Алеников Владимир Михайлович

Звезда упала

Владимир Алеников

Звезда упала

К ЧИТАТЕЛЮ

Мне бы хотелось поделиться несколькими соображениями с будущим читателем, моё преимущество перед которым заключается в том, что я уже прочёл книгу, каковую он только ещё открыл.

Когда смотришь фильмы Владимира Аленикова или читаешь его книги, всегда находишься в атмосфере живой, а не придуманной жизни. Даже несмотря на то, что он часто любит прибегать к гротесковым приёмам. Но эти приёмы не мёртворождённые, а явлены самой жизнью. К тому же он преувеличивает что-то или заостряет, только преследуя определённые высокие художественные цели.

Равным образом меня всегда восхищает его любовное внимательное отношение к своим персонажам. Проникновение в суть образов порой доходит до ювелирной точности.

Эти же признаки хорошей литературы я увидел, когда прочёл новый роман Аленикова «Звезда упала», тот самый, который читатель сейчас держит в руках. Рассказ о судьбе двух подруг, переживших страшные времена фашистской оккупации, потряс меня своей простотой и в то же время необычностью.

В настоящее время в нашей стране фронтовиков осталось совсем немного; основной контингент, помнящих войну, – люди, побывавшие в оккупации, работники тыла и дети военных лет. Этот роман как раз о них. Эта история будет им близка и узнаваема. И они давно заслуживают того, чтобы об их подвиге тоже знали.

Да и всем, не знавшим, не коснувшимся войны, будет интересен этот волнующий рассказ о живых, проходящих через удивительные драматические события людях. Когда я вижу такие необычные жизненные ситуации, которые изображены в романе, мне всегда на ум приходят библейские слова: «Жизнь жительствует» .

Но самое главное, что мне понравилось в книге, это правдивое изображение людей. Не картинное, не плоское, а живое. Духовные Законы говорят нам о том, что человек существо повреждённое, поражённое грехом, порой совершенно не владеющее собой. Хотя человек имеет в себе некоторое подобие Божие (он все же пытается стремиться к высшим идеалам, но, к сожалению, не всегда это у него выходит). И главные герои этой книги борются с собой, но порой, как и в жизни, греховные страсти их побеждают.

В Послании к Римлянам апостол Павел касается этой проблемы: «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, предан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю ». (Послание к Римлянам, 7:14–15). Однако общий жизнеутверждающий пафос книги всё же даёт нам надежду на лучшую жизнь, показывает возможность преодоления себя и своих страстей. Без прямого чтения морали, ненавязчиво, в романе затрагиваются высокие нравственные вопросы чести, долга, верности и самопожертвования.

На мой взгляд, это не просто талантливо написанная, а крайне полезная и своевременная книга, которая может принести неоценимую пользу нравственному совершенствованию современного читателя. Полагаю, что она оставит в его душе глубокий, возможно неизгладимый след. И искренне завидую тем, кому ещё только предстоит познакомиться с Верой и Надей и полюбить их.

Архимандрит Исидор (Минаев),

Начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

Прежде всего хочу сказать, что своим рождением роман «Звезда упала» в первую очередь обязан моей жене, актрисе Тамаре Тана, её настойчивому возвращению в наших разговорах к, казалось бы, далёкой от неё теме Великой Отечественной войны. Несмотря на то, что Тамара родилась спустя несколько десятков лет после её окончания, оказалось, что эта война, которой она никогда не видела воочию, достаточно глубоко живёт в ней. Меня это поразило, заставило всерьёз задуматься, и в конечном счёте эти размышления завершились повествованием, представляемым на читательский суд.

Острый интерес к Отечественной войне возник у Тамары, разумеется, далеко не случайно. Дело в том, что она была воспитана бабушкой, замечательной женщиной Анной Михайловной Безродной, много рассказывавшей ей о драматических событиях тех лет.

В частности, рассказ о том, как Анна Михайловна в конце войны разыскивала по госпиталям своего израненного, искалеченного мужа, Тамариного дедушку, и в конечном счёте спасла его, послужил отправной точкой для романа.

Все остальные события безусловно плод авторской фантазии, хотя я полагаю, что малоизвестных историй, подобных описываемой, происходило за время оккупации великое множество.

Определённые отголоски нашли в книге и запомнившиеся мне с детства воспоминания моих родителей об их военной молодости, хотя непосредственно на фронтах Отечественной они не были.

Мой отец, известный учёный-физик Михаил Владимирович Волькенштейн, работал во время войны в тылу, а моя мама Стелла Аленикова чудом спаслась из блокадного Ленинграда, успев, однако, перед этим восемнадцатилетней девчонкой, студенткой филфака, повоевать с фашистами на Испанской войне, куда поехала добровольцем, став переводчицей в Интербригаде.

Так что в конечном счёте книга эта дань и их памяти, равно как и миллионов наших сограждан.

И последнее. Поначалу книга задумывалась как роман для кино. Хочется верить, что в конечном счёте так и произойдёт, и история Веры и Нади рано или поздно найдёт своё экранное воплощение.

Впрочем, как это нередко бывает, в подобном случае она может стать уже совсем иным, отличным от первоисточника, произведением. Книга же, которую читатель держит в руках, останется неизменной. Вера и Надя, равно как и другие её персонажи, будут проходить в ней сквозь все драматические перипетии своих судеб в полном соответствии с авторским замыслом.
Владимир Алеников
Мне этот бой не забыть нипочём, —

Смертью пропитан воздух,

А с небосклона бесшумным дождём

Падали звёзды.

Вон снова упала – и я загадал:

Выйти живым из боя!..

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Владимир Высоцкий. Звёзды

ГЛАВА 1 НИКОЛАЙ

Небольшое село Дарьино издавна уютно располагалось в самой что ни на есть российской глубинке, вдоль речки Пусть в Светозёрской области. Однако за два десятка последних лет село разрослось настолько, что в тридцать шестом году получило статус посёлка, а к сорок первому уже гордо именовалось посёлком городского типа. Да и в самом деле, места тут были настолько благодатные, что не только cветозёрские, но и более далёкие граждане, попав сюда, призадумывались: а не перебраться ли в эти тихие райские кущи, не пустить ли здесь корни основательно.

Подобному впечатлению безусловно способствовал и тот факт, что Дарьино, находясь не столь уж безумно далеко от города Светозёрска, в каких-нибудь двухстах километрах, тем не менее ухитрялось существовать почти автономно, оторванно от него. Это, в частности, объяснялось географическим положением посёлка, который вырос как бы на отшибе, вдали от основных магистралей. Через Дарьино проходила только одна сквозная дорога, да и по той, если ехать в обратную от Светозёрска сторону, можно было после долгих зигзагов по густому лесу попасть разве что уже в самую глухомань – деревню Прудкино, где она благополучно и заканчивалась. Недаром среди дарьинцев бытовала поговорка: «Ну ты прямо в Прудкино заехал!» Имелось в виду, что собеседник заговорился, заврался, зашёл в тупик.

Географическая эта оторванность сказывалась и на характере сельчан. Сведения, доходившие сюда из райцентра, как правило, сильно запаздывали, дарьинцы порой узнавали новости аж на два-три дня позже, чем те же светозёрские, и потому выработали в себе некое философское отношение к протекавший вдали от них жизни. Отсюда шла и местная, годами укреплённая уверенность, что не стоит особо спешить выполнять начальственное указание, поскольку, может быть, оно и изменилось, пока докатилось до посёлка. Так что лучше погодить, а там видно будет.

Впрочем, несмотря на определённую изолированность от мира, разные периоды переживало Дарьино за свою долгую историю. До революции, скажем, оно насчитывало почти пятьсот дворов. Однако большинство селян при этом жили впроголодь, прокормить их дарьинская земля при всём своём плодородии не могла.

Потому селянские дети батраковали, возили соль и горшки на тот берег Пусти, в куда более богатую деревню Южная, где и меняли на хлеб. А принадлежало Дарьино в ту пору помещику Жинееву, позднее бесследно исчезнувшему в неизвестном направлении вместе со всей своей многочисленной роднёй.
От прежних же времён осталась на пригорке полуразвалившаяся церквушка, поначалу использовавшаяся новой властью как склад, а нынче, в связи с полностью проваленной крышей, служившая только для детских игр, да старый, всё ещё крепкий помещичий дом, основательно перестроенный изнутри и названный в соответствии с новыми веяниями поначалу клубом, а теперь торжественно Домом культуры пос. Дарьино.
Во время Гражданской дарьинцам пришлось совсем туго, власть менялась постоянно, то деникинцы захватывали горемычное село, то махновцы, то ещё какие-то менее известные вооружённые формирования. Причём всякий раз происходило это неожиданно как для самих селян, так и для очередных, нередко заблудившихся захватчиков, с удивлением обнаруживавших вполне благополучное поселение в таком диковатом, оторванном от цивилизации месте. Население в те годы сократилось почти втрое, да и те, кто остался, еле выживали.

Собственно, это и понятно, каждая власть забирала себе всё, что могла, а землю ведь по-прежнему обрабатывали по старинке, деревянными сохами, каждый сам по себе. Только к тридцатому году селяне начали объединяться в колхоз. Причём вначале в него все дружно бросились, аж сто двадцать дворов записалось, а потом по одному стали назад же и выходить, всего лишь восемнадцать и сохранилось.

Разделили они между собой всё своё имущество, посевы, скот, инвентарь. Придумали инициативную группу , во главе которой сразу встал Павел Егорыч Дворяк, бессменный с тех самых пор дарьинский председатель. Сам колхоз после долгих споров назвали важно – « Пятнадцатый съезд ». И пошла понемногу пробиваться, раскручиваться новая дарьинская жизнь.
Сначала, конечно, землю обрабатывали, как и раньше, живой тягловой силой. И пшеницу молотили катками, всего-то две молотилки и было на весь колхоз. И косили тоже либо вручную, косами, либо косилками, которые кони тянули, комбайнов-то тогда ещё не видали. Но в тот же год, между прочим, те селяне, что из колхоза вышли, вернулись в него обратно. Так что целых шестьдесят пар волов насчитывалось тогда в быстро обновляющемся Дарьине.
Само собой, не всем колхозные дела нравились, постоянно кто-то поганые диверсии устраивал, дворяковские планы срывал. То скирду подпалят, то скот потравят, не без этого, одним словом. И всё же понемногу налаживалась жизнь, с каждым годом урожаи были всё выше. Особенно когда МТС открыли и землю стали обрабатывать не просто так, по старинке, а созвучно новому времени , то бишь с применением всей передовой советской сельскохозяйственной техники.

К тому же ещё и ферму организовали. В тридцать втором на колхозной ферме было уже три десятка коров, полтораста овец, тридцать штук свиней. Причём всё это плодилось, размножалось, жирело. Одно загляденье!
А платили в ту пору ещё не по трудодням, это уже потом началось, когда стали по пятнадцать копеек денег на один трудодень начислять. Тогда же просто выдавали зерно по двадцать пудов на едока в год, и всем, кстати, хватало за милую душу.
Так вот не по дням, а по часам богател колхоз. Обзавёлся даже собственным автотранспортом: новенький грузовик-полуторка – «ГАЗ-АА», автобус опять же.

В центре Дарьина теперь красовалось выкрашенное в яркий жёлтый цвет двухэтажное здание сельсовета, в просторечии контора . Вообще строительство на селе шло полным ходом. Меловые фермы построили для скота, красиво покрыли их черепицей, парниковое хозяйство возвели на целых двести рам, школу, больницу, птицеферму на триста голов.

В общем, зажиточно стали поживать дарьинцы, чего и говорить. К нынешнему, сорок первому году получали уже до пяти килограмм зерна за трудодень да по пять рублей денег. А урожай, надо заметить, оказался в этом году просто чудо, такого ещё в Дарьине не видывали. Пшеница на полях стояла в рост человека, колосья наливались крупным, радующим глаз зерном.
Да и само деревенское лето выдалось особенно красным, уже в мае бурно зеленели бархатные раздольные луга, радостно стрекотали кузнечики, как оглашённые восторженно орали птицы, а к июню, во второй его половине, жара установилась такая, что дарьинская пацанва по целым дням не вылезала из речки.
Так и сегодня на излучине Пусти, на круглом, песчаном её пляже, слегка напоминающем, если смотреть сверху, с косогора, цирковую арену, жарилось несколько ребятишек от семи до десяти лет.

Конопатый Серёга, которому просто невмоготу было лежать неподвижно больше пяти минут, поднял голову и тоскливо поглядел кругом. Какая-то неясная мысль брезжила в его стриженой голове, и он теперь тщетно пыталась уловить её.

Будто выгоревшие на солнце голубоватые Серёгины глаза бесцельно остановились на лежавшей неподалёку Наташке Денисовой. Тут Серёга внезапно оживился. Туманная мысль окончательно оформилась во вполне конкретную, сулящую славное развлечение идею.

– Слышь, Наташка!.. – позвал он.

Лежавшая на животе Наташа, семилетняя сероглазая блондинка с длинной, доходившей до самой попки косой, лениво повернула голову в его сторону.

– Чего тебе? – процедила она.

– Давай на американку, я до бакена доплыву! – вызывающе предложил Серёга.

Наташа задумчиво смерила взглядом расстояние до бакена. Оно не произвело на неё сильного впечатления, и соответственно Серёгино предложение не вызвало никакого энтузиазма. Было заведомо ясно, что американку она проиграет. А в этом случае пойди узнай, чего ещё придумает Серёга, какое-такое своё дурацкое желание заставит её (как проигравшую) выполнять.

– Подумаешь, – пренебрежительно сказала Наташа, – я сама могу хоть до камышей доплыть.

– Ни в жисть не доплывёшь! – тут же возразил хитрый пацан.

На самом деле никуда плыть он сам и не хотел, целью ловкой интриги было именно Наташку заставить поплавать, в чём Серёга и преуспел сравнительно легко.

– Спорнём? – немедленно завелась она.

– Там омут у камышей, Федька сказывал, – встрял в разговор Костька, наголо бритый курносый паренёк.

– Это Федька так, пужает, нет там ни хрена! – возразил также прислушивавшийся к разговору щербатый Санька.

– Так чего, будешь спорить али спужалась? – подначивал Серёга.

– Ничего я не спужалась, – оскорбилась Наташа. – На одно желание спорнём или на три?

– Три, как положено, – солидно ответил Серёга.

Наташа опять задумалась. Проигрывать она не собиралась, но мало ли что. Три желания – явный перебор, несправедливо. Одно ещё куда ни шло.

– На три не поплыву! – решительно заключила она, давая понять, что больше из неё выжать не удастся.

Серёга подобную жёсткую позицию тут же оценил, сдал назад.

– Ладно, чего там, я не жадный, давай на одно, – снисходительно уступил он и протянул Наташке руку.

Та, поколебавшись секунду, пожала её.

– Разбей! – обратился Серёга к бритому Костьке.

Костька встал, подошёл к спорящим. Вся эта затея ему не сильно нравилась. Он хорошо помнил, с какими круглыми от страха глазами рассказывал Федька про своё плавание к камышам.

– Зря вы это! – хмуро произнёс он.

– Тебя не спросили! – возмутился Серёга. – Без сопливых обойдёмся! – И повернувшись к Саньке, попросил: – Сань, разбей ты!

Санька, по большому счёту не имевший никакого специального мнения о предстоящем заплыве и возражавший Костьке просто так, от нечего делать, в свою очередь подошёл и небрежно разбил руки спорящих.

Серёга торжествующе посмотрел на девочку.

– Давай, Наташка, не боись! – осклабился он.

Наташа нерешительно посмотрела на казавшиеся теперь бесконечно далёкими камыши. Она сама была уже не рада, что ввязалась в эту историю, но деваться некуда. Мальчишки молча ждали, отказаться теперь невозможно, засмеют навсегда.

Наташа легко вскочила на ноги, подошла к воде, оглянулась. На неё внимательно смотрели три пары глаз.

– Ну чё? Передумала? – насмешливо процедил Серёга. – Сдаёшься?

Наташа презрительно повела худеньким плечиком и бросилась в воду.
Троица с интересом глядела ей вслед.
Николай Антонов, хорошо сложённый, крупный мужчина, лёгкой уверенной походкой шёл по высокому берегу, вдоль реки. Он был местным, дарьинским, здесь родился и вырос, сюда вернулся после армии. К своим тридцати с небольшим годам окончательно уверился, что всё в жизни складывается исключительно удачно, а он, Николай, относится к редкой породе счастливчиков. Ведь ему не просто довелось родиться в лучшем на свете месте, он и женился на самой красивой дарьинской девчонке, и в друзьях у него сызмальства ходил замечательный парень Мишка Денисов.

Да и сам Николай вымахал видным мужиком, белозубым, здоровым, девки с юности на него оборачивались. И с работой ему изрядно повезло, довольно быстро стал бригадиром, пару лет назад единодушно выбран членом поселкового совета. Люди его уважали, любили, чувствовали, что и он платит им тем же.

Так что всё по сути складывалось превосходно. Здесь он родился и здесь умрёт, когда состарится, и ничего больше ему не надо. Разве что неплохо было бы как-нибудь в Москву съездить, интересно всё ж таки попасть в столицу, походить по Красной площади, мавзолей Ленина посетить, а если повезёт, то кого из вождей и живьём увидать.

Единственное, что печалило Николая, это то, что у них с Надькой детей не было. Но тут уж ничего не поделаешь, сам виноват. Обрюхатил её совсем рано, когда о женитьбе и речи ещё не шло. Пришлось тайно везти в город, аборт делать. Вроде всё тогда обошлось, никто ничего не узнал, но с тех пор Надька никак не беременела. Врачи правда сказали, что отчаиваться не надо, может вдруг ещё и получится, кто знает. Человеческий организм вещь загадочная, окончательно пока не исследован.

Так что унывать нельзя ни в коем случае!
Главное, что повезло жить в прекрасной стране, где есть такой мудрый вождь, который обо всём думает, всё знает, и где партия проявляет постоянную заботу о простых людях, таких как он, его жена и его друзья. Бывали, конечно, трудные времена, чего и говорить, но они, слава богу, позади, сейчас страна на подъёме, только глупый и ленивый не видит этого, не чувствует напряжённого бодрящего ритма, в котором они все теперь повсеместно существуют и которому совершенно необходимо соответствовать.
Наташа плыла вполне уверенно, энергичными саженками легко рассекала тёплую воду. Расстояние между нею и камышами быстро сокращалось. Она на секунду остановилась, чтобы передохнуть. До обозначенной цели оставалось совсем немного.

Наташа даже подумала, что можно немножко схитрить и повернуть обратно, с берега ведь должно казаться, что она уже у самых камышей. Она оглянулась назад, чтобы окончательно проверить эту лукавую мысль, и в это время неожиданно ушла под воду. Что-то сильно потянуло её вниз.

Наташа напрягла силы, вынырнула и в ужасе закричала что-то бессвязное. Она отчаянно барахталась, но вода больше не расступалась, стала вдруг вязкой, тяжёлой и настойчиво всасывала её в себя.
Мальчишки, скованные внезапным страхом, неподвижно стояли на берегу, вытягивали тощие шеи, в безмолвии и ужасе наблюдали, как Наташа вновь и вновь скрывается под водой.
Отчаянный Наташин крик долетел до энергично шагавшего по берегу Николая. Сообразив, что происходит, он молниеносно сбежал с косогора и в чём был, не раздеваясь, бросился в воду. За несколько секунд преодолел расстояние до камышей и нырнул.

Наташа погружалась всё глубже. Но мочи сопротивляться этой утягивающей её в глубину силе уже не было. Какие-то странные, всевозможных размеров пузыри стремительно уносились вверх мимо неё. В голове всё затуманилось, она закрыла глаза и окончательно провалилась в бездонную темноту.
Вода была прозрачная, так что Николай увидел девочку почти сразу, ухватил её за косу и вытянул на поверхность. Бережно придерживая ей голову, поплыл к берегу.
Мальчишки, напряжённо вглядывающиеся в происходящее, с облегчением убедились, что всё в порядке и Наташка вроде бы спасена. Теперь они находились в некоторой нерешительности и переглядывались, не зная, ждать ли окончания событий, чтобы посмотреть, как Наташка очухается, или лучше уносить ноги, пока им всем не накостыляли как следует.

Поглазеть, конечно, было любопытно, но безусловно опасно, рука у Николая крепкая, это всем хорошо известно.

Сомнения разрешил Серёга, чувствовавший себя наиболее виноватым.

– Тикаем! – крикнул он и помчался вверх, по направлению к посёлку.
Остальные, уже больше ни о чём не задумываясь, тут же припустили за ним.
Николай вынес Наташу на берег и довольно быстро привёл её в чувство. Вода хлынула у неё отовсюду – из носа, изо рта, из ушей.

Наташа закашлялась, а потом огляделась и горько заревела. Ей всё ещё было страшно, но по сути плакала она от обиды. Самое главное, что подлого Серёги, из-за которого она попала в эту историю, и след давно простыл.

– Ладно, ладно, всё нормально уже, – утешал её Николай.

Он и сам изрядно переволновался. Помимо всего прочего Наташа Денисова – дочка его ближайших друзей, Веры и Миши. Это просто удивительное счастье, что он оказался рядом. Воистину он невероятно везучий человек, даже в карты всегда выигрывает.

Поэтому остальным надо держаться поближе!

Для них же будет лучше. Таким образом и им тоже перепадёт удача.

– Никогда так больше не делай, слышишь! – мягко сказал Николай девочке. – Чего в камыши полезла? Чего тебя туда понесло?

Он вспомнил, что ему рассказывали, как Верин отец, дед Наташи, когда-то давно утонул в этой самой Пусти по пьяному делу, и внутренне поёжился.

Какой-то над Денисовыми, получается, прямо рок висит.

Николай ещё раз порадовался тому, что не дал осуществиться этому проклятому року, отвёл нависший над девчонкой удар судьбы.

Наташа, по-прежнему рыдая, кивала. Разумеется, она никогда больше не будет туда плавать. А с противным Серёгой даже разговаривать не станет, не то что спорить.

Николай разделся до трусов, выжал брюки, рубашку, носки, вылил из башмаков воду. Белозубо улыбнулся напуганной девочке. В конце концов, всё у Наташи, да и у них всех будет хорошо.
Потому что не может быть иначе под таким ясным и голубым небом!
Под жарким солнцем одежда высохла быстро.

Через полчаса они, мирно беседуя, уже шагали по поселковой дороге. По мере того как удалялись от реки, недавнее происшествие постепенно бледнело и уже не казалось столь значимым и серьёзным.

Тем не менее что-то беспокоило Наташу.

– Дядь Коль, вы только мамке не говорите, ладно? – попросила она, бросив на Николая испытующий взгляд.

– Папке, значит, можно, а мамке нет! – рассмеялся он.

– Мамка у нас шибко переживательная! – серьёзно объяснила Наташа.

– Это мы знаем, – согласился Николай. – Ладно, так и быть, не скажу.

Вера Денисова действительно всё принимала очень близко к сердцу, вечно за кого-то переживала, тревожилась. Лишний раз её огорчать было вовсе не обязательно, тем более что всё уже позади, а девчонка свой урок явно получила, запомнит надолго.

– Дядь Коль, а можно кое-чего спрошу? – помолчав, сказала Наташа.

– Ну, валяй, спрашивай, – добродушно согласился он.
– А правду говорят, что папка на тёте Наде жениться хотел, до того как на маме женился?
Николай оторопел.

Было дело, Мишка действительно первый начал бегать за Надей, тем паче, что учились они в одном классе, далеко ходить не надо. Но Николай, когда глаз на неё положил, всё ему перебил, против него Мишка не потянул.

Оно и понятно, Николай постарше на несколько лет, да и виднее, само собой, тут и спору нет. Конечно, жалко было Мишку, совестился перед ним, но в таких делах ничего не попишешь, сердцу, как говорится, не прикажешь.

А Мишка тогда даже драться с ним хотел. Но потом постепенно остыл, успокоился, всё ж таки друзья, чего теперь делать. Тем более относился к Николаю всегда с уважением, как к старшему. Так что в конце концов всё устаканилось, и женился Мишка на Вере. Как из армии пришёл, так через три месяца и женился.

И очень, кстати, удачно сложилось, потому что Вера – ближайшая Надина подруга, они с ней не разлей вода, так же как он с Мишкой. И между прочим, получилась у них в результате отличная советская семья, вот, хорошая дочка растёт, красавица будет, сразу видно!
И совершенно ни к чему этой красавице дочке старую историю ворошить.
– Ты чего всякую болтовню слушаешь! – строго сказал Николай девочке. – Кто это тебе такое наплел?

– Петька Степанов, – тут же заложила своего информатора Наташа.

– Ты больше этого Степанова слушай! – возмутился Николай. – Просто папка твой с Надей в одном классе учились, и они дружили, вот и всё!

– А Петька говорит, что он на маме поженился, потому что она тёти Надина подруга, – ничтоже сумняшеся заявила девочка.

Николай резко остановился. Следовало раз и навсегда выбить подобную чушь у ребёнка из головы.

Не хватало ещё, чтобы она это дома повторила!

Ну и вообще…

– Так! Значит, чтоб я больше этой ерунды никогда не слыхал! Понятно тебе?! – жёстко, глядя прямо в глаза Наташе, произнёс он. – Иначе всё матери расскажу! И вообще дружба врозь у нас с тобой пойдёт! А Петьку твоего увижу – так уши ему надеру, что на всю жизнь запомнит, как языком молоть!.. Уяснила?

– Уяснила! – пролепетала напуганная Наташа.

Больше уже до самого Дарьино ни тот, ни другой не произнесли ни слова.
Молча шагали они по пыльной дороге, каждый думая о своём.

ГЛАВА 2 ПОДРУГИ

Вера Денисова, мать Наташи, торопливо шла по главной дарьинской улице, направляясь в поселковый Дом культуры. На ней было ситцевое платье лимонного оттенка, очень шедшее к её миловидному лицу и делавшее Веру совсем юной, почти девочкой.

Она приблизилась к старому дворянскому зданию с облупленной краской когда-то розового, а теперь просто грязного цвета и, потянув находящуюся между двух потрескавшихся колонн скрипучую дверь, исчезла, будто провалилась, в тёмное пространство коридора.

В коридоре этом следовало свернуть направо, пройти вдоль актового зала (бывший бальный ), ещё раз повернуть и тогда уже там, в правом крыле здания, обнаруживалась дарьинская библиотека, куда, собственно, и направлялась Вера.

Зарывшись в книжки, за библиотечным столом сидела Надя Антонова, любимая Верина подруга аж с шестилетнего возраста, с тех пор, как они сделали свой первый совместный секрет , то бишь вырыли в укромном месте на берегу Пусти ямку, положили туда ракушку, целлулоидную куколку, перочинный ножик со сломанным лезвием, копеечку, пустой лекарственный пузырёк, ещё какие-то не менее важные мелкие вещи, и накрыли всё это богатство стёклышком с тем, чтобы впоследствии, наведываясь сюда, заботливо очистив прозрачное стекло от нанесённого ветром песка, с удовлетворением любоваться сквозь него на свой, никем не тронутый (дружный вздох облегчения!), драгоценный секрет .

Давно это было. Теперь Надя совмещала сложные обязанности заведующей Домом культуры и библиотекой, что, впрочем, удавалось ей без особого труда, учитывая пока ещё недостаточно развитую социальную активность не шибко сознательных граждан посёлка Дарьино.

Надя подняла голову и, увидев входящую подругу, радостно улыбнулась.

– Вера! Хорошо, что ты зашла! – певуче произнесла она.

Голос у Нади был чуть-чуть хрипловатый, выговор мягкий, от этого речь её казалась насыщенной какой-то особой, неповторимой мелодикой.

– Смотри, что я тут вычитала, – блестя глазами, проговорила она. – Помнишь блоковский вечер, который мы в прошлом году делали?

– Ну, помню, – усмехнулась Вера неизменному энтузиазму подруги.

Ещё бы ей было не помнить! Они, дурёхи, даже на радостях сфотографировались в тот день. Не подозревали, что из-за этого никем не санкционированного вечера у них обеих случится куча неприятностей. На следующее же утро оказалось, что выбранный ими поэт Александр Блок – кандидатура для подобного мероприятия крайне неудачная, то бишь весьма сомнительная фигура. И стихи его соответственно тоже отнюдь не рекомендовались для публичного чтения. В общем кто-то сообщил об этом вечере в город, приезжала комиссия, разбиралась. В результате она получила строгий выговор от Аллы Петровны, своего директора, а Надя чуть вообще не полетела с работы, только из-за мужа и удержалась, Николай её еле отстоял.

С другой стороны, ничего неожиданного в подобном развитии событий не было. Этот вечер, вызвавший такую бурю, был всего лишь логическим продолжением длинной цепи совместных, как они их называли, авантюр . Слово это первой открыла в какой-то книге Надя, ещё тысячу лет назад, во втором классе, и с тех пор они, замирая от восторга перед собственной отвагой, постоянно готовили всевозможного рода авантюры. К ним, за время их долгой дружбы, они привыкли относить всё подряд – от вполне невинного списывания контрольной до куда уже более опасного и чреватого неприятностями приключения, такого как, например, кража яблок в колхозном саду. Эти постоянные авантюры окончательно сроднили их, сделали воистину неразлучными.
Позднее, когда центром их интересов на какое-то время стала танцплощадка, обе вроде бы несколько остепенились, но тем не менее даже после замужества по-прежнему периодически вовлекали одна другую в разного рода затеи, некоторые из которых потом приходилось довольно долго расхлёбывать, что, впрочем, охлаждало неуёмный темперамент подруг совсем ненадолго.
– Вот послушай!

Надя взяла в руки книгу, поднесла прямо к глазам. Она была близорука, читала в очках.

– «Блоку – верьте, это настоящий – волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности». Это Горький пишет в письме, между прочим. А теперь смотри, что сам Блок пишет…

Она положила книгу, потянулась за другой.

– Да погоди ты с Блоком! – нетерпеливо прервала её Вера. – Ты хоть новость слыхала?

– Какую? – удивилась Надя.

– Я так и думала! – скептически скривила губы Вера. – Сидишь тут как книжный червь в своём клубе и знать ничего не знаешь…

– Да в чём дело-то?!

Надя нахмурилась. Вообще-то глаза у неё были тёмно-зелёные, но сейчас за стёклами очков они казались совсем чёрными.
– Колю твоего срочно в область вызвали, председателем его назначают, вот что! – торжественно объявила Вера. – Рубцов из обкома звонил!
Надя, нервничая, сняла очки и встала из-за стола. Она оказалась выше ростом, чем Вера, с красивым, чётко очерченным лицом. Стоя рядом, они как бы дополняли друг друга, каждая по-своему хороша: изящная блондинка в жёлтом ситцевом платье и статная брюнетка в строгом тёмно-синем костюме. Обе свои, местные, вместе росли, вместе бедовали, чему, кстати, способствовало и то, что подруги росли без родителей.

Верин отец утонул, когда ей только исполнилось двенадцать лет, всего на полгода пережив мать, которая неожиданно померла от какой-то вирусной инфекции, сгорела за три дня.

Надя же своих родителей и не знала толком, сызмальства жила у бездетных дядьки с тёткой. Люди они были по деревенским понятиям состоятельные, так что в один прекрасный день их раскулачили. Приехали, забрали свинью, лошадь, всё, что в чулане нашли. А потом ещё на прощанье берёзу, что испокон веков во дворе росла, порубили. Так просто, из злобы, потому что на большее надеялись.

Дядька тогда не выдержал, вскипел, схватился за берданку, ну, его и пристрелили тут же. Остались Надя с тёткой Аксиньей одни. Всё ничего, только Аксинья стала после того случая заговариваться, находило на неё, бывало, по несколько дней боялась из дома высунуться. Но Надя уже стала взрослая тогда, справлялась.
Расставались подруги только однажды, когда Вера на несколько лет поехала учиться в город, в педагогический. Надя же никуда надолго из Дарьино не уезжала, сначала училась на медкурсах при больнице, работала там же, а потом заочно закончила культпросветучилище.
– Не может быть! – живо воскликнула Надя. – Значит, Пал Егорыч всё же уходит?

– Ну да, на пенсию, с почётом, – подтвердила Вера. – Во мужик! Настоящий. Сказал, кроме Антонова никого на моём месте не будет, так и сделал!

Надя задумчиво покачала головой.

– Знаешь, даже не верится, – сказала она. – Что-то тут не то…

– Почему? – удивилась Вера.

– Да как тебе сказать… Коля, ну ты же знаешь… он красивый, честный… А теперь его ещё к тому же начальником делают… Как-то уж больно складно. На какую-то сказку похоже. Разве так бывает?

– Фома неверующая! – рассмеялась Вера. – Значит, бывает. Всё уже, я приказ в конторе видела. Я же тебе говорю, он завтра должен на инструктаж ехать. Ну и что ж, что сказка?! Мы родились, чтоб сказку сделать былью, ты разве забыла? А потом, кого ещё назначать-то? Не Сапрыгина же. Он весь колхоз по миру пустит…

Она внимательно всмотрелась в глаза подруги.

– Ты чего, расстроилась, Надь? Муж на повышение пошёл, радоваться надо, гулять! Беги давай, на стол накрывай!.. Или тебе всё равно?

Надя с грустной усмешкой пожала плечами, непохоже было, что новость так уж её радует. Она заметила удивлённый взгляд Веры, опомнилась, небрежно пожала плечами.

– Я его теперь вообще видеть не буду!.. – сказала она. – Его и сейчас-то, сама знаешь, дома застать трудно, а теперь и подавно. Он и сегодня небось вернётся за полночь. А завтра они с Мишкой с утра на рыбалку двинут. Может, тогда завтра и отгуляем, а?

– Завтра так завтра! – легко согласилась Вера. – И вправду, Надь, завтра лучше, без спешки, красивый стол соберём, позовём всех, посидим от души, попоём… Обожди, завтра какое число?

– По-моему, двадцать второе. Надо же!..

Надя всё не могла успокоиться, переваривала новость.

– Теперь, может, хоть Дом культуры приведём в порядок!.. А то переименовать переименовали, а как был клуб, так и остался, вон всё сыпется, валится.

– И школу надо отремонтировать, – озаботилась Вера.

Она работала в дарьинской школе учительницей немецкого языка, считалась там редким и ценным специалистом, других иностранных языков в школе не преподавали. В поселковом совете её тоже ценили за отзывчивость и деловитость. Пал Егорыч нередко просил помочь при составлении какой-то важной бумаги, так что Вера была в конторе своим человеком, потому зачастую и узнавала всякие новости раньше остальных.

– А то мне уже стыдно было в конце года в класс заходить, штукатурка на голову сыплется, – в сердцах проворчала она.

Вера снова поймала тревожный взгляд подруги и тут же мысленно отругала себя за то, что забыла спросить про самое важное. Ведь Надя опять была у врача, вчера только вернулась.

– Ну чего доктор-то сказал, Надь?

– Ничего нового, – печально покачала головой Надя. – Пустое это всё. Не буду я больше по докторам ходить, хватит. Не могу я родить, Вер. И не смогу никогда…
Она вроде бы хотела сказать что-то ещё, но смолчала. В её больших тёмных глазах появились слёзы.
Вера почувствовала, что и у неё тоже глаза на мокром месте. Она искренно жалела подругу и мучилась от того, что ничем не может помочь ей.

Последнее время она всё больше ловила себя на том, что испытывает невольное чувство вины перед бездетной Надей из-за того, что у неё подрастала Наташка. Она даже старалась как можно меньше упоминать о дочке в Надином присутствии, чтобы не травмировать её лишний раз. Но получалось плохо, нарочито, и Надя, чувствуя это, сама в свою очередь расстраивалась из-за Вериных неумелых попыток проявить по отношению к ней особую тактичность.
Вера вздохнула и, не найдя нужных слов, молча обняла подругу. Та печально прижалась к ней, и так, задумавшись, они сидели долго, до тех пор, пока за окном не начало смеркаться.
– Смотри, звезда упала! – наконец прервала молчание Вера.

– Ты загадала? – спросила Надя.

Вера радостно кивнула:

– Ага. А ты?

– Не-а, я не успела.

Надя пожала плечами, как бы извиняясь за свою нерасторопность.

– Ничего, – подбодрила её Вера. – В другой раз загадаешь.

– И что, всё исполнится? – усмехнулась Надя. – Ты в это веришь?

– А то! Ещё как! Главное, чтобы у тебя желание уже было готово! Чтобы не думать, чтоб сразу! Тогда всё обязательно сбудется.
Надя ничего не сказала, внимательно разглядывала потемневший небосклон, словно пытаясь угадать в звёздной россыпи ту единственную судьбоносную звезду, которой предстояло вот-вот сорваться.

ГЛАВА 3 ВОСХОД

Уверенно всходило солнце, золотило прохладную утреннюю воду, словно опытный дирижёр невидимо, но умело управляло птичьим многоголосьем. Посреди реки Пусти, в самом широком её месте, тихо покачивалась на плавных волнах лодочка-плоскодонка. В ней вальяжно расположились двое рыбаков – Николай Антонов и Михаил Денисов. Они неспешно беседовали, не отрывая внимательных глаз от поплавков.

Михаил был чуть ниже ростом, но шире в плечах. Когда улыбался, по лицу во все стороны разбегались морщинки, делавшие улыбку необыкновенно обаятельной. Вообще от него исходило ощущение добродушной медвежьей силы, хотя увальнем он никак не был, напротив, в движениях Михаил казался ловок и скор.

На дне лодки уже плескался солидный улов. Клёв с раннего утра шёл отличный.

– Коль, так ты мне теперь по блату, может, на МТС техники подбросишь? – подавив зевок, спросил Михаил. – Пару новеньких тракторов добыл бы, а? Ведь работать не на чем! А то Егорыч, блядина, меня заманал! Два года уже обещает, старый чёрт!.. А, Коль?

Николай ответил не сразу. Сначала сбросил телогрейку, восходящее солнце уже начинало припекать, становилось жарко.

– Постараюсь, Миш! Что смогу, то сделаю. Я зря обещать не буду, ты ж меня знаешь.

Михаил согласно кивнул, умело подсёк и вытащил из воды заблестевшего в солнечных лучах пескаря. Николай одобрительно посмотрел на друга. Он всё никак не мог решить, заводить ли с ним разговор о том, что услышал от Наташки. Нужно ли возвращаться к старому, всё-таки для Мишки тогдашняя история была достаточно болезненной. Несколько лет понадобилось, чтобы вернулись их прежние тёплые отношения. Помогла разница в возрасте – сначала одного забрали в армию, спустя четыре года другого. А когда уже и Мишка отслужил и вернулся, то опять и сдружились. Кто старое помянёт, тому глаз вон.

– Я вот о чём хотел с тобой погутарить, Миш, – всё-таки решился он. – Насчёт Надьки…

– А чего насчёт Нади? – нахмурился Михаил. – Да вон она сама, глянь! – вдруг тут же улыбнулся он.

Весёлые морщинки разом побежали по его широкому лицу.

– Прямо как по заказу, да?

Николай повернулся в сторону берега, прищурился. По косогору и вправду сбегала Надя. Что-то кричала, призывно махала платком.

Михаил перестал улыбаться.

– Нас зовёт. Случилось, что ль, чего?..

– Да чего там могло случиться! – беспечно пожал плечами Николай. – Насчёт гулянки небось хлопочет, беспокоится… Ох, бабы-бабы, мать вашу за ногу, не могёте вы своим умом жить! Куда вы без нас!.. Ладно, поплыли!..

Михаил вытащил якорь, Николай сел за вёсла и погрёб к берегу.

– Так чего ты насчёт Надежды-то хотел сказать? – спросил Михаил.

Но Николай уже опять передумал. Толкового разговора сейчас всё равно не получится, раз Надя пришла. Как-нибудь в другой раз.
– Да потом поговорим, не к спеху, – подмигнул он другу. – У нас, Миш, с тобой ещё вся жисть впереди! Наговоримся до ебениматери!
Через несколько минут берег приблизился настолько, что уже можно было услышать друг друга.

– Ну чего машешь-то, Надь? – обернувшись, проорал Николай. – Чего тебе уже невтерпёж?

Но Надя отчего-то молчала, вела себя странно, ничего больше не кричала в ответ. Николай пожал плечами и навалился на вёсла. Вскоре лодка мягко уткнулась в берег.

– Чего, Надь? – опять спросил он.
Надя по-прежнему молча смотрела, прикрыв глаза ладонью. Солнце взошло окончательно, жарко слепило её сквозь пальцы.
Она подождала, пока оба они вышли на берег, и только потом ответила: – Война! Война началась!

ГЛАВА 4 МОБИЛИЗАЦИЯ

К концу июня изнемогавшее от зноя дарьинское лето не выдержало. Небо словно прорвало, вниз хлынули нескончаемые потоки воды. Ливень шёл уже третьи сутки, размывая дороги, просачиваясь сквозь старые крыши. Вода в Пусти давно захлестнула пляжи, уровень всё время повышался, река грозила выйти из берегов.

Но дарьинцы не замечали этой угрозы, не обращали ни малейшего внимания на постоянно низвергающийся сверху водопад. Нечто куда более важное происходило сейчас в жизни посёлка.

На площади, около здания поселкового совета, отличающегося от остальных, скрытых за серой завесой домов, месторасположением, цветом и обмокшей красной тряпкой на флагштоке, толпились женщины и дети, провожавшие на фронт своих отцов и мужей. Три одинаковых, крытых серым брезентом грузовика стояли друг за другом, урча моторами, готовые вот-вот тронуться в путь. Вокруг машин толпились военные, поглядывали на мобилизованных, негромко переговаривались, курить из-за дождя не могли.

Мужчины рассаживались на скамейки в кузовах, толкались, стараясь оказаться поближе к краю, чтобы как можно дольше видеть тех, с кем предстояло расстаться на никому не ведомый срок. Слышались рыдания, они то и дело прерывались чьим-то отчаянным, тонущем в ливне криком.

Вера уткнулась в грудь мужа, крепко держа его обеими руками и не понимая, что струится по её лицу – дождь или слёзы. С другой стороны его цепко обхватила Наташка.

Михаил растерянно переводил взгляд с одной на другую, пытался найти подобающие такому важному моменту слова. Но они, как назло, никак не находились.

– Ну ладно, чего ты! – говорил он. – Люди смотрят. Берегите себя. Не скучайте. Слышишь, Наташка? Мамке помогай! А я к началу школы по-всякому уже дома буду!.. Так что вы это…
Он не договорил, как-то неловко, будто клюнул, поцеловал дочку и жену, на секунду с силой прижал к себе обеих и, отцепляя их руки, полез через борт в грузовик.
Рядом, в двух шагах от них, Николай прощался с Надей. Она стояла с непокрытой головой, тёмные длинные волосы, как у русалки, падали вниз мокрыми прядями.

Николай озабоченно всматривался в огромные тёмно-зелёные глаза жены, поглаживал её по плечу. Хорошо, что она не убивается, как вон некоторые, держит себя в руках, сразу видно, что жена председателя.

Николай неодобрительно окинул взглядом рыдающих в голос баб. Не то чтобы он недооценивал серьёзности происходящего, но что-то внутри него сопротивлялось скорби, вопреки всему пело и играло, придавало особый задорный блеск его глазам, который он сейчас всячески пытался притушить. Он воспринимал эту внезапно свалившуюся на голову войну как личный вызов себе , как редкое испытание, которое судьба посылает настоящим мужчинам.

Не зря он всё детство завидовал своему отцу, герою Гражданской. В определённом смысле и ему теперь повезло, он тоже вместе с остальными получил возможность проверить себя на крепость, в новых тяжёлых условиях показать, чего он стоит.

Николай не сомневался, что уж он-то с честью выдержит испытание, скоро вернётся домой уже совсем в ином качестве, овеянный неувядающей военной славой…

– Может, пока меня не будет, ты у Веры поживёшь? – предложил он. – Веселей будет, чем одной-то…

Надя печально усмехнулась в ответ.

– И правда веселей, – произнесла она хрипловато. – Куда как весело! Ты обо мне не волнуйся, Коля. Ты лучше возвращайся поскорей!..

– По машина-а-ам! – раздался зычный, перекрывающий шум ливня крик.

Солдаты сразу забегали, рассаживались, закрывали борта.

– Три-четыре недели, я думаю, не больше, – быстро и уверенно заявил Николай. – Соскучиться не успеешь!

Он крепко поцеловал жену в пышный рот, оторвался от неё, обвёл площадь гордым мужественным взглядом . Михаил уже сидел в кузове, протягивал ему сверху руку, помогая забраться в грузовик.

Николай ухватился, ловко подтянулся, прыгнул через борт, и почти сразу грузовики тронулись с места.
Тут же все крики слились в единый отчаянный женский вопль.
Михаил ободряюще улыбнулся жене. Морщинки разбежались по мокрому от дождя лицу, превращая его в смеющуюся, залитую водой маску.

Вера пошатнулась, прикрыла лицо руками. Она чувствовала, что больше не может, что сейчас упадёт, и этот нескончаемый ливень унесёт её куда-то навсегда.

Она, возможно, и в самом деле упала бы, если бы не подошедшая в эту секунду Надя, ласково обнявшая подругу.

Михаил увидел и оценил этот жест помощи. Их глаза встретились на мгновение.

– Надя, счастливо! – благодарно крикнул он. – Мы скоро вернёмся!..

– Не скучайте! – вторил ему Николай. – До скорого! Носы кверху, девчонки!
Он послал им свою знаменитую белозубую улыбку, которая тут же исчезла за дождевой завесой.
Грузовики, медленно ворочая колёсами, удалялись по раскисшей дороге.

Женщины бежали вслед, орали что-то бессвязное, перекрикивая друг друга.

Мужчины в грузовиках, бледные, мокрые, с застывшими улыбками и влажными глазами, молча махали остающимся.

Парнишка, сидящий рядом с Николаем, неожиданно вскочил с места и закричал с непонятно откуда взявшейся силой так громко, что все вокруг опешили на секунду:
– Мама, не плачьте! Слышите! Не смейте плакать! Я же вам обещал, мама!!! Мы обязательно вернёмся!!! Очень скоро!!!
Наташа, несчастным замёрзшим зверьком прилипшая к мокрой Вериной юбке, вдруг встрепенулась от этого крика, оторвалась и бросилась за грузовиком.

– Пап-ка-а-а-а!!! – истошно орала она на бегу.

Внезапно Наташа поскользнулась на влажной грязи и со всего размаху шлёпнулась в лужу. Обе женщины, Надя и Вера, скользя, подбежали к ней, подняли, поставили на ноги, грязную и зарёванную.

Грузовики окончательно растворились в серой сырости.

Вдруг стало пусто. Шум дождя, казалось, навечно заменил шум мотора.
Наташа рыдала безутешно, так, как могут рыдать только дети, и они в отчаянии стояли рядом, не знали, что ей сказать, потому что плакали тоже.

ГЛАВА 5 ПОХОРОНКА

Дождь лил бесконечно, и днём, и ночью, что было крайне необычно для Дарьино в это время года. Посельчане, и без того тревожно настроенные, с каждыми сутками всё более погружались в серую влажную беспросветность, уничтожающую всяческую надежду на нормальную жизнь.

Резиновых сапог в сельпо для детей не было, детская обувь за ночь либо ссыхалась у печки, либо не успевала просохнуть. Детям приходилось напяливать сырые башмаки, хлюпать в них по лужам, по грязи. От постоянно мокрых ног дети бесконечно простужались, болели.

Женщины ходили хмурые, молчаливые, скупо обменивались новостями, которых почти и не было, а если и появлялись, то какие-то непонятные. Радио регулярно сообщало о победах, но фронт при этом почему-то постоянно приближался.

Дождь однажды всё же кончился, так же неожиданно, как и начался. Утром вышли на улицу, всё ещё было очень мокро, но уже опять вовсю распевали птицы.

А к середине июля погода установилась окончательно, роскошное дивное лето вновь вступило в свои права, как будто и не было этой ужасной проливной недели.

В один из таких дней, ближе к закату, Надя и Вера поднимались по косогору, оставив внизу круглый, наполненный оживлёнными детскими возгласами пляж. Они только что искупались, шли с мокрыми головами, в платьях, надетых прямо на влажные, не обсохшие ещё тела.

– Вот жарища! – вздохнула Вера, когда они взобрались на пригорок и остановились передохнуть.

– Ага, – кивнула Надя.

Недолгое хорошее настроение её, вызванное купанием и ощущением свежести, уже улетучилось. Последние дни она жила с необъяснимым и непреходящим чувством тревоги. Жизнерадостные письма, которые ей присылал Николай, общим количеством три штуки, нисколько это чувство не развеивали, а почему-то наоборот, делали ещё более острым. Линия фронта проходила где-то очень далеко, на Северо-Западе, о ведущихся боях дарьинцы почти ничего не знали. Войска, отправлявшиеся на передовую, двигались совсем стороной, в сотнях километрах от посёлка, неторопливая жизнь которого почти что не изменилась с начала войны.

– А им там, представляешь, каково в такую жару целый день топать? – хмуро спросила Надя. – Да ещё небось бог знает сколько килограмм на себе тащить!..

Вера ничего не ответила. Смысла травить себе душу не было. Всё, что они могли теперь – это просто ждать. Миша обещал, что к новому учебному году он обязательно будет дома, война закончится. Так что не так уж долго и осталось.

Некоторое время они молча шли по просёлочной дороге, поднимая ногами лёгкие облачка мягкой белёсой пыли.

– Чего Коля пишет? – наконец спросила Вера, потому что дальше молчать становилось тягостно.

– Чего пишет! – криво усмехнулась Надя. – То же, что и Миша. Всё отлично, воюем хорошо, победа близко, кормят вкусно, от пуза, скоро буду дома!

Вера повернулась, внимательно посмотрела на подругу. Горечь, с которой говорила Надя, резанула её.
– Может, и вправду пока у меня поживёшь, а, Надь? – предложила она.
Надя ответила не сразу, сначала подумала.

Конечно, вместе было бы куда лучше, как Коля говорил, веселей. Но Вера жила не так уж близко, на другом краю посёлка, на отшибе, на работу ходить будет очень неудобно, через всё Дарьино. И потом ещё была одна тайная причина, в которой Надя ни за что бы не призналась никому, даже самой себе.

– Спасибо тебе, только смысла не вижу, – вежливо отказалась она. – Там у меня клуб под боком. А мы с тобой и так каждый день видимся. Потом Миша с Колей вот-вот вернутся. Так чего я буду взад-вперёд с чемоданом таскаться. Нет, я уж лучше своего дома подожду. А то вдруг приедет, а меня нет…

Вера решила не настаивать. В конце концов – они и так видятся почти каждый день. А для Нади может стать лишней болью, если рядом постоянно будет крутиться Наташка, невольно напоминающая про её беду.

– Ну, как знаешь… Надумаешь – скажешь. Ты знаешь, я тебе всегда рада…
Надя уже не слушала, машинально кивала, удивлённо поглядывала по сторонам. Всякий раз, когда она теперь возвращалась в посёлок, ей бросалась в глаза непривычная безлюдность. Казалось бы, не так уж много народу ушло на фронт, не больше ста человек, а опустело вдруг всё необыкновенно.
В конце улицы показалась шедшая им навстречу пожилая женщина, почтальонша, грузно, как гусыня, переваливавшаяся с ноги на ногу.

– Глянь, вон тёть Паша идёт, – оживилась Надя. – Пойдём спросим.

Они ускорили шаг. Тётя Паша, однако, повела себя странно. Завидев подруг, отвернулась, неуклюже попыталась пройти незамеченной. Вера, разгадав её манёвр, устремилась прямо навстречу почтальонше.

– Здрасьте, тёть Паша, – приветливо поздоровалась она. – Чего-нибудь есть для нас?

– Для тебя нет, – хмуро ответила тётя Паша, по-прежнему глядя в сторону.

– А для меня? – хрипло спросила Надя.

Почтальонша, не отвечая, порылась в тяжёлой сумке, затем извлекла оттуда сложенный листок и также молча отдала его ей. Надя быстро схватила бумажку, раскрыла, пробежала глазами. Вера в ужасе увидела, что лицо у неё стало совсем белым.

Надя задвигала губами, пытаясь сказать что-то, но звука не было, на него не хватало сил.

– Что это, Верочка? – еле услышала тихий шёпот Вера.

Она выхватила из рук подруги страшную бумажку, прочла и в свою очередь ахнула.

– Это чушь какая-то… – продолжала тихо бормотать Надя. – Этого же не может быть… Это же какая-то ошибка… Правда, Вер?

Вера согласно закивала. Это правда, такого не могло быть. Конечно же, ошибка, и думать нечего… Глаза у неё наполнились слезами.

– Что же делать? – спросила Надя.

Голос её вернулся, но звучал непривычно, был какой-то чужой, осипший.

– Надо же что-то делать!.. Надо куда-то обратиться… Что мне делать, Вер?..

Тётя Паша, всё это время безмолвно стоявшая рядом, вдруг резко отвернулась и быстро пошла прочь, так и не сказав ни слова. Утешать она не умела, к тому же не считала нужным.
У каждого своя доля, надо уметь её принимать.
Подруги растерянно смотрели вслед удалявшейся вперевалочку почтальонше.

Она свернула за угол, её длинная вытянутая тень ещё долго мелькала на дороге, пока наконец тоже не исчезла.
Они остались вдвоём на пустой, залитой июльским закатным солнцем улице.

ГЛАВА 6 ВОЕНКОМАТ

Ранним утром следующего дня подруги уехали в Светозерск. Но в этот день им не повезло, до военкомата они добрались поздно. То есть на самом деле ещё была только середина дня, но нужный кабинет уже почему-то закрылся, им велели приходить завтра.

Донельзя измотанные долгим днём, уставшие не столько от дороги, сколько от нервов и бесплодных усилий, молодые женщины в конце концов получили ночлег в Доме колхозника – им повезло, в комнате на восьмерых чудом оказались свободны две койки.

Проснулись они очень рано, от непривычного грохота первых трамваев. К военкомату приехали задолго до открытия, но к дверям уже было не протолкаться, большая толпа, состоящая преимущественно из женщин самых разных возрастов, осаждала двери.

Только через три часа ожидания подруги наконец смогли попасть в нужный им кабинет.

Поджимаемые со всех сторон возбуждёнными озабоченными людьми, они стояли перед большим, заваленным грудой бумаг письменным столом, за которым сидел молоденький рыженький лейтенант, обречённо твердящий одно и то же.

– Я вам повторяю, гражданка Антонова, – сказал он, – никакой ошибки тут нет, ваш муж погиб смертью храбрых, представлен к награде. Про дальнейшее вам сообщат…

Надя слушала с каменным лицом. Она не понимала смысла этих слов, решительно отказывалась их принимать.

– А как насчёт Денисова? – отчаянно выкрикнула Вера. – Михаила? Они вместе были? В смысле служили. То есть воевали, – поправилась она.

Лейтенант с утомлённым лицом вздохнул, полез в бумаги. Сзади давили, больно прижимали к краю стола.

– Да не напирайте вы! – не глядя, огрызнулась на кого-то Вера.

– Денисов Михаил Сергеевич? – уточнил лейтенант, не поднимая головы.

Вера замерла.

– Да.

Лейтенант посмотрел на неё. Она заметила, что глаза у него серые, а ресницы и брови рыжие.

– А вы кто ему будете? – спросил он.

– Жена, – еле слышно выдохнула Вера.

Лейтенант снова опустил голову, будто совсем потерял к ней интерес после этого ответа.

– Денисов Михаил Сергеевич числится пропавшим без вести, – после небольшой паузы произнёс он механическим голосом. – Больше никаких сведений пока не поступало. Извещение мы вам выслали.

Он опять поднял глаза, виновато похлопал рыжими ресницами.

– Очень сожалею, гражданочка. Возвращайтесь на своё место жительства. Работайте, помогайте фронту. Как что узнаем, вам сообщим. Следующий! Пропустите, пожалуйста, следующего, гражданочка!

Вера, однако, даже не подумала сдвинуться с места.

– Как это без вести? – удивилась она. – Что значит без вести? Так он что, жив? Он, значит…

Она осеклась, не договорив, и поражённо уставилась на лейтенанта. Тот, страдая от беспомощности, растерянно развёл руками.
– Гражданка, это нам неизвестно. В окружение они попали… Ваш муж пропал без вести. Больше ничего неизвестно… Мы с вами свяжемся. Идите, гражданочки, мне работать надо, вон народу сколько… Больше ничем помочь не могу…
Вера слушала, согласно кивала. Она с трудом приходила в себя от ошеломляющего известия. Миша пропал без вести. Это ужасно, жутко. Но главное, что он жив, это же очевидно, она ведь не получила похоронку, как Надя…

Она вспомнила про подругу, оглянулась на неё. Та стояла с неподвижным лицом, смотрела остекленевшим взглядом.

– Пойдём, Надь!.. – пошевелила её Вера.

– Ага, – выдохнула Надя, не двигаясь.

Неожиданно лицо у неё побелело, глаза закатились, и она начала медленно заваливаться набок. Вера попыталась подхватить её, но не удержала, Надя упала на пол.

Люди сзади охнули, подались назад.

– Воды! Дайте воды! – испуганно закричала Вера, наклоняясь к подруге.

Из-за стола вскочил лейтенант, приподнялся на цыпочки, пытаясь увидеть, что произошло с женщиной. Схватил графин, проливая воду, быстро наполнил стакан, передал Вере.
Она села на колени рядом с подругой, подняла ей голову, пытаясь напоить. Стакан стукался о сжатые зубы. Надя бессознательно глотнула, вода попала не в то горло, она закашлялась, открыла непонимающие глаза.
Откуда-то из глубины кабинета к ним шагнул средних лет офицер.

– Что здесь происходит? – строго спросил он у лейтенанта.

– Да вот, женщина, товарищ капитан… – забормотал тот.

Капитан невозмутимо посмотрел на приходящую в себя Надю.

– Уберите истеричку отсюда! – жёстко скомандовал он и, больше не обращая на них внимания, вернулся на своё место.

– Что вы говорите! – возмутилась Вера. – Ей плохо, вы что, не видите! У неё муж погиб!

Она встретилась с сочувственным взглядом рыжего лейтенанта, умоляюще обратилась к нему:

– Откройте окно! Пожалуйста! Ей воздуха надо! Скорее!

Лейтенант метнулся к окну, рывком распахнул его. Внезапный сильный порыв ветра с улицы взмыл вверх ворох бумаг с его стола.

Они плавно оседали, падали на пол рядом с Верой. Она вдруг в ужасе осознала, что все эти бумаги – похоронки.
Глаза её судорожно выхватывали отдельные фамилии, строчки:
…Иванов…

…Николаенко…

…Лившиц…

…Погиб смертью храбрых…

…Пропал без вести…

…Сорокин…

…Рабинович…

…Волков…

…При исполнении священного долга…

..Ваш муж…

…Ваш сын…

…Ваш отец…
…Ваш брат…
Окончательно пришедшая в себя Надя, приподнявшись, подняла лежавшую рядом похоронку, прочла, медленно шевеля губами, как малограмотная, огромными тёмными глазами посмотрела на Веру.

Лейтенант уже ползал по полу, подбирал бумаги.

– Документы не трогать! – взвизгнул он. – Руки прочь!

Надя вздрогнула, выпустила листочек, остановившимся взглядом проследила, как он спланировал на пол.

Лейтенант тут же схватил его.

– Идите отсюда, гражданочки! – сказал он, не глядя, глухим голосом. – И без вас тут… хватает…

– Пойдём, Надюша!
Вера мягко подхватила подругу, повлекла вон из кабинета. Толпа на секунду раздалась, пропустила их и опять сомкнулась.

ГЛАВА 7 ЭВАКУАЦИЯ

Учебный год в Дарьино тем не менее начался, как обычно. Первого сентября вся школа выстроилась на торжественной линейке.

Вера, как всегда взволнованная в этот день, повела в класс свой 3-й «Б». На первом уроке рассказала детям о том, как идёт война, как под мудрым сталинским руководством их отцы бьют проклятых фашистов. Говорила тихим надтреснутым голосом, о Мише по-прежнему не было никаких известий.

Потекли привычные, наполненные всякими повседневными заботами будни. Вера старалась подольше бывать в школе, это отвлекало её от тревожных мыслей. Тем более нагрузка большая, тридцать шесть часов, да и программа в прошлом году утверждена новая, усложнённая.

Но к середине сентября неожиданно пришёл приказ: занятия в школе прекратить, ученики и учителя срочно должны эвакуироваться, на сборы даются сутки. Приказ этот застал всех врасплох. В посёлке по-прежнему мало что было известно о фронте, никакие подробности боёв сюда почти не доходили. Сведения по радио передавались весьма скупые, понять из них толком ничего было нельзя. Слухи, конечно, ходили разные, но что бы ни говорилось, всё равно дарьинцы жили в полном ощущении, что война идёт где-то очень далеко и вряд ли когда до них докатится.

Эвакуация проходила спешно. С раннего утра к школе потянулись люди.

Учителя, а вслед за ними ученики и их матери складывали в грузовики свои нехитрые пожитки, школьный скарб, всё необходимое.
Несколько военных, приехавших из города, руководили погрузкой. Она шла молчаливо, сосредоточенно, без обычной в таких случаях суеты и шумихи. Все понимали значимость момента, пребывание в эвакуации может растянуться на необозримое время.
Надя старательно помогала и Вере, и всем остальным. Она сильно похудела, почернела лицом за последнее время. Помимо того что было отчаянно жалко мужа, крайне тревожно из-за Миши, её к тому же грызло острое чувство несправедливости. Война, понятно, тут общее для всей страны горе. Но почему именно её, красивую, молодую, энергичную, жизнь внезапно лишила всего ?!

За что это с ней случилось? В тридцать лет она уже старуха, бездетная, никому не нужная вдова.

Вон как хлопочет Вера, отправляя Наташу, как нервничает, посылая очередной запрос в военкомат. Это, конечно, ужасные переживания и страшные хлопоты. Но она, Надя, дорого дала бы за них. Беда в том, что ей не о ком переживать, не из-за кого хлопотать.

Родителей своих она почти не помнила. Отец погиб на Гражданской, мать поехала куда-то его хоронить и не вернулась, что с ней случилось, никто не знает. Надю с самого детства растила тётка Анисья, материна сестра, которая повесилась несколько лет назад.

После того как у неё на глазах убили мужа, Анисья уже никогда толком не оправилась. А в последние годы у бедной тётки совсем уже нехорошо стало с головой, всего боялась, от каждого шороха тряслась, всё ей казалось, что за ней придут. Надя чего только не делала – и к доктору её таскала, и отвары варила, всё бесполезно.

В один из таких плохих дней и наложила Анисья на себя руки, успокоилась, стало быть.
Так что теперь Надя вообще осталась одна как перст. Самые близкие ей на свете люди – это Вера и маленькая Наташа, которая сейчас уезжает.
К полудню всё наконец было готово к отъезду. Директор школы Алла Петровна Басина, крупная усатая женщина лет пятидесяти, нашла взглядом Веру, подошла к ней. Молодой учительнице поручили ответственное дело, отправку поселкового архива, так что к эвакуирующимся она присоединится позже, уже в городе.

– Ну, кажется, всё, Верочка, – озабоченно вздохнула директриса. – Значит, мы с вами договорились: как только с архивом закончите, сразу выезжайте. Может, с ним до бетонки доедете?

Вера на секунду задумалась. Предложение соблазнительное, тогда она увидится с Наташей очень скоро. Но архив переправляли в область по другой, начинавшейся после развилки дороге; получалось, что надо давать кругаля, и в Светозерск она тогда попадёт поздно, совсем ночью. Пока доберётся до Дома пионеров, где должны разместить детей, все уже, конечно, будут спать, придётся стучать, будить…

К тому же вообще неизвестно, как там в городе транспорт ночью ходит.

Лучше уж по утряночке, при свете, никого не беспокоя…
Один день всё равно ничего не меняет.
– Да нет, Алла Петровна, я уж как-нибудь сама, – решила Вера. – Чего я буду путаться, им всё равно в другую сторону.

– Ну хорошо, Семён Иваныч вас довезёт до шоссе, а там уж на попутках до города… В Доме пионеров завтра встретимся. Да, Семён Иваныч? – подчёркнуто официально обратилась директриса к седобородому дедуле, которого в Дарьино иначе как дядей Сеней или в крайнем случае дедом Семёном никто не называл.

– Доставим, – невесело отозвался тот.

Алла Петровна кивнула. Можно было уже отправляться, но она медлила. Ей хотелось произнести ещё что-то важное, внушительное, продлить напутствие.

– Только, Верочка, не задерживайтесь, пожалуйста. Фронт, говорят, быстро приближается… И главное, документы как следует спрячьте!..

– Да не волнуйтесь вы, ради бога, Алла Петровна, – грустно улыбнулась Вера. – Мне вон Надя поможет, – кивнула она на подругу. – Мы пока всё не погрузим, спать не ляжем. А завтра с утра выедем…

– Мы вдвоём всё быстро сделаем и вас догоним, – подхватила Надя. – Смотрите, какие облака висят! – вдруг воскликнула она.

– Как красиво!.. – в свою очередь поразилась Вера. – Будто никакой войны и нет!

– Красиво, это правда, – лаконично подтвердила Алла Петровна, поглядев на небо. – Только нам сейчас не до красоты. Ну, хорошо тогда. Дети, поехали! Садись в машину, Наташенька!

Но Наташа, всё время державшаяся вполне спокойно, даже весело, с интересом участвовавшая в погрузке, неожиданно крепко прилипла к матери.

– Мама, я не хочу без тебя! – заплакала она. – Я не хочу-у-уу!

У Веры тоже моментально повлажнели глаза.

– Я тебя завтра увижу, доченька! – ласково начала уговаривать она Наташу. – Только один день, и я вас сразу нагоню. И больше уже не расстанемся, будем вместе всё время…

– А вдруг ты не приедешь? – горько всхлипывала Наташа. – Так же, как папка?

– Приеду, приеду, – утешала её Вера, – не беспокойся. И тётя Надя со мной приедет. Будем втроём жить…

– По-честному? – всё не успокаивалась Наташа. – Скажи правду, по-честному?

Вера не отвечала, по лицу уже вовсю катились слёзы.

Надя почувствовала, что надо вмешаться. Вся эта сцена, за которой наблюдала куча народу, начинала становиться слишком тяжёлой. Она шагнула вперёд, отлепила Наташу от материнской юбки.

– По-честному, – сказала она ей. – Посмотри на меня. Вот так. Езжай спокойно, Наташенька, не волнуйся. Я за мамой прослежу.

Её слова, как ни странно, подействовали на девочку. Наташа перестала рыдать, только изредка шмыгала носом. Подруги поочерёдно расцеловали её.

Алла Петровна, прерывая затянувшееся прощание, решительно взяла девочку за руку.

– Пойдём, милая, пора! И так уже задержались, совсем поздно приедем!

Они забрались в кабину головного грузовика, капитан, руководивший погрузкой, вскочил на подножку, махнул рукой, и вся колонна тронулась. Капитан спрыгнул, сел в машину, она быстро обогнала колонну, запылила впереди.

Около школы остались только трое провожавших – Надя, Вера и дед Семён. Дед тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что-то совсем неслышное.
Надя оглянулась на него, но переспрашивать не стала, ни к чему.
Последний грузовик неторопливо исчезал за поворотом. Ещё какое-то время слышался шум удаляющегося мотора, потом и он затих.

Пыль рассеялась, вокруг теперь было тихо и пусто.

– Завтра, стало быть, когда поедем? – произнёс дед Семён уже громко. – Как рассветёт?

Вера безучастно кивнула, достала платок, вытерла мокрое лицо.

– Ну, стало быть, я в семь к сельсовету подъеду, лады? – снова спросил дед, но ответа опять не получил.

Подруги потерянно смотрели вслед исчезнувшим грузовикам.

– Ну, ладно, девчата, – покряхтев, сказал он. – Пойду я до дому. Стало быть, до завтреня.

– До завтра, дядя Сеня, – печальным эхом отозвалась Надя.

Дед Семён ушёл, слегка прихрамывая.

Вера по-прежнему стояла, всматривалась вдаль, будто ждала, что грузовики вот-вот вернутся.

– Пойдём, – мягко шепнула ей Надя, – дел ещё по горло.

– Ага, – безучастно сказала она, засунула в карман кофты мокрый платок.
Женщины повернулись и побрели прочь от опустевшей школы.
Надя неодобрительно косилась на подругу.

Та шла, крепко сжав губы, глядя прямо перед собой покрасневшими глазами. Веру, конечно, жалко, чего и говорить, но разве ж это несчастье – расстаться на несколько часов? Вот когда тебе не с кем встретиться ни через день, ни через год, ни через десять лет, тогда это настоящее горе.

– Не нервничай! Один день без тебя она переживёт, – утешительно сказала Надя. – Посмотри, какое небо необычное, в самом деле! Облака, видишь, перистые! Завтра будет либо дождь, либо сильный туман.

– Ага, – снова равнодушно отозвалась Вера, не поднимая головы. – Сколько лет сама учила немецкий, потом детей ему учила… – сказала она через паузу. – Разве я думала, что вдруг так возненавижу этот язык…

– Язык-то здесь чем виноват?.. – пожала плечами Надя. – Это люди, а не язык.

– Разве ж это люди?! – жёстко возразила Вера.

Больше они уже ни о чём не говорили, вплоть до самой конторы . Мысли бродили разные, но озвучивать их ни той, ни другой не хотелось.
Молча дошагали они до площади, молча вошли в здание, молча принялись за работу.

ГЛАВА 8 ТУМАН

К рассвету всё Дарьино погрузилось в сильный густой туман. На расстоянии нескольких метров уже ничего не было видно.

Надя и Вера, с трудом пробираясь сквозь белёсое марево, подошли к сельсовету с разных сторон, Надя на пять минут раньше.

– Это ты, Вера? – окликнула она подругу, не столько увидев, сколько услышав её приближение.

– Я, кто же ещё, – тяжело дыша, ответила Вера, тёмным силуэтом возникая из молочной мглы. – Ну и туманище. И не спадает нисколько… Я с пяти утра на ногах, уже он вокруг лежал. А теперь, по-моему, даже сильней стал. Который час?

Надя посмотрела на ручные часы, Колин подарок на годовщину свадьбы.

– Без четверти семь. Сейчас уже появится. С минуты на минуту. Если, конечно, не заблудится в этой жути.

Вера поставила свой чемодан рядом с Надиным, села на него. Она устала, чемодан был тяжёлый, неудобный, тащила издалека, часто меняя болевшие теперь руки.

Надя, подумав, тоже уселась рядом.

Подруги напряжённо вглядывались в клубящуюся серую муть, тщетно прислушивались к ней. Звуки были обыкновенные – кричали петухи, брехали собаки, мычали коровы.

Прошло полчаса, деда всё не было.

– Похоже, и вправду заблудился, – забеспокоилась Вера. – Да и немудрено, я сама чуть не сбилась. Может, пойти навстречу, поискать?

– Погоди-ка… – прервала её Надя. – Тише!..

Ей всё явственней слышался поначалу еле внятный шум приближающейся телеги.

– Да вот и он, лёгок на помине, – обрадовалась она. – Слышишь, колёса скрипят…

И приложив ладони ко рту, закричала:

– Дядь Сеня-я-я-я-я!

Дед Семён, однако, не отозвался.

– Давай вместе, – предложила Вера.

И они стали кричать уже вдвоём:

– Мы зде-е-е-есь!!! Сюда-а-а!

Ответа, однако, по-прежнему не было. Хотя скрип колёс безусловно стал сильнее. Правда, к нему добавился ещё какой-то необычный шум.

Только когда из белёсой тьмы начали возникать тёмные фигуры, стало ясно, что это был топот сапог .
Много людей шагало в ногу.
Вера и Надя, онемев от ужаса, наблюдали, как, постепенно вырисовываясь в тумане, возникали, как в страшном сне, какие-то большие военные машины и многочисленные люди в чужой военной форме – немцы.

Раздалась отрывистая немецкая команда, и всё разом остановилось. Солдаты, оказавшиеся рядом с ними, с интересом поглядывали на перепуганных подруг, посмеиваясь, перебрасывались шутками.

В жутковатой давящей тишине неожиданно раздался новый звук, вскоре оформившийся в шум мотора. Шум быстро рос, дошёл до предела, и вот уже из тумана вывалился, как странное железное чудовище, огромный чёрный блестящий автомобиль. Он остановился прямо напротив молодых женщин.
«Опель-Адмирал» – машинально прочла Вера витиеватую надпись на капоте.
Дверца распахнулась, и из недр чудовища сноровисто выскочил молодой светловолосый человек в офицерской форме. Он обаятельно улыбнулся и, галантно раскланявшись, начал что-то неспешно говорить по-немецки.

– Что он говорит? – прошептала Надя. – Переводи. Ну!..

Вера, как будто только и ждала этой просьбы, тут же стала переводить. Офицер изъяснялся на очень хорошем немецком языке, почти классическом, она понимала его с лёгкостью, именно такому языку её учили в институте.

– Разрешите вас приветствовать, милые дамы, – говорил он, – от имени немецкого командования. Позвольте представиться, обер-лейтенант Генрих Штольц. Я буду комендантом вашего поселения. Вам не о чем беспокоиться. С этой минуты вы находитесь под моей опекой и защитой.
Немец замолчал, вопросительно переводил взгляд с одной на другую, видимо, ожидал какой-то реакции.
– В общем, его Генрих зовут, – потерянно повторила Вера. – Он наш комендант теперь. Будет нас защищать. – Дождались защитников!.. – горько заключила Надя.

ГЛАВА 9 ОККУПАЦИЯ

Спустя полчаса туман начал редеть, и ещё через час бесследно рассеялся. Взошло солнце, осветив запруженную народом площадь. Все оставшиеся в посёлке дарьинцы, главным образом женщины и старики, собрались здесь.

Вера и Надя стояли среди остальных. Разговор с любезным немцем продлился недолго. Приятно удивлённый Вериным знанием немецкого, новый комендант Дарьино рассыпался в комплиментах. Потом представил молодым дамам своего адьютанта Петера Бруннера, высокого худого человека с острым, как у кулика, носом, после чего раскланялся, сославшись на срочные дела.

Перед уходом, однако, комендант настоятельно посоветовал им никуда не уходить с площади, на которой очень скоро начнётся всеобщее собрание.

Идти домой действительно не имело смысла, так как немцы, наоборот, начали сгонять всех сюда, к сельсовету. Таким образом подруги оказались по-прежнему привязаны к своим чемоданам, тащили их за собой, вызывая недоумённые взгляды односельчан.

Из дверей здания вышли трое – сам Генрих Штольц, уже известный Наде и Вере его адъютант Петер и третий, невысокого росточка человек в штатском, с серым лицом, оказавшийся переводчиком.

Генрих сделал шаг вперёд, поднял руку, и на площади воцарилась полнейшая тишина.

Он больше не улыбался, серьёзным, внушительным взглядом обвёл стоящую перед ним толпу и, выдержав небольшую паузу, начал говорить, периодически останавливаясь, чтобы дать возможность перевести свои слова.

Надя, которой Вера успела объяснить, что Генрих разговаривает на классическом немецком, который звучит весьма красиво, даже изысканно, раздражённо повела плечом. Для неё голос немца раздавался очень жёстко, отрывисто, звуки чужой, непривычной лающей речи производили ужасное впечатление.
Она вгляделась в лица слушателей и с удовлетворением убедилась, что посельчане точно так же воспринимают эту незнакомую речь.
– Ваш посёлок оккупирован немецкой армией, – говорил Генрих Штольц через переводчика. – Немецкое командование поручило мне наладить в вашем поселении нормальную трудовую жизнь. И это поручение будет выполнено во что бы то ни стало. Комендантская рота, дислоцированная здесь, будет всячески этому способствовать. Все до одного жители обязаны трудиться и соблюдать трудовую дисциплину. Только так вы сможете обеспечить себе достойную спокойную жизнь. Исключением из этого правила могут являться только больные, освидетельствованные нашим врачом. Я не потерплю лентяев, отлынивающих от работы. Они будут жестоко наказываться. Также предупреждаю – в случае попыток бегства из посёлка беглецы будут незамедлительно пойманы и приговорены к высшей мере наказания – смертной казни! Генрих сделал большую паузу, вновь обвёл тяжёлым взглядом замершую толпу.

Надя поймала себя на том, что внезапная тишина стала больно давить ей на уши. Она была очень странная, эта тишина, неестественная для такого количества людей, собравшихся в одном месте.

– Теперь внимание! – продолжил Генрих. – Приказ номер один…

Надя, напряжённо вслушиваясь в незнакомые слова, покосилась на Веру, поразилась мучительному выражению её лица. Потом догадалась, в чём дело.

Вера, благодаря своему знанию немецкого, воспринимала информацию раньше, чем все остальные. Когда переводчик ещё только начинал говорить, она уже понимала, какую реакцию вызовет сейчас приказ номер один у её земляков.

– Завтра в девять ноль-ноль все женщины возраста от восемнадцати до тридцати пяти лет включительно обязаны собраться здесь на площади с вещами. Они отправятся на работу в Германию. Неявившиеся будут строго наказаны. Повторяю – у меня есть полномочия в случае неподчинения и невыполнения приказов применять любые меры наказания вплоть до смертной казни!

На этот раз, как только переводчик закончил, в толпе послышались крики и плач.

Подруги переглянулись.

– Надь, я не могу в Германию, – сухими губами прошептала Вера. – Мне к Наташке надо.
– Я тоже не поеду. Я лучше умру, – коротко ответила Надя.
– Вы зря так волнуетесь, женщины, – тем временем продолжал комендант. – Вам не о чем беспокоиться, вы будете работать в превосходных условиях, сможете поддерживать ваших родных, посылать им деньги. Лучшие из вас будут определены в качестве прислуги в хорошие немецкие дома. Великая Германия ценит качественных работников. Если вы будете честно работать на своём месте, у вас не возникнет никаких забот и проблем.

Он сделал передышку, дал возможность перевести сказанное, потом сразу же продолжил:

– Приказ номер два. Весь скот, запасы зерна и продовольствия поступают в распоряжение немецкого командования. Продовольственная комиссия обойдёт все дома в течение сегодняшнего и завтрашнего дня. Все беспрекословно должны выполнять её требования. Утаивание каких-либо продуктов будет рассматриваться как саботаж и приравниваться к преступлению перед Германией.

Генрих Штольц снова замолчал, подождал, пока закончится перевод, затем добавил:

– А сейчас все свободны.

При этом он сделал лёгкое, как бы прощальное движение головой, взглянул на переводчика, а затем с удивлением уставился на толпу. Его предупреждали, что русские странный, упрямый народ. Похоже, его не обманули. Несмотря на то что этим людям было чётко сказано, что они могут идти, все по-прежнему молча, по-бараньему, стояли на месте.

Генрих с усмешкой обратился к переводчику:

– Чего они ждут? Господи, до чего ж они глупы! Объясните им, что они могут расходиться.

– Хорошо, герр комендант, – поклонившись, ответил тот и, повернувшись к толпе, крикнул по-русски:
– Идите по домам! Расходитесь!
Посельчане, находившиеся в полной растерянности, совершенно не понимавшие, что теперь следовало делать, и оттого по-прежнему не двигающиеся с места, осознали, в конечном счёте, что ждать больше нечего, новое начальство уже ничего не добавит к сказанному, и уныло начали расходиться.

– Что будем делать, Вер? – в отчаянии прошептала Надя.

– Бежать надо, пока не поздно, вот что, – твёрдо ответила Вера. – Опередить немцев, пока они до Светозёрска не дошли. Надо наших догнать…

– Может, попробуем от тебя? – предложила Надя. – Огородами и в лес. Только темноты дождёмся…

Вера задумалась.

Правильно, так безопаснее.

Хоть её дом и в другой, противоположной нужному им направлению стороне, но уходить лучше всего от неё. Дом на отшибе, за ним уже лес. А там, по лесу, они сделают большой круг, обойдут весь посёлок, и дальше уже прямиком…

Только действовать надо немедленно, пока ещё не поздно!

– Нечего ждать, – сказала она. – До темноты они, может, всё Дарьино оцепят. Уходить надо прямо сейчас. Так и сделаем. Чемоданы сбросим и пойдём. Пошли, а то мы здесь сейчас одни останемся.
Подруги подхватили тяжёлые чемоданы и решительно зашагали в сторону Вериного дома.
Генрих Штольц всё ещё стоял на крыльце, беседуя со своим адъютантом Петером Бруннером. Фигуры молодых женщин, удалявшихся с чемоданами в сильно поредевшей толпе, тут же привлекли его внимание.

Он торопливо договорил и отпустил Петера. Адъютант кивнул в знак того, что понял приказ, отдал честь и удалился в сопровождении нескольких солдат.

Генрих повернулся в противоположную сторону. Прикрыв глаза от солнца рукой в лайковой перчатке, он долго провожал уходящих подруг заинтересованным взглядом. Очаровательная русская пейзанка , к тому же, как выяснилось, свободно говорящая по-немецки с сильным, но прелестным акцентом, произвела на него впечатление.

Каких только сюрпризов не преподносит загадочная дикая Россия!

Служба в этом богом забытом краю вопреки его скептическим прогнозам грозила стать далеко не такой тоскливой, как ему казалось раньше. Генрих вспомнил оберстгруппенфюрера Йодля, который в последний момент вместо изначально планировавшихся фронтовых частей отправил в эти глухие места комендантскую роту. «Вы меня ещё благодарить будете, Генрих!» – сказал тогда Альфред Йодль, старый приятель отца. И усмехнулся, будто знал что-то особое. Генриха ещё неприятно поразила тогда эта нелепая усмешка.
Посмотрим, насколько прав окажется старый лис!

ГЛАВА 10 УБИЙСТВО

Когда Верин отец, молодой Никита Данилыч, строил свой дом, до деревни казалось далеко, больше двух километров, а вокруг шумел густой лес. Никита с юных лет был нрава сурового, гордого, насмешек не выносил. К тому же врачей не любил в принципе, не доверял им, считал зазнайками и самодурами.

Поэтому, когда начала у него сохнуть нога, в деревне решил не оставаться, ушёл в лес вместе с молодой женой Настей, Вериной мамой. Там, в лесу, и построились.

Лечился же Никита Данилыч в основном травами. Но и пить стал крепко в одиночку; травы не помогали, вслед за ногой скрючило и руку, что-то происходило с сосудами, бестолковые врачи так и не разобрались, что именно. А по-чёрному Никита запил, когда вдруг надломилась, скоротечно померла Настя. После чего и сам он протянул недолго, полез по-пьяни купаться и не вынырнул.

Вера к тому времени уже была подростком, тринадцатый год ей шёл; перебираться в деревню она отказалась напрочь, до крика. Упрямый нрав девчонка унаследовала от отца, который всё всегда делал по-своему, так что в конце концов плюнули на неё, пусть живёт как хочет. Так и осталась она одна на хозяйстве, только раз в три-четыре дня приходила бабка, помогала, пока жива была.

А потом уж, как замуж вышла, Миша к ней перебрался. Но к тому времени и деревня сама разрослась, придвинулась, уже и не казалось, что сильно далеко.

Дверь дома, тихо скрипнув, открылась, подруги выскользнули на крыльцо. Они полностью переоделись, напялили на себя всё неприметное, удобное для долгой ходьбы. На этот раз в руках их были только небольшие узелки с самым необходимым. Огляделись внимательно, но ничего подозрительного вокруг не заметили.

Они сбежали с крыльца, обошли дом и через огород припустили к лесу.

Перед лесом шла просёлочная дорога. Она обходила посёлок и, углубившись в бор, тянулась километров на тридцать, до самого Прудкино. Осенью, после дождей, дорога превращалась в непролазную грязь, и больше уже до следующей весны по ней никто не ездил.

По счастью, и сейчас на дороге никого не было видно, ни чужих, ни своих.
Вера и Надя внимательно огляделись, а затем бегом пересекли её.
Они с облегчением вступили на лесную опушку.

– Смотри, какие красавцы! – саркастически сказала Надя.

Вокруг росло целое семейство и вправду роскошных, будто и не настоящих, ярко-красных в белую крапинку мухоморов.

– Можно всю немецкую армию потравить, а, Надь! – недобро усмехнулась Вера.

Но Надя, прерывая её, испуганно приложила палец к губам.
Обе остановились, замерли, боясь шелохнуться.
На опушке, в нескольких метрах от них, стояли две немецкие машины – легковушка и грузовик. Рядом похаживал, покуривая сигарету, адъютант Штольца Петер Бруннер, которого они узнали по росту и птичьему профилю.

Надя посмотрела на Веру, кивнула ей, предлагая вернуться обратно. Та отрицательно покачала головой – сейчас нельзя было двигаться, можно привлечь к себе внимание.

Вера предостерегающе подняла руку. Следует подождать, машины, возможно, скоро уедут, и тогда они смогут продолжить путь.

До ближайшего дерева – раскидистого дуба, за которым можно было схорониться, оставалось ещё метра два. Вера начала медленно подбираться к нему, Надя с осторожностью следовала за ней.

Из леса тем временем показалось несколько немецких солдат. Дулами автоматов они подталкивали перед собой двух молоденьких девчонок лет шестнадцати-семнадцати.
Подруги тревожно переглянулись. Обе хорошо знали девочек, это были сёстры Семёновы, Зоя и Валя, погодки. Валя в этом году закончила школу, Зоя ещё училась. Сёстры часто заходили в Дом культуры, в библиотеку.
Петер Бруннер бросил окурок, тщательно затушил его хорошо начищенным сапогом, потом скомандовал солдатам:

– Поставьте их сюда! Вот так! Отойдите!

Девушки стояли прямо напротив него, всем своим видом напоминая провинившихся школьниц, вызванных на ковёр к директору.

Петер подошёл к ним вплотную, поочерёдно внимательно заглянул им в глаза. То, что он увидел в них, ему не понравилось. Ему показалось, что кроме явного испуга в них мелькнуло что-то ещё.

– Значит, вы решили поиграть в прятки с немецкой армией, курвы! – с возмущением заговорил он. – Решили, что всех перехитрите, да? Куда вы намерены были бежать? Отвечайте!

Девчонки явно ничего не понимали, перепуганно смотрели на него.

– Что он говорит? – тихо спросила у сестры Валя.

– Я не знаю!.. – отчаянно прошептала Зоя. – Ругается…

Петер Бруннер рассвирепел. Эти безмозглые овцы вместо того, чтобы каяться и просить пощады, болтали прямо перед его носом на непонятном русском языке!

– Вы что перешёптываетесь! – заорал он. – Думаете шутить! Тупоголовые идиотки! Я вам покажу, как шутить с немецкой армией!
Он быстро шагнул назад, одним движением выхватил из кобуры пистолет, высоко поднял его и, как учили на стрельбище, почти без паузы два раза спустил курок. Раздались сухие выстрелы. Обе девочки безмолвно повалились на землю.
Надя в ужасе отшатнулась назад, под ногой треснула ветка. Петер Бруннер тут же обернулся, увидел подруг, узнал их. Усмехнувшись, неспешным шагом направился к ним.

Они не смотрели на него, стояли, как прикованные, не в силах отвести глаз от убитых.

Вокруг голов обеих девушек по бурой опавшей листве растекались тёмные лужицы крови. Зоя ещё тряслась, подрагивала мелкой дрожью, Валя уже замерла навсегда.

– Дурной пример заразителен, – приблизившись, произнёс Петер. – Можно узнать, куда это вы собрались?

– Чего он хочет? – помертвевшими губами спросила Надя.

Она наконец оторвала взгляд от лежавших на земле девочек и поглядела в глаза убийце. Поразилась, что глаза были самые обыкновенные, карие, и смотрели на неё спокойно, слегка насмешливо.

– Спрашивает, куда мы идём, – без всякого выражения ответила Вера.

Вдруг вдалеке раздался нарастающий шум мотора. Петер Бруннер повернул голову, прислушался.
Через минуту на опушку въехала машина, та самая, которая вынырнула из тумана несколько часов назад, чёрный, блестящий «Опель-Адмирал».
Генрих Штольц был крайне доволен. Недаром ему пришла в голову идея объехать свои новые владения. Всё получилось очень кстати, как нельзя лучше.

Впрочем, в этой стороне Дарьина он оказался далеко не случайно. Он уже выяснил, где живёт заинтересовавшая его учительница немецкого, и хотел заодно взглянуть на её дом, а может, и поболтать с ней ещё немного. Он прикинул, что в любом случае это будет полезно.
Завидев на опушке знакомые машины, Штольц велел шофёру свернуть туда, решил проверить, что происходит. Судя по сцене, которую он здесь застал, его появление оказалось весьма своевременным. Узелки в руках молодых женщин красноречиво говорили сами за себя.
Генрих вылез из автомобиля, с удовлетворением взглянул на пойманных беглянок. Побледневшее лицо Веры показалось ему сейчас ещё более привлекательным. Эта женщина сама шла к нему в руки. Лучшей роли, чем роль спасителя , для установления тёплых отношений между ними невозможно было и придумать.

Он перевёл взгляд на тела застреленных девушек, поморщился. Петер Бруннер был, безусловно, исполнительным офицером, но зачастую понимал приказы слишком буквально.

– Вы несколько поторопились, Петер! – с раздражением сказал Штольц подошедшему к нему адъютанту.

– Я выполнял ваш приказ, герр обер-лейтенант!

В голосе Бруннера при этом прозвучала лёгкая обида.

Генрих вздохнул. В конце концов, солдафон есть солдафон, что с него взять, ничему другому Петер не обучен.

– Лучше это было сделать публично, в назидание остальным, – пояснил он адъютанту.

– Это не поздно сделать и сейчас, за примерами дело не станет.

Петер Бруннер небрежно махнул в сторону подруг.

– Этими женщинами я займусь сам, – спокойно произнёс Генрих. – Вы свободны, Петер. Уберите трупы и вернитесь в комендатуру, займитесь продовольствием.
Адъютант отдал честь и пошёл исполнять приказ. Генрих заметил, что, однако, вид при этом у него был весьма раздосадованный, как у голодного хищника, у которого прямо из-под носа увели добычу.
Солдаты закинули трупы в грузовик, забрались туда же и уехали вслед за Петером.

Генрих, убедившись, что всё исполнено, развернулся к по-прежнему неподвижно стоявшим подругам, с любезной улыбкой приблизился к ним и заговорил, обращаясь преимущественно к Вере:

– Фрейлен Вера и фрейлен… – Он напрягся, припоминая. – …Надя! Какая неожиданная встреча, милые дамы. Похоже, что нам трудно разминуться на этой вверенной мне территории. Впрочем, может быть, это судьба, как вы считаете? Вы верите в судьбу, фрейлен Вера?

– Фрау с вашего разрешения, – серьёзным тоном поправила его Вера.

Генрих перестал улыбаться.

– О, простите, я не знал, что вы замужем, – извинился он. – А ваша подруга?

– Она тоже, – всё так же серьёзно ответила Вера. – Наши мужья на фронте.
Генрих внимательно разглядывал обеих женщин, обдумывал дальнейший план действий. Новость была неприятной, но отступать он не собирался.
Подруги молча ждали, что он скажет. Вера вдруг почувствовала, что ей всё равно, как с ней поступят. Главное, что Наташа в безопасности (она всей душой надеялась на это!), а ей уже нет жизни. Лишь бы поскорей прозвучал приговор.

Вера только знала, что за сегодняшний день остро и навсегда возненавидела немцев, подлых отвратительных убийц, и этот, любезно улыбающийся, с хорошей литературной речью, мерзавец был ещё хуже, чем тот, его помощник.

– Понимаю, – наконец произнёс Генрих, как будто читавший её мысли. – В первую очередь я хотел бы извиниться перед вами за ужасную сцену, свидетелями которой вам довелось стать. Мне очень жаль этих юных девушек. Мой адъютант несколько превысил свои полномочия и безусловно понесёт за это наказание. Но вот что мне пришло в голову. Как бы вы отнеслись к тому, фрау Вера, если бы я предложил вам работу в комендатуре? Я понимаю, что вас может смущать. Ваши мужья на фронте, а вы будете работать на врага. Но, к сожалению, ситуация складывается далеко не в пользу русских. Немецкая армия победоносно наступает, Москва уже почти сдалась. Так что, поверьте, я вам предлагаю наилучший для вас выход, учитывая данные обстоятельства. Мне нужны люди, знающие немецкий. В этом случае, разумеется, вы никуда не будете отправлены, останетесь в Дарьино.

– А как с Надей? – тут же спросила Вера.
Слова про почти сдавшуюся Москву она пропустила мимо ушей: мало ли что болтает немец, верить ему ни в коем случае нельзя!
Генрих прищурился. В заданном вопросе скрывался многообещающий потенциал. Если он пойдёт ей навстречу, поможет в таком непростом деле, то она не сможет этого не оценить.

Но спешить не следует.

– А что, вы так сильно привязаны к подруге? – поинтересовался он.

Вера кивнула.

– Да, очень, мы как сёстры. Росли вместе.

Генрих печально покачал головой.

– Боюсь, что ей придётся поехать в Германию. Но вы не волнуйтесь, я подыщу ей там хорошее место. Кто она по профессии?

Вера в испуге оглянулась на подругу. Надя потерянно переводила свои тёмно-зелёные глаза с одного на другого, пыталась хоть как-то догадаться, о чём идёт речь.

– Что ты ему говоришь? – нервно спросила она. – Что происходит?

– Он предлагает мне работу, – объяснила Вера. – Спрашивает, что ты можешь делать.

– Скажи, что я медкурсы заканчивала, – волнуясь, заговорила Надя. – И в больнице работала… Могу и сейчас там работать, если надо. Что угодно, Вер, только не в Германию!..

– У Нади есть начальное медицинское образование… – перевела Вера. – Она могла бы…

– Вот что, дорогие фрау, – решительно прервал её Генрих, – я приглашаю вас обеих отобедать со мной. Заодно обо всём и поговорим.

Он перевёл взгляд на узелки, которые они держали в руках, и снова улыбнулся.

– Надеюсь, я не очень нарушаю ваши планы, – лукаво произнёс он.

Вера в замешательстве оглянулась на Надю.

– Что он сказал? – беспомощно спросила та.

– Обедать с ним приглашает… Чего решаем? А?

Вера искренно не знала, как поступить. Отказаться от приглашения немца означало лишить Надю, может быть, единственного шанса остаться в Дарьино.

– Езжай сама, я не поеду, – покачала головой Надя. – Я всё равно ничего не понимаю, что вы говорите.

– Нет уж, поедем вместе, – решила Вера. – Деваться всё равно некуда.

Она повернулась к Генриху, посмотрела ему прямо в глаза.

– Мы согласны, спасибо за приглашение.

Он вежливо поклонился, подошёл к машине, галантно распахнул им дверцу. Вера твёрдо подхватила подругу под руку, и они вместе сели на пахнущее хорошей кожей сиденье.

Генрих разместился впереди, и машина тронулась.
Ветер пронёсся по пустой лесной опушке, прикрывая сухой листвой тёмные, уже почти высохшие пятна крови.

ГЛАВА 11 БОЛЬНИЦА

В окно машины Петер Бруннер с усмешкой поглядывал на притихший посёлок. Он вполне мог гордиться собой. Отправка дарьинских молодух в Германию под его надзором прошла почти безупречно. Были, конечно, и крики, и вопли, и слёзы, но в целом никаких особых инцидентов не произошло. Потому что он всё организовал как надо.

Петер достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся. Главное, сразу показать этим олухам, что такое настоящая дисциплина. Тогда и впредь с ними не будет никаких проблем. Что же касается охраны посёлка, то герр Штольц может быть спокоен на этот счёт. Он так организует охрану, что пресловутые партизаны, о которых стали так много говорить в последние дни, сюда не сунутся. А если сунутся, то уж он, Петер Бруннер, постарается их встретить как следует.

Дарьино теперь опустело окончательно. Застыло, замерло, замкнулось в безмолвном горе. Люди затаились в своих домах, старались высовываться на улицу как можно реже. Старики да старухи появлялись за околицей теперь только по необходимости, стремились поскорее вернуться обратно, в спасительные, как им мнилось, стены. По улицам расхаживали в основном немецкие солдаты да ещё периодически мелькала небольшая группа щеголявших новой формой полицаев.

К удивлению Нади, дарьинская больница, каждую пядь которой она знала превосходно, поскольку когда-то проработала там почти год, в считаные дни изменилась почти неузнаваемо. Она подумала, что так бывает, когда человек надевает новый костюм или форму. Он не только выглядит по-другому, но и ходить, держаться начинает совсем иначе, поскольку ощущает себя теперь другим .

Поселковая больница в одночасье превратилась в немецкий военный госпиталь с жёсткой армейской дисциплиной. Из прежнего персонала были оставлены немногие, только самые необходимые.
Надю по распоряжению коменданта зачислили в медсёстры, поставили на довольствие, даже зарплату определили. С Верой она теперь виделась редко, обе оказались сильно заняты, встречаться удавалось урывками. Краткие эти встречи не приносили никакого успокоения, обрывочные сведения, которыми они обменивались, только усиливали тревогу. Непонятно было, что происходит со страной, что будет дальше, возьмут ли немцы Москву и Ленинград…
Сегодня, на вторую неделю Надиной работы, в половине первого весь персонал срочно собрали внизу, в приёмном покое. Было объявлено, что главный врач госпиталя, герр оберартц Вернер Штефнер, выступит с сообщением. В принципе ничего необычного в этом не было, главврач проводил подобные собрания почти через день.

Оберартц Штефнер был строгим поджарым мужчиной лет сорока пяти, в золочёных очках на сухом лице. Говорил он, помахивая рукой, короткими отрывистыми фразами, будто рубил их на куски. Рядом с ним стоял тот же маленький переводчик с серым лицом, Надя уже знала, что его зовут Клаус.

– Господин Штефнер заявил, – невыразительным голосом бубнил Клаус, – что он не потерпит никакой безалаберности во вверенном ему госпитале. Вчера во время операции медсестра Антонова замешкалась, передавая шприц, господину Штефнеру пришлось ждать. Это совершенно недопустимо. Сегодня утром во время обхода в третьей палате была замечена пыль на подоконнике. Виновные в нарушениях – медсестра Антонова и санитарка Фролова лишаются зарплаты в этом месяце…

– Русских на всю больницу всего ничего, так чуть что, всё на нас и валят, – проворчала стоявшая рядом с Надей санитарка Фролова, она же баба Луша, пожилая нянечка, работавшая в больнице уже лет пятнадцать, с самого её открытия. – Чтоб они подавились, сволочи, своей зарплатой проклятой!

– Молчи, баба Луша! – испугалась Надя. – Ты что! Хуже будет!

– Мы ждём новый транспорт с ранеными, – всё так же коротко произнёс тем временем Вернер Штефнер. – Он должен прибыть в три часа в количестве тридцати восьми человек. Собрание окончено.

– Можете разойтись по своим рабочим местам, – перевёл Клаус. – Будьте готовы встречать раненых в три часа.

Все, кто были на собрании – доктора, медсёстры, санитары, – начали расходиться.

– Ничего, баба Луша, – шепнула напоследок Надя. – Мы выдержим. Мы дождёмся. Это не может продолжаться долго!..

– Господи, знать бы, сколько ждать… – тяжело вздохнула нянечка.
Они расстались. Баба Луша отправилась в дальний конец коридора, в уборную, за тряпками и ведром, а Надя поднялась к себе, в хирургическое, на второй этаж.
В коридоре её окликнул Сергей Петрович Астахов, единственный русский доктор, работавший в госпитале.

– Надя, вторая палата, третья койка, надо срочно перевязку сделать. Хофман, кажется. Прямо сейчас.

– Хорошо, Сергей Петрович, бегу.

Всё, что просил доктор Астахов, Надя выполняла немедленно и с особенным вниманием. Она знала его ещё с прежних лет и относилась к нему с большим доверием.
Астахов был первый, к кому она всегда обращалась, будь то безумная тётка Анисья или, как в последний раз, её собственные проблемы с беременностью. Но к сожалению, несмотря на все свои знания и опыт, ничем помочь он ей так и не сумел.

ГЛАВА 12 КОМЕНДАНТ

Всякий раз, когда Вера подходила к хорошо знакомому зданию конторы , которое теперь занимала комендатура, сердце у неё сжималось. Хотя она и работала здесь уже полмесяца, но всё же никак не могла привыкнуть к режущим глаз надписям на немецком языке, к тому, что в кабинете председателя, там, где должен был бы сидеть Коля Антонов, теперь расположился Генрих Штольц.

В этот день Вера только успела войти, сесть за свой стол и заправить чистый лист в новенькую пишущую машинку «Ундервуд», как дверь в кабинет коменданта открылась и на пороге появился Петер Бруннер.

– Фрау Вера, герр комендант почтительно просит вас зайти! – с плохо скрытой насмешкой произнёс он.

Вера пропустила мимо ушей эту вызывающую интонацию.

– Спасибо, Петер, – спокойно ответила она.

Адъютант по-прежнему стоял у открытого кабинета, ждал, высокомерно задрав свой острый птичий нос. Вера неспешно встала, пересекла комнату, вошла внутрь, почти коснувшись его.

Петер Бруннер, холодно улыбаясь, тщательно закрыл за ней дверь.

Герр комендант сидел за письменным столом, что-то писал. Он тут же поднялся ей навстречу, любезно предложил присесть.

Вера опустилась в мягкое старое кожаное кресло, в котором сидела десятки раз. Кресло приветствовало её знакомым скрипом ослабших пружин. С недавних пор ей нравился этот звук.

Когда Генрих Штольц при ней впервые вошёл в кабинет, он крайне презрительно отозвался о местной мебели, назвал её старой рухлядью, обещал всё поменять. Но тем не менее мебель всё ещё оставалась прежней, советской, что незримо поддерживало Веру. Окружавшие предметы, в том числе и это старое кресло, были как бы её союзниками, безмолвно поддерживали Веру в её тайном личном заговоре против новой власти.
– Дорогая, несравненная фрау Вера, – как всегда изысканно обратился к ней Штольц, – согласно справке, которую вы мне представили, в Дарьино почти не было коммунистов, а те немногие коммунистические семейства, которых вы перечислили, по удивительному стечению обстоятельств поголовно эвакуировались. Вы не находите, что это выглядит несколько странно?..
Генрих лукаво поглядывал на свою подчинённую. На сей раз она попалась. Ему надоели эти игры. Он всячески старается вести себя благородно, но она должна окончательно понять, что он и только он является её подлинным покровителем. Она наконец должна сделать хоть какой-то шаг навстречу. Хватит его игнорировать, делать вид, что она не понимает исключительность своего положения, не замечает, как он к ней относится. – Я не знаю, я всегда была далека от политики, – равнодушно пожала плечами Вера. – Я ведь сама беспартийная, и с членами партии у меня не было никакой связи. Архива нет, никто не в курсе. Все партийные сведения держались в секрете…

Генрих нахмурился. Она, конечно, чертовски привлекательна, эта русская фрау, но с ним подобные фокусы не пройдут. Он продемонстрирует ей, насколько опасную игру она затеяла. Она увидит, как он великодушен к ней, как рискует ради неё, и поймёт, что он вправе рассчитывать на ответную благодарность с её стороны.

– Согласно предоставленным вами сведениям, – заговорил он уже иначе, строго и официально, – в таком большом населённом пункте, как Дарьино, практически отсутствовала партийная сеть. Вся партийная ячейка сводится всего к нескольким фамилиям! Позвольте вам не поверить, дорогая фрау Вера! Я подозреваю, что вы просто лжёте!
– Я вам говорю, я понятия не имела, кто коммунист, а кто нет! – решительно заявила Вера. – Я – учительница! Я работала с детьми! Больше меня ничего не интересовало!
Генрих усмехнулся про себя. Эта молодая женщина, безусловно, обладала сильным характером. Ну что ж, тем большее восхищение вызывает она у него своим упорством. Но вывернуться ей сейчас не удастся, как бы она ни пыталась.

Он повысил голос, стал говорить жёстко, пристально глядя ей в глаза.

– Поговорим, например, о вашем муже. Возглавляя машинно-тракторную станцию, он просто по определению не мог занимать такого положения, не будучи коммунистом! Нам прекрасно известно, что советская власть не доверяла ни одной серьёзной должности беспартийным!

– Я ничего об этом не знаю! – упрямо твердила Вера. – Кроме того, при чём тут мой муж?! С вашей стороны просто некрасиво упоминать моего мужа! Вам прекрасно известно, что он пропал без вести, я вам сама об этом рассказывала!..

На глазах у неё появились слёзы, она достала платок, всхлипывая, уткнулась в него.

– Ну, хорошо, успокойтесь, пожалуйста! – растерялся Генрих. – Я не хотел расстраивать вас…

– А чего вы хотели? – возмутилась Вера.

Она отняла платок от мокрого лица и заговорила гневно, уже не стесняясь продолжающих литься слёз:
– Я знаю, вы хотели просто поиздеваться надо мной! Вы прекрасно понимаете, что я в полной вашей власти… Вы можете замучать меня, убить меня, сделать со мной всё, что захотите!..
Генрих поморщился. Разговор принимал далеко не ту форму, на которую он рассчитывал.

– Ну зачем вы так, – тихо произнёс он. – Разве я похож на зверя? Я готов закрыть глаза на эту справку… Представьте себе, что бы с вами сделал мой энергичный адъютанат Петер Бруннер, если бы узнал о моих подозрениях! Но даю вам честное слово офицера – вам нечего беспокоиться. Я никому не позволяю совать нос в мои дела. Никто ни о чём не узнает. Вы же видите, как я к вам отношусь, фрау Вера! На самом деле это я в вашей власти, а не вы в моей! Поверьте, мне жаль, что ваш муж погиб и вы остались одна, но таковы условия войны!..

– Он вовсе не погиб, он жив! – тут же возразила Вера.

Генрих Штольц медленно и печально покачал головой.
В комнате неожиданно стало тихо.
Вера перестала всхлипывать, в ужасе смотрела на него, ждала, что он скажет.

– Я интересовался судьбой вашего мужа, – начал Генрих, стараясь говорить как можно мягче. – Я связался с генеральным штабом и проверил все данные. Среди военнопленных ваш муж не числится. В этом случае он бы находился в специальном лагере Германии или на одной из оккупированных нами территорий. Но – увы!..

Она не сводила с него вопрошающих глаз, ловила каждое слово.

Генрих почувствовал, что настал очень важный, критический момент разговора. Сейчас важно было выразить подлинное сочувствие, найти нужные, правильные слова, чтобы она увидела, как он, несмотря на то, что находится на другой стороне баррикад, способен понять её горе и готов утешить её, стать для неё настоящей опорой и единственным защитником в такое тяжёлое время.

Генрих глубоко вздохнул, поднялся, вышел из-за стола и, приблизившись к Вере, ласково взял её за руку.

– Мне очень жаль, – произнёс он со всей искренностью, на которую был способен. – Из такой мясорубки, в которую попал ваш муж, живыми не выходят…

Вера резко вырвала руку. Глаза её мгновенно просохли и теперь гневно блестели.

– Я вам не верю! – отчаянно выкрикнула она. – Не верю!
И опрометью вылетела из кабинета, хлопнув дверью.
Генрих Штольц печально и озадаченно смотрел ей вслед. Эта женщина была совершенно непредсказуема. А ведь, казалось, он уже был почти у цели, почти держал её в своих руках. В прямом и переносном смысле.

ГЛАВА 13 ПРИГЛАШЕНИЕ

Прошло несколько дней. Дарьинская осень вступила в свою худшую пору. Периодически шёл дождь, облетали мокрые последние листья, ночью подмораживало.

Вера выходила на опушку, туда, где убили девочек, собирала последние грибы, в этом году их было много, слушала тоскливый, настороженный шум леса. Шум этот говорил об опасности, о невозможности побега. Подобных попыток они с Надей больше и не предпринимали, знали, что лес вокруг посёлка постоянно патрулируется.

Как-то, возвращаясь домой после такой краткой прогулки, она, без какой-либо особой мысли, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, вместе с подосиновиками, рыжиками и сыроежками набрала несколько крепких мухоморов, положила их сушиться в чулане. Просто так, на всякий случай.

К разговору о Мише ни Вера, ни комендант Штольц больше не возвращались.

Вера, однако, знала, что затронутая тема не могла исчезнуть сама по себе, что рано или поздно она всплывёт с ещё большей остротой. Равным образом она понимала, что не сможет долго удерживать Генриха на той дистанции, которую ей не без труда удалось установить.

Всё это заставляло её постоянно нервничать, и чем дольше шло время, тем более она была напряжена, готовясь к новой атаке со стороны непосредственного начальства. Напряжению этому способствовало многое – и волнение за судьбу осаждённого, как она уже знала, Ленинграда, и тревога за будущее всей, ещё совсем недавно такой, казалось бы, незыблемо благополучной страны. Постоянно мучила её и тревога за Наташу, о которой она абсолютно ничего не знала. Оставалось только надеяться, что дети благополучно добрались до города, а потом успели эвакуироваться и с ними всё хорошо.
Периодически она строила какие-то безумные, отчаянные планы, главной целью которых было бежать, добраться до города, найти людей, получить какую-то информацию о Наташе! Всякий раз всерьёз собиралась обсуждать эти планы с Надей, но потом остывала, понимала абсурдность подобной затеи, сникала, всё больше замыкалась в себе.
Свою долю в нервное состояние Веры вносило и растущее презрение к ней посельчан, которое она с каждым днём чувствовала всё острее.

Нынешним утром, к примеру, когда она шла на работу, почти у самой комендатуры ей навстречу попалась почтальонша. Никакой почты она уже давно не носила, работала кем придётся.

– Здрасьте, тётя Паша! – приветливо поздоровалась Вера. – Как вы?

Тётя Паша ничего не ответила, коротко мотнула головой, потом взглянула на комендатуру, мельком покосилась на Веру и, молча отведя глаза, побрела мимо.
Но как ни короток был этот взгляд, Вера успела уловить в нём легко прочитываемое осуждение. Последнее время, встречая односельчан, она всё чаще наталкивалась на это презрительное, резкое, как пощёчина, выражение их лиц. Всякий раз, выходя из дома, она внутренне готовилась к нему, и всё же привыкнуть не могла.
В здание она влетела, понурив голову, едва сдерживая слёзы. Вытерла ноги, сняла пальто, платок, подошла к письменному столу и, только сев за него, заметила на столешнице маленькую, обитую бордовым сафьяном коробочку.

Внутри её оказалась необычайно красивая вещь. Старинной работы, гранатовая, оправленная в золото брошь.

Вера некоторое время разглядывала её, раздумывала, как поступить. Потом положила брошь обратно на место, встала из-за стола, решительно пересекла комнату и постучала в дверь комендантского кабинета.

– Войдите! – раздался из-за неё звучный голос Генриха.

Вера потянула за ручку, резко открыла, переступила порог, быстрым шагом приблизилась к коменданту и положила перед ним злосчастную коробочку.

– Я прошу вас, герр Штольц, больше не делать мне подобных подарков! – с достоинством заявила она. – Вы ставите меня в крайне неловкое положение! Вы…

– Генрих! – вдруг прервал её комендант.

– Что? – не поняла Вера.

– Я ещё раз прошу вас, фрау Вера, когда мы одни, что, согласитесь, бывает не так часто, называть меня просто Генрих, я буду вам крайне признателен, – как всегда велеречиво произнёс Штольц.

У Веры вдруг прошёл весь запал. На секунду ей стало страшно. Она остро чувствовала, что балансирует на краю, и совсем не знала, как себя вести в подобной ситуации. Надя, единственный человек, с которым она могла бы посоветоваться, была далеко отсюда, в больнице, на круглосуточном дежурстве.

Выкарабкиваться следовало самой.

– Хорошо… Генрих, – смягчилась она, – но обещайте, что больше вы не будете так поступать. Мне не нужны никакие презенты, тем более… сомнительного происхождения!..

– О чём вы говорите, фрау Вера! – возмущённо воскликнул Штольц. – Эта брошь принадлежала моей покойной матери и много значит для меня!

Вера совсем растерялась. Такого поворота она никак не ожидала. Понимала, конечно, что вещь ценная, но никак не думала, что фамильная реликвия.

– Извините, – пробормотала она. – Я не знала!
Оба молчали, смотрели в разные стороны.
Вере неожиданно стало стыдно. В конце концов, от этого человека ничего, кроме добра, она пока не видела. Он закрывает глаза на всё, хотя уже давно мог бы её прищучить…

Конечно, он враг, фашист, такой же, как все они, но с другой стороны, если бы не он, Надя уже давно оказалась бы в Германии. Да и с ней самой тоже неизвестно что бы произошло.

– Я не хотела вас обидеть… – тихо произнесла Вера.

И тут же испугалась, что сказала это зря, он мог вовсе не так понять её.
– Но всё равно, не надо этого больше делать!.. – поспешно добавила она.
Генрих по-прежнему обиженно глядел в окно.

На самом деле он просто не хотел сейчас смотреть на Веру, боялся выдать своё торжество.

Похоже, лёд наконец тронулся!

Идея с брошью сработала превосходно. Теперь надо действовать очень осторожно, чтобы ненароком не спугнуть эту трепетную лань, бегущую прямо в расставленный для неё капкан.

Он повернулся, заглянул ей в глаза и медленно произнёс:

– Я хочу попросить вашего разрешения, фрау Вера, прийти к вам на ужин! Я давно думал об этом. Мне очень интересно взглянуть, как живёт школьная учительница в Дарьино. Я прошу вас!

– Вы здесь хозяин, – тут же напряглась Вера. – Вам не требуется никакое специальное разрешение! Вы же знаете, что можете прийти к кому угодно и когда угодно!

Генрих встал, сделал шаг вперёд, небрежно присел на краешек стола. Теперь он находился в опасной близости от неё.
– Хозяин-барин, кажется, так говорят у вас в России? Я надеюсь, что это ко мне не относится. Я не собираюсь ни в коей мере пользоваться своим положением, особенно в общении с вами, дорогая фрау Вера! – вкрадчиво произнёс он. – Я просто хотел бы провести с вами пару часов в неофициальной обстановке. Мне необходимо поговорить с вами.
Вера отвела глаза, отчаянно пытаясь сообразить, как поступить.

Отказать?

Но это значит – сильно напрячь, а может быть даже и совсем испортить отношения, лишиться единственного покровителя… А ведь если вести себя умело, то мало ли какие возможности могут открыться, мало ли кому она сумеет помочь…

Значит, согласиться?

Но это чревато, пойди знай, чем закончатся два часа в неофициальной обстановке…

Всё может обернуться совсем ужасно…
А если к тому же кто-нибудь увидит, что он к ней ходит?..
– Я очень прошу вас!.. – настаивал Генрих, заметивший её колебания. – Для меня это будет большой подарок!

Вера снова взглянула на него. Её встретил просительный, искренний взгляд. Вид у него сейчас был какой-то щенячий, отнюдь не комендантский. В конце концов, он джентльмен, видно же, что хорошо воспитан. Чего она боится? Хуже уже не будет… Вон как посмотрела на неё тётя Паша…

Выхода всё равно нет…

– Хорошо! – решилась Вера. – Когда вы хотите прийти?
– Сегодня вечером! – просиял Генрих. – Если у вас нет других планов, разумеется.
Капкан захлопнулся. Теперь оставалось приручить это прелестное грациозное создание. Ну, уж здесь-то он не оплошает, опыт, слава богу, в таких делах есть. Провинциальной русской барышне придётся уступить, никуда она не денется.

И между прочим, правильно!

В конечном счёте Генрих Штольц не просто мужчина, сейчас он – завоеватель. Испокон веков завоеватели получали призы в виде самых красивых женщин побеждённых стран.

– В семь тридцать вас устроит? – учтиво осведомился он.

Вера кивнула, она очень устала от этого разговора, не было уже никаких сил его продолжать.

– В семь тридцать, – машинально повторила она.
Повторила не столько для него, сколько для себя, как бы утверждалась в принятом, роковом для всей её дальнейшей судьбы решении.
Вера вышла из кабинета.

Генрих повалился в мягкое кресло, стоявшее рядом со столом. Радостная улыбка не сползала с его лица. Больше всего он походил сейчас на мальчишку, которому наконец-то пообещали подарить на день рождения давно облюбованную игрушку.

Да, идея с брошью оказалась просто гениальной, как она только пришла ему в голову!..

Безусловно, это очень дорогой подарок, покойная мама была бы крайне недовольна, но прелестная дарьинская учительница того стоила. Если бы мама её увидела, то, возможно, даже простила бы его.
А уж папа наверняка бы его понял!

ГЛАВА 14 УЖИН

В одиноком доме, стоявшем на отшибе, на самом краю посёлка, ярко горели окна.

Ужин подходил к концу. На столе стояла почти пустая бутылка шнапса, лежала нарезанная свиная колбаса, шоколад и прочая снедь, загодя доставленная Вере комендантским шофёром Паулем.

Сама Вера, разрумянившись от выпитого, слегка расслабилась, перестала сидеть с прямой напряжённой спиной. На ней было нарядное тёмно-голубое платье в белый горошек с белым же отложным воротничком.

Вера знала, что оно очень идёт ей, и именно поэтому решилась надеть его после долгих колебаний, только в самый последний момент.

Генрих Штольц откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Им владело прекрасное, лучезарное настроение.

Всё шло, как задумано, ужин получился на славу!

Вера выглядела потрясающе, слушала его внимательно, с безусловным интересом. Она всё приняла – продукты, цветы, даже шёлковые чулки, что было очень хорошим признаком.

Сам он был в ударе, чувствовал, что говорил хорошо, искренно, близость желанной молодой женщины по-хорошему возбуждала его.

– …так, практически случайно я и попал в армию, – рассказывал Генрих, – то есть в СА, в штурмабтейлунг. Мне было двадцать два года. Но после войны, дорогая Вера, я непременно намерен вернуться к электронике. Мой отец только об этом и мечтает. И я тоже убеждён, что за электроникой будущее.

– Положить вам ещё картошки? – предложила Вера.

– Я вот лучше ещё грибов возьму, разрешите?

– Конечно, ешьте, сколько хотите, – отвечала Вера, искоса наблюдая, как он уплетает жареные грибы.
Генрих Штольц не знал, что, готовя ужин, она зашла за грибами и луком в чулан и долго, раздумывая, стояла над высушенными мухоморами. Но так ни на что и не решилась.
– Спасибо вам, – окончательно отодвигаясь от стола, поблагодарил гость. – Вы меня превосходно накормили, фрау Вера. Вы замечательно готовите. Вы разрешите, я сниму китель, у вас так жарко?

Вера кивнула.

Она почти успокоилась. Генрих держался просто, дружелюбно, никакой опасности в его поведении она не чувствовала.

В общем-то, не такой уж он плохой человек, оккупантом стал фактически поневоле. Положа руку на сердце, не так уж он ей и неприятен. Может быть, действительно у них теперь установятся хорошие товарищеские отношения, это будет только полезно, может, в конце концов, с его помощью она найдёт Мишу…

И почему бы ему и в самом деле не снять китель?!
В доме и вправду жарко, печка затоплена ещё несколько часов назад.
Генрих Штольц аккуратно повесил китель на спинку стула, разлил остатки шнапса, поднял бокал.

– У меня есть тост. Давайте выпьем за конец войны! – торжественно произнёс он.

Вера горько усмехается.

– У нас с вами, Генрих, разное отношение к этой войне. И тем более к победе!

Он серьёзно посмотрел ей в глаза.

– Не стройте иллюзий, дорогая Вера! Вам надо начать привыкать к мысли, что прежней жизни уже никогда не будет. Чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет найти какие-то опоры в новой жизни.
Вера нахмурилась. Разговор принимал крайне неприятный оборот. Смолчать – значило согласиться с тем, что говорит самодовольный немец, объяснять ему сейчас, как он ошибается, означало вступить в конфликт и нарушить только-только установившийся хрупкий баланс в их отношениях.
Генрих уже заметил её реакцию и тут же резко сменил тему. В его планы совсем не входило огорчать очаровательную хозяйку, это могло всё испортить.

– Я согласен с вами, война – это ужасно! – горячо произнёс он. – Но я где-то прочёл, что даже в самом худшем положении надо всегда искать что-то хорошее. А ведь и в самом деле, если бы не война, я бы никогда скорей всего не попал бы в Россию, не встретил вас. Вы знаете, я ведь начал изучать русский язык, я хочу научиться свободно говорить по-русски. Может, вы могли бы давать мне уроки?

Вера растерянно уставилась на него.

Совсем необычный немец, не такими она представляла себе фашистов. Вот его адъютант Петер – тот настоящий изверг, мерзкая гадина…

А Генрих совсем другой, это же видно…

Но давать уроки русского…

То есть помимо работы ещё регулярно встречаться с ним наедине.

Нет, это чересчур!
– Я вряд ли сумею, – улыбнулась она. – Я никогда не преподавала русский…
Генрих Штольц в свою очередь вежливо улыбнулся в ответ. Он решил не настаивать. Найдётся другая возможность приручить её. Эта восхитительная женщина будет принадлежать ему во что бы то ни стало. Полностью, душой и телом, так он решил.

Он не спешит, времени у него навалом, главное, сейчас не спугнуть её.

– Ну хорошо, оставим это, – непринуждённо произнёс он. – Давайте лучше выпьем за вашу дочь, за то, чтобы она поскорее к вам вернулась!
Он отвёл глаза, чтобы Вера не заметила зажёгшегося в них лукавого огонька. На этот тост она, разумеется, не может не откликнуться.
Вера невольно посмотрела на висевшую на стене фотографию Наташи в школьной форме. Она была сделана первого сентября, когда дочка только пошла в первый класс.

Генрих поймал этот взгляд, повернулся вслед.

– Это она?

– Да, это Наташа.

– За неё!

Они чокнулись, выпили.

Генрих Штольц встал, подошёл к портрету, внимательно рассмотрел его. Рядом в резной рамке красовалась другая фотография: Михаил и склонившая к нему голову на плечо Вера. Генрих как бы и не заметил её, прошёл мимо.

На стенке напротив висела прошлогодняя, последняя по счёту фотография Веры и Нади, сделанная у входа в Дом культуры, перед началом блоковского вечера. Вера любила её, называла про себя «Подружки». Фотография действительно была на редкость удачная, обе они выглядели на ней просто замечательно, молодо-весело, две счастливые, жизнерадостные мордашки.

Генрих, однако, взглянул на неё мельком и снова вернулся к Наташиному портрету.

– Она прелестна! Так похожа на вас!

Он внимательно поглядел на Веру, потом опять обернулся на портрет, сравнивая обеих. Новая мысль пришла ему в голову.

– Я мог бы помочь вам найти её, – осторожно предложил он.

Вера мгновенно напряглась.

Только этого не хватало!

Какое счастье, что Наташа успела уехать, что она в безопасности.
– Я надеюсь, что это не в вашей власти, – сухо сказала она. – Наташа очень далеко отсюда. Вам туда не дотянуться.
Генрих сразу понял, что промахнулся. Как потемнели от гнева её глаза!..

Он невольно залюбовался ею. Следовало срочно уйти от скользкой темы, подыскать для разговора что-то другое, нейтральное.

Генрих поглядел по сторонам, подошёл к стоящему на этажерке у стены патефону, начал рассматривать пластинки.

– Сколько у вас пластинок! – искренно восхитился. – Я тоже очень люблю музыку. Можно я поставлю?

Она нахмурилась. Сама толком не знала, какие пластинки там лежат. Патефон и пластинки притащила из Дома культуры Надя за два дня до их неудавшегося отъезда.

Вера пожала плечами. Всё ещё не могла успокоиться. Этим разговором о Наташе немец невольно выбил её из колеи. Хотя понятно, что он не хотел ничего плохого, но всё-равно…
Зачем он только заговорил о девочке…
Генрих расценил Верин жест как согласие, завёл патефон и поставил пластинку.

Случайный выбор оказался на редкость удачен. Это было модный фокстрот «Рио-Рита» Тьери, хорошо ему знакомый.

Приободрившись, он молодцевато подошёл к Вере, щёлкнул каблуками, галантно пригласил её танцевать.

– Благодарю вас, я не танцую…

Она начала отказываться, но Генрих, не слушая, взял её за руку и потянул к себе.

Вера подчинилась после лёгкого сопротивления. Ей очень нравился этот фокстрот. В конце концов, что случится, если она позволит себе один танец?! Всего один.
К тому же она так давно не танцевала, а ведь когда-то на дарьинской танцплощадке была первой, никто не мог с ней сравниться…
Через минуту Вера забыла обо всём. Она полностью отдалась танцу. Обволакивающие звуки музыки влекли за собой, послушное тело само следовало зажигательному ритму.

Генрих оказался превосходным партнёром. Уверенно вёл её, заставлял кружиться, вовремя подхватывал. Прижимал к себе с каждым разом всё теснее и тут же резко отпускал, так что она даже не успевала рассердиться.

Вера пробовала отстраняться, держать какую-то дистанцию, но стремительный танец не позволял ей это сделать. Их лица оказывались всё ближе друг к друга, и в какой-то момент она почувствовала его горячее дыхание на губах.
И в ту же секунду Генрих страстно поцеловал её.
Вера попыталась вырваться, но он не выпускал её, продолжал покрывать поцелуями её лицо и открытую шею. Музыка кончилась, иголка зашуршала на середине пластинки.

Вера отчаянно мотала головой, пыталась отнять немеющие губы, но он только крепче прижимал её.

Она отступила, споткнулась о диван, и оба, потеряв равновесие, повалились на него.

Воспользовавшись этим, Вера наконец оторвалась от него, отвернула лицо. Но он тут же снова стал поворачивать её к себе.

– Нет! Нет! Не смей! – отбивалась она.

– Я люблю тебя! Я влюбился в тебя сразу, как увидел, я с ума схожу по тебе!.. – страстно шептал Генрих.

– Пусти! Пусти! Нет! – отчаянно отбивалась Вера.

Но чем больше она сопротивлялась, тем яростнее он нападал на неё. Отталкивая, она сильно поцарапала ему щёку, но ни тот, ни другой этого даже не заметили.

Они уже боролись по-настоящему. Он хватал её за руки, больно прижимал ногой. Вера прекратила кричать, отбивалась молча, экономила силы. Но это не помогало.

Одна за другой отлетали и стукались об пол оторванные от платья пуговицы.

Он был молод, спортивен, азартен, с каждой секундой распалялся всё больше. Удерживая Веру одной рукой, страстно целовал её, в то время как другая, правая рука жадно шарила под бесстыдно задранным подолом платья.

Ловко, на ощупь, Генрих расстегнул крючочки пояса, она почувствовала, как поползли вниз ослабшие чулки.

Вера отчаянным рывком попыталась вывернуться, но он резким движением разорвал на ней трусики и, мощно вдавив колено между бёдер, раздвинул ей ноги.
Вера неожиданно уронила руки, перестала бороться, отворачиваться. В этом уже не было никакого смысла. Её сопротивление только раззадоривало его могучее звериное желание.
Генрих почувствовал, что она ослабла, удивлённо задержался на секунду, всматриваясь в её лицо.

Не обнаружив подвоха, решил, что она уступила, и с блаженным стоном вломился в неё.

Вера сквозь слёзы в бессильном бешенстве смотрела на его отвратительно счастливое, ритмично надвигающееся на неё лицо.

Он двигался всё быстрее, мыча от блаженства, и наконец, сладостно завыв, замер и тяжело, всем телом, опустился на неё.

Вера мучительно застонала от этой душащей её тяжести.
Генрих тут же приподнялся и, перевалившись на спину, лёг рядом.
Блаженная улыбка по-прежнему не сползала с его лица. Дело было не только в физическом наслаждении, он был безмерно счастлив от открытия, которое внезапно сделал.

В тот момент, когда он крикнул, что любит её, Генрих вдруг с изумлением осознал, что говорит чистую правду.

Он любит эту русскую женщину.

Может быть, впервые за свои тридцать лет по-настоящему, глубоко любит кого-то. Всё, что было раньше, не в счёт, никто из его прежних пассий не идёт с Верой ни в какое сравнение.

То, что всё произошло таким образом, не его вина, это случилось помимо его воли, совсем не так, как он хотел, как себе представлял. У него ведь так давно никого не было, она должна понять…
Но он искупит свою вину, он попросит прощения, она поймёт и простит… Ведь она не просто хороша собой, она, безусловно, тонкая, умная, всепонимающая и всепрощающая…
Генрих вдруг почувствовал, что переполнен невероятной нежности к изнасилованной им женщине. Он протянул к ней руку, хотел осторожно дотронуться до её лица, погладить, но не донёс. Она резко оттолкнула его.

Вера с трудом разомкнула распухшие от поцелуев губы.

– Получил своё? – Голос её был глухим, полным ненависти. – Теперь убирайся!

– Вера, послушай, ты неправильно всё понимаешь! – горячо заговорил Генрих. – У меня никого нет в Германии. Я очень серьёзно отношусь к тебе…

Вера заткнула уши, ничего не хотела слышать.

– Убирайся! Убирайся вон! – однотонно, слегка раскачиваясь, твердила она. – Оставь меня! Оставь! Убирайся!!!

Генрих понял, что разговаривать с ней сейчас бесполезно. Он встал, надел китель, пригладил растрепавшиеся волосы.

– Вера, выслушай меня! – сделал он ещё одну попытку. – Я прошу прощения!
Но Вера по-прежнему упрямо мотала головой, не проявляла ни малейшего желания его слушать.
– Мы обо всё поговорим, когда ты успокоишься! – тщетно пытался увещевать её Генрих. – Я тебе всё объясню…

Вера неожиданно отняла руки от ушей, посмотрела ему прямо в глаза пристальным ненавидящим взглядом. Произнесла только одно короткое слово:
– Вон!!!
Генрих криво усмехнулся, печально пожал плечами. Всё было так хорошо, она реагировала на его шутки, танцевала с ним…

Он сам всё испортил. С этой женщиной нельзя вести себя так… Она – другая, особая…

И как теперь вернуть всё обратно?!
Он в последний раз взглянул на Веру и вышел из дома.
Вера глубоко вдохнула воздух и с глухим отчаянным воплем уткнулась в подушку.

ГЛАВА 15 УТРО

Утро долго не проявлялось, а когда наконец наступило, то оказалось пасмурным, серым. Серость эта, как вата, лезла во все щели, закупоривала их, не давала дышать. Но всё равно надо было находить в себе силы жить, идти на работу, встречаться с ним лицом к лицу.

Вера проснулась очень рано, убиралась в полутьме, не хотела, чтобы рассвет застал хоть какие-то следы мерзкого вчерашнего пиршества. Дважды постирала платье, сунула в печку порванное бельё, тщательно вымыла всё, к чему прикасались его хваткие ненавистные руки.

Одевшись, присела к зеркалу причесаться, напудриться. С удивлением всмотрелась в свое отражение.

Вот, значит, что с ней произошло. Когда-то она слышала о подобных историях, ужасалась им, пыталась представить себе, что ощущали несчастные женщины, а теперь это случилось с ней. И главное, что она сейчас чувствует – это глубокое отвращение к самой себе.

Что винить немца? Разве можно винить кобеля, который покрывает суку во время течки? Это инстинкт, с которым невозможно бороться. А она и есть самая настоящая сука. Она не могла не понимать, к чему всё шло. Соглашаясь на совместный ужин в её доме, разве не догадывалась она, к чему это приведёт, чего он добивается!..

Но она глушила в себе подобные мысли, не прислушивалась к ним. Потому что, может быть, в самом деле хотела , чтобы всё произошло?..

–  Нет, нет!  – неслышно выкрикнула Вера.

– Да, да! – передразнил кто-то, сидящий глубоко внутри неё.

–  Это неправда! Никогда!

– Не лукавь хотя бы сама с собой, ты этого хотела. Поэтому и подыскивала всякие доводы, убеждала себя, что он необычный, хороший немец. Но разве может быть хорошим рыскающий в поисках добычи голодный волк? Он хищник, жестокий, лишённый всяких прочих эмоций хищник…

И как теперь жить со всем этим? Как быть?!

Лучше бы её угнали в Германию, как всех остальных… Как теперь смотреть в лицо Мише, Наташе, когда они вернутся?..

Как вообще выйти на улицу, показаться на свет? Ведь все моментально поймут, что она сделала…

Предала своих близких, свою страну, всех. В то время, как Миша находится или в плену, пытаясь выжить, или борется с фашистами, она жрёт дорогую копчёную колбасу, пьёт немецкое вино, танцует с врагом фокстрот…

Похотливая сука, фашистская подстилка…

Прозрачные солёные капли катились из её глаз, прокладывали дорожки на бледном напудренном лице, скатывались на белый отложной воротничок блузки, оставляя тёмные влажные пятна.

За окном послышался знакомый шум подъезжающего автомобиля. Вера испуганно повернула голову.

Так и есть, это его блестящая чёрная машина. Дьявольский «Опель-Адмирал» – под стать своему хозяину. С виду безупречный, удобный для езды механизм с кожаной обивкой, мягкими сиденьями, мощным мотором. А на самом деле ужасный автомобиль, который раздавит кого угодно своими огромными колёсами и помчится дальше, даже не заметив, ведь на его блестящей поверхности из сверхпрочного металла наверняка не останется ни царапинки…

Слёзы внезапно высохли. Лицо застыло, превратилось в каменную маску.
Только одни огромные глаза продолжали жить сейчас на этом мёртвом лице. Они внимательно следили, как насильник выходит из машины с какими-то пакетами в руках.
Генрих Штольц, волнуясь, поднимался на крыльцо. Он тоже почти не спал этой ночью, глубоко переживал из-за вчерашнего. Следовало, конечно, сдержаться, но он выпил, обезумел от её близости.

Отвратительное, недостойное воспитанного человека поведение, однако главное, что он понял , как она ему дорога. Теперь он знает, чего хочет, готов пойти на многое ради неё.

Впрочем, всё потом, сейчас главное исправить эту скверную ситуацию, любым способом замолить свою вину, вернуться хотя бы к тем, прежним отношениям. Задача не простая, но выполнимая, в его силах.
А там уж он разберётся, постепенно найдёт способ полностью её завоевать. На то он и завоеватель, в конце концов.
Генрих поднял руку, чтобы постучать в дверь, но в ту же секунду она сама распахнулась.

Любимая женщина стояла на пороге, смотрела на него полными ненависти глазами.

– Убирайтесь вон, господин Штольц! – отчеканила она. – Вам здесь нечего делать!
И прежде чем он успел открыть рот, дверь снова захлопнулась.
Генрих озадаченно вытер внезапно вспотевший лоб, зачем-то снял перчатку и вновь решительно постучал.

Никто не откликнулся.

Он стучал всё настойчивей. Она должна понять, что он не уйдёт, пока они не объяснятся. От того, что она захлопнула дверь перед его носом, ровным счётом ничего не меняется. Его уважение к ней только выросло. Он любит её, и она обязана его выслушать.

Шофёр Пауль вышел из машины, вежливо поинтересовался:

– Вам не нужна помощь, герр комендант?
Генрих только досадливо отмахнулся от него, продолжал свой терпеливый, до боли в костяшках стук.
Когда он уже совсем отчаялся, не знал, что делать, дверь открылась.

– Что вам угодно? – холодно спросила Вера.

Генрих покосился на по-прежнему стоявшего неподалёку Пауля. Ещё не хватало объясняться на глазах у шофёра. Его, кстати, надо предупредить, чтобы держал язык за зубами.

– Я хочу зайти! – тихо попросил он.

Выражение лица Веры не изменилось ни на йоту.

– Вон! – так же тихо процедила она и снова попыталась захлопнуть дверь.

Генрих вовремя успел вставить в щель сапог.
– Вера, не вынуждай меня применять силу! – угрожающе сказал он.
Вера хмуро молчала, оценивая угрозу.

Генрих, разумеется, так просто не уйдёт, не уберётся.

Ему всё мало, этому животному!

Периферийным зрением она видела торчавшего около машины Пауля, ей казалось, что он насмешливо поглядывает на неё. Выхода не было.
Вера безмолвно отошла в сторону, давая Штольцу возможность войти в дом.
Генрих аккуратно сложил пакеты с продуктами на стол, снял фуражку, отодвинул стулья и сел, жестом приглашая Веру сесть напротив. Но она не двинулась с места, стояла у стены, превратилась в каменную статую.

Генрих Штольц тяжело вздохнул. С этой гордой славянской женщиной совладать совсем нелегко.

Говорят, что во всех русских есть частица монгольской крови, наследие татаро-монгольского нашествия на эту страну пять сотен лет тому назад. Может, от этой смеси и идёт их удивительное упорство…

– Я приношу свои глубочайшие извинения, – осторожно начал он. – Я признаю, что поступил не как джентльмен. Я не совладал с собой… Но я надеюсь, что ты поймёшь и простишь меня. У меня самые серьёзные намерения! Я – честный человек. Война скоро кончится, Вера! Не век же тебе жить одной! Подумай, какая незавидная жизнь ожидает тебя в покорённой стране!.. Я помогу тебе найти дочь, соединиться с ней… Я всё сделаю для тебя, всё, что ты захочешь, поверь…

Он сделал паузу, чтобы дать ей возможность что-то сказать, обвинить его, излить горечь.
Но Вера по-прежнему молчала, всё также стояла, не шелохнувшись. Ничем не показывала, что слышит его.
Генрих нервничал, чувствовал, как говорит что-то не то и не так . Он ведь совсем другое собирался ей сказать. Он хотел поделиться с ней своим удивительным счастливым открытием, рассказать о том, что чувствует…

Но нужные слова не находились. Если б она хоть раз взглянула на него!..

– Подумай, Вера! – горячо продолжал он. – Никто не знает, как долго я останусь комендантом Дарьино! Я – офицер, меня могут в любой момент отправить куда-нибудь в другое место. Что с тобой будет, если ты лишишься моего покровительства?! Тот, кто заменит меня, вряд ли убережёт тебя от отправки в Германию, а может, ещё от чего похуже!..

Вера вдруг ожила, резко повернулась в его сторону. Гневно блеснули широко открытые серые глаза.

– Не трудитесь зря, герр Штольц! Что со мной будет, то и будет! Я ваша подчинённая и не более того. Ни на что другое не рассчитывайте! Разумеется, вы можете по-прежнему применять ко мне силу, демонстрировать мне, что я в полной вашей власти! Уверяю вас, я и так это знаю!

Она горько усмехнулась.

– Но я вовсе не хочу применять силу… – попытался возразить Генрих.

– Однако вы это сделали! – возмущённо перебила его Вера. – Нам больше не о чем говорить! Извините, но мне надо собираться на работу, герр Штольц, если вы, разумеется, ещё меня не уволили! И пожалуйста, заберите то, что вы принесли. Мне ничего от вас не надо!
Она опять отвернулась, застыла, ожившая было статуя снова окаменела.
Генрих понял, что разговор окончен.

По крайней мере, в этот раз.

Убеждать её сейчас бесполезно. Надо дать ей время, это лучшее, что можно сделать в данной ситуации.

Он встал с места, надел фуражку.
– Подумайте, о чём я вам сказал, Вера, – мягко произнёс он, опять переходя на дистанционное, официальное «вы». – Я очень надеюсь, что вы измените своё мнение!
Штольц ушёл.

Вера не шелохнулась, пока вдали окончательно не затих шум его проклятой машины.

Настоящее животное!

У него и слов-то человеческих нету!.. Похоже, этот немец нисколько не раскаивается в том, что совершил. Продолжает её шантажировать, напоминает, как она от него зависит.

Мерзавец!..

Явился извиняться с продуктами в руках. Даже не понял, что тем самым унижает её ещё больше. Это он с ней расплачивается таким образом. Наверное, упивается своим благородством – заплатил шлюхе и больше ничего ей не должен.
Она с ненавистью посмотрела на оставленные на столе пакеты. Вот, значит, какова её цена. Её тридцать сребренников – килограмм свиной колбасы.

ГЛАВА 16 БЕДА

Почти ничего не изменилось в их отношениях за два прошедших месяца. Он ещё пару раз приезжал, опять пытался говорить с ней, но эти разговоры кончались ничем, Вера замыкалась, плакала, и Генрих, раздосадованный, уходил, проклиная про себя чёртово славянское упрямство.

В конце концов, он решил ждать, оставить её в покое на какой-то период. Главное, что она рядом, под его надзором, он видел и слышал её ежедневно.

А ждать он умел, ему не привыкать. И потом в данном случае ожидание не могло долго продлиться, в этом он был уверен. Время работало на него, немецкая армия одерживала победу за победой. А победителей ведь не судят, им сдаются на милость, им подчиняются, отдаются. И уж тем более им отвечают любовью на любовь. Так заведено в мире, так будет и у них, просто надо ещё немного потерпеть, вот и всё.

Вера исправно ходила на работу, тщательно выполняла всё, что от неё требовалось. Со Штольцом держалась хоть и сухо, но уважительно, соблюдала субординацию, упрекнуть её было не в чем. Подарки и продукты не принимала категорически, со спокойным достоинством возвращала обратно.

Он был начальником, захватчиком, варваром.

Ничего не поделаешь, она вынуждена подчиняться, тянуть эту мучительную ежедневную лямку. А как человек Генрих Штольц перестал существовать для неё в тот злосчастный вечер.
Тщательно постиранное тёмно-голубое платье в белый горошек она в конце концов уничтожила. Поняла, что всё равно никогда уже не наденет его. Вынула однажды из шкафа и с ожесточением стала резать платье на мелкие кусочки. Потом опомнилась, не дорезала, покидала всё в печку. Не хотела, чтобы хоть что-то напоминало ей о произошедшем.
Вера твёрдо решила – как бы ни было тяжело, она должна выдержать то, что на неё свалилось, вынести всё ради Миши, ради Наташи, в конце концов.

Она нужна им, они не выживут, погибнут без неё. Поэтому она всё вытерпит – настойчивые вздохи Штольца, косые взгляды односельчан, насмешливую кривую ухмылку Петера Бруннера. По сути, её беда ничтожна по сравнению с бедой, которая накрыла всю страну. Она не имеет права думать только о себе. Она переживёт, выдюжит !

Однако к середине ноября у Веры появились нехорошие подозрения. Никак не наступали месячные, шла уже недельная задержка, к тому же её стало клонить в сон, постоянно хотелось есть.
Теперь она всё тяжелее вставала по утрам. На улице был постоянный мрак, холод, который нисколько не бодрил, а утомлял, тяжелил голову, упорно, как враг и насильник, норовил пробраться под одежду.
В один из таких мрачных тёмных дней Вера в обеденный перерыв вновь, как она часто это делала в последнее время, прибежала в больницу, к Наде.

Надя стояла в вестибюле, смотрела через окно на прыгающих по снегу серых нахохлившихся ворон. Вороны тоже мёрзли, были голодны, искали пищу, но в отличие от неё находились тут добровольно, могли улететь отсюда, куда им заблагорассудится, в любую минуту. А с другой стороны – куда лететь?.. Было совсем непонятно, что происходит за пределами их посёлка. Взяли ли немцы Ленинград?.. А может быть, уже и Москву?!
Надя гнала от себя эти страшные мысли, даже с Верой, в их редкие встречи, говорили о войне осторожно, с опаской, словно боялись усугубить беду, произнося какие-то лишние опасные слова.
На другом конце вестибюля хлопнула ведущая в приёмный покой дверь, раздались поспешные шаги. Надя обернулась, с тревогой смотрела на приближавшуюся подругу, бессознательно отмечала круги под глазами, серое, измученное лицо, бескровные губы. Вера выглядела скверно, почти так же, как в тот день, когда пришла рассказать о насилии.

В тот раз у неё к тому же тряслись руки, она никак не могла унять этой дрожи. Наде стоило немалых усилий привести её в чувство. В какой-то момент она даже испугалась за рассудок Веры. Та словно ходила по кругу, снова и снова повторяла одни и те же подробности, описывая врезавшиеся ей в память звуки.

Надя мучилась вместе с ней, живо представляла себе, как, смешиваясь с музыкой «Рио-Риты», падали на пол оторванные пуговицы, с треском рвалась материя, медленно катился по пошатнувшемуся столу опрокинутый бокал и, докатившись наконец до края, летел вниз и разбивался вдребезги. И как потом наступала тишина, в которой раздавалось только прерывистое звериное дыхание да бесконечный душераздирающий шорох иглы по давно закончившейся пластинке.
Сейчас, наверное, следовало бы вести себя осторожно, поберечь Веру, подыскать какие-то правильные слова, чтобы не пугать её сразу. Но слова, как назло, не приходили, и времени на них уже не было.
– Веруша, у меня плохие новости, – приглушив голос, сказала Надя. – Анализы всё подтвердили. Сомнений никаких нет, ты беременна.

Вера в отчаянии опустилась на скамейку, прикрыла руками рот, чтобы не заголосить.

– Боже мой! Я так и знала… – бормотала она. – Так боялась этого… Беда! Какая беда! Что же делать, Надя?! Может, ты какую-нибудь отраву раздобудешь? Ну, чтобы выкинуть? Должно же быть какое-то средство?

Надя села рядом, ласково погладила подругу по голове.

– Не паникуй! Я говорила с Сергеем Петровичем. Всё ему объяснила. Нет такого средства. Никакая отрава не поможет. Есть только одно средство – аборт. Сергей Петрович вначале, конечно, упирался, а потом всё-таки сдался. Я уверена, он всё хорошо сделает. Руки у него золотые, беспокоиться не о чем!

Вера вдруг побледнела. Ужасная мысль пришла ей в голову.

– Господи, а если Генрих узнает?! По-моему, он и так уже о чём-то догадывается. Он ведь ни за что не позволит сделать аборт…

– Успокойся, никто ничего не узнает! – увещевала её Надя. – Но лучше поторопиться. Сергей Петрович сказал, что самое удобное время – пятница. Он в пятницу постарается пораньше освободиться. Так что вечером через три дня, у него дома. Ничего не бойся, я с тобой буду…

Вера крепко сжала руку подруги.

– Хорошо, спасибо тебе…

– Не говори ерунду, – участливо улыбнулась Надя.

– Я вчера деда Семёна встретила… – ни с того ни с сего вдруг заявила Вера. – Он плюнул в меня. Со мной теперь вообще почти никто не здоровается, не разговаривает…

Она судорожно вздохнула.
– Я знаю, – горько усмехнулась Надя. – Меня тоже не жалуют. Терпи, Верушка, ничего не сделаешь. Прости, мне надо бежать, у нас обход через десять минут. В общем, приходи в пятницу, часов в пять. Подождёшь, сколько надо, и вместе пойдём. Держись! Всё будет нормально!
Надя убежала.

Вера встала, на деревянных ногах побрела к выходу. Новое несчастье совсем добило её. От выдержки, которой она всегда подспудно гордилась, не осталось и следа. Ей казалось, что все вокруг видят, что с ней произошло, обсуждают это за её спиной.

Теперь у неё не будет ни секунды покоя.
До тех самых пор, пока она не избавится от зреющего в чреве плода, полностью не вытравит из себя следы позорного, чудовищного соития с врагом.
Надя поднялась на второй этаж и, проходя мимо окна, задержалась возле него, сжав губы, наблюдала за маленькой, двигающейся к воротам фигуркой.

Сгорбившаяся, словно старушка, Вера, тяжело ступая, уходила прочь по заснеженной дорожке.
Надя глубоко вздохнула и быстро пошла в палату. Вот-вот должен был прийти Вернер Штефнер. Главврач никогда не опаздывал на обход.

ГЛАВА 17 НЕСЧАСТЬЕ

Наступил этот долгожданный день, пятница. Вера сидела на своём рабочем месте, каждую минуту нетерпеливо поглядывала на стенные часы. Она с утра нервничала, боялась, что Генрих может её задержать, дать какое-нибудь внезапное поручение, но по счастью, сейчас его не было на месте, к нему приехали двое офицеров в эсэсовской форме, и они вместе укатили куда-то.

Время сегодня, как назло, тянулось невероятно медленно, иногда казалось, что оно вообще застывало, стрелки на часах словно замирали…

Вера расправила плечи, подняла голову. Надо взять себя в руки, иначе не выдержать всего того, что ей предстоит.

Наконец длинная стрелка, измотавшая её до предела, с черепашьей скоростью подползла к шести, а короткая зависла между четырьмя и пятью – полпятого. Пора!

Она неторопливо, всячески сдерживая себя, встала, начала собираться. Сидящий за соседним столом Клаус поднял голову, удивлённо посмотрел на неё.

– Герр комендант разрешил мне сегодня уйти немного раньше, – пояснила Вера в ответ на его вопросительный взгляд. – Мне нужно кое-что приготовить дома.

Переводчик криво ухмыльнулся, пожал плечами.

– Мне-то что. Разрешил, так иди. Готовься!
Вера никак не отреагировала на эту ехидную реплику, вежливо попрощалась, взяла сумку и, легко помахивая ею, вышла на улицу. В небольшой с виду сумке находились тесно скрученные и плотно уложенные вещи, которые скоро ей понадобятся – две простыни, халатик, полотенце.
Подходя к больнице, Вера замедлила шаг. У входа в госпиталь творилось что-то необычное. Там стояли два автомобиля, грузовик. Она узнала машину Генриха, тут же увидела и его самого. Комендант Штольц нервно курил, с нахмуренным лицом слушал главврача Вернера Штефнера, что-то озабоченно говорившего ему.

Вера быстро спряталась за ближайшее дерево, перевела дух, потом осторожно выглянула. В сгущавшихся сумерках её, по счастью, никто не заметил.

Из дверей больницы вышли двое эсэсовцев в чёрной форме, те самые, которых Вера уже видела в комендатуре. Вслед за ними солдаты выволокли человека в белом халате. Человек этот был явно избит, причём так, что не держался на ногах, буквально висел на солдатах с опущенной, болтающейся головой.

Только когда его развернули, чтобы зашвырнуть в кузов грузовика, Вера в ужасе узнала доктора Астахова.

Другая пара солдат вынесла сильно забинтованного раненого, которого вместе с носилками небрежно засунули туда же, в кузов. После чего Генрих Штольц попрощался со Штефнером, все расселись по машинам и уехали, а главврач вернулся обратно в здание.

Вера подождала ещё немного на всякий случай, затем вышла из-за дерева и на негнущихся ногах направилась к входу в госпиталь.

Случилось что-то страшное, непредвиденное. Она жалела доктора, жалела себя, но главное – было совершенно непонятно, что делать дальше. Внезапно свалившаяся на неё, но казавшаяся временной беда обернулась безнадёжным неисправимым несчастьем.
Впереди был полнейший беспросветный тупик.
Хоть в чём-то Вере повезло. В больничном коридоре она почти сразу наткнулась на Надю, выносящую судно. Увидев подругу, та коротко кивнула в сторону лестничной площадки и побежала дальше.

Вера послушно поплелась в конец коридора.

Прижалась носом к холодному стеклу окна, невидящим взглядом смотрела на чернеющую в снегу дорогу.

Зачем она пришла сюда, чего хочет от Нади?!
Совершенно ясно, что никто уже не сможет ей помочь…
Через несколько минут за спиной послышались шаги. Вытирая покрасневшие от слёз глаза, подошла Надя.

– Что произошло? – коротко спросила Вера.

Надя ответила не сразу, сначала достала сигарету, закурила и несколько раз глубоко затянулась.

Вера терпеливо ждала.

– Партизана нашли среди раненых, – наконец заговорила Надя. – Сергей Петрович лечил. Он и говорить-то, бедный, не мог, был без сознания, его в голову ранило. А вон тот, рыжий, всё равно пронюхал!

Она кивнула на проходившего мимо и окинувшего их подозрительным взглядом рыжего немецкого фельдшера.

– Ты знала? – спросила Вера, когда немец скрылся в конце коридора.

Надя печально покачала головой.

– Далеко не всё. Я даже поначалу не знала, что он наш, знала только, что его вчера привезли и сегодня ночью должны были забрать. Такой риск сумасшедший, потому что какой-то важный человек, командир… Видимо, выхода другого не было. Уж в очень тяжёлом состоянии он… Я толком ничего не знаю, Вера, но как-то всё продумали, организовали. Мне ведь никаких подробностей Сергей Петрович не рассказывал. Он, конечно, рисковый мужик, но, как правило, всегда хорошо понимал, что делает, зря бы себя подставлять не стал. Но вот, видишь, всё сорвалось… Из-за этой рыжей сволочи! Что с ними будет, как ты думаешь?

– Боюсь, ничего хорошего, – пожала плечами Вера. – По идее, должны в СД передать. Но, может, какое-то новое распоряжение получили… Не зря же эсэсовцы приехали.

Надя безнадёжно кивнула, затушила сигарету. Живыми они их скорее всего никогда больше не увидят, куда бы, в какие фашистские руки ни передали этого раненого партизанского командира и доктора Астахова.
– Тебе сейчас лучше уйти, – попросила она. – Штефнер и так рвёт и мечет. Я сама к тебе забегу, как смогу.
Надя убежала.

Вера посмотрела ей вслед и уныло побрела обратно, в морозную тьму.

Шла, глядя перед собой невидящими глазами. Если бы не это несчастье, она уже через час навсегда освободилась бы от кошмарной трясины, в которую всё глубже погружалась с каждым днём. Последняя надежда выкарабкаться рухнула.
Трясина и до этого держала её цепко, планомерно всасывала в себя, а теперь окончательно вцепилась в неё мёртвой хваткой.

ГЛАВА 18 КАЗНЬ

На следующей неделе, в среду, всё население Дарьино было вновь собрано на площади перед комендатурой.

Вера и Надя молча стояли в общей толпе, крепко держали друг друга за руки. Безостановочно валил мокрый снег, стоило чуть-чуть поднять лицо вверх, как он тут же залеплял глаза.

Со вчерашнего дня площадь сильно изменилась. Посреди неё возвышались две свежесколоченные виселицы. Рядом переминались на морозе Генрих Штольц с Петером, знакомые Вере эсэсовцы, переводчик Клаус, полицаи с покрасневшими от холода лицами.

Под одной из виселиц солдаты поставили на ящик сильно приволакивающего ногу доктора Астахова. Доктор одним глазом глядел на толпу, другой заплыл настолько, что открыть он его не мог.

Петлю второй виселицы набросили на шею раненого партизанского командира. Тот, похоже, был в сознании, но вряд ли чётко осознавал, что с ним происходит, настолько бессмысленным казался его взгляд. Бинты с него большей частью сорвали, а те, что остались, превратились в грязные, пропитанные сочившейся кровью тряпки. Стоять он не мог, его поддерживали с двух сторон, чтобы не дать обвиснуть раньше времени.

– …так будет с каждым, укрывающим партизан или помогающим им, – говорил тем временем Клаус.

Его гнусавый невыразительный голос разносился далеко в воздухе.

– …недонесение о подобном преступлении также приравнивается к преступлению. Все, кто что-то знает о партизанах, должны немедленно сообщить об этом в комендатуру.

Переводчик замолчал.

Тишина внезапно установилась такая, что стало слышно, как мягко падает снег. Потом где-то вдали залаяла собака, ей ответила другая, и кто-то в толпе вдруг закашлялся, болезненно, по-стариковски.
Надя повернулась на кашель, увидела деда Семёна. Тот зажимал себе рот рукавицей, но по-прежнему судорожно вздрагивал.
Клаус по-собачьи взглянул на коменданта, давая понять, что закончил перевод. Генрих Штольц вздёрнул подбородок, в свою очередь переглянулся с одним из эсэсовцев. Тот неспешно кивнул.

Штольц бегло оглядел ждущих его сигнала палачей и коротко отдал команду.

Вера в ужасе отвела глаза, наткнулась на чей-то пристальный, ненавидящий взгляд, не сразу узнала почтальоншу Пашу, закутанную в заснеженный шерстяной платок.

Раздался звук вышибаемых из-под ног ящиков, и над площадью снова повисла гробовая тишина, прерываемая лёгким поскрипыванием.

Вера почувствовала, как Надя изо всех сил сжимает ей руку.
Когда она вновь решилась посмотреть вперёд, тела казнённых уже перестали дёргаться, мерно покачивались на верёвках.

ГЛАВА 19 ПОПЫТКИ

Наступил новый, тысяча девятьсот сорок второй год. Подруги думали встречать его вместе, но ничего не получилось, Надю назначили на ночное дежурство. На настойчивые же приглашения Генриха отпраздновать Новый год с ним Вера отвечала вежливым, но категорическим отказом.

В результате в новогоднюю ночь осталась одна, впервые за всю свою жизнь.

Ровно в двенадцать часов подошла к фотографиям на стене, поздравила Наташу и Мишу, пожелала скорой встречи и завершения ужасной войны, разметавшей их по разным сторонам. Потом открыла дверь, вышла на крыльцо, кутаясь в шерстяной платок.

Прислушалась к ночному шуму леса, остро чувствуя своё невероятное одиночество в тёмном холодном мире. Край платка около подбородка постепенно покрывался ледяной коркой.

Вера глубоко вдохнула морозный воздух. Всё ещё будет хорошо, она дождётся их, они все обязательно опять соберутся.

Но для этого следует предпринять ряд необходимых, хорошо продуманных действий. Не может же она встретить своих родных людей с немецким ребёнком в животе!..

Во что бы то ни стало надо освободиться от него, пока никто не узнал, пока ещё есть время.
Завтра может быть поздно. Подозрительные взгляды как немцев, так и односельчан, ежедневно преследуют, осматривают, обшаривают её. Ей стоит огромных усилий держаться как ни в чём не бывало.
Вера окончательно замёрзла, вошла обратно в дом, где потрескивала жарко натопленная печка. Выход в студёную ночь неожиданно вселил в неё мужество.

Единственное её спасение – выкидыш, и она всё-таки спровоцирует, добьётся его, выбросит из себя чужеродную, немецкую плоть, очистит, наконец, своё измученное непосильной ношей тело.
Причём она это сделает немедленно, сейчас!
Вера подставила табуретку, подтянувшись, с трудом вскарабкалась на платяной шкаф, тяжело дыша, посмотрела вниз. Внезапно ей стало страшно. Там, внизу, был твёрдый дощатый пол. При падении можно переломать ноги, разбить голову, всё что угодно может случиться…

Но выхода не было.

Вера зажмурила глаза и прыгнула вниз.
С размаху приземлилась на носки и тут же по инерции резко упала назад, больно ударила кобчик. Перевернулась, уткнулась лицом в доски пола и какое-то время лежала ничком, прислушиваясь к себе. Потом с приглушённым стоном медленно поднялась и, сжав зубы, опять полезла на шкаф.
Она прыгала со шкафа на пол ещё несколько раз, ударялась об пол разными частями тела, покрывалась болезненными синяками, всякий раз надеясь, что это случится.

Но всё было бесполезно. Проклятый немчонок крепко сидел внутри её лона, ни за что не желал покидать его.

Холодный, пепельный рассвет первого дня нового года, заглянув в заиндевелое окно, застал Веру скорчившейся на полу возле остывающей печки.
Сил у неё больше не оставалось, за эту ночь она израсходовала их все целиком. Теперь оставалось только горько плакать и одиноко выть от ушибов, от физической боли, от сознания своего безнадёжного несчастья.
Спустя несколько дней она предприняла новую попытку избавиться от плода, сделала горячую ванну для ног из горчичного порошка, который принесла Надя. Подливала кипяток в ведро, кусала губы от обжигающей, острой боли, но терпела.

Ноги уже через полчаса стали красными, словно обваренными. Она выдерживала боль, сколько могла, потом вынула их, с трудом дотащилась до кровати.

К утру ноги распухли так, что она не смогла идти на работу. Даже валенки, до того свободные, вдруг оказались тесными.
Но и эта процедура оказалась тщетной…
Генрих прислал шофёра узнать, что с ней, она вышла к нему, обмотав горло платком, сказалась больной. Держалась прямо, Пауль ничего не заметил, вниз, на ноги, ни разу не взглянул.

Двое суток Вера провалялась в постели, уткнувшись в стенку и желая одного – умереть.

На третий день пришла наконец Надя, заставила её встать, обнадёжила, убедила, что всё будет в порядке, надо только хорошо пропариться в бане, баня обязательно должна помочь.
Сговорились на ближайший день, откладывать было невозможно, опасно, да и к тому же слишком она измучалась.
Вся в поту, Вера теперь сидела в парной, обессиленно прислонившись к влажной горячей стенке.

Она задыхалась. Судорожно, как выброшенная на берег рыба, открывала рот, пыталась вдохнуть воздух, которого не хватало.

Всё сильнее стучало в висках. Глухо и отчаянно, будто раненая сова, ухало сердце.

В парную заглянула Надя. Озабоченно вгляделась в окутанную паром подругу.

– Верунь, выходи! Хватит, сколько можно! Тебе плохо будет! Это не поможет!..

Вера упрямо покачала головой.

Как же так – не поможет ?! А что же тогда поможет? Надя же обещала, что всё будет в порядке… Где же он, этот порядок?

Но Надя не отвечала, она вдруг раздвоилась, размножилась и исчезла. Всё куда-то потекло, поплыло перед глазами.

Вера стала медленно заваливаться набок.
Надя бросилась к ней, пытаясь привести в чувство, бесполезно хлопотала, потом тащила из парной ослабевшее, мокрое от пота, выскальзывающее из рук тело.

ГЛАВА 20 ПРЕДЛОЖЕНИЕ

В феврале морозы ударили такие, что птицы внезапно замолчали, поисчезали куда-то. Стало тихо и жутковато. В лесу никто уже не галдел, не свиристел, не чирикал. Даже ворон и тех нигде не было видно.

Вере почему-то хотелось думать, что они всё-таки улетели, а не просто попрятались. Вырвались отсюда наконец, унеслись далеко-далеко, прыгают сейчас где-то по свободной от ненавистных фрицев земле, перепархивают с ветки на ветку, счастливо переговариваются между собой.

Только она никуда не может деться, обречена на страшное изматывающее ожидание своей неминуемой участи. Только ей суждена эта медленная изощрённая пытка – изо дня в день видеть в зеркало, как неумолимо меняется её тело, как наливаются, созревают её груди, как постепенно округляется её живот.

Вера сидела в комендатуре на своём рабочем месте, печатала очередной еженедельный отчёт, которые Генрих Штольц регулярно отсылал в штаб.

Неожиданно в глазах помутнело, её затошнило. Она быстро налила воды из графина, попыталась запить, но ничего не вышло, тошнота только усиливалась.

Открылась дверь кабинета, вышел комендант, заговорил о чём-то с Петером Бруннером. Вера в этот раз даже не прислушивалась. Следовало любым путём сдержаться, перетерпеть. Однако это оказалось невозможным. Штольц не уходил, спокойно беседовал, как обычно, поглядывал в её сторону.
Не в силах больше ждать ни секунды, Вера вскочила и бросилась в уборную.
Генрих Штольц внимательно посмотрел ей вслед. Его подозрения, возникшие не так давно, подтверждались всё больше. Он не хотел спешить, торопить события, сначала следовало окончательно убедиться во всём. Но, похоже, дальше уже тянуть нельзя, необходимо срочно объясниться.

Когда первый раз ему пришла в голову мысль о беременности Веры, он (чего уж тут скрывать!) испугался. Совсем не ожидал этого, никак не был готов к рождению их ребёнка. Но чем дольше он об этом думал, тем больше привыкал к этой мысли, тем сильнее она ему нравилась, и теперь он постоянно исподтишка наблюдал за Верой, с жадностью подмечал детали, свидетельствующие в пользу его открытия.
Генрих встал, не спеша прошёл по коридору в конец здания, где находилась уборная, прислонился к стенке, прислушался. Удовлетворённая улыбка появилась на его лице.
Уборная была гордостью Штольца, её построили в левом крыле под его непосредственным руководством. Прежние хозяева здания пользовались дощатым строением во дворе. В комнатке всё блестело чистотой, пахло хорошим немецким мылом, и от этого почему-то она казалась сейчас Вере особенно отвратительной.

Её отчаянно рвало. Она стояла на коленях возле унитаза, ждала, когда судороги, выворачивающие её нутро наизнанку, прекратятся, дадут ей вздохнуть.

Наконец наступила передышка.

Вера подождала ещё немного, убедилась, что приступ прошёл окончательно, и только тогда, пошатываясь, встала на ноги. Повернулась к висевшему на стене зеркалу. На неё глянуло бледное, без кровинки, измученное лицо.

Она криво улыбнулась собственному отражению, подбадривающе подмигнула ему.

Это только начало, всего лишь цветочки, ягодки впереди!

Хорошо бы не выходить отсюда больше, сдохнуть тут, никогда не видеть эти мерзкие сальные рожи вокруг…
Пора было возвращаться. Долго торчать в уборной нельзя, лишние вопросы ей совсем ни к чему.
Вера вернулась в комнату и сразу же наткнулась на внимательный взгляд Генриха Штольца, стоящего в дверях своего кабинета. – Зайдите ко мне, фрау Вера, – строго произнёс он.

Она вошла в кабинет, закрыла за собой дверь, но дальше не двинулась, так и осталась стоять у порога, со страхом ждала, что он скажет.

Генрих Штольц подошёл к ней сам, молча подвёл к креслу, усадил в него и присел рядом на подлокотнике. Потом ласково, но решительно взял её руки в свои, заглянул в глаза. Вкрадчиво спросил:

– Вера, скажи мне правду, ты беременна?

Вера боялась этого вопроса, ждала его постоянно, но теперь, когда он наконец был задан, оказалась совсем не готова к нему. Она судорожно вздохнула, отвела глаза, которые тут же предательски наполнились слезами.

– Ты беременна! – просиял Генрих.

Он соскочил с подлокотника, по-мальчишески опустился перед ней на корточки, быстро заговорил, сжимая ей руки:

– Я так и знал! Вера, дорогая, я счастлив! У нас будет ребёнок! Я всегда мечтал о ребёнке! Вера, мы сегодня же отпразднуем это событие!

Он обнял её, нежно прижался лицом к её груди.
Вера молчала, уронив безвольные руки, никак не реагируя, походила на лишённую жизни куклу. Только в глазах этой большой куклы застыла сплошная боль.
Штольц неожиданно опомнился. Он опять вёл себя не по-джентльменски, совсем ошалел от радости. Она ведь наверняка ждёт от него предложения , а он болтает о каком-то праздновании.

Генрих встал на ноги, выпрямился, одёрнул китель, молодцевато щёлкнул каблуками.

– Вера, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – торжественно заговорил он. – Я прошу твоей руки. Я знаю, что моё командование не придёт в восторг от этого брака, но меня это не остановит! Я люблю тебя. Я попрошу отпуск и отвезу тебя в Германию. Я познакомлю тебя с моим отцом. Я писал ему о тебе. Старик, конечно, встал на дыбы, но это не страшно, я уверен, что как только он увидит тебя, всё изменится, я хорошо его знаю. Так что ни о чём не волнуйся. У нас в доме ты спокойно дождёшься конца войны, родишь нашего ребёнка. А потом я вернусь, и мы поженимся. Я всё устрою, ты слышишь, Вера?

Он пытливо вглядывался в её лицо, проверял впечатление, которое произвела на неё его тирада. Наконец-то всё было сказано.

Он виноват перед ней, но сейчас это позади. Он доказал, как серьёзно и уважительно относится к ней, он долго ждал этого момента, не торопил, не настаивал. Бог оценил его усилия, поселил в ней его семя. И теперь Вера будет полностью принадлежать ему.

Иначе и быть не может.

Разве возможно, что она не простит его?

Разумеется, нет.
Ведь она носит в чреве их младенца…
Вера, однако, не произнесла ни слова. Что она могла ему сказать?..

Чем ответить на такой щенячий, унижающий её восторг?..

У неё больше не было сил ни на что, даже на ненависть. О какой женитьбе он болтает, этот крепкий немецкий парень, насильно обрюхативший её? У неё есть муж, дочь, разве он забыл об этом?..

Как он глуп, этот самодовольный немец…

Он ничегошеньки не понимает про неё…
На что он надеется, дурачок?..
Генрих словно услышал её мысли, быстро опустился на колени, приблизил к ней лицо.

– Вера, пойми, наконец, что ты свободна, – горячо зашептал он. – Я дважды наводил справки. Ты же знаешь, как мы, немцы, аккуратны в делопроизводстве. Среди живых твоего мужа нет, поверь мне. А твою дочку я разыщу, как обещал, как только кончится война. Мы заберём её к себе. У нас будет большая счастливая семья. Ты согласна, Вера? Скажи, что ты согласна!

Вера по-прежнему молчала, удивлённо глядя на него большими глазами.

Генрих по-своему растолковал это молчание. Он нежно улыбнулся ей, приподнялся и стал медленно наклоняться, чтобы поцеловать.

Вера подалась назад, вдавилась в кресло, в ужасе смотрела, как приближаются его жадные полные губы. И в это время снова почувствовала острый приступ тошноты.
Не в силах больше сдерживаться, она сильно оттолкнула его, закрыла ладонью рот, вскочила на ноги и стремительно выбежала из кабинета.
Генрих Штольц, продолжая улыбаться, смотрел ей вслед. Он позаботится о ней, ей больше не о чем беспокоиться.

Всё в этой жизни происходит не зря, всё имеет свои основания. Бог рукой фюрера направил его сюда, в холодную дикую страну, чтобы он нашёл здесь, в маленьком глухом поселении, своё счастье. Так было надо, чтобы они встретились.

Он вынужден признаться, успехи и поражения немецкой армии волнуют его сейчас куда меньше, чем то, что происходит между ним и Верой. Но ему нисколько не стыдно в этом признаваться. Потому что это судьба .

Не случайно она не успела уехать из Дарьино, не случайно навсегда сгинул её муж. Эта красивая гордая русская женщина была изначально предназначена ему, Генриху Штольцу.
Так написано на скрижалях, так и произошло, в конце концов.

ГЛАВА 21 ВЕСНА

В начале марта неожиданно в одночасье в посёлок вернулись птицы. Причём не только вороны, но и многие другие – воробьи, снегири, синицы, галки…

Вера и Надя сидели во дворе больницы, где прогуливались выздоравливающие и легко раненные немецкие солдаты и офицеры, дышали весенним воздухом, тихо переговаривались. Надя курила, Вера хмуро поглядывала по сторонам, её ничто не радовало.

Свободное длинное габардиновое пальто, которое где-то раздобыл ей Генрих, полностью скрывало её уже вполне заметно округлившийся живот. Впрочем, сюда, в больницу, Вера ходила почти безбоязненно. Кроме Нади и бабы Луши никого из русских тут уже не осталось. А бабы Луши она не опасалась, та всё понимала, умела хранить чужие секреты, лишнего слова от неё никто никогда не слыхал.

Последнее время Генрих Штольц окружил её постоянным, настойчивым вниманием, которое только до крайности раздражало Веру. Он почти полностью освободил её от необходимости ходить на работу, но всё время находил предлоги, чтобы самому бывать у неё, привозил на дом переводы, вынудил всё же заниматься с ним русским.

Весна, всегда приносившая облегчение и надежду, на этот раз несла в себе только ужас и отчаяние.

– Я больше не могу, Надя! – тихо жаловалась Вера. – Я не знаю, что делать! Меня тошнит от его подарков, от этих уроков! Я ненавижу его! Ненавижу этого ребёнка!

– Не говори так! – испуганно повернулась к ней Надя. – Не надо! Пожалуйста…

– Нет, ненавижу! – настаивала Вера. – Я не хочу, чтобы он рождался! Я не хочу, слышишь! – выкрикнула она.

Ковылявший мимо солдат на костылях удивлённо оглянулся на неё. Вера вызывающе посмотрела в ответ, но тут же лицо её сморщилось, стало маленьким, несчастным, и она безмолвно, безутешно зарыдала.

Надя нежно обняла её.

– Тс-с-с-с! Верочка! Веруня! Не надо! Успокойся! Я тебя прошу! Вон на нас смотрят…

– Я больше не могу-у-у-у! – жалобно скулила, всхлипывала Вера. – Он уже всё рассчитал, уже отпуск попросил. Как только я рожу, он повезёт меня в Германию, чтобы там пожениться! Надя, Наденька, что же мне делать?..

– Потерпи, Верунь! Я слышала, наши перешли в наступление. Они скоро вернутся!.. Потерпи, мы что-нибудь придумаем…

Надя говорила, сама понимая, что её слова звучат неубедительно, фальшиво. Вере ничем нельзя было помочь. И на самом деле она ничего не могла посоветовать подруге, мучилась от собственного бессилия.

– «Вернутся!» – горько передразнила её Вера. – И что? Что я буду делать? Кому я в глаза смогу посмотреть! Со мной и так почти никто не здоровается! А Наташа? Что я скажу Наташе, когда она вернётся? Что у неё теперь братик или сестричка, которого зовут Гансик или Эльза… О, господи! Ну за что?! За что?
Она снова разрыдалась. Эти последние месяцы она плакала столько, сколько никогда за свою предыдущую жизнь. Ей казалось, что она выплакала все слёзы на много лет вперёд. Но к её удивлению, они всякий раз снова струились по лицу безудержным солёным потоком.
Окно на втором этаже распахнулось, оттуда высунулась баба Луша, энергично замахала рукой:

– Надя! Иди скорей, тебя ищут!

Надя затушила сигарету, вскочила с места.

– Не отчаивайся. Я вечером приду, мы что-нибудь решим.

Вера равнодушно кивнула, было непонятно, услышала ли она то, что сказала Надя.

Тяжело встав со скамейки, она, не прощаясь, заковыляла прочь. Безнадёжно потащилась в безрадостную весну, на прочной незримой цепи волокла за собой свою беду.
Надя секунду с состраданием смотрела ей вслед, затем смахнула невольно появившиеся на глазах слёзы и, резко отвернувшись, побежала в здание.

ГЛАВА 22 НЕУДАЧА

Прошла ещё неделя. Всё вокруг бурно оживало, оттаивало. Но чем теплее становился воздух, тем мучительнее и тягостнее становился для Веры каждый новый день.

Минуты быстро складывались в часы, а те проносились всё быстрее, ускорялись, издевательски приближали страшный момент её позора. Время предало Веру, оно тоже оказалось на стороне врагов, неотвратимо загоняло её в западню, из которой не было выхода.

Прошедшей ночью она почти не спала, периодически впадала в странное, короткое забытье, в испарине выныривала из него, напряжённо думала, уставившись в темноту сухими, блестящими глазами, потом снова проваливалась, чтобы вскоре опять очнуться.

Под утро всё стало ясно. Надеяться не на что, надо действовать, пока ещё не поздно .

Прямо сегодня, сейчас, ждать больше нечего.

Сразу наступило облегчение. Но сначала надо было закончить все дела.

Больше Вера не плакала. Встала очень рано, при свете керосиновой лампы своим ровным учительским почерком написала два письма, одно – Наташеньке, другое – Мише.

Она прощалась с ними, рассказывала, как любит их, как скучает, просила за всё прощения. Про беременность ни словом не упоминала, просто объясняла, что больше так жить не может, не хочет служить врагам. Умоляла простить её за слабость, за то, что не смогла их дождаться. Желала им обоим долгой и счастливой жизни.
Закончив письма, Вера аккуратно сложила листочки треугольниками, надписала их и, поразмыслив, спрятала за свою и Михаила двойную фотографию, висящую на стене. Кончится война, вернутся наши, Наташенька с Мишей устроят уборку, снимут портрет, чтобы протереть, и найдут на обратной стороне рамки её письма.
Мысль об уборке озаботила её. Уборка тоже относилась к делам , которые следовало закончить. Всё в доме должно быть вымыто, вычищено, иначе уходить нельзя.

Вера потушила уже ненужную лампу, вышла во двор, глубоко вдохнула весенний воздух, погода окончательно установилась тёплая, солнечная. Она подошла к колодцу, набрала ведро воды, с трудом, тяжело переваливаясь, потащила его в дом.

Дома достала тряпку, начала мыть пол. Ей это давалось нелегко, мешал выросший живот, она задыхалась, приходилось всё время останавливаться.

Наконец пол был вымыт.
Вера опять вернулась к колодцу, разделась, облилась холодной водой. Ёжась от холода, поспешила обратно в дом. Насухо вытерлась, тщательно причесалась, натянула своё любимое ситцевое платье лимонного цвета, которое надевала в последний раз перед войной.
Теперь предстояло самое главное. Вера сходила в чулан, принесла высушенные мухоморы. Не зря когда-то нашла их в лесу, вот и пригодились. Не ведала только, что для самой себя собирала.

Ядовитые, скукожившиеся грибы она положила в кастрюльку, залила водой, поставила кипятиться. Сама, ожидаючи, села рядом, внимательно оглядела дом, не забыла ли чего напоследок.

Один угол кровати оказался неаккуратно застелен. Вера подошла, поправила, теперь всё как будто хорошо, ровно.
Она потянула носом, отвар был готов, запах от него шёл гадкий, тошнотворный. Сняла кастрюльку с огня, перелила тёмное, густое варево в чашку. Подождала чуток, пока остынет, в последний раз взглянула на фотографии на стене и решительно, давясь от отвращения, сделала первый глоток.
Генрих Штольц решил заехать к Вере рано, до работы. Хотел на этот раз сам завезти ей продукты, не посылать Пауля, знал, что она его терпеть не может. Заодно предполагал поговорить с ней несколько минут наедине, рассказать о письме, которое получил от отца. Сегодня предстояло много дел, из штаба вчера пришёл новый приказ, требующий немедленного выполнения, и он не знал, когда потом сумеет вырваться.

Но даже жёсткий, неприятный приказ не мог изменить его превосходного настроения. Война есть война, ничего не поделаешь, и она, к сожалению, затягивается, но в каком-то смысле ему это даже на руку. Петер Бруннер, конечно, сукин сын, но надо отдать ему должное, он снял с него целый круг проблем. Организатор Бруннер безусловно отменный. По крайней мере партизаны, которые держат в напряжении все оккупационные войска, обходят Дарьино стороной. По сравнению со многими другими населёнными пунктами здесь, слава богу, более-менее тихо.
Яркое весеннее солнышко навевало отрадные мысли. В конечном счёте, жизнь только начинается и всячески благоприятствует ему, Генриху Штольцу, которому вскоре предстоит стать отцом прелестного ребёнка. В том, что ребёнок будет прелестным, он не сомневался.
«Опель-Адмирал» остановился около хорошо знакомого ему дома. Даже к этому бревенчатому, грубо сработанному строению Генрих испытывал теперь умиление. Здесь его будущему младенцу суждено провести свои первые дни, прежде чем он окажется в нормальном, цивилизованном, достойном его древнего рода месте.

Генрих выскочил из машины с большим пакетом в руках.

Улыбаясь, подошёл, постучал в дверь.

– Вера!
Ответа не последовало.
Генрих Штольц постучал ещё несколько раз, потом осторожно приоткрыл дверь, вошёл внутрь, потягивая носом.

Отвратительный горьковатый запах стоял в комнате. Вера, скрючившись, в беспамятстве лежала на полу, тяжело дышала. Лицо было бледное, в испарине, в глазах стояли слёзы, изо рта, образуя небольшую лужицу, сочилась чёрная пена.

– Что ты с собой сделала? – отчаянно, догадываясь, в чём дело, крикнул Генрих. – Зачем?

Она вдруг произнесла что-то невнятное, потом криво улыбнулась. Взгляд её блуждал, ни на чём не задерживаясь.

Эта бессмысленная улыбка ужаснула Генриха. Он упал на колени, приподнял её, встряхнул несколько раз, и Веру тут же обильно вырвало тёмной, вязкой и мерзкой жидкостью.

Генрих, придерживая одной рукой на весу голову Веры, два пальца другой засунул глубоко ей в горло, провоцируя на новые рвотные спазмы. Так он проделал несколько раз, до тех пор, пока рвать ей стало уже нечем, из горла пошла лишь одна желчь вперемешку с коричневой слюной.
Генрих вспомнил, что в машине, в аптечке, лежит слабительное, заботливо переложил любимую женщину на кровать и бросился вон из дома.
Часа через полтора Вера пришла в себя. Сумрачный склизкий туман, в который она провалилась, рассеялся, она с удивлением увидела, что лежит на постели и рядом сидит Генрих, с тревогой глядит ей в лицо.

Вера закашлялась, инстинктивно схватилась за горло, оно сильно саднило.

Теперь она окончательно поняла, что произошло. Глаза её потемнели от отчаяния. Всё оказалось напрасно. Ничего не вышло. Её постигла ужасная неудача.

Он вытащил её с того света, этот проклятый безумный немец, спас на утеху себе, опять обрёк на эту дикую муку.
Она по-прежнему обречена жить.
– Тебе уже лучше? Какое счастье, что я подоспел вовремя, – тихо шептал Генрих. – Молчи, ничего не говори. Это я виноват. В таком состоянии тебя не следовало оставлять одну. Прости меня! Больше это не повторится! Я уже всё продумал. Завтра я отвезу тебя в Западный лес на хутор Лесной. Там сейчас живут Адам и Ханна Гальдер, старинная немецкая семья. Тебе у них понравится. Прекрасные люди, я их знаю ещё по Кёльну. Чем-то похожи на моих родителей. Я договорюсь, они присмотрят за тобой ближайшее время, пока я получу разрешение на твой отъезд. Мне нужно подготовить для тебя документы, охрану… Признаться, мне будет очень нелегко расстаться с тобой. Как же ты меня напугала, моя дорогая!..

Он нагнулся над ней, ласково обнял, прижал к себе.

По лицу Веры покатились слёзы.

А она-то считала, что больше уже никогда не будет плакать, что с этим покончено навсегда, так же, как и со всем остальным.
Как же она ошиблась!..

ГЛАВА 23 ХУТОР

Семья Гальдер, равно как и вся небольшая колония этнических немцев, проживала в Светозёрской области испокон веков, чуть ли не с петровских времён. Свято соблюдали передаваемые из поколения в поколение семейные традиции, следили за чистотой немецкого языка. Во время революции, в семнадцатом году часть немцев, включая ещё сравнительно молодых тогда Адама и Ханну с двенадцатилетним сыном Францем, бежала из России. После долгих скитаний добрались, в конце концов, до исторической родины, где и осели в пригороде Кёльна.

Франц Гальдер в отличие от родителей быстро адаптировался на исторической родине, вырос, уехал в Берлин, сделал там блестящую военную карьеру, стал одним из любимых генералов Гитлера, начальником штаба сухопутных войск вермахта. Что же касается Адама и Ханны, то они так никогда полностью и не прижились на новом месте. Оба ревностно следили за военными действиями и, как только узнали об оккупации Светозёрска, решили воспользоваться положением сына и его покровительством, чтобы вернуться обратно на хутор, на котором прошла когда-то их молодость.

Франц поначалу пытался возражать против этой безумной с его точки зрения затеи, но Адам, обладавший упрямым характером и определённым влиянием на сына, настоял на своём, Франц в конце концов сдался. Западный лес, как называли небольшую, обиняком стоявшую часть большого светозерского лесного массива, к этому моменту был полностью очищен от партизан и буквально нашпигован немецкими патрулями. Начальнику штаба Гальдеру было обещано, что будут приняты все возможные меры, обеспечивающие максимальную безопасность его родителей. Патрулирование вокруг хутора было усилено, и упрямые старики после двадцати четырёх лет отсутствия с радостью вернулись в родные места.

Дом, переживший за эти годы всевозможные перипетии отечественной истории, включая коллективизацию и войны, стоял пустым, разграбленным, но тем не менее в целом сохранился хорошо, разве что полностью оказалась разрушена конюшня и сгорел один из стоявших чуть поодаль амбаров. Впрочем, супруги Гальдер с помощью выделенных для этой цели полдюжины солдат довольно быстро восстановили понёсшее ущерб хозяйство.

Хутор Лесной полностью оправдывал своё название, поскольку находился на далёкой, глухой, закрытой со всех сторон поляне. Густой, казавшийся непроходимым бор недружелюбно шумел вокруг.

Вера сразу почувствовала себя неуютно, надежда сбежать отсюда, которую она лелеяла всю дорогу, исчезала по мере того, как они всё дальше углублялись в лес, и окончательно рухнула, как только она увидела хутор.

Это была почти что тюрьма , унылая, чрезвычайно крепко сколоченная тюрьма, хотя и без решёток, и семья Гальдер, пожилая пара, вышедшая из дома им навстречу, была определена ей в надсмотрщики.

Нет, так нельзя думать, ни в коем случае!

Она должна радоваться, что оказалась в немецком доме, что больше не надо прятаться, не надо скрывать свой нагло растущий живот. По крайней мере, хоть в этом она получит какое-то облегчение.
И люди эти, может быть, не такие уж плохие…
Вера стояла между ними в наглухо застёгнутом пальто, настороженно посматривала вокруг, старалась держаться спокойно изо всех сил. У ног её шофёр Пауль поставил чемодан, который она так толком и не разобрала с того самого рокового дня, когда они с Надей ждали деда Семёна около конторы.

А почему, спрашивается, не разобрала?

Видимо, несмотря ни на что, подспудно надеялась, что всё изменится и можно будет уехать.

Какая глупость! Разве непонятно, что никакой надежды уже нет и в помине.
Дальше – только хуже!..
– Дорогая, постарайся не скучать, прошу тебя. Я буду навещать тебя как можно чаще, – бодро пообещал Генрих Штольц.

Обнял Веру, поцеловал в холодные неживые губы.

Немногословные супруги Гальдер, строгие её охранники, вежливо отвели глаза. Генрих шагнул к ним, внушительно произнес:

– Ещё раз благодарю вас, господа. Я доверяю вам самое драгоценное, что у меня есть – мою невесту и моего будущего ребёнка.

Веру передёрнуло от этих слов, она закашлялась, чтобы скрыть реакцию.

– Мы всё понимаем, герр Штольц, – надтреснутым голосом ответила её надсмотрщица фрау Гальдер, сухопарая седая женщина. – Ни о чём не беспокойтесь, ваша невеста в надёжных руках.

– Езжайте спокойно, герр Штольц, – подтвердил её угрюмый супруг, высокий, крепкий, бородатый старик. – Мы позаботимся о ней. Всё будет в порядке.

Генрих удовлетворённо кивнул, повернулся, прощально помахал Вере. Не дождавшись её ответа, сел в машину.
Хлопнула дверца. Хлопок тут же отозвался далёким насмешливым эхом. Чёрный автомобиль развернулся, вырулил на лесную дорогу и быстро исчез.
Какое-то время над поляной ещё витал удаляющийся звук мотора, но потом растворился и он, ничего, кроме шума леса, больше не было слышно.

Вера похолодела, почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Липкие щупальца страха подползали, подкрадывались, всё крепче сжимали её раздувшееся тело под длинным, тёмно-коричневым пальто.

Эта пара, в полной власти которой она теперь оставалась, внушала ей неосознанный дикий ужас. Они казались ей не настоящими, живыми людьми, а жуткими персонажами из страшной детской сказки, Кощеем Бессмертным и Бабой-Ягой, лицемерно принявшими человеческий облик и поджидавшими свою очередную жертву.

Впервые Вера с тоской подумала о Генрихе. Как он мог её здесь оставить?!

Все её благие намерения заставить себя думать иначе полетели прахом. Никакой радости и никакого облегчения она не испытывала.
Она была совершенно одна посреди лесной глухомани, и они, её тюремщики, могли творить с ней, беспомощной и беременной, всё, что им заблагорассудится.
– Пойдём в дом, дорогая, – с натянутой улыбкой обратилась к ней фрау Гальдер.

По-русски она говорила почти чисто, с еле уловимым акцентом. Вернее, даже не с акцентом, а с какой-то особой интонацией, придающей её речи жёсткое, неприятное звучание.

– Я покажу тебе твою комнату. Адам, возьми чемодан.

Они направились в дом. Вера безмолвно и понуро шла между своими стражами.
Тяжёлая дубовая дверь тюрьмы открылась, пропуская их внутрь, и затем плотно захлопнулась за ними, вновь отозвавшись где-то издевательским эхом.

ГЛАВА 24 ОБЕЩАНИЕ

Генрих Штольц сидел за своим рабочим столом и хмуро читал полученные утром сводки. Вести из штаба последнее время приходили всё более тревожные, война грозила стать затяжной. К сожалению, то, что он так хорошо распланировал, не произошло. Командование отказало ему в коротком отпуске, о котором он просил, чтобы отвезти Веру домой, в Германию. Он получил суровый ответ, что пока на Восточном фронте идут тяжёлые кровопролитные бои с русскими, об отпуске нечего и думать.

В принципе он понимал, что начальство право. Хоть война и обходила Дарьино стороной и фронтовые части сюда не попадали, но приходилось, тем не менее, всё время быть начеку, поскольку немецким оккупационным войскам постоянно досаждали всё более активизирующиеся партизаны. Особенно нагло действовал отряд некоего Тимофеевского, который, несмотря на постоянные усилия немцев, никак не удавалось уничтожить. Так что уезжать нельзя было даже ненадолго. Мало того, следовало просить подкрепления для усиления сравнительно небольшой, дислоцированной в посёлке части.

В общем, Вере придётся рожать здесь. Утешало, что она находится в надёжных руках, в безопасном месте, спокойно вынашивает там их ребёнка. А уж к родам он всё подготовит. А дальше будет видно, даст бог, немецкая армия снова продолжит энергичное наступление, война закончится и они сразу смогут уехать и пожениться. Он выйдет в отставку, и они наконец заживут одной счастливой семьёй…

Раздался стук в дверь, прервавший эти радужные мысли.

– Войдите, – сказал Генрих, поднимая голову.

Дверь открылась, в дверях возник Петер Бруннер.

Малоприятный человек, ничего не скажешь, Веру можно понять. Лицо, как всегда непроницаемое, догадаться, о чём он думает, невозможно.

– К вам фрау Антонова, штурмбанфюрер, – объявил адъютант.

– Пусть войдёт.

Надя взволнованно переступила порог кабинета. Она давно собиралась прийти сюда, но всё никак не получалось. Да и сегодня вышло на самом деле случайно. Вдруг стало известно, что Вернера Штефнера не будет до вечера, и она быстро отпросилась на часок.

Дольше тянуть было невозможно, прошло уже десять дней, как Вера исчезла. Случайно удалось узнать от вездесущей тёти Паши, что её куда-то увезла машина Штольца и с тех пор никто её подругу не видел и не слышал.

Надя прекрасно понимала, что приход в комендатуру дело весьма рискованное. Стоит только Генриху захотеть, и её могут запросто уничтожить как досадливую ненужную помеху.
Но больше терзаться неизвестностью она не могла. Вера – единственно родной у нее человек. Будь что будет, но она потребует у Штольца ответа, он обязан сказать, где находится Вера, жива ли…
Генрих Штольц встал навстречу вошедшей, любезно улыбнулся. Он симпатизировал Наде, хорошо, что у Веры есть такая преданная и любящая подруга. В Германии ей будет на первых порах недоставать подобного близкого человека. Впрочем, может, это и к лучшему?! Тем сильнее она привяжется к нему, полюбит его всерьёз, глубоко.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул Генрих.

Он впервые говорил с Надей по-русски, с сильным акцентом, ошибаясь. Однако старался, прилежно выговаривал незнакомые чужие слова.

– Что я могу вам помочь, дорогая Надя?

Надя, всю дорогу репетировавшая вежливую преамбулу своего обращения к нему, от неожиданности всё сразу забыла.

– Куда вы дели Веру? – требовательно спросила она. – Что с ней?

Генрих снова улыбнулся, на этот раз её несдержанности.
С ответом он не спешил, раздумывал, стоит ли посвящать Надю во все детали, нет ли в этом какой-либо опасности для него.
Надя тревожно вглядывалась в строгое лицо немецкого коменданта, волновалась всё сильнее, по-своему растолковывала его молчание.

– Я требую, чтобы вы мне сказали! – настойчиво произнесла она. – Что вы с ней сделали? Где она? Вы её убили, да?

– Садитесь, Надя! – приказал Генрих.

Она покорно опустилась в мягкое кресло, по-прежнему не сводила с него выжидающих, тёмно-зелёных глаз. Зрачки в них были огромные, расширенные, поневоле приковывали к себе.

Генрих решился. Для Веры будет хорошо увидеть подругу, это доставит ей радость, а ей сейчас нужны положительные эмоции.

– Я восхищаться вами, дорогая Надя, – сказал он, глядя на неё в упор. – Вы прекрасный друг. Не надо волновать себя, ваш друг Вера очень хорошо чувствует. Она в очень хороший место. Через два день я опять ехать навещать Веру, вы можете ехать со мной, я сказать доктор Штефнер вас отпустить. Так желаете?

Надя с облегчением кивнула. Тревога её наконец ушла. Вера была жива. Вера в порядке. Они скоро увидятся.

– Так желаю, – радостно сказала она. – Но вы мне это точно обещаете?

– Да, – серьёзно подтвердил Генрих Штольц. – Обещаю точно. Не волновать себя, хорошо?

– Хорошо, не буду, – в свою очередь пообещала Надя. – Значит, через два дня?
– Да, два дня.
И Генрих для пущей убедительности показал два пальца.

ГЛАВА 25 ЗАГОВОР

Они подъезжали к хутору. Надя то нетерпеливо поглядывала в окно машины, то озабоченно косилась на Штольца.

До последней секунды она нервничала, не решалась ехать, боялась Генриха. Мало ли чего ему вздумается, этому немцу, ведь он может сделать с ней всё что захочет. Но в конце концов желание увидеть подругу перевесило её опасения.

И надо отдать Штольцу должное, свои обещания он выполняет безукоризненно. Накануне освободил её от дежурства, утром заехал за ней домой. И вообще, если забыть о том, что это враг, фашист, то мужчина он интересный, видный, что и говорить. Твёрдый подбородок, открытый взгляд, широкоплечий, любезный. С Колей, конечно, не сравнить, да и Миша, пожалуй, кое в чём даст ему фору, но вообще-то он ничего…

Машина выехала на поляну и остановилась возле большого, крепко сколоченного дома. На крыльце сразу появилась седовласая сухая женщина, Надя уже знала, что это фрау Гальдер.

Шофёр Пауль сноровисто выскочил, распахнул дверцы автомобиля, галантно помог Наде выйти и стал вынимать с заднего сиденья вещи и пакеты с продуктами, которые они привезли для Веры.

Фрау Гальдер подошла к Генриху, вежливо склонила гладко зачёсанную голову. Они стали беседовать по-немецки, Надя ничего не понимала, уныло стояла в сторонке, тревожно разглядывала мрачноватый бревенчатый дом.

– Я привёз подругу вашей подопечной, дорогая фрау Гальдер, – говорил тем временем Генрих, – чтобы немножко развеселить её. Как она?

– Ваша невеста в полном порядке, герр Штольц, – с достоинством отвечала сухопарая дама. – Вы, собственно, можете сами убедиться. Прошу в дом.

Генрих повернулся к Наде, сделал ей знак подождать и вошёл внутрь.
Надя тревожно смотрела на захлопнувшуюся за ним дверь, ждала, что будет дальше.
Генрих взбежал на второй этаж, постучал в дверь.

– Да, – раздалось оттуда, – войдите!

Генрих вошёл. Вера неловко сидела на кровати, округлившийся живот её заметно выпячивался вперёд.

Генрих стремительно подошёл к ней, взял за руку, озабоченно всмотрелся в бледное лицо.

– Здравствуй, дорогая! – поздоровался он. – Я скучал по тебе.

– Добрый день! – безучастно отозвалась Вера.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо. Всё хорошо.

Она говорила ровным голосом, без всякого выражения.

Генрих понял, что ничего другого сейчас от неё не дождётся, решил поменять тактику.

– Я всё думал, как доставить тебе удовольствие, дорогая! – начал он, улыбаясь. – И вот решил преподнести тебе маленький сюрприз.

– Сюрприз?

Вера настороженно взглянула на него.

– Какой сюрприз?

– Он тебя дожидается внизу, Вера. Я полагаю, ты не будешь разочарована.

Вера по-прежнему смотрела на него недоверчиво.

Неужели он привёз ей Надю?
Нет, этого просто не может быть!
Надя всё ещё стояла у крыльца перед закрытой дверью, с каждой секундой волновалась всё больше.

Почему её заставили ждать?

Что они скрывают?

Что они сделали с Верой?

Она решила, что терять ей нечего, будь что будет, она войдёт в дом без спросу и всё наконец узнает.
Но едва шагнула к двери, как та открылась и показавшийся в проёме Генрих жестом поманил её внутрь.
Прищурившись после яркого света, она всматривалась в глубину большой темноватой комнаты, пыталась определить, где может находиться Вера.

– Фрейлен Вера, к вам гости! – громко объявила за её спиной фрау Гальдер.

Где-то внутри дома хлопнула дверь, и почти сразу с радостным возгласом появилась Вера, быстро, насколько позволял ей тяжёлый живот, устремилась к подруге.

Они обнялись, расцеловались и теперь радостно разглядывали друг друга.

– Видите, фрау Гальдер, – нарочито ворчливо заметил Генрих, – на меня здесь совсем не обращают внимания…

Вера смущённо оглянулась на него, потом быстро заговорила по-немецки, косясь на Надю, похоже, благодарила его. При этом успела, явно для Нади, еле заметно скривить губы, повести плечом, – извини, мол, подруга, деваться некуда.
Надя по-прежнему не понимала из разговора ни слова, но ситуация ей была вполне ясна. Она также, почти неуловимо для окружающих, чуть прикрыла глаза, как бы поддерживая Веру, успокаивая её. Она не спешит, подождёт, главное, что они наконец встретились, что они вместе, что Вера жива-здорова.
Генрих Штольц, ничего не уловивший из этого безмолвного обмена репликами, улыбаясь, что-то отвечал Вере, с удовлетворением поглядывал на неё.

На что только он не идёт ради того, чтобы порадовать свою невесту!

Генрих искренне надеялся, что Вера оценит это.

Скрипнула тяжёлая входная дверь, в дом вошёл хозяин, Адам Гальдер.

– Приветствую вас, герр комендант, – поклонился он. – Не хотите ли баварского с дороги? Или чего-нибудь покрепче? Могу угостить вас шнапсом.

– С удовольствием выпью пивка, – обрадовался Генрих. – Отличная идея!

Удовлетворившись расспросами, он развернулся к Наде, сделал любезный жест в её сторону.

– Пообщайтесь, дорогие дамы, у вас есть немного времени, я поеду обратно через час.

– Мы выйдем на улицу, – полувопросительно сказала Вера.

Генрих на секунду задумался.
– Хорошо, – решил он. – Разумеется, дорогая. Но не отходите далеко.
Подруги с облегчением вышли из дома, молча сошли с крыльца на покрытую душистой весенней травой поляну и только тогда наконец дали себе волю, одновременно заговорили, затрещали, как бывало.

– Господи боже мой, как же я рада, что ты приехала! – сияя, восклицала Вера. – Как я по тебе соскучилась!

– Ну, как ты тут? – спрашивала Надя, заботливо заглядывая ей в глаза. – Рассказывай всё подробно, ничего не скрывай.

Вера пожала плечами.

– Нечего особо рассказывать. Они вроде ничего. Люди как люди. Что им велено, то и делают. Главным образом следят за мной, чтобы я чего не учудила. Да я на них особо не реагирую. Меня другое мучает…

Она вдруг осеклась, отвернулась.

Надя грустно кивнула.

– Я знаю.
Вера пару раз нервно оглянулась на дом, явно не решалась что-то сказать. Потом сделала подруге знак следовать за ней.
Не произнося больше ни слова, она привела Надю в укромный закуток в самом конце поляны. Уселась на поваленное дерево, долго стоять ей было тяжело. Вновь осмотрелась по сторонам, убедилась, что никого вокруг нет, и только тогда приглушённым голосом сообщила:

– Надя, я его решила убить.

Надя изумлённо глядела на неё, думая, что ослышалась.

– Кого? Генриха? Ты с ума сошла!

Вера безмолвно, отрицательно покачивала головой.

– Ребёнка, – в конце концов произнесла она.

Надя непроизвольно прикрыла ладонью рот, в ужасе уставилась на подругу.

– Я твёрдо решила, – говорила Вера. – Ты меня не отговаривай.

Голос звучал бесконечно устало, как бы издалека, хотя она сидела рядом, в полуметре от Нади.

– Я всё время думаю об этом ребёнке. Я с ним всё равно жить не смогу! Я его уже ненавижу, пойми ты! Он не должен жить!..
Она снова замолкла. Стало слышно, как где-то неподалёку безмятежно журчит ручей, равнодушно поскрипывают и шелестят ранней листвой деревья.
Надя тоже молчала. С горечью осознавала, что всё то хорошее, что она могла бы сказать Вере о Генрихе, да и вообще любые другие доводы не имеют для той никакого значения.

Раз Вера могла произнести такое, значит, она уже окончательно решила.

– Как ты это сделаешь? – тихо спросила Надя.

Вера ответила не сразу.

– Он должен задохнуться. При первом кормлении. Сразу же. Потом у меня сил на это не будет…

И опять обе молчали.
Каждая живо представляла себе сцену этого жуткого задуманного убийства. Лес подступал, окружал, теснил. Они в отчаянии озирались по сторонам.
Надя, не глядя, кивнула в сторону дома.

– Ты представляешь, что он с тобой сделает?!

– Мне наплевать! – зло ответила Вера. – Будь что будет! Почему эта сволочь должна радоваться, когда я так страдаю!.. Можешь мне ответить? Не бывать этому!

И снова шумел вокруг лес, ликовали, приветствовали весну бестолковые птицы.
Подруги потерянно сидели рядом, опустив глаза, не зная, что добавить к сказанному.
Вся радость встречи бесследно улетучилась. Прозвучавшие страшные слова мгновенно отделили обеих от бурлящей вокруг жизни, сделали их соучастницами, обречёнными с этой минуты на постоянные мучительные терзания.

– Послушай… – вдруг сказала Надя, поднимая голову. – Я придумала. Есть выход. Отдай его мне!

– Как это? – не поняла Вера.

– Так. Вообще отдай.

Надя говорила торопливо, чуть задыхаясь, слова налезали одно на другое.

– У меня всё равно никого нет, ты же знаешь. Я его выращу, будет мне дочка или сын. У меня ближе тебя всё равно никого нет. И родней твоего ребёнка у меня никого не будет…

Вера не сводила с неё расширенных глаз, усиленно размышляла, переваривая услышанное.

– Как ты это сделаешь?

– Я что-нибудь придумаю!.. Обязательно!.. Я уже знаю…

Надин голос с каждой секундой звучал всё увереннее, тёмные глаза лихорадочно горели.

– Как ты родишь, я его заберу и спрячусь где-нибудь… У нас транспорт в Светозёрск уходит каждый вечер, особо тяжёлых туда отправляют, пока хватятся, я с ранеными уеду… А по дороге, может, к партизанам уйду или ещё что… Ты не волнуйся, я всё подготовлю… Времени ещё навалом. За месяц вообще всё может измениться…

Вера опять думала, потом с мучительной гримасой, исказившей лицо, покачала головой.

– «Может, может…» Нет, Надь, нельзя. Генрих всю округу на ноги поднимет! Он тебя на части разорвёт, если поймает!

– Не поймает! – живо возразила Надя. – Я тебя прошу, дай мне шанс. У меня другого такого не будет! Главное, ты должна на своём стоять, знать ничего не знаю, украли ребёнка, и всё тут…

Вера неожиданно сморщилась, заплакала. Глаза мгновенно наполнились слезами, прозрачные капли полились, покатились по бледным щекам, по тонкой шее, беззащитно высовывавшейся из воротника пальто.

– Что? Что такое? – всполошилась Надя.

– За меня-то уж не волнуйся!.. – всхлипывая, отвечала Вера. – Ты должна уехать очень далеко, если уедешь… Как ты поедешь с новорождённым-то?.. Не выживешь ты! И ребёнок всё равно погибнет…

Теперь уже плакала и Надя.
– Я выживу! Выживу! Мы обе выживем! Честное слово!
Повинуясь единому порыву, они бросились друг другу в объятия, словно скрепляя этим объятием свой сговор.

– Дамы, вы здесь? – раздался невдалеке голос Генриха.

Он говорил по-русски, старательно и весело выговаривая слова. Пиво привело его в замечательное расположение духа.

– Я идти к вам! Надо ехать назад скоро!
Заговорщицы спешно вытерли слёзы, встали на ноги, вскинули головы и, переглянувшись, дружно шагнули ему навстречу.

ГЛАВА 26 РОДЫ

Надя вышла из операционной. Разгибая уставшую спину, медленно побрела по заставленному койками больничному коридору. Раненых в госпитале последнее время становилось всё больше, она уже зачастую не успевала уходить домой, ночевала прямо там, в ординаторской.

Но днём ли, ночью, Надя постоянно, с нарастающей тревогой думала о Вере, об их тайном сговоре. Прошло уже больше двух недель, с тех пор как она побывала у неё. На обратном пути Генрих Штольц пообещал как-нибудь снова взять её с собой, однако пока не появлялся, а у неё всё не было времени зайти к нему самой.

Что там происходит у Веры?..

Как было бы важно её ещё раз увидеть!..

Надя направилась на лестничную площадку, хотела там покурить, передохнуть. Молча кивнула бабе Луше, протиравшей подоконник, прошла мимо.

– Эй, Надь, – вдруг окликнула она её, – глянь-ка!

Надя обернулась. Баба Луша смотрела вниз, во двор.

– Телега какая-то приехала, привезли кого-то…

Надя подошла к окну, без особого интереса прислонилась носом к холодному стеклу. Ну, ещё раненые, их всё везут и везут, уже класть некуда, все коридоры забиты…

Внезапно она побледнела, тихо ахнула и опрометью бросилась в конец коридора, вылетела на лестницу, чуть не сбив там поднимавшегося навстречу санитара.
Баба Луша с удивлением посмотрела ей вслед. Что-то, видать, и впрямь происходило серьёзное, если обычно уравновешенная Надя вдруг так всполошилась.
А Надя выбежала из дверей, помогла санитарам снять с телеги стонущую Веру. Вокруг нее хлопотали Адам и Ханна Гальдеры.

– Утром ещё ничего не было, никаких таких признаков, – стала объяснять Наде седая фрау, – а потом вдруг как началось, мы сразу запрягли и поехали… У неё уже воды отходят…

Надя слушала вполуха, вглядывалась в измученное Верино лицо, старалась успокаивающе улыбаться ей.

Откуда-то неожиданно появился Вернер Штефнер, мельком оглядел Веру, быстро отдал какие-то команды. Все вокруг засуетились, забегали.
Одну команду Надя поняла, она её уже давно выучила. Штефнер велел срочно нести Веру в операционную.
Вера рожала.

С перекошенным от боли лицом смотрела вокруг невидящими глазами. Из сведённого мучительной судорогой рта неслись надрывные отчаянные крики.

Вернер Штефнер говорил ей что-то успокаивающее, иногда отрывисто обращался к ассистенту.

Надя ничего не понимала, да и не пыталась. Она стояла рядом, вытирала потный лоб роженицы влажным полотенцем.

Врач вдруг напрягся, что-то настойчиво закричал Вере. Тужься!  – сообразила Надя.

Он хочет, чтобы она тужилась.

И сама заорала изо всех сил:

– Тужься! Тужься сильнее! Ещё!!!

Вера сжала зубы, закряхтела, потом громко, протяжно застонала, стон перешёл в дикий вопль, и ребёнок наконец появился на свет.

Штефнер умелым движением перерезал и перевязал пуповину новорождённого, взял его на руки, легонько шлёпнул пару раз по маленькой попке. Ребёнок скривил и без того сморщенное красное личико и издал пронзительный крик.
– У вас мальчик! – улыбнулся врач. – Отличный здоровый мальчик, фрау Вера!
Младенца обтёрли, взвесили, завернули в пеленку. Вернер Штефнер достал стетоскоп, прослушал сердце.

– Да, мальчик совершенно здоров, – заключил он. – Немного недоношен, но это не страшно. Вес он наберёт быстро. Поздравляю вас!

Вера поблагодарила его молчаливым коротким кивком. Она безучастно следила за всей этой суетой. Сил у неё больше не оставалось. Никаких и ни на что.

Она отвела потухший взгляд от ребёнка и глазами разыскала Надю.
Та еле заметно прикрыла веки, отвечая на её немой вопрос. Да, их план по-прежнему был в силе. Она всё продумала, знает, что делать. Надо только немножечко потерпеть, выбрать подходящий момент.

ГЛАВА 27 ПОХИЩЕНИЕ

Оберартц Вернер Штефнер лез вон из кожи, чтобы угодить коменданту. Если не они будут помогать друг другу, то кто же тогда?!

К тому же он искренне симпатизировал молодому офицеру. Сразу видно порядочного человека, из хорошей семьи, не то что какой-нибудь парвеню, которыми сейчас переполнены СС или гестапо.

Идя ему навстречу, он взял на работу Надю и, мало того, полностью оградил эту миловидную женщину от каких-либо возможных домогательств со стороны среднего и младшего персонала госпиталя, предупредил всех строго-настрого. Знал, что Надя является ближайшей подругой любимой женщины господина коменданта, старался сделать всё, чтобы у той не возникало лишнего повода для огорчений.

Сам же Штефнер никакого чувственного влечения к Наде не испытывал, искренне тосковал по своей оставленной в Германии Гретхен. К тому же к русским женщинам относился с изрядной долей презрения, считал их существами, безусловно, низшими. Впрочем, Генриха Штольца он при этом не осуждал, понимал, что в молодости возможны всякие сумасбродства.

Штефнер даже любезно пошёл на то, что поместил Веру в отдельной палате, сделал исключение для новорождённого сына герра Штольца. Пришлось, правда, напрячься, поломать голову, какую освободить комнату. Но в конечном счёте всё утряслось.

Господин комендант Генрих Штольц будет им доволен. А значит, при случае отплатит ему той же монетой, услуга за услугу, так принято в их кругу.

Вера лежала в пустой палате, кормила грудью ребёнка. С удивлением и болью смотрела, как он сосёт из неё молоко, двигает своим крошечным ротиком, закрывая глазки и причмокивая от удовольствия.

Наконец малыш насытился, отрыгнул. Вера вытерла мальчика, пристроила его рядом с собой, напряжённо вглядываясь в личико сладко спящего малыша.
Вдруг, не выдержав, издала судорожный всхлип, резко отвернулась, еле сдерживая слёзы.
Почти в ту же минуту в коридоре раздались знакомые уверенные шаги, дверь в палату распахнулась, и на пороге появился сияющий Генрих Штольц.

– Поздравляю, моя дорогая! – по-немецки обратился он к Вере. – Ты у меня просто умница! Покажи-ка мне его!

Он осторожно взял спящего ребёнка на руки, с удовольствием поднёс прямо к лицу, нежно подул на него. Младенец открыл сонные глазки.

– Он блондин! И глаза голубые, как у тебя! – восхитился Генрих. – Я так счастлив, дорогая! Теперь, надеюсь, ты не будешь упорствовать? Ничто больше не помешает нам пожениться. Ты ведь не захочешь, чтобы сын рос без отца, не правда ли?!

Вера молчала, не в силах что-либо говорить, притворяться. Эта идиллическая картинка – счастливый молодой отец с ребёнком на руках – вызывала у неё чисто физическую тошноту.

Генрих заметил, что она побледнела, растолковал это по-своему.

– Не беспокойся, тебе сейчас нельзя волноваться, надо приходить в себя, набираться сил. Мы потом всё обсудим, у нас полно времени.

Он опять с гордостью уставился на младенца.

– Я бы хотел назвать его Дитрих в честь моего отца. Это полностью примирит старого ворчуна с тем, что его сын женится на русской, не правда ли, Дитрих?! Вера, ну произнеси хоть что-нибудь, скажи хотя бы – ты рада?

Вера молча кивнула, даже не попыталась изобразить улыбку.

– Я понимаю, тебе трудно сейчас говорить, – сочувственно сказал Генрих. – Молчи, молчи, дорогая!

Он наклонился над ней, по-прежнему держа малыша на руках, ласково поцеловал в лоб.

– Я вижу, тебя что-то беспокоит! Уверяю, тебе совершенно не о чем волноваться, за тобой будет специальный уход. Штефнер лично проследит за этим, не сомневайся. Если же ты волнуешься насчёт реакции твоих односельчан, то я обещаю тебе – пока ты сама не захочешь, никто не узнает о ребёнке. Больница расположена на отшибе, никого из русских, кроме твоей подруги Нади и нянечки, которой под страхом смерти велено держать язык за зубами, здесь нет. Так что не думай об этом… Тебе нужно поправляться, набираться сил, чтобы наш Дитрих рос здоровым и крепким!

Генрих снова с умилением воззрился на младенца. Он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что это крохотное сморщенное существо – действительно его сын.
Ребёнок окончательно проснулся, захныкал, что-то его беспокоило.
Дверь палаты открылась, и вошла Надя.

– О, герр Штольц, извините, я не знала, что вы здесь, – смутилась она. – Поздравляю вас! Отличный мальчик!

– Благодарю, Надя! – тут же перешёл на русский Генрих. – Вера молодец! Мы гордиться этот ребёнок!..

Мальчик плакал всё громче.

– Разрешите, я заберу его, – предложила Надя. – Вере нужен покой.

– Да, да, конечно, – с явным облегчением согласился Генрих. – Возьмите ребёнок.

Надя подошла, ловко забрала у него младенца, что-то тихо зашептала, загугукала ему на ушко. Ребёнок внезапно замолчал, с любопытством уставился на неё.

Вера лихорадочно переводила напряжённый взгляд с одного на другого.

– Дай, я ещё раз взгляну на него, – попросила она срывающимся голосом.
Надя приблизилась.
Вера некоторое время пристально смотрела на мальчика, словно пытаясь навсегда запомнить его, потом медленно перевела взгляд на подругу. Их глаза встретились. Надя попыталась ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла какая-то жалкая, неестественная. Она всё-таки жутко нервничала, руки, которыми она бережно сжимала малыша, еле заметно дрожали.

Надя ещё на секунду задержалась, давая Вере в последний раз взглянуть на ребёнка, проститься с ним, затем повернулась и вышла из палаты.

Вера неотрывно смотрела ей вслед.
Больше сдерживаться она не могла. На этот раз из глаз её безудержно потекли слёзы.
Генрих Штольц растроганно поглядел на Веру, с нежностью улыбнулся ей. Он лишний раз убедился, что не ошибся в этой молодой женщине. Она истинная, прирождённая мать, такая, какая и нужна его маленькому сыну.

Генрих подошёл, достал из кармана носовой платок, наклонился над Верой, стал заботливо вытирать её заплаканное лицо.
– Ты уже так сильно его любишь, дорогая! – бормотал он по-немецки. – Это так трогательно! Не волнуйся, всё будет хорошо! Я побуду с тобой ещё немного, хочешь?..

ГЛАВА 28 ПОБЕГ

Наступил промозглый, тревожный вечер. Во дворе готовился к отправке медтранспорт с тяжело раненными немецкими солдатами. Их переправляли дальше, в город: небольшой дарьинский госпиталь уже не мог их всех вместить.

Надя вышла из дверей. Осторожно, убедившись, что на неё никто не смотрит, положила на землю в сторонке какой-то небольшой свёрток из старого тряпья.

Подошла поближе к грузовику, стала помогать санитарам перекладывать раненых с носилок в кузов. Улучив момент, когда рядом никого не оказалось, она быстро подхватила свёрток и сунула его туда же, поглубже.

Почти в ту же минуту санитары вынесли последнего раненого, закрыли борт кузова, задёрнули брезентовый полог. Один из них что-то крикнул водителю. Тот сел в кабину, рядом разместился автоматчик.

Мощно зарычал заведённый мотор. Надя с сильно бьющимся сердцем стояла рядом с грузовиком, судорожно размышляла, что делать дальше. Санитары всё не уходили, стояли, покуривая, о чём-то оживлённо переговаривались.

Шофёр высунулся из кабины, что-то крикнул.

Санитар ответил.

Надя в ужасе поняла, что грузовик сейчас тронется. В отчаянии кусала губы, бессмысленно озиралась по сторонам.

На втором этаже, в освещённом окне стояла, глядя на неё, баба Луша. Она подняла и опустила руку.
Наде показалось, что она то ли помахала, то ли благословила её.
Санитары наконец докурили, аккуратно побросали окурки в урны и, подхватив пустые носилки, ушли в здание.

Грузовик уже медленно подъезжал к воротам.

Надя бросилась за ним. Только у самых ворот, задыхаясь, догнала. Подпрыгнула, уцепилась за борт, изо всех сил подтянувшись, тяжело перевалилась через него.
Грузовик вырулил на дорогу и на развилке повернул в сторону леса. Ещё несколько секунд с верхнего этажа больницы можно было видеть свет его фар, а потом он полностью растаял в вечерней мгле.
Надя, по-прежнему прерывисто дыша, тряслась в тёмном кузове, нервничала, пыталась на ощупь определить, где лежит её драгоценный свёрток. В конце концов ей это удалось.

Нащупав, подтянула его к себе, быстро раскрыла. Слава богу, с ребёнком всё было в порядке. Он смотрел на неё во тьме широко открытыми глазками, сосредоточенно причмокивал соской.

Надя улыбнулась мальчику. Умница, всё это время ведёт себя идеально. Не закричал, не запищал, спокойно дождался, пока она окажется рядом.

Им предстоит долгий путь, но они должны его пройти, всё вынести. Главное, что они теперь вместе. Больше она не будет одна. Никогда. Чего бы это ей ни стоило.

Надя нежно коснулась губами тёплого лобика ребёнка. Она уже знала, как будут звать её сына.
Алёша. Алексей. Алексей Николаевич.
Надя пристроилась в самой глубине кузова, рядом с тяжело раненным солдатом. Немец был в беспамятстве, слегка постанывал, глядел куда-то в одну точку.

Грузовик тряхнуло на небольшой яме. Лежащий слева солдат застонал громче и вдруг повернулся, посмотрел на Надю вполне осмысленным взглядом, потом с любопытством перевёл его на младенца.

Надя в ужасе замерла.

Крепко прижимая к себе ребёнка левой рукой, высвободила правую, стала шарить ею в поисках чего-нибудь тяжёлого, чем можно было бы ударить немца. Но ничего такого не находилось.

Раненый внезапно забормотал что-то невнятное, глаза его после минутного просветления снова заволокло мутной пеленой, он откинулся на спину и снова неподвижно уставился в пространство.
Надя с облегчением перевела дух…
Примерно через час езды по лесной дороге грузовик стал снижать скорость и вскоре вообще встал.

Надя прислушалась. Издалека донёсся нарастающий шум поезда. Она поняла, что они остановились на железнодорожном переезде, пропускают какой-то состав.

Случай для побега был превосходный, лучшего могло не представиться.

Надя взглянула на ребёнка, тот, к счастью, мирно спал.

Она осторожно пробралась к заднему борту, перелезла через него. Удерживая свёрток с младенцем одной рукой, не очень ловко спрыгнула вниз, потянула ногу.
Замерла на мгновение, убедилась, что её никто не заметил, затем быстро, морщась от боли в ноге, пересекла дорогу и растворилась в темноте.
Ещё через пару минут поезд прошёл, шлагбаум поднялся, и грузовик двинулся дальше. В лесу снова установилась привычная, дышащая скрытой опасностью тишина.

ГЛАВА 29 ПЕРЕПОЛОХ

Скандал в госпитале разразился спустя три часа после исчезновения Нади. Специально выделенный санитар зашёл за ребёнком, чтобы отнести его Вере на очередное кормление, и обнаружил пустую кроватку-колыбельку.

Дежурный военврач, выяснив, что произошло, срочно послал за Вернером Штефнером, который в это время уже находился дома. Тот немедленно вернулся обратно и в свою очередь первым делом оповестил коменданта.

Почти одновременно с этим хватились Надю. Когда выяснилось, что дом её заперт и там никого нет, всё стало ясно.

Уже глубокой ночью поднялся дикий переполох.

Врачи и санитары окружили бабу Лушу, затравленно поглядывающую вокруг. Взбешённый Штефнер, остро чувствующий свою вину перед комендантом, орал на весь коридор:

– В последний раз спрашиваю тебя, отвечай, куда она дела ребёнка, подлая тварь!

Баба Луша не понимала ни слова из этого немецкого крика, но, догадываясь, о чём речь, повторяла только одно:

– Я ничего не знаю, говорю, ничего не знаю!

Внезапно толпа раздвинулась.

Появился бледный взъерошенный Генрих Штольц в сопровождении свиты из нескольких солдат и неизменно аккуратного, гладко причёсанного, как будто и не ложившегося вовсе спать Петера. Из-за спины высокого адъютанта высовывался озабоченный Клаус.

При виде Штольца главврач с извиняющейся гримасой на лице беспомощно развёл руками.

– Я в отчаянии, герр комендант. Похоже, что на самом деле никто ничего не видел и не знает! Эта чёртова баба всё провернула сама.

– Я ничего не знаю, я не понимаю, что вы хотите! – снова затараторила баба Луша, увидев перед собой высокое начальство. – Я не знаю, не понимаю, ей-богу!..

Генрих ничего не ответил врачу, гневно блеснул глазами и, повернувшись к Петеру, кивнул на бабу Лушу.

– Вытряси из этой старухи всё, что можешь! – коротко приказал он.

Ни на кого больше не глядя, развернулся и пошёл в противоположный конец коридора.

Петер Бруннер, ухмыляясь, приблизился к испуганно уставившейся на него пожилой женщине.

– Ты не понимаешь по-немецки, старая карга? – ласково произнес он. – Ничего, ты сейчас быстро научишься… Герр оберартц, – обратился он к Штефнеру, – где бы мы могли уединиться с вашей подчинённой? Нам необходимо поговорить с ней по душам.

– Вы можете занять мой кабинет, – сухо ответил Штефнер. – Пойдёмте, я вас провожу.
Петер Бруннер ему активно не нравился, но ещё больше его возмущала эта мерзавка Надя Антонова. Вот чем она отплатила ему за то, что он так ревностно пёкся о её чести, не позволил своим врачам и санитарам пустить её по рукам! Из-за этой дряни теперь столько проблем! Ничего, он её поймает! И она ему ответит за всё!..
Вера, внутренне сжавшись, неотрывно смотрела на вошедшего в палату Генриха. Как она ни готовила себя к его приходу, но сейчас его белое с горящими глазами лицо всё равно её ужаснуло.

– Где ребёнок? – коротко спросил он.

Вера сделала усилие, взяла себя в руки.

– Я не знаю! – с напором начала она. – Это я должна спросить, где мой ребёнок! Я хочу знать, что…

Она не договорила. Генрих с размаху залепил ей звонкую пощёчину.

Вера вскрикнула от боли и неожиданности, на глазах выступили слёзы.

– Я спрашиваю тебя, дрянь, куда вы дели ребёнка? – гневно выкрикнул Генрих. – Что вы с ним сделали?

– Я не знаю, о чём ты говоришь! – отчаянно закричала в ответ Вера. – Верни мне его!.. – Она зарыдала.

– Дрянь! – повторил Генрих.

Он ударил её снова. Потом ещё и ещё раз.
Он не верил ей больше.
Спустя некоторое время Генрих Штольц вышел из палаты, в бешенстве хлопнув дверью. Он так ничего и не добился от упрямой женщины. Ловко они с её подругой его обдурили, ничего не скажешь!..

А он-то уже губы раскатал, дурачок!.. Слюни распустил, планы строил… Русский язык стал учить…

Генрих шагал мимо вытянутых вдоль коридора коек с ранеными и размышлял. А может, и вправду она ничего не знает… Вон как рыдает, как убивается…

Может, эта бездетная сучка обманула не только его, но и свою лучшую подругу?..

С неё станется, эти непредсказуемые русские бабы способны на всё…

Он решительно направился к кабинету Штефнера. Двое стоявших у входа солдат почтительно вытянулись. Генрих без стука широко распахнул дверь. На полу, в луже крови, в беспамятстве валялась баба Луша.

– Она в самом деле ничего не знает, герр комендант! – часто дыша, доложил Петер Бруннер.

– Позвоните в штаб! – распорядился Генрих. – Свяжитесь с Эрнстом Шонбергом. Опишите приметы этой женщины. Пусть они там всё поднимут на ноги! Найдите мне эту тварь во что бы то ни стало!..

Бруннер щёлкнул каблуками.

– Будет исполнено, герр комендант! А что делать с этой старухой?

Генрих бросил мимолётный взгляд на распластанную на полу бабу Лушу. Та, словно почувствовав это, зашевелилась, с трудом открыла один глаз, второй уже полностью заплыл, протяжно застонала.

Генрих отвернулся, раздражённо пожал плечами и, ничего не ответив адъютанту, пошёл прочь.

Ему было совершенно всё равно, что делать с этой русской бабой. Все они мазаны одним миром.
Никому из них нельзя доверять!
Петер Бруннер по-своему истолковал молчаливый уход коменданта. Вытер носовым платком окровавленную руку, достал расчёску, поправил свой безукоризненный – волосок к волоску – пробор и только потом повернул птичий профиль к стоящим в дверях солдатам.

– Расстрелять! – жёстко скомандовал он. – Прямо сейчас. Внизу во дворе.

Солдаты, выполняя приказ, бросились поднимать женщину.
Но встать баба Луша была уже не в состоянии. В конце концов, её волоком вытащили в коридор и поволокли вниз.

ГЛАВА 30 ПАРТИЗАНЫ

Проблуждав пару часов в тёмной лесной чаще, Надя окончательно выбилась из сил. Она с детства привыкла к лесу, но никогда не ходила по нему ночью. Сейчас лес пугал её своими подозрительными шорохами, непонятными тревожными звуками, блеском чьих-то внимательных, прячущихся в чаще глаз.

Весь этот план с похищением новорождённого ребёнка с каждой минутой казался ей всё более безумным и безнадёжным. Неужели они и впрямь погибнут здесь, ведь она понятия не имеет, куда бредёт. Ребёнок скоро захочет есть, а у неё ничего с собой нет кроме куска хлеба и бутылочки с молоком, которое Вера успела сцедить накануне. Этого хватит только на одно кормление, а что дальше?..

Но и возвращаться нельзя, их наверняка уже хватились, ищут. Надо всё-таки постараться уйти как можно глубже в лес…

Уйти на свою верную погибель?

Впрочем, пусть уж лучше их сожрут дикие звери, чем попасть в лапы к немцам.

Царапая лицо о жёсткие ветки, Надя наконец выбралась на какую-то поляну. Здесь она и останется, дальше не пойдёт, не может, нет сил. Сбитые в кровь ноги отчаянно болели, а растянутая при неудачном прыжке с грузовика правая лодыжка к тому же сильно распухла.

Проснулся, заплакал ребёнок.

Надя устроилась у подножия какого-то большого дерева, достала из кармана бутылочку. Младенец жадно схватился за неё крохотными ручонками, радостно зачмокал.

Надя смотрела на него с грустной улыбкой. Малыш не знал, что это последнее кормление в его коротенькой жизни, не подозревал, что новая мама обрекла его на страшную голодную смерть в глухом лесу.
Насытившись, ребёнок опять уснул. Надя завернула его поудобней, бережно прижала к себе и, прислонившись к стволу, тоже закрыла глаза. Будь что будет, она слишком устала, чтобы идти дальше. Тем более что куда идти, она не знала…
Проснулась она от холода. Руки и ноги её окоченели, зуб на зуб не попадал.

В лесу уже светало, птицы распелись вовсю.

Надя вдруг увидела, что из-за деревьев в конце поляны вышли какие-то тёмные фигуры, медленно, почти неслышно стали приближаться к ней. Она оцепенела от страха, не в силах двинуться с места, и только в ужасе наблюдала за их приближением.
Успокоилась, лишь когда разглядела их как следует. Ей повезло, они с Алёшей спасены. Эти люди были свои, партизаны.
Один из них, приземистый мужчина лет пятидесяти, по виду командир, выдвинулся вперёд, нагнулся к ней, с любопытством поглядывая на ребёнка.

– Ты кто такая? – строго спросил он.

– Я – Надежда Антонова, из Дарьина, – отчаянно дрожа, выговорила Надя.

Мужчина повернулся к стоявшему рядом молодому парню.

– Рома, дай ей что-нибудь накинуть, не видишь, что ли, змерзла баба! – скомандовал он.

Парень снял с себя телогрейку, набросил на Надю поверх пальто. Стало теплее, дрожь прошла.

– Ну и дальше-то что, Надежда Антонова из Дарьина? – усмехнулся командир. – Давай уж, значит, выкладывай все начистоту.

– Раньше была завклубом, – начала рассказывать Надя, – а когда немцы пришли, узнали, что я медкурсы заканчивала, и в больницу меня определили работать, медсестрой. Я жена, то есть уже вдова Николая Антонова, председателя колхоза нашего. Его прямо перед самой войной назначили…

Надя говорила гладко, уверенно. Она давно и тщательно продумала всё, что скажет партизанам, если удастся до них добраться.

– …А как Коля на фронт ушёл, так его через две недели и убили, я похоронку получила, он в окружение попал. Так я и осталась беременная. Коля так никогда и не узнал, что у него сын будет…

Надя замолчала.

Командир внимательно смотрел на неё, подсчитывал в уме месяцы. Женщина была подозрительная. Муж ушёл на войну в конце июня, ну даже, допустим, в начале июля… А сейчас весна. Сходилось всё с трудом, только-только.

– В лесу-то ты как оказалась? – спросил он.

На этот вопрос ответ у Нади тоже был заготовлен.

– Их главврач немецкий, Штефнер, приставать ко мне начал, сволочь такая!.. К сожительству меня склонял. Я всё хотела бежать, но куда я в таком положении побегу? Решила дождаться, пока рожу. Вот, как родила, при первой же оказии и сбежала. С транспортом с тяжелоранеными… У переезда мы с Алёшей и выпрыгнули… Полночи шли куда попало…

Младенец, словно услышав, что речь идет о нём, зашевелился, открыл свои всё ещё немного мутные глазки и, сморщившись, тоненько заплакал.

Командир неожиданно резко сунул руку Наде за пазуху, она даже не успела отпрянуть. Пощупал сухую, никогда не кормившую ребёнка грудь.

– Молоко вот пропало, – сразу нашлась Надя. – На медведя ночью наткнулись. Еле убежала… Сама не знаю, как спаслись. Неслась, не разбирая дороги. И вот видите, что случилось – то ли от испуга, то ли промёрзла сильно, не знаю… Только нет молока. Хорошо хоть, вчера успела сцедить, вот ещё осталось немного…

Надя достала бутылочку, в которой оставалось ещё чуток молока, и младенец тут же жадно присосался к ней.

Командир неодобрительно покачал головой.

– Медведей тут хватает, это правда. Повезло тебе, значит, они ж сейчас голодные просыпаются… Мог и задрать…

С любопытством посмотрел на крепко ухватившего бутылочку ребёнка, добродушно усмехнулся:

– Крохотный-то какой Алёшка твой! Где ж мы молоко-то ему добывать будем? Отчаянная ты, Надежда!..

Он переглянулся со своими.
– Медсестра, значит… Ладно, пошли с нами, потом обо всём поговорим. Меня Владимиром Григорьевичем кличут, будем, значит, знакомы…

ГЛАВА 31 НЕНАВИСТЬ

Вера возвращалась домой. С трудом несла по поселковой улице всё тот же старый, фанерный, оттягивающий руку чемодан.

Прошло уже четыре дня после Надиного исчезновения. Похоже было, что ей удалось бежать, иначе бы её уже давно нашли.

Ещё дважды за это время появлялся Генрих Штольц, требовал от Веры признаний. Но она стояла на своём – ничего не знала, сама в шоке. Билась в истерике, требовала сказать, где ребёнок.

В конце концов, от неё отвязались, пару дней никто её не трогал, а сегодня утром велели одеваться и уходить.

Вера еле волочила ноги. Внутри себя ощущала какую-то полнейшую пустоту. Куда она шла? Зачем? Что её ждёт дома?..

Понятно, что Генрих никогда не простит ей случившегося, ни за что не поверит, сколько бы она не отпиралась. Скорее всего, он отправит её в Германию.

Ну и пусть!

Что бы он с ней ни сделал, ей уже всё равно.

Лишь бы только Надя и ребёнок остались живы, всё остальное глубоко безразлично.
Она наконец дотелепалась до своего дома, неуклюже, задевая чемоданом о ступеньки, поднялась на крыльцо, открыла дверь и зашла внутрь.
Дома, как была в пальто, Вера тяжело опустилась на стул. Просидела так, в неподвижности и безмолвии, неизвестно сколько времени.

Потом всё же встала, разделась, открыла чемодан, начала разбирать вещи. Надо было хоть что-то делать, хоть чем-то себя занять.

Послышался приближающийся шум мотора. Вера вскочила, подошла к окну, ещё издали узнала машину Генриха. Зачем, ну зачем он приезжает?..

Неужели они поймали Надю?..

Вера так и застыла у окна. Испуганно смотрела, как автомобиль остановился, как сноровистый Пауль распахнул дверцу, как комендант неторопливо вылез из машины.
Напряжённо следила, пыталась что-то угадать по его лицу. Не заметила, как вещи выпали у неё из рук.
Генрих Штольц нетвёрдой походкой поднялся на крыльцо, широко распахнул дверь. Переступил порог и молча уставился на Веру.

– Есть какие-то новости? – спросила она по-немецки.

Он с грустной усмешкой отрицательно покачал головой.

– Нет, их до сих пор нигде не нашли.

Вера отвернулась, не хотела, чтобы он заметил радость, вспыхнувшую у неё в глазах.

Генрих подошёл к ней вплотную, грубо, рывком, повернул к себе:

– Но мы их найдём, будь уверена! Признайся, что ты сговорилась с ней! Куда она направилась?

Вера почувствовала, что от него несёт спиртным, отстранилась.

– Я уже сто раз говорила, я ничего не знаю! Надя ни слова мне не сказала!

– Ты врёшь!

Он тут же, без замаха, влепил ей оплеуху. Но удар всё равно был сильный. Вера упала навзничь, больно ударилась о ножку стола. Рыдая, скрючилась на полу.
Генрих в ужасе смотрел на неё. До чего он дошёл!.. Он, Генрих Штольц, бьёт женщину. К тому же не просто женщину, а мать своего ребёнка! Женщину, которую он боготворил…
Он опустился рядом на колени, наклонился над ней, приподнял её своими сильными руками.

– Вера, прости меня! Умоляю тебя! Я сам не свой, ты же видишь! Я просто теряю голову! Нигде никаких следов!..

Она не откликалась, не слушала. Он для неё уже давно не существовал.

– Вера! – настойчиво взывал Генрих. – Ну прости! Ты же знаешь, я люблю тебя!.. Я люблю нашего сына…

Он попытался обнять её, но она с ненавистью упёрлась ему в грудь.

– Уйди! От тебя несёт водкой! Ты пьян!..

– Да, я немножко выпил, что из того! – растерялся Генрих. – У меня есть на то повод. Обними меня! Ты нужна мне, Вера!

Он снова попробовал прижать её к себе, но опять ничего не вышло, она противилась изо всех сил.

– Нет! Нет! Уйди!!!

Некоторое время они боролись таким образом.

Вера ожесточённо, будто сражалась за свою жизнь, отбивалась от него руками и ногами. Даже ухитрилась ударить его коленкой прямо в пах.

Генрих свирепел всё больше. Устав от её сопротивления, в бешенстве вскочил на ноги.

– Дрянь! Дрянью была, дрянью и осталась!

Он замахнулся, чтобы ударить её. Вера в испуге съёжилась, спрятала лицо.
Генрих вдруг опомнился, опустил руку и, резко отвернувшись, вышел из дома.
Вера, всхлипывая, осталась лежать на полу.

Она больше не любила жизнь. И не хотела её любить. Не любила саму эту любовь к жизни.

Она наполняла её с момента рождения, но прошедший год напрочь выжег из неё всё. Теперь в ней осталась только ненависть.
И ещё дикая безмерная усталость.

ГЛАВА 32 РОМАН

Роману, молоденькому партизану, одолжившему Наде свою телогрейку, на самом деле уже исполнилось двадцать пять, хотя выглядел он максимум на девятнадцать, лицо совсем ещё юношеское, нежное. Был он из тех же мест, что и Надя, вырос на другом берегу Пусти, в деревне Южной, расположенной километров в пятнадцати от Дарьино, ниже по течению. То ли по этой причине, то ли по какой другой, но с первого момента появления Нади в лагере Роман пользовался любой возможностью, чтобы оказаться с нею рядом, чем-то помочь, что-то принести её малышу.

Надя безусловно чувствовала его интерес, но всерьёз к парню никак не относилась. Вроде не такая уж и большая у них была разница в возрасте, всего-то несколько лет, но ей казалось, что она чуть ли не вдвое старше него, воспринимала Романа с материнской снисходительностью. Тем более что забот у неё в лагере хватало, к вечеру просто валилась с ног.

Чего Надя не знала, это того, что Романа поначалу приставил к ней командир со строгим наказом следить за ней в оба, пока всё не прояснится. Другое дело, что потом он и сам уже, по своей охоте, проводил рядом с ней всё свободное время, сильно запала она парню в душу.

Помимо Алёши, требующего постоянного внимания, Надя за пролетевшие два месяца своей жизни в отряде взяла на себя кучу разнообразных обязанностей – стирала, готовила, ухаживала за ранеными.

Так в хлопотах даже и не заметила, как пришло лето, как внезапно налились соками деревья и травы.

Тимофеевский, командир отряда, через свои источники проверил все сведения, которые выложила ему о себе Надя. В принципе всё подтвердилось, первоначальные подозрения его, что она может быть шпионкой, развеялись, хотя по-прежнему существовала несколько смущавшая его неувязка с ребёнком, точнее – со сроками его рождения. Родить его от ушедшего на войну мужа Надя теоретически могла, но с натяжкой. Для этого следовало переходить малость положенный девятимесячный срок.

Но, в конце концов, так ли уж это было важно, от кого она родила. Тем более что муж и вправду погиб, это Тимофеевский тоже выяснил. Копаться же в чужих личных отношениях он не хотел.

Все люди, все человеки, с кем не бывает. Может, и не любила мужа, а может, ещё чего… Родила и родила, чего теперь сделаешь?

Всё она виновата – война-злодейка! Чего только не творит с людьми!
Главное, значит, что Надя оказалась для партизан очень полезна. И баба она всё равно была настоящая, хорошая, это он точно понимал, привязался к ней.
Как-то Тимофеевский увёл небольшую боевую группу на вылазку. Кончалось продовольствие, стало необходимо срочно его пополнить. Выбрали деревню, в которую уже раньше ходили, там жил свой проверенный человек.

Но в этот раз всё сложилось крайне неудачно – нарвались на засаду, ушли с потерями. Двое погибли в перестрелке, а одного бойца, Степана, ранило, его еле дотащили до лагеря.

Надя, как могла, прооперировала мужика. Вытащила глубоко засевшую в боку пулю, всю ночь сидела рядом, меняла набухшие от крови повязки, поила лечебным отваром.

К утру Степану полегчало, она с облегчением поняла, что кризис миновал. Но он всё равно ещё периодически постанывал, лежал бледный, мокрый от пота, с закрытыми глазами.

– Потерпи, миленький, потерпи, – ласково уговаривала его Надя, – тебе скоро получше будет…

За спиной у неё послышался лёгкий шорох. Надя повернулась.

В землянку, в которой был устроен лазарет, как всегда, бесшумно вошёл Роман. У него была удивительная способность двигаться легко, почти неслышно.

– Ну как? – кивнул он в сторону раненого.

При этом озабоченно вглядывался в измождённое Надино лицо.

– Похоже, пошёл на поправку, – ответила Надя. – Слава богу, ничего важного, по-моему, не задето. Думаю, через несколько дней поднимется.

– Ну и отлично, – деловито одобрил Роман. – Нам сейчас не до болячек. Командир сказал, скоро перебазироваться будем. Фрицы операцию готовят, думают нас в кольцо взять.

Он протянул Наде бидон с молоком.

– Держи, это для Алёхи. Парное. А это для тебя собрал…

Немного неуклюже сунул ей лукошко с земляникой. Надя с удовольствием втянула в себя ароматный запах лесных ягод.

– Ой, как здорово! – обрадовалась она. – А пахнут-то как! Спасибо, Рома.

– Ну ладно, чего там…

Он небрежно махнул рукой.
– Я побёг. Попозжей загляну ещё.
Роман ушёл.

Надя озадаченно смотрела ему вслед. Опять она не нашла правильных слов, не сумела поблагодарить его как следует. Ведь коровы в лагере нет, один бог знает, что пришлось предпринять парню, чтобы добыть ей этот драгоценный бидон. Наверняка всю ночь прошагал, жизнью рисковал…

Надя вздохнула и пошла в глубину, в самый угол землянки. Там, в большой корзинке, уже проснулся её Алёшка. За прошедшее время ребёнок заметно подрос и окреп, больше уже не выглядел крохотным несчастным сморчком.

Надя взяла его на руки, улыбнулась. Тут же забыла о Романе, о раненом, вообще обо всём.
– Ты мой хороший, мой золотой мальчик… – заворковала она.

ГЛАВА 33 ГЕНРИХ

Вера оторвалась от машинки, устало вздохнула. Она печатала уже три часа подряд, можно позволить себе небольшой перерыв.

Вот уже скоро два месяца, как она вернулась на работу. После долгих, бесплодных поисков исчезнувшей с ребёнком Нади Генрих Штольц пропал было на какое-то время из её жизни, а потом неожиданно, без всяких объяснений прислал за ней.

Клаус не справлялся, понадобилась помощь. Веру доставили в комендатуру, Петер Бруннер вручил ей кипу бумаг, и она засела за переводы.

С комендантом с тех пор они общались довольно редко, только по делам, несмотря на то, что его кабинет находился в нескольких метрах от её стола. Такое положение вполне устраивало Веру, главное, что он оставил её в покое, и хотя бы дома она предоставлена сама себе.

За прошедшее время она сильно похудела, осунулась, лицо стало какое-то чужое, серое, застывшее.

Вера вынула из машинки отпечатанную страницу, аккуратно положила её в папку, затем решительно встала из-за стола и направилась к двери, как всегда, чувствуя на себе подозрительный взгляд Петера Бруннера.

Бруннер опустил голову, только когда дверь за Верой захлопнулась. На губах его появилась лёгкая торжествующая усмешка. Он давно и тщательно наблюдал за этой русской потаскухой. Ничто, ни одна сомнительная деталь не проскользнула мимо него.

В левом нижнем ящике стола, в отдельной папочке хранились подробные донесения Петера Бруннера. В этой заветной папочке ждала своего часа его будущая, обещавшая стремительно взлететь вверх карьера. Помимо всего прочего из этих донесений начальству должно стать абсолютно ясно, что только благодаря его, Бруннера, героическим усилиям во вверенном Штольцу населённом пункте поддерживается порядок и дисциплина.

Он на верном пути, он разоблачит их всех – и эту партизанскую шлюху, и покрывающего её преступные действия жалкого женолюба Генриха, забывшего свой партийный и военный долг. Никакие семейные связи не помогут Штольцу, когда он нанесёт свой удар.
Всё уже почти готово. Он соберёт только ещё немного доказательств, чтобы быть уверенным, что герр комендант не вывернется, не уйдёт от справедливого возмездия. Осталось совсем чуть-чуть.
Вера вышла на крыльцо комендатуры, оглянулась по сторонам. Ночью прошла гроза, так что всё теперь блестело, играло, дышало влажной летней свежестью.

Она потянулась всем телом, прищурилась от припекавшего солнышка, спустилась со ступенек крыльца и, прислонившись к перилам, достала из кармана сигареты и спички. Эта привычка появилась у неё недавно, раньше хоть и пробовала, но никогда в отличие от Нади толком не курила, Мише это не нравилось, она не хотела его раздражать.

Вера взглянула на часы, стрелки показывали двенадцать.

Площадь была пуста, только в глубине её появился белобрысый мальчишка, гнал гусей длинной хворостиной.
Вера неспешно выпускала дым, искоса следила за его приближением.
Почти уже поравнявшись с ней, мальчишка неожиданно потерял в вязкой после дождя земле свой драный ботинок. Теперь, прыгая на одной ноге, он пытался извлечь его из грязи. Белобрысого мальчишку звали Васька, Васёк, ему было тринадцать лет.

Вера некоторое время с улыбкой наблюдала за его неловкими прыжками, потом, убедившись, что за ней никто не смотрит, затушила окурок и быстро подошла поближе.

– Передашь, свадьбу назначили на четверг, к восьми тридцати соберутся, – негромко, почти не разжимая губ, произнесла она. – Всё понял?

Свадьба, согласно принятому между ними разговорному коду, означала «военно-войсковая операция».

Васёк еле заметно кивнул головой, тут же ловко выудил ботинок из грязи, одним движением напялил его и вознамерился идти дальше.

Вера, уже шагнувшая назад, к комендатуре, вдруг остановилась и, повернувшись, тихо окликнула парнишку:

– Слышишь, Васёк! А как там Надя, не знаешь? Ничего не передавала?

Васёк, по-прежнему не глядя на неё, деловитым голосом, явно подражая кому-то, произнёс:

– У неё всё нормалёк. Тётя Надя привет вам шлёт.

Сообщив это, он погнался за отбившимся от стаи гусём и вскоре исчез за поворотом плетня.
Вера посветлела лицом, облегчённо вздохнула и вернулась обратно в здание.
Едва она села за свой стол, чтобы продолжить работу, как из кабинета коменданта вышел Клаус и, с обычной своей ухмылкой взглянув на неё, кивнул на дверь.

– Иди, тебя требует! – бросил он по-русски.

Вера, как всегда игнорируя насмешливые взгляды и обидную интонацию переводчика, молча встала и направилась в кабинет начальника.

Петер Бреннер, проводил её пристальным пронизывающим взглядом.

Время ещё не пришло!

Для полного успеха в заветной папочке не хватает нескольких убедительных фактов. Но это ничего, ничего…

Они непременно появятся! Он добудет доказательства своим подозрениям во что бы то ни стало! Он вскроет это гнойник, этот подлый заговор! Он уже сейчас держит в руке судьбу этого ничтожества Штольца!

Бреннер невольно сжал правый кулак. Герр коменданту не поздоровится.
Уже скоро!
Генрих Штольц, как бывало, встал из-за стола навстречу Вере.

Он тоже заметно изменился за эти недели, лицо отекло, погрузнело, приобрело красноватый оттенок. Он и сейчас явно был нетрезв, Вера видела это по блуждающей улыбке, шальному взгляду. К тому же в кабинете стоял устойчивый запах спиртного.

– Где ты была? – грубо, не здороваясь, спросил Генрих.

– Нигде, – пожала она плечами. – Выходила на улицу подышать.

Вера старалась не смотреть на него, отвечала ровным голосом.

– Ах, «подышать»? – издевательски повторил он. – Ну и что, хорошо тебе дышится?

– Ты опять пьян! – не выдержала Вера. – Свинья!

Она уже давно перестала бояться его. Более того, однажды с удивлением поймала себя на том, что испытывает к нему смешанную с презрением жалость.

Генрих яростно стукнул кулаком по столу:

– Заткнись, дрянь! Не твоё дело! Это ты во всём виновата!
Вера сжалась, втянула голову в плечи, молча ждала продолжения. Он давно её не бил, вполне может опять ударить, с него станется…
Генрих неожиданно успокоился, подошёл к ней, крепко взял её за плечи:

– Прости, Вера! Прости меня… Если можешь… Эта проклятая война превращает нас чёрт знает в кого!..

Он приблизил к ней лицо, смотрел прямо в глаза.

– Но это скоро кончится, Вера! У нас есть только один выход противостоять всей той мерзости, которая творится вокруг! Мы должны родить другого ребёнка, слышишь!

Вера, онемев от ужаса, смотрела на него, не верила своим ушам. То есть ему всё мало! Изнасиловавший её ублюдок хочет, чтобы она снова прошла через весь этот ад!..

А она ещё жалела его!..
Он никогда от неё не отстанет, только смерть может избавить её от него…
– Это единственный способ прекратить наши мучения, поверь мне!.. – тем временем говорил Генрих.

Чувствовалось, что он нисколько не импровизирует, напротив, говорит обдуманно, изливает на неё наболевшее, преподносит оптимальное с его точки зрения решение.

– …Иначе они съедят нас, ты слышишь, Вера? Я ведь знаю, мысли о нашем украденном ребёнке неотвязно преследуют тебя, так же как и меня. Но мы должны их перебороть!.. И мы это сделаем!..

Он привлёк её к себе, намереваясь поцеловать. Она стала отворачиваться, отбиваться, пыталась вырваться. Борьба шла молча, оба старались не производить шума.

– Нет! Пусти, пусти, негодяй!!! Ты пьян! – задыхаясь, шептала Вера.

Генрих всё же одолел её, насильно притянул к себе, поцеловал в сухие, крепко сжатые губы. Постоял так некоторое время, больно сжимая в объятиях, прислонив лицо: она с отвращением чувствовала его горячее проспиртованное дыхание.

Потом вдруг, так и не дождавшись ответной реакции, резко отпустил её и отступил на шаг назад.

– Что ты со мной делаешь!.. – тихо произнёс он.

Теперь он смотрел на неё неожиданно трезвым взглядом.
– Почему я не могу просто бросить тебя или… – он запнулся, поискал слово, – …уничтожить?..
Вопрос повис в воздухе.

Генрих вернулся к столу, налил себе полный бокал шнапса, залпом выпил.

Вера молча ждала продолжения, оправляла платье, волосы, вытирала набежавшие слёзы.

– Ладно, – устало произнёс комендант. – Мы как-нибудь продолжим этот разговор… Иди…

Вера с облегчением повернулась.

– Постой! – раздался сзади окрик.
Она застыла, боялась оглянуться. Что ещё он придумал? Какое издевательство приготовил ей на сей раз?..
Генрих Штольц смотрел на любимую женщину с горькой усмешкой. Она стояла в двух метрах от него, но всё равно была недоступна, не принадлежала ему, несмотря на всю его власть. Всё летело к чертям, совсем недавно казавшаяся прекрасной жизнь катилась в тартарары.

На отвратительное настроение коменданта в последнее время безусловно влиял и тот факт, что победоносное движение немецкой армии окончательно застопорилось, он всё чаще ловил себя на том, что не испытывает прежней уверенности в победе, с тревогой вчитывался в приходившие с фронта сводки.
К тому же постоянно донимал диверсионными вылазками проклятый партизан Тимофеевский со своим отрядом. Подкрепление, присланное в Дарьино, конечно, принесло определённое успокоение, но всё же по-прежнему не решало проблему. Периодически возникало подспудное ощущение, что круг неумолимо сжимается, в груди становилось тесно, не хватало воздуха…
Ухмылку сменила мучительная судорога, быстро пробежавшая по лицу Штольца. Затем ему в голову пришла новая идея.

– Мы, возможно, заедем к тебе поужинать с Петером!

На этот раз он взял себя в руки, говорил сухо, чётко. Сколько можно распускаться, унижаться перед бабой. Недостойно не только офицера, но вообще мужчины!..

– Так что будь любезна, подготовься к роли хозяйки дома!..

– Как вам будет угодно, герр комендант. – Вера обернулась, покорно склонила голову. – Так я могу теперь идти?

– Иди, – не глядя на неё, буркнул Генрих.

До чего она его довела, эта чёртова баба! Он совершенно потерял себя, распустил нюни…

Но ничего, он справится со всем этим. Он её переломает, она родит ему ещё одного ребёнка, всё ещё будет хорошо.

И немцы, разумеется, победят.
Как говорит фюрер, им скоро будет принадлежать весь мир.
Вера с неестественно прямой спиной, на одеревеневших ногах вышла из кабинета.

Дверь захлопнулась.
Генрих взял опустевшую бутылку, вытряс в бокал остатки. Надо послать Пауля в город за спиртным, выпивки осталось уже совсем мало, на складе он вчера обнаружил только два полных ящика.

ГЛАВА 34 БОЛЕЗНЬ

Тимофеевский был совершенно неуловим. Трижды за эти полгода немцы нападали на след его отряда, обкладывали со всех сторон, но всё равно оставались с носом. Непостижимым образом он всякий раз выходил из окружения, уводил всех своих людей.

Срочно приходилось сниматься с места, бросать удобные обжитые землянки, накопившийся скарб, налаженный быт. И после нелёгкого долгого перехода обустраиваться заново на какой-то новой, запрятанной в густой чаще поляне.

Они уходили всё глубже в лес, который Тимофеевский знал замечательно, когда-то много охотился в этих местах. Он вёл их одному ему известными тропами, нащупывал пути через, казалось бы, непроходимые болотные топи.

В феврале сорок третьего немцы шли за ними по пятам двое суток, прежде чем, потеряв на болотах с полдюжины человек, сдались и, раздосадованные, повернули обратно. Только тогда наконец Тимофеевский сбавил темп и, убедившись, что погони больше нет, спустя ещё пару часов разрешил остановиться. Он подыскал подходящую поляну на небольшом, покрытом елями холме, распорядился разбить там новый лагерь. Подобраться сюда, не зная прохода, было практически невозможно. Какие-то горячие, бьющие из-под земли источники не давали окружавшему холм болоту замёрзнуть даже в эту холодную зиму, оно надёжно охраняло беглецов.

Петер Бруннер был в бешенстве. Проклятый Клаус, больше некому, опередил его. Наверняка подсуетился, отправил наверх какой-то донос.

Иначе откуда взяться этому внезапному предписанию из штаба! А ведь, чёрт возьми, у него уже всё было готово для разоблачения предателя!

Нет, он не может допустить, чтобы его так обошли!

Нужно действовать, и немедленно!

Ещё не поздно!

Петер вытащил из ящика стола свою заветную папку, сунул её в портфель, оделся и выбежал из комендатуры.
Он сам поедет, сам передаст свои донесения в нужные руки! Они узнают, кто такой Петер Бруннер!
Спустя четверть часа Бруннер сидел в несущейся по дороге в Светозёрск мотоциклетной коляске, плотно прикрывшись брезентовым пологом от холода и снега. Обеими руками в кожаных перчатках крепко сжимал под пологом портфель с заветной папкой. Периодически он выпрастывал правую руку и протирал залепленные снегом очки.

Мотоцикл срезал угол на очередном повороте, и… Петер снова потянул руку вверх, к лицу, поскольку почти ничего не видел перед собой. Однако до очков он руку так и не донёс.

Автоматная очередь внезапно прорезала лесную тишину, и Петер вместе с мотоциклистом одновременно повалились вперёд. Мотоцикл вильнул и, промчавшись ещё несколько метров, уткнулся в большой придорожный сугроб. Мотор захлебнулся, заглох.

На мгновение стало тихо. Потом резко захрустел снег под тяжёлыми шагами. Из леса вышли двое, осторожно приблизились.

– Похоже, готовы… – сказал один из них с вопросительной интонацией.

– Ага, – деловито подтвердил второй. – И мотоциклет в порядке. Григорьич доволен будет. Давай, Ром, поспешим. А то ещё кто появится…
И они стали быстро оттаскивать трупы в сторону.
Надя в отчаянии всматривалась в бледное, мокрое от пота детское личико, запёкшиеся губы, синие круги под глазами.

Тимофеевский пришёл узнать, как ребёнок, неловко переминаясь, стоял рядом. Позади него маячил Роман.

– Не пойму, что с ним… – беспомощно говорила Надя. – Похоже на дизентерию, а может, ещё что… Я уж всё перепробовала, чем только не поила… Я не знаю, что делать…

Голос у неё дрожал, глаза полнились обжигающими лицо слезами.

– Он умрёт… Ещё два-три дня и умрёт. Видите, совсем ничего не ест…

Она осеклась, говорить было трудно, рыдания душили её. Не смогла, не уберегла ребёнка.

Это – расплата!

И Надя знала за что. Хоть между ними ничего никогда и не было, но она за время своей жизни в отряде невольно привязалась к Роману, ждала его, тревожилась, когда он долго не возвращался. Оба не заметили, как стали почти родными.

Постепенно она всё больше видела в нём мужчину, возрастная разница понемногу стиралась. Нельзя было себе это позволять! Вот результат – заболел её мальчик, и как теперь быть, что сделать, чтобы он выжил, выздоровел!

Пусть лучше умрёт она, только не он…

– Тихо-тихо… – Тимофеевский обнял её за плечи сильными руками, заставил поднять голову, посмотреть ему в глаза.

Взгляд у него был тяжёлый, уверенный.

– Успокойся, Надежда… Что-нибудь сообразим.
Надя сразу поверила, перестала рыдать, знала, что командир никогда не говорит зря.
Тимофеевский усиленно думал. Для всех было бы лучше, если бы ребёнок умер. И без ребёнка хлопот хватает. Так что чем скорей это произойдёт, тем лучше. Всё равно здесь мальца не спасти. А в город Надю отправлять стрёмно, к тому же терять её жалко, баба для отряда полезная. Но как ей об этом скажешь!

Он повернулся к Роману, вслух сказал совсем другое:

– Она права, Рома, помрёт он здесь. Врач нужен хороший, лекарства нужны. В город его надо везти, значит.

– Я сделаю, – подобравшись, ответил тот. – Прямо сразу можно и пойти.

Надя заметила, что он побледнел. Хороший парень, но ей было сейчас совсем уже не до него.

Тимофеевский внутренне поразился реакции Романа. Такого поворота он от него совсем не ожидал, рассчитывал совсем на другое, что тот только руками разведёт. А поскольку больше послать некого, так оно бы постепенно и замялось бы… До утра бы отложили, деваться вроде как некуда, а утром, глядишь, уже и к доктору везти не надо, поздно. Ведь, главное, влюблён же парень в Надю по уши, а сам вызывается её отправить. Неужто не понимает, что скорей всего он её уже никогда не увидит!

Но слово было сказано, назад не воротишь.

– Значит так, Роман, слушай внимательно. Наденешь немецкую форму, дойдёшь с Надеждой до оврага, где вы мотоциклетку схоронили. Выведешь на дорогу, только аккуратно. За километр до первого поста сбросишь её и сразу назад, не останавливаясь. Она дойдёт. Мотоциклет спрячешь там же. Всё понял?

– Всё.

– Лады.

Командир повернулся к Наде. Он уже придумал версию, как ей вывернуться из этой нелёгкой ситуации.

– Ты, значит, на все вопросы будешь отвечать, что под бомбёжку попала, контужена, ничего не помнишь. Сможешь?

– Смогу.

Надя даже удивилась: чего спрашивать такие вещи, она всё сможет, всё выдюжит.

Лишь бы Алёша был жив…

– Имя и фамилия тебе нужны другие, – вслух размышлял командир. – Но настоящие, на случай проверки. Мою фамилию немцы, полагаю, хорошо знают, а то бы назвалась Анной Тимофеевской, как дочка моя, у меня свидетельство рождения есть…

Он вроде как призадумался. Потом вздохнул огорчённо.

– Нет, без документа идти никак нельзя. Всё равно что на смерть, значит. Придётся погодить. Утро вечера мудренее, Надежда. Я ещё с ребятами посоветуюсь, может чего сообразим.

И опять чёртов парень испортил так хорошо задуманный ход.

– У меня вообще-то сестра была старшая, – немного смущённо начал Роман. – Ну, вы ж знаете, Владимир Григорьич…

Он повернулся к Наде, заговорил торопливо, жарко, словно боялся передумать:

– Ниной её звали. Нина Константиновна Седых. Год рождения – пятнадцатый. Родилась в Смоленской области, в Перхутково. Я сам оттуда. Ничего там от нашей деревни не осталось. Одни воронки. Как, сгодится?

– Сгодится, Владимир Григорьевич? – умоляюще взглянула на Тимофеевского Надя.

Тот отвёл глаза, решил больше не упираться, не брать грех на душу. Чёрт с ними, пусть попытаются спасти мальца, авось получится.

– Думаю, годится, – одобрил Тимофеевский. – Ты поняла, Надежда?

– Ага.

Надя кивнула. За всё время жизни в отряде так и не смогла привыкнуть, что он всегда разговаривает с ней, как с маленькой.

– Умница. Роман тебе все подробности про их семью расскажет. Ты, значит, запоминай. Так и скажешь, значит. Всё безопасней. А там пусть проверяют! И немец твой тебя не найдёт, если что. А больше, говори, ничего и не помнишь. Имей в виду, если чего заподозрят, пытать будут…

Тимофеевский испытующе посмотрел на неё, озабоченно почесал в бороде.

– Не волнуйтесь, Владимир Григорьевич, – заторопилась Надя, – не заподозрят. А пытать меня всё равно бесполезно, я ж ничего не знаю, – улыбнулась она. – Откуда мне знать-то? Нешто я партизан видела?..

Командир, однако, на шутку не отреагировал, неодобрительно покачал головой.

– Знать-то ты знаешь много…

Он вздохнул, помолчал.
– Ну, лады! Авось пронесёт, – в конце концов заключил он. – Так, значит, и порешим. Давайте, значит, отправляйтесь. Чтоб к рассвету были на дороге. Самое милое дело, Надюха, тебе утром через пост идти, когда движение побольше… Всё безопасней… Ну, с богом, пять минут на сборы, я вас через болото проведу.
Партизаны ушли.

Надя начала спешно собираться.

Лишь бы Алёша выдержал…
А уж она-то всё осилит, только бы он дотянул, только бы дотянул…

ГЛАВА 35 МОЛИТВА

Тем же поздним вечером, почти в то же самое время тускло светилось окно в одиноком доме на окраине Дарьино, у самого леса. Внутри дома в изобилии горели свечи.

Вера вышла из чулана, держала в руках потрескавшуюся деревянную икону с изображением Иисуса Христа. Внезапно новая мысль пришла ей в голову. Она отложила икону, сняла с этажерки оставшуюся от отца толстую книгу «Атлас мира». Перелистала, вынула спрятанную между страниц небольшую цветную фотографию Сталина, давным-давно, ещё до войны, вырезанную ею из журнала «Огонёк» и наклеенную на картонку. Некоторое время она размышляла, переводила напряжённый взгляд с главнокомандующего на Христа. В конце концов решила в пользу усатого Вождя. Доверия сейчас к нему было больше.

Она прислонила фотографию к корешкам аккуратно выстроенных на этажерке книг, встала на колени. Вождь смотрел заинтересованно, с ласковым прищуром.

– Пожалуйста, умоляю тебя, Иосиф Виссарионович, сделай что-нибудь!.. – упрашивала его Вера. – Спаси меня, спаси нас всех, прошу тебя, миленький… Мочи больше нету терпеть, сделай что-нибудь, ты же всё можешь, ты же такой умный и сильный…

Вера неумело кланялась, била поклоны, делилась со Сталиным подробностями того ада, в который окончательно превратилась её жизнь за последние месяцы.

Генрих теперь регулярно приезжал, то с Петером Бруннером, то один, чаще всего нетрезвый. Иногда оставался ночевать, при этом больше не деликатничал, брал её силой, одержимый своей безумной идеей сделать ей ребёнка. К счастью, она больше не беременела, но выносить эту жизнь уже не могла, силы кончились, она дошла до предела.

– Я прошу тебя… – в отчаянии взывала она к всемогущему Вождю, – придумай что-нибудь, возьми у меня что хочешь, только избавь меня от этого ужаса… Ну, пожалуйста…

Сталин на фотографии внимательно слушал, его мудрый взгляд чутко впитывал её жаркие, непритворные слова.
За окном послышался знакомый звук подъезжающего «Опель-Адмирала». Вера быстро встала с колен, и, даже не выглянув в окно, спрятала между книг портрет Вождя.
Стукнула дверца машины, заскрипел снег под тяжёлыми шагами, по крыльцу застучали сапоги. Вера услышала, как Генрих Штольц отряхивается в сенях, потом распахнулась дверь, и Генрих Штольц вошёл в комнату.

Штольц ещё даже не разделся, но она заметила, что он совсем другой нынче вечером. А когда присел к столу, то уже точно поняла, что с ним что-то стряслось. Генрих был трезв, бледен, серьёзен.

– Мне надо поговорить с тобой, Вера. Произошло кое-что важное.

Он говорил по-немецки, хотя давно уже пытался общаться с ней по-русски, когда они бывали вдвоём.

– Что случилось? – медленно спросила Вера.

Она почувствовала, что ноги её немеют. Вынужденно ухватилась за спинку стула, уселась напротив.

Неужели поймали Надю с ребёнком?

От них давно уже нет весточек. Господи, лишь бы они были живы…

А может, что-то с Наташей?!

Генрих молчал, нервно покусывал губы.
Или он всё же нашёл Мишу?
– Случилось самое худшее, – в конце концов хмуро произнёс он. – Мной недовольны. Я получил предписание из штаба. Меня отправляют на передовую.

У Веры отлегло от сердца. Значит, с ними всё в порядке. Это он из-за себя так переполошился.

– Когда? – коротко спросила она.

– Я уезжаю завтра утром, – не сразу процедил он.

Вера молча отвернулась.
Лишь бы Генрих не заметил, как загорелись глаза, как вспыхнули щёки! Значит, её просьба-молитва дошла до адресата – Он услышал! Он пришёл ей на помощь…
– Что ты молчишь? – с упрёком произнёс Генрих. – Ты рада? Признайся, ты рада! Конечно, теперь можешь радоваться после того, как ты разрушила всю мою жизнь!

Вера по-прежнему не отвечала ни слова, смотрела в сторону.

Генрих встал, обошёл её так, чтобы заглянуть в лицо.

– Послушай, Вера! Это может быть наш последний разговор, больше такого шанса не будет. Ты можешь завтра поехать со мной, я отправлю тебя в Кёльн, к отцу, где ты спокойно дождёшься меня. А когда война кончится и я вернусь, мы начнём всё сначала…

Он говорил горячо, мучительно, искренне, Вера чувствовала это. Но ей было глубоко безразлично всё, что он говорил.

Она равнодушно пожала плечами, спокойно объявила:

– Я никуда не поеду.

– Да пойми же, ты не можешь здесь оставаться! – вскричал Генрих. – Тот, кто сменит меня, поступит с тобой как ему заблагорассудится. Лучшее, что тебя ждёт, это отправка в Германию на тяжёлые работы.

– Мне всё равно, – тем же ровным тоном ответила Вера. – Я не поеду с тобой.

Она смотрела на него печально, без ожесточения. Он так ничего и не понял про неё, ни-че-го…

– Ты надеешься, что скоро вернутся русские… – догадался Генрих. – Неужели ты не понимаешь, что если коммунисты вернутся, они никогда не простят тебе работы в комендатуре и связи с немцем. Тебя ждёт страшная участь!.. Я прошу тебя – поедем!..

Вера упрямо покачала головой, повторила:

– Мне всё равно.

Потом через паузу добавила:
– Можешь убить меня сам. Я готова к смерти. Я остаюсь. Будь что будет. Мне наплевать.
Генрих Штольц вдруг осознал, что уговаривать её бесполезно. Эта женщина была холодна и бесконечно далека от него. Он жестоко ошибся в ней. Она недостойна его, недостойна его любви. Он совершенно зря убивается по её поводу, унижается, ломает себе жизнь…

Генрих отошёл от неё, надел всё ещё влажную от снега шинель, шагнул к двери.
– Прощай, Вера! – горько сказал он. – Я проклинаю тот день, когда я встретил тебя! Будь ты проклята!
Генрих исчез. Невероятным, неожиданным образом навсегда ушёл из её дома, из её жизни.

Вера ещё некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к его быстрым удаляющимся шагам, хлопанью дверцы, к шуму отъезжающей машины, и только потом наконец улыбнулась облегчённо и счастливо.

Она опять достала портрет Вождя, с благодарностью уставилась на него. Он был подлинным Спасителем , избавителем, защитником. В его усах и ласковом прищуре скрывалась невероятная сила, он мог всё , надо просто попросить его как следует. Как же она раньше не догадалась?..
– Спасибо тебе! – жарко шептала Вера. – Спасибо! Родненький мой, спасибо!..

ГЛАВА 36 ПОСТ

Морозным ранним утром по лесной заснеженной дороге мчался немецкий мотоцикл с коляской. Его слегка заносило на поворотах, подбрасывало на ухабах. Сидевший за рулём человек в форме унтер-офицера вермахта после каждой такой встряски виновато поглядывал на свою пассажирку – молодую закутанную в платок женщину, бережно прижимавшую к себе большой плотный свёрток.

Наконец мотоцикл остановился.

Водитель снял залепленные снегом очки, с трудом разомкнул заледеневшие от ветра губы.

– Дальше нельзя. Тут примерно с полкилометра осталось… Ихний пост вон за тем поворотом.

Он подбородком показал вперёд, потом озабоченно спросил, кивая на свёрток:

– Ну, чего он там, живой?

– Вроде ничего, спит, – ответила Надя, поковырявшись в свёртке.

Ребёнок был в испарине, с трудом дышал через открытый запёкшийся рот. Следовало поспешить, каждая минута была дорога.

Она выкарабкалась из коляски, поудобнее обхватила Алёшу.

– Спасибо тебе за всё, Рома…

Роман прислушался. Ему показалось, что где-то вдалеке раздался шум мотора. Находиться здесь дольше становилось небезопасно.

– Ну, ни пуха тебе! Бывай! – грубовато сказал он.

Спрятал за этой нарочитой резкостью дурацкое, совсем не мужское желание разреветься.

– Кончится война, разыщу тебя! Прощевай… сестричка!

Слово «сестричка» вырвалось у него неожиданно, прозвучало щемяще, тронуло её.

Надя печально улыбнулась. Она теперь и вправду его сестра, по крайней мере для немцев. Да нет, не только для немцев, но и в самом деле – сестра.

На секунду хотела было сказать, что будет ему рада, надеется, что он её разыщет, что понимает, чего ему стоило отправить её в лапы к немцам. Но тут же вспомнила про Алёшу и ничего говорить не стала.

Главное – ребёнок, всё остальное не играет роли!

Прощание вышло совсем кратким, каким-то незавершённым, оба это почувствовали. В течение всей ночи, пока шли через лес, тоже почти не разговаривали, может, перебросились одним-двумя словами. А сейчас и подавно было не до того.

– К чёрту, Рома! – единственно, что сказала Надя. – Тебе счастливо отвоевать. Прощай!

Она повернулась и зашагала по дороге, быстро исчезая в снежной метели.
Роман мгновение смотрел ей вслед, затем нацепил очки, развернул мотоцикл и помчался в обратном направлении.
За поворотом и вправду показался немецкий пост – шлагбаум и одноэтажное деревянное строение. Она с опаской подошла поближе. Тут же выбежал часовой с автоматом наперевес.

– Кто такая? Стоять! – выкрикнул он по-немецки.

Надя поняла, остановилась.

– У меня здесь ребёнок! – по-русски закричала она в ответ. – Больной!

Часовой повернулся, что-то сказал через плечо в открытую дверь. Выскочили ещё двое немцев. Пряча лица от снежного ветра, все они подошли к ней.

Надя, спиной отгородившись от метели, осторожно приоткрыла одеяльце, показала им спящего ребёнка.
Вид у Алёши был явно нездоровый, личико красное, опухшее, он тяжело, с присвистом дышал.
– Ребёнок, кажется, болен, – брезгливо скривился первый, вышедший навстречу к Наде немец. – Держитесь на всякий случай подальше, ребята, может, он заразный.

– Она похожа на еврейку, – отозвался второй, подозрительно разглядывая Надю. – Смотри, какие глазищи. Надо сообщить гауптману.

– Эй ты! Ты еврейка? – спросил первый, ёжась от холода.

Слово «еврейка» – «Juden» – Надя знала хорошо, слышала его многократно.

Она отрицательно замотала головой.

– Я русская, руссиш!

– Зайди в помещение! – распорядился третий, высоченного роста немец, которому надоело торчать на ледяном ветру.

И поскольку Надя, не поняв его, никак не отреагировала на этот приказ, он решительно подтолкнул её автоматом в сторону караулки.

– Куда ты её? – запротестовал было его напарник. – А если и вправду ребёнок заразный?
– Ничего, в углу постоит, – возразил высокий. – Просто не подходи к ней близко. Что мы, должны околеть здесь от холода из-за этого ребёнка, что ли!
Как только вся компания скрылась за дверью, из-за поворота показалась и, сбросив скорость, подъехала к шлагбауму машина. В ней понуро поглядывал по сторонам бывший комендант Дарьина Генрих Штольц.

Вроде бы не так долго прожил он в русском посёлке, а ощущение было такое, что оставляет за спиной целую жизнь.

Будущего Генрих не боялся, равно как и Вере, ему теперь стало глубоко безразлично, что с ним будет дальше. Чем скорее он попадёт на треклятый фронт, тем лучше. Тем быстрее выветрится из головы образ околдовавшей его женщины, украденный у него ребёнок. В конце концов, он – немец и обязан разделить судьбу своей нации, как бы она ни сложилась.
Пропади оно всё пропадом!
Генрих Штольц предъявил подскочившему часовому документы, тот посмотрел, козырнул и поднял шлагбаум. Шофёр Пауль, в последний раз отвозивший шефа, ребячась, нажал на гудок. «Опель-Адмирал», словно прощаясь с прошлым, протяжно взвыл и покатил в сторону города.

На громкий звук гудка высыпали остальные часовые, с любопытством уставились вслед отъезжающей машине. За ними в глубине дверного проёма мелькнула Надя с ребёнком на руках. Но Генрих уже уехал, они не встретились. Их судьбы, вот-вот уже готовые было вновь пересечься, в самый последний момент жизнь развела в противоположные стороны. Надя так никогда и не узнала, какая ничтожная малость отделяла их с Алёшей от этой роковой встречи.

ГЛАВА 37 МАРТ

В марте хоть и потеплело, но снег по-прежнему валил, не переставая, словно задался идеей засыпать всё Дарьино по самые крыши, похоронить его заживо. Иногда, впрочем, он делал небольшие паузы, жители выходили из домов, надеялись, что наконец-то пришла весна, но снег, словно издеваясь, внезапно начинал идти с новой силой, вместе с несбывшимися надеждами погребая под собой с трудом расчищенные дороги.

Тем не менее жизнь продолжалась. Вера, протаптывая в глубоком снегу по утрам тропинку к дороге, по-прежнему ежедневно ходила в комендатуру, сидела там допоздна. Пока ничто не говорило о том, что её отправят в Германию, хотя это могло случиться и внезапно, в любую минуту. Но Вера об этом не думала, работы на неё наваливалось очень много, она еле справлялась.

Новый комендант, майор Карл Нагель, оказался полной противоположностью Генриху. Это был небольшого роста сухонький господин неопределённого возраста. При первой же встрече с Верой он объявил, что оставляет её на прежней работе, поскольку предыдущий комендант, герр Штольц, дал ей блестящую характеристику. Третий рейх ценит преданных и толковых работников, подчеркнул майор, и он надеется, что Вера не разочарует его, будет соответствовать данной ей рекомендации.

Нагель, разумеется, уже был наслышан об отношениях Генриха Штольца с этой переводчицей, но решил не придавать данному факту никакого значения. Тем более что найти на её место подходящего человека в нынешней ситуации было практически нереально.

Карл Нагель общался с Верой подчёркнуто деловито, как бы давая понять, что ему известно об её вышедших за служебные рамки отношениях с его предшественником и что с ним ничего подобного у неё не пройдёт. Он бы очень удивился, если бы узнал, как Вера благодарна ему за это.

Также облегчало жизнь, что помимо Генриха одновременно исчез и ненавидевший её Петер Бруннер. Майор Нагель прибыл в Дарьино со своим собственным адъютантом, неулыбчивым альбиносом Францем. Попытки Веры узнать, куда делся Бруннер, оказались неудачны. Клаус туманно сообщил, что тот, вероятно, переведён в другой род войск, на совсем иную должность.

Вера догадывалась, что скорей всего Бруннер теперь служит в тайной полиции, в гестапо, он неоднократно посылал прошения об этом переводе. От этого жила в постоянном напряжении. Хотя ничего конкретного у Петера Бруннера против неё быть не могло. Генрих безусловно сдержал слово, никакими подозрениями на её счёт со своим адъютантом не делился. Однако же, зная злопамятность этого остроносого мерзавца, Вера не сомневалась, что тот вспомнит о ней и расквитается за бросаемые ею в его сторону презрительные взгляды, которые он неоднократно ловил. Такие, как Петер Бруннер, не прощают ничего, просто терпят до поры до времени, ждут своего часа.
Лишь гораздо позже из случайно попавшегося ей на глаза документа Вера узнала, что Бруннер так и не доехал до места своего возможного нового назначения. Только тогда наконец-то она вздохнула посвободней. Кто-то свыше руками неуловимого Тимофеевского заботливо оберегал её, уводил от опасности, убирал врагов с её пути.
Как-то белым мартовским днём Вера, воспользовавшись обеденным перерывом, вышла на крыльцо покурить.

Площадь перед зданием комендатуры была покрыта толстым снежным ковром. Карл Нагель ещё утром распорядился, чтобы солдаты убрали снег, но потом приказ спешно отменил, солдат куда-то услал, и теперь площадь одиноко расчищал Васёк, заметно вытянувшийся за эти полгода.

Вера, хрустя валенками по свежевыпавшему снежку, заторопилась прямо к нему.

– Здорово, Васёк!

Парень на секунду скосил глаза, легонько кивнул, не прекращая работать.

– А мы послезавтра гостей ждём, – тихо произнесла Вера.

Она перехватила настороженный взгляд Васька, оглянулась. Из комендатуры вышли и быстро зашагали прочь двое полицаев. Один из них, Мишка Рогожин, мельком взглянул в их сторону.

Вера дождалась, пока они скрылись за поворотом, окончательно убедилась, что вокруг никого нет, и торопливо заговорила, называя вещи своими именами:

– Моторизованную дивизию к нам перебрасывают. Сто двадцать третью. Прямо с утра, с восьми. По светозёрской дороге пойдут.

Васёк снова кивнул, по-прежнему не глядя на неё.

Вера одобрительно улыбнулась. Парнишка оказался замечательным конспиратором, надёжным товарищем – сведения всегда передавал точно, вовремя, ни разу не подкачал.

В принципе всё уже было сказано, можно возвращаться назад. Информация дойдёт куда надо, а там уж сообразят, как действовать.

– Про Надю не слышно? – спросила она.

Спросила на самом деле просто так, больше по привычке. Прекрасно понимала, что и не может быть ничего известно. Если б Надя попалась, она бы даже скорей об этом узнала, чем Васёк.

Парнишка отрицательно мотнул головой. Вера вздохнула, шагнула прочь.

– В городе они, должно быть, – внезапно негромко сказал ей в спину Васёк.

Вера радостно обернулась.

– Точно? Ты откуда знаешь?

Васёк пожал плечами.

– Если в Германию не отправили, то там, – заявил он рассудительно.

Старался говорить и держаться солидно, соответствовать важности выполняемого им дела.

Вера потускнела.

– Ну, ладно, Васёк, если что услышишь, скажи сразу.
Мальчишка кивнул.
Вера потопала обратно через пустую, заваленную белым снежным пухом площадь. Ничего, всё равно в этом свежем холодном воздухе чувствовалась весна. Уже скоро.

ГЛАВА 38 АЛЁША

Надя считала, что всё последнее время ей неслыханно везло. Настолько, что у неё даже вошло в привычку периодически три раза быстро сплёвывать через левое плечо, с тем чтобы это везение не обернулось, не дай бог, нежданной бедой.

Началось с того, что немецкие постовые с попутной машиной переправили её в город, в комендатуру, где её с рук на руки сдали полноватому фельдфебелю в круглых очках, придающих ему какой-то домашний, интеллигентный вид. Фельдфебель этот, Вольфганг Фалькенберг, и вправду вопреки её опасениям оказался вполне нормальным человеком. Отчаянный вид крохотного больного Алёши вызвал в нем искреннее сочувствие, и, тщательно допросив Надю, в конечном счёте он сам вызвал врача и выписал ей временный документ для легального проживания в городе.

Несмотря на маниакальную немецкую подозрительность, царящую вокруг, её новая легенда прошла сравнительно легко. В нынешней жизни её звали Ниной Седых, к чему она поначалу никак не могла привыкнуть, откликалась не сразу. Но то, чего она опасалась больше всего, к счастью, не произошло. В гестапо Фалькенберг её не передал.

Если бы Надя знала, что подлинная причина подобного отношения фельдфебеля главным образом заключалась в удивительной её схожести с его любимой племянницей Лорхен, она бы крайне удивилась. Это невероятное сходство с первого мгновения их встречи поразило Вольфганга Фалькенберга до глубины души, и в конечном счёте именно оно подвигло его принять участие в судьбе молодой женщины, взять её под своё покровительство.

Но узнать об этом Наде было не суждено.

Основное же везение состояло в том, что врач, точнее докторша, оказалась толковой, знающей и к лечению приступила хоть и запоздало, но всё же вовремя, успела. Как Надя и подозревала, она определила у ребёнка бациллярную дизентерию. Ещё несколько часов, и, вероятно, было бы уже поздно, никто бы не помог. Когда же спустя две недели Алёша окончательно поправился, тот же Фалькенберг объявил, что Надя успешно прошла проверку, подозрения с неё сняты, и написал записку директору светозёрской деревообрабатывающей фабрики с тем, чтобы её взяли там на работу. Надя, правда, ещё некоторое время чувствовала особо пристальное внимание к себе со стороны администрации фабрики и даже, как ей казалось, пару раз замечала за собой слежку на улице, но в конце концов к ней, похоже, потеряли интерес, по крайней мере никакими допросами больше никто её не тревожил.

Крайне удачно получилось у Нади и с жильём. Вернее, повезло не столько с самим жильём, обыкновенной коммунальной квартирой, расположенной, впрочем, в Центральном районе города, сколько с одной из соседок, Ириной Семёновной Курочкиной. Это была пожилая, плохо передвигающаяся женщина, у которой в начале войны убили дочь, ушедшую на фронт медсестрой. Ирина Семёновна искренне привязалась и к Алёше, и к Наде, те платили ей тем же.

Женщины не просто подружились. Надя частично заменила соседке её погибшую дочь, которую, кстати, тоже звали Ниной, как и её теперь. С этой бедной Ниной случилось следующее.

Часть, в которой она служила, в сентябре сорок первого подошла довольно близко к Светозёрску, и Нина отпросилась на побывку, навестить мать. Всего-то приехала на денёк, однако назад вернуться уже не успела, фронт откатился, в город вошли немцы. А на третий день Нина, переодетая в штатское, вышла на улицу, за хлебом, и домой не вернулась. Ирина Семёновна вначале думала, что её забрал немецкий патруль, но оказалось ещё хуже. Наутро Нину нашли на пустыре убитой и изнасилованной. Как она туда попала, кто это сделал, свои ли, чужие, так и осталось неизвестным.

Нина была на четыре года младше Нади и замуж никогда не выходила, но зато у них оказалось другое интересное совпадение – до медицинских курсов она тоже закончила культпросветучилище, только очное. В общем, Надю одинокая Ирина Семёновна приняла с большой радостью, а маленького Алёшу воспринимала как своего так и не рождённого внука, о котором всегда мечтала. Таким образом, у них возникло некое подобие семьи, и Надя с лёгким сердцем оставляла ребёнка на попечение соседки.

А уходить ей приходилось надолго, смены на фабрике оказались длинными, по десять, а зачастую и одиннадцать часов. Работа была, правда, хоть и нелёгкая, однако терпимая, разве что после смены сильно болела спина да ноги к концу дня становились просто чугунные.

Но Надя не жаловалась, во всяком случае, работала в тепле, а главное, на фабрике она получала зарплату, вместо которой иногда давали продукты: худо-бедно как-то удавалось прокормить и себя, и Алёшу, и Ирину Семёновну.
Надя была подавальщицей в отделочном цеху, подвозила материал, потом вместе с ещё одной работницей, рыжей Клавой, таскала разрезанные обструганные доски, складывала их на тележку. Фабрика выпускала всего два рода продукции – гробы и костыли, но норму выработки всё время увеличивали, ни того, ни другого Великой Германии не хватало.
Надзирающий за работой немец посмотрел на часы, пронзительно засвистел в металлический, висевший на груди свисток.

Надя с облегчением распрямилась. Рабочий день окончен, на сегодня всё. Скоро она дойдёт до дома, увидит Алёшу.

Работницы потянулись к выходу.
Шли мимо сложенной готовой продукции – штабелями уложенных свежеобструганных некрашеных гробов.
На улице сгущалась тьма.

Надя теперь вообще не видела дневного света, начинала работу затемно, заканчивала вечером, по пустынным мрачным улицам спешила домой.
Случалось, что заставала Алёшу ещё неспящим, тогда у них выпадали редкие минуты счастья, всё забывалось, накопленная за длинный день усталость незаметно рассасывалась. Ради этих минут стоило жить, всё можно было вытерпеть ради них.
Надя вошла в квартиру, проследовала в самый конец длинного коридора. Там для порядка постучала в дверь, не дожидаясь ответа, открыла её и шагнула через порог. Картина, которая бросилась ей в глаза, тут же заставила её улыбнуться.

Спиной к ней сидела Ирина Семёновна, играла с Алёшей в ладушки.

– Ты, Нина? – не оборачиваясь, спросила она.

– Я, Ирина Семёновна, – откликнулась Надя.

Алёша уже обрадованно тянулся к ней. Надя поставила сумку, подбежала, подхватила мальчика на руки, расцеловала нежное смеющееся личико.

– Ну как вы тут без меня? – спросила, сияя глазами. – Справляетесь?

– Всё хорошо, Нин, не волнуйся, – в свою очередь улыбнулась соседка. – Видишь, мы вот тут в ладушки играем. Всё у нас хорошо…

Надя знала, чего стоит это «хорошо». У Ирины Семёновны было сильное сужение артерий на ногах, она еле ходила, часто не могла спать из-за постоянных болей.

– Спасибо вам огромное, Ирина Семёновна, что бы я без вас делала…

– Ладно тебе, – отмахнулась соседка, – мне он сам помогает. Я прямо сердцем оттаяла…

– А я банку консервов получила, – спохватилась Надя. – На фабрике давали. Вместо зарплаты. Сейчас суп сварю, есть будем!..
Она бережно посадила Алёшу обратно на диван и выбежала из комнаты – откуда только энергия появилась.
Алёше это быстрое Надино исчезновение активно не понравилось. Он скривил рожицу, готовясь зареветь. Другого способа воздействия на мир пока у него не было.

– Ты чего это? – строго сказала ему Ирина Семёновна. – А ну не реветь! Мамка пошла ужин готовить. Сейчас кушать будем!.. Кушать , понимаешь?
Алёша понял. Это было хорошее слово. Вкусное, пахнущее, ароматное. Он тут же передумал плакать, снова улыбнулся во весь свой беззубый рот.

ГЛАВА 39 РАНЕНЫЙ

Месяц набегал на месяц, в заботах и тревогах незаметно пролетел год. Иногда до Веры доходили слухи о победах Красной армии, о наступлениях по всем фронтам, но в самом Дарьино ничего не менялось, разве что начались серьёзные перебои с продовольствием да всё ожесточённей поджимал тонкие губы Карл Нагель.

В январе сорок четвёртого пропал переводчик Клаус, был послан в город с важным поручением и не вернулся. Поднялся переполох, в конце концов, нашли брошенную машину, ту самую, на которой когда-то разъезжал Генрих. Пассажиры вместе с водителем исчезли бесследно.

Вера, однако, знала, что Клауса и шофёра Пауля захватили партизаны, сама передавала им информацию об этой поездке. Клаус вёз важную документацию, его нельзя было упустить ни в коем случае. Васёк рассказал, что обоих вроде бы долго допрашивали, а потом расстреляли.

Вере не было жалко Клауса, подлая душонка, всегда он чем-то напоминал ей питающегося падалью шакала, про которого она когда-то читала в книжке. Там ещё была очень выразительная картинка, которая запомнилась ей с детства, вызывала отвращение.

А вот Пауля она жалела – простой услужливый парень всегда выказывал доброту и сочувствие по отношению к ней. Сама удивлялась этим своим мыслям, ведь всё равно он враг, немец, как можно о нём думать хорошо?..

К счастью, никто с ней не связывал подобные происшествия, напротив, недоверчивый, нервничающий, постоянно срывающийся теперь на крик Карл Нагель поручал ей всё больше, заваливал работой так, что она сидела без продыха.

Однажды в марте, поздним вечером, когда Вера уже собиралась спать, в дверь осторожно постучали. Она подошла к двери, прислушалась.

– Кто?

Ответил низкий мужской голос:

– Хозяйка, крыльцо поправить не надо? Смотрю, давно не чинено.

– Почём возьмёшь? – замирая, спросила Вера.

Диалог был паролем, который она давным-давно знала, но который ни разу пока не довелось применить.

– Сойдёмся, довольна будешь! – пробасил голос.

Всё правильно, слово в слово.
Вера открыла дверь, в дом быстро вошло несколько человек, осторожно внесли тяжело раненного молодого парня.
– Вот сюда кладите, – суетилась Вера. – Телогрейку с него снимите…

К ней шагнул невысокий крепкий мужчина средних лет.

– Здравствуй, Вера, я, значит, Тимофеевский, – сказал он. – Вот и встретились. Вот ты, значит, какая…

Они оценивающе посмотрели друг на друга. Хотя постоянно сотрудничали уже не первый год, но были знакомы только понаслышке, никогда не виделись.

– Что случилось? – спросила Вера, кивая на раненого.

– На засаду нарвались, – объяснил Тимофеев. – Еле ушли. С ним, похоже, что-то серьёзное. Видишь, без сознания.

Вера в отчаянии развела руками.

– У меня ж тут нет ничего… И взять негде. Госпиталь-то у нас закрылся. В город переехали.

Тимофеев хмуро посмотрел на неё.
– Знаю. Сделай, что можешь, Вер. Прошу.
Вера порвала на полосы простыню, достала ножницы, подошла к раненому, стала разрезать залитый кровью свитер, рубашку, майку. Парень внезапно открыл мутные глаза, тихо застонал.

Она тут же испуганно остановилась.

– Потерпи, Рома, потерпи, родной! – приговаривал стоявший рядом Тимофеевский.

Повернулся к Вере, сделал ей знак продолжать.

Она осторожно раздвинула набухшую от крови одежду. Обнажился развороченный живот.
Переглянулась с командиром, безнадёжно покачала головой: рана слишком тяжёлая, он не выживет, осталось совсем недолго.
Роман неожиданно пришёл в себя, взгляд его прояснился, стал живым, осмысленным. Несколько секунд он переводил его с одного на другого, потом вдруг уставился куда-то. Зашевелились губы, раненый явно пытался что-то сказать.

Вера наклонилась над ним, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но парень пристально, даже как будто удивлённо смотрел мимо неё.

Она повернулась, проследила направление его взгляда.
Напротив, на стене, висела хорошо знакомая ей фотография, сделанная когда-то в прошлой жизни, перед блоковским вечером. Две молодые жизнерадостные подруги – Надя и она, Вера…
Роман снова зашевелил губами. Язык его не слушался, голоса не было, изо рта шёл один сип.

– Что? Что ты говоришь? – отчего-то шёпотом спросила Вера.

– Это она… Она… – с невероятным трудом еле слышно прохрипел умирающий.

Он улыбнулся, остановившийся взгляд его внезапно потускнел и застыл окончательно.

– Что он сказал? – требовательно спросил Тимофеевский.

Фотографии он не видел, стоял к ней спиной.

– Не знаю, я не поняла, – тихо ответила Вера.
Она решила, что парень узнал её на фото и, находясь в бреду, именно это и пытался выразить. Какая-то связь между убитым партизаном и Надей ей совсем не пришла в голову.
Тимофеевский снял шапку с головы и молча закрыл умершему глаза. На фотографию он так внимания и не обратил, не до этого было.

ГЛАВА 40 ВСТРЕЧА

Ранней осенью сорок четвёртого знаменитый светозерский рынок выглядел жалким скоплением полупустых прилавков. Ничто не напоминало сейчас времена не столь далёкого изобилия, когда колхозы свозили сюда продукты со всего района. Горстка истощённых старух да колченогих стариков продавала убогую снедь, шаталось пацаньё с серыми лицами, непонятного возраста женщины меняли какие-то старые, изношенные вещи.

Жизнь пусть мучительно, но текла. Оккупанты хоть и чувствовали себя всё более неуверенно, однако строго следили за тем, чтобы никакой паники в городе не возникало. Разглашение сведений о прорывах русских приравнивалось к военному преступлению. Только высшие чины знали о настоящем положении вещей. Правда, сильно досаждали участившиеся бомбёжки, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Надя, потолкавшись на рынке с полчаса, сторговала наконец четыре картошины и триста грамм хлеба. Недалеко, справа от неё, за соседним прилавком покупал продукты немецкий офицер.

Если бы Надя присмотрелась внимательно, то разглядела бы на левом рукаве офицера ромб с обвивающей жезл змеёй, что обозначало принадлежность немца к медицинской службе. И тогда, увидев знакомый символ, она бы уж наверняка узнала и владельца шинели. Это был её бывший начальник, военный врач, оберартц Вернер Штефнер.
Но Надя, занятая радостными мыслями о том, какой пир устроит она Алёше и Ирине Семёновне сегодня вечером, не обратила на него ни малейшего внимания. Мало ли офицеров ходит по городу, бояться ей нечего, с документами всё в порядке.
Вернер Штефнер, рассчитавшись за покупки, повернулся и, заметив Надю, уставился на неё, не веря своим глазам. В нескольких метрах от него стояла непойманная похитительница ребёнка его уважаемого друга Генриха Штольца, виновница сломанной жизни бывшего дарьинского коменданта.

Штольц погиб вскоре после того, как попал на фронт, угодил в настоящую мясорубку в числе прочих. В частях генерал фельдмаршала Буша, где он служил, вообще, как было известно оберартцу, мало кто уцелел.

Вернер Штефнер инстинктивно потянулся за пистолетом, но тут же, чертыхнувшись про себя, отдёрнул руку. Портупея с кобурой, в которой находился пистолет, осталась лежать на кресле в его кабинете, он всегда оставлял её там перед операцией. Госпиталь был расположен рядом, в двух кварталах, и оберартц вышел всего на несколько минут, позволил себе совсем маленькую передышку. Набросил шинель поверх халата, а оружие легкомысленно оставил, поскольку никуда идти не собирался, думал поначалу просто постоять, подышать у входа. Но оказавшись на улице, решил размять ноги, дойти до рынка, благо идти было три минуты. Русские наступали, работы последнее время стало столько, что зачастую приходилось ночевать прямо в госпитале, и глоток свежего воздуха ему был просто необходим.

Вернер Штефнер оглянулся по сторонам, намереваясь вызвать патруль, но как назло, никого из военных вокруг не было. Однако надо было на что-то решаться, преступница могла улизнуть. Штефнер уже было шагнул к Наде, но в последний момент передумал, отвернулся и быстро спрятался за угол торгового ряда. Ему пришло в голову, что прежде чем поднимать скандал, стоит вначале проследить за коварной бабой, может быть, она выведет его на этого несчастного, украденного у родителей ребёнка.
Будь оберартц человеком военной закваски, он, безусловно, повёл бы себя иначе, не стал бы проявлять никакой самодеятельности. Но Вернер Штефнер по сути своей был человеком исключительно штатским, армейский же чин и должность получил главным образом благодаря шурину, занимавшему серьёзное положение в министерстве пропаганды.
Надя, ни о чём не подозревая, прошла совсем рядом с военврачом.

Сегодня ей, можно сказать, опять повезло – на фабрике их отпустили пораньше. Кончился материал для работы, а поставщики не подвезли вовремя, последнее время такое случалось нередко, благодаря чему она и успела на рынок, прибежала перед самым закрытием, когда уже смеркалось.
Вернер Штефнер вышел из-за прикрытия и поспешил за ней.
Надя торопливо, слегка сутулясь и вытягивая вперёд шею, пересекала улицу за улицей. Чем раньше она окажется дома, тем больше времени ей удастся провести с Алёшей, у них впереди замечательный вечер. Она на ходу начала придумывать новую игру для сына, хотела хоть чем-нибудь удивить его.

Вернер Штефнер, по-прежнему незамеченный, неотрывно следовал за ней. Он испытывал настоящий охотничий азарт, предвкушал, как обнаружит логово подлой паршивки, как спасёт бедного немецкого ребёнка.

Надя шагала всё быстрее по мере того, как приближалась к дому. Завидев его, она почти перешла на бег и наконец нырнула в подъезд.

Штефнер осторожно пошёл следом.
В мрачной пустоте подъезда эхом разносились её шаги. Он прислушался, вычислил, что преступница поднялась на третий этаж.
Не успела Надя войти в комнату, как к ней тут же с радостным криком « Мама!» бросился Алёша.

Мальчик сильно подрос за этот год. Он был светловолос, светлоглаз, временами, при некоторых ракурсах, чем-то неуловимо напоминал ей Веру.

– Ирина Семёновна, я пришла! – смеясь, кричала Надя. – Алёша, слезь с меня, я устала!

Однако при этом она не отпускала, сама прижимала его к себе.

– Я еду принесла!..

Раздался настойчивый звонок.
Надя освободилась от ребёнка и пошла к двери. Алёша семенил за ней.
– Кто там? – спросила Надя.

С лица её всё ещё не сошло радостное выражение от встречи с сыном.

– Открывайте! – по-немецки раздалось из-за двери.

– Кто там, Нина? – крикнула из комнаты Ирина Семёновна.

– Я не знаю, – растерянно ответила Надя.

Её вдруг парализовало, обожгло неосознанным страхом. Грозный, казавшийся знакомым голос, доносившийся из-за двери, предвещал неумолимую беду.

– Откройте немедленно, иначе я сломаю дверь! – всё громче кричал он.

И хоть немецкие слова звучали непонятно, но смысл их, подкрепляемый сильным стуком и непрерывными звонками, был совершенно ясен.

– Алёша, иди в комнату! – опомнилась Надя. – Скорее!

Алёша послушно убежал. Надя открыла сотрясаемую ударами дверь, и в квартиру ворвался разъярённый оберартц Вернер Штефнер.

Она в ужасе уставилась на него. Ночные кошмары, мучавшие её долгие месяцы, вдруг стали явью.

– Значит, вот где ты прячешься! – орал он. – Куда ты дела ребёнка, дрянь? Признавайся немедленно!

На шум и крик из дверей высунулись соседи, но тут же при виде одетого в военную форму немца исчезли.

– Я не понимаю, о чём вы говорите… – лепетала Надя. – Я могу всё объяснить!
Штефнер, не слушая, увидел открытую дверь в глубине коридора и решительно направился туда. Надя на слабеющих ногах поплелась следом.
В комнате на военврача испуганно глядели Ирина Семёновна и прижавшийся к ней Алёша.

Оберартц подошёл поближе, всмотрелся в лицо мальчика. Не было никаких сомнений – это был сын его покойного друга, немецкого офицера Генриха Штольца.

– А вот и ребёнок, – удовлетворённо произнёс Штефнер. – Я знал, что он будет здоровым красивым мальчиком. Ты пойдёшь со мной!

Он взял Алёшу за руку, тот с плачем вырвался. Надя бросилась между ними.

– Оставьте в покое ребёнка! – задыхаясь, заговорила она. – Он вообще ни при чём! Вы ничего не знаете! Я спасла его! Я спасла ему жизнь!..

Вернер Штефнер, в свою очередь, не понимал ни слова из того, что она произносила, равно как и Надя не понимала его. Оба только по жестикуляции и интонациям друг друга догадывались, о чём идёт речь.

– Ты грязная преступница! – кричал оберартц. – Ты украла ребёнка у его родителей! Из-за тебя разрушилась карьера блестящего немецкого офицера! Тебя будут судить!

Он снова попытался схватить Алёшу. Надя, взвизгнув, оттолкнула его.

– Прочь с дороги, грязная тварь! – в ярости заорал врач. – Этот ребёнок – немец по отцу! Ему здесь не место! Он пойдёт со мной!

Ирина Семёновна, потерявшая всякую надежду разобраться в происходящем, только в ужасе переводила взгляд с одного на другого.

Штефнер сделал решительный шаг по направлению к застывшему от страха Алёше.

– Нет!!! – вскрикнула Надя.

Почти не глядя, она схватила первое, что ей попалось под руку – табуретку, и угрожающе замахнулась ею.

Оберартц внезапно вспомнил рычащую тигрицу, которую видел в берлинском зоопарке в двадцать седьмом году, когда водил туда своих детей. Затем он в который раз за последние полчаса посетовал на своё непростительное легкомыслие, в результате которого оказался на улице без оружия, и, в конечном счёте, благоразумно решил отступить.

– Ну хорошо, дрянь! – прошипел он. – Я ухожу! Но не думай, что это сойдёт тебе с рук! Я скоро вернусь!
Вернер Штефнер повернулся на каблуках и быстро вышёл. Все молча смотрели ему вслед, боясь шелохнуться.
Резко хлопнула входная дверь. Испуганный Алёша, всхлипывая, бросился к матери. Надя подхватила его на руки, крепко прижала к себе. Одновременно пыталась сообразить, что делать.

– Что это всё значит, Нина? – спросила Ирина Семёновна. – Чего он хотел?

Надя вдруг поняла, что надо бежать! Бежать как можно дальше и как можно быстрее. Каждая минута имела значение. Она спешно начала собирать Алёшу.

– Потом всё объясню, Ирина Семёновна! Нам сейчас надо уходить с Алёшей! Скорее, скорее!

В одно мгновение она схватила сумку, побросала туда первые попавшиеся вещи, накинула пальто и задержалась только на секунду, чтобы на прощание расцеловать старуху.

– Куда же вы теперь, сердешные? – запричитала соседка.

– Не знаю, – искренно ответила Надя. – Даст бог, свидимся.

Она схватила ошалевшего от всей этой суеты Алёшу и шагнула в проём двери.

– Слышь, Нина, – внезапно остановила её Ирина Семёновна, – посмотри вон там, на этажерке, на второй полочке. Там документы от моей Нины остались. Возраст у вас и внешность похожие… Возьми, может, помогут. Мне они всё равно ни к чему, а тебя по ним, может, и не сыщут. Потом, как сможешь, вернёшь.

Надя подлетела к этажерке, нашла документы, благодарно зажала их в руке.

– Спасибо вам за всё!

Соседка печально затрясла головой, то ли прощалась, то ли ещё что-то.
Нади уже не было.
Так и держа в одной руке документы, а в другой сумку, она выбежала из квартиры. Понеслась вниз по лестнице, прижимая к себе вдруг ставшего очень тяжёлым Алёшу.

ГЛАВА 41 КОНТУЗИЯ

Надя выскочила из подъезда и, оглянувшись по сторонам, остановилась на мгновение, старалась сообразить, куда лучше бежать. На самом деле никакой разницы не было, опасность могла появиться с любой стороны. Она всё же решила, что направо лучше, и не чуя ног бросилась туда.

Но метров через двадцать ей пришлось остановиться, воздуха не хватало, она задыхалась. Пришлось спустить Алёшу с рук, сил его тащить не хватало.

Вместе они пересекли улицу и пробежали ещё метров сто пятьдесят. И тут вдруг, как послышался шум подъезжающей машины или нескольких машин, Надя впопыхах не разобрала, скрылась с Алёшей в первой же подворотне.

Там они прижались к стене и так, замерев, простояли некоторое время.

В конце концов она всё же решилась выглянуть наружу. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в её подъезд быстро входит Вернер Штефнер вместе с группой немецких солдат.

Надя потянула Алёшу с тем, чтобы бежать дальше, но в это время из-за встречного угла тоже показалась машина – она неумолимо приближалась, ярко выхватывая фарами ту сторону улицы, где они прятались.

Надя заметалась, беспомощно оглядываясь вокруг, пыталась понять, куда ринуться теперь. Тут внезапно раздался вой сирены, и почти сразу вслед за ним послышался гул приближающихся самолётов.

Надя задрала в голову, но определить в тёмном небе, чьи это самолёты – свои или вражеские, не было никакой возможности. Да это по сути и не играло никакой роли. Единственное, она поняла, что сейчас будут бомбить и что на данный момент эта, угрожающая сверху опасность куда страшнее всех остальных. Бомбёжки эти последнее время происходили всё чаще, но привыкнуть к ним она всё равно не могла, всякий раз её охватывал дикий животный страх.

Больше ни о чём не думая, Надя мгновенно повалила Алёшу на землю и, разбивая коленки, рухнула рядом, закрывая его своим телом.

Тут же начался громовой кошмар. Земля под ними вздрагивала как живая. Они оба кричали от ужаса во весь голос, но совершенно не слышали друг друга, всё заглушалось жутким, сводящим с ума грохотом.
Бомбёжка длилась бесконечно долго, после чего вдруг неожиданно наступила странная звенящая тишина.
Осваиваясь с ней, Надя ещё некоторое время лежала неподвижно, потом попыталась осторожно приподнять голову. Это оказалось не так просто, она была вся усыпана какими-то обломками, осколками. К тому же её покрывал толстый слой грязного, непонятно откуда взявшегося песка вперемешку со щебнем.

Надя зашевелилась более энергично, и в конце концов после немалых усилий ей удалось сесть. Странная тишина по-прежнему пугающе звенела вокруг. Болели разбитые коленки.

Она бережно подняла с земли Алёшу, совсем невредимого, но дрожащего, бледного, без кровинки в лице, с расширенными от страха зрачками.

Надя до боли в глазах всматривалась в него, с изумлением обнаруживала, что черты этого бледного лица расплываются, удаляются… Она в отчаянии стала обнимать сына, покрывать его грязную мордашку поцелуями.

Алёша вырывался, всхлипывал, что-то пытался сказать, потом вдруг глаза его округлились, рот удивлённо открылся. Он смотрел куда-то ей за спину.
Надя резко обернулась.
Улица полностью преобразилась, стала неузнаваемой. Дом, из которого они недавно выбежали, исчез с лица земли. На его месте зияла гигантская дымящаяся воронка, вокруг которой располагались неправдоподобные, напоминающие иллюстрации к фантастическим книгам, развалины.

Надя, оторопев, разглядывала остатки своего жилища. Она вдруг осознала, что не уловила ни звука из того, что произносил Алёша, что тишина по-прежнему никуда не уходит, что она висит над нею, делая окружающую картину ещё более нереальной.

Надя непроизвольно потрогала уши и окончательно поняла, что ничего не слышит.

Именно поэтому она никак не отреагировала на шум могучего мотора, возникший неподалёку. Только когда яркий свет начал заливать преображённую улицу, Надя повернулась, поневоле прикрывая глаза.

Что-то страшное надвигалось на них. Надо было вскочить, схватить ребёнка в охапку и бежать . Но ноги не слушались, кроме того, бежать было некуда, да и бессмысленно, их всё равно догонят, отыщут, схватят…
Свет приковывал её к месту, лишал воли. Он приближался, становился всё ярче с каждой секундой и наконец, упёршись в неё и прижавшегося к ней Алёшу, замер.
Подъехавшая, невидимая за слепящим светом машина остановилась прямо рядом с ними.

Надя снова в отчаянии попыталась заслонить собой сына. Она не только оглохла, но теперь ещё и ничего не видела из-за этого бьющего в глаза ослепительно яркого света.

Перед ней стоял огромный танк. Это был знаменитый тяжёлый КВ – «Клим Ворошилов», головной танк прорвавшегося в город дивизиона. Наполовину высунувшийся из люка танкист, одной рукой сжимая автомат, а в другой держа мощную фару, с любопытством разглядывал пойманную её лучом Надю.

– Эй, ты! – крикнул он сверху. – Ты кто?
Надя не услышала вопроса. Она по-прежнему сидела неподвижно, всё больше впадая в состояние полнейшей прострации. Этот жуткий, бьющий в неё бесшумный свет высушивал её, он вытягивал, выскребал из неё остатки жизни.
– Ты чего молчишь-то? Немая, что ли? – удивился танкист.

Он ловко выбрался наружу, присел на корточки, по-прежнему всматриваясь в лицо застывшей перед ним женщины.

Потом нагнулся над люком и крикнул внутрь:

– Родька, тут баба какая-то странная, с ребёнком. Пойди глянь.

В люковой дыре через мгновение возник Родька. Снял шлем, оказался совсем мальчишкой. Вытер потное лицо, нахлобучил шлем обратно.

– Может, она не русская? – предположил первый танкист. – Потому и молчит.

– Прям «не русская»! – ехидно возразил Родька, поглядывая на Надю. – Кем ей ещё быть-то? Или, по-твоему, здесь в Светозёрске немки с детьми по улицам бегают! Ну ты, Сань, даёшь!
Высказавшись таким образом, насмешливый Родька окончательно вылез из люка и, пробежавшись по брони корпуса, спрыгнул с танка на землю. Саня же поставил фару рядом и на всякий случай взял странную бабу на прицел автомата.
Родька вплотную подошёл к Наде. Его поразили её огромные, тёмно-зелёные, глядящие куда-то сквозь него глаза.

Надя его не видела. Что-то тёмное подплывало к ней в том беззвучном мареве, в котором она сейчас пребывала. Но она как ни пыталась, не могла определить, насколько оно, это тёмное, было враждебным по отношению к ней и Алёше.

Родька белозубо улыбнулся удивительной зеленоглазой женщине.

– Ты кто такая? – спросил он.

Но загадочная женщина всё также молчала, смотрела куда-то в пространство, ничем не обозначая, что заметила его присутствие.

Родька увидел, что из кармана её грязного порванного пальто высовываются какие-то бумаги. Он осторожно сунул туда руку и извлёк наружу документы.
Надя опять же совсем не отреагировала на его действия. Её вдруг начало покачивать на волнах, и эти тихие ласковые волны уносили её всё дальше отсюда.
– Ну чего там, Родь? – крикнул сверху Cаня.

Он по-прежнему сжимал в руках автомат, настороженно вглядывался в незнакомку.

– Похоже, контузило её слегка, – ответил Родька. – Я тут документы нашёл… Наша она, конечно.

И он вслух прочёл:

– Курочкина Нина Анатольевна…

Потом перевёл взгляд на уплывшую совсем далеко Надю и вновь успокаивающе улыбнулся ей:
– Свои мы, Нина Анатольевна. Не боись. Порядок.

ГЛАВА 42 ОСОБИСТ

Немцы ушли из посёлка так же тихо, как и пришли. Просто исчезли в один прекрасный день. Ещё через пару дней с радостными криками и песнями по центральной улице проехала моторизованная красноармейская дивизия. Почти сразу после этого в Дарьино пошли дожди, в воздухе установился особый аромат, в котором смешивались запахи первых грибов, мокрого леса, осеннего тления. Снова жидко расползлись, захлюпали дороги.

Несмотря на долгожданное освобождение, воодушевления не ощущалось, посёлок казался совсем заброшенным, опустевшим. Сильно поредел народ за четыре года немецкой оккупации. Кто на фронт ушёл, кто эвакуировался, кого в Германию угнали, а кто и никуда не девался, здесь помер, на месте.

Так, к примеру, год назад не выдержал, повесился дед Семён. Впрочем, про него было понятно, дед почти ослеп, еле двигался.

Более неожиданной для дарьинцев стала смерть почтальонши тёти Паши в самом конце февраля. К ней все привыкли, казалось, тётя Паша будет тут, в Дарьино, всегда, что бы ни случилось. Хотя она уже давным-давно, с самого начала войны, никакой почты не разносила, её по-прежнему по привычке воспринимали как почтальоншу, заинтересованно реагировали на её появление, долго смотрели вслед её грузной, переваливающейся с ноги на ногу фигуре.

И вдруг она исчезла. Хватились её только на третий день, нашли окоченевшей в нескольких метрах от собственного дома. Скорее всего – сердце, хотя никто не помнил, чтобы она на него жаловалась.

В понедельник четвёртого сентября Вера, как всегда, отправилась на работу. Уже подходя к комендатуре, почувствовала – что-то не то. Машины перед зданием не стояли, а дверь была приоткрыта, чуть поскрипывала под весенним ветром. Непривычный, странный вид. Карл Нагель терпеть не мог открытых дверей.

Внутри здание оказалось совершенно пустым. Пустыми были и распахнутые шкафы, выдвинутые ящики столов, на полу валялись уже никому не нужные бумаги. Всё говорило о спешном бегстве. Немцы исчезли, ушли из Дарьина, схлынули, как отлив, оставляющий ненужные обломки на мокром песке.

Вера обошла оба этажа, прошлась по комнатам, задумчиво постояла в теперь уже бывшем комендантском кабинете. Потом вышла на крыльцо, закурила и стала ждать.
Советский танковый дивизион вошёл в посёлок через четыре часа.
Три дня спустя поутру Веру разбудил громкий стук в дверь. На пороге стоял молоденький солдатик.

– Денисова? – уточнил он, с явным интересом поглядывая на Веру, но стараясь при этом говорить строго. – Пойдёте со мной.

Вера нисколько не удивилась, давно была готова, что к ней придут, ещё позавчера.

– Вы кто? – спросила она просто так, чтобы хоть что-то сказать.

– Степанов я, – шмыгнул носом солдатик. – За вами, значится. Собирайтесь, пожалуйста.
И деликатно прикрыл дверь.
Степанов провёл её через весь посёлок. Что-то всё время болтал по ходу, видимо, пытался развлечь.

Вера слушала вполуха.
Надеждам её, что в связи с ранним часом этот их проход по посёлку останется незамеченным, сбыться не удалось. Периферийным зрением она видела, что из окон на неё смотрят. Она чувствовала, что поглядывают на неё не просто с любопытством, а со злорадством, хотя, возможно, ей это и казалось.
Немецкая комендатура уже полностью завершила обратное превращение в советское административное здание. На фасаде развевался красный флаг, двое человек – один в форме, другой в штатском – заканчивали устанавливать на фронтоне новую вывеску.

Внутри тоже всё изменилось. На двери комендантского кабинета появилась необычная табличка «ОСОБЫЙ ОТДЕЛ. НАЧАЛЬНИК КАШИН ИГОРЬ ОЛЕГОВИЧ».

Как только они со Степановым подошли к ней, дверь распахнулась, и навстречу им, почти столкнувшись с Верой, вышел Васёк. Ей вдруг бросилось в глаза, что за прошедшие военные годы паренёк из подростка давно уже превратился в крепкого юношу.

– Привет, Васёк! – искренне обрадовалась она.

Парень хмуро отвёл глаза.

– Здрасьте! – буркнул он и тут же шагнул в сторону, то ли стремясь побыстрей уйти, то ли уступая ей дорогу.
Вера с тяжёлым сердцем вошла в кабинет.
За хорошо знакомым столом сидела новая власть в лице круглого, лысоватого человека, возраст которого Вера определить затруднилась. Ему могло быть и тридцать с небольшим, и с тем же успехом сорок с гаком.

Человек что-то быстро писал.

– Вот, доставил, – кашлянув, сообщил Степанов.

Лысоватый оторвался от письма, бегло взглянул на Веру.

– Добрый день! – поздоровалась она.

– Добрый, – протянул он. – Хорошо, Степанов, пока свободен, там подожди.

Солдатик вышел.

– Проходите, Вера Никитична, присаживайтесь, – пригласил новый хозяин кабинета.

Голос у него был высокий, а тон прохладно-любезный. Вера подошла поближе, села всё в то же старое кресло, в котором сиживала бесчисленное количество раз.

Теперь лысоватый разглядывал её внимательно. В посадке его головы, манере покручивать шеей было что-то птичье, чем-то слегка напомнило ей Петера Бруннера.

– Будем знакомиться, – так же холодновато произнёс он. – Надеюсь, проблем у нас не возникнет, вы мне поможете как следует во всём разобраться. Давайте приступим к делу. Рассказывайте, Вера Никитична, всё по порядку, не спеша.

– Что именно вас интересует? – спросила Вера.
Она хоть и готовилась, но сейчас действительно не знала, с чего начать. Помимо оперативных сведений, которые Вера регулярно передавала партизанам, в её памяти накопилось довольно много разнообразной информации о деятельности врага. Информацию эту она давно и тщательно собирала, пользуясь любой возможностью, малейшим недосмотром немцев.
Капитан Кашин нехорошо усмехнулся. Стало быть, эта смазливая бабёнка, несмотря на все ужасы войны ухитрившаяся сохранить гладкое лицо и аккуратную причёску, эта курва, немецкая подстилка, купившая себе благополучие за счёт разведения ног перед фашистом, намерена валять с ним дурочку. Ну что ж, время у него есть, можно немножко и поиграться.

– Всё, Вера Никитична, – душевно сказал Кашин, – всё рассказывайте. С самого начала. Как, например, получилось, что вы всю войну провели в Дарьино? Почему не эвакуировались? Как это вас в Германию не угнали, как всех остальных?
Вера вздохнула. Вот, значит, что его интересует. Этого следовало ожидать. Смешно было надеяться, что ей поверят, воспользуются её знаниями, опытом. А ведь война ещё не кончилась, она могла бы принести много пользы…
– Мне поручили поселковый архив собрать, – начала она, – из-за этого и задержалась. А потом уже поздно было, немцы пришли. А когда выяснилось, что я немецкий знаю…

– Кто поручил? Когда? Как выяснилось? – прервал её особист.

Голос Кашина ожесточился, верхние нотки в нём зазвенели металлом. – Всё, пожалуйста, поподробней и поточней, без всяких уловок.

Вера возмутилась. Она ведь тоже рисковала, ежедневно, постоянно подвергала себя опасности…

– Что вы со мной разговариваете как с преступницей?

Кашин аж подпрыгнул от подобной наглости. Выскочил из-за стола, суетливо забегал по кабинету, бросал на неё уничтожающие взгляды.

– А как вы хотите, чтобы я с вами разговаривал, гражданка Денисова? Вы что думаете, я вас чай пригласил пить? Кончилось это время, Вера Никитична, когда вы здесь чаи распивали! Теперь тут отдел СМЕРШ. Вам, надеюсь, известно, что это такое?

– Известно, – пробормотала Вера. – Смерть шпионам.

– Вот именно! И если вы думаете, что мы ничего не знаем, то это серьёзная ошибка.

– Я что могла, делала для родины, – попробовала вставить Вера. – Я же…

– Слова родина, – прерывая её, звонко отчеканил капитан, – вы, гражданочка, лучше при мне не произносите! У изменников родины нет!

– У изменников? – ошарашенно пролепетала она.

В дверь постучали.

– Да, у изменников! – презрительно бросил ей особист. – Войдите!

В дверь всунулся всё тот же солдат Степанов.

– К вам Тимофеевский приехал, – объявил он..

– Вот хорошо, пусть заходит, – обрадовался Кашин. – А ты отведи пока гражданку Денисову на второй этаж, запри её в бухгалтерии. Пусть там посидит, подумает. Вот вам бумага, Вера Никитична, опишите всю вашу жизнь в оккупации.

Он опять перешёл на свой любезный холодный тон:

– Особо нас интересуют все подробности вашего сотрудничества с немецкими властями. Вашу участь, Денисова, только полное чистосердечное признание может облегчить! Ты всё понял, Степанов?

– Ага, – кивнул солдатик. – Так точно.

– Идите! – распорядился капитан и, больше не глядя на Веру, вернулся за стол.

Вера ошеломлённо смотрела на него, осознавая, что разговор закончен, больше он с ней ничего обсуждать не собирается.
Степанов тем временем уже подхватывал её под локоть, мягко, но настойчиво выводил из кабинета.
Не успев выйти, она, однако, тут же наткнулась на ждущего за дверью Тимофеевского.

– Вера! – искренне обрадовался партизан.

– Здрасьте, Владимир Григорьевич!

Она грустно улыбнулась.

– Здравствуй, здравствуй!

Тимофеевский тепло обнял её, всмотрелся в лицо, подмигнул.

– Всё-таки дожили, значит!..

Кашин через открытую дверь с интересом наблюдал за этой встречей. Знаменитый партизанский командир и немецкая подстилка.

Что может быть у них общего?..

– Послушай, ты что, уже уходишь? – спросил Веру Тимофеевский.

Ему не хотелось отпускать её. Последний и единственный до этого раз они встречались при трагических обстоятельствах. В ту ночь Вера очень помогла ему пережить смерть Романа, которого он любил как сына.

– Не уходи пока, подожди меня, – попросил командир, – ладно? Я с тобой поговорить хочу.

Вера горько усмехнулась:

– Куда же я уйду теперь, Владимир Григорьевич?

Тимофеевский внимательно взглянул на неё. Усмешка эта ему совсем не понравилась.

– Вот и славно! – сказал он и шагнул в кабинет.

– Ну, здравствуй, Кашин! – раздался оттуда его рокочущий голос. – Вот какое дело, значит…

Дверь за ним плотно закрылась. Вера почувствовала, что кто-то трогает её за плечо. Она повернулась.

– Пойдёмте! – сказал Степанов, глядя на неё каким-то щенячьим взглядом. – Значится, велено вас наверх отвести…
Вера хоть и была намного старше, однако чем-то неуловимо напоминала ему Галю Мариненко, девчонку, с которой он познакомился на танцах перед войной.
Они поднялись на второй этаж. Степанов всё время что-то говорил, Вера не слушала. В третьей комнате справа когда-то располагалась бухгалтерия, потом тут сидели связисты, а сейчас, похоже, пустое помещение использовали как камеру предварительного заключения. Во всяком случае, не перестающий что-то болтать Степанов завёл Веру именно туда, с извинениями, закрыл на замок в два оборота.

Вера слушала, как поворачивается ключ в замке, как удаляются шаги солдата.

Она тяжело вздохнула, подошла к окну.

Сейчас ей стало окончательно понятно, почему её заперли именно в эту комнату. Из других окон можно было вылезти на карниз, а оттуда дойти до угла, спуститься на землю, держась за водосток. Под этим же окном никакого карниза не было, здесь можно только сигануть вниз, иначе никак, а этаж высокий, по-любому ноги переломаешь.

Да если бы ей и удалось незаметно спрыгнуть без переломов, куда бежать-то?

И от кого – от своих же?..

А ведь предупреждал её Генрих, точно предвидел всю картину. Где-то он теперь?..

Вера вдруг поймала себя на том, что впервые думает о Штольце без озлобления, даже с каким-то оттенком жалости.

Она тут же отбросила от себя эти мысли. Знала, какие вопросы незамедлительно последуют дальше, если продолжать размышлять о нём. Где их сын? Что с ним? Удалось ли Наде его спасти? И где сейчас она?

Об этом думать вообще нельзя . Это табу .

Генрих скорее всего либо погиб, либо в плену, третьего не дано. А в плену их тоже долго не держат, кормить эту ораву пленных нечем, поэтому их быстро ликвидируют , о чём ей по дороге сюда рассказал словоохотливый Степанов. Правда это или неправда – не важно.

Важно, что Генриха больше нет. И сына у них тоже нет.
И никогда не было.
Вера почувствовала, как горит лицо, прижалась пылающим лбом к холодному стеклу. Площадь внизу ожила. По ней ходили сельчане, о чём-то переговаривались с солдатами. Окружённый девчонками и парнями, что-то оживлённо рассказывал Васёк.

Сейчас надо очень тщательно продумать, что и как написать. Каждое слово может быть истолковано превратно этим лысоватым капитаном. Ему уже, небось, наговорили с три короба все кому не лень…

Но с другой стороны, мало ли кто что говорит, никаких свидетелей ведь нету. То, что Генрих заезжал к ней в дом иногда, это правда. За это она готова ответить. А больше – ничего.

Понятно, что и за меньшие преступления людей расстреливают. Но она всё объяснит, только надо найти правильные слова.

Она их найдёт, сейчас подумает и найдёт.

Лишь бы дождаться Наташу!

Она обязана найти эти слова. Война ведь кончится рано или поздно. А там, глядишь, и Миша отыщется. Она же чувствует, что он жив. Ради них двоих она ещё немного поборется за свою жизнь. Этот особист зря считает, что он её запугал. Немцы и те её не запугали.

Это не немцы – это свои!

Немцев можно было обмануть, своих нельзя, не получится. Да она и не собирается этого делать. В конце концов, сколько успешных партизанских операций было проведено с её помощью. Разве не так? Чего ей бояться?! Она расскажет всё как есть.

Почти всё как есть…
А там будь что будет.
Вера отошла от окна, села за стол, задумчиво подвинула к себе лист бумаги, обмакнула ручку в чернильницу и начала писать. Спустя два часа всё тот же Степанов открыл дверь и на этот раз молча, пряча глаза, отвёл Веру вниз, к капитану Кашину.

Вера робко вошла в кабинет, с облегчением увидела, что Тимофеевский всё ещё там, сидит у стола на её месте, в старом кресле. Стараясь не смотреть на него, она приблизилась, протянула капитану кипу исписанных листов.

– Вот я написала здесь… Всё как было.

Кашин взял бумаги, небрежно положил их на стол.

– Садитесь, Вера Никитична, – предложил он, показывая на стул.

Вера сразу уловила, что тон его несколько изменился, потеплел. Она напряглась, предполагая подвох, ловушку.

– Дело ваше непростое, – продолжил особист, – скрывать не буду. Тут Владимир Григорьевич кое-что осветил по вашему вопросу… Вы не думайте, я ведь тоже войну прошёл, многое понимаю… Короче, предлагаю вам искупить вину честным трудом. Возвращайтесь к работе, Вера Никитична! Бумаги ваши мы, конечно, внимательно почитаем, но, думаю, пусть они пока полежат. Потом разберёмся.

Вера, с трудом переваривая услышанное, переводила недоумённый взгляд с одного на другого, не могла поверить, что её ситуация вдруг так резко изменилась.

Тимофеевский смотрел на неё лукаво, ей даже показалось, что он еле заметно подмигнул ей. Всё это было каким-то чудом, она готовилась совсем к другому.

– К какой работе? – медленно спросила Вера.

– К вашей непосредственной, Вера Никитична, – улыбнулся Кашин.

Улыбка сильно изменила его. Он уже совсем не походил на Бруннера.
Тот никогда бы не смог так улыбнуться.
– Война, конечно, ещё идёт, – терпеливо, как маленькой, начал объяснять капитан, – но ждать её окончания мы не будем. Может, она ещё год протянется, кто знает. Здесь у нас советская власть, понятно? И мы будем жить согласно ей. Нормально жить. Насколько это возможно, конечно. Вот сейчас школу будем восстанавливать. Скоро дети вернутся.

– Я что, буду опять немецкий преподавать? – всё ещё недоумевала Вера.

Кашин посерьёзнел, погладил лысину.

Время непростое, всё надо делать осмотрительно, обдуманно, главное, не торопиться принимать решения. Удачно, что Тимофеевский появился так вовремя. А ведь чуть не влип, мог легко напортачить, совершить грубую ошибку. Его бы за это потом по головке не погладили. Война, надо полагать, в этом году закончится, наши уже в Польшу вошли… И Тимофеевский, по его сведениям, по окончании войны скорее всего станет главным человеком в области, его прочат в первые секретари. Ничего не скажешь – герой! Сразу видно, характер у этого мужика крутой, да и связи в верхах немалые. И эта Денисова при его поддержке ещё, глядишь, героя получит. Так что делу пока ход давать не стоит. Но бумажки на неё, конечно, пусть полежат. Мало ли как что обернётся. Бдительность никогда не помешает.

– Ну, с этим мы пока спешить не будем, Вера Никитична, – сказал он. – Начнёте завхозом работать. А пока подберём надёжного опытного директора, будете временно исполнять его обязанности.

– А Алла Петровна как же? – окончательно запуталась Вера.

– Бывший директор Кошеверова больше не вернётся, – перешёл на сухой официальный тон особист. – Она умерла в эвакуации. Людей, Вера Никитична, категорически не хватает. Из-за войны очень много детей осталось сиротами, так что есть решение переоборудовать дарьинскую школу в интернат.

– Детский дом? – уточнила Вера.

Непривычное слово «интернат» звучало для неё диковато.

– Ну вроде того, – кивнул Кашин. – Ну так что, берётесь?

Вера снова поглядела на Тимофеевского.

На этот раз командир подмигнул ей вполне отчётливо и с таким лукавым прищуром, что она чуть не засмеялась.
– Берусь, – твёрдо сказала Вера.

ГЛАВА 43 БИБЛИОТЕКА

Отгремел долгожданный День Победы, рассыпался в тёмном небе красочным, невероятным, навсегда оставшимся в памяти салютом. Настало неожиданно жаркое, сводящее с ума духотой лето сорок пятого года. Светозерск за день накалялся до предела, к пяти часам даже асфальтовая мостовая плавилась под горячими лучами солнца, липла к ногам. Ждали дождя, но его всё не было.

Вот уже третий месяц Надя работала в светозерской городской библиотеке, готовила её торжественное открытие, намеченное на воскресенье, десятое июня.

Надей, впрочем, её уже давно никто не называл, за эти годы совсем привыкла, что она – Нина. Только вот была сначала Ниной Константиновной Седых, а теперь стала Ниной Анатольевной Курочкиной. Пока лежала контуженая, так её по всем больничным документам и провели. А как пришла в себя, поправилась, то решила ничего не менять, пусть уж как есть, так и остаётся. Какая разница?

К тому же про покойную Нину Курочкину и всю её семью она знала немало, Ирина Семёновна ей часто и подробно рассказывала обо всех… В живых уже никого из них не осталось. Так что шансов, что кто-то её уличит, почти не было. Тем более жила теперь Надя в Посадском районе, на другом конце города, там ей выделили комнату. Да и вообще «Курочкин» оказалась фамилия весьма распространённая, в одном Светозерске семей, наверное, пятьдесят, не меньше.

Надя, правда, тревожилась, что Алёша по детской наивности может что-то лишнее сболтнуть. Хотя чего он, такой маленький, может помнить? К тому же говорил он ещё с трудом, речь восстанавливалась медленно. Тоже ведь был контужен, не так, как она, правда, намного легче, но тем не менее.

А потом Ирину Семёновну он, так или иначе, бабушкой звал, так уж у них повелось. Таким образом, всё сходилось.

Сама она на вопросы отвечала охотно и подробно, рассказывала все как есть – в каком полку служила в начале войны, как, будучи уже беременной, приехала мать навестить и как пришлось остаться, а потом всю войну прятаться у соседей на антресолях.

Антресоли эти, кстати, весьма причудливо были сделаны, если не знать, то и совсем незаметные, и в самом деле находились в соседской угловой комнате. Надя туда пару раз заходила, и соседка Валя ей показывала.

Ребёнка же якобы она рожала дома, соседка-акушерка ( опять же правда, была такая, жила этажом ниже! ), помогала.

Сооружая все эти сложные хитросплетения, Надя сама поражалась, как ловко у неё выходит, никогда раньше за собой таких способностей не замечала. А тут всё больше «вспоминала» деталей своей прошлой жизни. Существовала, конечно, опасность, что если кто захочет, тот запросто докопается до её истинной биографии. И в полк запрос могут послать с разными уточнениями, и в училище, но думать об этом совсем не хотелось. Куда более серьёзные дела есть у властей, чем раскапывать всю её подноготную. Если подозрений нет, то кому она нужна?..

На самом деле даже себе Надя боялась признаться, почему идёт на этот, казалось бы, странный, неоправданный риск с переменой личности. Суть же состояла в том, что новое имя и фамилия устраивали её главным образом потому, что таким образом разыскать их с Алёшей становилось почти невозможно.

Причём боялась она совсем не немцев, – чего их было теперь бояться? Она опасалась ближайшей своей подруги Веры Денисовой. Мало ли что там в Дарьино ей может прийти в голову? Может, она сейчас жалеет, локти себе кусает, что отдала ребёнка, хочет вернуть его обратно. А без Алёшеньки для Нади жизни нет, об этом и подумать страшно.

Из-за всего этого она даже не пыталась узнать, жива ли Вера, по-прежнему ли там, в Дарьино, вернулся ли пропавший без вести Миша. Любое напоминание о прежней жизни вызывало у неё ужас, холодели руки, хотелось схватить Алёшу в охапку и бежать куда попало без оглядки.

Пару раз она чуть было не решилась уехать с ним куда-нибудь подальше, совсем в другие края, где никто её не знал, полностью затеряться на просторах родины чудесной, как пелось в известной песне. Но что-то всякий раз останавливало её. Казалось уж совсем стыдным пускаться в бега без особых на то причин. Да и какая за ней вина числится?

И потом, не век же ей прятаться. Рано или поздно ей всё же следует поехать в Дарьино, повидать Веру. Надя почему-то не сомневалась, что она там, никуда не делась. Только не сейчас, конечно, она туда поедет, а когда-нибудь потом, попозже, когда Алёша совсем подрастёт. А пока они поживут Курочкиными. Так спокойнее.
Так что Алёшу она записала Курочкиным Алексеем Николаевичем. В графе «отец» – прочерк. Это, впрочем, никого особо не удивляло, полно было таких анкет сразу после войны.
Само собой получилась ещё одна маленькая выгода от перемены фамилии, которая всякий раз, когда она о ней вспоминала, невольно заставляла её улыбаться. Надя согласно новым документам стала на четыре года моложе.

Соответственно и биография её тоже стала покороче. Стало быть, и вопросов меньше.

В горкоме, узнав, что она окончила училище и хотела бы работать с книгами, тут же за неё ухватились. Вышла Надя оттуда уже заведующей не существовавшей пока городской библиотеки.
Так что всё, по сути, складывалось хорошо. Была, правда, возможность, что в библиотеку зайдёт кто-то из работавших ранее на фабрике и узнает её. Но с другой стороны, ничего страшного, отчества-то её всё равно никто не знал, Нина и Нина, а фамилию она могла и поменять, мало ли, может, замуж вышла или ещё что.
В принципе библиотека была почти готова к открытию. Новенькие столы и стулья для читального зала, сделанные всё на той же родной фабрике, привезли ещё вчера. Собранные Надиными стараниями по всему городу книги, подклеенные, протёртые, в основном уже солидно стояли на полках, остались лишь три небольшие стопки, на которые пока не успели выписать формуляры.

Формуляры писала Надина помощница, библиотекарша Лариса, совсем ещё молоденькая девчонка. Она взяла из стопки очередную книгу, с недоумением повертела в руках.

– А эту книжку как записать, Нина Анатольевна? – крикнула она в глубину полочных рядов. – У неё вон переплёта нет и названия. Не поймёшь, что это.

Надя вышла на зов, уткнулась в первую потертую страницу безымянной книги, через несколько секунд чуть усмехнулась.

– Это Куприн. «Гранатовый браслет». Отложи в сторону. Всё, что без переплёта или страниц не хватает, откладывай отдельно.

– Хорошо, Нина Анатольевна, – с подчёркнутым уважением проговорила Лариса.
Надины знания вызывали у неё просто священный трепет.
Надя тем временем вытянула из стопки другую книжку. Просияла, радостно узнавая не только автора и произведение, но и само издание, то есть шрифт, картинки, которые помнила прекрасно, с раннего детства. Она переживала сейчас замечательный период – будто после долгой и тяжёлой разлуки возвращались её старые любимые знакомые, возникало из небытия её казавшееся теперь столь далёким прошлое.

– Ты продолжай, Лариса, я сейчас вернусь, – сказала Надя помощнице, вышла из-за библиотечной стойки и пересекла читальный, всё ещё полный мусора, зал.
В самом углу его была дверь с новенькой табличкой «ЗАВЕДУЮЩАЯ БИБЛИОТЕКОЙ КУРОЧКИНА Н.А.». Надя на секунду задержалась перед нею, ей показалось, что табличка прибита чуть криво, но потом пригляделась – вроде ничего, нормально. Она удовлетворённо кивнула, открыла дверь и вошла внутрь своего кабинета.
За письменным столом сидел трёхлетний Алёша и, открыв от напряжения рот, сосредоточенно рисовал.

– Мама! – обрадовался он.

Гордо протянул ей рисунок.

Надя с умилением посмотрела на маловразумительные каракули.

– Очень хорошо! Молодчина! – похвалила она. – А я вот книжку нашла, которую мы с тобой читать будем. Вот, взгляни!

Алёша взял в руки принесённую книжку. Надя внимательно наблюдала за его реакцией.

– Это «Сказка о рыбаке и рыбке» великого поэта Александра Сергеевича Пушкина, очень хорошая книжка, – сообщила она сыну.

Сын обрадовался, улыбнулся, название ему явно понравилось.
– А когда мы будем читать про рыбку? – медленно произнёс он.

ГЛАВА 44 ШКОЛА

В то самое время, когда Надя начала знакомить Алёшу с поэзией Пушкина, в посёлке Дарьино с полдюжины женщин и двое тощих мужиков под энергичным Вериным руководством пытались привести в порядок школу, подготовить её к предстоящему учебному году.

Повреждений в здании школы было не так уж много. Во время войны немцы использовали его под казармы, в которых размещались проходившие и ненадолго останавливавшиеся в Дарьино части. Правда, оказалось немало разбитых окон, которые пока за неимением стёкол забивали фанерой.

Вообще же подготовка заключалась в уборке, мойке, починке шкафов, парт, столов и прежде всего в выносе и сжигании разнообразного бесконечного мусора, которого по всей школе накопились целые горы.

Одна из женщин, рыжеватая Валентина, после очередной ходки к разложенному во дворе костру, которым распоряжался вездесущий Васёк, столкнулась в школьном вестибюле с Верой, тащившей полные вёдра с чистой водой.

– Никогда мы эти конюшни не расчистим!.. – в сердцах проворчала Валентина, потирая спину. – Вот уж заговняли школу!..

Вера поставила вёдра, устало улыбнулась в ответ. Они работали со вчерашнего дня, а большая часть классов по-прежнему находилась в ужасном состоянии. Сегодняшний день, впрочем, стал знаменателен не только генеральной уборкой, но и тем, что после обеда, то есть ближе к закату, как прошёл слух, должны были приехать возвращающиеся из эвакуации дети.

В частности, именно это волнующее событие и заставило женщин, буквально уползших отсюда поздним вчерашним вечером, прийти в школу снова ни свет ни заря, чтобы опять чистить, мыть, убирать. Все они, каким-то чудом пережившие войну, хотели сделать долгожданную встречу максимально праздничной для детей, порадовать тем, что хоть что-то в почти рухнувшем вокруг мире не изменилось , осталось незыблемым, и в первую очередь, конечно, это родная, старая, ждущая их возвращения школа.

– Ничего, расчистим, Валюш, – сказала Вера. – А чего ж ты хочешь после казарм-то… Спасибо хоть стены остались… Уф, жарко!

Передохнув, она было снова взялась за вёдра, но тут входная дверь грохнула, и в школу влетел Васёк.

– Едут, тёть Валь! Тёть Вер! – заорал он на весь вестибюль. – Едут!!!

На крик уже сбегались женщины, бросались к выходу.

Вера схватилась за голову:

– Боже мой, а я в таком виде!
Но тут же забыла об этом и вместе с Валентиной выбежала наружу.
Школа располагалась на холме. Недалеко от неё, на сбегающей вниз дороге, быстро скапливалась небольшая толпа встречающих. Они волновались, переговаривались, всматривались вдаль.

Люди прикрывали глаза, смотреть приходилось против солнца, которое хоть и начинало заходить, но светило пока ещё ярко. Прищурившись, всё же можно было разглядеть в глубине дороги тёмные силуэты медленно приближающихся машин.

Первым шёл старенький, видавший виды автобус, вслед за ним пылили два грузовика. Судя по блестящим, отражающим закатное солнце поверхностям, это были новенькие американские «студебеккеры», в изобилии появившиеся на дорогах в последние месяцы войны.

Вера смятенно шептала то ли стоящей рядом Вале, то ли просто сама себе:
– Господи боже мой, я её и не узнаю, боюсь… Небось, выросла-то как за почти пять-то лет…
Чем ближе подъезжали машины, тем большее волнение чувствовалось в толпе. Вот уже осталось с полкилометра, метров четыреста, триста, уже можно было рассмотреть силуэт сидящего впереди шофёра, двести пятьдесят…

Неожиданно, как в кино, земля моментально разверзлась, и автобус приподнялся в воздух. Над ним полыхнуло огневое облако, и почти одновременно с ним, разве что на долю секунды опережая его возникновение, раздался сильный грохот, к которому тут же примешалась куча дополнительных звуков – бьющегося стекла, корёжащегося металла, отчаянных душераздирающих воплей.
Автобус перевернулся и упал, завалившись набок. И почти сразу окутался плотной копной дыма, по которой всё ещё бродили огневые всполохи.
Вера какое-то мгновение стояла неподвижно, не сразу осознавая, что произошло, потом издала какой-то странный булькающий звук и со всех ног побежала вниз, туда, к перевёрнутому автобусу. Остальные уже тоже бежали, за ней и рядом с ней, с криками, стонами или даже молча, с широко открытыми глазами.

Вера никогда не могла объяснить, откуда взялась в ней такая уверенность, что Наташа ехала именно в этой, головной машине, но, подбегая, она уже знала . Она первая, обдирая руки, колени, задевая за какие-то раскалённые части, вскарабкалась на изувеченный автобус, подобралась к горячему оконному стеклу, обжигая лицо, прижалась к нему и неожиданно начала истошно кричать.

Наташу, сильно подросшую за годы войны и лежащую теперь там, внизу, за стеклом, с неестественно вывернутой, залитой кровью шеей, Вера увидела почти сразу.

Она кричала всё сильнее, рвалась внутрь, пыталась разбить стекло, которое никак не разбивалось. Её хватали, пытались успокоить, она вырывалась и опять падала, приникала к окну, билась в истерике на боку развороченного автобуса.

Обрывки чьих-то слов доносились до неё издалека сквозь сдавивший голову тёмный туман.

…это мина, ебёныть, на мине подорвался…

…Боря, где ты, Боренька, Боря!..

… проклятые фрицы оставили…

…не ходи, там, небось, тоже заминировано!..
…отвечай мне, Боря!..
Одна фраза отчего-то запомнилась Вере особо. Высокий мужской голос растерянно повторял:

– Как же так, мы же здесь вчера проезжали, и всё было нормально…

И через паузу опять:

– Как же так, мы тут только вчера ехали…

И снова:
– Как же так?..

ГЛАВА 45 ПИСЬМА

В начале августа зарядили долгожданные дожди. По улицам неслись мутные бесконечные пузырящиеся потоки. Было похоже, что природа наконец-то решила ополоснуть, отмыть всю накопившуюся за тяжёлые военные годы грязь.

Надя смотрела в окно, вспоминала ливень, шедший в Дарьино в сорок первом, когда мужчины уходили на фронт. Тогда, наоборот, казалось, что стихия оплакивала уезжавших, будто знала, что люди прощаются навсегда. В том ливне бесследно растворились и Коля, и Миша, и сотни, тысячи, десятки, сотни тысяч других.

Вечером Алёша лежал в кровати, Надя, как обычно, перед тем как он заснет, сидела рядом.

Алёша всё не хотел расстаться с книжкой, он учился читать, жадно, с наслаждением переводил буквенные сочетания в разные интересные звуки.

– Мам, ещё чуть-чуть… – канючил он.

Надя улыбнулась.

– Ну, хорошо, давай.

Алёша радостно перевернул страницу, уткнулся в текст, с трудом стал складывать в буквы. Слова, однако, из этих букв никак не возникали, всё время получалось что-то совсем незнакомое.

– К-р-о-ш-к-а-с-ы-н… – мучался он. – Что это, мам? Кы-ры-ош-кы-а-сы-ын?

Надя не выдержала, расхохоталась.

– Так это же ты – крошка сын! Это про тебя. «Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха, что такое хорошо и что такое плохо».

– И что такое х-хорошо? – заинтересовался Алёша.

Последствия контузии почти уже не сказывались на его речи, только иногда вдруг чуть-чуть застревало какое-то словечко.

Надя решительно закрыла книжку.

– Хорошо – это когда ты ложишься спать вовремя. Всё, сынок, завтра поговорим. Спокойной ночи! Ложись на бочок! Давай я тебя укрою! Спи!

Она поцеловала ребёнка, укрыла его как следует, заботливо подоткнула лоскутное одеяльце. Потом зажгла настольную лампу, погасила общий свет, уселась за стол.

Тоже хотела было почитать, несколько дней назад стала перечитывать «Анну Каренину», увлеклась, как в первый раз. Но сейчас в голову ничего не лезло, так и сидела в раздумье.
Как можно объяснить крошке сыну, что такое хорошо и что такое плохо, когда она сама этого толком не знает.
Надя давно уже потеряла уверенность, что всё делает правильно. Да и вокруг постоянно происходило что-то, мешающее радоваться жизни, вконец запутывающее эти понятия «хорошо-плохо».

Например, тот же Миша Денисов. Вера, помнится, решила, что он попал в плен, а там, может быть, по каким-то причинам не назвал подлинную фамилию. Вера была уверена, что он найдётся и приедет домой после Победы. Однако в газетах ясно пишут, что все они, пленённые во время войны – предатели, и дорога им одна – под трибунал, а оттуда известно куда. Так что надежды, что Миша, даже если он и выжил, вернётся, нет никакой.

Но разве ж это может такое быть, чтобы Мишка оказался предателем?..

Мишка Денисов, с которым они все годы учились в одном классе, с которым она впервые в жизни поцеловалась на васильковом лугу, которого знает как облупленного?.. Мишка, при мысли о котором в юности, равно как и теперь, продолжает странно щемить сердце?

Мишка – предатель?
Ну конечно же нет.
Никогда она не забудет тот слегка удивлённый растерянный Мишин взгляд, когда она сообщила ему, что выходит замуж за Колю. Только позже она поняла и оценила, с каким мужеством он принял этот удар, как постарался не заплакать, выдавил из себя улыбку, пожелал ей счастья…

В тот момент ей было не до него, не до Миши. Коля совершенно вскружил ей голову, она гордилась тем, что из всех дарьинских девчат он выбрал именно её…

А потом, когда угар прошёл, было уже поздно. Она пыталась не думать, не вспоминать о Мише, всячески старалась быть Николаю хорошей женой…

Хорошо ли она тогда поступила?
Правильно ли?
Надя всегда убеждала себя, что да, правильно. Искренне ( почти искренно!) радовалась, что Миша женился на её лучшей подруге Вере, родил с ней ребёнка…

Никто, ни одна живая душа не узнала об её тайных горьких слезах в канун той весёлой свадьбы.

Но сейчас, когда уже, видимо, нет ни того, ни другого – ни Коли, ни Миши, – можно ответить на такой вопрос честно.

Только не нужно!
Всё равно это ничего уже не изменит.
Надя испуганно поглядела на Алёшу. Ребёнок мирно спал, слегка посапывал во сне.

«И спросила кроха…»

Нет у неё ответа для крохи.

Да и вообще в жизни нет простых ответов. Положа руку на сердце, хорошо ли ей жилось в её родном Дарьине?

Надя внезапно вспомнила порубленную берёзу во дворе дарьинского дома, застреленного дядю Володю, болтающуюся в петле тётку Анисью.

Открытая книга лежала перед ней, но она не видела её.
Она задумчиво смотрела в тёмное окно, за которым монотонно шумел все очищающий, несущий какие-то смутные надежды дождь.
Дождь шёл и в посёлке Дарьино.

Так же как и Надя, Вера тоже сидела за столом, только рядом с керосиновой, а не электрической лампой. Она сильно похудела за эти два месяца, полностью изменился её благополучный, раздражающий односельчан облик. Ещё недавно розово-гладкая, а теперь бледная, нездоровая кожа резко обозначила, обтянула скулы, глаза впали, стали как будто больше, под ними образовались тёмные, непроходящие круги.

Вера сидела, одетая во всё чёрное, и на душе у неё тоже царила сплошная темень. Когда Наташеньки не стало, всё изменилось.

Если раньше она во что бы то ни стало стремилась разыскать, дождаться Мишу, то теперь, после потери дочери, она совсем не хотела его видеть.

Что она ему скажет?!

С другой стороны, никого больше на свете у неё не осталось. Только он. И если они разделят это горе на двоих, то кто знает, может, как-то и смогут жить дальше?

В любом случае, как бы она ни страшилась этого, её долг его найти.

У него ведь тоже никого нет, кроме неё.

Ради этого она продолжит жить на этом свете, разыщет Мишу. А там – как сложится, так и сложится. Во всяком случае, он будет дома, живой.
Если он в тюрьме или в лагере, пусть ей об этом скажут, она поедет к нему туда…
Веру отчего-то ни на секунду не покидала фанатичная уверенность, что муж жив, просто по какой-то неясной причине до сих пор не может ей дать о себе знать. Между тем никакого реального подтверждения этой ничем не оправданной уверенности она получить не могла.

Вера встала, взяла стоявшую на этажерке коробку, вывалила содержимое на стол. Перед ней лежали официальные письма с ответами на посланные в разные инстанции вопросы. Она не прикасалась к ним с тех самых пор.

Сейчас опять взяла письма в руки, в сотый раз начала перечитывать их, зачем-то аккуратно складывала по порядку, по датам.
Ответы были однотипные, напечатанные на одинаковой серой бумаге:

...

ГРАЖДАНКЕ ДЕНИСОВOЙ В.С.

НА ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЕМ, ЧТО ВАШ МУЖ, СЕРЖАНТ ДЕНИСОВ МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ, ПО-ПРЕЖНЕМУ ЧИСЛИТСЯ БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИМ.

ГРАЖДАНКЕ ДЕНИСОВОЙ В.С. НА ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЕМ, ЧТО НИКАКИХ СВЕДЕНИЙ О ВАШЕМ ПРОПАВШЕМ МУЖЕ ДЕНИСОВЕ М.С. К НАМ НЕ ПОСТУПАЛО.

УВАЖАЕМАЯ ТОВ. ДЕНИСОВА! ПО ПОВОДУ РАЗЫСКИВАЕМОЙ ВАМИ ГРАЖДАНКИ АНТОНОВОЙ Н.А. СООБЩАЕМ, ЧТО ТАКОВАЯ В ИМЕЮЩИХСЯ У НАС СПИСКАХ ГРАЖДАН, ПРОЖИВАЮЩИХ В ГОРОДЕ СВЕТОЗЕРСКЕ, НЕ ЧИСЛИТСЯ.

Вера подняла голову, посмотрела на фотографию на стене. Две смеющиеся подруги – она и Надя. Какие же они были дуры, какой ерундой занимались вроде этого блоковского, никому не нужного вечера!

Вместо того чтобы по-настоящему ценить каждый прожитый миг, ворчали, выкаблучивались, пытались что-то кому-то доказать…

А всё оттого, что им с детства вбили в головы, как правильно и хорошо устроена их жизнь, как им повезло родиться и вырасти именно в этой стране, именно в это время.

А ведь ничего правильного в этом жизненном устройстве нет.

Что, к примеру, может быть правильного в том, что родители переживают и хоронят своих детей? Это противоречит всем законам природы.

Что правильного в том, что бесследно исчезают любимые, близкие люди?..

Где Миша? Где Надя?

Где они?!

Вера встала, подошла вплотную к стене, внимательно всмотрелась в плохо освещённую фотографию, потом перевела взгляд на висевший неподалёку другой двойной фотопортрет – она вместе с Мишей, в день свадьбы.

Она сняла фотографию со стены, достала спрятанные позади рамки два сложенных треугольниками письма с надписями Наташеньке и Мише.

Зачем они здесь хранятся?

Кому они теперь нужны?

Кто их будет читать?
Вера подошла к печке, открыла дверцу и, так и не разворачивая, не перечитывая, бросила в огонь предназначавшееся дочке письмо. Вслед за ним должен был отправиться в печку и второй треугольничек, однако в последний момент она всё же отчего-то задержалась, задумалась, застыла…
Постояв с минуту в странном оцепенении и так и не решившись сжечь прощальное письмо мужу, Вера вновь спрятала его на обратной стороне их семейного фотопортрета, после чего опять водрузила его на стенку.

А вдруг письмо рано или поздно всё-таки попадёт в руки к адресату?
Иначе не может быть!
Вера снова уселась за стол и, так же как и Надя, находящаяся почти в двухстах километрах от неё, уставилась в тёмное окно, за которым, не переставая ни на секунду, с раздражающим чмокающим звуком шёл дождь. Она уже никому не верила, ни на кого не уповала, никому не молилась.

Если даже допустить, что Сам помог ей избавиться от Генриха, то зачем же Он это сделал?

Чтобы совсем лишить её семьи?
Больно жестокую плату вы потребовали за ваше благодеяние, дорогой Иосиф Виссарионович!
Надя всё ещё сидела у окна, вглядывалась в темноту. Внезапно вспомнила другой кусок стекла, тот, которым был прикрыт их с Верой « секрет », то бишь ямка, выкопанная в укромном местечке на берегу Пусти. В этом « секрете » с самого детства хранились очень важные в ту пору для обеих реликвии – засушенный цветок розы, целлулоидная куколка Оля, которая долгое время переходила у них из рук в руки, прежде чем окончательно успокоилась на лоскутке фланели, аккуратно выложенном на дне ямки. Там же находился найденный на дне реки, безусловно, древнего происхождения черепок, причудливой формы камушек, а также таинственный осколок толстого зелёного стекла, через который можно было наблюдать разом преображённый мир, и многое другое, не менее ценное.

А сколько таких секретов хранилось в памяти у них обеих, сколько было общих тайн, авантюр, дурацких, но в то же время таких важных слов и поступков!
Всё же прожили вместе целую жизнь…
Надя наконец отвлеклась от окна и перешла к давным-давно задуманному делу, которое откладывать больше не могла, поскольку постоянные оттяжки уже вконец измучили её. Мысль об этом деле ела её поедом каждый вечер. Будь что будет, дольше тянуть нельзя!

Периодически поправляя съезжающие на кончик носа очки, Надя писала письмо Вере.

...

Дорогая моя Верочка!

Наконец-то я решилась написать тебе. Я очень по тебе скучаю. Все эти годы я постоянно думала о тебе, а с тех пор, как кончилась война, ты у меня просто не выходишь из головы.

Как ты? Как всё пережила? Что делаешь? Нашёлся ли Миша?

Так хочется тебя увидеть, обо всём подробно поговорить.

Я очень надеюсь, что у тебя всё благополучно, что хотя бы Наташенька вернулась домой и вы обе счастливы, что наконец-то вы вместе.

Я не писала, потому что боялась нанести тебе лишнюю травму, ещё больше усложнить твою жизнь. Решай сама, настало ли нам время увидеться или, может быть, ещё пока рано.

У нас с Алёшей (а кстати, ты же не знаешь, я назвала его Алёшей в честь моего папы, которого я всё-таки немножко помню!), так вот, у нас с Алёшей тоже всё хорошо.

Он растёт умным толковым мальчиком, через неделю пойдёт в детский сад. Я очень люблю его. Он – это всё, что у меня есть в жизни…

Надя прервала письмо, снова посмотрела на Алёшу. Увлёкшись, она и не заметила, что он раскрылся во сне.

Она сняла очки, встала, подошла к мальчику. Бережно поправила одеяло, нежно поцеловала спящего ребёнка в чистый лобик.

Он спит и не знает, что фактически я сейчас предаю его,  – подумала Надя.

Постоянно, всю жизнь, кого-то предаю…

Она вернулась к столу, взглянула на письмо и внезапно с ожесточением начала рвать его на клочки.

ГЛАВА 46 ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Наконец пролились дожди, опять вышло, ослепительно засияло солнце. Всё мгновенно высохло, буйно расцвело, зазвучало, зазвенело.

Вера пересекла площадь перед обновлённым зданием поселкового совета, зашла внутрь и, пройдя через полную народа комнату, решительно постучалась в кабинет начальника особого отдела.

– Войдите! – раздалось оттуда.

В кабинете напротив капитана, слегка сутулясь, сидел худощавый, но вполне крепкий мужчина с заметной сединой на висках, судя по вылинявшей гимнастёрке и орденским планкам на груди, фронтовик.

– Хорошо, Глеб, так и порешим, – закончил разговор Кашин, одновременно по-птичьи поворачивая голову к входящей Вере.

– Добрый день, – поздоровалась она.

– А, Вера Никитична, присаживайтесь, – произнёс особист своим высоким голосом. – Хорошо, что зашли. Знакомьтесь, ваш новый председатель, Глеб Филиппович Кондратов. А это наш школьный завхоз, Вера Никитична Денисова.

Вера приблизилась, протянула Глебу Кондратову руку. Он крепко пожал её, улыбнулся, блеснув двумя золотыми зубами. Вера невольно отметила, что улыбка хорошая, искренняя, и вообще Кондратов, безусловно, был интересным мужчиной, от него исходило ощущение силы, уверенности, добросердечия. Она решила, что ему лет сорок с небольшим.

В свою очередь и Глеб Кондратов с явной заинтересованностью разглядывал незнакомую посетительницу. Его поразила матовая бледность молодой женщины, оттеняемая наброшенным на плечи большим чёрным платком.

Вера, меньше всего думающая о своей внешности эти дни, даже не подозревала, что горе сделало её ещё более привлекательной. Она теперь выглядела куда утончённей, чем прежде, в ней вдруг проявился непонятно откуда взявшийся аристократизм. Резко обозначенные скулы, огромные синие запавшие глаза, тонюсенькая талия придавали ей какой-то нездешний, совсем не дарьинский облик.

– Я на минутку, не буду вас отрывать, – сказала она, покончив с рукопожатием. – Я знаю, что на днях новый директор приезжает. В школе в принципе всё готово. Я хочу вас попросить, Игорь Олегович, отпустите меня, пока занятия не начались…

– Ну, во-первых, вот теперь ваше непосредственное начальство, к нему и обращайтесь, – ответил Кашин, делая жест в сторону нового председателя. – А во-вторых, можно узнать, куда это вы собрались?

– Я хочу мужа поискать. По госпиталям поездить.

Особист недоумённо пожал плечами.

– Сердце мне подсказывает, что жив он, – заторопилась Вера. – Я знаю, что жив!

– Мы ж запрос отправляли… – недовольно заметил Кашин.
– Но подтверждения смерти ведь так и нет! – тут же горячо возразила Вера. – Значит, он жив. Его просто найти надо…
Капитан молчал, гладил лысину. Очевидно, что баба дурью мается, ни к чему это мотанье по госпиталям не приведёт. Понятно, что раз до сих пор о муже никаких сведений не поступило, значит, его давным-давно и на свете нет. Пустая трата времени. Никуда ей ездить не надо, гораздо больше пользы от неё будет здесь, дело всегда найдётся, рук не хватает.

С другой стороны, не хотелось выглядеть совсем уже бесчеловечным, тем более в глазах Кондратова, с которым предстоит вместе работать…

Вот пусть сам Кондратов ей и откажет!
Это был самый лучший вариант.
Кашин повернул к председателю своё круглое лицо.

– Что скажешь, Глеб Филиппыч? – со значением спросил он, одновременно еле заметно подмигивая ему.

Но недогадливый Кондратов то ли не заметил этого подмигивания, то ли совсем неправильно истолковал его.

– Поезжайте, Вера Никитична, – легкомысленно произнёс он. – Если надо, то езжайте. К первому сентября вернётесь?

Вера посмотрела прямо в глаза председателя. Они были темней, чем у неё, не голубого, а почти синего цвета, у брюнетов подобное редко встречается.

– Я, может, и раньше вернусь, Глеб Филиппыч, – с благодарностью сказала она. – Не беспокойтесь.
– Ну вот и хорошо, – снова блеснул золотыми зубами Кондратов. – Зайдите в канцелярию, скажите Марье Платоновне, что я просил вам оформить командировку.

ГЛАВА 47 ПОИСКИ

Вера уехала на следующий же день. Потянулись её нескончаемые мытарства по госпиталям.

Вначале она отправилась в близлежащий, светозерский, а оттуда по узкоколейкам стала забираться всё дальше, в самую глубь, на юго-восток. Она сама не знала, почему выбирает тот или иной маршрут, никакого чёткого плана у неё не было, просто двигалась от одного места к другому. Ночевала то на железнодорожных станциях, то у каких-то сердобольных, лишённых возраста одиноких женщин, которых повсюду, как оказывалось, проживало теперь великое множество.

Постепенно в голове у неё стали сливаться, перемешиваться вокзальные залы ожидания, где она беспокойно спала, боясь пропустить проходящий поезд, бесчисленные больничные регистратуры, где она показывала фотографию Михаила, отрицательно качающие головами лица медработниц, сестёр, врачей.

Она уже понимала, что затеяла безнадёжное дело, что страна огромна, количество раненых, валяющихся по больничным койкам, бесконечно, и у неё не хватит ни сил, ни времени, ни денег, которые уже были на исходе, охватить хотя бы малую часть госпиталей, раскинутых по необъятной территории страны.

Но остановиться Вера уже не могла, перебиралась из одного в другой, за спиной уже остались Смоленская, Орловская, Воронежская области, а она всё упрямо двигалась вперёд, хотя с каждой остановкой надежда найти мужа неизбежно уменьшалась.

Всё меньше оставалось и сил. В последний раз она от усталости заснула прямо в госпитальном вестибюле, в то время как медсестра Клава по её настоятельной просьбе обходила палаты с фотографией Миши. Вера уже давно не доверяла уставшим регистраторшам, они вполне могли перепутать, потерять документы, а уж тем более были не в состоянии упомнить всех больных.

Проснулась она оттого, что Клава трогала её за плечо, с тем чтоб вернуть ей бесполезную фотографию…

Между тем Надя впервые повела испуганного Алёшу в детский сад, передала его на руки молоденькой девчонке-воспитательнице Лидочке, с грустью смотрела, как он, отчаянно оглядываясь на неё, скрывается за обшарпанной дверью.

Зато сколько же радости было, когда вечером она зашла за ним после работы, с каким восторженным криком он бежал к ней навстречу, как оживлённо делился за ужином новыми яркими впечатлениями!..
Она слушала его внимательно, скрывая улыбку, наслаждалась блеском глаз и порывистыми движениями сына.
В тот вечер Алёша заснул почти мгновенно, впервые не дослушав до конца сказку, которую она ему читала.

А наутро она ревниво наблюдала, как весело, уже совсем без страха бежит он к встречающей их у входа в сад Лидочке.

И весь день, пока выдавала книги, отвечала на вопросы читателей, Надя с досадой вспоминала тот факт, что на этот раз он исчез за дверью, даже не оглянувшись на неё.

Только вечером, когда она снова прижимала к себе повисшего у неё на шее Алёшу, блаженно чувствуя, как крепко обнимают её его ручонки, у Нади наконец отлегло от сердца.
Пора уже привыкать к мысли, что когда-нибудь, когда сын окончательно вырастет, он уйдёт от неё вот к такой же Лидочке. Но пока что, к счастью, он всецело принадлежит только ей и больше никому на свете.
А тем временем Вера добралась до старинного города Камышина. Она находилась почти на пределе, не видела ничего вокруг, не обращала внимания ни на какие местные красоты.

Не замечала ни дивной реки Камышинки, ни чудом сохранившегося старинного Александровского парка, на территории которого расположился госпиталь. Лица раненых – единственное, что она хотела видеть. Сотни, тысячи этих печальных лиц прошли перед ней за прошедшие дни ( или недели?  – она уже не понимала, потеряла счёт!).
Вера чувствовала, что силы её на исходе, и с тем большим ожесточённым упорством переходила из палаты в палату, бродила вдоль коек, наталкиваясь на встречные хмурые или любопытствующие взгляды. Всё напрасно, Миши нигде не было, её долгие мучительные поиски теперь представлялись безумной пустой затеей.
Она уже собралась было уходить, как вдруг замерла. Сердце (уже в который раз!) вдруг тревожно ухнуло и провалилось куда-то.

Отвернувшись к стенке, на угловой койке лежал укрытый с головой мужчина, только макушка его чуть высовывалась над номерным, неопределенного цвета одеялом. Эта поредевшая макушка и заставила её подойти поближе. Что-то неуловимо знакомое угадывалось в ней.

Вера нагнулась, открыла лицо больному.

Тот повернулся, в изумлении уставился на неё.
Теперь они молча смотрели друг на друга.
Она не верила своим глазам. В этом предельно исхудавшем, смертельно бледном и давно небритом человеке с трудом угадывался бодрый здоровяк Миша Денисов.

– Миша! Миша, это я, – прошептала Вера. – Это я, Мишенька!

Несмотря на то что она говорила очень тихо, палата каким-то образом услышала её слова. Внезапно всё замолкло, все глаза уставились на неё.

Впрочем, Вера этого не замечала.

– Скажи что-нибудь, Миша! – попросила она.

Вдруг по лицу его медленно покатились слёзы.

– Что ты, Мишa?! – испугалась Вера. – Ну что ты?!

Он неожиданно выпростал руку и откинул с себя одеяло.
Вера с ужасом уставилась на плотно обтянутое желтоватой кожей изуродованное тело мужа. Второй, левой руки у него не оказалось, торчал лишь нелепый короткий обрубок. Также была ампутирована левая стопа.

ГЛАВА 48 ХИРУРГ

Вера сидела в кабинете главного врача, генерал-майора медицинской службы, хирурга Исаака Марковича Фридмана, старалась не пропустить ни слова из того, что говорил старик своим прокуренным низким голосом.

– …Он был сильно контужен в том бою, – объяснял Фридман, – полностью потерял память, поэтому вы так долго и не могли его найти. Документы тоже не сохранились, наверное, украл кто-нибудь, пока он был без сознания. К тому же военно-полевой госпиталь, где он потом лежал, также попал под бомбардировку, так что чудо, что он вообще выжил. Можно сказать, дважды побывал на том свете, тем более учитывая его ранения… Вот такая, можно сказать, невезуха у вашего мужа. Считайте, всю войну за редкими паузами кочевал с одной больничной койки на другую.

Вера наконец решилась задать мучавший её с самого начала беседы вопрос:

– Но ведь вы говорите – память к нему в конце концов вернулась… Почему же?..

Она обессиленно замолчала. Проклятые слёзы опять накатывали на глаза.

Старый врач печально посмотрел на неё, достал платок, протянул ей.

– Вы хотите сказать, почему он не сообщил, что у него есть семья, почему не попытался связаться с вами?..
– Да, – кивнула Вера.
Хирург задумчиво посмотрел на свои всё ещё крепкие руки с сухими длинными узловатыми пальцами. Что бы он делал, если бы лишился этих рук, прооперировавших сотни людей за долгие годы?! Нашёл бы он в себе силы жить, чувствуя себя бесполезным, беспомощным?..

У него не было однозначного ответа на этот вопрос.

– Я полагаю, что ваш муж решил не возвращаться домой, – осторожно начал он, – потому что не хотел быть вам в тягость. Вы должны его понять… Как, простите, вас зовут?

– Вера.

– А по батюшке?

– Вера Никитична.
– Так вот, милая Вера Никитична, вам надо понять, что ваш супруг считает себя никому не нужным калекой. Он и жить-то не хотел, мы его насильно кормили, еле выходили… Когда он к нам попал, надежды почти не было. Он, между нами говоря, только-только от края отошел… А то ведь не просто от пищи отказывался, но и вообще не разговаривал, молчал, и всё. Помимо ран ещё тяжелейшая депрессия. Вот такие дела…
Исаак Маркович откинулся на спинку кресла, закурил. В принципе он почти всё сказал этой славной молодой женщине. За исключением одной малости, которую говорить не имеет права. Что лучше было бы ей сейчас вернуться туда, откуда она приехала, и забыть о своём калеке-муже. Лучше для них обоих. Будущего у них нет. Но, разумеется, она ему не поверит, так что бесполезно это обсуждать.

– Вы разрешите? – потянулась к пачке папирос Вера.

– Да, конечно.

Он зажёг спичку, поднёс ей огоньку.
Некоторое время оба курили, каждый думая о своём.
– Но теперь-то он идёт на поправку? – прервала молчание Вера.

Фридман прищурился, выпустил аккуратное колечко дыма.

– Ну, в общем-то, да, хотя очень медленно. Впрочем, и сейчас ещё никаких гарантий нет. В любой момент может наступить ухудшение.

– Ходить он не может? – уточнила она.

– Ну почему же, он ходил, и если всё будет хорошо, то опять пойдёт…

– А как же… – смутилась Вера.

– В смысле ноги, вы имеете в виду? – пришёл ей на помощь хирург. – Здесь всё в порядке. Ну, в относительном, конечно. У него ведь хороший протез есть, американский. Союзники с широкого плеча подарили нам сотню. Будет, конечно, прихрамывать, но ходить сможет. Надо отдать должное американской технологии, умеют, черти, делать…

Но Вера уже не слушала.

– Я могу его забрать, Исаак Маркович? – не совсем вежливо прервала она врача.

Фридман замолчал, внимательно посмотрел на неё.

Милая худенькая женщина. Обрекает себя на кромешный ад. Но объяснить ей это невозможно. В конце концов, её право. Проклятая война.

Чёртова жизнь!..
– Да, конечно, вы можете его забрать, – сказал он и тщательно раздавил в пепельнице окурок. – На ваш, как говорится, страх и риск.

ГЛАВА 49 ДВОЕ

Через три дня к Вериному дому подъехал изрядно потрёпанный грузовик, довоенный «ГАЗ»-полуторка. Впервые за долгие годы здесь останавливалась машина советского производства.

Вера выскочила из кабины, вынула оттуда чемоданчик и вместе с подбежавшим парнишкой-шофёром осторожно помогла выйти мужу. Шофёр вытащил из кузова костыль, распрощался и, громыхая разбитой подвеской, уехал.

Они остались одни.

– Вот мы и добрались до дома, – через силу улыбнулась Вера. – Пойдём, Мишенька.

Михаил ничего ей не ответил. Захромал к крыльцу, тяжело опираясь единственной рукой на костыль. Вера медленно шла рядом, с опаской поглядывала на него, готовая поддержать, подхватить его в случае потери равновесия.

Но помощь не понадобилась. Михаил хоть и с трудом, но самостоятельно преодолел три расшатанных ступеньки. По лицу его стекали струйки пота, он по-прежнему не произносил ни слова.

Вера быстро забежала вперёд, открыла дверь, и они наконец вошли в дом.

Дверь за ними захлопнулась.

Они постояли несколько секунд, с тем чтобы глаза после яркого дневного света привыкли к полутьме, потом Вера, спохватившись, подвинула мужу стул, хотела помочь ему сесть. Он с явным раздражением оттолкнул её, уселся сам с вытянутой вперёд ногой. Прислонённый к стулу костыль съехал, упал на пол. Этот стук прозвучал неожиданно громко в повисшей тишине.

Вера нагнулась, подняла, аккуратно приставила костыль к стенке.

– Вот и хорошо, – бормотала она. – Вот так, Мишенька… вот мы и дома. Сейчас я чего-нибудь приготовлю, мы с тобой покушаем. Потом ты полежишь, отдохнёшь, устал, небось, после такой дороги. Погоди, я сейчас.
Она выбежала наружу, чтобы забрать оставшийся на крыльце чемоданчик.
Михаил тем временем разглядывал комнату, узнавал полузабытые предметы. Никакого особого счастья по поводу того, что он наконец вернулся домой после стольких лет, на его лице не отражалось. Взгляд был безучастным, отрешённым.

Дом казался знакомым и в то же время чужим. Вернее, дом оставался прежним. Он сам теперь стал в нём чужой.

Михаил повернулся к фотографиям на стене. Он и Вера. Вера и Надя. Наташа…

Вера хорошо выглядит на фотографиях. Она и сейчас на удивление хорошо выглядит. Лицо гладкое, если б не эти тёмные круги под глазами, вообще бы не изменилась.

Странно, что ни про Наташу, ни про Надю Вера пока не сказала ни слова.

Наташа, наверное, в школе…

Здесь ли Надя? Знает ли она о нём?

Он вдруг опять остро ощутил, что не надо было сюда возвращаться. С этой жизнью всё кончено, он слишком многое видел, пережил, понял.

Он не сможет тут… Да ещё таким… обрубленным.

Он сделал ошибку, поддавшись уговорам жены.
Большую ошибку.
Вера вернулась, зыркнула в сторону мужа. Он почти не разговаривал с ней, за все прошедшие дни сказал, может, два или три слова. Она понимала, что должно пройти время, хирург Фридман её предупреждал, но пугало тяжёлое Мишино молчание, безразличное выражение лица. От этого она слишком суетилась, болтала всё время что-то необязательное, пустое…

– Я сейчас быстренько всё сделаю, и мы с тобой перекусим… Ты пока посиди, Мишенька, отдохни.

Она начала хлопотать, сновать по комнате: что-то доставала, разворачивала, набрасывала на стол.

Михаил всё также молча и вроде бы равнодушно наблюдал за ней, было совершенно непонятно, о чём он думает.

– А Наташа? – неожиданно спросил он хриплым голосом. – Где Наташа?

Он спросил тихо, но Вера вздрогнула и замерла, как будто прозвучал резкий окрик.

Этого вопроса она ждала всё время, с того самого момента, как они встретились. Правда, они впервые остались наедине, но всё равно, он до сих пор ни разу не задал его. Он вообще ни о чём её пока не спрашивал.

– Ты пока отдыхай, Миша, – сказала Вера.

Она стояла с напряжённой спиной, боялась оглянуться.

– Мы потом про всё поговорим…

– Где Наташа? – настойчиво повторил он.

Вера на секунду зажмурила глаза, собираясь с духом, потом в отчаянии обернулась к нему.
– Нету Наташеньки, Миша. Нету. Одни мы с тобой остались…
Муж смотрел на неё остановившимся непонимающим взглядом. Ей показалось, что он не осмыслил её слов, и она ещё раз повторила:

– Нас теперь только двое – ты и я.

Михаил сидел неподвижно.

В чёрных глазах его всё больше проявлялся нарастающий изнутри ужас. Прошла целая вечность, пока он наконец медленно выдавил из себя слова:

– Как это… случилось?..
Вера тяжело опустилась на стул и начала рассказывать.

ГЛАВА 50 КРИКИ

Начался первый учебный год в новом дарьинском интернате. Учеников собрали из разных мест, одни остались без отца или матери, другие вообще были круглыми сиротами.

Вера подолгу пропадала на работе, дел всякий день оказывалось невпроворот. Дети нуждались в постоянном внимании, всё время возникали какие-то проблемы, которые требовали её непосредственного участия.

Часть классов была переоборудована в спальни, выпадали на её долю и ночные дежурства. Она постепенно привыкла, даже полюбила эти беспокойные ночи, привязалась к жёсткой раскладушке, с трудом влезающей в её кабинет.

Всё лучше, чем дома, где она постоянно натыкалась на колючий угрюмый Мишин взгляд. Тот разговор о Наташе, по сути, был единственным. Против её ожидания он не только не сблизил их, а напротив, ещё больше разъединил.

Муж по-прежнему почти ни о чём не спрашивал, да и о себе ничего не рассказывал, на её вопросы отвечал скупо и раздражённо. Она ходила по дому с угнетающим, невольным ощущением вины, ей казалось, что Миша подспудно обвиняет её в том, что она не сохранила, не уберегла дочь.

Они жили не как муж и жена, а как двое случайно оказавшихся под одной крышей попутчиков. Он не только не говорил с ней, но и ни разу до неё не дотронулся, не приласкал. Да и спали они по отдельности, в разных углах дома.

Но тем не менее Миша постепенно приходил в себя, она всё ж таки его выходила. Он ещё, правда, был очень худ, но выглядел значительно лучше, чем поначалу, кожа постепенно стала терять этот ужасающий серо-желтоватый оттенок.

Неделю после приезда он отлёживался, потом понемногу стал выходить. Сейчас уже ходит вполне уверенно, без костыля. И даже, кажется, хромать стал не так сильно, как раньше.

Что было совсем скверно, Михаил начал выпивать, часто теперь гонял её за спиртным. Она вздыхала, но послушно шла, спорить боялась. Надеялась, что это временное явление, постепенно пройдёт, до войны же он не пил, то есть бывало, конечно, но как многие другие, не злоупотреблял. Нынче же требовал выпивки постоянно, не ложился спать иначе.

Вера с облегчением вздохнула, когда мужу наконец нашлась работа. Перед этим она побывала у Кондратова, всё объяснила. Тот внимательно слушал её, кивал, сочувственно смотрел на Веру тёмно-синими глазами.

Война есть война, ничего не поделаешь. Он сам был на фронте, всё видел, всё понимает. Просто ему повезло, а Михаилу нет. Но ценными кадрами разбрасываться никто не собирается, кадры, как известно, решают всё. И такой человек, как Михаил Денисов, безусловно, пригодится. Там же, где и раньше работал, на машинно-тракторной станции. Понятно, что сам он за трактор больше не сядет, но от него это и не требуется. Главное – он специалист, организатор, необходимо восстанавливать разрушенное за время войны хозяйство.

На следующее утро после их с Верой разговора Кондратов приезжал к ним в дом, долго беседовал с Мишей.
Вера об этом узнала позже, когда муж всё также скупо сообщил ей, что возвращается на работу.
В начале октября Вера, улучив момент, с лукошком в руке отправилась на МТС. Она хотела отнести Мише обед, а то ведь заработается, опять останется голодным, как уже дважды случалось.

Ещё только подходя к станции, Вера уже услышала громкий недовольный голос мужа. Сквозь окно конторки она скоро увидела и самого Михаила, гневно отчитывающего молоденького тракториста Лёху Заботкина.

– Короче, мне всё равно, что ты, блядина, сделаешь, – хрипло орал он, – но чтоб к утру мне трактор работал! Иначе я тебя под суд отдам за нанесение ущерба социалистическому имуществу! Понял?

Лёха виновато мял кепку, переминался с ноги на ногу, шмыгал носом.

– Понял, Сергеич, – бурчал он. – Только знаешь, это…

Вера перестала подслушивать, осторожно приоткрыла дверь, проскользнула внутрь.

Михаил бросил на неё мрачный взгляд.

– Разговор окончен, – объявил он провинившемуся парню. – Вали отсюда! Работай!
Лёха, так и не договорив, напялил кепку и отправился выполнять приказание.
Михаил снова хмуро поглядел на Веру.

– Ты чего пришла?

– Так ты утром так рано ушёл, даже не позавтракал, – засуетилась Вера. – Я вот тебе блинов напекла, чтоб ты покушал…

– Ты больше сюда не приходи, – резко прервал её муж.

Вера остановилась, медленно подняла на него голову, поинтересовалась испуганно:

– Почему, Мишенька?

– Почему?! – вскипел он. – Ты что из меня, ебёныть, дурака делаешь! Думаешь, если я молчу, так ничего не знаю?! Шила в мешке не утаишь, Вер! Всем всё известно! Так что нечего сюда таскаться, на посмешище меня выставлять! Ясно тебе?

Вера ошеломлённо смотрела на него.

Вот значит что… Нашлись, стало быть, добрые люди. Интересно, долго ли он носит этот камень за пазухой?..

Бедный, как же ему тяжело!

Но она всё ему объяснит, он поймёт, он же добрый, умный…

– Что известно, Миша? – тихо спросила она.
– Всё! – яростно заорал он. – Всё известно! Как ты с немцем путалась! Жировала тут с ним, сука, пока мы на фронте кровь проливали!
Глаза у Веры моментально повлажнели. Она подспудно ждала этого разговора, но представляла его себе совсем иначе.

Что она может ему объяснить? Что противопоставить этой горькой ненависти? Он никогда не поймёт и никогда не простит!

Она вдруг вспомнила старого хирурга Фридмана, печально смотрящего на неё своими мудрыми еврейскими глазами.

Вы хорошо подумали, спрашивал он её тогда. Да, уверенно отвечала она, я обо всём подумала, мне он нужен любой, без рук, без ног, лишь бы живой, лишь бы был рядом.
И вот он рядом, живой, и что теперь?!
Вера молча поставила лукошко на стол, и, не глядя больше на разъярённого мужа, пошла к выходу.

Уже переступив через порог, она всё же обернулась.

– Ты ничего не знаешь, Миш! – с трудом выговорила она.
– И знать не хочу! – тут же бешено заорал он в закрывающуюся дверь. – Шлюха! Блядь! Сучка немецкая!..
Вера, съёжившись, стараясь не видеть ничьих любопытных глаз, быстро прошла мимо группы стоящих рядом с конторкой механизаторов. Некоторое время ещё пыталась соблюдать достоинство, шла, сдерживая шаг, спиной чувствовала насмешливые взгляды. Но потом, не выдержав, припустила изо всех сил, стремясь как можно дальше убежать от этих буравящих взглядов и преследующих её криков мужа.

ГЛАВА 51 ПИСЬМО

Март сорок шестого выдался на редкость тёплым, всюду пахло ранней весной, казалось, сам воздух был заряжен упругой молодой энергией. Юная библиотекарша Лариса без конца с тоской поглядывала в окно, уныло топталась на месте, переступала стройными ножками, как застоявшаяся в конюшне лошадь.

Надя, в конце концов, сжалилась, отпустила её, и Лариса, с благодарностью улыбнувшись, моментально умчалась.

Надя усмехнулась ей вслед. Когда-то и её также неудержимо тянуло на улицу в весенние дни.

Как давно это было!..

Читальный зал, выглядевший уже вполне прилично – новые столы, стулья, аккуратно расставленные книги на стендах, – был почти пуст. Только за одним из столов сидел Алёша, что-то старательно писал.

Надя оформляла членский билет новому читателю – симпатичному парню лет двадцати по имени Кирилл. Сам же Кирилл тем временем, полагая, что она этого не замечает, не отрывал от неё восхищённых глаз. Надя чувствовала этот пристальный взгляд, однако виду не подавала.

Смешно, что она пользуется успехом у совсем ещё молодых парней. То неизвестно куда пропавший «братик» Роман, о котором она изредка вспоминала, теперь вот этот высокий широкоплечий юноша. Так можно и совсем до школьников докатиться.

Всё дело скорее всего в весне, она будоражит, не даёт покоя, заставляет молодых людей совершать безрассудные поступки. Но её, Надю, весенние волнения совершенно не касаются. Хотя парень этот, Кирилл, безусловно, симпатичный. Но не хватало ещё реагировать на подобные мальчишечьи взгляды!..

Она его почти вдвое старше, в матери ему годится. И вообще, у неё всё позади, ждать больше нечего, жизнь пролетела. Причём с какой-то невероятной скоростью…
Но зато теперь у неё есть сын , которому она посвятит оставшиеся годы.
Надя с гордостью посмотрела на Алёшу, потом закончила писать, подняла голову, взглянула на Кирилла со сдержанной строгостью.

– Вот ваш читательский билет. Ваш номер тысяча семьсот двенадцатый. Не потеряйте! Держите книгу.

Она положила перед ним изрядно потрёпанный экземпляр «Робинзона Крузо».

– Через неделю, не позже!

– Не потеряю, не беспокойтесь, – сияя глазами, проговорил Кирилл. – Спасибо, до свидания!

При этом, однако, никаких признаков движения не проявил, продолжал мяться на том же месте.

– До свидания, – вежливо ответила Надя. – Вам что-нибудь ещё нужно?

– Нет-нет, – смутился парень. – Всё в порядке.

Чувствовалось, что он хочет ещё что-то сказать, ищет повода, но Надя смотрела сухо, поджав губы, так что ему ничего не оставалось, как повернуться и уйти.

Она с лёгкой грустью смотрела ему в спину. Хорошо, что он ни на что не решился. Пришлось бы его ставить на место, это было бы неприятно и ей, и ему. Странно только, что вместо удовлетворения она испытывает чувство грусти и сожаления…

Ладно, бог с ним, надо переключиться на что-то другое. Всё эта проклятая весна…
Вон за окном уже темнеет, скоро пора закрываться.
Надя встала, подошла к Алёше.

– Ну, как успехи?

Сын с гордостью предъявил ей покрытый мало разборчивыми каракулями лист бумаги.

– Вот! – объявил он.

– Это что ж ты написал? – улыбнулась Надя. – Я чего-то не разберу.

– Как что? – удивился Алёша. – Письмо.

Действительно, что тут непонятного, как же она сразу не сообразила. Он ведь видел, что она часто пишет письма, вот и обезьянничает. Правда, она их потом рвёт.

– Да, конечно, письмо. И кому же?

– Тёте Вере. Про которую ты рассказывала. Я сначала хотел папке написать, но только его ж нету. Тогда я решил тёте Вере…

Улыбка постепенно сползла с Надиного лица.

Да, конечно, она рассказывает ему про Веру. Чуть ли не каждый вечер. То есть не только про Веру, а и про Николая, конечно, и про Мишу, и про дядьку покойного, и про тётю Анисью, но про Веру, пожалуй, чаще всего. Вдохновенно рассказывает, как про что-то прекрасное и замечательное. Но ведь и вправду всё лучшее в её жизни было так или иначе связано с Верой…

Вот и доигралась!
Теперь Алёша уже сам ей пишет…
– Очень хорошо, – похвалила Надя. – Молодец.

– А когда мы к ней поедем? – тут же спросил сын.

Правильный вопрос, между прочим.

Действительно, когда?

Сколько можно тянуть?! Так и жить всё время в страхе и лжи?

– Вот лето настанет, и поедем, – вздохнула она.

И тут же сама поверила, что да, летом непременно поедет. Чего там письма, надо поехать, и всё. Тут ведь недалеко, каких-то три часа их разделяет, а кажется, будто между ними бесконечное пространство. Но она его обязательно преодолеет. Этим летом.

– Летом в Дарьино знаешь как хорошо!.. – загорелась Надя. – Купаться будем в Пусти. Тебе понравится.

– Честное слово? Обещаешь?

Алёша радостно подпрыгивал, смотрел её , Вериными, глазами. Он вообще всё больше становился на неё похож.
– Обещаю, – серьёзно ответила Надя. – Конечно, поедем. Я там выросла, и ты там родился. Да и с Верой мне самой надо обязательно увидеться. Так что поедем, повидаемся, убедимся, что всё у неё в порядке, и будем дальше с тобой спокойно жить-поживать…
Сказала и сама тут же испугалась своих слов, призадумалась.

Нет, так наобум ехать нельзя. Может, Вера и не хочет с ними встречаться. Может, она страшится любого напоминания о том, что было. Сначала обязательно нужно списаться с ней…

– Мне надо только вот с силами собраться, – вздохнула она, – и тоже письмо ей написать…

– А когда ты с силами соберёшься? – настойчиво поинтересовался сын.

Надя усмехнулась.

Хороший вопрос. Только ответа на него нет.

Если бы самой знать, когда…
– Скоро, – заключила она. – Пошли домой, Алёшка! Поздно уже.

ГЛАВА 52 СУПРУГИ

В Дарьино тоже наступил вечер. В это время года сумерки сгущались быстро.

Как только солнце закатывалось, сразу резко холодало, тающий снег снова схватывался, хрустел под ногами, как будто возвращалась зима. Переругиваясь, хрипло и долго лаяли собаки. То тут, то там вспыхивали загорающиеся окна, вытягивались по палисадникам и дорогам длинные тёмно-синие тени.

Вера и Михаил уже поужинали, теперь укладывались спать. Как обычно, они всё делали молча, молча расстилали постели, молча раздевались, ложились, потом неподвижно лежали в мучительной тишине.

– Я так больше не могу, Миш, – вдруг жалобно сказала Вера.

Она говорила негромко, но сам звук голоса производил странное впечатление, как будто внезапно на полную катушку врубили радио.

– Мы с тобой, считай, почти полгода не разговариваем…

Михаил ответил далеко не сразу, сначала вообще думал промолчать:

– А о чём говорить, всё уж сказано.

Вера привстала на кровати, повернулась к нему, угадывая в темноте его лицо.

– Ни в чём я перед тобой не виновата. А если и виновата, то ты либо меня прости, либо если не можешь, то давай разойдёмся. Так жить больше нельзя. Это и для тебя мука, и для меня… Мне и работа не в радость, и всё не в радость… Да и ты через день выпивши…

В голосе её зазвенели слёзы. Она замолчала, прислушалась.

С его стороны доносилось тяжелое мерное дыхание, больше ничего, ни звука.
Вера в отчаянии откинулась обратно на подушку. Всё было бесполезно, она не могла пробить эту стену. Неужели это давящее, сводящее с ума молчание – все, что ей осталось?!
Вдруг тихо прозвучали глухо сказанные два слова:

– Иди сюда!

Вера испуганно приподнялась, ей показалось, что она ослышалась.

– Ты что, Миш?

На этот раз услышала вполне отчётливо.

– Иди!

Вера обмерла. Она совсем была не готова к этому. Вот так, внезапно, после полугодичного молчания…

– Я так не могу… – пролепетала она.

И ничего не услыхав в ответ, призналась:

– Я боюсь, Миш…

– Иди, говорю, – настойчиво произнёс он.

Вера не двигалась.

Руки похолодели, тело отказывалось подчиняться. Она вдруг превратилась в маленькую робкую девочку, которую выгоняли наружу из тёплого спасительного убежища.
– Я ребёнка хочу, – гулко донеслось с того конца комнаты. – Пока не старый… Роди мне сына…
Вера встала. Забыв про тапки, пошла босиком по холодному полу. Шла к его постели, будто поднималась на эшафот.

Наконец нащупала край, присела. Он приподнял одеяло, и она скользнула, легла рядом, чувствуя, какие ледяные у неё ноги, и стараясь не касаться его этими ледяными ногами.

– Я боюсь, Миш… – снова шёпотом повторила она. – Я…

Он не дал ей договорить, единственной рукой резко задрал рубашку, раздвинул ноги.

Вера задохнулась, вся закаменела, напряглась от грубого прикосновения. Она не узнавала его руку, это была совсем не та рука, что когда-то ласкала её.
Слёзы, чёртовы слёзы, опять без спроса покатились по лицу, обжигая щёки.
Вера повернулась, обняла его, прижалась всем телом, впитывая знакомый родной запах, чувствуя бедром, как напрягается, крепнет, растёт у него в паху.

– Сядь! – хрипло приказал он, откидывая одеяло.

Она приподнялась, уселась верхом, с тяжким стоном-выдохом впустила его в себя и начала медленно двигаться вверх и вниз.

Она ждала его слов, тех самых интимных слов, которые он так любил произносить в подобные моменты. Она так нуждалась в них сейчас.
Но слов не было.

ГЛАВА 53 КОНСУЛЬТАЦИЯ

В левом крыле поселковой больницы ещё в конце прошлого года разместилась женская консультация. С тех пор тут всегда было людно, шумно. Казалось, все дарьинские бабы внезапно энергично бросились рожать.

Вера вышла из кабинета, медленно пошла по коридору, с завистью поглядывая на односельчанок. Несмотря на то что с той ночи её супружеские отношения с Мишей возобновились, счастливыми их никак нельзя было назвать. Он по-прежнему разговаривал с ней крайне редко, небрежно, спали они всё также по отдельности, и она совершенно терялась, не понимала, отчего при этом он с такой настойчивой регулярностью зовёт её в постель.

Вернее, она подсознательно догадывалась, в чём тут дело, но ни за что не могла принять это.

Догадка же Верина состояла в том, что Михаилу остро, во что бы то ни стало хотелось иметь ребёнка, и он тем самым просто использовал её. То есть она должна была автоматически выполнить задачу воспроизведения потомства.

Такое объяснение, впрочем, представлялось ей настолько диким и кощунственным, так противоречило их прежней, нормальной жизни, что она изо всех сил отталкивала от себя подобные мысли. Но они снова и снова лезли ей в голову.

Однако настойчивые, происходившие в напряжённом молчании соития не приносили никакого результата, она не беременела.
Михаил нервничал, раздражался, отправлял её в консультацию, где ей ничем не могли помочь, только сочувственно разводили руками.
Вера вышла на улицу.

Муж, отчего-то решивший в этот раз сопровождать её, стоял неподалёку от двери, курил.

– Ну что? – спросил он, как только её увидел.

Вера печально покачала головой. Она постоянно жила с чувством вины перед ним, которое всё увеличивалось по мере возрастания их бесплодных попыток.

Оно медленно, но верно убивало её, это чувство.

– Нет, Миш, – отводя глаза, сказала она.

Михаил бросил окурок, ожесточённо втоптал его в землю.

– Да что ж такое!.. Вот что, я хочу сам с доктором поговорить!

И он, сильно прихрамывая, решительно направился к двери.

– Постой, Миш! – испугалась Вера.

Она сама не знала, чего так переполошилась. Не будет же он грубить доктору… Ну, выслушает её…

Просто всё это было ужасно стыдно, она чувствовала себя отвратительно.

– Не о чем с ней говорить!.. Постой! Миша!!!
Но он даже не повернулся на её крики, прихрамывая, уже входил внутрь, закрывал за собой дверь.
Михаил, не обращая ни на кого внимания, проковылял по коридору, постучал в дверь с надписью «ЗАВ. КОНСУЛЬТАЦИЕЙ Р.Л. СТЕПАНЧУК» и, не дожидаясь отклика, открыл её.

Заведующая женской консультацией Раиса Львовна, объёмная женщина лет пятидесяти с большим пучком седоватых волос на голове, несколько удивлённо подняла глаза на вошедшего.

– Вы ко мне, товарищ?

– Да, – слегка смущаясь, сказал Михаил.

Его воинственный запал быстро улетучивался. Белые халаты поневоле внушали ему робость. Слишком долго он имел с ними дело.

– Вы Раиса Львовна?

– Да, я, – всё так же настороженно ответила заведующая.

Она не ждала ничего хорошего от внезапного мужского вторжения в её владения.

– А вам чего здесь, собственно, нужно?

Михаил вдруг вспомнил, что даже не поздоровался.

– Здрасьте, – выдавил он из себя. – Я Денисов, муж Веры, она сейчас приходила за результатами анализов.

– Ах, вот как.

Раиса Львовна расслабилась. Теперь всё стало понятно, опасаться этого мужчины у неё не было никаких оснований. Очередной, ничего не понимающий в их женских делах муж пришёл качать права. Все эти мужики одним миром мазаны. Грубый, неинтеллигентный, ограниченный народ.

– Присаживайтесь, товарищ Денисов, – ласково пригласила она. – Я вас слушаю.

Товарищ Денисов уселся, вызывающе выставил вперёд протезную ногу.

Заведующая покосилась на неё, но, однако же, ничего не сказала.

– Я хочу знать, в чём дело с моей женой? – кашлянув, спросил Михаил. – В чём проблема?

Раиса Львовна усмехнулась про себя. Она и не сомневалась, что он обязательно будет винить во всём супругу. Так уж они устроены, эти мужчины, им в голову не приходит, что могут быть виноваты они сами. Безнадёжно закоренелые эгоисты. До чего же несправедливо распорядилась природа, поставив женщин в полную сексуальную зависимость от них. Если бы только можно было обходиться без них, не чувствовать их грязного, вечно отдающего винным перегаром дыхания?! Что-нибудь типа непорочного зачатия!

Вот было бы славно!

Она тяжело вздохнула.

– А почему, собственно, вы думаете, что дело в вашей жене, а не в вас?

Она спросила вроде бы нейтральным тоном, но Михаил всё же уловил подтекст и тут же возненавидел её.

– Я не думаю, а знаю, – сказал он, гневно сверля её глазами. – Я уже проверялся. Со мной всё нормально. Что с ней? Скажите мне правду.

– Что с ней? – задумчиво повторила Раиса Львовна.

Она как бы взвешивала, стоит ли вступать в диалог с этим мужланом. Всё равно что метать бисер перед свиньями.

– Да, что? – закипая, произнёс Михаил.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – решилась заведующая, – как вас?

– Михаил Сергеевич.

– Так вот я хочу, чтобы вы поняли, Михаил Сергеевич, – наставительно повторила она, – женская гинекология вещь чрезвычайно деликатная, чувствительная… Ваша жена долгое время находилась под сильнейшим стрессом – сначала война, без вести пропавший муж, вы то есть, потом гибель дочери прямо у неё на глазах. Всё это не могло не отразиться на её организме. Возможно, Вере потребуется время на реабилитацию… Будем надеяться, что её организм, в конце концов, восстановит все свои функции. Но, очень может быть, и вы должны быть к этому готовы, что этого и не случится, потому что, как я вам уже объяснила…

– В каком смысле? – перебил её Михаил.

Он с трудом понимал, о чём говорит эта высокомерная, пышнотелая баба.
Где, интересно, она такие телеса наела во время войны?
Раиса Львовна обидчиво поджала губы.

Она терпеть не могла, когда её перебивают. Тем более вот такие типы, которых она видела насквозь, за километр. Выставил свою ногу вперёд как пулемёт. Думает, он большой герой. Поди знай, кстати, может, ему ногу ещё в детстве покалечило!..
– В том смысле, что у вас вообще больше может не быть детей, – сухо бросила она.
Вера ждала мужа, с каждой минутой всё больше и больше нервничая.

И вот он наконец появился с мрачным покрасневшим лицом, не глядя на неё, молча проковылял мимо, захромал прочь. Когда злился, то хромота усиливалась, он переставал контролировать себя.

Вера догнала его, пошла рядом, искоса посматривая ему в лицо. Потом не выдержала:

– Ну что она сказала? А, Миш?

– Сука она толстожопая! – не поворачивая головы, проворчал муж. – А ты как будто не знаешь! – Он злобно зыркнул в её сторону. – Ты что мне голову морочила? Ты же давно знала!

Вера ответила не сразу, с трудом подыскивала правильные слова.

– Я не знала… Она мне только две недели назад сказала. Знаешь, я боялась тебе говорить… Потом на самом деле не так уж много времени прошло… Мы можем ещё попробовать…
Теперь молчал Михаил. Прихрамывая, шагал рядом.
– Может, возьмем ребёнка на усыновление… – нерешительно продолжила Вера. – Сколько их сейчас вокруг, сирот-то…

Он по-прежнему никак не реагировал, будто не слышал её.

– Да хоть у меня в интернате… Например…

Он вдруг повернулся, посмотрел на неё полными слёз глазами. Она тут же осеклась.

– Ты что, Миша?

– Проклятая война! Что она с нами сделала!.. – глухо проговорил он. – Ненавижу!.. Фрицев этих твоих ненавижу!.. И…
Он безнадёжно махнул единственной рукой, зашагал дальше.
Вера до боли сжала кулачки, чтобы не зареветь.

Сбиваясь, сделала ещё несколько шагов, потом остановилась, в отчаянии смотрела ему вслед.

Он не договорил, наверное, хотел сказать, что ненавидит её тоже. Но почему?..

За что?
Чем она виновата?..
Михаил, хромая, уходил вперёд, всё дальше и дальше от неё.

ГЛАВА 54 КОМАНДИРОВКА

Этот визит к врачу словно подвёл черту под их неуклюжими попытками снова наладить семейную жизнь. В тот же вечер Миша запил, перестал ходить на работу, сидел дома чёрный, небритый, с потерянным взглядом.

На третий день появился Кондратов, оценил обстановку, коротко поговорил с Верой и, печально улыбнувшись, уехал. Она в страхе думала, что Мишу уволят или могут даже исключить из партии. Но как ни странно, почти ничего не произошло. Выговор на него, правда, повесили, но этим и ограничилось.

Запой, в конце концов, кончился, всё вернулось в прежнюю колею. Только в свою постель он её больше не приглашал.

В тягостном, уже ставшем привычным немногословии проходили неделя за неделей. Единственным в прямом смысле слова ярким событием за последние месяцы стало появление в их доме электричества. Но, может, лучше бы его и не проводили вовсе. Ничего хорошего эта лампочка в их жизни не высветила.

Периодически возникали мысли о разводе, но Вера испуганно их отбрасывала. Не для того она ждала мужа столько лет, чтобы теперь с ним расстаться. И к тому же он инвалид, ему требуется постоянная помощь, даже сготовить себе толком сам не может, ведь только одной рукой управляется.

Сам Михаил тоже ни о чём подобном не заикался, вроде как всё его устраивало, и даже с бездетностью её он, похоже, смирился. Она пыталась пару раз вернуться к разговору о приёмыше, однако никакой заинтересованности муж не выказал, как обычно, промолчал, глядя куда-то в пространство, рассматривал там что-то, только ему ведомое.

Вера решила не торопить события. Глядишь, пройдёт время, он понемножку оттает, отойдёт, а там видно будет.
Только на время она теперь и уповала. Но сколько его должно было пройти, сие никому не ведомо.
Как-то, вернувшись после работы, Вера нашла дом пустым. Ещё с улицы она с удивлением заметила, что свет в доме не горит. На столе лежала записка следующего содержания:

Я УЕХАЛ В СВЕТОЗЁРСК В КОМАНДИРОВКУ ЗА ДЕТАЛЯМИ. ВЕРНУСЬ ДНЯ ЧЕРЕЗ ТРИ.

Записку эту она перечитала несколько раз, потом устало опустилась на стул, безнадёжно уставилась в тёмное окно.

Уехал, стало быть. Даже не счёл нужным зайти в школу, предупредить её…

Просто взял и уехал.
С другой стороны хорошо – окреп настолько, что может уже самостоятельно отправляться в такие дальние поездки. На одной ноге да с одной рукой не так уж это просто, чего и говорить…
Михаил вышел из учреждения, на дверях которого висела столь же внушительная, сколь и загадочная вывеска ГЛАВУПРСНАБСБЫТ, и удовлетворённо огляделся по сторонам. Впервые за долгое время им овладело хорошее, можно сказать, почти довоенное настроение.

Объяснялось это несколькими причинами, главная из которых заключалось, конечно, в том, что на редкость удачным оказался этот его визит в главк. На удивление быстро ему пошли навстречу, подписали без проволочек то, что требовалось.

Так что завтра с утра, сегодня-то уже поздно, он отправится на склад, где всё и получит. Если и там так гладко пройдёт, то завтра же можно и домой.

Хотя особо торопиться и не хотелось, тем более что в городе он не бывал уже сто лет. Любопытно, с каким серьёзным видом городские спешат по улицам, заходят в магазины, рестораны, кино…

И женщины какие интересные вокруг, в цветастых крепдешиновых платьях, плотно обтягивающих грудь, лёгких прозрачных платках, шляпках с какими-то диковинными птичками. Откуда только их так много повылазило, этих молоденьких дамочек!..
Видимо, летний, наполненный истомой день заставляет их наряжаться, мазать губы и выбегать из дома, чтобы продемонстрировать себя прохожим во всей красе, пока солнце ещё не зашло окончательно.
Михаил, прихрамывая, неспешно двигался вдоль по улице, оживлённо глядя по сторонам и помахивая портфелем, зажатым в единственной руке. Пустой рукав другой засунут в карман тёмного в продольную полосочку пиджака. Этот его довоенный пиджак был извлечён из шкафа специально для поездки, он всего-то надевал его за всю жизнь раза три-четыре, не больше. Раньше-то он, конечно, сидел на нём получше, сейчас малость болтался, он хоть и прибавил в весе в последнее время, но по-прежнему был достаточно худ.

Михаил прошёл мимо булочной, из которой замечательно тянуло свежим хлебом, потом захромал мимо старого, дореволюционной постройки здания с колоннами. На фронтоне его внимание привлекла новёхонькая в отличие от самого здания вывеска – г. СВЕТОЗЁРСК. ГОРОДСКАЯ БИБЛИОТЕКА. Уже пройдя мимо, он вдруг остановился, вернулся назад и, раздумывая, застыл у входа.

Это слово – «библиотека» – было совсем из той , из прежней жизни. Он ведь когда-то с удовольствием ходил в их дарьинскую библиотеку, и читать любил, и, чего уж греха таить, лишний раз взглянуть на библиотекаршу, то бишь на Надю, был совсем не против. Даже когда на Вере женился. Всё ж таки одноклассница, первая любовь. А она, как известно, не ржавеет.

Рана после того, как Надя вышла замуж за Николая, заживала очень долго, по сути, окончательно так и не зажила. Другое дело, что он с тех пор ни разу не дал ей этого понять, скрутил, зажал себя полностью. Гордость – само собой, но ещё и жена друга – это уже святое.

Что, интересно, с ней теперь стало, с его первой любовью?

Жива ли?..
Вера говорила, что пыталась её разыскать, но бесполезно, ничего не вышло, никаких сведений о ней нет.
Читальный зал был уже пуст. Только у библиотечной стойки, как теперь это частенько бывало, торчал самый активный читатель, Кирилл, с блестящими глазами излагая Наде свои впечатления об очередной книге.

– …В общем, я, Нина Анатольевна, на месте Монте-Кристы совсем иначе бы этими деньгами распорядился! – горячился он. – Нельзя же только одной местью жить. Надо что-то и для людей делать тоже. Хотя, конечно, написано здорово, ничего не скажешь… Или вы не согласны?

Надя охотно слушала, улыбалась. Её смешил темперамент парня, она прекрасно понимала, что подлинный его интерес, заставлявший проводить часы в библиотеке, был весьма далёк от литературы.

– Я с вами согласна, Кирилл, – примиряюще заявила она. – Так вы «Красное и чёрное» берёте?

Кирилл тут же кивнул, не отрывая от неё словно чего-то ждущих глаз.
– Ага. Беру, конечно.
Надя всячески старалась не замечать его пристального, буравящего взгляда. Хотя давалось ей это совсем нелегко.

Сколько лет прошло с тех пор, как до неё дотрагивались мужские руки? Это было целую вечность назад…

Пять лет, по меньшей мере.

Она уже стала совсем забывать, что она – женщина .

А ведь у неё так мёрзнут ноги, когда она спит одна! Когда их некому согреть…

Надо выкинуть всю подобную чушь из головы!

Раз и навсегда!

Главное, не поощрять, не давать этому симпатичному парню никаких надежд, ни малейшего повода для них. Приятно, конечно, такое внимание, но ей оно совсем ни к чему. Этот славный юноша, почти мальчик, бог знает что вбил себе в голову!..
Ей вполне хватает одного ребёнка.
– Ну, хорошо, я записываю, – спокойно сказала Надя. – Значит, через неделю, как обычно.

– Ага. Спасибо, Нина Анатольевна. До свидания.

– До свидания, Кирилл.

Надя закончила писать, сняла очки, встала, подала ему книгу.

Сейчас начиналось самое опасное. Он опять мялся, не уходил, явно собирался с духом, чтобы сказать что-то ещё, далёкое от книжной темы. Самое время позвать Ларису, работающую в глубине книгохранилища.

К счастью, в дверях раздались шаги, в зал вошёл посетитель.

– Вы хотите записаться, товарищ? – крикнула Надя.

Она не видела лица вошедшего, он стоял против света.

– Вообще-то мы уже закрываемся, но уж ладно, подходите поближе!

Кирилл недовольно прокашлялся. Опять ничего не вышло, прозевал момент. Теперь остаётся только уйти, запись нового читателя длится довольно долго. Ну, ничего, в следующий раз, когда придёт время сдавать книгу, он придёт последним, перед самым закрытием.
Он вздохнул и направился к выходу, бросив ревнивый взгляд на сильно прихрамывающего, шедшего ему навстречу однорукого мужчину.
Михаил при звуках Надиного голоса замер и внезапно изменился в лице. Ему стоило немало сил сделать эти несколько шагов, прежде чем он окончательно встал как вкопанный.

Теперь и Надя узнала его. Взятый из стопки чистый формуляр выпал из ее сразу ослабевших пальцев, спланировал на пол.

– Миша! Ты жив! – проговорила она внезапно осипшим голосом.

Дальше она уже не отдавала себя отчёта в происходящем, помнила только, что бежала к нему, обнимала, покрывала поцелуями исхудавшее, постаревшее, но такое родное лицо.
Михаил прижимал её к себе единственной рукой, вдыхал запах её волос, не замечая, что впервые за долгие годы улыбается.
Из глубин книгохранилища в этот момент показалась юная библиотекарша Лариса и с изумлением уставилась на странную, безмолвно застывшую пару.

ГЛАВА 55 СЫН

Опомнившись, они начали говорить. Почти сразу он рассказал ей о гибели дочери, и оба плакали, вспоминая Наташу, её привычки, манеры, словечки.

Надю совершенно потрясла эта смерть. Она ведь всё это время думала о Наташе как о живой девочке, в её воображении она ходила в школу, играла с подругами, вступала в пионеры. А оказывается, её давно уже нет на свете, и Вера осталась одна, без ребёнка… Как же она всё это выдержала, бедная…

Значит, не только ради дружбы Вера её искала…

По словам Миши очень настойчиво искала…

Теперь всё понятно .

Но ничего уже не поделаешь, сама судьба привела к ней Мишу. Опередила её. Ну и ладно, может, так оно и к лучшему, не век же прятаться-бояться.

Позже они шли по улице. Надя старалась идти медленно, приноравливалась к его прихрамывающей походке. Оба говорили без умолку, перебивали друг друга, вспоминали, рассказывали, спрашивали.

Каждый невольно отмечал про себя, как, несмотря ни на что, легко и радостно им общаться. Будто и не было этих безумных бесконечных лет.

– …А почему ты теперь Нина, да ещё Курочкина? – удивлялся Миша.

– Потом расскажу, – грустно улыбалась Надя. – Так получилось. Это в честь моей соседки погибшей. Она нам с Алёшей как родная была. Но вообще-то ты прав, пора мне собственное имя вернуть…

Он тоже улыбнулся, ему понравилось, что она как-то особо, очень славно произнесла это незнакомое имя «Алёша».

– С Алёшей? Кто это Алёша?

– Ты же ничего не знаешь… – озаботилась Надя. – Сын у нас с Колей родился. Я перед самой войной забеременела. Когда узнала, написала Коле, но он письма так и не получил… Его уже к этому времени в живых не было.

– Надо же! – поразился Михаил. – Столько лет у вас детей не было…
– А тут вдруг случилось… – подхватила она. – Значит, судьба такая… Мы, кстати, уже и пришли почти. Сейчас я тебя с ним познакомлю, детский садик вон за тем углом.
За чугунной, ещё прошлого века, оградой играли дети. Михаил и Надя подошли поближе. Оба внезапно замолчали, прижались к металлическим прутьям.

Она тайно любовалась ребёнком, он же тщетно пытался угадать, который из этих одинаково стриженных с торчащими чубчиками мальчишек был Колин сын.

– Вон тот, светленький, – сжалилась над ним Надя.

Михаил с жадным любопытством разглядывал мальчика.

– Надо же, совсем блондин! – поразился он. – В кого только он такой, вы же вроде оба темноволосые…

– В деда, в папу моего, – тут же нашлась Надя, – он тоже совсем светлый был.

Миша кивнул, деда её он помнил, видел на фотографиях.

Однако тему он невольно затронул опасную, её немедленно следовало сменить.

– Алёша-а-а!!! – закричала Надя.

Мальчик поднял голову на зов, увидел мать, тут же радостно завопил «Мама!» и подскочил к решётке.

– Алёша, у нас большая радость. Это дядя Миша, я тебе рассказывала про него. Он вместе с папой воевал, все думали, он тоже погиб, а, вот видишь, оказался живой и вернулся.

Алёша морщил лоб, переваривал информацию.

– Вы тёти Верин муж? – сообразил он.

Михаил улыбнулся. Уже второй раз за этот удивительный день.

– Он самый.

– А папа тоже вернётся? – живо спросил Алёша.

Михаил и Надя переглянулись.
Возникла неловкая пауза.
– Потом поговорим, Алёша, – так ничего и не придумав, сказала Надя. – Беги, скажи Анне Марковне, что я пришла за тобой. Пойдём домой, нам дядя Миша всё-всё расскажет. И про войну, и про папу, и про всё остальное.

Алёша умчался.

Михаил смотрел ему вслед, в раздумье кивал головой. Мальчонка был на редкость симпатичный, очень понравился ему. Он всё больше находил в нём сходства с погибшим другом. Такой же уверенный взгляд, та же общая повадка, манера задавать вопросы…
Надо же, как бывает – вместе уходили на фронт, у него была дочь, бездетный Коля ему завидовал, а вернулся с фронта он один, и теперь он бездетный, а у не вернувшегося с фронта Коли растёт сын…
– Похож очень на него… – сказал он вслух, в ответ на Надин вопросительный взгляд. Надя промолчала, отвела глаза.

Поздним вечером они сидели у стола, заканчивали долгий ужин, полный воспоминаний и откровений.

Алёша давно уже мирно спал в своей кроватке, а они всё не могли наговориться, изливали друг другу душу, радуясь неожиданной встрече.

Михаил долил водку в стаканы, отставил пустую бутылку в сторону.

– …Вот так мы и живём, Надя, – не без труда ворочая языком, заключил он. – Вроде и живём, а жизни нет… Одно сплошное су-ще-ство-ва-ние. Вроде как вся жизнь там осталась, в том бою…

Надя слушала внимательно, смотрела на него со слезами на глазах. Жалела Колю, Веру, Наташу, себя, его, всех жалела. Думала о нём с радостной нежностью. Пусть он однорукий, хромой, но зато живой . И не чужой, свой, родной, всё понимающий…

Она вдруг на секунду подумала: как не хватает такого вот мужика в этой комнате, как было бы чудесно…

И тут же испуганно отвела взгляд: не дай бог, чтобы он прочитал эту крамольную мысль.

Но Михаил заметил. Он и сам поразился, какая идиллическая вырисовывалась картина – спящий ребёнок, и они вдвоём с Надей, женщиной, которую он любил с самого детства. И тоже сразу спохватился: что за ерунда лезет ему в голову, ребёнок чужой, сын убитого друга, а женщина – его вдова, ближайшая подруга жены…
Оба почувствовали неловкость, стыдливо замолчали.
– Ладно, чего там, – в конце концов проговорил Михаил. – Давай ещё раз Колю помянем, и пойду я…

Она согласно кивнула, все слова уже были сказаны. Они молча подняли стаканы, не чокаясь, допили остатки водки.

Надя закусила корочкой, подняла на него влажные тёмно-зелёные глаза, грустно усмехнулась. С непривычки голова сильно кружилась, Мишино худое лицо покачивалось, плавало в дыму.

– Бедная Вера. Бедный ты. Бедные мы все.

Неожиданно она протянула руку и нежно погладила его по щеке. Он замер от этого прикосновения, и она, опомнившись, смущённо убрала руку.

Михаил прочистил горло, начал неловко подниматься из-за стола.

– Ну ладно, пора мне… Спасибо тебе за ужин…

– Да куда ж ты, Миша, пойдёшь на ночь глядя! – спохватилась Надя. – Я тебя никуда не отпущу. Оставайся, даже говорить нечего. Я вот тебе на диванчике постелю.

Он остался сидеть.

Она засуетилась, забегала, нашла чистое полотенце, мыло.

– Умывальник налево в конце коридора. И уборная там же. Мой выключатель первый справа.

Михаил понимал, что надо уйти, так будет правильней, но сил настоять на этом не было, он вдруг почувствовал, что смертельно устал.

– Ну ладно, как скажешь, – пожал он плечами.
Тяжело поднялся, пошатнулся, она рванулась к нему, но он уже восстановил равновесие, успокаивающе поднял руку, потом взял из её рук полотенце и вышел из комнаты.
Надя несколько секунд прислушивалась к его хромающим, удаляющимся шагам, затем подошла к крепко спящему сыну, почти таким же ласковым жестом, как ранее Мишу, погладила его по щеке.

На душе вдруг стало очень спокойно.

Он так хорошо спит.

И это было главное.
Она улыбнулась, достала бельё и ловко начала стелить постель.

ГЛАВА 56 ЛЮБОВЬ

Утром, когда Надя проснулась, Михаила уже не было. Она недоумённо глядела на опустевший диванчик, на котором было аккуратно сложено постельное бельё. Он, конечно, предупреждал, что уйдёт рано, но она не думала, что так рано , не позавтракав, не попрощавшись.

Собственно, она, соня, сама, конечно, виновата, так крепко заснула, что даже не слышала, как он ушёл. Просто выпила вчера, расслабилась, позволила себе первый раз за тысячу лет…

Но всё равно как-то не по-людски он исчез, даже обидно.

Хоть бы записочку оставил, что ли…

Это чувство досады, раздражения то ли на него, то ли на себя не покидало Надю весь день, начиная с самого утра, когда она вела Алёшу в детский сад, рассеянно отвечала на его вопросы про вчерашнего дядю Мишу.

Нету дяди Миши, появился на минутку, как красное солнышко, и больше его не будет, был и пропал, говорить больше не о чем. У дяди Миши семья, жена – тётя Вера.

А то, что Миша рассказывал, будто жизнь у них с Верой вконец разладилась, так это ерунда, это временно… Он ведь сам же говорил, что мечтает о ребёнке, стало быть, как только ребёнок появится, все проблемы исчезнут. Или по крайней мере не будут казаться столь острыми…

Сейчас это вопрос двух-трёх дней. Миша вернётся, расскажет Вере, и она, конечно, сразу примчится за Алёшей…
Снова возникла старая отчаянная мысль. Вместо того чтобы идти в детский сад, надо собрать вещи, рвануть на вокзал и первым же поездом как можно дальше уехать отсюда, уехать туда, где их никогда не найдут. Как-нибудь все устроятся. Главное, что их никто уже больше не потревожит.
Надя дошла до ворот сада, сдала Алёшу этой придурочной, вечно улыбающейся Лидочке. Потом, прикусив губу, смотрела, как та ведет его к тяжёлой детсадовской двери.

Решиться на побег она не могла. И дело не только в Вере, дело теперь ещё и в Мише, невозможно ещё и его обманывать, и от него тоже бежать. Вчерашний вечер показал, насколько они близки, как тесно связаны всем прожитым, пережитым, передуманным.

Во имя убитого Коли, погибшей Наташи она поступит так, как должна, вернёт Вере сына и после этого…

Что после этого , она не знала. Она только понимала, что жизнь после этого кончится, ей не для чего и не для кого будет жить…

Ей не нужны никакие молоденькие, пышущие здоровьем мужчины – ни беззаветно влюбившийся в неё там, в лесу, бесстрашный партизан Рома, ни поедающий теперь её жадным взглядом Кирилл, никто другой. Ей нужен только её любимый мальчик Алёша, и вот такой Миша, может быть, ещё ей нужен…

Однорукий, одноногий, но зато родной, желанный, всё знающий, всё помнящий, всё понимающий…
Но Алёша – чужой сын , а Миша – чужой муж , а её муж убит, и никого больше у неё нет, кроме Веры с её сыном и её мужем…
– А-а-а-а-а! – вдруг отчаянно, не в силах больше сдерживаться, заголосила Надя.

– Что такое, Нина Анатольевна? – сразу подбежала к ней Лариса, наводившая порядок в читальном зале, прежде чем уйти домой.

Но она уже взяла себя в руки.

– Палец прищемила! – жалобно объяснила встревоженной помощнице. – Пустяки, всё в порядке. Просто неожиданно.

Надя стояла на стремянке в глубине книгохранилища, расставляла книги на верхней полке.

Был уже вечер, день пролетел непонятно как. Вчерашнее появление Миши совершенно выбило её из колеи.

– А то вы так закричали!.. Насмерть меня напугали! – засмеялась Лариса. – Ну, я там убралась, так что, пожалуй, пойду, Нина Анатольевна?

– Иди, я сейчас тоже закончу и всё запру. До завтра.

– До свиданья, Нина Анатольевна!
Было слышно, как хлопнула дверь за ушедшей Ларисой.
Надя продолжала машинально работать, погружённая в свои невесёлые мысли.

Опять жалела то Веру, то себя, безнадёжно искала выход. Ей мнились какие-то невозможные картины, как они замечательно живут все вместе, как любят друг друга…

Она горько усмехалась, пожимала плечами. Почему так несуразно сложилась её жизнь?! Ведь она хороша собой, работящая, порядочная, неглупая.

И ещё далеко не старая, в трамвае позавчера вон сказали: девушка, передайте за проезд!

Почему же она обречена на ужасное одиночество и тоску, на это бессмысленное, ждущее её впереди прозябание?
То, что судьба не собирается её баловать, было понятно ещё в детстве, но неужели она не заслужила, не заработала права на самую обыкновенную, нормальную жизнь? Ей ведь ничего такого особенно не надо, просто чтобы рядом находились те, кого она любит, вот и всё…
Неожиданно снизу у неё за спиной раздался весёлый голос:

–  Вот ты, оказывается, куда забралась!

Надя от неожиданности выронила книгу, и та, распушив страницы, шлёпнулась на пол, обложкой кверху. На обложке был нарисован смеющийся во весь свой уродливый, до ушей, рот человек. Книга так и называлась – «Человек, который смеётся».

Наде же, однако, было совсем не до смеха. Она растерянно смотрела в какое-то чужое, непривычное лицо Миши. По её разумению он уже давно должен быть на пути к Дарьино.

– Господи, как ты меня напугал!.. – проговорила она.

Михаил улыбнулся. Тут же снова стал родным, близким. Надя с давних пор любила эту его обаятельную, с разбегающимися морщинками улыбку, всегда помнила её.

В своей единственной руке он помимо портфеля ухитрялся держать ещё большую, перевязанную бечёвкой коробку.

– Смотри, чего я Алёшке твоему купил!..

Тут же, как был в костюме, уселся на пол, ловко открыл коробку. Внутри её оказался игрушечный ярко-зелёный грузовик. Так же сноровисто завёл его, зажав между колен, потом тронул какой-то рычажок, и грузовичок поехал между полок.

– Настоящий «АМО»! – наблюдая за ним, с гордостью произнёс Михаил. – Точная копия. То есть, вернее, теперь «ЗиC», я всё по старинке.

– Зачем ты это! – ласково укорила его Надя, тоже с неподдельным интересом глядя на удаляющийся зелёный грузовичок. – Небось, уйму денег стоит!..

Михаил оторвался от игрушки, задрал голову, серьёзно посмотрел на неё.

– Надь, я хочу, чтоб ты знала. Колин сын – для меня всё равно что мой сын. Так что давай, чтоб у нас впредь никогда таких разговоров не возникало.

Надя промолчала, не знала, что на это ответить. Её очень тронули его слова. Он так хорошо их произнёс, просто, без всякого пафоса.
Интересно, что бы он сказал, если бы узнал правду?
Она начала спускаться, одновременно рукой придерживая юбку, чтобы ему ничего не было видно. Он понял, деликатно отвернулся.

– Ну хорошо, извини, Миш, – сказала Надя уже на полу. – Не обижайся. Давай положим твой грузовик обратно в коробку. Сам ему и подаришь. Сейчас заберём его и пойдём ужинать.

Михаил, оперевшись на руку, легко поднялся с пола. Она невольно отметила, как проворно он двигается, совсем не чувствует себя инвалидом. Ей это ещё вчера бросилось в глаза.

– С ужином, боюсь, не выйдет, – сказал он с явным сожалением. – В другой раз. Уезжаю я сегодня, Надь. Думал, завтра, да вот не получается, надо срочно возвращаться, проблема на МТС возникла. К тому же шофёр один в Дарьино едет из главка, так он меня и забирает. Вот попрощаться зашёл.

Надя погрустнела. Она и забыла уже, что он должен уезжать.

– Надо так надо. Хорошо, что свиделись. Так здорово, что ты вернулся. Спасибо, что зашёл, а то ты так исчез утром… Я огорчилась. Ну, Вере ты сам знаешь, что сказать… Расскажешь всё, что видел…

Она опять смутилась, нужные слова, как назло, не находились. Он стоял очень близко, смотрел ей прямо в глаза. Они были почти одного роста, он капелечку повыше.

– Ну, счастливо тебе, Миша!

Надя протянула ему руку, но жест этот уже по ходу показался ей слишком официальным, нарочитым, и к правой руке тут же присоединилась левая, она обняла его за шею, приткнулась к нему на секунду, прощаясь с ним, с прошлым, со всем, что ей было дорого.

Вдруг с изумлением почувствовала, что он прижимает её к себе, всё сильнее и сильнее.

Надя отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза, но Михаил, по-прежнему удерживая её, стал покрывать частыми страстными поцелуями её лицо. Он целовал её губы, глаза, шею, и она ошеломлённо стояла, никак не отвечая на эти неожиданные, жалящие её поцелуи, но в то же время и не делая никаких попыток высвободиться.

Потом вдруг опомнилась, попыталась отстраниться:

– Ты что, Миша, с ума сошёл?! Пусти!.. Ты что делаешь?!

Но он не слушал, продолжал целовать её, вжимал в себя единственной рукой. Она снова попробовала вырваться, и он снова не отпустил её.

Они нелепо тыркались между полок, натыкались на них, ударялись то спиной, то бедром. Полки качались, книги подбитыми птицами падали на пол.

– Я люблю тебя, ты же знаешь! – лихорадочно шептал Михаил. – Я всю жизнь любил тебя! С самого первого класса, как увидел тебя, так и полюбил! Когда умирал, о тебе думал! Это судьба, Надя! Судьба меня к тебе привела!..

Надя всё меньше отдавала себе отчёт в происходящем. Она ещё слабо сопротивлялась, мелко вздрагивала, шептала в ответ:

– Что ты такое говоришь, Миша… Не надо… Нельзя… Миша… О, господи!

И внезапно, не выдержав, забыв обо всём, сама впилась в его губы долгим, забирающим все силы поцелуем.

Не отрываясь друг от друга, они медленно опустились на пол, прямо там, где стояли, среди попадавших с полок книг.

Надя уже ни о чём не думала, ничего не понимала. Всё, что она хотела, это вот так бесконечно нежно целовать его, отвечать на его ласки, ощущать прикосновения его мускулистой руки.
Она быстро расстегнула на нём рубашку, брюки, в мгновение ока разделась сама и с протяжным, чуть слышным стоном опустилась на него сверху, впервые за долгие годы чувствуя жар и силу мужского тела.
Алёша с завистью смотрел, как из сада забирают Леночку Савельеву. За ней пришёл папа. Весело болтая, они зашагали домой.

Папа у Леночки очень добрый. На днях он подарил детскому саду ежа Гришку. Гришка был ушастый, с нежным животиком и подвижным чёрным носиком. Днём он в основном спал, свернувшись в колючий клубок.

Теперь из всех детей Алёша остался один, самый последний. Впервые мама не пришла за ним вовремя.

Он сидел на скамеечке, под грибком, печальными глазами неотрывно глядел на калитку. Мамы всё не было, хотя на улице уже зажглись фонари. Получалось, что он не нужен маме, раз она не спешит за ним. Получалось, что он вообще никому не нужен.

Алёша почувствовал себя ужасно несчастным. С трудом подавил желание расплакаться. Он ведь так ждал маму, хотел спеть ей новую песню, которую они выучили.

Теперь уже не до песен. Даже если она сейчас придёт, петь он ей всё равно не будет.
Так ей и надо, сама виновата, надо приходить вовремя.
Из дверей здания высунулась Лидия Марковна, Лидочка, оглядела опустевший сад.

– Иди сюда, Алёша, – позвала она. – Нечего там сидеть одному. Мама скоро придёт. Давай, давай!

Алёше вынужден был подчиниться. Глупо, конечно, ведь гораздо лучше ждать маму здесь, на улице. Но Лидочка иначе не отстанет, характер у неё очень приставучий.
Он тяжело с шумом вздохнул и понуро побрёл в здание.
Надя и Михаил лежали рядом на полу, между полками, понемногу приходили в себя. Оба молчали, каждый по-своему переживал случившееся.

Надя поймала себя на том, что не испытывает никакого стыда или раскаяния. Напротив, возникло странное чувство, будто произошло то, что должно было произойти давным-давно, тыщу лет назад. Мало того, она была совершенно уверена, что и Миша чувствует то же самое.
Как же это хорошо!..
Вдруг сгустившуюся над ними тишину прорезал громкий монотонный звук. Били настенные часы в читальном зале.

– Боже мой, уже семь! – в ужасе спохватилась Надя. – Я же за Алёшкой опоздала!.. Скорее, Миша!

Она вскочила, начала быстро одеваться, приводить себя в порядок. Михаилу ничего не оставалось, как последовать её примеру.

Надя зыркнула в его сторону, замерла на секунду, потом повернулась к нему лицом и спешной скороговоркой высказала прямо противоположное тому, о чём только что с таким удовольствием думала:

– Мишенька, милый, послушай меня. Ты должен правильно понять… У меня столько лет никого не было… И ты для меня как родной… Но больше этого не должно повториться… Я тебя прошу, Миша, ты больше не приходи… Не приезжай… И Вере ничего не говори… Вообще не говори, что меня встретил… Обещаешь?

Михаил смотрел на неё удивлёнными глазами, молчал.

– Обещай мне, – повторила она. – Пожалуйста.

Он пожал плечами.

– Хорошо.
Неожиданно шагнул к ней, крепко прижал к себе, поцеловал в мягкие губы, потом резко отвернулся, подхватил портфель и захромал к двери, так больше и не произнеся ни слова.
Надя слушала, как затихают его удаляющиеся прихрамывающие шаги, потом перевела мокрые от слёз глаза на разбросанные по полу книжки и застывший в самом углу игрушечный зелёный грузовичок.

Опять будут мёрзнуть ноги.

Так уж ей суждено.

Но по крайней мере Алёша останется с ней.
Хотя бы так.

ГЛАВА 57 ПЕСНЯ

В это же самое время в посёлке Дарьино Вера сидела у окна, курила, ждала непонятно чего. Миша ведь ясно написал – дня через три, так что выглядывать его сейчас было занятием совершенно бессмысленным.

Она неожиданно встала, направилась в чулан и, порывшись в большущем, стоявшем в самом углу сундуке, не без труда извлекла оттуда чёрный ящик, оказавшийся внушительных размеров футляром. Внесла в комнату, аккуратно вытерла пыль, положила на стол, открыла.

Внутри, завёрнутый в шёлковый фиолетовый отрез, покоился её секрет — трёхрядный аккордеон. Инструмент был знатный, серо-зелёный, перламутровый, немецкого производства.

Этот аккордеон как-то привёз Генрих Штольц. Листая однажды её старый семейный альбом, наткнулся на Верину детскую фотографию с баяном и, придя в полнейший восторг, вскоре привез ей инструмент.

На баяне Веру учил играть отец, Никита Егорыч, когда ещё рука не отсохла. Она с его подачи много песен запомнила, старательно выводила тонким голоском. Баян ей нравился, с удовольствием наяривала на нём все годы, пока росла.

А потом, как отец начал хворать, он баян первым делом и пропил, Вера очень тогда плакала.

На аккордеоне же она никогда не играла, даже и в глаза-то его не видела, он считался инструментом буржуазным, нехорошим то бишь. Когда Генрих аккордеон подарил, Вера к нему долго не прикасалась, но в конце концов не выдержала, соблазнилась, больно ей захотелось вспомнить былое. Она быстренько переучила клавиатуру и потом часто пела в одиночестве, это ей помогало в тяжёлые моменты.

Генриху же, сколько бы он ни просил, соглашалась играть очень редко, за всё время, может, раза три-четыре всего.

После Победы следовало, конечно, от немецкого аккордеона как можно скорее избавиться, хранить дома такую вещь стало крайне опасно. Дело в том, что инструмент не просто был вражеским, но ещё и с крамольным ярлыком – «Русская освободительная армия ». Немцы его выпустили в честь армии власовцев. Если б кто узнал, никакой Тимофеевский Вере бы уже не помог, тогда бы она точно не отвертелась, загремела как следует…

Вера пару раз уже и топор над ним заносила, но так и не решилась уничтожить опасный инструмент, духу не хватило. Уж больно был красив, и звук замечательный, всё ж таки известная фирма делала – Hohner Verdi.

Потом хотела в огороде его схоронить, да пока раздумывала, заморозки ударили, куда уж было копать мёрзлую-то землю. Так что в конце концов запрятала она вражеский аккордеон в самый дальний угол необъятного сундука, закидала тряпками и на том успокоилась. Сейчас вот впервые достала, года два не притрагивалась…

Вера уселась поудобнее, жадно, глубоко затянулась в последний разок, потом потушила окурок и, прижав к груди аккордеон, с наслаждением растянула мехи. Инструмент радостно отозвался певучим, насыщенным звуком.

Вера несколько раз пробежалась по клавишам, разминая пальцы, и негромко завела самое первое, что пришло ей в голову, – «Виновата ли я». Песня была старая, народная, одна из её любимейших:

Виновата ли я,

Виновата ли я?

И сама я себя не пойму,

Виновата ли я,

Что мой голос дрожал,

Когда пела я песню ему?

Надя извинилась перед Лидочкой, что-то смущённо пробормотала ей про завал на работе, выслушала строгие наставления соблюдать порядок, не нарушать дисциплину. Смешно было стоять перед молоденькой девчонкой в позе провинившийся ученицы, но ничего не поделаешь.

Теперь они шли с Алёшей по улице, он оживлённо рассказывал ей про замечательного ежа Гришку, про то, как поил его молоком.

Надя рассеянно слушала, она всё ещё чувствовала Мишин запах, его горячее дыхание, помнила вкус его губ…

Вера пела всё громче, всё надрывнее:

Ой ты, мама моя!

Ой ты, мама моя!

Кабы знать, кто из нас виноват…

Ночью звёзды горят,

Ночью ласки дарят,

Ночью все о любви говорят!

Михаил ехал в кабине грузовика, поглядывал на проносящиеся за окном улицы города.

Рядом сидел шофёр, щербатый Женька, он недавно женился и теперь с жаром рассказывал ему про скупердяйку тёщу, не желавшую поступиться ничем, чтобы хоть как-то помочь молодым встать на ноги.
Михаил кивал, поддакивал, но на самом деле слушал невнимательно, думал о Наде, о её маленьком сыне, о том, как всё неожиданно повернулось…
Вера прикрыла глаза, затянула уже в полную силу:

Виновата во всём,

Виновата во всём

И не в силах себя оправдать,

Ах, зачем же, зачем

В эту тёмную ночь

Позволяла себя целовать?!

Надя с Алёшей пересекли сквер, подошли к её одноэтажному, вытянутому, похожему на барак дому и скрылись в подъезде.

Ещё через мгновение зажглось одно из окон. С улицы хорошо был виден весь скудный интерьер их небольшой комнаты.

Надя подошла к окну и задёрнула занавески. Почти сразу на них появились два силуэта – побольше и поменьше.
Они сели за стол, ужинать.
Вера гордо тряхнула головой, открыла глаза и заголосила с каким-то отчаянным вызовом:

Целовал-миловал,

Целовал-миловал,

Говорил, что я – лучше всего.

Им одним я жила

И, как роза, цвела,

Потому что любила его!

Грузовик выехал из города и помчался, громыхая, по тёмной дороге.

Щербатый Женька, разобрав по косточкам тёщу, перешёл на куркуля тестя, родственнички молодой жены достали его просто до самых печёнок, он их видеть не мог, а куда деваться, если живут на одном пятачке…

Михаил грустно слушал вполуха. В городе и вправду негде развернуться, как тут только люди живут? А с другой стороны, у него вот свой дом в Дарьино, а толку что? Всё равно в этом доме никакой жизни нет…
А здесь, в Светозерске, она, жизнь, как раз могла бы случиться, начаться заново, это он остро ощутил сегодня. Но поманила его эта новая жизнь, посмеялась над ним и пропала. Всё сразу же и прервалось, будто и не было ничего…
Неожиданно голос у Веры дрогнул, в нём появилась лёгкая хрипотца, и сразу же предательски повлажнели глаза. Но она ещё пока держалась, мужественно выводила:

Вот встречаться пора,

И я жду его, жду, не дождусь.

Он ко мне не придёт,

Он ко мне не придёт,

И его уж другая влечёт!

Надя сидела напротив Алёши, подперев рукой подбородок, смотрела, как он ест. Увидела, что сын засыпает прямо за едой, глаза у него слипались.

– Давай ложиться, милый! Ты сегодня очень устал! – ласково сказала она, взяла разомлевшего ребёнка на руки и понесла на кровать.

Прошла мимо старенького диванчика, на котором прошлой ночью спал Миша.
Совсем близко, в двух метрах от неё…
Слёзы уже бежали вовсю, заливали Вере лицо, попадали в рот. Хорошо знакомая ей песня, в слова которой она никогда толком не вдумывалась, неожиданно оказалась слишком личной , выворачивала всю душу:

Ночь дана для любви,

Ночь дана для утех,

Ночью спать непростительный грех.

Ночью звёзды горят,

Ночью ласки дарят,

Ночью все о любви говорят!

Михаил, насупившись, смотрел вперёд, на выхваченную фарами из темноты дорогу, совершенно уже не слушал словоохотливого Женьку.

С каждой секундой он уезжал всё дальше от этой вдруг поманившей, а потом снова оттолкнувшей его жизни.

Зачем он возвращался?!

На что обрекал себя?
Почему не остался, не убедил, не настоял?!
Надя неподвижно сидела рядом со спящим Алёшей, невидяще глядела в пространство, пыталась разобраться в себе.

Она чувствовала, что с ней творится что-то очень важное, необычное. И причина тому была не только в том, что тело её истомилось без мужчины за долгие военные годы, и даже не в том, что она вдруг встретила близкого, такого родного ей Мишу. Ужасная крамольная мысль всё сильнее лезла ей в голову.

Она вдруг отчётливо поняла, что всегда, всю жизнь, с самого первого момента, как они встретились на торжественной линейке первоклассников при входе в школу, любила только его, Мишу. Любила серьёзно, глубоко и настолько тайно, что никогда бы не решилась признаться в том даже самой себе, если бы не случай, который так непредсказуемо снова свёл их.

Увлёкшись в неполные шестнадцать лет на какой-то момент куда более старшим Николаем, поддавшись общей восторженности, окружавшей его, она совершила роковую ошибку. Играя и кокетничая, заигралась, уступила его настойчивости, забеременела, а дальше всё уже покатилось само собой, она была не в силах что-либо изменить. Постаралась поскорей выйти за него замуж, чтобы позор не всплыл наружу, тем более что подруги ей смертельно завидовали, ведь красавец Николай считался первым женихом в Дарьино.

Она загнала свою любовь в самую глубь, запретила себе даже думать о ней, жестоко наказала себя за предательство. Она предала, изменила не Мише, он ведь ничего не знал, а самой себе.

Бог, про которого она мало что понимала, обрёк её на бездетность за эту измену, она приняла свою кару покорно, как должное. Серьёзно играла роль верной преданной жены, полностью сжилась с этой ролью, прощала Николаю его недалёкость, самолюбование. Но окончательно справиться с собой ей всё же не удалось.

Надя прекрасно помнила, какое глубокое отчаяние вдруг охватило её, когда до неё дошли слухи, что недавно вернувшийся из армии Миша женится на Вере, как убежала она в лес, рыдала истерически на глухой полянке, сама не понимая, что с ней происходит…

Помнила, как оба они – и Миша, и Коля – уезжали на фронт и как она посмотрела в Мишины глаза напоследок…

И когда в военкомате она потеряла сознание, трудно сказать, что произвело на неё в тот момент более сильное впечатление – гибель ли мужа или же бесследное исчезновение Миши.
И сейчас, отказываясь от него, она, по сути, предавала себя, свою любовь во второй раз. Уже бесповоротно, окончательно, навсегда.
Вера, шмыгая носом, упрямо выкрикивала последний, повторяющийся, закругляющий песню куплет:

Виновата ли я,

Виновата ли я?

И сама я себя не пойму,

Виновата ли я,

Что мой голос дрожал,

Когда пела я песню ему?!

Песня кончилась. Ответа на заданный в ней вопрос не было. Вера резко сжала мехи, аккордеон издал жалобный прощальный звук и замолк. Она уронила на него голову и, не в силах больше сдерживаться, затряслась в безутешных беззвучных рыданиях.

ГЛАВА 58 ВОЗВРАЩЕНИЕ

О командировке Михаил скупо сказал жене, что всё прошло нормально. Постарался сказать так, чтобы всякие вопросы, даже если они у неё и были, тут же отпали.

Больше они к этой теме не возвращались.

Снова потекли безрадостные монотонные дни, ничем особо не отличавшиеся друг от друга.

Как-то с утра по прошествии второй недели на площади перед конторой, где, как обычно, толпился народ, притормозил мотоцикл с коляской, принадлежавший трактористу Лёхе Заботкину.

Из коляски вылез Михаил и, ни на кого не глядя, пошёл в здание.
Лёха посмотрел вслед, отметил про себя, что вроде Сергеич уже и не так сильно хромает, как раньше. Потом достал папиросы и приготовился ждать.
Михаил, по-прежнему нигде не задерживаясь, направился прямо в кабинет председателя.

Ему повезло, Кондратов оказался на месте. Поднял на входящего большую голову с заметной сединой по бокам, дружелюбно улыбнулся, блеснув фиксами:

– Здорово, Михаил, заходи!

Уважил посетителя – встал из-за стола, шагнул навстречу, крепко пожал ему руку.

– Чего с утра пожаловал? Случилось чего?

– Тут такое дело, Глеб Филиппыч… – замялся вошедший. – Короче, надо мне опять в город ехать.

– Ты же недавно был? – удивился Кондратов.

– Это верно, – согласился Михаил. – Был-то был, да только мы этот новый комбайн хорошо если к зиме дождёмся, коли я не поеду. Никого ж нет, приходится самому толкачом работать… Отпусти меня, Филиппыч… За меня Бочков останется. Он парень надёжный.

Кондратов внимательно смотрел на директора МТС. Всё на словах выходило правильно, хотя у него не впервой возникло странное ощущение, что Денисов чего-то недоговаривает. Но допытываться он не стал, боялся случайно затронуть волнующую его тему, опасался невольно выдать себя, показать излишний интерес.

– Ну что ж, надо так надо, – сказал он. – Тем более мы с тобой фронтовики, должны помогать друг дружке. Зайди к Маше, скажи, чтоб командировку оформила. Ты когда хочешь ехать?

– Завтра, – неожиданно расплылся в улыбке Михаил.

По тому, как он просиял, Глебу ещё больше показалось, что дело не только в комбайне, в чём-то ещё. Из-за техники, даже дефицитной, люди так не радуются. Но он тут же одёрнул себя. Чёрт его знает, может, этот Денисов забывает, что он инвалид, когда со снабженцами воюет, начинает чувствовать себя полноценным человеком, мужиком. Наверное, потому и возликовал.

– Ну ладно, счастливо тебе, – попрощался он. – Не застревай там надолго, смотри. Ты здесь нужен.

– Да нет, что ты! – с тем же лучезарным выражением лица откликнулся Михаил. – Только подтолкну всё маленько и сразу назад. Дня за три управлюсь. Спасибо тебе, Филиппыч!

Он повернулся и бодро захромал прочь.

Глебу при этом стало почему-то окончательно ясно, что он был прав, какая-то в этой затее с новой командировкой таилась дополнительная закавыка.

– Слышь, Миш? – не выдержал он.

Михаил остановился у самой двери, повернулся.

– Ну?

– Ты это, извини, что я лезу… Чего там у тебя с женой происходит? Я тут её пару раз видел, какая-то она совсем смурная ходит… Может, помочь чем?

Михаил ответил не сразу. Прищурился, пожал плечами.

– Чем ты тут поможешь, Филиппыч, если жизнь трещину дала… Спасибо, конечно, но как-нибудь я со своей сам разберусь. А ты вот лучше скажи, почему это мне перестали пятнадцать рублей платить, которые я за свою Красную Звезду получал? Деньги, конечно, невеликие, но всё же какое-никакое подспорье было ежемесячно…

Кондратов нахмурился:

– Я тебе, Миша, ничего объяснять не буду. И вообще советую никому эти вопросы не задавать, не нашего это ума дело.

Они помолчали.

– Я вон за Красное Знамя тоже уже не получаю, – негромко добавил Глеб. – На червонец больше было, чем у тебя.

Михаил горько усмехнулся.

– Ладно, Филиппыч, я тебя понял. Ну, я побёг, хочу на десятичасовой успеть.
И он вышел.
Кондратов озадаченно смотрел на закрывшуюся дверь. Чёрт его дёрнул вылезти с дурацким вопросом про жену, вот и получил, так и надо!

Мишка Денисов далеко не глуп, сразу всё понял, ловко перевёл разговор на другую тему.

А он-то хорош! На что надеялся?!

Что Денисов будет сейчас перед ним всю душу выворачивать?!
Умней нужно быть! И осторожней!
Глеб задумчиво повернулся, поглядел в окно, напротив которого, небрежно присев на мотоцикл, лениво покуривал Лёха Заботкин. Он решил, что обязательно должен не пропустить момент, когда директор МТС будет уезжать. Ему очень хотелось посмотреть, сохранится ли на лице Денисова это неожиданное, удивившее его ликующее выражение.

Плавящееся в светозерском небе солнце окончательно исчезло, оставив тревожный багряный след на темнеющем горизонте. Сразу, почти без перехода наступил вечер.

Надя вышла из дверей особняка, в котором располагалась библиотека, стала запирать на ключ входную дверь.

Кто-то осторожно дотронулся сзади до её плеча.

Она испуганно обернулась, но тут же радостно ахнула, окинула смотрящего на неё мужчину сияющим взглядом.
– Я вернулся, Надь, – улыбаясь, сказал Михаил.
Больше он ничего не успел сказать, она повисла у него на шее, покрывала поцелуями его лицо, все эти дни и ночи непреходяще стоявшее у неё перед глазами.

ГЛАВА 59 ПОДОЗРЕНИЯ

Теперь не могло быть и речи теперь, что Надя с Алёшей поедут в Дарьино, об этом старались вообще не говорить.

Да и сам Алёша, надо сказать, живущий в своём детском мире, то ли каким-то непостижимым образом понял что-то, то ли просто постепенно потерял интерес к поездке. Во всяком случае, он совсем перестал спрашивать, когда же, наконец, они отправятся к тёте Вере.

Впрочем, о Вере по негласной договорённости Надя и Миша при встречах почти не упоминали, хотя оба думали о ней постоянно.

За лето ему удалось приехать в город ещё только один разок, но зато осень оказалась на редкость удачной. Осенью они виделись часто, аж четыре раза, и ещё трижды зимой.

Жили этими встречами, ждали их с нетерпением долгие недели, потом внезапно обрушивались на них два-три невероятно счастливых денька, они наслаждались ими в полной мере и опять прощались на неопределённое время, не в силах принять никаких решений.

Да, собственно, что можно решить?! Вместе они жить не могли, нельзя было даже помыслить, чтобы нанести такой удар Вере, Михаил об этом и не заикался. Но и расстаться окончательно у них не хватало сил. Пробовали пару раз, однако ничего не вышло, при первой же возможности он опять приехал, всё началось снова.

К тому же Михаил всё больше привязывался к мальчику, тосковал по нёму, заранее продумывал ставшие традиционными подарки. И Алёша отвечал ему тем же, тоже постоянно ждал его приездов, бросался к нему на шею с радостным криком.

Так и тянулось от раза к разу.

Жизнь между тем шла вперёд, но что-то всё время неуловимо и нехорошо менялось в этом её беспрестанном движении.

Так, скажем, вдруг отменили выходной на День Победы, Михаил очень рассчитывал на него, девятое мая в этом году выпадало на пятницу, он собирался уехать на четыре дня, прихватив четверг. А оказалось, что уже ничего не празднуется, как раньше, ни салютов, ни фейерверков, никаких таких торжественных заседаний больше не будет.

На вопрос Михаила, как же так, зазря, что ли, воевали, кровь свою проливали, приехавший из Светозерска партначальник пояснил, что вы, мол, мужики, больно заноситься стали, одёрнуть вас надобно.
Михаил ещё хотел кое о чём спросить, распирало его, но увидел, что Глеб Кондратов еле заметно повёл глазами, понял, что может только хуже сделать, ещё не дай бог заберут его, вообще тогда Надю не увидит, и перетерпел, смолчал. Решил, что раз праздников лишили, то непременно выберется в город раньше, ещё до майских, обязательно изыщет возможность.
С Верой отношения постепенно выровнялись, претензий он ей больше никаких не предъявлял, но и прежняя близость никогда уже не вернулась. Спали они по отдельности, разговаривали между собой немного, родственно соседствовали , по выражению Михаила.

Вера чувствовала, что с мужем что-то происходит, видела, что возвращается он из командировки совсем другим. Но вопросов не задавала, не хотела нарываться на грубый ответ, а ещё пуще страшилась узнать правду, убедиться в том, что смутные её подозрения имеют под собой реальную основу, и придётся тогда с этой новой реальностью разбираться, то бишь предпринимать какие-то действия. А она отнюдь не была уверена, что способна на это, сможет совладать со всем, вовсе не чувствовала в себе прежних сил, помогавших ей когда-то переживать самые тяжёлые жизненные ситуации.

Она ещё как-то держалась после смерти Наташи, цеплялась в тот период за надежду разыскать и вернуть мужа. Возвращение же Михаила, вернее, его отторжение от неё, невозможность восстановить их нормальную семейную жизнь понемногу день за днём, капля за каплей, подтачивали её природное жизнелюбие, высасывали когда-то радостную, казавшуюся нескончаемой энергию, превращали её в старую женщину с ещё пока молодым лицом.
Единственное, что теперь поддерживало Веру, были интернатовские дети, ощущение полезности, даже необходимости им.
Однажды, в апреле сорок седьмого, когда всё снова стало зеленеть, набухать и весенние запахи с невероятной остротой вливались в дом сквозь наконец-то открытое на ночь окно, Михаил и Вера, погасив свет, лежали в своих постелях в разных сторонах комнаты. Каждый делал вид, что спит.

– Слышь, Вер? – негромко раздалось в темноте. – Ты спишь, нет?

– Что, Миш? – не сразу откликнулась она.

Ничего хорошего от разговора Вера всё равно не ждала, проще было притвориться спящей, тем более что устала она сегодня смертельно. Но всё же не решилась на это, отозвалась.

– Я тебе забыл сказать, – зевнув, произнёс он. – Я завтра в город уезжаю.

– Как, опять? – не удержалась Вера.

На душе тут же стало скверно, щемяще-тоскливо. Недаром она не хотела отвечать.

– Что значит «опять»? – возмутился из своего угла Михаил. – Надо – значит, надо!

Эти слова он произнёс искренне, с чувством. Он не видел Надю и Алёшу вот уже три недели и не мог дождаться новой оказии, считал дни.

– Сколько можно туда мотаться? – в сердцах произнесла Вера. – Ты же только в марте был. Почти неделю…

– Не неделю, а четыре дня! – перебил он. – А ты чего, следишь за мной?

Она ничего не ответила, это был вызов, а ей совсем не хотелось доводить разговор до скандала.

– Сколько нужно, столько и езжу, – примиряюще объявил Михаил. – Я ж не для себя стараюсь… Мне со склада надо насосы получить. И двигатель новый для Гришки надо выбить. Посевная на носу… Ты лучше своим интернатом занимайся, а в мои дела не лезь! Спи!

Вера услышала, как сердито заскрипела его кровать, он отворачивался к стенке.
Потом всё затихло.
Она долго лежала с открытыми глазами, раздумывала над его словами. Почему он спросил, не следит ли она за ним?..

Значит, есть за чем следить?
Чего он так испугался?..
К утру она всё решила.

Больше так жить невозможно. Это всё равно какое-то медленное умирание, а не жизнь. Но для того чтобы понять, как её можно изменить, она должна точно выяснить, что происходит.
И она это узнает. Чего бы это ей не стоило.
Вера шла по длинному школьному коридору, машинально отвечала на радостные приветствия высыпавших на перемену учеников.

Она завернула за угол, остановилась около двери с надписью «ДИРЕКТОР», постояла перед ней несколько секунд в задумчивости, потом постучалась и, услышав « Входите!» , открыла дверь и шагнула внутрь.

Новый директор дарьинского интерната Борис Иосифович Рудь, пожилой сухопарый мужчина с орденской планкой на груди, любезно протянул ей узкую ладонь:

– Здравствуйте, Вера Никитична, вы очень кстати зашли. Я вот о чём хотел с вам поговорить. Как вы смотрите на то, чтобы вернуться к преподавательской деятельности?

Вера, опешив, смотрела на директора. Она совсем не за этим сюда шла. Неужели с неё наконец сняты все подозрения и она может вздохнуть свободно?..

Или это инициатива самого Рудя?
В этом случае она и его подведёт, если согласится.
– Я бы с радостью, Борис Иосифович, – нерешительно начала она, – но только…

– Я понимаю, что вас заботит, Вера Никитична, – перебил её директор, – но, думаю, что мне пойдут навстречу. Я даже уверен в этом, поскольку у нас был разговор с председателем на эту тему. Вы же сами знаете, какая в интернате нехватка учителей.

– А потом немецкий… – всё ещё сомневалась Вера.

– Ну, с немецким мы пока подождём, – улыбнулся Борис Иосифович.

От улыбки он сразу помолодел. Вера с удивлением отметила, что он далеко не так стар, как ей до этого казалось, вполне ещё видный мужчина.

– От немецкого, признаться, я и сам пока что шарахаюсь, а вот если бы вы могли полностью взять на себя второй «Б», то очень бы нас выручили. А то Беспрозванная у нас завтра в декрет уходит. Как вы думаете, справитесь?

– Справлюсь, конечно.

Вера представила себе, как войдёт в класс, как обратится с приветствием к новым ученикам… Это будет замечательно ! Она тут же испугалась, что Рудь передумает.

– Даже не сомневайтесь, Борис Иосифович. Я ж с ними и так сколько времени провожу!..

Директор, внимательно наблюдавший за ней, с одобрением кивнул.

– Ну вот и отлично. Послезавтра и приступайте. Поговорите с Зинаидой Васильевной, она вас введёт в курс программы. Остальное я беру на себя, не волнуйтесь. А на должность завхоза у меня есть кандидатура, я его завтра приглашу, чтобы вы могли дела передать. Ну, желаю успеха!

Вера ещё раз ощутила твёрдое пожатие его сухой ладони. Она, однако, мешкала, не уходила.

– У вас ещё ко мне какое-то дело было? – вспомнил Рудь.

– Мне бы надо в город съездить, Борис Иосифович, – снова помрачнела Вера.

Из-за радостной новости она чуть не забыла самое важное.

– На денёк. По личным делам.

– А зачем же, дорогая Вера Никитична, просто по личным ехать! – развёл руками директор. – Это неправильно. Мы вам командировочку оформим, чтобы вы спокойно в гостинице могли остановиться, суточные получить. А вы там заодно в облоно зайдёте насчёт книжек. Учебников-то никаких нет. Пусть хоть чем-то помогут. И кстати, хрестоматии по родной речи для начальной школы, то есть для вас же, тоже нет. Как учить-то будете? Вот вы там их и потрясите на эту тему. Постарайтесь попасть к Веселовской Зое Геннадьевне, завсектором начальных школ, привет ей передайте. Ну, а если уж там ничего не выйдет, попробуйте в гороно, может, они помогут.

Рудь внезапно лукаво улыбнулся. Смеющиеся глаза окружила сеточка морщинок.

– Я вам секрет выдам, Вера Никитична, начальники обоих этих отделов образования друг друга терпеть не могут, у них общий сердечный интерес. Впрочем, этот секрет все в Светозёрске знают. И некоторые люди его умело используют, понимаете?

Вера кивнула. Как можно сыграть на мужской ревности, она прекрасно понимала.

– Вот и отлично.

Глаза у директора по-прежнему смеялись.

– Ну так что, договорились? На ночь ехать не стоит, не советую. Лучше поезжайте завтра первым автобусом, утром уже будете на месте, целый день впереди. Успеете, как вы думаете?

Теперь и Вера улыбнулась.
– Конечно, успею.
Даже удивительно, как директор всё хорошо придумал.

Лучше и быть не могло!

Она вдруг опять, как при Алле Петровне, у которой когда-то начинала, ощутила себя совсем молоденькой, неопытной, нуждающейся в опёке и совете.

– Да, я всё сделаю. Не беспокойтесь, Борис Иосифович. Спасибо вам за всё.

Она уже шагнула к двери, но Рудь вдруг остановил её:

– Вера Никитична!

– Да?

– Но послезавтра вы в любом случае должны быть здесь. К первому уроку. Вернётесь?

Вера попыталась снова обнаружить лукавые искорки в серых глазах директора, но безуспешно. Они смотрели пытливо, однако, вполне серьёзно.
– Обязательно, – так же серьёзно ответила она.

ГЛАВА 60 СЛЕЖКА

Вера в очередной раз посмотрела на ручные часики марки «ЗИФ», подаренные ей Мишей на день рождения почти десять лет назад, в конце тридцать восьмого.

Миша очень гордился этим подарком, и она была тогда ужасно счастлива, с тех пор никогда их не снимала, даже спала в них. Шутка ли, первые советские женские часики!..

Сколько всего изменилось за прошедшее время… Даже марки этой «ЗИФ» – Завод имени Фрунзе – уже не существует, теперь такие часики называются «Заря»…

Стрелки «ЗИФ» показывали двадцать пять минут шестого. Значит, скоро уже три часа, как она стоит на этом углу. Ужасно затекли ноги, всё сильнее напоминал о себе мочевой пузырь.

Но Вера по-прежнему стояла, боялась сойти с места, пропустить мужа.
Подметавший улицу дворник бросал на неё подозрительные взгляды, она делала вид, что не замечала их, но волновалась всё больше. Это стояние могло закончиться очень плохо, ещё примут её за вредительницу или шпионку, долго разбираться не будут, потом пойди докажи, что ты не верблюд. Здесь, в Светозёрске, никакой Рудь или Глеб Кондратов ей не помогут, тут она сама по себе.
Вера внезапно снова с благодарностью вспомнила Кондратова, его внимательный участливый взгляд, спокойную уверенную манеру. Если б он в позапрошлом году не отпустил её, Миша бы наверняка так и пропал. Сам бы он не вернулся…

Кондратов – не просто хороший, а редкий человек. Скольким людям уже помог за короткий срок.

Всякий раз, когда они случайно встречаются с председателем, она чувствует его искреннюю доброжелательность. И перевод её обратно в учителя, конечно, произошёл с ведома и одобрения Глеба Кондратова.

А может, даже и по его инициативе…
Хорошо, по крайней мере, что её визит в облоно прошёл успешно. Никакое гороно и использование интриг, слава богу, не понадобилось. Зоя Геннадьевна Веселовская, к которой послал её Рудь, оказалась подвижной худенькой симпатичной женщиной, напоила её чаем с вкусным печеньем, обещала помочь, прислать учебники на следующей неделе.
Вера осторожно выглянула из-за угла.

Напротив, на другой стороне улицы виднелись глухие железные ворота с вывеской «ГОРСКЛАД ТЕХОБОРУДОВАНИЯ». Рядом находилась такая же железная калитка, в которую постоянно кто-то входил-выходил. Иногда распахивались и сами ворота, выпускали с территории склада очередной грузовик.

Но Миши всё не было.

С каждой минутой таяла уверенность, что он вообще здесь, на складе. Может, его там вовсе и нет, она просто зря теряет время и силы. Но куда ещё идти, где его искать в этом городе, Вера не знала.

И потом, не может же он врать насчёт насосов? Это было бы уже слишком, на такое он не способен!
С другой стороны, в шесть склад закрывается, и что делать, если он так и не появится?..
Снова мерзко заскрипела, открываясь, калитка. Вера напряглась.

Но это опять был не Миша; из калитки вышел сутулый лысоватый человек с заёмом на голове. Ветер слегка шевелил, приподнимал его длинную, расположенную по всей лысине прядь, оголял голову, придавал сутулому на редкость нелепый вид.

Вера невольно прыснула. Впрочем, калитка тут же распахнулась снова, и она, боясь даже вздохнуть, немедленно спряталась за угол.

На этот раз на улицу вышел Михаил.

Несколько минут он постоял, переговариваясь с сутулым. Затем они попрощались и разошлись в разные стороны.
Веру кольнуло, что муж был в хорошем настроении, отсюда видела, как он улыбался, слышала, как хохотнул пару раз. При ней он никогда не улыбался, она уже забыла, как это с ним бывает.
Вера снова высунулась из-за стенки дома, убедилась, что муж своей прихрамывающей походкой уходит вниз по улице. Она быстро перебежала на его сторону и, прячась за прохожими, пошла следом.

Михаил дошёл до трамвайной остановки, оглянулся в ожидании. Она еле успела нырнуть за газетный киоск, замерла там, задыхаясь.

Вскоре сильно загромыхало, красный, с синей нижней каймой трамвай проехал мимо неё, с пронзительным скрежетом остановился неподалёку.

Вера подождала мгновение, потом всё же решилась, стараясь держаться в тени, поглядеть в ту сторону.

Михаил влезал в первый вагон с передней площадки.
Она поняла, что ещё чуть-чуть и окончательно упустит его. Помчалась прямо к трамваю и успела, ловко смешавшись с толпой пассажиров, втиснуться с задней площадки во второй вагон за секунду до того, как он отошёл.
Внутри вагона было тесно, шумно. Общий шум перекрывался громким голосом кондукторши, не замолкаемым ни на секунду.

Веру приткнули носом к стенке, она еле удержалась на ногах, вовремя схватилась за поручень. Прямо напротив неё к стенке вагона оказалась привинчена небольшая медная табличка, на которой вырисовывались две витиеватые буквы – «КМ». Чуть пониже более мелкими буквами шла расшифровка – «Коломенский машиностроительный завод». И дата выпуска трамвая – «1934».

Тот самый год, когда они с Мишей поженились. Могло ли ей тогда прийти в голову, что она будет таким унизительным образом выслеживать его, прятаться от него в переполненном вагоне!..

Вера не без труда достала кошелёк, передала через рядом стоящую седую женщину деньги за билет, одновременно пыталась разглядеть находившегося где-то впереди Михаила.

– Граждане, не стойте в заднем проходе! – на полном серьёзе, без доли юмора, вещала кондукторша.

Голос у неё был мощный, низкий, звучал как из репродуктора.

– Проходите вперёд, вон сколько места! Следующая остановка – «Универмаг»! Граждане, отойдите от выхода, сейчас двери откроются. Вы же мешаете! Освободите проход!

Вера, привстала на цыпочки, наконец увидела Михаила.

Он стоял у самого выхода, лицом к двери, явно собирался выйти на этой остановке. Она тоже начала пробираться к выходу.

– Я вам говорю, гражданин! – надрывалась тем временем кондукторша. – Вам что, отдельное приглашение нужно? Или вы по-русски не понимаете? Отойдите от двери, я сказала! Граждане, осторожно, двери открываются! Универмаг!

Трамвай сильно дрогнул и остановился. Вера пошатнулась, снова чуть не упала.
Когда посмотрела опять, Михаила в вагоне уже не было.
Вера выскочила из трамвая, пробилась сквозь толпу лезущих в вагон пассажиров.

Вслед ей летела ругань, кто-то больно пнул локтём в бок, но она ни на что не обращала внимания, главное было не упустить мужа.
Она успела увидеть, как он входит в двери универмага, и ринулась за ним.
Тот факт, что Михаил прихрамывал, давал Вере возможность не сильно отставать от него. Количество же народу в универмаге делало слежку вполне безопасной, она без труда пряталась за снующими во все стороны посетителями.

Она увидела, что Михаил направляется в парфюмерный отдел. Вера подобралась поближе и услышала, как он обращается к продавщице.

– Девушка, у вас «Красная Москва» есть?

– Есть пока, но уже кончается, – отвечала та.

– Я возьму! – обрадовался Михаил.

Вера наблюдала за ним с потемневшим лицом. Не себе же он покупает женские духи. Ей он уже миллион лет не дарил никаких духов.

– Я бы хотел ещё хорошее мыло для ребёнка, – донёсся до неё голос мужа. – Что вы порекомендуете?

– Возьмите «Детское», – посоветовала белокурая с кудряшками продавщица. – Очень душистое, нежное, тоже, кстати, «Новая заря» выпускает.
– Отлично. Заверните два куска. И вот ещё что…
Дальше Вера не слушала. Стояла, похолодев. Всё было ясно. Он завёл себе женщину с ребёнком. Поэтому так и рвётся всё время в Светозерск.

А может, это его собственный ребёнок?!

Когда он в первый раз поехал в командировку?

Кажется, летом.

Тогда вроде не получается. Неважно, это не главное. Важно, что он ей изменяет…

А чего, собственно, она ожидала? При том, как он хотел ребёнка!

Она-то ни на что уже не способна, просто висит на нём тяжким грузом. А ведь он, по сути, ещё молодой мужчина…
Искалеченный, правда, но что с того? Мужик есть мужик. Баб-то одиноких, жаждущих родить от него, пруд пруди!
Вера повернулась и на деревянных ногах побрела к выходу.

Она вышла из универмага, спряталась за афишной тумбой. Опять взглянула на часики, купленные им для неё .

Сверила с висевшими на фонаре уличными часами. Четверть седьмого. Хорошо, что начали зажигаться фонари, в сумерках заметить её будет сложнее.
Теперь ей нужно только окончательно удостовериться, что она права. Хотя и так всё уже ясно, но тем не менее на всякий случай надо довести слежку до конца, увидеть эту женщину своими глазами.
Нестерпимо захотелось курить. Вера достала пачку «Беломора», вынула папиросу, трясущейся рукой зажгла спичку, затянулась и приготовилась ждать.

Михаил появился ещё минут через пятнадцать.

Вера снова ревниво отметила, что вид у него был жизнерадостный, глаза удовлетворённо блестели.

Муж с удовольствием вдохнул вечерний воздух и, прихрамывая, зашагал прочь. В единственной руке нёс раздувшийся от покупок портфель и ещё какой-то большой, перевязанный бечёвкой пакет.
Вера затушила окурок и на безопасном расстоянии последовала за ним.
Михаил свернул в какой-то переулок, потом в другой, третий. Вскоре Вера перестала отдавать себе отчёт в том, где они шли, даже не пыталась запомнить, просто старалась не терять его из виду, точно повторять маршрут.

В конце концов Михаил пересёк небольшой сквер и вышел к длинному одноэтажному дому барачного типа. Вера из-за дерева увидела, как он исчез в единственном, расположенном по центру подъезде. В свою очередь она быстро перебежала через сквер и приблизилась к самому дому.

Теперь она шла вдоль стены, заглядывала в освещённые окна. На многих из них занавески ещё не были задёрнуты, внутри шла своя жизнь, и Вера с острой завистью наблюдала за нею.

Возле одного из окон она вдруг резко остановилась и расширенными от ужаса глазами уставилась в глубь комнаты.

Внутри комнаты, как на экране немого кино, происходила сцена, которую Вера не могла бы представить себе даже в самом страшном сне.
На шее её мужа Миши висел радостно обнимавший его светловолосый, неуловимо напоминавший Генриха Штольца мальчик, а рядом стояла улыбающаяся, коротко постриженная по последней моде её ближайшая подруга Надя, которую она так долго и так безуспешно разыскивала.
Вера отшатнулась от окна, схватилась за сердце. Ей было плохо, она не хотела больше смотреть туда, пыталась отвернуться, уйти, но что-то не давало ей это сделать, против её воли заставляло оставаться на месте, всматриваться, ловить каждую деталь происходящего, и она, сдаваясь, с жалобным скулящим звуком прилипла к стеклу.

ГЛАВА 61 ОБЪЯСНЕНИЕ

Для Михаила настал любимый, давно ожидаемый им момент раздачи подарков. Это был целый ритуал, сопровождаемый шелестом разворачиваемой бумаги, восторженными возгласами, поцелуями, благодарными сияющими взглядами.

Вчера вечером, к сожалению, универмаг был закрыт на учёт, так что пришлось ограничиться цветами и шампанским. Зато сегодня наконец он купил всё, что давно задумывал.

Алёша с восхищением рассматривал новые акварельные краски, вглядывался в переводные картинки, пытался угадать, что скрывает их матовая бумага, предвкушал таинственное появление на свет ярких чудесных рисунков.

Надя тут же открыла флакон «Красной Москвы», подушилась, сразу всё вокруг неё заблагоухало, наполнилось нежным сладким ароматом.

– Ну как? – кокетливо спросила она у Михаила.

Он с удовольствием потянул носом, улыбнулся, повернулся к мальчику за поддержкой.

– Лучше не бывает, правда, Алексей?

Но Алёша уже был очень занят, слюнявил палец, сосредоточенно тёр переводную картинку, поэтому ответил машинально, не вдумываясь:

– Очень хорошо пахнет.

Все рассмеялись.

Надя обняла Мишу, на секунду прильнула к его щеке:

–  Спасибо, милый!.. Спасибо!

Потом аккуратно засунула флакон обратно в коробочку и громко объявила:

– Идите мойте руки! Будем ужинать. Алёша, сложи подарки, всё потом!

Она шагнула к окну, чтобы задёрнуть занавески, но неожиданно выражение лица её резко изменилось.

На какое-то мгновение она увидела прилипшее к окну со стороны улицы бледное лицо, а потом быстро метнувшуюся в темноту фигуру. Надя невольно ахнула.

– Что там? – тут же обернулся от двери Михаил.

– Ничего, – с трудом проговорила она. – Показалось, наверное.

Она попыталась улыбнуться, но ничего не вышло, лицо, которое она узнала моментально, не исчезало, стояло перед глазами, в ужасе и отчаянии смотрело на неё.

Надя вдруг перестала сомневаться, уговаривать себя. Совершенно отчётливо поняла, что это была она , Вера.

Вера нашла её в конце концов.

– Я вот что… – прошептала Надя, – Я сейчас вернусь.

И прежде чем Михаил успел открыть рот, проскользнула мимо него, исчезла из комнаты, оставив в воздухе лёгкий цветочный запах.

Михаил вопросительно взглянул на Алёшу.

– Что это с ней?
Мальчик произвёл одновременно сразу три действия: выразительно выпятил нижнюю губу, развёл руками и недоумённо пожал плечами.
Надя выскочила из подъезда, огляделась. Вокруг никого не было, тускло мерцал одинокий фонарь. Она колебалась ровно секунду, потом бросилась в сквер.

Понеслась по тёмной дорожке и вдруг резко остановилась, сначала услышав , а потом только заметив скорчившуюся на скамейке фигуру.
Это Вера безутешно рыдала над своей обманутой и разбитой жизнью.
Надя подошла вплотную, безотчётно, совсем не почувствовав холодной мокрой земли, опустилась перед плачущей подругой на колени, обняла её крепко, прижалась с невероятной нежностью.

Она и сама уже безудержно рыдала, полусвязные слова невнятно выплёскивались из неё:

– Вера! Верочка! Это ты! Ты!.. Я так и знала, что это ты! Прости меня, Верочка, прости!!! Я ужасно виновата перед тобой, Верочка!..
Вера обернулась, в свою очередь обняла её, и теперь они отчаянно плакали вместе, две одинокие фигурки в сырой вечерней мгле.
Так продолжалось неизвестно сколько времени, потом Вера, с трудом успокаиваясь, подняла Надю, заставила сесть рядом.

– Расскажи мне всё, – попросила она.

– Нечего рассказывать, – безнадёжно мотнула головой Надя. – Я одна во всём виновата. Тыщу раз писала тебе, потом рвала, выбрасывала… Я боялась… Я постоянно жила с этим страхом…

– Ты боялась? – удивилась Вера. – Чего?

Она с недоумением смотрела на подругу, искренно не понимала.

Теперь пришла пора удивиться Наде:

– Разве непонятно? Что ты заберёшь у меня Алёшу…

– Он – Алёша? – переспросила Вера.

И ещё раз повторила, как бы пробуя на слух: Алёша!

– Да, Алёша, – подтвердила Надя.
И тоже повторила: Алёша!  – словно утверждая своё право на это имя, а может быть и на него самого.
– Я всё-время хотела приехать, – негромко продолжила Надя после паузы, – а когда уже совсем было решилась, собралась с ним в Дарьино ехать, вдруг встретила Мишу. Как узнала, что Наташенька погибла, так меня страх просто поедом стал есть. Ночью просыпалась, проверяла, на месте ли Алёша… Всякий раз боялась, что постель пустая, что его там уже нет…

– Ты что ж думала, я его украду? – с горькой усмешкой спросила Вера.

Надя беспомощно пожала плечами.

– Не знаю. Ничего я не думала. Просто боялась. А потом вся эта история с Мишей началась… Как-то так всё произошло… Помимо моей воли, ей-богу… Поверь мне, пожалуйста… Я просто так обрадовалась, когда его вдруг увидела…

– Что сразу в постель к нему полезла, да? – жёстко сказала Вера.

Надя не выдержала, снова заплакала, закрыла лицо руками.

– Прости, прости меня!.. – глухо доносилось сквозь пальцы.

Вопросы становились всё больнее, били её наотмашь.

– Давно это у вас? Когда? Как долго?
Надя не отвечала, рыдала надрывно.
Вера расширенными глазами смотрела на подругу.

– Говори, – потребовала она. – Я хочу знать! Говори!

Голос у неё срывался, она сама уже была на пределе.

– Пожалуйста! – проговорила умоляюще. – Скажи мне всё.

Надя отняла руки.

– Скоро год будет, – сказала, всхлипывая. – Миша боялся тебе сказать…

Вера горько усмехнулась:

– Все всего боялись… Я одна бесстрашная.

– Вера, милая, – опять закатилась Надя, – родная моя, Верочка! Я страшно виновата перед тобой, прости меня! Я не хотела, честное слово… Меня это всё время мучило…

– Молчи! – вдруг выкрикнула Вера.

Надя испуганно осеклась.

– Не говори больше ничего, не надо. Я прощаю тебя, слышишь? Перестань…

Она судорожно вздохнула.
Надя напряжённо ждала, смотрела на неё неотрывно.
– Я искала тебя… – вдруг по-детски пожаловалась Вера. – Долго искала.

– У меня была другая фамилия и имя, поэтому ты и не могла меня найти.

– Как это? – не поняла Вера.

– Долгая история. Так получилось. Сначала от немцев пряталась, боялась, что Генрих нас разыщет. Потом от тебя… Я только недавно себе своё имя вернула. Чуть под суд не угодила из-за этой катавасии с документами. Чудом отделалась строгачом. Ну и понизили меня, конечно. Была заведующая в библиотеке, а теперь вот просто… книжки выдаю. Да и на том спасибо, что не уволили…

Надя внезапно замолчала, понимая, что говорит совсем не о том.
Вера тоже сидела безмолвно, думала о своём.
Мимо, не поглядев в их сторону, пробежала беспризорная тощая собака, потом прошла парочка, в темноте было непонятно, какого возраста, только видно, что он в шляпе, а она в платке.

– Вер, не молчи, скажи что-нибудь, – взмолилась Надя. – Я сойду с ума, если ты будешь молчать… Хочешь, я больше с ним не увижусь?.. Никогда! Клянусь тебе!..

Вера печально покачала головой. Она уже всё обдумала.

– Это ничему не поможет. Он всё равно не может мне простить историю с Генрихом. И потом, он хочет детей. А у меня их больше нет. И не будет. Это уже точно.

Надя в ужасе смотрела на неё, пыталась осознать услышанное.

– Ты… заберёшь… Алёшу? – тихо спросила она.

Вера снова отрицательно мотнула головой.

– Моя жизнь всё равно разбита. Зачем мне разбивать ещё и твою?.. Ты моя лучшая и единственная подруга. Ты спасла меня от жуткого кошмара, от ужасного преступления… Ты его спасла… Ты имеешь полное право на этого ребёнка…
Она судорожно хватала ртом воздух. Слёзы вновь душили её, не давали говорить.
Она продолжила через силу, сдавленным шёпотом:

– Я так искала тебя, так ждала… Я надеялась, что ты вернёшься… вместе с мальчиком… что мы будем жить рядом, в Дарьино… что мы вместе… что я тоже…

Вера захлебнулась, неумелые слова путались, забивали рот. Она всё же огромным усилием опять взяла себя в руки, постаралась произнести как можно спокойней:

– Теперь так уже невозможно…

– Ну почему же… – попыталась протестовать Надя, – мы же…

– Нет-нет, не спорь, – твёрдо прервала её Вера, – это совершенно невозможно… Невозможно! Всё!

Надя поняла, что говорить больше не о чем, она права.
Всё!
И снова обе они безутешно плакали, крепко обнявшись.

– Пойдём ко мне, – в конце концов проговорила Надя. – Что мы тут сидим, мёрзнем…

– Нет-нет, ни за что, – испугалась Вера. – О чём ты говоришь!.. Но ты права, надо идти. Иди домой, пожалуйста. Мне тоже пора назад ехать. Ночь скоро. Я только об одном тебя прошу, не говори ему, кто настоящий отец. Он не знает?

– Нет, что ты!..

– Пусть никогда и не узнает.

Опять наступила пауза.
Обе задумались, смотрели куда-то вдаль.
– Ты хочешь, чтоб я так и жила с этим? – повернувшись к подруге, несчастным голосом спросила Надя.

Вера кивнула.

– Да. Кроме меня и тебя никто не должен об этом знать. Только так у Алёши, у тебя и у Миши есть шанс на нормальную жизнь. У всех вас троих. Иначе ничего не получится. Затравят его . Да и обо мне подумай.

Надя с удивлением вглядывалась в лицо подруги. Она и в этом была права.

Откуда только она брала силы, чтобы утвердиться в подобной правоте, произнести вслух свой окончательный приговор – «У всех вас троих» ?!

– Я понимаю, Вера, – хрипло сказала Надя. – Ты права. Я обещаю. Никто и никогда.

Вера медленно встала.

Всё было сказано. Пора прощаться.

Сколько можно!

– Обними меня, – прошептала она.

Надя бросилась ей на шею.

– Будьте… счастливы… – выдохнула Вера. – Хотя бы вы…
Она разжала руки, повернулась и, чуть пошатываясь, пошла прочь.
Надя смотрела неотрывно, пока Вера не исчезла из виду, потом медленно побрела в обратную сторону. Только сейчас она ощутила, как страшно замёрзла, ноги совсем окоченели, ведь выскочила совсем налегке.

Вера, зная, что Надя глядит ей вслед, старалась держаться, шла по возможности ровно, выпрямив спину. Ей удалось завернуть за угол аллеи, но тут силы полностью оставили её, в глазах стало совсем темно, ноги подкосились, и Вера без сознания упала на землю.

ГЛАВА 62 РЕШЕНИЕ

Надя вошла в комнату. Её трясло. Михаил рванулся к ней с перекошенным от волнения лицом:

– Что с тобой? Где ты была? Что случилось?

Она ничего не могла ответить, бессильно опустилась на стул. Кружилась голова, руки дрожали, стучали зубы.

Он перестал спрашивать, содрал одеяло с кровати, набросил на неё. Она закуталась, стало чуть легче.

Михаил схватил со стола бутылку водки, зубами сковырнул крышечку, протянул ей.

– На, выпей, согреешься!

Она хлебнула. Поперхнулась, закашлялась.

Он забрал бутылку, встал рядом, крепко тёр её по спине широкой ладонью.

– Сейчас будет легче.

И впрямь стало легче, внутри потеплело, в голове прояснилось.

– Мы с Алёшей прямо разнервничались!.. – укоряюще приговаривал Михаил. – Вдруг вскочила и унеслась как сумасшедшая… В чём дело-то?

Дрожь постепенно прекратилась.

Она подняла голову, посмотрела на него тяжёлым взглядом, сказала глухо:

– Я виделась с Верой.

– С Верой? – переспросил он неожиданно низким голосом. – Она была здесь?

– Да, – кивнула Надя, всё так же тягуче глядя на него. – Мы разговаривали. Она всё знает.

Михаил оглянулся, подвинул к себе табурет. Он тоже должен был сесть, чтобы осмыслить услышанное.

– И что теперь? – не сразу спросил он. – Чем кончился разговор? Где она?

– Уехала, – коротко ответила Надя.

Она внимательно наблюдала за ним, ловила каждую мелочь.

То, что сказала ей Вера, было очень важно, но вовсе ничего не решало. Окончательное решение всё равно должен принять Миша, и никто из них двоих – ни она, ни Вера, – не могут на него повлиять, он будет решать сам.
Его серьёзное нахмуренное лицо внезапно остро впечаталось ей в память, именно таким она запомнит его, если им придётся расстаться.
Алёша, почувствовав, что происходит что-то серьёзное, оторвался от своих переводных картинок, подошёл поближе к Михаилу, заглянул ему в глаза.

– Ты теперь от нас уедешь, да? – с ужаснувшей Надю прозорливостью спросил он. – И больше не будешь к нам приезжать?

Тот единственной рукой подхватил мальчика, усадил его на колени, прижал к себе светлую головку.

– Ну что ты такое говоришь, Алёша! Куда я от вас уеду?.. Как это я могу к вам не приезжать?.. Я без вас не могу!..

Алёша подумал немного, словно взвешивая его ответ, а потом вдруг произнёс куда-то в сторону, словно ни к кому конкретно не обращался:

– А как же тётя Вера?

Надя замерла, потрясённо разглядывала сына.

Оказывается, он всё знает, всё прекрасно понимает и чувствует. С присущей ребёнку непосредственностью он задал самый важный, самый больной вопрос. На него следовало ответить, и поскорее. Но она не станет этого делать. Ответить должен Миша.

Надя ждала. Незаметно стиснула кулачки, больно вонзила ногти в ладони.
В комнате стало очень тихо, напряжение достигло предела.
– Тётя Вера очень хорошая, Алёша, – спокойно произнёс Михаил. – Очень. Она спасла меня, тебе наверняка мама про это рассказывала. Она вылечила меня, когда я сильно болел, мог умереть. И я ей благодарен за всё. И всегда буду благодарен. Но моё место здесь, с вами…

Алёша крепко, изо всех сил обнял его, прижался лицом к широкой груди.

Надя молча наблюдала эту сцену, всматривалась в такие дорогие лица любимых своих мужчин.
Лица эти внезапно затуманились, ушли в не фокус. На глазах её опять выступили слёзы.
Вера пришла в себя.

Она лежала на садовой скамейке. Её окружали незнакомые люди: двое мужчин – один помоложе, другой постарше, и какая-то древняя старушка с безгубым ртом. Все трое напряжённо смотрели на неё.

– Глаза открыла! – оживился тот, что помоложе.

– Вы говорить можете? – участливо наклонился над ней второй, постарше.

Вера кивнула. Наверное, может, почему нет? Хочет ли – это уже другой вопрос.

– Ты как себя чувствуешь, милая? – поинтересовалась старушка.

Вера с усилием приподнялась, села.

– Всё хорошо, – каким-то чужим голосом произнесла она. – Нормально. Просто, видимо, обморок небольшой. У меня иногда бывает. Спасибо вам.

– Чем-нибудь помочь вам? – предложил молодой.

– Нет-нет, спасибо, – смутилась Вера, – уже всё в порядке.

– Ну и хорошо, – обрадовался он. – Слава богу, что обошлось. Ладно, я тогда пошёл. Всем привет.

И мужчина бодро припустил по дорожке.

– А вы где живёте? – спросил второй, оставшийся. – Может, проводить вас?
– Нет, спасибо, я не здешняя, я живу далеко отсюда.
Вера на секунду задумалась. Ни в какую гостиницу она не поедет, это исключено. И в городе этом не останется. Ей здесь больше нечего делать.

Всё уже решено.

Нужно как можно скорей уезжать отсюда.

– Мне на автобусную станцию надо, – сказала она. – Здесь, по-моему, недалеко.

Вера встала, сделала неуверенный шаг. Голова ещё немного кружилась, она вынуждена была остановиться на секунду.

Надо же, только сегодня утром она приехала в Светозёрск, а кажется, что это было бог знает когда, ощущение, будто она провела здесь по меньшей мере неделю.

– Мне как раз в ту сторону, – слегка шамкая, проговорила старушка. – Пойдём, милая, я тебя провожу.
– Ну а мне в обратную, – заявил мужчина. – Всего вам доброго, счастливо добраться.
Старушка засеменила по аллее.

Вера нагнала её, приноравливаясь к мелким шагам, пошла рядом.

– Так ты откудова такая? – полюбопытствовала старушка, поглядывая на неё снизу вверх.

– Из Дарьино я, – ответила Вера. – Знаете?

– Врать не буду, не была, – прошамкала та. – Но слыхать слыхала. Это вниз по Пусти, верно?

Вера кивнула.

– Ага.

– Места, сказывают, там у вас очень хорошие, – оживилась её спутница. – Так ли, милая?
– Места у нас хорошие, – с грустной усмешкой подтвердила Вера, – это правда.
Они вышли из сквера и, негромко переговариваясь, побрели вдаль по тёмной извилистой улице.

ГЛАВА 63 ПРОЩАНИЕ

Бледный рассвет медленно проявил из тьмы тихо спящее в низине Дарьино. В округе спало всё, даже птицы ещё не проснулись. В целом посёлке горело лишь одно-единственное окно в стоявшем на отшибе доме.

Вера сидела на полу около горящей печки, бросала туда старые бумаги, письма, фотографии, внимательно смотрела, как они чернели и исчезали в жадном огне. Лицо её было спокойно, почти равнодушно, ничего, кроме отблесков пламени, на нём сейчас не отражалось.

Кровать в глубине комнаты стояла застеленная, Вера так и не ложилась этой ночью.

Она всё решила во время долгой дороги из Светозёрска, пока тряслась на заднем сиденье старенького автобуса. Вернувшись домой, выпила чаю, чтобы немного согреться, и сразу же села за письма. Писала долго, всю ночь, исписанные аккуратным учительским почерком листы лежали на столе.

Вера встала, подошла к стене, на которой висел их с Михаилом фотопортрет, всё с тем же несколько отсутствующим выражением вгляделась в улыбающееся лицо мужа. Потом сняла его, перевернула.

С обратной стороны рамки по-прежнему лежало то старое, написанное ещё в войну письмо с надписью «Мише».

Вера развернула пожелтевшие листочки, быстро перечитала и, помедлив секунду, тоже бросила в печку.

Проследила, как они вспыхнули, и закрыла печную дверцу.
Часть дел, связанная с уничтожением прошлого, закончилась. Теперь следовало позаботиться о будущем.
Вера подошла к столу, взяла новое, только что написанное письмо, аккуратно сложила, засунула в приготовленный конверт, на котором опять, так же как раньше, вывела: «Мише» , и спрятала его на прежнее место. После чего повесила фотопортрет обратно.

Потом повернулась к другой стене, на которой в такой же рамке висел ещё один двойной портрет – фотография под названием «Подружки».

Она сняла и её, тоже отнесла к столу, села, некоторое время разглядывала, потом перевернула. Сзади, на обороте фотографии детской рукой было коряво начертано печатными буквами: «Надя и Вера». Так когда-то накалякала Наташа, она ещё только-только училась писать в тот год…

Как же давно это было!..

Вера задумалась, машинально подошла к окну, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. На утреннем небе всё ещё виднелись побледневшие звёзды. Вот одна из них внезапно сорвалась, покатилась за горизонт. Семь лет назад они с Надей, помнится, тоже как-то увидели в окно падающую звезду и она, Вера, загадала желание. Что же она тогда пожелала?.. Счастья, конечно, что же ещё. Счастья им всем. Какая же она была глупая…

При чём тут звезда?
Как она связана с её нелепой, неудавшейся жизнью?! Разве что тем, что и её судьба закатывается, летит куда-то в бездну…
Вера грустно улыбнулась, потом взяла ручку, обмакнула в чернильницу и приписала на обороте фотографии: «семь лет назад» . Получилось – «Надя и Вера семь лет назад» .

Всего семь лет, а похоже, что целая вечность прошла. Никогда уже они не будут так безмятежно смеяться, как на этой фотографии, как семь лет назад…

Вера тщательно сложила два других только что законченных письма и тоже поместила их в отдельные конверты. На одном написала: «Наде» , на втором – «Алёше» . Затем спрятала оба конверта на обратной стороне фотографии, заткнула их за рамку, чтобы не выпали, и так же повесила фотографию обратно на стенку.

Отошла, посмотрела. Показалось, что фотография висит криво, она поправила.

Бросила взгляд на стоявший под этажеркой патефон, вытащила его, водрузила на стол, открыла. Внутри всё ещё лежала та самая пластинка – «Рио-Рита».

Вера медленно взяла её в руки.

Это всё случилось из-за неё!

Из-за этой проклятой «Рио-Риты»!

Это она, чёртова пластинка, виновата во всём!

Вера с размаху шваркнула пластинку об пол. Та разлетелась на маленькие кусочки. Никто и никогда их уже не склеет. Вот так же точно разбилась на кусочки и её собственная жизнь.
Она спрятала обратно патефон, взяла веник, вымела осколки, собрала, бросила в печь. Зажгла бумагу, подбросила дров, долго смотрела, как плавятся в огне остатки «Рио-Риты».
Потом её взгляд неспешно прошёлся по всему дому. Похоже, все дела были закончены.

Не совсем, остаётся ещё одно.
Вера заглянула в чулан, взяла ведро и вышла во двор.
Сразу же, едва она открыла дверь, в лицо ей ударили первые лучи восходящего солнца. Сентябрь в этом году выдался на редкость тёплым и солнечным.

Вера зажмурилась, постояла несколько секунд, привыкала после сумрачной комнаты к режущей глаза яркости зарождающегося дня. Потом глубоко вздохнула несколько раз, словно стараясь запомнить обрушившийся на неё острый запах утренней свежести, решительно тряхнула головой и пошла к колодцу.

Она не спешила, всё делала спокойно, размеренно, вдумчиво. Медленно крутила ручку ворота, опускала ведро вниз, в тёмную глубь, откуда несло сыростью и прохладой.
Затем также неторопливо вытащила ведро обратно, перелила чистую воду в другое, принесённое, и потащила полное ведро в дом. Только один разок задержалась на полпути, чтобы поменять руки.
Вера вернулась в дом и снова, так же как и пять лет назад, перед первой своей попыткой ухода , начала мыть пол. Мыла тщательно, ползала, залезала в каждый уголок, каждую трещину в половицах. Запыхалась, остановилась передохнуть.

Выжала тряпку в ведро, горько усмехнулась.

Как всё повторяется в жизни!

Впрочем, есть и отличие. На этот раз никто ей не помешает, ни одному человеку на целом свете больше нет до неё никакого дела.

Всё наконец приходит к своему закономерному завершению.

И слава богу!

Она очень устала.
Просто безумно.

ГЛАВА 64 ГЛЕБ

Вера ошибалась. Такой человек был, думал о ней давно и постоянно, терпеливо ждал удобного момента.

Ещё вчера Глеб Кондратов заехал в школу к концу уроков, чтобы потолковать с Рудем об организации осенних каникул. На самом же деле этот разговор служил просто поводом для посещения интерната, истинной же целью Глеба было намерение повидать Веру. Он хотел выяснить, как она отреагировала на предложение вернуться к учительской работе, и если получится, то, может, и вообще поговорить с ней по душам .

Задача была не из простых. Глеб догадывался, что происходит с Верой, но не хотел показаться неделикатным, чрезмерно навязываться. Достаточно уже неловкой, явно неудачной попытки поговорить о ней с Денисовым. С Верой подобный промах будет совершенно непростительным.

Он ведь просто хочет, чтобы она почувствовала, что она не одна, что может рассчитывать на него в случае чего. Однако прямо так ей же это не выложишь. Следовало быть очень осторожным, найти правильные, подходящие слова.

Глебу казалось, что он нашёл их. Он хотел начать издалека, с обсуждения рабочих дел, а потом постепенно подвести к личной жизни, немного рассказать о себе, о том, как, вернувшись в Прудкино, обнаружил сплошное пепелище на месте своего бывшего дома, семья его сгинула бесследно…

Не сразу, но он всё же понял, что надо жить дальше, находить в себе силы для жизни. И Вера, сама того не зная, сильно помогла ему в этом. Он внимательно наблюдал за ней, видел, что ей удалось преодолеть. Знает, как ей непросто, искренне восхищается её упорством и мужеством.

И теперь его очередь помочь ей.

Примерно такой разговор замыслил Глеб Кондратов. Но на поверку ничего не вышло.

Узнав от директора, что Вера срочно отпросилась в город, он тут же сопоставил эту внезапную поездку со срочной командировкой Михаила Денисова. В тот раз, когда Денисов приходил к нему, Глебу явно показалось, что тот завёл себе бабу в Светозёрске. Он прекрасно помнил ликующее выражение, мелькнувшее на лице Михаила. Оно появляется у мужиков совершенно в определённых случаях, уж это-то он знал.

Теперь стало окончательно ясно, что он был прав, недаром Вера спешно бросилась вслед за мужем. Судя по всему, там, в городе, и произойдёт их окончательное объяснение.

Если она, конечно, знает, где его искать. Впрочем, насколько он изучил Веру, она если чего задумает, то добьётся, найдёт Денисова из-под земли!

Тот уехал на три дня, а Вера должна вернуться завтра утром к началу занятий. Значит, скорее всего она приедет одна, наверное, первым автобусом.
И если он, Глеб, хоть что-то понимает в этой жизни, то вернётся Вера в крайне удручённом состоянии, как пишут в романах, в смятённых чувствах. И тут самое время её поддержать!
Глеб Кондратов призадумался. Лучше всего было бы встретить Веру по её возвращении на автобусной остановке, подвезти до дому, потом в школу.

Но с другой стороны, как-то это будет выглядеть нехорошо, навязчиво. Всё-таки она пока замужняя женщина.

Впрочем, был один вариант, и кажется, неплохой. По крайней мере, чем больше он о нём думал, тем больше он ему нравился.

Глеб взглянул на спокойно наблюдающего за ним Рудя, в кабинетике которого они сидели.

– Послушайте, Борис Иосифович, – прищурившись, обратился он к нему, – а что, если мы устроим Денисовой маленький сюрприз? Всё-таки, сами понимаете, для неё это большое событие – опять стать учителем. И потом, если честно, мы все перед ней немножко виноваты… Тимофеевский ведь её даже к награде представил, слышали?

– Слышал, – кивнул директор. – Слышал, что не дали.

–  Пока не дали, – поправил Глеб. – Отложили на некоторое время. До окончательного разбирательства.

– Ну, дай-то бог, чтобы правильно разобрались, – грустно усмехнулся Рудь.

Кондратов укоризненно посмотрел на него, покачал головой.

– Разберутся, Борис Иосифович, не сомневайтесь. Я за этим прослежу. Короче говоря, у меня такое предложение. Я по утряночке заеду, возьму нескольких учеников из нового класса Денисовой, и мы встретим её на остановке автобуса. Ну, там с цветами, само собой. Как вы считаете, хорошая идея?

Рудь рассмеялся.

– Это я от неожиданности смеюсь, не обижайтесь, – пояснил он. – Вера Никитична – человек очень достойный и, безусловно, заслуживает подобного внимания. Мне кажется, ей ваша идея очень понравится. Она, конечно же, не предполагает, что сам председатель её будет встречать вместе с учениками. Представляю, какая будет реакция!..

Он опять довольно засмеялся.

– Я всячески поддерживаю. Признаюсь, вы меня приятно удивили, Глеб Филиппович.

– Да ладно вам. Ну, стало быть, так и порешаем, – заключил Глеб. – Тогда до завтра, я утречком заскочу.

Он встал, пристально посмотрел прямо в глаза Рудю. Тут же понял, что директор явно всё понимает, притворяться перед ним бессмысленно.

Глеб еле заметно поджал губы, повёл плечами – вот, мол, в какой попал переплёт, сам от себя не ожидал.
Рудь в ответ моргнул, на секунду дольше, чем надо, прикрыл веки. Мол, не тушуйся, всё будет нормально, всё получится.
Глеб не выдержал, улыбнулся, блеснул золотыми зубами. Они с директором оказались примерно одного роста, только он был помоложе и слегка пошире в плечах. Мужчины крепко пожали друг другу руки, как бы скрепляя некий негласный договор.

ГЛАВА 65 НАЧАЛО

Когда Вера опять появилась на пороге дома, громкоголосые птицы уже совсем проснулись, распелись невероятно.

Она легко сбежала с крыльца, уверенной походкой пересекла двор, вышла на улицу. Там на секунду задержалась, исхитрилась просунуть тонкую руку сквозь планки калитки, тщательно закрыла её изнутри на щеколду. Сделала она это безотчётно, не задумываясь, – если спросить, зачем, вряд ли бы нашла вразумительный ответ. Необъяснимый жест как бы подытоживал для неё всё это нелепое бессмысленное существование.

Вера обошла дом, зашагала по пыльной дорожке. Она шла с лёгкой печальной улыбкой, как на праздник. Надела то самое, любимое своё лимонное платье, подкрасилась, распустила волосы, на ногах белые туфельки на каблучках.

В полукилометре от дома начинался косогор, полого ведший вниз к реке. Вера начала спускаться и вскоре окончательно исчезла из виду.

Глеб Кондратов озадаченно смотрел на пришедший из города автобус. В числе двух приехавших пассажиров Веры Денисовой определённо не было.

Это означало одно из двух. Либо она осталась в Светозёрске, что вряд ли возможно, зная со слов Рудя, как она загорелась, узнав, что опять будет учительствовать. Либо она вернулась раньше – попуткой или же вчерашним вечерним рейсом. В таком случае она скорей всего ещё дома или только вышла, так что её будет нетрудно перехватить.

Глеб повернулся к непрерывно галдевшим второклассникам. На заднем сиденье «газика» ухитрилось разместиться аж с полдюжины ребятишек.

– Ну что, ребятня, – сказал он, – Вера Никитичну мы с вами пропустили, она, небось, уже дома. Подскочим туда?
– Подскочим, подскочим! – радостно завопила ребятня.
«Газик» тронулся.

– Дядя Глеб, а ваша машина как называется? – спросил тот, кто был посмелее, кажется, Вова, худенький востроносенький мальчонка.

– «ХБВ» называется, – усмехнулся Кондратов.

Так прозвали «ГАЗ-67» в армии, в дивизии, в которой он служил.

– «ХБВ» означает «хочу быть Виллисом», – пояснил он. – Или ещё можно Иван-Виллис. Ну а если совсем просто, то козлик.

– Козлик, козлик! – обрадовались дети. – Мы едем на козлике!
Открытый всем встречным ветрам «газик» весело мчался по проснувшемуся посёлку.
Вера спустилась по косогору на безлюдный, угрюмый пляж. От него пахло сыростью, песок ещё не нагрелся. Солнце мазнуло его пока только с краешку, хотя освещённое пятно быстро росло.

Вера сняла туфли, аккуратно поставила их рядышком, пошла босиком к реке, остро чувствуя ступнями холодный песок. Осторожно, зябко поёжившись, ступила в воду, сделала шаг и тут же остановилась. Прикрыла ладонью лицо от бьющего в глаза солнца, прищурившись, смотрела вдаль, с удивлением разглядывала причудливую игру солнечных бликов на стремительно бегущих волнах.

Ей вдруг показалось, что она различает среди волн знакомые, родные лица. Это Миша, Надя и Алёша радостно манили её к себе, смеялись счастливо.

Вера напряжённо всматривалась в их улыбающиеся физиономии, чувствовала, что тоже начинает улыбаться в ответ.

Но неожиданно подул ветер, всё исчезло.

Вера, однако, даже не успела огорчиться, потому что лица сразу же возникли снова. Причём на этот раз среди них появилось новое лицо, Наташино.

– Мама! – сияя, звала Наташа. – Иди ко мне, мама!!!

Вера уже не сомневалась, решительно шагнула поглубже.

Но тут, перебивая Наташу, откуда-то издалека, сверху, донеслись до неё какие-то чужие и тоже детские голоса. Они звучали всё громче, всё настойчивей звали её:

– Вера Никична!

– Вера Никична!

– Доброе утро, Вера Никична!

– Здрасьте, Вера Никична!

– Эй, Вера Никична!

Вера обернулась.

С косогора на пляж с восторженными приветственными криками сбегала кучка детей. Она хорошо знала их всех – Вову Гаврилова, Лену Корниенко, Свету Рагимову, Игоря Фельдштейна, Гошу Зайцева…

Было уже совсем нелепо, просто невозможно дольше стоять в воде, а тем более продолжать идти вглубь.
К тому же там, в волнах, среди бликов, оказалось, уже ничего нельзя различить, зовущие её лица куда-то внезапно поисчезали, пропали окончательно.
Вера вернулась на берег.

Её тут же окружили дети, они восторженно прыгали вокруг, кричали наперебой:

– А мы за вами, Верникична!

– А вы теперь наша учительница, Верникична!

– А мы вас на остановке встречали, Верникична!

– Потому что сегодня у вас первый день!

– И у нас!

– Я так рада, что вы нас учить будете, Верникична!

– А правда, что вы нестрогая, Верникична?

– А я вас первый увидел, Верникична!
– Верникична, а можно я буду с Зайцевым сидеть?
Вера невольно рассмеялась. Её настроение вдруг резко изменилось. Она уже почти забыла о манящих её в глубину видениях, с удовольствием разглядывала оживлённые мордашки детей, пыталась перекричать их:

– Откуда вы взялись? Как вы здесь очутились?

Дети по-прежнему неугомонно скакали, сновали вокруг, весело выкрикивали:

– А нас дядя Глеб привёз!

– А дома у вас никого нет!

– А калитка изнутри была закрыта, это я открыл!

– А Глеб Филиппыч сказал, надо на пляж пойти, посмотреть!

– И я тоже так сказал!

– А это я первая вас увидела, Верникична!

– Нет, я!

– А вот и нет!

– А вы пол мыли, да?
– А дядя Глеб сказал…
Вера наконец сообразила, повернулась, подняла глаза.

По косогору, посмеиваясь, спускался Глеб Кондратов с целой охапкой полевых цветов.
Ей неожиданно стало очень стыдно, что она стоит тут босая, с мокрыми ногами, с липнущим к ногам мокрым подолом.
Вера заторопилась к оставленным на песке туфлям.

Но и Глеб уже заметил их и тоже спешил к ним.

Вера опоздала ровно на полсекунды. Он успел раньше неё схватить туфли свободной рукой.

Оба выпрямились, улыбаясь, смотрели друг на друга. Солнце уже взошло окончательно, полностью окрасило пляж, он мгновенно преобразился, засверкал, заиграл красками.
Они стояли в самом центре округлой песчаной полосы, словно на ярко освещённой арене, но не замечали этого.
– С возвращением вас, Вера Никитична!

Глеб протянул ей туфли и цветы.

Вера смущённо приняла и то, и другое.

Надеть туфли на мокрые ноги не рискнула. Не хотела выглядеть неловко, могло сразу не получиться, туфли были узкие, лодочки. Потому стояла теперь в нерешительности, по-прежнему держала их в руках.

– Спасибо вам, но, ей-богу, не стоило…

– Стоило, стоило! – смеялся Глеб. – Что это вы надумали купаться ни свет ни заря! Вода-то, небось, холодная!..

Она заглянула в его лукавые глаза, но сказать ничего не сумела, только легонько дёрнула плечиком, мол, ничего особенного, нормальная утренняя вода.

Глеб оценил этот жест, он ему показался невероятно женственным и трогательным, всё внутри заныло. Тщательно заготовленные им слова при этом стали совсем лишними, пустыми. Он судорожно начал подыскивать какие-то другие, соответствующие моменту.

Но времени на это уже не было. Дети окружили их, галдели, влекли за собой.
Все вместе начали они подниматься вверх по косогору.
Вера ступала босыми ногами по теплеющей земле и вдруг с необычайной ясностью ощутила, что сегодняшний, стремительно входящий в свои права день вовсе никакой не конец этой странной непостижимой жизни, а наоборот, удивительное начало её нового непредсказуемого витка.

Март – июнь 2005 г. Вудленд-Хиллз, Калифорния

Content

Алеников Владимир Михайлович Звезда упала

Владимир Алеников Звезда упала

К ЧИТАТЕЛЮ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

ГЛАВА 1 НИКОЛАЙ

ГЛАВА 2 ПОДРУГИ

ГЛАВА 3 ВОСХОД

ГЛАВА 4 МОБИЛИЗАЦИЯ

ГЛАВА 5 ПОХОРОНКА

ГЛАВА 6 ВОЕНКОМАТ

ГЛАВА 7 ЭВАКУАЦИЯ

ГЛАВА 8 ТУМАН

ГЛАВА 9 ОККУПАЦИЯ

ГЛАВА 10 УБИЙСТВО

ГЛАВА 11 БОЛЬНИЦА

ГЛАВА 12 КОМЕНДАНТ

ГЛАВА 13 ПРИГЛАШЕНИЕ

ГЛАВА 14 УЖИН

ГЛАВА 15 УТРО

ГЛАВА 16 БЕДА

ГЛАВА 17 НЕСЧАСТЬЕ

ГЛАВА 18 КАЗНЬ

ГЛАВА 19 ПОПЫТКИ

ГЛАВА 20 ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ГЛАВА 21 ВЕСНА

ГЛАВА 22 НЕУДАЧА

ГЛАВА 23 ХУТОР

ГЛАВА 24 ОБЕЩАНИЕ

ГЛАВА 25 ЗАГОВОР

ГЛАВА 26 РОДЫ

ГЛАВА 27 ПОХИЩЕНИЕ

ГЛАВА 28 ПОБЕГ

ГЛАВА 29 ПЕРЕПОЛОХ

ГЛАВА 30 ПАРТИЗАНЫ

ГЛАВА 31 НЕНАВИСТЬ

ГЛАВА 32 РОМАН

ГЛАВА 33 ГЕНРИХ

ГЛАВА 34 БОЛЕЗНЬ

ГЛАВА 35 МОЛИТВА

ГЛАВА 36 ПОСТ

ГЛАВА 37 МАРТ

ГЛАВА 38 АЛЁША

ГЛАВА 39 РАНЕНЫЙ

ГЛАВА 40 ВСТРЕЧА

ГЛАВА 41 КОНТУЗИЯ

ГЛАВА 42 ОСОБИСТ

ГЛАВА 43 БИБЛИОТЕКА

ГЛАВА 44 ШКОЛА

ГЛАВА 45 ПИСЬМА

ГЛАВА 46 ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

ГЛАВА 47 ПОИСКИ

ГЛАВА 48 ХИРУРГ

ГЛАВА 49 ДВОЕ

ГЛАВА 50 КРИКИ

ГЛАВА 51 ПИСЬМО

ГЛАВА 52 СУПРУГИ

ГЛАВА 53 КОНСУЛЬТАЦИЯ

ГЛАВА 54 КОМАНДИРОВКА

ГЛАВА 55 СЫН

ГЛАВА 56 ЛЮБОВЬ

ГЛАВА 57 ПЕСНЯ

ГЛАВА 58 ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛАВА 59 ПОДОЗРЕНИЯ

ГЛАВА 60 СЛЕЖКА

ГЛАВА 61 ОБЪЯСНЕНИЕ

ГЛАВА 62 РЕШЕНИЕ

ГЛАВА 63 ПРОЩАНИЕ

ГЛАВА 64 ГЛЕБ

ГЛАВА 65 НАЧАЛО