепоглощающая ревность. «Почему ребенок тебя любит, а меня нет?» — она стояла посреди кухни и смотрела на меня с упреком. «Я сама чувствую, что внушаю Мире отвращение, девочка ко мне совершенно равнодушна… А я ведь все для нее делаю. Почему же она все равно меня не любит? Для того ли я прошла через лагерь?» «Это ты выдумываешь», — пытался утешить ее я. — «Может быть, это как с кошками — они всегда больше ластятся к тем, кто обращает на них меньше всего внимания. А наша малышка чем не кошечка? Гибкая экзотическая кошечка с изумрудно-зелеными глазками и самым розовым на свете язычком?»

Однажды декабрьским днем Эва сказала: «Все это из-за проклятого лагеря». Мы стояли у окна, глядя на нашу любимицу, которая садилась на велосипед, собираясь ехать на репетицию театральной постановки, которую готовили в школе к Рождеству. Развевающиеся черные волосы, колечки в ушах, стройная гибкая фигурка. «Я знаю точно: от меня веет смертью. И ребенок это чувствует. Сегодня утром она опять на меня напустилась. Тебя в такие минуты никогда не бывает рядом, Эдвард… Но она буквально на меня напустилась. И знаешь, что она сказала? „Отвали, тетка! Ты мне никакая не мать!“ Да, она именно так и выразилась: „Отвали! Ты мне не мать!“ Послушай, Эдвард, скажи хоть что-нибудь! Что ты стоишь как истукан…?»

Несмотря на ретивость, с которой Эва читала малышке вслух, разгадывала цифровые шарады, рисовала с ней и учила ее английским словам — та не продвинулась дальше школы домохозяек. Любой уровень выше оказывался непосильным. С отчаянным упорством Эва читала книги по педагогике, психологии, биологии, генетике. Она углублялась во все это, а я ни о чем таком и знать не хотел. Через полгода Эва намекнула, что вся наша затея с усыновлением была ошибкой. Наследственность сильнее, чем окружение. Воспитание и среда? Брехня! Не только манера зевать, цвет глаз, но в том числе и способ реагировать на вещи, мысли, интеллект, то, каким человек становится — все определяется наследственностью.

— Знаешь, что они здесь пишут, Эдвард? — сказала она один раз, тыча в страницу книжки в твердом переплете. — То, что человек — раб своих генов. Воспитание, возможно, способно заставить волка чем-то походить на собаку, но внутри он всегда останется волком. И почему у нас нет собственного ребенка? За что мы так наказаны? Возможно, биологический отец Миры был преступником, убийцей… Кто это узнает?

Какие бы семена все эти годы Эва ни бросала, они засыхали, наталкиваясь на камень и бетон.

— Но ты ведь любишь Мирочку? — встревожился я. — Эва, надеюсь, ты все-таки ее любишь?

Эва кинулась, как истеричка, на диван и, плача, начала кусать вышитую подушку.

Я разрешал Мире почти все, Эва — практически ничего; возможно, проблема заключалась в том, что она всегда охотно взбиралась мне на колени, обнимала меня, а Эву брезгливо сторонилась. Как-то раз я решил провести с нашей приемной дочуркой воспитательную беседу, впервые в жизни поговорить с ней как настоящий отец, как бы это ни было трудно и неприятно.

— Дорогая, ты меня слышишь?

— Да.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ну так ведь ты говоришь?

— Я хочу сказать, ну, то есть…

Высокомерно задрав бровки, она объяснила, что ей срочно нужно к Карине, и в своих немыслимо облегающих бедра брючках-бермудах проскользнула к выходу в миллиметре от меня.

— Мы с ней готовим вечеринку нашего класса.

Наша лапочка быстро росла, у нее формировалась грудка, и с каждым днем она становилась все упрямее. Когда однажды в воскресенье утром, за неделю до того, как ей исполнилось тринадцать я, еще не проснувшись, забрел в ванную и вдруг увидел жемчужное тельце Мирочки во всей его женской славе — она стояла обнаженная перед запотевшим зеркалом, — раздался пронзительный визг, и с того момента наша дружба с ней прекратилась. Папик, ее милый папик, вдруг превратился для нее в старый замусоленный окурок. В недотепу, у которого даже нет машины и который не может дать ей на поездку с подружками на горнолыжный курорт. «А я тебя еще обожала…»

Следующей весной — мы с Эвой только что установили в саду навес, чтобы можно было уже теперь, до нашей поездки в Арденны, обедать на воздухе — Мира впервые не вернулась вечером домой. Я сразу же позвонил в школу, потом всем ее подружкам, в спортивный клуб, набрал номер полицейского отделения — Миры нигде не было. Что мне было делать? Я зашел в отделение, но на дежурного полицейского мое волнение впечатления почти не произвело.

— Сколько ей лет? — спросил он, с аппетитом вгрызаясь в булочку с изюмом.

— Только что исполнилось тринадцать, — ответил я, запыхавшись от поездки на велосипеде и от напряжения. — Наша дочурка — девочка тринадцати лет.

— Уходы из дома случаются сегодня так же часто, как кражи велосипедов, — изрекли уста, усеянные желтыми крошками. — Вы ведь и понятия не имеете о том, сколько сегодня крадут велосипедов.

Как только я вернулся домой, я схватил бутылку женевера[64] — ненавижу этот кошмарный самогон, но что мне было делать? Эва уже несколько месяцев подряд глотала таблетки от нервов и бессонницы (те самые, которые я потом сам начал пить пачками). Лишь около четырех утра, после, наверное, сотого звонка в полицейский участок, я повалился на постель, не укрываясь одеялом. Эва без сна лежала на спине. Она спокойным голосом начала рассказывать: про то, что у Миры уже два года назад впервые началась менструация (я ушам своим не верил!), что месяц назад она обнаружила в ее комнате не только мерзкие книжицы, но и сигареты, тончайшее белье из автомата и еще… пачку презервативов. Раскрытую, в которой трех штук не хватало.

— Ты лжешь! — загремел я, вскочил и стал биться головой о стену.

Я начал ей выговаривать. Дескать, с самого начала она пыталась настроить нас с Мирой друг против друга… Она просто ревнует, только и всего… И еще…

— Эдвард, пожалуйста, прекрати.

Нет, я не прекращу! Я всегда ей все разрешал, а ты всегда запирала Миру в клетку. Лучшим воспитанием считается свободное, ну вот, это еще раз подтвердилось. Из-за тебя я сам стал с нею строг. Потому что ты — ревнивая дрянь! И теперь она протестует. Довольно логично, потому что ребенок стремится уйти от давления. Я знаю, что это такое — я столько лет терплю твой террор… Если, черт возьми, мне когда-то хотелось иметь модные брюки…

— Эдвард…

…или котлеты в пятницу, я всегда должен был держать свои желания при себе. Но я не собираюсь больше держать при себе свои желания… Слышишь ты? Я не собираюсь больше держать язык за зубами… Ну, что же ты молчишь про свой лагерь? Да, моя фамилия Либман, я сын предателя отечества, но кто дал тебе право распоряжаться чужой жизнью… Скажи, кто..?

— Эдвард…

Меня зовут Йоханнес, слышишь? Это твое «Эдвард, Эдвард» мне уже поперек горла встало. Но отныне все буду решать я. Чипсы, кока-кола, пусть Мира покупает, что захочет. И сколько захочет. И телевизор будет смотреть на диване с папиком, слышишь ты меня? Сколько захочет… А ты… ты…

О Эва, прости меня. Как мог я в эту минуту знать о существовании вонючего негра. Я не мог этого даже предполагать! Да, господа врачи, вы не ослышались: вонючего негра! Я сознаю, что говорю. Как бывают в нашем жестоком мире вонючие фрицы, вонючие русские, вонючие французы, вонючие голландцы… Сын бывшего эсэсовца может позволить себе говорить что угодно, он де факто вне привычных законов этики, он, этот умственный прокаженный, со страхом глядящий на всех прочих, свободен, как птица. На миллионы хороших и добропорядочных, более чем добропорядочных сограждан.

28

Это прилипло ко мне, я ношу это с собой. Я до глубины души убежден в том, что бывают «подозрительные» люди, точно так же, как бывают люди «красивые», «уродливые», «музыкальные», «гениальные», «человечные» — такие как Ира и в прошлом была моя мама. Ира — самый милый человек из всех, кого я знаю. Сегодня утром, после очередного ничем не увенчавшегося похода, я расплакался прямо на улице. Я вдруг подумал: взять в дом мужчину в критическом состоянии, за которым охотятся органы юстиции, — ну какая женщина на это решится?

Я зашел в магазин деликатесов на Невском проспекте — на глазах у многочисленных мамаш и их детей какой-то старик в плаще наряжал елку. От сияния хрустальной люстры прямо над моей головой у меня зарябило в глазах — я махнул рукой в сторону корзинки с клубникой.

— Отличный товар, — отозвалась продавщица на примитивном английском. — Но очень дорогой. Семь долларов полкило.

— Мне килограмм, пожалуйста, — по-немецки сказал я. Через несколько секунд я вышел из магазина, держа в руке круглую коробку, перевязанную, как торт, розовой лентой.

Раньше мне всегда приходилось вымаливать любовь слезами, страдать за нее и бороться, с Ирой же все шло гладко и просто, само собой. Как бы мы с ней могли быть счастливы… О да… Только вот… кольцо, вернется ли ко мне когда-нибудь это проклятое кольцо?.. Но мне доставляет невыразимую боль, что даже Ира усомнилась и тайно стала подозревать меня Бог весть в чем.

— Твоя Эва не настоящая, — ляпнула она вдруг ни с того, ни с сего вчера вечером, задергивая шторы. У меня мелькнула надежда на следующий сеанс общения с мертвыми, я умолял ее об этом уже который день. — Она существует лишь в твоей голове.

Я ушам своим не поверил! Что еще за чепуха такая? И это говорит женщина, которая запускает в темноте блюдечки, которая верит в то, что, если задуешь свечку, то в море погибнет моряк (поэтому она «зализывает» свечи), которая прячет в ворохе белья в шкафу пачку карт таро — ах, если бы только она знала о моих поисках — она, выросшая среди сибирских шаманов, она…

— И то же самое с кольцом, — добавила она. — Это всего лишь твое воображение.

Чуть не подавившись водкой, я, заикаясь, промолвил:

— Обручальное кольцо Эвы пропало, его у меня украли. — Я посмотрел на нее. — Так или не так?

— Так, — сказала Ира. Дескать, она не то хотела сказать; она имела в виду: «Кто сказал, что я умру, если не найду этого кольца?»

— Эва, конечно.

Ира села на диван. Сложив на коленях руки, она стала пристально на меня смотреть, испытующим взглядом, который мне чертовски напомнил взгляд знатока человеческих душ доктора Дюка, и это мне совсем не понравилось.

Она спросила:

— Как она к тебе приходит?

Как? Разве я не рассказывал? Очень просто: она прилетает, верхом на стуле, иногда на поросенке, иногда на курице.

— На курице?

А теперь, люди добрые, я должен вам кое в чем признаться, в своем отвратительном грешном желании: мне вдруг ужасно захотелось как-нибудь стереть этот наполовину подозрительный, наполовину сочувственный блеск из Ириных миндалевидных глаз. Я стал вдруг ужасно агрессивным. Агрессия обрушилось на меня, как разрывающая мозги мигрень. Значит, я больной? Я уставился на зажатую в кулаке рюмку с водкой. В башке у меня грохотал голос, но я сумел взять себя в руки, встал и вылил остаток влаги в цветочный горшок.

— Пожалуйста, попробуй еще разок, — жалобно попросил я. — Мне так хочется, чтобы ты еще раз связалась с Эвой через блюдце. Мы просто узнаем у нее, где мне искать кольцо. Может быть, сейчас у тебя получится.

Ира поднялась с места и стала нервно ходить по комнате взад-вперед. Нет, к сеансу она не готова. Совсем вымоталась из-за ночных дежурств в гостинице «Октябрьская». Кроме того, у нее сейчас критические дни… Короче, невозможно. Чуть помедлив, она решительным тоном задала вопрос о том, что все это значит. Уже целую неделю я опять дома. И откуда-то вдруг появляются водка, клубника. Откуда у меня деньги? Что произошло в тюрьме и в посольстве? И кто тот тип, который въехал в квартиру номер 1 на первом этаже? Он задержал ее сегодня утром в холле, когда она возвращалась с работы. И стал допрашивать. Словно преступницу. Он хотел знать буквально все. Ира плакала, ее веки распухли. «Почему ты лжешь мне, почему все от меня скрываешь? Мне страшно. В этой стране за кражу простой буханки хлеба можно угодить в лагерь до конца своих дней. Ты и понятия не имеешь…»

«Я ничего не скрываю!» — хрипло воскликнул я.

Я правда хотел, чтобы она мне верила. Только все так сложно. Я не смел ее этим обременять. «Но что именно хотел знать этот тип внизу?»

Выяснилось, что ничего особенного: что она ест, где спит, как познакомилась со мной? И не говорил ли я с ней про иконы?

— Йоханнес, — сказала она, уперев в бока руки. — Я хочу, чтобы ты ушел. Сейчас же, если наконец не расскажешь мне, что ты натворил.

В ту минуту я подумал о пьесе, которую никогда в жизни не видел, или, может быть, это был фильм? Нет, скорее, экранизация пьесы. В ней героя постоянно принимают за кого-то другого. Когда он говорит А, это почему-то воспринимают как Ю. Короче — обычная путаница, ужасно смешно, особенно в комедиях: зрители знают, что любовник сидит в шкафу, а неверная супруга утверждает, что это скребутся мыши или шуршит сбежавшая соседская кошка… Diabolo ludens…![65] Моя жизнь превратилась в водевиль. Я бы сам смеялся и даже, возможно, хохотал, если бы все не было настолько мрачно. Так гадко и смертельно серьезно.

Чтобы свести Смирнова с Абрамом Абрамовичем, времени мне было дано до 5 декабря. 5 декабря! — день сладостей и марципанов.[66] И карманы, полные соли. «Янтье, иди-ка сюда!» Я неуверенной походкой вышел к доске, было 3 декабря 1953 года, глаза моих одноклассников острыми иголками впивались мне в спину; я ничего не понимал. Уже тогда я ничего не понимал, почти полвека назад. «Смотри, простофиля, что припас для тебя Синт…» И под град насмешек мне вручили пачку поваренной соли. Да, под град насмешек, малая терция в до миноре. Удар, сразивший меня насмерть.

Консул Дефламинк смотрел на меня взглядом святоши, он едва не падал в обморок от восхищения самим собой и тем чудом доброты, которую он проявлял. «Если вы до 5 декабря не выведете инспектора Смирнова на след преступников, — увещевал меня он, набивая свою трубку табаком — то сделанное вам предложение потеряет силу. В этом случае русские предъявят вам иск за контрабанду предметов искусства. И тогда уже я, в качестве консула Королевства Нидерландов, ничем больше не смогу вам помочь…» Дефламинк выразительно посмотрел на Смирнова и вздохнул, поднося к трубке спичку. «Менеер Либман, почему вы поступали так неразумно…? (Затяжка.)… Кража национальных сокровищ, какое преступление!.. (Одна и вторая затяжка). Ну ладно, теперь уже поздно говорить… По счастью, в качестве оправдания… ваше особое психическое состояние… Но главное сейчас — ни с кем ничего не обсуждать! Вы слышали? Ни с кем… (Его лица в эту минуту не стало видно из-за дыма.)… 20 ноября прибывает наша королева. Нельзя омрачать подобный визит скандалом… Особенно осторожны будьте с журналистами…»

И он вручил мне четыре тысячи долларов, из рук в руки наличными, безо всякой квитанции. Взятка со стороны государства!

«Господин Смирнов, вы хотели что-то сказать?» — обратился консул к инспектору на своем оксфордском английском.

— Да, — ответил тот. — Нужно будет еще составить словесный портрет.

В помещение вошел представитель артистической богемы с картонной папкой и сел рядом со мной на стул. Смирнов велел мне подробно описать Абрама Абрамовича, тем временем художник, вооружившись углем и резинкой, делал на листе ватмана зарисовки. Я придал Абрамовичу подбородок и глаза старого Бринкманна, нос Финкельштейна, его же брови и лоб. Рот я придумал.

Когда портрет был готов, Смирнов сказал: «Когда вы вскоре будете возвращаться домой, внизу в холле с вами поздоровается мужчина с багровым пятном на левой щеке. С сегодняшнего дня он станет за вами присматривать. Но чур, никаких шуточек. На вид он добрый папаша, — но имейте в виду: он только что вернулся из Чечни. Как только с вами свяжется Абрамович, вы должны немедленно дать ему об этом знать. Когда вы ждете от него известий, хотя бы приблизительно?»

— Ни малейшего понятия не имею, — еще раз повторил я, без какой-либо тени сомнения или паники. Я чувствовал себя, наоборот, спокойно и на удивление бодро. — Может быть, сегодня, а может, и через три недели…

— И вот так, — подытожил я свой рассказ, — вот так я получил свободу.

Ира сидела, слушая меня, на диване, прижимая к подбородку платок.

«Так значит, никакого Абрамовича не было?»

— Нет, разумеется, нет, — сказал я, — я его сочинил.

Я ведь даже не видел никогда икон, не говоря уж про то, что никогда не держал их в руках. Правда, у них было доказательство: фотография, на которой я, в окружении исторических скелетов, передаю чемоданчик толстому русскому. Придумав Абрама Абрамовича, я во всяком случае выиграл время и мог продолжать поиски Эвиного кольца… Я надеялся встретить того бельгийца или хотя бы международного зеленщика Ханса… Да, хорошо бы кого-нибудь из них встретить… Значит, в конце месяца прибывает королева… Ее я тоже… лично могу просить…

— Йоханнес, — вздохнула Ира и плечи ее дрогнули. — Ты сам не понимаешь, что делаешь. Ты играешь с огнем. Ты не знаешь Россию. Этот тип внизу… Я боюсь…

Я не знал, как ее утешить; та женщина, которая была мне дороже всех людей, которая подняла меня с земли на улице, как комочек грязи — и я не мог ее утешить.

— Папа, теперь уже не так больно?

— Да, — говорил папа, — теперь уже не так больно. Чувствуешь? — И я в сотый раз прижимал свои дрожащие губы к пластырю с изображением Микки Мауса, которым была заклеена Мирочкина черная блестящая коленка, ее наш гномик разбил, катаясь на роликовых коньках. — Ну как, золотце? Теперь уже не так болит?

— Да.

О, моя радость! Папкина принцесса! Ты — единственное существо в моей жизни, которое я, ничего не страшась и не стесняясь себя самого, умел утешать. Мира, малышка, где ты?

29

Погода снова переменилась. С Финского залива доносит потоки воздуха, насыщенного влагой, — сегодня целый день льет мерзкий дождь. Капли дождя, словно пули, гулко дырявят снег. Интересно, каков этот город весной? Должно быть, каналы и парки хорошеют, когда природа оживает и все вновь расцветает.

Сегодня утром Ира ушла ровно в семь. В последнее время Морфей так крепко прижимает меня к ее бедрам, что в царство живых я возвращаюсь лишь с величайшим трудом. Я встал на час позже, выпил тепловатого чаю и прокрался по ступенькам вниз, в холл, где меня уже поджидал ухмыляющийся охранник. «Доброе утро, мистер, — сказал он. — В какую сторону сегодня проляжет ваш маршрут?»

Этот вопрос на почти безупречном английском он задает мне уже около недели. Я ответил:

— Собираюсь просто пройтись по городу.

И добавил, что ему, видимо, пора предупредить коллег. «На чем они там сегодня? На белой или на черной „волге“? Или просто пешком, на своих двоих?»

Это ему не нравится, — что я замечаю, что по заданию Смирнова меня несколько дней держат под наблюдением. Ну да Бог с ними, пускай! Словно я и вправду имею хоть какое-то отношение к торговле иконами. Какие же они чудаки! У того парня, который вчера провожал меня до самого кафе «Чайка» — я зашел туда в надежде встретить кого-нибудь из знакомых — были усы. Сегодня усы исчезли. «Это были искусственные усы, — сказал я Ире. — Этот тип отклеил усы».

— Или сбрил, — предположила она — она панически боится этого субъекта снизу.

Он уже задавал ей вопрос, не бормочу ли я во сне. И если да, то просил для него записывать.

— Когда же все это кончится?

— Скоро, — уверил ее я, — ибо в моей голове созрел план, который ну просто не мог не сработать. — На следующей неделе приедет королева, и я ей все расскажу. Всю историю, целиком. Это мудрая женщина, и мама у нее — просто золото.

«Только кто тебе сказал, что тебе позволят с ней говорить?» — скептически улыбнулась Ира и рассказала, что, когда в прошлом году в Петербург приезжал президент, увидеть его почти никому не удалось. Он был маленькой точкой на балконе Зимнего Дворца, не больше.

Я тоже улыбнулся, и мое сердце наполнилось горячей любовью к ней. Нидерланды — это не Россия. У нас демократия. Мы всегда можем без страха, ничего не стесняясь, обратиться к своей государыне. Я скажу ей: «Ваше Величество, найдется ли у Вас для меня пара минут? Я — Либман. Подданный, попавший в затруднительные обстоятельства…» — «Конечно, я к Вашим услугам, — ответит Ее Величество. — Либман, вы сказали? Вы немецкой крови? Какое совпадение, я тоже…» И тогда я ей все расскажу, и королева, конечно же, упрекнет консула: «Менеер Дефламинк, в чем дело? Почему вы не помогли этому бедолаге?» И потребует: «Так помогите же ему в его поисках кольца…»

А Ира, зачем на нее сердиться, когда она даже понятия не имеет о том, как живет народ цивилизованных стран? У нас на родине интересы человека, будь он богат или беден, никогда, воистину никогда, как здесь у вас, не приносятся в жертву массе. Ах, мой наивный ангел…

Несмотря на дождь, Нева полностью замерзла и покрылась льдом. Сегодня утром я наблюдал за тем, как дети катаются на коньках по каналу. Наша государыня любит детей, их у нее трое. Да, трое сыновей. Консул рассказал мне о родственных связях между Оранскими и Романовыми. Выходит дело, наша королева — родственница царской семьи Романовых, кости которой этим летом были захоронены в крепости, мне тоже довелось смотреть эту церемонию по телевизору в моей комнатке в Бад-Отеле. Как все в мире взаимосвязано!

В середине дня я очутился возле дворца, в котором провел свои последние часы Распутин. Как-то раз, когда мы проходили мимо, Ира рассказывала, как некий князь Юсупов пулями и ядом пытался прикончить монаха. В конце концов тот рухнул на медвежью шкуру. Князь решил, что монах убит, подошел, и тут Распутин с ревом снова поднялся, с дикими криками стал взбираться вверх по винтовой лестнице и выпрыгнул из окна, но во дворе его настигли пули княжеского сообщника.

— И потом они на этом самом месте бросили труп в прорубь, — сказала Ира, указывая на полузастывший канал перед дворцом. — На следующий день его нашли. В его легких была вода, что указывает на то, что какое-то время он был еще жив. Ужасающая смерть…

Сама она всегда испытывала к монаху симпатию. Он был интриган, пьяница и бабник. Так, во всяком случае, говорится о нем в книжках по истории. Дурной человек. Но, скажите, пожалуйста, для кого? Для обитателей дворцов, посещавших балы и позволявших себе дорогие развлечения на Французской Ривьере в то время, когда большинство нации в болезнях и нужде ютилось в бараках, кишевших тараканами?

— Известно, — продолжала она, — что Распутин умел останавливать кровь и много раз спасал от смерти царского сына, страдавшего гемофилией. Это неоспоримый факт. Он мог останавливать кровь руками, голосом и даже по телефону.

Ира сказала, что хорошо понимает царя и царицу. Какой родитель не сделает что угодно, чтобы спасти своего ребенка от смерти?

«Эва», — подумал я. В этот момент мы переходили через мостик, и я вдруг почувствовал, что мне становится нехорошо. Я опустил уши на шапке вниз, чтобы поменьше слышать мир, меня окружавший, но тут до меня донеслось отчетливое: «Йоханнес, в чем дело? Почему ты замолчал?»

Может быть, взять так прямо и все ей рассказать? Излить боль до капли, вывернуть сердце наизнанку? О моем отце, о нашей лапочке Мирочке, чье имя означает «мир», и которая тем не менее привела наш брак в перманентное состояние холодной войны. О, какая мать не сделает что угодно, чтобы спасти своего ребенка? Какая? Эва, ведь это ты! Где б ты сейчас ни была, с каких бы высот на меня ни взирала, я заявляю тебе, что это из-за тебя окочурилась наша дочурка, рожденная стать принцессой. Из-за тебя она околела в подвале на Стадхаудеркаде у того самого негра. Скажи, почему?

— Что за неблагодарный отпрыск, — возмущалась она, когда мы возвращались назад после первого (и последнего) нашего визита к Мире, шли на трамвайную остановку на Фредериксплейн, и я раз десять обернулся посмотреть, не мелькнет ли за окошком на уровне тротуара, ее карамельная мордочка. — «На войну бы ее, — бушевала Эва. — Да-да, всего один день в бараке, это бы ее научило. Эдвард, надеюсь, ты не дал им денег? Этот африканец потратит их все на зелье. Ох, для того ли я пережила лагерь? Чтобы мой ребенок связался с наркоманом…»

Неделю спустя Мира позвонила мне на работу. «Папочка, спасибо за деньги. Я в самом деле хочу избавиться от этого… Только вот Винстон… Ну, то есть он должен вначале подготовиться морально. Но что ты хочешь? Он такой чувствительный, настоящий художник! Знаешь, я интересовалась насчет курсов по имиджу и макияжу… Это ведь хорошо, правда?»

Эва, как ты могла? Как могла ты сказать Мире, что она для тебя навеки мертва. Когда она, смертельно больная, дрожащая, бедствующая, звонила тебе столько недель подряд, умоляя о помощи… До тех пор, пока ты не бросила в очередной раз трубку. В тот черный вторник. «Мама, помоги мне», — умоляла она тебя, корчась на полу от боли. Я узнал об этом уже потом, от того самого африканца, от Винстона. — «Скажи, чтобы папа зашел… Мне срочно нужны деньги, иначе…»

Почему ты мне тогда сразу же не позвонила? Ты убила ее, холодно положив трубку. «Оставление без помощи» — так это, кажется, называется, господа? Да-да, вот так же сотни тысяч наших с вами соотечественников отправляли в свое время в поездах на восток. Потому что большинство молча сидело дома и ничего не делало. Преступление требует расплаты… Ради симметрии…

— Кстати, — сказала Ира по дороге домой. — Распутин в юности работал официантом. Обычным официантом в ресторане, при том что он… Смотри, Йоханнес, осторожно, не упади!

Я натолкнулся, что называется, на снежный торос, одновременно почувствовав, как какая-то невидимая рука двинула мне по затылку. Кто это мог быть? Мой отец на небе? Эва? Пухлая рука Морфея? Рука Фемиды? Ведь не Мирина же это была рука? Я никогда этого не узнаю. И вы тоже. Обыщите меня хоть до самых генов! Классно я выразился, правда?

Ире вдруг захотелось срочно поставить свечки. Четыре. Она не могла объяснить, почему, но только что она получила медиограмму. Мы двинулись назад, в сторону Казанского собора, который был закрыт, и в конце концов пришли в леденцовую церквушку, возле которой когда-то был убит царь, разорван на части народным гневом. Все это сказки, но что поделаешь, если весь мир желает быть обманутым.

30

Сегодня произошло нечто ужасное, нечто совершенно кошмарное. Если я еще смогу рассказывать об этом, после всего того, что со мной произошло. Надо же, и это после того, как я стал намного лучше себя чувствовать. Намного лучше! Послезавтра прибывает королева, мой план полностью продуман, и надо же, чтобы теперь, именно теперь… Только что в дверь ко мне постучали из службы гостиничного сервиса. «Herein!»[67] — крикнул я, и в номер вошел юноша в форменном белом пиджаке. Он катил сервировочный столик на колесах, из ведерка со льдом выглядывала бутылка шампанского. Я спросил, что все это значит.

— Комплименты от дирекции, — ответил он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Каждый день мы разыгрываем между гостями нашего отеля бутылку шампанского. Жеребьевка только что закончилась. Приз выпал вам.

Мне выпал приз, подумал я, глядя на улицу через окно, занавешенное бархатными гардинами. По улице торопливо двигались люди, месили по холоду снежную кашу, а мне, видите ли, выпал приз. Где сейчас Ира? Где затерялась она в этом густо застроенном болоте, которое я научился любить и ненавидеть, как Бог людей, живущих на Земле? Даже на Новый год мы с Эвой никогда не пили шампанского. Нам обоим делалось потом от него нехорошо, мучили газы. Не потому ли большинство миллионеров вечно ходит с надутыми щеками — сплошное скопление газов и засорение желудка!

Я сунул парню чаевые и отослал его вместе с его шампанским на колесиках. Я знаю, что эти ищейки Смирнова там внизу за мной следят… Даже, когда я тут… Они надеются, что я выведу их на след Абрама Абрамовича, которого вообще не существует… Только тс-с-с, ребятки..! Ничего не рассказывать… Пока молчок… Послезавтра прибудет королева… Женщина, которая в жизни немало страдала… Поглядите только на деревянную физиономию мужчины рядом с ней на троне…! Я все ей расскажу, терпеливо… По порядку, не слишком быстро… И она скажет этому консулу, она… В конце концов… Водка обжигает мне рот… Зелье я раздобыл в киоске за Казанским собором… Надо было видеть, как смотрели на меня портье, когда я только что проходил сквозь дверь-вертушку, зажав невзначай под мышкой две бутылки… Но они ничего не могли мне сделать… Они согнулись пополам в поклоне, как старомодные складные ножи… Доллары творят здесь чудеса!

«Ты снова отправляешься на поиски?» — спросила меня сегодня утром Ира, когда я, с чашкой чая в руках сидел рядом с ней на кровати. — «Разумеется. Может быть, я отыщу его еще до приезда королевы. Тогда я буду от души веселиться вместе со своими соотечественниками.» — «А-а», — протянула она несколько отрешенно.

Когда чуть позже я спустился вниз, тип с багровым пятном выскочил из-за двери в тапочках прямо мне навстречу, продолжая на ходу возиться с ширинкой и брючным ремнем.

— Доброе утро, — запыхавшись, выдохнул он, — вы в город?

Я прошел мимо, вернее, я уже хотел пройти мимо, как сзади на плечо мне опустилась рука. Я обернулся — в глаза мне смотрела шелудивая, обтянутая тонкой кожей физиономия инспектора Смирнова. Он был в плаще и серой шляпе сизого цвета, под ее полями, как мигалки, вращались его брови.

— Что-то все слишком долго тянется, Либман, — заговорил он вкрадчиво. — Вы, надеюсь, нас не обманываете? Когда конкретно вы ждете появления Абрамовича?

Я ответил, что понятия ни малейшего не имею, но надеюсь, что скоро. Не желаю, дескать, ничего иного, как доказать поскорей свою невиновность. Контрабандная торговля иконами? Да я ни разу в жизни в руках не держал иконы, не говоря уже…

— Это фактически неверно, — перебил меня Смирнов, раздраженно глядя на того типа с багровым пятном, который все продолжал возиться с брючным ремнем. — Доказательством служит фотография, сделанная в музее.

— Почему же вы не допросите тех людей, которых арестовали в Москве? Этот толстяк мне сам говорил, что хорошо знает бельгийца.

— Они утверждают, что вы их единственный связной, — отвечал Смирнов. — Сам я, впрочем, в это не верю. Слушай, Иван, да прекрати ты в конце концов. Идиот! Быстро марш обратно!

Словно пес, спущенный с цепи, охранник моментально скрылся за дверью. В эту минуту с хозяйственной сумкой в подъезд вошла Лиза Уткова. Бесстыдно оглядев меня с головы до ног, она молча прошествовала наверх в промокших насквозь зимних сапогах на меху.

— Мы следим за вами уже дней восемь, — вздохнув, продолжал Смирнов, — все это время вы бродите наугад по городу, осматривая до самой крыши стены домов.

У него определенно сложилось впечатление, что я условился встретиться с Абрамовичем, но потерял адрес. «Это так?»

«Кольцо», мелькнуло у меня в голове, что известно этому проходимцу про мое кольцо? Я ведь все выложил консулу. Но тот, похоже, держал язык за зубами и не проговорился Смирнову. Я молчал. Скоро должна прибыть королева. Я имею право молчать. Я не должен ничего говорить, не посоветовавшись с адвокатом. А мой адвокат… Что ж, он явится послезавтра… Вначале полетит самолетом, дальше покатит на лимузине… Мой адвокат — это моя любимая государыня, которая тоже немало горя хлебнула с семьей — тем лучше она меня поймет.

— Теперь мне можно идти? — спросил я.

— Россия — свободная страна, — ответил Смирнов и криво усмехнулся, словно у него неожиданно отнялась половина лица. — Во всяком случае, для вас это пока еще так.

Едва выйдя на улицу, я сразу же краем глаза заметил, что двое моих вчерашних преследователей заняли наблюдательные позиции у тополя. Я спокойно направился в сторону проезжей части, делая вид, будто рассматриваю небо, и вдруг неожиданно вскочил в трамвай, этакую ржавую развалюху, которая на каждом повороте издавала оглушительный скрип и лязг. Ловкость, с которой я отделался от этих простофиль, меня самого позабавила. Чертовски занятная игра!

Первый неоспоримый факт, братья мои, — это то, что в России я не совершил ничего криминального. Второе — у меня нидерландский паспорт, в котором на каждой странице цитата — образец мастерской прозы, жемчужина отечественной исторической мысли… Наконец послезавтра приезжает моя королева… Я неуязвим… Всем привет, тут я, пожалуй, сойду… Да, ребята, попотейте за свои кровные… «Trabajar…!» (Так всегда приговаривал мой отец, прежде чем взяться за какое-нибудь важное дело: «Vamos a trabajar!»[68] — испанских слов он нахватался в морских портах Монтевидео и Буэнос-Айреса.) Я шмыгнул в переулок, пробежал вперед и вот… балкончики, фонарь, аптека… Эта улица тебе знакома, Янтье?… Случайно, не здесь ты… Нет, опять нет… Что за чудовище этот город, что за ночной кошмар…!

«Не хотите ли сперва попробовать?»

Передо мной вдруг опять порочным видением возникла Соня и одновременно — ухмылка того каштаново-рыжего мерзавца, меня обокравшего… Я с трудом верил, что пережил такое… И тем не менее так все и было на самом деле… О, милая… И ко всему прочему, уважаемые судьи, третье — это то, что у меня украли Эвино обручальное кольцо. И я теперь, по закону ласточкиного гнезда, должен разделить ее судьбу. Но каким образом, собственно говоря? Да, Янтье, каким образом? Она мне этого не сказала… Эй, Эва, где ты…?

Я заметил, что люди на улице как-то странно на меня смотрят. Надеюсь, я не бормочу вслух? Такое долгие месяцы я наблюдал в Бад-Отеле… Несчастные, оперным голосом озвучивающие свой бред; тяжело больные, вызывающие сочувствие страдальцы… Но мои симпатии были на их стороне…! Черт побери, это, случайно, не… Но люди… Кто это идет…? Не бельгиец ли…? Кто же, как не он! Укутавшись с головой в черный плащ свободного покроя, он выскочил из-под арки.

«Привет, Жан-Люк, поди-ка сюда! Это я, Йоханнес Либман! Ну и гадкую шутку ты со мной сыграл, с этим самым чемоданчиком!»

По скрипучей мостовой я помчался за ним, но, похоже, у него, благодаря плащу, выросли крылья. Он летел передо мной, оторвавшись на двадцать сантиметров от земли, по улицам высотой в бальную залу. «Пожалуйста, секундочку подожди! Я не настучать на тебя собираюсь, а только поговорить… Только чтобы убедиться, что это не сон, что я… Что я не сумасшедший… Жан-Люк, ну что же это…?»

Вдруг он остановился на площади, на которой собралась группка женщин, повязанных черными платками. Накидка соскользнула с его головы. Человек, скрывавшийся под плащом, не имел с бельгийцем ничего общего. У него были провалившиеся глаза, фигура, похожая на плакучую иву, и жидкая желтая, как у старого-престарого козла, бороденка. Он сделал шаг вперед, взял в руки горящую свечку и стал смотреть себе под ноги.

Прислоненная к водосточной трубе, на промокшем кусочке картона стояла фотография женщины в серебряной рамке. Кругом цветы и горящие парафиновые свечки. Плач русских женщин перешел в торжественное пение. Прохожие останавливались, снимали шапки и с грустью смотрели на портрет. У той, что на фотографии, были коротко подстриженные рыжеватые волосы, бледный волевой подбородок — обычная женщина средних лет, каких здесь десятки. Что с ней случилось?

«Good afternoon»[69] — вдруг раздалось где-то у меня над самым ухом. Я обернулся и увидел печально улыбающиеся губы человека в плаще. До чего же у него были доброжелательные, удивительно человечные глаза. Он сказал, что я первый иностранец, который тут остановился. «То, что произошло, очень грустно. Просто в голове не укладывается. Галя была надеждой многих, в том числе и моей…»

— Галя?

— Она была честной, искренней, — он перешел с английского на немецкий. — Вам ведь удобнее, если я буду говорить по-немецки, nichtwaar?[70] Она ничего и никого не боялась. И вот ее застрелили, в подъезде собственного дома… Пиф-паф… Снег, кровь и грязь. А ведь она отстаивала правое дело. Вы, случайно, не журналист?

— Нет, — ответил я.

— Жаль, — сказал мужчина, доставая из складок плаща деревянный крест и торопливо его целуя. — Она могла бы стать президентом… Но бесы опять взбунтовались…

Он рассказал, что недавно съездил в Париж. Великолепный город! — по роду службы он раньше много путешествовал, но потом долго, целую вечность, нигде не бывал… «Еда, шмотки; там у вас всего в изобилии…! Но почти ни один смертный ни на секунду не задумывается, что происходит в такой стране, как эта… Однажды мир еще вздрогнет, когда ему это намажут на хлеб… Только когда это будет? Этого не знает никто…»

— Она была хорошим человеком?

— Хороший человек. — Он ухватился за свою козлиную бороденку, устремив взгляд на портрет женщины, которая смотрела на него несколько удивленно. — Если бы только мир до конца понял, что здесь произошло!

Я подумал о королеве… Ну, конечно…! Может быть, она сможет чем-то ему помочь? О каком правом деле идет речь? Я почувствовал дурноту, поднял глаза и заметил, что мои преследователи снова меня нашли. Сейчас они прятались под маркизой магазина, в котором продавалось итальянское женское белье — перед витринами всегда прохаживались, покуривая, мужчины.

— По чистой случайности я собираюсь вскоре говорить с королевой, — я снова обратился к человеку в плаще, — иными словами, со своей государыней, королевой Нидерландов. Она должна прибыть сюда послезавтра в рамках государственного визита. Возможно, она пожелает с вами поговорить…

Мужчина начал кусать губы, глядя на меня так, словно увидел пылающий на снегу терновый куст. «Королева? — пробормотал он. — А вы себя хорошо чувствуете?»

Bruderchen…![71] И он исчез среди поющих женщин, как симпатические чернила.

Подъехала «волга», я поднял руку, забился в салон, наблюдая в боковое окошко, как мои преследователи запрыгивают в свои «лады». «Васильевский остров», — скомандовал я, показывая водителю бумажку в пластиковом чехольчике, на которой Ира по-русски написала свой адрес. Сказать «линия» (что означает «улица») было несложно, но произнести по-русски «восемнадцать»… Легче, пожалуй, залпом выпить весь Рейн…

Внизу в подъезде было пусто. Куда делся тот тип с багровым пятном? Поднимаясь по лестнице, я подумал: сейчас же, не откладывая, позвонить консулу. Получить приглашение на прием к королеве. Я набрал номер консульства, но даже после двенадцатого гудка никто не подошел. Я набрал еще раз, на этот раз трубку сразу же сняли. У телефона был лимбуржец.

— Подождите минутку. — Он обещал немедленно позвать консула, который, как он сказал, находился в тот момент в соседней комнате. — У нас тут сумасшедший дом.

— Менеер Либман? — голос звучал устало, но заинтересованно. — Надеюсь, у вас хорошие новости. Ну что, появился наконец-то этот ваш Абрам Абрамович, темная личность? Подумать только: случай контрабандной торговли иконами, и это накануне государственного визита! Как раз до вас звонил какой-то пройдоха-журналист из Нидерландов… Ну так что…?

Я ответил, что пока не появился. Что мне тоже бы хотелось разрешить это недоразумение, чтобы доказать, что… Ну да ладно, к вопросу о королеве, ведь она появится послезавтра? Но где именно? И как мне получить приглашение? Мне настоятельно нужно с ней переговорить.

— Завтра, — сказал консул, — вернее, ее величество королева должна была приехать завтра. Но в самую последнюю минуту визит отменили. В связи с состоянием больного в Кремле.

Больного в Кремле?

— У меня сейчас нет времени с вами это обсуждать, — бесцеремонно перебил меня он, сославшись на то, что сегодня вечером у него в резиденции собирается половина Амстердама. «Сливки культурной элиты. Всю официальную часть программы пришлось полностью переделать. Вместо государыни приедет ее старший сын, кронпринц, принц Оранский. Новый Рембрандтовский зал в Эрмитаже будет открывать он».

Принц Оранский? У меня перед глазами возникла жизнерадостная улыбка, густые вьющиеся рыжеватые волосы, задушевный взгляд, лишенный тени высокомерия. Так ведь это даже лучше! На работе я всегда умел ладить с молодыми… Мне нужно приглашение… Мне нужно срочно поговорить с принцем… С глазу на глаз, если можно, ибо речь идет о жизни и смерти… И еще… На чем я остановился?..

Я услышал, как консул подавил смешок:

— Послушайте, Либман, это официальное мероприятие. Дело государственной важности. Прием принца — дело местной нидерландской колонии. Избранных приглашенных…

Избранных приглашенных? Но я ведь тоже нидерландец? Я ведь тоже подданный? Мне нужно поговорить с принцем… Это очень… Как же мне еще… Как… Но консул уже повесил трубку.

Ощущая внутри легкий шок, я уставился на телефон и только сейчас заметил письмо. Запакованное в конверт гостиницы «Октябрьская», оно лежало на столике прямо передо мной. Я все время на него смотрел, но факта его существования не осознавал. Видеть и воспринимать — это далеко не одно и то же, это связано с нервными волокнами и синапсами у нас в башке, еще не до конца изученными, и…

Письмо начиналось словами: «Mein lieber Йоханнес» — у меня в глазах все вдруг стало лиловым — считается, братья мои и сестры, что это цвет богородицы и отчаяния. И первых пятен смерти. «Мой бесценный друг…»

31

Mein lieber Johannes,[72] — читал я сквозь застилавший мне глаза влажный туман, — мой бесценный друг. Я не знаю, что творится с Россией, но все здесь всегда кончается трагедией, да-да, страдание считается нормой! Когда-то я, юная девочка из Якутска, впервые влюбилась — в человека старше себя. Он был действительно намного меня старше. На тридцать лет. Я этого тебе никогда не рассказывала. Он работал бухгалтером на мясной фабрике, но в глубине души он был поэт. Знал наизусть всего Данте. Внешне он был немного похож на тебя. Все так противно… Ручка не пишет, и этот тип снизу с багровым пятном на щеке стоит целый день возле штор, словно дежурный по залу в музее, и наблюдает. Мне нужно в туалет, но я терплю. Боюсь даже, что когда я встану…

«Я могу писать в письме все, что захочу?» — спросила я, когда он пару минут назад сюда ворвался. Что за страна! Дверь в квартиру ему открыла Лиза Уткова — она посмотрела на меня с порога с улыбкой, полной ненависти. «Пожалуйста, — ответил тот тип. — Мы живем в демократической стране. Единственно, вам следует поторопиться. Сегодня в час дня вам предстоит покинуть свой дом. Да, вам придется поискать себе кров где-нибудь еще.»

«Но где?» — спросила я. — «Где же?»

«Страна у нас большая», — он широким жестом обвел вокруг себя рукой, словно стоял на сцене. — «У нас ведь и вправду самая могущественная в мире страна, это ведь вам известно, гражданка? Удивительная, большая и могущественная. Но если вы хотите дописать письмо, то поторопитесь! Сейчас уже половина первого. У вас есть еще полчаса.» Он сказал, что я могу взять с собой только самое необходимое. Достал список и зачитал: столько-то еды, столько-то книг, столько-то личных принадлежностей. Личные принадлежности! И как слово-то такое вспомнили… Сейчас уже без двадцати час. Я на минутку зашла домой посмотреть, может быть, ты вернулся. Через двадцать минут я должна уйти. Куда — понятия не имею, Йоханнес, я все смотрю на дверь — вдруг ты сейчас войдешь. У тебя ведь хорошие отношения с… Что же это такое?

«Вы сможете возвратиться лишь после того, как дело Либмана будет полностью расследовано», — минуту назад произнес тип с багровым пятном. Он с нескольких шагов видит, что я пишу, этому их учат, точно так же они умеют читать по губам. Но я буду писать все, что захочу. Он закурил, не спросив моего разрешения, — от запаха дешевого табака меня затошнило. Потом спросил: «Дамочка, вы точно ничего не знаете про эти иконы? Давайте уж лучше признавайтесь».

О Йоханнес, какое же это противное состояние! В следующем году наступит новый век, но я чувствую себя, с этой моей подтекающей ручкой, русской истеричной дамочкой из романа-эпопеи столетней давности. Словно весь прошлый век прошел совершенно напрасно! Нет ничего нового под солнцем. И самое ужасное, что я больше не знаю, кому верить. Тип с багровым пятном утверждает, что ты обманщик, опасный тип, нарочно старающийся казаться наивнее, чем есть на самом деле. Отъявленный уголовник. Но я ему не верю, просто не могу ему поверить. Я знаю, что он порет чушь, нарочно бросает на тебя тень, только зачем?

За долгие годы в гостинице «Октябрьская» у меня перед глазами прошло множество иностранцев. Мужчины из заграницы — это в основном ухоженные господа (такие же, как ты, когда ты надел синий костюм, в первый раз собираясь в консульство). Но ты, я даже не знаю… С самой первой секунды, как только я тебя увидела, когда ты неуверенной походкой прошел по коридорам со своим чемоданом и попросил у меня ключ, ты показался мне душевным, интересным и симпатичным. Я почувствовала, что меня к тебе тянет… Влюблена… Да, это самое верное слово: влюблена. Считается, что женщины моего возраста, вдовы, которым под сорок, уже не могут влюбиться. Во всяком случае не у нас. Не в России. Отсюда охотнее всего вывозят шестнадцатилетних курочек. Ты мне показался симпатичным. И, кроме того, ты отличный любовник, говорила я тебе это когда-нибудь или нет? С самым плоским в мире животом! Я замечаю, как двусмысленно ухмыляется этот тип с багровым пятном, но мне это все равно — пусть себе ухмыляется. Что за банда мерзавцев! Если русская женщина однажды отдала себя мужчине, она отдала себя целиком, безраздельно, словно расширяющаяся галактика, до последней капли крови. Я надеюсь, что ты мне веришь, я бы хотела тебе помочь, но как это сделать…? Они вскоре прочтут это письмо у себя в кабинете, но мне это уже все равно: мне нечего скрывать. Я даже не знаю, попадется ли оно тебе на глаза. Я чувствую себя боттичеллиевской Венерой, что стоит, почти обнаженная, на дне раковины. Где находится эта картина, во Флоренции? О, Флоренция… Никогда, никогда в жизни я туда не попаду. Никогда. И Париж я тоже никогда не увижу. В прошлом году один человек трижды приглашал меня ехать в Париж, но каждый раз я говорила «нет». Но сейчас, если бы только с тобой… На самом деле, знаешь, я совсем не хотела учить немецкий. Всегда мечтала о французском или итальянском. Но в университете не было мест, а единственной возможностью («возможностью») поступить было переспать с многочисленными пахнущими чесноком и водкой господами из приемной комиссии… Я была красивой девушкой, и здесь так принято! Но я отказалась. Я взяла тебя в дом из симпатии, не из сострадания. Поверь мне: потому что я тебя люблю. Что теперь будет… Одному Богу известно.

«Через минуту здесь появится мой шеф», — только что, проходя мимо, бросил этот тип с багровым пятном, заглядывая мне через плечо и нахально выдыхая мне в лицо дым. — «О дальнейшем вас проинструктирует господин Смирнов».

«Но ведь я ни в чем не виновна?» — воскликнула я. — «Я ведь не сделала ничего дурного?»

«Правда, не сделали?» — он посмотрел на меня враждебно. — «Вы нелегально взяли к себе в дом иностранца. К тому же крайне подозрительного. Криминального торговца предметами искусства. До тех пор, пока ваша невиновность не доказана, вы виновны. С кем поведешься, от того и наберешься…»

Такой ответ нигде в мире больше не услышишь. Такое может происходить только здесь, в нашей несчастной России! Если мне скоро придется покинуть город (а я предчувствую, что так оно и будет), то я поеду в Якутск. Говорю это тебе на всякий случай заранее, хотя я далеко не уверена, прочтешь ли ты когда-либо эти строчки. Миллиарды строчек подобных этим попали в огонь или в архив. Я все знаю, я не сумасшедшая… Я уже десять лет не была в Сибири, но всегда откладывала на авиабилет. Пачка рублей становилась все толще, из-за инфляции. Я ужасно за тебя волнуюсь, Йоханнес, — со мной самой все уладится. А вот с тобой? Я даже не знаю, что и думать. Я ощущаю тиканье часов у себя на руке, слышу, как в моей голове с визгом носятся по кругу мысли, как комары над лагерным костром. Потрескивают поленья. Я теряюсь, не знаю, что и думать… Конечно, я невиновна. Контрабанда икон? Даже предположение об этом — нелепость! На двух языках я заявляю: мой друг и любовник Йоханнес Либман не совершал преступления, в котором его подозревают. Об этом говорю и свидетельствую я, Ирина Ивановна Миронова, рожденная 8 апреля 1959 года в Якутске, зарегистрированная под номером ХМС 33344421, в Сибири, в Якутии, ныне Республика Саха. Да, я знаю, что подобное свидетельство, не подтвержденное никем, не имеет юридической силы! (Дальше два абзаца шли по-русски.) Но чего я никак не понимаю, Йоханнес, так это почему с тобой так ужасно обращаются в консульстве. Почему? Вот что не дает мне покоя. Там ведь работают твои соотечественники? Представители цивилизованного народа? Часы тикают — время убегает: еще двенадцать минут и я должна идти… Узелок, который мне разрешили взять с собой, уже лежит на кровати. Куда я пойду? Этого я не знаю…!

А теперь, mein lieber Johannes, я хочу рассказать тебе следующее: я действительно приложила все силы для того, чтобы помочь тебе найти это кольцо, эту квартиру, где тебя так безбожно обворовали. Ты, мне кажется, меня не так понял: я никогда не сомневалась в том, что у тебя похитили это кольцо, но я не верила и до сих пор не верю, что ты теперь, из-за этой клятвы обречен следовать за своей покойной женой. Почему? Куда? Как? Бог забирает людей, когда приходит их час, против этого бессильны все мертвые и живые души. Если только… Мне вдруг пришло в голову… Ты ведь не хочешь сказать… что… О, какие же тараканы, какие черные мысли у меня в голове!

Я же сама видела, как ты реагировал на блюдечко. И сразу же пожалела, что это затеяла, потому что ты на все слишком остро реагируешь, ты психически не готов к такому. Поэтому я всегда отказывалась провести с тобой второй сеанс. Но на прошлой неделе, увидев, что ты вышел из дома, опустив плечи и уши на кроличьей шапке, я попробовала еще разок. В полном одиночестве. Вначале у меня ничего не получалось, опять какие-то шутники мешали связи. Недавно появился Интернет, вдруг подумала я, но Интернет для общения с умершими существует на земле уже долгие века. Что я и говорила: нет ничего нового под солнцем! Я снова попыталась вызвать твою Эву, подумала, что, возможно, она захочет поговорить со мной, когда я одна. И неожиданно вступила в контакт с твоей матерью.

— Здравствуйте, госпожа, — обратилась она ко мне по медиумной связи, — могу ли я кое-что передать своему сыну?

Блюдечко медленно и красиво задвигалось у меня под пальцами. Хороший человек с хорошим характером — это я чувствовала по деликатному характеру вибраций.

— Что, госпожа, скажите: что именно?

— Я еще жива, — проговорила твоя мать, — это значит, что мое тело еще дышит и потеет, но мой разум уже здесь. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Что же? — спросила я.

— Этого я вам не могу сказать, — ответила она. — Но могли бы вы передать, что со мной все в порядке. Здесь так красиво! Ветер здесь белокурый, а деревья днем и ночью источают аромат, похожий на пение тысячи соловьев. Мой сын, мой милый сын…

— Да-да?

— Передайте, пожалуйста Янтье, что я его люблю. Всем сердцем… Такой славный мальчик…

Выходит, раньше твоя мама называла тебя Янтье, Йоханнес? Какое милое имя! Звучит чуточку по-польски. Эх, черт побери, эта проклятая ручка… Я еще хотела… Но что это..? Вошел инспектор с его кошмарной мафиозной рожей. Он вырвал у меня ручку, схватил исписанные листочки и спросил, что я делаю. «Вы ведь сами видите, что я пишу.» И еще сказала, что мне нечего скрывать. Нечего, и что…

«Отлично, — сказал он, — но почему вы пишете по-немецки?»

«Потому что мой друг не знает русского языка, — ответила я, расплакалась и сама спросила: „Сударь, как вы можете подозревать человека, не понимающего ни слова по-русски, в контрабандной торговле иконами? В контактах с московскими мафиози?“»

«Это наше дело, — лаконично ответил он, вернул мне ручку и, глядя на меня глазами протухшей устрицы, воскликнул: — У вас еще две минуты. Внизу уже ждет машина, которая отвезет вас в аэропорт. Там вам выдадут две тысячи рублей. После этого можете лететь в любую сторону, куда захотите. Я завидую вам… Широка страна моя родная…» И снова раздался тот же смешок, мелькнула гнусная ухмылка… Йоханнес, а сегодня днем, когда ты вернешься домой, они тебя не арестуют снова? О, где ты? Я бы хотела, чтобы ты был сейчас со мной. Я не понимаю, что творится. Они ведь дали тебе время до пятого декабря? Обо мне не беспокойся. Я о себе позабочусь.

«Когда дело будет расследовано до конца, вы сможете к себе вернуться», — это только что повторил и Смирнов. Расследовано? Когда все будет расследовано? Если ты во всем признаешься? Но если ты невиновен, то тебе не в чем признаваться… О, если бы чудо… Я могу лишь надеяться на чудо… это… Йоханнес…

Вниз тянулась линия в форме клюва попугая; они даже не дали Ире спокойно закончить письмо, подписать его. Я прижал к щекам холодные листочки. На ощупь они были как пергамент.

— Ну, и где же вы попрятались? — одновременно отчаянно и вызывающе закричал я, засовывая письмо в карман брюк и оглядываясь по сторонам. — Эй вы, шутники, куда вы подевались? Вы же хотели меня снова арестовать? Ну же, выходите…!

Но никто не появился. Стены, мебель, пустые чайные чашки возле кровати взирали на меня тупо, как глухонемые. Я сбежал вниз по лестнице и постучался в дверь, за которой прятался тип с багровым пятном. Ни звука, ни шороха в ответ я не услышал. Я снова поднялся наверх, сгреб в кучу все свои вещи, запихнул их в чемоданчик и вихрем вылетел на улицу.

— Kuda? — русский за рулем неизвестной «волги» нажал на тормоз.

— Отель «Астория», — ответил я, удобно устраиваясь на заднем сидении, а сам подумал: потрачу с пользой доллары Дефламинка. Мне необходимо помыться, побриться, погладить рубашку и костюм… Совсем недолго остается до моего разговора с принцем, моим будущим королем… А затем, милая Ира, затем все вообще…

32

Мой отец скончался в больнице через полчаса после того, как его нашли повесившимся на чердаке. «Подоспей мы на две минуты раньше, — рассуждал у меня над головой больничный халат — я все время наблюдал за стрелкой настенных часов, прыгавшей по кругу как длинноногое насекомое, — тогда бы мы его, вероятно, еще могли спасти…»

Моя мать молчала. Несмотря на ее расширившиеся зрачки, чуть ли не выскакивавшие из орбит, я знал, что она рада, с души у нее свалился груз.

— Что ты будешь кушать, золотце? — не дрогнув, спросила она меня, как только мы возвратились домой. Мне было страшно, я пытался не смотреть на притягивавшее меня как магнит кресло отца, стоявшее возле окна. — Оладушки? Или же блины с сиропом?

Как она могла быть такой оживленной? Это казалось мне предательством, несмотря на то, что я ее в то же время хорошо понимал, хотя и был маленьким. До этого я столько раз лежал без сна, глядя в потолок, в широкой постели рядом с мамой, в то время как снизу из кухни доносились крики и звяканье бутылок. И вот теперь папа умер. Он больше никогда не вернется. До тех пор пока, спустя много лет…

«Как, скажи, у тебя обстоят дела с дедушкой?» — спросил однажды циничный парнишка из моего класса. — «Откуда он родом? Не из Фрицландии ли?»

Я, смутившись, утвердительно кивнул, при том, что даже фотографии моего немецкого дедушки никогда не видел. К тому времени когда «бабуля», бывшая в услужении, приехала с папой в Голландию, дед уже давно был покойником. «Выходит, твой отец был чистокровным фрицем? — с триумфом отреагировал парень. — Господи Иисусе…» И, размахивая руками, он помчался от меня по школьной площадке, как глашатай, громко оповещая: «Отец Либмана чистокровный немец… Чистокровный…»

«Нет, я не хочу блинов! — заорал я на мать. — Папа умер. Я вообще не хочу ничего больше есть. Никогда! Никогда! Никогда!» И потом несколько часов кряду просидел на кухне, за тем же самым столиком, за которым мой папа ежедневно с трех часов дня начинал заливать себе в топку пиво из бутылок. Вот тогда-то мама впервые в страхе прошептала: «Боже мой, ты точь-в-точь как твой отец… Боже мой…»

«Хоп-хе-хе!»

Сегодня утром, дорогие мои слушатели, я начал опустошать содержимое маленького холодильника у себя в номере… Алкогольный клад, подсвеченный холодным голубоватым светом… Я начал с «Тиа Мария» — этого я никогда еще не пробовал, но если смешать это вино с виноградным соком, выйдет классная штука! Едва коктейль был выпит, я приступил к «Куантре»: ощущение такое, словно вступаешь в запретный сад, который весь сочится пчелиным медом… Прикладывался время от времени и попеременно к двум баночкам пива, ради освежения губ… И сразу же вслед за тем приступил к следующим баночкам, к каждой по очереди, и под конец… Под конец я едва успел доковылять в сторону ванны, где меня скрутило; да-да, в то время, пока, пьяный в стельку, я лежал на полу между ванной и унитазом, все вышеперечисленные дорогие напитки волнами выплескивались из меня наружу.

«Мой дорогой принц, мой будущий государь, понимаете ли… Все дело в том…» Нет, слишком витиевато! Выражайся проще, Янтье… В двух словах, все никак не приучишься (главное ты все равно не пропустишь)… Давай проще, напрямик… Сколько ему примерно лет…? Еще нет и тридцати… Так вот и давай, прямо в лоб… «Ваше королевское Высочество Виллем-Александр, меня зовут Йоханнес Либман, у меня одна проблема человеческого свойства… Уже три месяца прошло с тех пор, как… Да-да, три месяца, как же быстро летит время! — как я прибыл сюда в Санкт-Петербург в составе группы и вот…» Опять неправильно! Интонация должна быть более задушевной, все должно звучать задушевно и в то же время по-деловому… Только тогда получится то, что надо… Опустить все лишние детали… Не растекаться мыслью по древу… «В составе группы…» У принца наверняка голова другим занята!

Сегодня ночью за столом я исписал, наверное, не меньше сотни страниц… Набрасывал свою речь… Черновики немедленно рвал… В какой-то момент стало казаться, что комнату замело снегом… Когда стопка бумаги закончилась, я нажал на телефонном аппарате кнопку «администрация» и попросил еще бумаги — ее доставил служащий в ливрее, не прошло и минуты… И это в полчетвертого утра… Вот что бывает за деньги!.. Да, деньги творят чудеса. («А если их нет, то все летит в тартарары», — бывало, приговаривала моя немецкая бабушка.) Через часок я позвонил им снова…

Петиция; не лучше ли подать петицию…? Принц спокойно прочел бы ее и тогда… Нет… Для этого у меня нет времени… Я спешу… Ира, как хорошо было бы мне теперь воспользоваться твоей помощью… Да, женский совет…! Еще неделя, и вступит в силу Эвина клятва… «Тебе придется последовать за мной, Эдвард…» Последовать…? Оʼкей, но как…? А что, если я этого не сделаю? Да, а если я возьму и не послушаюсь…? И к тому же эта злосчастная история с иконами…! Не знаешь, что и думать, концов не найти… Эти типы, которые целую неделю меня преследовали, все разом — фьюить! — и испарились… verschwunden…[73]

После того, как меня вырвало в ванной, я на полчасика лег в постель полежать и сразу же заснул… Проснулся лишь через два часа… Сон без сновидений и кошмаров для меня такая же редкость, как ливень для африканца… Для меня это просто чудо Господне… Я никогда не понимал, почему человек не может представить себе свою смерть… В те мгновения, когда мы спим и не видим снов, мы не существуем и, следовательно, мертвы… Einfach wie das scheissen![74] Фактически всю свою жизнь мы тренируемся лишь для этого… Ради вечного сна… Потихонечку, шаг за шагом… Природа распорядилась мудро… Не рывками, а постепенно, эволюционным путем… Спасибо Чарльзу Дарвину…! Сколько раз я думал в те редкие мгновения, когда я был действительно счастлив: собственно, время от времени человеку просто необходимо побыть мертвым, чтобы снова научиться сполна ценить жизнь…

Через пару часов пухового забытья я вновь почувствовал прилив энергии, принял душ и пошел посмотреть, что еще осталось в холодильнике… Еще две длинные бутылки пива Хейнекен, их я второпях вначале не заметил… Возможно, из-за того, что бутылки были зеленые… Никогда таких не видел, они же всю жизнь коричневые…? Ну да ладно, пиво вкусное, прозрачное… Хоп-хе-хе…! Залив пойло в горячую топку, я принялся за «Фо Роузес»… Эту штуку я тоже никогда не пробовал… На вкус она была примерно такой, какой бывает запах в середине дня на обувной фабрике… Поэтому пришлось разбавить эту дрянь томатным соком… Жизненные неудачи пробуждают творческую жилку…

Сейчас примерно три часа… Во сколько там прибывает принц? Надо еще раз позвонить в консульство… Возможно, за это время они уже задержали и допросили бельгийца, и он во всем признался, а обо мне попросту забыли…

По крайней мере хотя бы одно дело сделано! Я только что отдернул бархатные шторы со странными золотыми кистями и распахнул окна… Да будет свет и воздух… Знаете что…? Сбегаю-ка я за бутылочкой в палатку за Казанским собором к моему постоянному продавцу… А то уже столько часов подряд бражничаю за счет государства… На деньги Дефламинка… Я к этому не привык, за чужой счет… Тэк-с, накинуть пальто, надеть солнечные очки… Какая мерзкая погода, все время моросит… Но большинство людей по-прежнему ходит в меховых шапках… При том, что скорее льет дождь, чем идет снег… Снег, что все еще лежит на улицах, выпал неделю назад… Он весь почернел… Словно по нему сверху прошлись черной масляной краской… Укрытый свежим, только что выпавшим снегом, этот город выглядит куда привлекательней… Да что я говорю?… Он превращается в сказку…! Жаль, что принц этого не увидит…

Как только я вошел в мраморный холл, я снова заметил ту женщину… Это была та самая белокурая дама, которая несколько недель назад играла на арфе в ресторане, когда мы заходили сюда с Ирой. Усевшись, как кошечка, на маленькую табуретку возле пальмы, на этот раз в черном шелковом платьице, она водила смычком по скрипке. Какой-то хмырь с лысой башкой аккомпанировал ей на рояле… Все люди в мире знают, что искусственный свет особенно хорош, когда на улице темно и неприветливо… Как сейчас… До чего красиво этот самый свет падал на ее стройные руки и щеки, на эту шейку, которую она так изящно выгнула, точь-в-точь как кошечка, как я уже говорил…

Я достал из кармана пальто бутылку водки, открутил пробку и быстро отпил из нее несколько глотков… Не бетховенскую ли «Крейцерову сонату» они играют..? Я стоял и наслаждался, но внезапно почувствовал на своем плече руку… Нет, вернее будет сказать, меня похлопали по плечу… Настоятельно, но вежливо… Это ко мне обратился гостиничный дворецкий в ливрее: «Мистер, сдайте, пожалуйста, в гардероб ваше пальто. И не могли бы вы не пить из бутылки в общественном месте? Вы разрушаете имидж отеля… Please…» Ну и выражение…! Я стоял там один-одинешенек, во всем холле кроме меня не было ни души… И тем не менее я разрушал имидж отеля… Прежде чем удалиться, я приветливо кивнул скрипачке… Она кивнула мне в ответ… Она, естественно, уже давно поняла, что я оценил ее божественную игру…

Я вошел в лифт, и сразу почувствовал запах духов. Я очутился нос к носу со стройной девчушкой с чувственным ртом, которая, не моргнув глазом, сделала мне предложение спариться с ней за плату.

— Грелочка? — сказал я по-немецки на языке любви, когда лифт поехал. — Вы хотите знать, не нужна ли мне грелочка?

Она со смехом повторила: «Гиёлощка» и поинтересовалась, не финн ли я. Я ответил, что нет. Лифт остановился, двери открылись, и я ринулся от нее прочь по коридору, застланному алым ковром… Я легко отделался… Похоже, в этой стране люди думают только об этом…!

Сколько же сейчас времени..? На это существует администрация, у них можно спросить все, что захочешь… Шампанское, подушки, побольше писчей бумаги и, как я догадываюсь, в том числе и этих дамочек… Что тут у нас еще остается…? Кампари? — его я тоже никогда не пробовал… Так остров называется в Италии? Нет, то был Капри… Это вино имеет горький запах, такое же оно и на вкус… Ну и дрянь… Не надо, выливаем в ванну… Да, мы ведь живем в обществе потребления…! Нет, лучше уж рюмку водки… Ах, Ира, как бы я хотел взять тебя с собой в страну цветущих лимонов, отправиться по следам хорошего приятеля моего отца Иоганна Вольфганга фон Гете… Эва никогда не стремилась в южные страны… Ей казалось, там слишком много антисанитарии, слишком опасно и кругом разврат… Она считала, стоит поесть в таком месте жареной рыбы, как подхватишь сифилис…! Да уж, поистине непростая была женщина… Мы можем, у нас, выходит, было… Черт побери… Который час…?

«Двадцать минут пятого, — сообщил голос в трубке. — Но мистер, вы ведь уже пять минут назад звонили…» Я совершенно забыл…! Время лечит все раны! («А Бог — человеческие грехи», — говаривала моя бабушка-католичка, которую в ее четырнадцать лет, совершенно в духе того времени, выставили с огромным животом на улицу…).

Я не должен слишком много пить… У меня вот-вот разговор с принцем… О Боже, чуть не забыл, консульство… Я должен им еще раз позвонить… Позаботиться, чтобы меня внесли в списки… Где будет проходить прием..? В Зимнем дворце…? Чертовски интересно… Из-за всех этих мытарств с кольцом я не видел еще внутри ни один музей…

— Алле, я с консульством говорю?

— Да, — ответил девичий голосок по-нидерландски.

— Можно мне на минутку консула?

— Его нет.

— Тогда лимбуржца… Ну… как там его…? Йенс…

— Менеер, в связи с приездом принца никого нет. Я здесь одна… Половина комитета по встрече уже в аэропорту, ожидает принца и сопровождающих его лиц. Вторая половина приглашенных тем временем отправилась во дворец.

— И сколько их там?

— О, не меньше сотни. Сама я смогу поехать лишь через полчаса. Помогать во время приема. Вы тоже идете?

— По этому поводу я вам и звоню, — снова объяснил я. — Я не получил приглашения. Возможно, это ошибка…

— Это закрытый прием, — моментально оборвала меня девушка. — Для избранных приглашенных. Жаль… Я в самом деле ничем не могу вам помочь. Всего доброго, менеер…

И с этими словами девочка повесила трубку.

Сотни приглашенных…! А я и не знал, что в Петербурге проживает так много моих соотечественников… Но где же они все…? Я никогда никого не видел кроме консула, лимбуржца и того международного зеленщика Ханса… А меня в списке нет, хорошенькое дельце…! Вот он лежит, тщательно отутюженный, мой синий костюм… Эй, не пей слишком много, Йоханнес… Будем потихонечку одеваться… Но глоток водки все же не повредит…? Это ведь можно, чтобы нервы не шалили… И не тарахти слишком быстро… Произноси слова четко и медленно… «Уважаемый принц, дражайший Виллем-Александр…» Нет, опять неправильно…! Нельзя слишком фамильярно… Но что говорить тогда? И как?… Боже, как же все сложно…!

У моего отца все бы отлично получилось… Да, старый Йоханнес Либман за словом в карман не лез… «Знаете какие вы люди? — сказал он в суде перед тем, как его препроводили в камеру хаарлемской тюрьмы под куполом. — Вы фальшивые, лицемерные…» Но, господа присяжные, это были его слова, а не мои… И кроме того: я Либман с одним «н», рожденный после войны… Я склеивал бумажные короны в честь королевы…! И в своем портмоне я всегда ношу… Ага, ну конечно — оранжевую ленточку…! Где она…? Вот… Сейчас я прикреплю ее себе на лацкан… Ах, Эва, взгляни-ка на меня из своей могилы в Блумендале, каков я в костюме и галстуке, с оранжевой ленточкой… Все будет в порядке… Но прежде один глоток… Как там сказал поэт…? Я точно не помню, как он выразился… Но поэт что-то такое сказал… «Мой принц…» Да, разумеется, вот так… Вот так я и должен начать… Просто… От сердца к сердцу…

«Мой принц, найдется ли у вас для меня минутка…? Меня зовут Йоханнес Либман… Я всегда с удовольствием мастерил маленькие оранжевые короны для вашей бабушки, перед ее днем рожденья, а теперь…»

33

…И кронпринц скорей всего погрозит консулу пальцем… И даст ему поручение мне помочь… В поисках Эвиного кольца… Ситуация сложилась смертельно опасная, Ваше королевское высочество! С Вашим влиянием и с помощью современной техники это не должно быть слишком сложно…

Мое время истекает… Вопрос симметрии всего-навсего… Наш небесный отец собственной рукой привел на царство королей и императоров… Чтобы те довершали на земле его дела… Служили помощью и поддержкой людям… Перечитать хотя бы Библию… Так вот, принц, назвался груздем, придется лезть в кузов…! Этому меня еще в моей хаарлемской школе учили… Я был тихим, нервным, однако прилежным учеником… Как и Наполеон, и последний царь, и Гитлер, и Сталин… Все они посланы были свыше… И порой невольно приходит в голову вопрос, а какое во всем этом литургическое значение… Durch leiden Licht…[75] Кто это сказал…?

В школе я всегда и во всем был со всеми согласен, ведь даже малейшее отклонение, мельчайший диссонанс… Для подозрительного ребенка это… Ну-ну, оставить нытье, Либман… Лучше сделай-ка глоток водки… Чистой, как ключ… Погашенной кубиком сибирского льда… Хоп-хе-хе…! Четыре плюс шесть будет десять, а десять минус три будет семь… Ты это прекрасно знаешь… Это известные научные открытия… Но приятно время от времени наглядно изобразить подобную закономерность на бумаге…

Ленточку в своем портмоне (я купил его в день коронации королевы в восьмидесятом) я перерезал посредине маникюрными ножницами… Сейчас она победно развевается на лацкане моего пальто… Отрадная картина… Заслуживает еще одного глотка… А это что впереди, не леденцовая ли церквушка…? Конечно, что же еще…! Смотрите, мой принц, не приближайтесь к ней слишком близко… Одного взрыва будет достаточно… Шанс, что это произойдет вторично, не слишком велик… но в то же время не исключен… Это разъяснил еще Дарвин: для истории благо — в многообразии… Чем больше мешанины, тем лучше… Я и сам пытался… Движимый инстинктом и любовью… Как недолги человеческие порывы, как короток отпущенный нам срок…! Рискованное это дело, быть королем… Тут уж пить или не пить… Я это так понимаю… Хоп-хе-хе! Тпрру, чур не спотыкаться… Спотыкаться нам ни к чему…

Эва, ты меня видишь…? Эй, клуша, выходи из курятника…? Мне лучше держаться от проезжей части подальше… От всех этих грязных луж и пролетающих машин… Протокол предписывает являться в безупречно чистых костюмах…! У меня срочный вопрос… Просьба, мой принц, безотлагательной важности… Если вы сами не догадаетесь сразу, что делать, вы всегда можете обратиться за советом к вашей маме… Или к бабушке… Я раньше тоже всегда так делал… Но теперь это уже невозможно… Моя мама, превратившаяся в растение, погребена заживо… Там, в Хеемстеде… А моя бабушка уже сотни лет покойница… Мне нельзя отказывать… Конечно же, нет… Все ваши подданные равны… Первая глава Конституции… Об этом в свое время, конечно же, забыл тот тип из бюро по усыновлению… Тоже мне, социал-демократ… Как он на меня смотрел, сколько вражды, сколько плохо скрываемой ненависти… Гуманист, гуманист…! В вашей столице смердит… И не только из-за застоявшейся воды…

Как я ни пытался, как бы ни просил, я от этого не избавился… Я-ста-рал-ся-как-мог…! Показать, чего я стою… «Ты опозорил нашу партию, Либман, ты меня слышишь?..» Опозорил, позор… Лево-право, добро-зло, лево-право… Знаете вы все, кто еще так делал…? Некий доктор Йозеф Менгеле… будь я проклят, если это не так…! Я считаю, о человеке следует судить не по его словам и не по его происхождению… А по его поступкам… Слова, слова, слова… Такая любовь ничего не стоит… Лево-право, добро-зло… В свое время мы усыновили Миру полулегально… Слышите вы…? Полулегально… Потому что я, Йоханнес Либман… Сын бывшего эсэсовца… Потому что вы, живущие за дюнами, во всем так хорошо разбираетесь… О, принц, вы хоть знаете, за что беретесь… Сознаете ли вы, в какой стране вам предстоит стать королем… Лево-право, добро-зло… Целый день зажимать пальцем дырку в плотине… До сих пор… Вашему народу до сих пор приходится всем миром напрягать мозги… А то как бы всех не затопило… Да здравствует парниковый эффект…! Напрасно я все это говорю…

Жевательную резинку я с собой прихватил…? Да, вот она… Впрочем, от водки запаха не бывает… Выпей хоть одиннадцать литров… А почему: натуральная возгонка, природный продукт… Подснежники… Так здесь называют бедолаг, которые, налакавшись, падают, как солдаты, пьяные, в снег… И находят их лишь весной… До чего же, на самом деле, в этом городе мрачно… Все сырое, полузамерзшее… Машины, как злобные страшилища, с диким ревом несутся по дорогам… Не говоря уже о смертных прохожих в пальто и куртках цвета асбеста… Подавленные, изможденные нуждой лица…

Видишь вон там того человека, Янтье…? Этого беднягу… Что он… Обо мне… Вылизанном господине в длинном пальто… Надушенном духами… С оранжевой ленточкой на лацкане… Что он обо мне думает…? Вот, ради Бога, возьми… Спрячь куда-нибудь… Скорее, дружище… Он что, начал… Своим туловищем, замотанным в лохмотья… Безногий человеческий обрубок на доске… Он что, начал бить поклоны…? Медленно вверх-вниз… И что-то там еще бормочет… И крестится рукой с черными мозолями на кончиках пальцев… Это лицо… На ярко-красном носу повисла сопля… Черт побери… Что ты себе вообразил!.. Это ведь всего двадцать долларов… Мизерная подачка… Прекрати, я не могу на это смотреть!..

Сколько ему может быть лет…? Пятьдесят?… Шестьдесят?… У него почти не осталось зубов… Губы обветрены до крови… Он моего возраста… Черт побери…! Он родился в то самое время, когда мой отец здесь… В черных сапогах… В портупее, опоясывающей его стройное, вечно жаждущее женской плоти тело… Какая беда… И ведь этот человек тоже был молодым… Ребенком был, младенцем… Мать держала его на руках… И глаза ее широко раскрывались… Светились от счастья… Прекрати, дружище, прекрати…! О Эва, я ведь это сам видел…? Собственными глазами…? Я ведь сам видел, в чем высшее счастье для женщины…? Когда у нас появилась Мирочка… И мы стояли… В той самой комнатке… Ты вся сияла, светилась… Испытывала наивысшее блаженство… Ты сияла, как бриллиант… Словно это был не чужой ребенок, а наш собственный… Как же я тебя любил… Как же я тогда тебя любил…! Зачем же ты потом начала меня позорить… Зачем…? Словно не хватало нам обоим горя… Две мокрые тряпки… Затолканные в цинковое ведро… Забытое в саду… Тряпки, брошенные плесневеть… Первый град… Сухие листья… Вот что через несколько лет осталось от супружеского счастья… Ты помнишь, как мы на автобусе ехали обратно…? После кремации… через дюны… Они любому голландцу всегда напоминают о войне…

— Это все по твоей вине, — начала вдруг ты. — Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, я никогда ничего не замечала? Не я, а ты довел Миру до смерти… Из-за тебя она ушла из дома… К тому африканцу… Она мне сама рассказывала… Про все эти мерзости…

«Какие мерзости…? Что за гнусная ложь…!» И с тех пор это уже не прекращалось… Ты продолжала нападать… До чего может дойти человек… чтобы защитить себя… До чего…?

— Господин Либман, — сказал однажды доктор Дюк, когда я лежал на его сером как пыль диване… — Я не знаю, как бы поточнее выразиться. Я соблюдаю профессиональную тайну… За свою практику я столько всего повидал… Но правда ли то, о чем говорит ваша жена…? — Он зашуршал у меня над головой бумагой. — Правда ли, что в отношении своей приемной дочери вы… Ну, что вы, по достижении ею двенадцати лет, вели себя по отношению к ней безнравственно…?

Ах, Эва, как ты додумалась до такой гадости? Начиталась разных мерзких женских журналов…? Человек не может оградить себя от такого… Когда я это услышал, я подумал: «Янтье, лучше бы тебе сейчас мертвым лежать на этом диване… Тут поблизости как раз через дорогу похоронное бюро… Разделаемся со всем разом…!»

— Моя жена немного не в себе… — заикаясь, пробормотал я после паузы. — Моя дочурка…? Одна только мысль о подобном…! Вы ведь знаете, что это значит…? Читали все эти ученые книжки, которые стоят тут у вас в шкафу…? Мира… Это значит «мир»… Да, мы были с ней по-особому близки… Она любила сидеть у меня на коленях… И иногда, случалось… Но уважаемый доктор, мы же все люди…? И вы, и я…

Но доктор Дюк, этот посланник Бергассе, 19,[76] сказал: «И тем не менее здесь написано… Черным по белому… Ваша жена написала заявление. И подписала его… Сам я юридически ничего не могу предпринять, но она…»

Черным по белому, конечно же…! Сколько времени я ломаю себе над этим голову… Черное и белое… Основные тона картины, на фоне которой шевелится и дышит город… И между ними все оттенки серого…

Этот бомж… Он все продолжает… Кланяется, бормочет, благодарит… Эй, сударь…! Please, bitte…! Возьмите лучше еще… Но ради Христа прекратите… Человек вашего возраста, моего возраста… Отрада своих родителей… И чтобы до такого докатиться… Стать обрубком с протянутой рукой… На отсыревшей доске… На Невском проспекте… В этом литературно знаменитом закоулке… Как же сегодня омерзительно ветрено… омерзительно… Жаль, что принц приезжает именно сейчас… Блистательный потомок Оранских — оранжевое солнышко… Но мы, смертные, не имеем права голоса в этом мире… Все решается наверху… О, дети мои…

Мне пора двигаться… Который сейчас час…? «Принц, мой дорогой принц…» Как бы мне не забыть этот великолепный зачин… Небо фиолетовое и янтарное… Гладкое и круглое… Как внутренняя сторона деревянной ложки… Какое странное освещение… Нет, что я и говорил — для королевского приема погода неподходящая… «Алле, алле, говорит Бандунг!..»[77] Я вам, милые мои, сейчас кое-что расскажу… Анекдотец… На этот раз не про пылесосы… А один конкретный факт нашей отечественной истории… Нет, в новом голландском паспорте вы его не найдете…

Мой отец… Загорелый, после длительного морского рейда в Южную Америку — на судне он служил помощником кока… И вот как-то раз в роттердамском порту… к нему подошли двое переодетых полицейских в плащах… Арестовали и куда-то повели… В пакгауз, груженный мешками какао и табака… Юлианочка тогда только что стала королевой… Его усадили за стол… На деревянный стул… Разрешили закурить… Яванский табак… Но вначале направили в лицо яркий прожектор настольной лампы… Точь-в-точь как в кино… Мило, не правда ли…? Но потом… Это еще не все… история продолжается… «Либманн? — спросили его, — ты Йоханнес Либманн?» «Так точно», — ответил мой отец, его фамилия заканчивалась на двойную «н»… Этого он никогда не отрицал… Тогда ему предложили следующее… Это такая же правда, как и то, что я жив, дорогие мои соотечественники… Такая же правда, как и то, что я жив…! Ему предложили выбор: либо поехать сражаться, туда, в Индонезию… Либо… Потому что могли… Против восставших ломбокцев…[78] Этих неблагодарных арахисов…[79] Ну, то есть… Потому что на фронте могли понадобиться отлично тренированные ребята… Для специальных операций… «Ну, ты понимаешь? Разного рода миссии в защиту национальных интересов… Это твой шанс, Либманн, не упускай его…» И еще они сказали: «Ты ведь там, в России, конечно же, мочил этих любителей красной икры десятками… Сбивал их, как пустые жестянки на ярмарке… Что, нет…? Ты служил солдатом в госпитале…? Так все говорят…» И тогда мой отец сказал: «Вы можете мне верить или нет. Но я до сих пор не убил ни одного человека… Я, как мог, помогал умирающим…» Он спросил, не держат ли они его за сумасшедшего… «Хотите меня наказать, пожалуйста… Но я не собираюсь стрелять в несчастных бедолаг на другом конце земли… Все это, конечно, во имя королевы…?!» Через месяц его осудили и на несколько лет упекли под Хаарлемский купол… Вот, собственно говоря, и все… Вся история… Ну что, разве не прелесть…?

Вот тут налево через дорогу… Контуры домов в тумане двоятся… Но ты ведь не осрамишься, Янтье…? Не собьешься в предстоящем разговоре…? Разумеется, нет…

Я начну вот как: «Дорогой принц… Ах, как там у меня было… Уважаемый Виллем-Александр… Что такое…? Что у меня с памятью…? В этом холодном мире это остается мой единственный козырь… Мой принц… Ну, конечно…! Вот так и продолжать, не сбиваясь на нытье… Какой красавец сегодня Зимний дворец… Стены цвета морской волны… Перед ними — импозантные желтые арки… На противоположной стороне… Быстро еще глоточек… Собственно, я чувствую себя отлично… Да, pico bello…![80] Здание празднично освещено… Даже окна все в лампочках… Желтые, теплые, яркие… Раньше я такого не видал… Да уж, на иллюминацию сегодня не поскупились… Словно царь и вся его семья дома… Делают последние приготовления к приему знатных гостей, назначенному на вечер…

Но разве сегодня не двадцатое ноября 1998 года…? Да, именно так… Холодная янтарно-фиолетовая суббота… Исторический день… Все входы во дворец охраняются… Вахту несут молодые люди в небесно-голубых шинелях и серых меховых шапках… Вдали поблескивает золотой шпиль церкви… Там захоронены кости последнего царя и его семьи… Река вся в расколотых льдинах… Они сверкают как горный хрусталь… сколько раз ровно в полдень мне приходилось слышать пушечный залп из крепости…? Сотню раз…? Эй, а это что…?

Издали донесся нарастающий гул… Сирен… Движущихся колонной мотоциклов… Большой темно-синий автомобиль с оранжевым флажком впереди… Мигалки… Это принц…! Это едет мой принц… Я должен спешить! Двери под балкончиком Зимнего дворца распахиваются… На улицу выходят операторы с камерами… Некоторые взбираются на складные лесенки, которые захватили с собой… Чтобы удобнее было снимать… А вон там, это, случайно, не консул…? Черт побери… Улыбаясь, он стоит рядом с неким седовласым кудрявым субъектом в очках, в обмотанном вокруг шеи длинном шерстяном шарфе…

Эй, принц, я здесь…! Йоханнес Либман… Родившийся со вторым „н“, но в гражданских реестрах зарегистрированный с одним… Моя бабушка со стороны отца была родом из Кельна… Я наполовину немец… Наполовину фриц… Точно так же, как и вы… Выходец из немецкой среды… У нас много общего…! Только вот… всю свою жизнь мне пришлось волочить этот груз… Груз позора… Вы можете себе такое представить…? Ах, нет… Конечно же, нет… Вы из порядочной семьи, безупречного происхождения… И кроме того, вы завидно молоды… Но на меня же смотрели… только сквозь призму поступков моего отца… О, господи, да вот же, вот… Чертовски красивая машина — и кризис им нипочем… Делает изящный разворот, останавливается… Боковые дверцы открываются… Словно невидимые черти потянули за ручки… Все эти операторы с камерами как сумасшедшие защелкали затворами и засверкали вспышками… В помещении за распахнутыми дверями толпится народ…

„Принц, мой принц…! Вы меня слышите…? Нет, я должен крикнуть погромче… Принц, мой дражайший принц…“ Он смотрит на меня… Да, он смотрит на меня, улыбаясь…! Большое, здоровое, мужественное лицо, великолепные белые зубы… Могу ли я сейчас с Вами минутку поговорить…? Но что это…? Он как ни в чем не бывало отворачивается, словно я из воздуха, словно меня вовсе не существует… Эй, да что же это…?

Он уходит в своих легкомысленных туфлях с блестящими пряжками… Я замечаю, как консул почтительно кружит вокруг того чудака в длинном шерстяном шарфе… „Принц!“ — пронзительно кричу я. — Мой дорогой принц… Одну минуту… Всего одну минуту… Помогите мне, во имя Оранских…! Между нами много общего…» Но он уже исчез… Вошел в открытые двери под балкончиком… А это что…?

Подъехали еще машины… Дверцы раскрылись… Ба, знакомые все лица… Деятели культуры столицы, корифеи Амстердама… Да, я знаю вас… Видел по телевизору… Чинуши от искусства… Мефрау, вы, случайно, не директор театра…? Или, может быть, актриса…? Она выбирается из машины, в джинсах, в ботфортах, с неряшливой прической… Не слишком привлекательное зрелище… Мефрау, вы ведь идете во дворец…! Что за вид…! Я ведь не зря стою здесь в выходном костюме…? Дама, словно комнатная собачка, засеменила следом за свитой принца…

Толпой двинулись операторы… Отлично, я войду сразу следом за ними… Последним, почему бы и нет…? Я знаю свое место, всю жизнь… Но как только начнется прием… Это даже хорошо…! Во время официального приема я как раз и смогу поговорить с принцем… О моей проблеме…

— Do you have an invitation?[81] — Я поднял глаза… — на меня смотрел обритый наголо насупленный павиан в кожаной куртке… Челюсти его шевелились… Из уха свисала веревочка, как тогда у Смирнова…

— What? — пробормотал я.

— Invitation, please![82] — грубо прорычал он…

Я называю свое имя… Указываю на приколотую ленточку… Я Йоханнес Либман… Подданный той же страны… Я тоже из этой группы… Наш кронпринц уже вошел… Но… кхм… Кто это тут…? Лимбуржец… Ну, сейчас все и уладится…

— Йенс! — кричу я. — Йенс!

Он поворачивает голову, словно звезда экрана… Вздергивает нос и верхнюю губу… Брезгливо, как будто до него донесся запах дерьма… Я слышу, как он что-то кричит павиану… Щелкает пальцами, нетерпеливо, как избалованная богатая баба… И в следующий миг его черный смокинг и розовый галстук-бабочка растворяются в клубящейся возле открытых дверей стае…

— Йенс, мне тоже надо войти… Погоди минутку… Я должен поговорить с принцем…

Трое цокающих каблуками офицеров охраны подходят ко мне… На плечах у них опереточные эполеты… Лица лоснятся… Но это… Э-э, но это… дубинки… Эй, ребята, прекратите… Так нельзя… Ja ne panimaju… Это недоразумение… Я немедленно подам жалобу… Ой, остановитесь… Пинать сапогом… Какая ужасная боль… Ой…! Я подам жалобу… Нет…

— Принц… О мой принц…

34

Через некоторое время солдат, нанесший мне удар по почкам, поднял меня за руки с мокрой земли. Извиняющимся тоном он начал бормотать что-то по-русски. Вся остальная дворцовая охрана разошлась, как если бы теперь, когда принц и его свита вошли внутрь, в ней больше не было необходимости. Стемнело. Площадь опустела. В небе сияла красивая полная луна, снежинки, мягко кружась, падали вниз, крошечные, как песчинки на дне птичьей клетки.

Взбучка привела меня в чувство. Я вдруг почувствовал себя абсолютно трезвым. Я отряхнул с плеч грязь и нащупал в кармане пальто бутылку водки, еще не початую наполовину. Моя оранжевая ленточка отцепилась и упала в жидкую кашу. Я поднял ее и снова приколол к лацкану пальто. В эту минуту я заметил, что ладони у меня сильно кровоточат.

Отпив из горлышка глоток, я заметил, что солдат с нависающим крючком носом смотрит на меня умоляюще. Я передал ему бутылку, и он сразу же к ней припал. Скулы у меня саднило так, как будто они были обожжены солнцем. «Вам больно?» — на языке жестов спросил меня солдат. Я отрицательно покачал головой, забирая у него из рук бутылку. Послышались звуки собачьего концерта — лай и тявканье. В своре было не меньше двадцати псов: большие, маленькие и средние бродячие четвероногие перебежали площадь, просеменили трусцой мимо обелиска, и скрылись на черной, как ночь, улице.

Солдат еще раз пристально огляделся вокруг, икнул и… вдруг заговорил со мной на поразительно чистом английском. Оказалось, что его отец был крестьянином из Подмосковья, пишущим стихи, мать умерла, сам он мечтал заняться живописью. Писать пейзажи, бабочек, композиции из дичи и фруктов. Но вначале ему предстояло благополучно отбыть военную службу в этой чертовой стране. Держась подальше от войны.

«Этот пинок, только что вами полученный, — это ведь по приказу, вы понимаете? Нести службу здесь в Санкт-Петербурге — это ничего, пустяки… Можно мне еще глоточек…?»

Что это вдруг со мной случилось…? Я снова поднес к губам бутылку… Несколько минут кажущегося спокойствия на самом деле оказались блефом… Все мое существо снова забурлило, заклокотало, забушевало… Передо мной вновь предстали мои самоуверенные соотечественники… Дома изображать из себя богему, а тут… Здесь они, черт побери, носятся за ним, как комнатные собачонки… Да-да, чуть ли не на брюхе вползли вслед за кронпринцем в нору… Смотреть противно…!

«Это не честно», — думал я, ощутив во рту горький вкус желчи, словно разжевал капсулу с ядом… На меня навалилось безмерное отчаяние, космическая печаль, пропитавшая насквозь все мое существо подобно эфиру, я понял, что все кончено… Никогда, нет, никогда не отыскать мне это кольцо… Это была иллюзия… А мой принц… Даже если бы я с ним… Нет, и от него ждать было нечего…

«О, Эва», — думал я, с болью в пояснице ковыляя прочь от солдата… «Теперь ничто уже меня не спасет… Человек знает, когда приходит его срок… Это в коде самой жизни записано… В партитуре вселенной, на клочке, на котором Бог ежедневно пишет все что ни пожелает, а потом все рвет на мелкие кусочки… Пятьдесят четыре года… Я просто захотел еще раз испытать любовь… Вкусить доброе, прекрасное… Всего один раз, прежде чем сойду в могилу… Разве я слишком многого просил…? Почему ты довела меня до такого состояния? Ладно, хватит, где там это кольцо…? Может быть, еще не слишком поздно… Почему, Эва, почему ты… Почему все вы такие жестокие и злые?»

«Злые…? Это ты сам должен знать…» — зазвенело у меня в голове.

Нет, уважаемые члены психиатрической лиги, это не в голове у меня зазвенело, а прямо над ней. Вы меня слышите? Мне знакома всякая там психическая экзотика, но я не сумасшедший…! Это был глас с небес, понимаете?

— Это ты, Эва? — воскликнул я, взлетая по склону покатой площади, словно выделывая пируэты. — Наконец-то ты вернулась… Почему ты заставила так долго себя ждать?

— Долго? Смотря что считать долгим, — отозвалась Эва тем же холодным, безразличным тоном, каким однажды сообщила мне: «Эдвард… О да, вот еще… Твоя дочурка мертва… Задохнулась в собственной блевотине…» — Ты нашел наконец мое обручальное кольцо…?

— Нет, — простонал я, — в том-то все и дело… Сюда прибыл кронпринц… И я подумал… Вот если бы вдруг через него, через его влияние…

Два человека-енота, мужчина и женщина, бодро шли через площадь в мою сторону; они увлеченно беседовали, похохатывая и выпуская густые облака молочно-белого пара. Едва взглянув на меня, они прошли мимо, продолжая свой разговор и все так же пыхая паром.

«Кронпринц? Что ты так раскудахтался? — вопрошала меня Эва. — Отхлебни-ка лучше немного водки… Вода в Неве ужасно холодная… Комедия и так слишком затянулась…»

Комедия?

Подобно канатоходцу на натертом мастикой тросе я, шатаясь, двигался вперед… Мои глаза словно в центрифуге вращались все быстрее и быстрее… Вот это площадь, вот это я понимаю… До чего же она красивая и величественная… Похожая на бальную залу…! Разве, благодаря скорости, я не отрываюсь слегка от земли…? Или это мне только кажется…?

«Милый Янтье, — вдруг услышал я голос своей матери.

— Настало время, Янтье, тебе отправляться на покой… Разве уже не поздний час…?» — Но я ведь могу ложиться спать, когда захочу? Ты ведь, мама, мне это обещала, говорила: «Теперь, когда папа умер, можешь ложиться спать, когда захочешь…» Разве не говорила ты этого, мама…? Принц, мой будущий король, уже во дворце, со всей своей амстердамской гоп-компанией… Хоп-хе-хе…! — Я сделал еще несколько глотков водки… Да, хоп-хе-хе…!

— Здорово, вот это я понимаю, — вновь раздался голос Эвы. — Сын весь в отца. Такая же чувствительная натура… Только вот тебе, Эдвард, никто часом не говорил, что ты убийца?

Убийца? Эва, прекрати… Я тебя не боюсь… Ты мертва… Да-да, тебе отгрохали в Блумендале похороны по первому классу, ты покоишься среди богатых… Только я никогда не понимал, почему… Почему ты настояла на том, чтобы Мирочку кремировали и прах ее развеяли по ветру… Сама ты всегда желала быть похороненной… Ни за что не хотела угодить в огонь… Так же, как и все остальные члены твоей семьи… И кроме того: не я болен, а ты… О том, что между мной и Мирой что-то было, все это ты выдумала… Ну, что же ты молчишь…?

Но в ответ не раздалось ни звука… Я слышал лишь вой ветра, который вдруг мощно задул с реки… Лазурные снежинки стали больше, у меня на глазах их сносило дикими порывами ветра…

По темному горбатому мостику в конце канала я прошел к Неве. И с этой стороны Зимний был подсвечен… Лафитами под стеклянными плитками тротуара… В окнах двигались силуэты людей… Я пересек проезжую часть и очутился на набережной с гранитными берегами… До чего прекрасно ночное небо…! Кругом пусто, ни души… На противоположной стороне реки, над золотым шпилем церкви, в которой захоронены царские останки, что-то замигало… И тут я вдруг увидел, как из-за стен крепости поднимается вверх, постепенно раскрываясь, подобно вульве, гигантских размеров двустворчатая ракушка… Нет, этого не может быть… Милостивый Боже, но ведь то, что происходит, — это совершенный абсурд…? Кич в духе Голливуда… Однако кто сказал, что это невозможно…? Кто…?

Из раскрывшейся раковины моллюска вышла белокурая сирена в прозрачном одеянии, сквозь которое соблазнительно просвечивали ее груди и ноги… Соня, это была та самая проклятая Соня…! Ее локоны отражали свечение луны… В руках она держала шарфик… В нем лежало Эвино обручальное кольцо… Оно безумно сверкало…

«Э-ге-геей! — закричал я, удивляясь тому, как далеко разносится мой голос над усеянной льдинами поверхностью воды. — Иди скорей сюда… Верни мне мое кольцо…!»

Окруженная нимбом мерцающих лучиков, с таинственной улыбкой, Соня стала приближаться… На середине реки вдруг зависла… «Я только хочу забрать назад свое кольцо, — вновь прокричал я, — только и всего…»

«Вы это имеете в виду?»

«Да, это, Соня… Именно это!»

«Соня?» — насмешливо пропела она и уже в следующую секунду сорвала с головы белокурый парик, разом превратившись в Эву, глядящую на меня со зловещей кладбищенской ухмылкой…

«Идиот, ты что не видишь…? Это же я… Твоя покойная супруга… Эва… Та, которую ты убил в больнице, сразу после того, как мы занялись любовью…»

«Это неправда, — прокричал я… Она сама эти таблетки… Да, я знал, что она собиралась на меня заявить… По поводу моих так называемых пакостей по отношению к Мире… Но это все не то… Я не имею к этому никакого отношения…» Перед глазами у меня вдруг возник медицинский персонал, мечущийся по больнице в своих белых халатах. «Менеер Либман, тридцать штук… Она проглотила все разом… Как у вашей жены оказались эти таблетки…? Для нас это загадка…»

«Для меня тоже, — повторял я, — для меня тоже»… «Но кто принес мне эти таблетки? Ладно уж, Эдвард, признавайся… Да, ты — убийца…» Эва дразнила меня кольцом, держа его высоко в воздухе, как хозяйка пускающую слюни собаку, кусочком печенья… И потом начала отвратительно смеяться… Буквально хохотала до слез…

И наконец вполголоса проговорила:

— Ну, прыгай…

— Почему? — спросил я, зашвыривая опустевшую бутылку из-под водки в прорубь, пялящуюся на меня злым оком.

— Во имя нашей любви, конечно же, идиот, — сказала Эва, подлетая поближе и зависая над рекой в нескольких метрах от меня.

Вокруг льдин яростно плескались волны.

«Но это было восхитительно, правда… Я прощаю тебя, слышишь? Я прощаю тебя… За все… Преступника может простить только жертва, ты ведь знаешь…? И я в свое время… Ну ладно… Давай же, прыгай… И сразу все будет позади… Чего же ты ждешь…?»

И я прыгнул. В ушах у меня засвистело. «Янтье, — успел подумать я. — Ты делаешь это во имя любви или от сознания вины? Во имя любви! — захотел крикнуть я, но не смог… Режущая боль пронзила нижнюю половину моего тела… Я почувствовал обжигающий огонь… И затем блаженное бесчувствие… И потом холод, ледяной холод… И еще я подумал… Там, наверху, в освещенных залах… С закусками и шампанским… Там сейчас мои соотечественники… Есть ли им хоть какое-нибудь дело до меня, Йоханнеса Либмана…? До того, как я недавно рухнул на землю…? Как мешок, набитый мокрыми тряпками…? И до того, как мне сейчас холодно…?»

Я услышал у себя в голове клокочущий звук; железная клемма сковала мне рот. И на этом все кончилось.

Эпилог

Знал ли я о том, что, когда человек мертв, он совсем не обязательно покойник? Для миллионов людей это послужило бы огромным облегчением, но для меня едва ли. В каком-то смысле я по-прежнему был Йоханнес Либман, рожденный 21 июня 1945 года в провинциальном городке Голландии Хаарлем, сын Йоханнеса Либманна, с двумя «н», который… Ну да ладно.

Стояла великолепная солнечная погода; внутренняя поверхность деревянной ложки отливала синевой. Кончиками пальцев я осторожно ощупывал очертания своего лица: нос, подбородок, мочки ушей. Все горело. С медицинской точки зрения это подтверждало нормальную работу пищеварения и сердца. А воздух в легких у меня еще остался? Еще бы!

Я стоял на залитой солнцем площадке, покрытой сверкающим ковром сухого снега — гениально, подобные картины рождает одна лишь русская природа. В брючном кармане я почувствовал что-то колющее. Мои солнечные очки, у которых обе дужки были отломаны у основания. Я опустил очки в мусорное ведро, и оно у меня на глазах неожиданно воспарило. Что это за шутки? Я поднял вверх голову.

В нескольких сотнях метрах от меня в клубящихся парах морозного воздуха спокойно вращалось гигантское колесо обозрения. Его кабинки формой напоминали глубоководные ракушки, ярус за ярусом был пуст. Из установленных на аттракционе громкоговорителей неслись тихие и торжественные звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае» — эту мелодию, в полном соответствии с волей моего отца, играли во время кремации для нас с мамой в зале прощания, в котором кроме нас никого не было. От яркого солнечного света праздничные гирлянды лампочек, увивавшие кабинки, казались горящими.

«Чашка кофе, — сказал я самому себе, — это бы сейчас пошло мне на пользу». Я прошел в глубь ярмарки — нигде на снегу не видно было ни малейших следов человеческих ног. Какая восхитительная музыка! Я почувствовал желание притопывать в такт, кружиться, танцевать, только вот с кем?

Я поднялся на чисто выметенный дощатый помост вертикальной карусели — и сразу же передо мной, слегка покачиваясь, остановилась глубоководная морская раковина. Сиденье в ней было обито светло-желтым бархатом. Несмотря на врожденный страх высоты, я сел в кабинку и вскоре поднялся высоко… Божественный вид, просто сказочный…!

Картина, открывшаяся внизу, меня полностью захватила. Я видел тенты ярмарочных аттракционов, а справа — желто-коричневый хобот Невского проспекта, разворачивающийся с математической точностью, в самом его конце — Зимний дворец, крепость, ряды металлических крыш и… что там еще маячило вдали…?

На расстоянии пешей прогулки от царской могилы я увидел морскую набережную городка 3*, легко узнаваемые отвратительные очертания Бад-Отеля, которые ни с чем не спутать… Серо-голубые волны Северного моря разбивались о песок… Ну и конфуз, границы, оказывается, пролегают так близко…! Добравшись до самой высокой точки, кабинка зависла… Я различил кусочек болотистого полдера с его мягким грунтом, шпиль церкви св. Баво и сад, который, словно дикие звери в клетке, мерили шагами из конца в конец двое людей… В зарослях рододендронов в цвету я увидел своих отца и мать и… еще… кто они? Эва и я и…

«Нет, довольно!» — закричал я, и колесо обозрения опять пришло в движение.

Стоило только кабинке шаркнуть по настилу, как я стремглав из нее выскочил. Отдышался через какое-то время, прислонившись к покрытому белым инеем заграждению. Я стал блуждать по ярмарке и вдруг заметил, что моя до сих пор не просохшая обувь не оставляет на снегу следов. По площадке с навесной крышей, в оргии голубых искр, носились и сталкивались пустые одноместные машинки, управляемые невидимой рукой. Что за сумасшедшая вакханалия, подумал я, проходя вперед, и тут увидел деревянный сарайчик с вывеской, на которой кислотно-розовыми буквами было выведено: «НИРВАНА».

Движимый необъяснимым, но настойчивым порывом, я вошел внутрь, миновал стену с огромными, в человеческий рост зеркалами, которые сейчас же запотели. Отодвинув в сторону занавеску из грубой холстины, я заметил пожилого мужчину в домашнем халате — стоя за старомодной конторкой, он что-то сосредоточенно писал. Мужчина был представительный и совершенно лысый. Из-за стекол пенсне на ленточке он взглянул на меня слегка удивленно, но в то же время доброжелательно.

«Задерни скорей занавеску! — произнес он голосом, по тембру близким к сопрано, на языке, который я сейчас уже не могу вспомнить. — Ты несешь с собой холод». — Он стал задумчиво грызть незаточенный кончик карандаша. — «Что-то, дружище, вид у тебя неважный. Может быть, плохо спал ночью? Или у вас там бушует эпидемия желудочного гриппа?» — Тепло словно шубой окутывало меня со всех сторон. — «Номер?» — неожиданно спросил мужчина.

Я непонимающе пожал плечами.

«Номер?» — повторил он.

«1961» — наобум ответил я.

«Замечательно, а дальше?»

«1710»

Я смущенно улыбнулся.

«Верно, — сказал мужчина, а когда тебя осудили?»

«Следствие еще не закончено», — наудачу ответил я и попал в яблочко.

«Угу, фантастика… — В порыве энтузиазма мужчина несколько раз воздел в воздух свой ало-красный карандашик. — Очень хорошо, в самом деле! Значит все дороги еще открыты. В этом вся прелесть жизни. Смерть — штука крайне неприятная, несмотря на небесные посулы. Но мы не должны позволять себя одурачить». Он нацарапал что-то в своей тетради, положил мне на плечо руку и шепотом разрешил войти внутрь… «Ho… э-э… amigo… Можно тебя на минутку…?» Он снял пенсне, и его моложавое лицо опечалилось. Он грустно посмотрел на меня, в глазах его стояли слезы… «Ах, я не имею права ни о чем тебя спрашивать, я это знаю, полностью осознаю. Это противоречит любым законам и правилам… Но что такое есть правила? Всего лишь изобретение смертельно запуганных, страдающих импотенцией филистеров! Раньше, в мое время, все казалось мне таким удивительным… Летние, в белых лилиях пруды; кремовые шапочки утром на фонарях, после того как всю ночь падал снег… И зыбкий солнечный свет, проникающий осенним днем в комнату, окрашивающий ее бликами цветного стекла… Рельеф тела моей первой возлюбленной — оно было похоже на свежий мед не только цветом, но и сводящим с ума ароматом… Пересвист и пение птиц в лесу… Все такое… Ты ведь меня понимаешь…?»

«Чудной тип», — подумал я, отодвигая вторую холщовую занавеску и вступая в просторный зал, наполненный гулом голосов, — в воздухе витал запах только что приготовленного кофе, французской булки, клубничного джема… Всего того, чего мне так хотелось сейчас… У меня просто слюнки потекли… «Эй, советник!» — услышал я и на плечо мне легла чья-то дружеская рука. Черт побери, передо мною вырос Ханс, международный зеленщик, которого я давно, уже целую вечность не видел, с тех пор, в кафе «Чайка»… Он выглядел загорелым и непринужденным. Я вновь почувствовал волнение, хотел спросить его про Жан-Люка, того бельгийца… «Спокойно, приятель, — перебил он меня. — Скажи-ка лучше, что ты будешь пить? Ты, наверное, еще не понял… Все кончено… Capito…?»[83]

Приобняв меня за плечи, он провел меня к бару в углу, в котором тросы, якоря и канаты призваны были создать у посетителей иллюзию, будто они находятся на пиратском корабле — каждая деталь была продумана. Фисташкового цвета попугай, размахивая пьяными крыльями, пытался вскарабкаться на бутылку «Кьянти», ругаясь, как матрос, по-немецки. Некто с театральными усиками сунул мне в руки чашку эспрессо, я выпил кофе залпом, после чего чашка снова исчезла. Под навесом из рыбачьих сетей мужчины и женщины на высоких круглых табуретах увлеченно играли на игровых автоматах. Они дергали за ручки с такой страстью и усердием, словно от этого зависела их жизнь. Ручки были отлиты в форме нижней части тела русалки.

«Попался! Endlich…!»[84] — неожиданно услышал я знакомый голос, обернулся и увидел, как какой-то человечек с жидкими волосами, желтыми клоками прикрывавшими его потный череп, отскочил на время от своей русалки. Он тоже обернулся — на меня смотрела восторженная физиономия старины Финкельштейна, украшенная очками. На нем был красный спортивный костюм и такого же цвета спортивные тапочки. Лавина монет из игрового автомата извергалась без остановки. Лунка возврата переполнилась, но поток все журчал, Финкельштейн, шлепающий себя при каждой новой волне по бедрам, в какой-то момент оказался стоящим по щиколотку в монетах.

«Финкельштейн!» — закричал я, невероятно обрадованный.

«Мы разве знакомы?» — холодно спросил меня врач.

— Вот, все думаю, как мне лучше походить — двумя джокерами или двойной трефой…? — Трефой, конечно, — продолжал бормотать он себе под нос. — Трилистник приносит удачу! Впрочем, вполне может выйти и совсем наоборот…

Когда я поднял глаза, собираясь спросить Ханса, что здесь, милостивый Боже, происходит и что означает все это скоморошье представление, он, как выяснилось, уже исчез.

«Призы, всегда призы!» — я услышал, как из соседней палатки донесся прокуренный голос цыганки. — «От меня, граждане, вы не уйдете без приза!» Также и возле этого аттракциона группа людей с одержимостью однорукого бандита бросала в щель монетки. Зеркала с серебряными стаканчиками, полными разной дребедени (зажигалки, точилки, браслетки из фальшивого янтаря) вращались по кругу. Как только в автомат кидали монетку, выскакивала серебряная рука. Красная кнопка служила для управления — ею можно было замедлять или увеличивать скорость — но остановить механическую руку было нельзя. Если игроку улыбалась удача, рука доставляла ему пустяковый сувенир. Время от времени я слышал звук опрокидывающегося стаканчика.

— Смелее, батенька, попробуй, — обратилась ко мне ярмарочная женщина, протягивая мне горсть монет. — Сегодня у нас все бесплатно.

Только я хотел было засунуть в щель первую монетку, как заметил в отражении одного из стаканчиков сильно деформированное лицо женщины, мне смутно знакомую… Этот чудовищный нос, рудиментарные усики… Искривленные в улыбке губы в комочках свернувшейся помады… Эй… Ну конечно… Это была она… Та самая Лидия Клавдина, которая меня…

«Грязная шлюха!» — хотел крикнуть я, но сдержался, забежал за ограждение и очутился в тире, в котором какой-то мужчина в охотничьем костюме защитного цвета сунул мне в руки винтовку.

«Стреляй, дружище!» — приказал он бронзовым голосом.

В этот день у него тоже все было бесплатно.

Типчик со смехотворно маленькой, как у доктора Дюка, головкой, усы, как у Ницше и широченные штаны, которыми он тем не менее не мог замаскировать костлявую изможденность нижнего этажа своего тела. Динозавр в образе человека. Он изящно махнул рукой, показав на стену у себя за спиной, к ней кнопками были приколоты портреты в натуральную величину моей матери, Эвы, Миры и даже старого балбеса Карела Блока.

«Идиот!» — прошипел я и, выбив у него из рук винтовку, которую он услужливо держал передо мной, помчался прочь и нырнул в сверкающий влагой коридор, в эту трубу, где меня не только снизу и сверху, но также и со всех сторон обступили мои собственные отражения, столь же чудовищно деформированные, как недавно ведьмина физиономия… «Лучше я все же вернусь назад», — подумал я, плечами, лицом и ногами задевая за зеркала… «Нечего им меня…» Но зеркальный лаз, в который я попал, взял меня в плен, я совершенно потерял ориентацию… Я двигался все дальше, видя себя то снаружи, то изнутри, до тех самых пор пока где-то вдали не замаячила фигура моего отца…

«Папа!» — крикнул я и, тяжело дыша, кинулся по направлению к нему, видя, что его удаляющаяся фигура становилась все меньше. — «Наконец-то, папа! Куда ты делся? Мы ведь шли покупать мне коньки? Эй, мы ведь собирались…» Мне захотелось догнать его, обнять, поцеловать. Да-да, просто взять и поцеловать. Как сын своего родного отца. Но когда мне это наконец удалось, я почувствовал лишь холодную поверхность зеркала, которое от моего дыхания слегка покрылось испариной. Как то место на стеклянном журнальном столике, на котором некоторое время стояла стопка ледяной водки.

И да пребудет в нас Бог.

Примечания

1

«Горные вершины спят во тьме ночной!» (нем.) — перевод М. Лермонтова стихотворения И. Гете.

2

— Отличные бабенки! — Очень мясистые! (нем.)

3

Эй, привет, песик! (нид.)

4

Нидерландский поэт и прозаик (1898–1936).

5

Наложение друг на друга двух выражений: «заниматься любовью» и «ускорить конец» (франц.).

6

Боже мой (нем.).

7

На здоровье! (нем.).

8

«Золотые куклы» (англ.).

9

Название одной из пьес нидерландского прозаика и драматурга X. Хейерманса (1864–1924).

10

Вначале была история, а затем уже девушка (нем.).

11

Петербургские сновидения (англ.).

12

С удовольствием (нем.).

13

К счастью (нем.).

14

Понятно? (итал.)

15

Боже мой (нем.).

16

«Вода, чем бы мы были без тебя? Всего лишь костями и прахом…» (нем.).

17

Большое спасибо (нем.).

18

Чокнутый или нет (нем.).

19

Индонезийский кукольный театр.

20

До свиданья, дитя мое (нем.).

21

Там? (нем.)

22

— Десять долларов.

— Я ищу Соня Туманова.

— Да, да, мы знаем (англ.).

23

Что вы имеете в виду? (нем.)

24

Это я (англ.).

25

Имеется в виду родоначальник психоанализа Зигмунд Фрейд.

26

Ничего (нем.).

27

Идиот слабоумный! (нем.)

28

Вы говорите по-немецки? (нем.)

29

Где они? Где эта Соня? Где, скажите, пожалуйста? (нем.)

30

Всех благ земных (нем.).

31

— Доброе утро! (нем.)

— Здравствуйте! Как вы поживаете? (англ.)

— Превосходно (нем.).

— Вы немец? (англ.)

— Да, дорогая. Можно так сказать (англ.).

— Можно я к вам приду? Это интимные услуги (англ.).

32

Пожалуйста (англ.).

33

До свидания, мистер! (англ.)

34

Привет, милая! (нид.)

35

Благодарю Вас, мадам (франц.).

36

Привет, царь (англ.).

37

Как вы поживаете? (англ.)

38

Очень хорошо (англ.).

39

Десять долларов (англ.).

40

Я люблю тебя, идиот (франц.).

41

Раз-два-три, пошевеливайся! Ты, свинья! (нем.).

42

Две минуты (нем.).

43

Знаменитый кинотеатр в Амстердаме.

44

Ну, конечно! (нем.)

45

Боже мой! (нем.)

46

Ах, черт побери! (нем.)

47

С удовольствием (нем.).

48

Большое спасибо, Буби, большое спасибо, милый! (нем.)

49

Что вы хотите? Я работаю только вечером… (англ.)

50

Прошу прощения (англ.).

51

Нет (нем.).

52

Согласен? (англ.)

53

(Polder — нид.) — искусственно созданные насыпные земли в Голландии.

54

Застрелен при попытке к бегству (нем.).

55

Горные вершины спят во тьме ночной…

Подожди немного, отдохнешь и ты.

56

Ты мой милый (нем.).

57

Да, но… (англ., нем.)

58

Да, это я (англ.).

59

Открывайте! (нем.)

60

Douwe Egberts (нид.) — известная марка кофе, переработанного в Голландии.

61

Извините, я вернусь через минуту (англ.).

62

Замечательно. Большое спасибо (англ.).

63

Международный аэропорт Голландии.

64

Женевер (jenever — нид.) — голландская водка.

65

Черт играющий (лат.) — перефраз названия книги Й. Хейзинги «Homo ludens» — «Человек играющий».

66

5 декабря — день Святого Николая, называемого Синт-Никлаас. Отмечается в Голландии как детский праздник.

67

Войдите! (нем.)

68

Пошли работать (исп.).

69

Добрый день (англ.).

70

Не так ли? (нем.)

71

Братец! (нем.)

72

Мой милый Йоханнес (нем.).

73

Исчезли (нем.).

74

Это просто, как покакать (нем.).

75

Через страдание к свету (нем.), аналогично латинскому выражению: «Сквозь тернии к звездам».

76

Адрес 3. Фрейда в Вене.

77

Город в Индонезии.

78

Жителей Ломбока, острова в Индонезии.

79

Уничижительная кличка индонезийцев, которую дали им голландцы за их смуглый цвет кожи.

80

Просто прекрасно (итал.).

81

У вас есть приглашение? (англ.)

82

— Что?

— Приглашение, пожалуйста! (англ.)

83

Понял? (итал.)

84

Наконец-то! (нем.)

Content

Питер Ватердринкер
Кольцо Либмана

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Эпилог

Примечания