Китс Джон

Малые поэмы

Джон Китс

Малые поэмы (сборник)

Ламия

Часть I

Давно: еще не выгнали с лужайки

Сатира с Нимфой эльфов резвых стайки,

Еще алмазный скипетр, и корона,

И мантия Владыки Оберона

Страх не посеяли в Дриаде с Фавном,

Резвившихся в веселье своенравном, —

Влюбленный Эрмий свой покинул трон,

Очередною страстью распален.

С высот Олимпа он легко исчез,

А чтобы не прогневался Зевес

Великий – было тучкой бегство скрыто.

Стремился Эрмий к побережью Крита.

Зане в священных рощах той земли

Скрывалась нимфа: к ней смиренно шли

Сатиры козлоногие; Тритон,

Покинув хляби, нимфе клал поклон

И перлы сыпал; критские луга

Усеивали часто жемчуга

Такие, что не грезились и Музе,

Хотя богиня с Выдумкой в союзе.

Всяк любит нимфу эту, млад и стар! —

Так мыслит Эрмий, и ревнивый жар

Жжет олимпийца: от крылатых пят

До головы томленьем он объят;

В златой оправе вьющихся волос

Лилейный лик его пылает ярче роз.

Летя из леса в лес, из дола в дол,

Он утоленья страсти не обрел;

Напрасным вожделением измучен,

Искал беглянку он вблизи речных излучин —

Вотще: награды не было погоне…

Задумчив, бог сидел на диком склоне

И ревновал, давая волю гневу,

И к фавну, и к несмысленному древу.

И вдруг он внял отчаяннейший глас —

Из тех, что в сердце добром гасят враз

Всё, кроме состраданья; глас изрек:

«Ужель в обличье сем скончаю век?

Ужель не обрету иного тела,

Способного любить, и до предела

Изведать страсть? Увы, увы, увы!»

И бог на голос ринулся, травы

Стопами окрыленными почти

Не потревожив на своем пути…

В недальней чаще дивная змея

Свилась кольцом, чешуйный блеск лия —

Сверканье багреца, лазури, злата:

Змея была, как зебра, полосата,

Как леопард пятниста; сам павлин

Померк бы рядом с нею в миг один.

И, с лунами серебряными схожи,

Играли блики на чудесной коже.

А пени длились – громки, скорбны, многи.

И чудилось: за грех карают боги

Иль демону отдавшуюся фею,

Иль демона, упившегося ею.

Как звездная тиара Ариадны,

Главу змеи огнь опоясал хладный —

И Эрмий в изумлении внимал

Стенанья женских уст, похожих на коралл!

И подняла змея два чудных ока,

Два слезных изливавшие потока —

Насмешница-судьба к ней впрямь была жестока.

Из алых губ исторгнутая гадом,

Речь заструилась медом, а не ядом;

Но гость витал поодаль, и крыла

Не складывал; змея ж произнесла:

«Прекрасный бог, охотящийся втуне,

О Эрмий, – ты мне снился накануне;

Ты восседал на троне золотом

Среди владык Олимпа; в сонме том

Лишь ты грустил; душевный тяжкий груз

Тебя глухим соделал к пенью Муз;

И даже Феба трепетные ноты

Звенели для других: не слышал ничего ты.

Мне снилось: в блестки алые одет,

Сквозь облака свергаясь, как рассвет,

На остров Крит влеком любовью днесь,

Ты несся, что стрела; и вот ты здесь.

Признайся, Эрмий – деву ты настиг?»

И хитрый олимпиец в тот же миг

Ответствовал учтивыми речами:

«О вещий змий с печальными очами!

Кому внимаешь – небу или аду?

Но я любую дам тебе награду —

Лишь намекни: где след любимых ног?..

Где нимфа?» – «Ты сказал, о светлый бог, —

Речет змея, – но клятву дай сперва».

«Тому, что сбудутся сии слова,

Свидетель станет жезл, обвитый змеем:

Клянусь тебе своим волшебным кадуцеем!»

И вновь змеиный зазвучал глагол:

«Воспрянь! Ведь нимфу ты почти нашел…

Вольна как воздух, сделалась незрима

Прелестница; незримо ходит мимо

Лесных божков; незримо спелый плод

Срывает; и незримо к лону вод

Спускается под утреннею дымкой;

Уведай: нимфа стала невидимкой

Когда решила деву я беречь

От столь постылых и столь частых встреч:

Божки лесные, полные печали,

Ей страстью безответной докучали.

И чахла нимфа бедная, не в силах

Взирать на стадо спутников унылых.

Я сжалилась, велела ей настой

Испить – настой чудесный, не простой:

Незрима козлоногому народу,

Она покой вкусила, и свободу.

И лишь перед тобой возникнет снова —

Коль не нарушишь клятвенного слова!»

И бог воспрял, и бог повторный дал

Обет – который для змеи звучал

Как трепетный, торжественный хорал.

Внимая, искрясь, вспыхивая, млея,

Чешуйчатая молвила Цирцея:

«Я женщиной была; дозволь опять

В обличье женском прелестью блистать!

Я Ликия давно в мечтах целую…

Отправь меня в Коринф, и плоть верни былую!

Склонись: я на твою дохну главу —

И ты увидишь нимфу наяву».

К устам змеиным светлое чело

Пригнул Гермес – и чары унесло,

И оба нимфу зрят, смущенную зело.

Иль то мечта была? Иль не мечта?

Бессмертные мечтают неспроста:

Мечтанья их вещественны и сладки.

Палим любовью паче лихорадки,

Бог на мгновенье взмыл, вострепетав —

Но тотчас на ковер несмятых трав

Метнулся, и касанием жезла

С томившейся змеи сложил оковы зла.

Свершив обет, он к нимфе устремил

Нежнейший взор; и, сдерживая пыл,

Шагнул; и, как ущербная луна,

Пред олимпийцем съежилась она,

И всхлипнула; и, робостью объята,

Поникла, как цветок в часы заката.

Но бог согрел ей хладные ланиты —

И страхи были нимфой позабыты:

Так утром раскрывается цветок,

Что для пчелы сберег сладчайший сок.

Они помчали в глушь лесов зеленых,

Чужды мирским сомнениям влюбленных.

Оставшись в одиночестве, змея

Меняла облик: с алых уст ея

Стекала пена, и кропила травы

Росой, что стебли жгла сильней отравы.

Преображенья жуткого гроза

Палящий жар влила змее в глаза,

И не омыла их прохладная слеза.

И тело многоцветное горело,

И в адской муке извивалось тело:

Чешуйчатую радужную бронь

Окутал вулканический огонь —

И, как под ярой лавой гибнут нивы,

Исчезли краски, блестки, переливы;

Погасли разом полосы и пятна,

И закатились луны безвозвратно.

Она лишилась в несколько мгновений

Всех драгоценностей, всех украшений,

Всех одеяний; не осталось боле

Ей ничего, помимо лютой боли.

Венец еще был ярок; но когда

Померк – змея исчезла без следа.

И голос нежный в пустоте возник:

«Мой Ликий, милый Ликий!» Этот вскрик

Растаял эхом на отрогах гор

Седых; и Крит не зрел змею с тех пор.

Вновь ставшая прекраснейшей женой —

Где Ламия, в какой стране земной?

Она в долине, коей не минуть,

Когда в Коринф от моря править путь;

Что замкнута холмами той гряды,

Где кроются источники воды,

И цепью голых каменистых круч,

Простершейся под сенью тяжких туч

На юго-запад… Луг был, тих и кроток,

От леса в расстоянии, что слеток

Покроет; а средь луга – озерцо;

И Ламия свое узреть лицо

В нем поспешила после стольких бед,

И все цветы клонились ей вослед.

Счастливец Ликий! В мире, столь пространном,

Дев не сыскалось бы с подобным станом

И ликом; для таких порой весенней

Аэды не слагали песнопений;

Невинна, беспорочна – и сполна

В любовных тонкостях искушена:

Ей от роду лишь час, но разум острый

Уже постиг, что боль с блаженством – сестры,

Кои в пределах плотской оболочки

Находят соприкосновенья точки,

Что мнимый этот хаос – в нашей власти

Разъять на гармонические части.

У самого ль Эрота ученицей

Была? И бог, пленившийся юницей,

Усердие и пыл вознаградил сторицей?

Зачем прелестная скиталась ныне

Вблизи дороги в сумрачной долине?

Отвечу; но сперва поведать надо,

Как в ненавистном ей обличье гада

Мечтала; как стремилась грезой к чуду,

Как дух ее летал свободно всюду —

И к Елисейским уносился теням,

И к Нереидам, что нисходят с пеньем

В чертог Тефиды по коралловым ступеням;

И к Вакху, что, лозою упоен,

Вкушает сон под шепот пышных крон;

И к тем пределам, где царит Плутон,

И Мульцибер воздвиг ряд сумрачных колонн.

И шумные людские города

Дух Ламии манили иногда.

В Коринфе как-то праздник был великий,

И мчал на колеснице юный Ликий,

И первым из возниц достиг меты —

Но лика олимпийского черты

Не дрогнули… О как в него тотчас

Влюбилась Ламия!.. Уж вечер гас.

Она ждала, что юноша вот-вот

В Коринф от моря по тропе пойдет.

Дул ветр восточный; это означало:

Уже галеру зыблет у причала

В порту недальнем – с острова Эгины

Вернулся Ликий, путь свершив недлинный,

Чтоб жертву принести в Зевесов храм,

Где мясо бычье жгут и курят фимиам.

И Зевс воздал за жертву свыше меры:

От спутников, едва сойдя с галеры,

Отбился Ликий – и наедине

Пошел, внимать не в силах болтовне.

Пора настала пасть вечерним росам;

Он размышлял, шагая по откосам,

Про сумрак тех миров, где для рассудка

Нет места, где воображенью жутко.

Все ближе Ликий к Ламии, все ближе;

Ее не видит сей безумец, иже

Витает взором в неземных просторах;

Уже сандалий приглушенный шорох

Отчетлив; но в раздумья, словно в плащ,

Закутан Ликий: смотрит лишь на хрящ

Тропы, и прочь уходит; из груди

У Ламии исторглось: «Погоди!

Одна стою – средь гор, лесов, полей!

О Ликий, оглянись и пожалей!»

И столько было страсти в этом крике,

Что, как Орфей когда-то к Эвридике,

Он обернулся – и застыл, узрев

Желаннейшую из блистательнейших дев.

И жадно взглядом красоту впивал,

Как пьют до дна дурманящий фиал —

Но тот не иссякал; боясь, что диво

Исчезнет, Ликий начал торопливо

Обильную хвалу великолепью,

Сражен, заворожен, окован прочной цепью:

«Одна? Средь гор?.. К одной тебе, к богине,

Упорным взором обращусь отныне!

О, сжалься надо мной, не обмани:

Исчезнешь – и свои скончаю дни.

Постой, наяда! Ведь издалека

Сумеет внять речам твоим река;

Постой, о нимфа дебрей, погоди —

Прольются в лес и без тебя дожди;

Плеяда павшая! Тебе взамен

Иной Плеяды свет запечатлен

В небесной сфере будет; неужели

Восторженный мой слух затронув еле

Волшебным зовом, сгинешь, неземная?

Ведь сгину сам, тебя припоминая!

О сжалься!..» Молвит Ламия: «Но коль

Покину высь, и предпочту юдоль,

Где что ни шаг – колючие цветы,

Что сможешь молвить, или сделать ты,

Дабы забыла я свой горний дом?

О, не проси бродить с тобой вдвоем

В безрадостной глуши: сия страна

Бессмертной благодати лишена!

Ученым будучи, ты знаешь сам,

Что нежный дух, привыкший к небесам,

Здесь не жилец; увы – каким эфиром

Чистейшим ты сумел бы в мире сиром

Питать меня? Волшебный где чертог,

В котором ублажать меня бы смог

На тысячу ладов, как всемогущий бог?

Увы – прощай!» Привстала на носки,

Воздела руки… Бледный от тоски,

Не в силах нежный позабыть призыв,

Злосчастный Ликий был ни мертв, ни жив.

Казалось, горе юноши нимало

Жестокосердную не занимало;

Но ярый огнь во взоре вспыхнул ярком…

И вот лобзаньем, царственным подарком,

Она вселила в Ликия опять

Жизнь, что уже готовилась отнять.

Стал мака ярче, кто белее мела

Был миг назад; а Ламия запела

О красоте, любви, о счастье без предела,

О сказке, что живет во всякой были…

А звезды, внемля ей, мерцанье затаили.

Потом полился лепет пылкой речи:

Так, много дней прожаждав первой встречи

Наедине, безмолвное – изустным

Признанием сменяют; бывший грустным —

Стал радостным; и был поверить в силах,

Что женщина пред ним; что в женских жилах

Клокочет кровь, а не струятся токи

Небесные; что столь же к ней жестоки,

Сколь и к нему, вседневные невзгоды…

Она дивилась, как в Коринфе годы

Жил Ликий – и не встретил незнакомки

Прелестной, чьи – неброски и негромки —

Влачились дни, исполнены богатства,

Но не любви; отнюдь не без приятства

Тянулись дни бесцветные – пока

Ей Ликий не предстал издалека

Близ колоннады в храме Афродиты,

Где жертвенники были сплошь покрыты

Плодами приворотными и зельем —

Адонии справляли; но с весельем

Ей знаться было – что в чужом пиру с похмельем…

И Ликий вспрял от смерти к бытию,

Зря деву, и внимая речь сию.

И просиял, уразумевши, как

Лукавства женского был явлен знак;

И всяким изреченным женским словом

Манило юношу к отрадам новым.

Пускай поэт безумный славить рад

Красу богинь лесных, дриад, наяд —

Живущим в чаще, в озере, в пещере,

Им женственная прелесть в полной мере

Не свойственна; ее вложило время

Лишь в камень Пирры, иль в Адама семя.

И Ламия решила очень верно,

Что вожделений плотских пыл и скверна

Богиням чужды – легче строить ков

Без ухищрений, без обиняков;

Что женского надежней нет пути —

Сразить красой – и ею же спасти.

И Ликий, дщерь увидев человечью,

Ответил, вздохи чередуя с речью,

И ласково прелестную спросил:

Достичь Коринфа – станет хрупких сил?

Но Ламия заклятьем тайным вмиг

Свела дорогу дальнюю с трех лиг

До трех шагов; а Ликий сей обман

Прозреть не смог, любовью обуян.

И как ворота града миновали,

Не знал он – да и знать желал едва ли.

Как бред безумца, плыл со всех концов

Коринфа – от заносчивых дворцов,

От улиц людных, и от капищ пышных —

Гулянья гул: подобье звуков, слышных

В начале бури; и вздымался в ночь:

Богач и нищий – всякий люд не прочь

Наедине пройтись, не то сам-друг

По белой мостовой, вкусить досуг;

Огни пиров повсюду зажжены…

Две тени то скользили вдоль стены,

То прыгали по выступам ограды,

То прятались на миг в потемках колоннады.

Страшась друзей, плащом закутав лик,

Спешил влюбленный; но вблизи возник,

Ступая чинно, лыс и ясноглаз,

Седобородый старец; Ликий враз

Осекся, пальцы девы сжал, и скрыть

Не в силах ужаса, удвоил прыть.

А Ламия дрожала… «Без причины

Зачем трепещешь, точно лист осины?

Зачем ладонь твоя покрылась потом?»

"Усталость, – молвит Ламия: – Но кто там

Явился нам? Припомнить не могу

Черты его… Ужель в глаза врагу

Ты глянул?» Отвечает Ликий: «Нет, —

Се Аполлоний мудрый, чей совет

Прилежно внемлю; но казалось, он

Вот-вот развеет мой волшебный сон».

Тут Ликию смятенному предстал

Колоннами обрамленный портал.

Серебряный фонарь – сродни звезде —

Мерцал, и отражался, как в воде,

В ступенях, крытых мрамором; покров

Настоль был чист, зеркален, светел, нов,

Что чудилось: нехоженую гладь

Лишь небожитель смел бы попирать

Стопой; дверные петли, как свирели,

Впуская деву с юношей, запели.

И дом почли влюбленные своим…

Он долго был известен лишь двоим,

Да слугам-персам, коих в тот же год

На рынках зрели; всё гадал народ:

Где обитают? Часто крались следом —

Но оставался дивный дом неведом.

Во имя правды скажет легкий стих

О роке, что впоследствии постиг

Любовников; но лучше бы теперь

За этими двумя замкнуть навеки дверь!

Часть II

Любовь в лачуге, меж убогих стен —

Прости, Любовь! – есть пепел, прах и тлен;

А во дворце любовь – постылый плен,

И бремя, коим любящий согбен.

Но любящие, избранных опричь,

Не в силах эту истину постичь.

Когда бы Ликий чуть подоле прожил —

Рассказ о нем наверняка бы множил

Понятливых; но время нужно, чтобы

Зов нежности сменить шипеньем лютой злобы.

Завидуя такой любви разгару,

Эрот ревниво зрел на эту пару;

Витал в ночи, стеная всё печальней,

Пред затворенною опочивальней,

И страсти сей внимал, столь бурной и недальней.

Но грянула беда. Они бок-о-бок

Лежат однажды вечером; не робок

Давно уж Ликий; плещет занавеска

Прозрачная – и вдруг взмывает резко

С порывом ветра, и глядят обое

На ласковое небо голубое

Меж мраморных колонн… Тепло и мило

Покоиться вдвоем на ложе было,

И не смыкать усталых век вполне —

Дабы друг друга зреть и в сладком полусне.

И вдруг с далеких долетел холмов

Сквозь щебетанье птичье звонкий зов

Рожка – и Ликий вздрогнул: ибо разом

Сей звук смутил ему дремавший разум.

Впервые с той поры, как он впервые

Изведал девы ласки огневые

В чертоге тайном, дух его шагнул

В почти забытый мир, во свет и в гул.

И Ламия со страхом поняла,

Что кроме заповедного угла

Потребно много; много нужно кроме

Страстей кипящих; что и в дивном доме

Окрестный мир застичь сумел врасплох;

Что мысли первый взлет – любви последний вздох.

«О чем вздыхаешь?» – Ликий тихо рек.

«О чем мечтаешь? – с быстрым всплеском век

Рекла она: – Заботы отпечатком

Отягчено чело… Ужель остатком

Былой твоей любви питаться впредь?

О, лучше бы немедля умереть!»

Но юноша, любовной полон жажды,

В зрачках девичьих отражался дважды,

И рек: «Звездою светишь для меня

На склоне дня, и на восходе дня!

О милая! Ты – плоть моя, и кровь;

К невянущей любви себя готовь:

Меж нами боги протянули нить.

Беречь тебя, стеречь тебя, хранить

Хочу! Душа с душой сплетется пусть.

Одно лобзанье – и растает грусть.

Мечтаю? Да! И вот о чем: такое

Сокровище обрел, что о покое

Мгновенно и навек забудут все,

Узрев тебя во всей неслыханной красе.

Коринф смятенный будет улья паче

Гудеть, завидуя моей удаче.

Сколь изумленно вытянутся лица,

Коль брачная покатит колесница

Сквозь уличные толпы!» Госпожа

Лишь охнула. Вскочила – и дрожа,

Упала на колени: «Ликий!..» Ливнем

Слёз разразилась, кои не смогли в нем

Поколебать решимости; отнюдь

Мольбе не внемля, раздувая грудь

Гордыней, злостью исполняясь жаркой,

Он сладить жаждал с робкою дикаркой:

Зане, любви нежнейшей вопреки,

Вразрез природе собственной, в тиски

Влечению попался, что готово

Блаженство из мучения чужого

Себе творить – а встарь не омрачало

Чела его столь темное начало.

Во гневе Ликий стал прекрасен сверх

Прежнего – как Феб, когда поверг

Пифона, змея злого… Змея? – Ба!

Где змеи здесь? Любовная алчба

Взыграла жарче, вопреки обидам.

И Ламия «о да» рекла с довольным видом.

И юноша полночною порою

Шепнул: «Но как зовешься? Ведь не скрою:

Робел спросить, поскольку – не вини! —

Не смертным, но богам тебя сродни

Считаю… Только много ль есть имён,

Чей блеска твоего достоин звон?

А друг, иль кровник сыщется ли в мире,

Чтоб ликовать с тобой на брачном пире?»

«Нет, – Ламия сказала, – в этом граде

Я не дружу ни с кем, покоя ради;

Родителей давно похоронили,

И с плит могильных не сметает пыли

Никто – ведь я, последняя в роду,

Живу тобой, и к мертвым не иду.

Зови друзей несчетно в гости; лишь —

О, разреши молить, коли глядишь

С улыбкой вновь! – на празднество любви

Лишь Аполлония ты не зови!»

Причину столь необъяснимой просьбы

Стал юноша выпытывать; пришлось бы

Искусно лгать – и госпожа ему

С поспешностью навеяла дрему.

Невесте в оны дни велел обычай

На склоне дня покров надеть девичий

И встречь цветам, огням и брачным гимнам

Катить на колеснице во взаимном

Согласии с любимым… Но бедна,

Безродна Ламия! Совсем одна

Осталась – Ликий звать ушел гостей, —

И поняла: вовек не сладить ей

С беспечной спесью и безмозглым чванством.

Задумалась – и занялась убранством

Жилища: ожидалось много люда.

Не ведаю, кем были, и откуда,

И как сошли помощники – но крылья

Незримые шумели; и усилья

Несчетные свершались в зале главном.

И трапезный чертог предстал во блеске славном.

И тихий стон таинственного хора —

Единственная, может быть, опора

Волшебным сводам – полнил дома недра.

И, свежеизваянные из кедра,

Платан и пальма с двух сторон листвой

У Ламии сплелись над головой.

Две пальмы – два платана: в два ряда

Тянулась, повторяясь, череда

Сия; и восхитительно сиял,

Оправлен в пламень ламп, великолепный зал.

О, сколь возникших угощений лаком

Был вид и запах! И безмолвным знаком

Дает уведать Ламия: она

Почти довольна и ублажена;

Незримым слугам остается лишь

Умножить роскошь всех углов и ниш.

Где мраморные прежде были плиты,

Явилась яшма; сделались увиты

Стволы резные враз лозой ползучей.

И дева, обойдя чертог на всякий случай,

Не огорчилась ни одним изъяном,

И дверь замкнула; в чистом, светлом, странном

Чертоге мирно, тихо… Но туда

Придет, увы, гостей разнузданных орда.

День возблистал, и огласился сплетней.

О Ликий! О глупец! Чем незаметней

Дары судьбы заветные – тем краше;

К чему толпе глядеть на счастье наше?

Гурьба стекалась; каждый гость весьма

Дивился, не прикладывал ума —

Отколь сей дом? Всяк ведал с детских лет:

На этой улице просветов нет,

И негде строить. Чьим же был трудом

Высокий, царственный восставлен дом? —

Когда и как? Гадал бесплодно всяк о том.

А некто был задумчив и суров,

И медленно ступил под чудный кров.

Се Аполлоний. Вдруг смеется он —

Как будто к тайне, множество препон

Чинившей для рассудка, найден ключ,

Разгадка брезжит, мглу пронзает луч.

И юного, перешагнув порог,

Узрел питомца. «Твой обычай строг,

О Ликий, – старец рек. – Придя незваным,

Тебя стесняю: вижусь черным враном,

Непрошеным губителем веселья

Младым друзьям; но не могу отсель я

Уйти – а ты прости». Залившись краской,

Учителя со всяческою лаской

Во внутренние двери Ликий ввел:

Заслуженный болезнен был укол.

Был трапезный несметно зал богат:

Повсюду блеск, сиянье, аромат —

Близ каждой полированной панели

В курильнице сандал и мирра тлели;

Треножником священным возносима

Над пышными коврами, струйку дыма

Курильница подъемлет; пятьдесят

Курильниц – пятьдесят дымков летят

К высоким сводам; токи сих курений

Двоятся в зеркалах чредою повторений.

Столов двенадцать облых там на львиных

Вздымались лапах; там в сосудах винных

Играла влага; и златые, тяжки,

Теснились кубки, чары, блюда, чашки;

И яствами бы каждый стол возмог

Цереры трижды преисполнить рог.

И статуя средь каждого стола

Во славу божеству поставлена была.

При входе каждый гость вкушал прохладу

Набрякшей губки – добрую отраду:

Раб омывал гостям стопы и пясти,

А после – током благовонной масти

Влажнил власы; и юные пиряне

В порядке, установленном заране,

Рассаживались в трапезной, дивясь,

Откуда роскошь здесь подобная взялась.

И тихо льется музыка, и тих

Звук эллинских речей – певучесть их

И плавность уху явственны сполна,

Когда едва лишь хлынет ток вина;

Но первый ток взбурлил потоком вскоре.

Всё громче ноты: в громком разговоре

Напевы глохнут. Мнится: блеск, уют,

Убранства, брашна – проще предстают;

На Ламию глядят уж наравне

С прелестными рабынями – зане

Вино уже свое свершило дело,

И человечье с каждого слетело

Обличье… О теки, вино, теки,

И мыслить понуждай рассудку вопреки!

И вскоре Вакх в лихой взошел зенит:

Пылают лица, в головах звенит.

Гирлянды вносят, в коих явлен всяк

Побег лесной, и всяк долинный злак;

Златые ими полнятся плетенки,

Что ивяным подобны – столь же тонки, —

До гнутых ручек; их несут гостям,

Чтоб всяк себе чело возмог украсить сам.

Вот Ламия, вот Ликий, вот мудрец —

Какой кому из них дадим венец?

Пристоен деве, не весьма счастливой,

Змеёвник, что с плакучей свился ивой;

А юноше – из Вакховой лозы

Венок, дабы в преддверии грозы

Он забытье вкусил; но с кипарисом

Пускай сплетутся тернии на лысом

Ученом темени! Любое диво

От философии бежит пугливо!

Вот радугу в лазури зиждет Бог —

Но семь волшебных красок в каталог

Внесли, и волшебство сожгли дотла.

Философ свяжет ангелу крыла,

Определит размер чудес, и вес,

Очистит от видений грот и лес,

Погубит радугу – всё так же, как

Понудил кануть Ламию во мрак.

Сидевший рядом Ликий, горд и рад,

К невесте приковал надолго взгляд;

Но вот, опомнясь, кубок он берет,

И спешно устремляет взор вперед,

Через пространный стол, дабы вознесть

Фиал вина во здравие и в честь

Наставнику седому. Но философ

Застыл недвижней каменных колоссов

И созерцал невесту, не мигая —

И меркла, что ни миг, ее краса благая.

И Ликий нежно руку деве жмет.

Бледна рука, и холодна как лед —

И мраз протек у юноши по жилам;

Но стала вдруг рука сродни горнилам,

И в сердце Ликию ввергает угли…

«О Ламия! Да это не испуг ли?

Страшишься старца?» Но, не узнавая

Любимый голос, будто неживая

Сидит она; и мнится, чьи-то чары

Наносят ей незримые удары:

Настойчивым призывам вопреки

Бессмысленно глядят ее зрачки.

«О Ламия!» – отчаяньем влеком он,

И громок вопль… И пиршественный гомон

Умолк; и музыки не внемлет слух;

И свежий мирт во всех венках пожух.

Речь прервалась, и лопнула струна;

И гробовая в зале тишина,

И Ликий мыслит в ужасе: на пир

Явился злобный дух, чудовищный вампир.

«О Ламия!» – он взвыл; и скорбный вой

Ударил в гулкий свод над головой.

«Изыди, нечисть!» – Ликий рек в тоске;

Но у невесты больше на виске

Не билась жилка; и цветущих щек

Погасли краски нежные; поблек

Пленявший взор – былые пыл и зной

Остужены теперь смертельной белизной.

«Сомкни, сомкни глаза, убийца старый!

Иль отвернись, палач! Иначе карой

Благих богов – не сих недвижных статуй,

Но мощных олимпийцев – ты, проклятый,

Постигнут будешь, и в твои зеницы

Вольется огнь – побойся вереницы

Убогих, темных лет!.. А совесть разве

Тебя не мучит, уподобясь язве?

Лукавый нечестивец, ты живешь

Преумножая пагубу и ложь!

Коринфяне, глядите! Вот зачем он

Пришел на пир незваным, этот демон,

Иль одержимый! Гляньте – с вами рядом

Упырь мою невесту губит взглядом!»

«Глупец!» – ответил Аполлоний тоном

Презрения; а Ликий с диким стоном

Повергся, как на плаху палача,

На грудь невесте, гасшей что свеча.

«Глупец, глупец! – философа ответ

Суров и горек: – Ведь от стольких бед

Я столько лет шаги хранил твои —

И зреть тебя поживой для змеи?»

И Ламия очнулась… Аполлоний

Глядит всё пристальней и непреклонней,

Всё жестче и нещадней. В слабом жесте

Еще возможно выразить невесте

Мольбу немую. Но мольбы напрасны:

Глядят глаза – безжалостны, ужасны.

«Змея!» – звучит опять. Раздался дикий,

Нездешний вопль… Она исчезла. Ликий

Один лежал, и взор его потух:

Покинул тело потрясенный дух.

Друзья помочь пытались неумело —

Но тело бездыханное хладело…

И в свадебный хитон запеленали тело.

Колпак с бубенцами, или же Зависть Неоконченная поэма – сказка

I

В краях Индийских – близ Гидаспа, мнится, —

Стояла – иль парила, что скорей —

Малюток-эльфов славная столица.

Царь Эльфинан, мельчайший меж царей,

Влюблялся в человечьих дочерей,

Любил их руки нежные, и губы,

Что, чудится, взывают: обогрей! —

А вот из фей не выбрал ни одну бы.

Царь утверждал: ему бесплотные не любы.

II

Любить людей – для эльфа срам и грех;

И всяк служитель тамошнего храма

Грозил навзрыд: беда постигнет всех

За преступленья царственного хама,

Что на закон плюет весьма упрямо.

Какая драма! Государь ведом

Лишь вожделеньем; подвернется дама —

И тот же час – Гоморра и Содом,

Пока жрецы сулят и молнию, и гром!

III

Парламент, возмущенный государем,

Воззвал: отверзни августейший слух,

Уймись! Иначе в грязь лицом ударим!

Ужели мало нежных фей вокруг?

Ухлестывай за духами, о дух!..

И царь ответил – мыслю, с перепугу

(Он фей терпеть не мог ни на понюх):

«Согласен, мой порок сродни недугу!

Средь бестелесных дев сыщите мне супругу».

IV

Гонцы к Пигмаю, в горский Гималлой

Порхнули резво, умолили хана:

О величайший! Свергни спесь долой!

Царю потребна дочь твоя, Кроханна!

Гонцы скончали речи невозбранно

И улетели с лучшей из невест.

Малютки-эльфы – мощная охрана,

И токмо няня, челяди замест,

Летела с девой: Бог не выдаст, шмель не съест.

V

Людскую душу в область эмпирея

Сонм ангельский заботливо несет —

И эльфы так же возносили, рея,

Царевну под сапфирный небосвод,

И веял ей навстречу ветр высот…

В полете эльфы спали, в нем же бдели,

А если скучноват бывал полет —

Невесте встать с пернатой колыбели

Да promener à l’aile заказано ужели?

VI

«Голубка, лучше смолкни, ей-же-ей! —

Рекла невесте няня Кораллина. —

Близ нас укрылся в облаке Хиндей,

Лукавая и злая образина!

Ох, кажется, ясна ему картина!

Сотри-ка слезы, прекрати-ка стон —

Старик Хиндей хитрее лисовина!

Он царский верноподданный шпион!

Родная, твой обман уж заподозрил он! —

VII

Хиндей услышит храп усталой мыши,

Коль скоро в половицах есть нора!

Хиндей считает черепицы крыши —

И знает, сколь под крышей серебра

И золота – и думает: пора

Изъять их! О, Хиндей…» Но дева няне

Велела: «Стихни! Ты глупа, стара!

Да мне ли опасаться этой дряни?

Я в ненавистный брак влекома на аркане!

VIII

О, мой любимый смертный, где ты?» – «Цыц!» —

Шепнула няня, да царевна-кроха

Такой метнула огнь из-под ресниц,

Что нянюшка решила: дело плохо!

И стихла, удержать не в силах вздоха,

Поскольку от воспитанницы злой

Ждала в отместку вящего подвоха:

Кроханна ущипнет – хоть волком вой!

А может уколоть аршинною иглой…

IX

Приструнив няню, дивная Кроханна

Со скукой и тоской наедине

Стенала и скулила непрестанно,

Кляня судьбу злосчастную, зане

«Прощай навек» родной рекла стране.

Корысти государственной в угоду

Горянке славной дни влачить на дне

Долин? Достаться подлому народу?

В низину снизойти? К столь низменному сброду?

X

Рыдала фея в носовой платок —

Тож лепесток фламандской розы. Кроме

Изложенного, был еще чуток

Иной резон скорбеть об отчем доме —

Хиндей сие поведал в пухлом томе

«Записок» знаменитых (Жукк и Сын,

Что любят мертвых уличать в сороме,

Издали труд подобный не один —

Извольте заглянуть в их книжный магазин).

XI

Честит Хиндей, не сдерживая злости,

За мерзкое распутство всех подряд,

И всем подряд перемывает кости,

Усердно регистрируя разврат,

В котором грешен всяк и виноват;

Глаголет он, историю копая

(И тут Хиндею Геродот не брат),

Как фею-шленду, эльфа-шалопая

Толкала к людям страсть – постыдная, слепая.

XII

Откроем указатель. Буква К…

О что за имена! Какие лица!

И мы Кроханну там наверняка

Отыщем без труда. Ага… Страница…

Листаем… Напечатано: срамница!

Такое автор о царевне плел,

Что впору плюнуть или прослезиться!

«Влеченье к людям – худшее меж зол!» —

Сказал Хиндей – и в том уперся, как осел.

XIII

Кроханну прошлым он корит романом:

Мужчина был ей дорог, люб и мил

Задолго, мол, до брака с Эльфинаном!

Но и во браке, мол, не поостыл

Сжигавший дрянь сию преступный пыл:

Сбегала, дескать, с мужниного ложа

В Бреданию – любезный гамадрил

Там обитал, злопакостная рожа!

Царица, мол, жила, грехи вседневно множа.

XIV

Но полноте! Оставим болтовню —

Пускай болтают сойка да сорока.

Царевну я пока что не виню —

Зачем ее порочить раньше срока?

Подобный брак – несносная морока!

Сам Эльфинан – поведать вам дерзну —

В супружестве таком не чаял прока:

Он, женской плоти нежной белизну

Любивший – получал бесплотную жену!

XV

Едва послы его – точнее, сваты —

Вспорхнули над макушками дерев,

Забился Эльфинан к себе в палаты,

Как зябнущий баран в уютный хлев,

И в жалобах излил никчемный гнев.

И тщетно звал, простертый на диване,

Милейшую меж прочих смертных дев…

И мщенье обмозговывал заране:

«Парламент! Ох и шваль – и смерды, и дворяне!

XVI

Я кой-кого изрядно проучу,

И кое-кто дождется укорота;

Я кой-кого отправлю к палачу,

И кой-кому палач отрубит что-то!

Не депутаты – золотая рота!

Ишь, супостаты любящих сердец!

Одергивать меня, как обормота?

Я царь, иль нет? Не я ль ношу венец?

Я славный Эльфинан, иль тряпка, наконец?

XVII

И лорду-канцлеру, лисице хитрой,

Приуготовлю преотменный шиш:

Его сынок хотел венчаться митрой —

Теперь уже не выгорит, шалишь!

А младший Хреннинг пусть мечтает лишь

О долгожданном генеральском чине!

Церковная богаче будет мышь,

Чем царедворцы многие отныне —

Щедрот моих, клянусь, не станет и в помине!

XVIII

Ха! Герцог А.! Твой отпрыск волен ждать,

Но не дождется Ордена Подвязки —

Визжали ты, сестра твоя, и мать

О том, как царь дарует смертным ласки!

Что, полагали, я страшусь огласки?

Ха! Графу Б. придется жить в кредит…

А вот Палату Общин без опаски

Не тронешь – ибо сволочь там сидит;

Силен мужицкий сброд, и превесьма сердит.

XIX

Чудовищная, подлая затея!

Какую стерву с Гималлойских гор

Доставят мне, о свадебке радея?

Проклятый брак, поганый приговор!

На плаху легче, лучше на костер!

Прелестнейшая Берта! Разве тать я?

Порхну к тебе на головной убор,

А после поброжу по складкам платья —

Да перст мизинный твой порой возьму в объятья!»

XX

С минуту бедный царь лежал простерт —

Пока не вытер слезы покрывалом

И не восстал с дивана, зол, как черт:

К любви найдя препону даже в малом,

Влюбленный обращается вандалом!

И зычно грянул грозный царский глас;

И, точно понукаемый стрекалом,

Поспешно царь продиктовал указ:

Всех пойманных ворюг – на плаху, и тотчас.

XXI

«Эбен!» (Эбеном издавна владыка

Прозвал пажа. Пригож и чернокож,

Любимый царский раб из Мудамбика,

Умен был этот эльф, и прыток тож,

И часто правду молвил, а не ложь,

И потому бывал нечасто порот).

«Эбен! Искать гадателя пойдешь —

Зовется Плудт, недавно прибыл в город!

Сыщи, тащи сюда – хоть волоки за ворот!

XXII

Постой! Пойдешь без моего кольца —

Вещун тебе покажет фигу с маком:

Наверняка такого молодца

Сочтет убийцей, либо вурдалаком;

А перстень свой лишь доблестным служакам

Даю! Скажи: затянется расспрос —

Любой кудесник до расспросов лаком, —

Есть у царя усердный кровосос,

Цепной комар, – а есть и рой несытых ос!»

XXIII

Нешуточную бросивши угрозу,

Унялся Эльфинан, и вновь прилег,

И томно принял царственную позу.

А раб, нутром почуявший батог,

Безмолвно пятясь, вышел за порог,

И двинулся к астрологу в обитель:

Столицу знал он вдоль и поперек,

Насквозь разведал – верить захотите ль? —

Гораздо лучше, чем любой исконный житель.

XXIV

Смеркалось, и оптовым на замки

Закрыться подошла пора лабазам,

А где продажа в розницу – рожки

Зажглись, шипя веселым, ярким газом

(Врачи глаголют, он сродни заразам).

Теки по трубам, газ, расторгни мрак,

Потешь нам душу и обрадуй разум!

Свечной торговец, нынче ты – бедняк,

И вскоре не у дел останется светляк.

XXV

Эбен презрел кондитерские лавки

(Он во дворце халву и пастилу

Нещадно трескал и просил добавки);

Он важно шел – и вдруг изрек хулу:

Отчаянно фальшивил на углу

Скрипач, игравший токмо ради хлеба.

«О, где бы взять поганую метлу!» —

Рыкнул Эбен. Тут капли пали с неба,

И хлынул дождь, и раб забрался в кузов кэба.

XXVI

«Я дерну шнур, – сказал Эбен. – Мой Бог!

Ну, где такую сыщешь колымагу?

Сиденье – рвань, в обивке – уйма блох.

Одёр ледащий не прибавит шагу:

Я скоро трупом, намекает, лягу!

Стекло приспустишь – больше не поднять,

И всюду щели пропускают влагу!

О Боже, мы ползем – за пядью пядь!

Пора бы паланкин использовать опять!

XXVII

О ты, ползущий медленней улитки,

И тяжко раздувающий бока!

Ты утром вез бедняцкие пожитки,

А днем возил, увы, ростовщика,

Что бедняка прижмет наверняка;

И вечером тебе нашлась обуза:

Из кабака доставил седока

Домой. О, ты влачил немало груза!

С удачей у тебя, о кляча, нет союза.

XXVIII

Шагай, бедняга, не жалей подков!

Ты держишься в оглоблях еле-еле,

А надо на кивок, иль жест, иль зов

Покорно поворачивать к панели:

Увы, не потрудились – не поели

Ни ты, ни кучер, уж таков закон.

Вздыхай, бедняга, о своем уделе!

Вздыхай, пока тебя летят в обгон

Карета, и ландо, и прыткий фаэтон».

XXIX

И тут, заметив нужный переулок,

Эбен без промедленья дернул шнур.

Замолк ужасный скрип колесных втулок,

Застыл одёр, измучен и понур.

«Да, сударь! – молвил кучер. – Перекур:

Тут ни проезду нету, ни проходу!

Глядите, сколь пролеток, бричек, фур —

Толпиться, вишь ты, нонче взяли моду!

Видали, сударь, мух, слетающихся к меду?»

XXX

Сошел Эбен. Мощенные слюдой,

Повсюду отражали тротуары

Эбеновую рожу с бородой,

Какую отпускают янычары,

Пунцовый плащ, атласные шальвары

(Их натянул бы даже падишах),

Кушак шелкóвый – а еще динары,

Что и в носу блистали, и в ушах:

Любимый царский раб рядился в пух и прах.

XXXI

Спеша вперед, Эбен с любовью пылкой

Гляделся в сумрак слюдяных зеркал —

И расплывался радостной ухмылкой

(Он чаял государевых похвал).

И, созерцая собственный оскал,

Домчался к магу вихрем, ураганом;

Швейцара кликнул, взором засверкал,

Зелено-бело-золотым тюрбаном

Тряхнул, и поиграл огромным ятаганом.

XXXII

«Похоже, у хозяина прием?» —

Эбен спросил. Швейцар сказал: «Куда там!

У нас под боком нынче торг тряпьем —

Царь женится, пришла пора затратам!

Здесь Magazin des Modes на радость фатам

И женам их открыли… Тарарам!

Нашлось употребление деньжатам!..

Хозяин мой под этот шум и гам

Не в силах ни таблиц чертить, ни пентаграмм.

XXXIII

В науке нешто воспаришь к вершинам,

Коль от земной заботы очумел?

А dentes sapientiae мышиным

Растет цена! А сколько стоит мел!

А уж почем чеснок и чистотел!

И aqua-vitae надобна, однако,

Для ворожбы и ей подобных дел!

Увы: не сыщешь денежного знака —

Забудь и помышлять о знаках Зодиака.

XXXIV

Венеру кличешь – отверзай мошну:

Корыстны, сударь, некие светила!

Но, entre nous, приверженность к вину

Хозяина изрядно разорила».

Эбен изрек: «Потише! За перила

Держась, гадатель вниз ползет, как рак!

Багровее не видывали рыла!

Гляди, обулся лишь в один башмак!»

«О да, – шепнул швейцар, – на это он мастак».

XXXV

Да, собственной блистательной персоной

По лестнице спускался звездочет,

Поникший и подобный мухе сонной,

И выступавший задом наперед.

Он каждую ступеньку в свой черед

Нащупывал ногой… «Мою дворнягу

Хоть кто-нибудь с дороги уберет? —

Он бормотал: – Ведь раздавлю беднягу…»

«Давно, – сказал швейцар, – ваш песик задал тягу».

XXXVI

Воспрянул Плудт: «А вот и царский паж!

Про твой визит рекла моя наука.

Рычит во гневе повелитель ваш,

Промешкаешь – отведаешь бамбука!

Скорее в путь, и более – ни звука.

Спешим!..» И вот астролог и арап,

Подобно стрелам, пущенным из лука,

Примчали к царской спальне. В оной раб

Учуял некий шум, напоминавший храп.

XXXVII

Шепнул Эбен: «Какая же таблица

Вещала – мол, царя объемлет ярь?»

Шепнул гадатель: «Да! Владыке снится,

Что он тебя, ехиднейшая тварь,

Терзает, как разгневанный дикарь».

«Срамлю тебя, – сказал Эбен, – сполна я!

Шумит игрушка, созданная встарь —

Богатая игрушка, заводная:

Урчит бенгальский тигр, британца уминая».

XXXVIII

Эбен толкнул гадателя: «За мной!»

Они в покой вступили тише теней

И, хоть сидел властитель к ним спиной,

Не позабыли преклонить коленей

И пали ниц, ничтожнейших смиренней:

Не столь Эбен боялся пауков,

Не столь Эбен страшился привидений,

Сколь кесаря, когда, уйдя в альков,

С игрушки заводной тот свесть не мог зрачков.

XXXIX

Не смея покоситься друг на друга,

Вещун и раб лобзали так и сяк

Ковер заморский, бывший краше луга —

Там выткан был цветок любой и злак,

И мягкий ворс являл предивный зрак…

Игрушка заводная замолкала.

Царь Эльфинан десницу сжал в кулак

И, повелитель старого закала,

Чернильницу разбил, и три больших бокала.

XL

Царь обернулся: «Жалко, недосуг —

И краткой будет речь моя, и кроткой!

Глухонемых заставил бы я слуг

Твоей, Эбен, заняться обработкой —

О, как любой из них владеет плеткой!

Проваливай! А ты, халдейский маг,

Восстань! Желаешь подкрепиться водкой?

А может быть, в шампанском – вящий смак?

Иль херес предпочтешь? А хочешь – пей коньяк».

XLI

«Властитель правоверных! – рек астролог: —

Владетель дивных пьянственных хором!

И выбор прост, и разговор недолог:

Я предпочту ямайский старый ром».

«Залейся, – царь изрек, – таким добром!»

И молвил Плудт: «О, с радостью великой!

Но – каюсь: в этикете слаб и хром —

Нельзя ли сдобрить оный ром толикой

Crēme de citron – дабы не сделаться заикой?»

XLII

«Я пью твое здоровье, Плудт! И пью

За Берту!» «Берту? – рек астролог: – Браво!

Но столько Берт!» И царь вздохнул: «Мою

Алмазом чту, а прочие – оправа».

«Но ведь любая, – Плудт икнул, – держава

Бесчисленными Бертами кишит!

Я знаю Берту Ватсон – ух, отрава!

И Берту Пэйдж – наперсницу Харит;

И помню Берту Нокс, и видел Берту Смит…

XLIII

О Берте, вам любезной, больше вдвое

Гадатель должен выведать сперва:

Прозвание скажите родовое».

И царь ответил: «Перл! Моя глава

Пред Бертой Перл склоняется! Молва

Идет о Берте всюду! Есть ли чище

И краше перлы? Тут мои слова

Окажутся бессильны, блёклы, нищи…

Да! – в Кентербери, Плудт, ищи ее жилище».

XLIV

«Ба! – крикнул маг: – Она!.. Давным-давно

Покинул я дитя под чуждым кровом —

Дитя, что было в полночь рождено,

В индийских дебрях, где с тигровым ревом

Сливались вопли матери… В суровом

Родиться Берте выпало краю —

Здесь горе вдовам, и лафа коровам!

Я крошку ясноглазую сию

Похитил – и потом подкинул, признаю».

XLV

«Не знаю, – рек монарх, – гадать не стану,

Правдивый ты рассказчик, или враль.

Допей бокал, ступай сюда, к дивану!

Сочти мой пульс, восчуй мою печаль!

И, если ты ученый, а не шваль,

То госпожу в мои доставь чертоги!»

И молвил Плудт: «Я в жизни лгал едва ль!

Я вправду тать милейшей недотроги!

Я истину вещал, а вы чрезмерно строги».

XLVI

«Орудуй, Плудт! Иначе головой

Ответишь, ибо скипетром расквашу

Башку!» – «О царь, неужто булавой

Послужит скипетр? Боже, что за кашу

Я заварил!..» Но император чашу

Горчайшую испить успел до дна,

И был готов к любому ералашу.

И маг вздохнул: «Где-где живет она?..

Дозвольте ром залить стаканчиком вина!»

XLVII

И длань простер к фламандскому фужеру

(Владел им прежде адмирал де Витт),

Кларетом налил – но не всклянь, а в меру, —

И осушив, обрел довольный вид,

И, точно из пучины всплывший кит,

Вздохнул – и ровно через пол-минуты

Напитком тем же был фужер налит

И выпит. Маг хихикнул: «Фу ты-ну ты!

Вы щедры, государь, хоть речи ваши круты!

XLVIII

– Не плачьте, князь! – он крикнул, и сосуд

Наполнил вновь: – Не плачь, продолжим пьянку!

Ужасен пульс твой, но тебя спасут!»

Ответил царь: «Присядь на оттоманку!

Рассвет забрезжил – мыслю, спозаранку

Орать негоже. Ты бы чем-нибудь

Закусывал, дружок… Возьми-ка склянку

С водою розовой, и хоть чуть-чуть

Чело мне освежи, и страждущую грудь!

XLIX

– Кроханна! Тьфу!» – завыл он. «Лишь о Берте, —

Ответил маг, – раздумывай, дурак!

Поверь… Ох, государь, винюсь! Поверьте:

Удавкой вам вовек не станет брак!

Кроханна? Фи! Кривляка средь ломак!

А Берта… – И пошарил он в кармане: —

А Берта – самый цвет, и самый смак!»

И, с ловкостью, присущей обезьяне,

Расшитый плат явил, припрятанный заране.

L

«Вот! Летней ночью вышила сама

Себе обнову Берта Перл когда-то!»

И царь, лишаясь царского ума,

Вцепился в ткань расправленного плата

И плакал, точно лютая утрата

Его постигла… И являла ткань

Цветы в лучах восхода иль заката,

Луну являла, тигра, кобру, лань:

Обычен был платок – затейливая дрянь.

LI

Монарх его разглядывал, доколе

Не прояснился августейший взор:

«Как учат рукоделью нынче в школе!»

И вдруг – девиз увидел царь в упор:

Отыди прочь, Эрот, презренный вор!

Царь пошатнулся – пошатнешься, если

Такое зришь надеждам вперекор!

«Эй! – маг воскликнул: – Отдохните в кресле!

Надежды не мертвы – наоборот, воскресли!

LII

– “Отыди прочь”? Толкуй: “спеши сюда!..”

Но к делу. Ни за что на свете фею

Не наречете вы женой? О да,

Разумно. Ибо как же я посмею

Перечить вам? Свою подставить шею?

В особе царской обрести врага?

Вы мне башку снесете, как злодею —

Ведь царская расправа не долга!

А мне башка моя, поверьте, дорога!

LIII

– Да, впрочем, и противно этикету,

Когда желания смиряет князь,

К любви своей влекущийся предмету!

Лишь смерды смирны, ибо смерды – мразь!

Скажу по размышленьи, не страшась:

Я удавил бы всякого прохвоста,

Что князя упрекнет за эту связь —

Ведь невеличка Берта – фея просто:

Изящна, и худа, и крохотного роста».

LIV

«Который час, гадатель?» – «Скоро пять, —

Гадатель молвил. – Уж запела птица,

Товаркам говоря: довольно спать!

Вам на чело рассветный луч ложится.

Задуть ли свечи?» – «Да! Но где ж юница?

Лети за ней, а не витийствуй тут!»

«Нет, – маг изрек, – любовницей разжиться

Отправитесь вы сами – ведь не чтут

К любимой деве путь за непосильный труд!»

LV

«Я сам?» – «О да! Ведь числитесь героем!

А чтобы деву не объяла жуть,

Поскольку в поднебесье взмыть обоим

Придется вам, и долгий править путь,

Заставим Берту славно прикорнуть —

И визг не повредит монаршей прыти.

Но действуйте немедля – в этом суть».

«Немедля?» – «Да. Достигнуть, извините,

Вам Кента след, пока светило не в зените».

LVI

И прояснилось царское чело!

И молвил маг: «Моя награда – чарка!..

Двадцать четвертое у нас число,

Апрель… Грядет канун Святого Марка…

И коль такого алчете подарка —

Сию минуту прогоните лень!

Барашек мой, вас ожидает ярка!

Поверьте, сей глагол – не дребедень:

Похитить Берту вы лишь в этот властны день!»

LVII

И брови снежно-белые насупил

Великий маг, всеведущий старик,

И очи воспылали, точно жупел,

И посуровел добродушный лик;

Десница вознеслась – и через миг,

Нырнувши в плащ, нашарила меж складок

Волшебнейшую из волшебных книг —

Влияла книга на миропорядок,

И были в ней ключи ко множеству загадок.

LVIII

«Возьмите книгу… Царь, да вы же трус!

Не бойтесь, прикоснитесь к переплету!

Сей пухлый том – весьма изрядный груз,

Но не помеха вашему полету;

А Берту в безмятежную дремоту

Повергнет он: сей том, сей амулет

Навеет спячку даже бегемоту!

Закутайте девицу в теплый плед —

И умыкайте. Вам преграды в небе нет!

LIX

«А заклинать придется?» – «Нет, не надо.

Лишь положите книгу на постель,

В которой спит подкинутое чадо —

И все тут». – «О, заветнейшая цель! —

Воскликнул царь: – За тридевять земель

Спешу, и возвращусь без проволочки!

Ты станешь пить, как не пивал досель:

Не из бутылки жалкой, но из бочки!

А хочешь мужем быть Кроханны, ханской дочки?»

LX

И молвил маг: «Благодарю за честь…

Ах, да! Начнутся пересуды, споры:

“Где государь?” И разнесется весть:

У царства – ни надёжи, ни опоры!

Но я скажу, что вы изрядно хворы:

К царю нельзя, владыку бьет озноб!

А коль жрецы – проныры да притворы —

Елеем ваш решат помазать лоб,

Отвечу: торопить царя негоже в гроб».

LXI

«Пора! Пора! Открой окно, гадатель!»

«Ого! – воскликнул маг, открыв окно:

Стадами нынче бродит обыватель

В такую рань!» – «Увы, немудрено, —

Заметил царь: – Ты падок на вино,

А чучела сии весьма охочи

До зрелищ: недоспали, смерды – но

Кроханну ждут, горē возводят очи…

Найдется им, о чем судачить ближе к ночи!»

LXII

И хмыкнул Плудт: «Ого! Они орут!

Ага! Послы вернулись! Прилетели!

Сколь утро ясно, сколь несметен люд!

Сколь облачные блещут цитадели!..

К лесной опушке, где чернеют ели,

Снижается бесчисленный кортеж,

Кружась и вихрясь… Эдакой метели

В апреле мы не видывали прежь!

Сколь нынче воздух чист и несказанно свеж!»

LXIII

«Отлично, Плудт! Кортеж подобен вьюге…

А эти “сколь”! Ну, право, ты поэт!»

«О государь, прочтите на досуге

Мои безделки! С юношеских лет

Служил я Фебу, Музам дал обет!

Не смейтесь! Труд нелегок и долгонек!

Подите, сочините хоть куплет!»

Царь отмахнулся, взлез на подоконник:

Стихов не сочинял, – но зрелищ был поклонник.

LXIV

Народ ликует. И наперебой

Все колокольни город полнят звоном;

Гремят оркестры, с пушечной пальбой,

Что горожанам не грозит уроном,

Соперничая; флагам и знаменам

Привольно полоскаться на ветру.

Близ Эльфинана сядет в зале тронном

Кроханна! – и в столице ввечеру

Вина получит всяк по целому ведру!

LXV

Кортеж кружился над жемчужной башней,

Сверкая в свете ласковой зари.

Наипервейшим, с важностью всегдашней,

Летел Хиндей, за ним летели три

Пажа, вослед пажам – секретари,

Затем – не забывать о протоколе! —

Затем рабы, верзилы-дикари,

Несли усердно – хоть и поневоле —

Герб гималлойский: мышь на серебристом поле.

LXVI

Затем летела знать; за знатью – рать,

Крылатые бойцы в надежных латах;

За ратью – рой рабов, тащивших кладь

(О, сколько силы в неграх и мулатах!);

Затем двенадцать лекарей в халатах

Парчовых… И блистая, как звезда,

Витала в сонме спутников крылатых

Царевна – и уж как была горда,

Что служит ей одной столь славная орда!

LXVII

Кто равнодушен к эдакому блеску?

Царевна засмеялась, глядя вниз…

Царь застонал, задернул занавеску:

«Мерзейшая из пакостных актрис!

Лечу! Лечу! Кривляку ждет сюрприз!

Какая тварь! Ужимка за ужимкой!

Снабди сию секунду, старый лис,

Меня волшебной шапкой-невидимкой —

Иначе мой побег окончится поимкой!»

LXVIII

Вооружась волшебным колпаком,

И том волшебный крепко взяв под мышку,

Царь Эльфинан прищелкнул языком,

И стал похож на дерзкого мальчишку.

«Прощай, Кроханна! Право, просишь лишку!

Прощай, прощай! И ежели навек —

Навек прощай!» И Плудт увидел вспышку —

Он даже не успел захлопнуть век:

Царь Эльфинан исчез, едва «прощай» изрек.

LXIX

«Ого! – воскликнул маг: – Свершилось чудо!

И впрямь лететь решился, идиот!

Ну что же, выпивкой займусь покуда —

Хоть после мне Хиндей башку свернет».

Маг осмотрелся, как шкодливый кот:

«О, сколь же здесь алмазов и рубинов!

Да мне ли восседать, разинув рот,

И ничего из ларчиков не вынув?

Есть вещи поценней бутылок и графинов!»

LXX

– Царю – наука: не пускайся в блуд!..»

Гласят иные летописи, будто

Сие сказав, умолк навеки Плудт.

Мол, прогуляться потянуло Плудта,

И Плудт, на посошок напившись люто,

По лестнице сходил, творя зигзаг.

Стопа же лишь одна была обута,

И, сделав роковой неверный шаг,

Свалился вниз, и враз убился насмерть маг.

LXXI

Но летописи лживые нередки!

И живо эту опровергнут чушь

Хиндеевы записки и заметки.

Хиндею должно верить – честный муж,

Изящно повествующий к тому ж —

Хотя витиевато. В стих певучий

Не втиснешь эту прозу, коль не дюж!

Вперед, Пегас, летим искать созвучий:

Здесь отличиться нам отменный вышел случай!

LXXII

Дневник Хиндея – истины врата.

Читаем… «Полночь. – Мгла. Тридцать шестая

Под нами промелькнула широта,

И курсом на Тибет промчала стая

Скворцов. – На крылья нам легла густая

Примерно в четверть первого роса. —

Укрыл царевну мехом горностая:

Озябнув, эта девица-краса

Рычала погрозней рассерженного пса.

LXXIII

Час без пяти. – Из новенькой двустволки

Дуплетом сбил ночного мотылька. —

Изжарил: есть хотели все, как волки;

Царевна же не съела ни куска.

И пусть не ест, печаль невелика. —

Недобрый знак: навстречу мчится филин!

Пишу и вкось, и вкривь – дрожит рука…

Я, не лишенный мозговых извилин,

Предвижу: будет брак несчастьями обилен!

LXXIV

До трех часов пересекали мы

Пространство над песками Черной Гоби. —

Вдали вздымался, под покровом тьмы,

Вулкан великий, изрыгавший в злобе

Огонь и лаву, скрытые в утробе. —

Клубился дым, стоял несносный смрад,

Как будто в мерзкой городской трущобе. —

Сменили курс: не воздух – сущий яд,

И раскаленных глыб весьма опасен град.

LXXV

Примерно в три часа метеоритом

Накрыло наш обоз. – Какой удар!

Жалею о сервизе, вдрызг разбитом

(Еще погибли паж и кашевар). —

Царевне обожгло подол – кошмар!

Она визжала: “Ух, головотяпы!” —

И обещала уйму лютых кар.

Да, не хотел бы ей попасться в лапы…

О ужас! Нетопырь моей коснулся шляпы!

LXXVI

Три двадцать и четырнадцать секунд. —

Большой пожар на западной равнине:

Пылает город. – Битва или бунт? —

Ах, это город Балх! Боюсь, отныне

Конец его богатствам и гордыне… —

Близ нас парит чудовищный грифон!

Удвоил стражу: дам отпор скотине! —

Отставить. Пронесло. Убрался вон.

Летим не без помех, но все же без препон.

LXXVII

Три тридцать. – Отдохнуть велит рассудок.

Пятиминутный сделали привал

На облаке. – Внизу, под звуки дудок

И бубнов, шел пикник, иль карнавал:

Облюбовав обширнейший прогал

Меж древних кедров, буйные оравы

Отплясывали. Кто не танцевал —

Другие находил себе забавы,

А кое-кто и спать ложился прямо в травы.

LXXVIII

Убил гуляку, обронив брегет

(Хорошие часы, ей-Богу, жалко!) —

Два золотых тотчас метнул вослед,

В уплату за услуги катафалка. —

По мопсу ханской дочки плачет палка:

Ворчал в ответ на мой игривый свист! —

Царевна, как заправская гадалка,

Тасует карты: назревает вист. —

Сыграли. Говорит, я на руку нечист.

LXXIX

И в шахматной игре свою сноровку

Царевна показала после карт.

Под шахом совершая рокировку,

Вошла в неподражаемый азарт

И зарычала, точно леопард. —

Четыре с чем-то. – Ранняя пичуга

Поет. – Прислуга дремлет у бомбард. —

Царевна спит. – Царю придется туго:

Во сне зовет она возлюбленного Гуго.

LXXX

Ох! Маховое выпало перо

Из левого крыла! Ужель дряхлею?

Да нет же! Чует, чувствует нутро:

Я полон сил! Ведь я себя лелею

Как цветовод – любимую лилею! —

Примерно пять. Зарей горит восток. —

Примерно в шесть увидели Пантею. —

Велю снижаться за витком виток,

Чтоб нами весь народ полюбоваться мог.

LXXXI

По нисходящей прянули спирали. —

Какие толпы! Сколько суеты! —

Мещане в высь восторженно взирали,

Как солнце увидавшие цветы. —

Велел парить, убавить быстроты. —

Бутоны, первоцветы луговые

Несметно, как осенние листы,

Повсюду сыпались на мостовые. —

И ликовал народ, вытягивая выи.

LXXXII

А дальше, мнилось, лицами зевак

И улицы и площади мостили!

Над каждой кровлей полоскался флаг,

И стягами украсили все шпили:

Старались, не ленились, простофили!..

По городу катился громкий гул,

И чудилось, бушует море, или

Большое стадо буйволов спугнул

Охотник (сей пассаж – народу не в похул).

LXXXIII

“Ура невесте царской! Честь и слава!” —

Разнесся рев. Невеста же в ответ

Раскланялась налево и направо,

Меча пригоршни золотых монет —

Не медяков, как утверждали, нет!

Я не иду к царевне в адвокаты,

Но клевета сия – постыдный бред!

О, сколь неблагодарны скорохваты,

Спешившие ловить цехины и дукаты!

LXXXIV

Но все же всяк ревел, как добрый слон:

“Кроханна, славься!” И под эти клики

Мы низлетели наземь близ колонн

Имперской знаменитой Базилики.

На караул гвардейцы взяли пики,

Вельможи низко поклонились нам

И подняли приветливые лики.

Вступаем во дворец… О стыд и срам!

Какой хаос! Какой нежданный тарарам!

LXXXV

Замест монарха и монаршей свиты

За широко раскрытыми дверьми

Крикливые столпились троглодиты,

С несмысленными схожие зверьми —

Вернее, эльфы, пьяные вельми.

Шваль: судомойки, вице-судомойки,

Лакеи – эту дрянь поди уйми,

Когда у них разгар лихой попойки!

И все до одного трещали, словно сойки.

LXXXVI

Потом узрел коронного судью

На четвереньках: полагаю, эля

Несчастный выпил целую бадью;

Градоначальник, ставший жертвой хмеля,

Вовсю бранился, кулаками целя

Соседу в ухо, или же в висок;

Стряпухи же лобзали менестреля.

Кто мог шагать – шагал наискосок,

И от паденья был подчас на волосок.

LXXXVII

Поэт придворный вскачь по вестибюлю

Примчал к царевне, оседлав шута,

И проталаму спел, а после – дулю

Явил… И вся лихая сволота

Заржала! В гневе я отверз уста:

“Где государь? Ответствуйте!” Куда там…

Царевну одолела дурнота.

Я крикнул, дал приказ войти солдатам.

И кинулся царя искать по всем палатам.

LXXXVIII

И тут новейший царский блюдолиз

Навстречу мне шагнул, давясь от смеха:

Напившийся до положенья риз

Гадатель Плудт…»

Немалая утеха!

Маг не разбил, что скорлупу ореха,

Себе главу! Меж персонажей враз

Возникла бы досадная прореха —

Но летописец утешает нас:

В живых остался маг, меж магами – алмаз.

LXXXIX

И, как сановник, облеченный властью,

Плудт повелительно прервал дебош.

………………………………

Гиперион Отрывок

Книга I

Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,

Где свежестью не веет поутру,

Где полдней жарких нет, и звезд ночных,

Воссел недвижной глыбой древний Крон,

Безгласнее обставшей тишины;

За лесом лес навис над головой —

За тучей туча, мнилось. Воздух был

Безжизненней, чем в летний зной, когда

Чуть-чуть колеблются метелки трав,

Но палый лист покоится, где пал.

Ручей неслышный мимо тек, журчать

Не смея, ибо скорбный падший бог

Был рядом – и Наяда в камышах

Держала хладный перст у сжатых уст.

В сыром песке следы огромных стоп

Туда лишь и тянулись, где застыл

Седой Титан. И на песке сыром

Покоилась, недвижна, нежива,

Десная длань, утратившая скипетр.

Сомкнувши вежды, к матери-Земле

Поник челом, просил подмоги сын.

Казалось, он уснул навек. И вдруг

Чужая пясть на мощное плечо

Легла; но прежде отдан был поклон

Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.

Се бысть Богиня древних, первых дней;

И рослой амазонке близ нее —

Глядеть бы крохой; карликом глядеть

Ахиллу; Иксиона колесо

Остановила бы она перстом.

Не столь великий лик являет сфинкс,

Возлегший во дворце на пьедестал —

Мемфисский сфинкс, наставник мудрецов.

О! лик Богини мог бы изумлять

Красою, да красу печаль затмила —

Печаль, прекрасней, чем сама Краса.

И чуткий страх в огромных был очах:

Как будто беды шли – за строем строй,

Как будто лишь передовой разъезд

Метнул стрелу, а грозный арьергард

Погибельные громы снаряжал.

Одну прижавши длань к своей груди,

Туда, где сердце смертных бьется – точно

Бессмертной быв, испытывала боль,

Богиня выю Крона обвила

Другой рукой и, стан опять согнув,

Титану в ухо молвила слова —

Трубой органной грянул горний глас —

Печальные слова, что наш язык

Способен так воспроизвесть (о сколь

Бедней он, чем былая молвь богов!):

«О Крон, очнись… Но, бедный, старый Царь —

Зачем? Никак, увы, не ободрю;

Не изреку: “Почто же опочил?”

Ты от небес отторжен, а земля

Низринутых богов не признает,

И славный, многошумный океан

Тебя отверг; и в воздухе седой

И ветхий бог не властелин отнюдь.

И твой же гром, невольник вражьих рук,

Обрушился на прежний твой чертог;

Дотла твоей же молнией сожжет —

Наш мир сожжет! – неловкий супостат.

Безвременье! Мгновенья – точно годы!

Чудовищная правда, что ни миг,

Вспухает, нагнетает нашу скорбь,

Дабы неверье не смогло вздохнуть.

Почий, о Крон, и далее! Вотще

Тревожу твой пустынный тяжкий сон,

И втуне ты бы очи разомкнул!

Почий, а я восплачу, павши ниц».

Июльской ночью заворожены,

Зеленые старейшины лесов —

Маститые дубы, при свете звезд

Недвижно дремлют, спят, не шевелясь —

А ветер лишь единожды плеснет,

И до зари уляжется опять.

И, что случайный ветер, эта речь

Утихла. И Богиня, возрыдав,

Сырую почву тронула челом,

Дабы волос рассыпавшихся шелк

Сокрыл стопы Титану, и согрел.

Луна успела за ночь миновать

Неторопливо все четыре фазы,

А эти двое стыли близ ручья,

Незыблемые, словно валуны —

Безгласный Бог, склонившийся к земле,

Простертая Богиня, вся в слезах —

Покуда Крон, опомнясь, не подъял

Угрюмый взор на чуждый, жуткий край,

На сумрак и печаль окрестных мест —

И не узрел Богиню… Крон отверз

Косневшие уста – и, точно лист

Осиновый, дрожала борода:

«Супруг тебе – златой Гиперион,

О Тейя, о нежнейшая жена…

Отверзни взор и возопи: увы!

Отверзни взор и молви: сей изгой —

Ужели Крон? Скажи, ужели впрямь

Сей голос – мой? Чело сие – ужель

Мое? Мое, навек лишенное венца?

Ужели это Крон? О, чья же власть

Меня повергла, молви, чья же мощь?

О, кто растил ее, и наущал?

Ведь я стальной рукой давил Судьбу!

Но я сражен, я сгублен, погребен,

И отрешен от боголепых дел:

Не правлю обращением светил,

Не усмиряю ветры и моря,

Не пригреваю злаки тучных нив —

О, как же божью сердцу изливать

Безмерную любовь? Невесть куда

Мое пропало сердце – и невесть

Куда пропал я сам, былой Титан:

Престол утратив, где-то я исчез

Меж ним и долом этим… Тейя, Тейя!

Открой зеницы, огляди миры —

Миры сиянья звездного, и мглы;

Миры, что жизнедатны, иль мертвы;

Миры Небес, и преисподних бездн.

О Тейя, Тейя! Разве не видать

Иль образ некий, иль хотя бы тень

Защитника, стремящегося к нам

На крыльях, либо колеснице? Да!

О да! Я верю: Крону – быть Царем.

О да! Всенепременно победим

Богов мятежных – верю! Трубный зык

Восславит нас, и грянет мирный гимн

В заоблачных чертогах золотых —

Сольется пенье с перебором струн

Серебряным. И сколько новых благ

Создам на диво дщерям и сынам

Небесным! А затем… Затем велю…

О Тейя, Тейя, Тейя! Где же Крон?..»

И Крон восстал во весь огромный рост,

Ломая руки, пястью пясть круша.

Всклокоченную гриву хладный пот

Влажнил – и взор померк, и глас умолк,

И слух замкнулся – плачь, о Тейя, плачь!

Но вскоре Крон возмог отверзнуть вновь

Уста: «О, я ли, я ли – не творец?

Не созидатель? Я ли не создам

Иного мира, и другой вселенной,

Чтоб нынешним – конец настал навек?

О Хаос новый! Где ты?» – Сей глагол

Достиг Олимпа, и объяла дрожь

Троих богов мятежных. Тейя же

Восстала враз, надежду обретя,

И быстро, но смиренно призвала:

«Спеши утешить весь наш падший род,

О Крон! Даруй отвагу остальным!

Я знаю путь, ведущий в их приют!»

И смолкла, взором заклиная: в путь!

Попятилась немного. Крон за ней

Шагнул – и Тейя, вмиг поворотясь,

Вожатой стала. Древние стволы

Пред ними расступались, как трава.

Меж тем во мрачных безднах реки слез

Лились. Таких скорбей, подобных мук

Не выразить ни речью, ни пером!

Титаны – связни, или беглецы, —

Стенали в лютой боли: «Крон, спаси!»

Но к ним не долетал ответный глас.

Из древних великанов лишь один

Еще не пал, и властвовал еще —

Гиперион. И шаровидный огнь

Ему служил престолом – Богу Солнца.

Но чуял Бог: беда недалека.

Он знамений страшился – не примет,

Которых столь боится смертный люд:

Не песий вой, и не вороний грай,

Не уханье полнощное совы,

Не родственник, ступивший на порог,

Когда раздался погребальный звон —

А знамения навевали страх

Гипериону. Весь его дворец,

От золотых пирамидальных веж

До бронзовых укромных галерей,

Кровавым жаром тлел – и всяк покой,

И всяк чертог соделался багров.

Оконные завесы, тучи тож —

Гремели. Исполинские орлы,

Нигде никем не виданные прежь,

Витали. Ржанье пламенных коней,

Нигде никем не слыханное прежь,

Раскатывалось. А кадильный дым,

До Бога достигавший с алтарей,

Что на священных ставятся холмах,

Смердел каленой медью и свинцом

Расплавленным… Когда на сонный запад

Бог нисходил усталый, отсияв, —

Не отдыхать ложился великан,

И не дремал, внимая пенью флейт,

Но мерил до утра, за шагом шаг,

Длину и ширину своих палат.

А в дальних закоулках и углах

Теснились оробелые рабы

Крылатые – так толпы горожан,

Бежавши в степь, сиротствуют, пока

Землетрясенье зыблет их дома.

И вот, когда влачился Крон вослед

За Тейей сквозь неведомую дебрь,

Гиперион прощальные лучи

Метнул, и скрылся, низойдя на запад.

Дворцовую пред ним отверзли дверь

Бесшумно, как всегда – и лишь Зефир

Поднес к устам покорную свирель,

Мелодию рождая наугад.

Подобно розы алой лепесткам,

Благоуханным, радующим взор,

Открылись дивно створы, чтобы мог

Уставший за день Бог домой войти.

И Бог вошел – как воплощенный гнев!

И риза развевалась, точно ветр

Ее трепал – она, раскалена,

Ревела, что земной кузнечный горн —

И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед,

Минуя череду гигантских зал,

И семицветных арок череду,

И череду сияющих столпов,

Покуда не ступил под главный свод.

И там остановился. И, ярясь,

Претяжко топнул. Громовой удар

Сотряс обитель Бога – от основ

До кровель. И еще не стихло эхо —

А Бог, подобно смертному, вскричал:

«О ужасы – во сне и наяву!

О чудища! О кровоядный сонм!

О упыри в сырой, холодной тьме!

О нежить черных, ледяных озер!

Почто почуял вас? Узрел почто?

Почто бессмертный бог настоль смятен,

Завидя грозные зеницы зла?

Низвержен Крон – ужели пробил час

И мой? Ужели сей покину кров —

Родную гавань, славы колыбель

Моей, обитель света и тепла,

Чистейший храм хрустально-золотой, —

Мое владенье? Пусты, холодны

Сии чертоги станут без меня.

Не роскошь, не величие, не блеск

Провижу: мрак провижу – смерть и мрак.

О, даже в мой приют, мое гнездо,

Пришли виденья Тартара, дабы

Глумиться и вещать погибель… Нет!

Землей клянусь, и хлябью всех пучин:

За рубежи пылающих высот

Неотвратимо протяну десницу —

И дрогнет самозванец юный, Зевс,

И Крон опять воссядет на престол!»

Он рек – и смолк. Но полнили гортань

Угрозы, хриплый порождая рык…

В театре пуще грянут свист и гул,

Коль тишины потребует актер;

Прикрикнул Бог – а Призраков орда

Взглумилась гаже втрое, и гнусней.

И над зеркальным полом плыл туман,

И мнилось, пол преображался в топь.

И боль неслыханная проползла

По телу Бога – мнилось, лютый змий,

Проникший сквозь подошвы ног, достиг

До темени, под коим свился в клуб —

И сгинул… Тотчас ринулся к вратам

Восточным Бог, и там, за целых шесть

Часов до часа утренней зари,

Дохнул на створы – и, со створов прочь

Туман тяжелый свеяв, широко

Врата над океаном распахнул.

И шаровидный огнь парил, готов

Дневного бога по небу нести;

Вращался, облеченный мглою туч —

Точнее, полускрытый: свет не гас,

Не прятался бесследно – там и сям

Высверкивали очертанья сфер,

Колюров, дуг и пламенных кругов;

И молнии глубокий слал надир

К зениту – иероглифы чертил;

И всякий жрец, и всякий звездочет

Во время óно знал их тайный смысл,

Разгаданный за сотни долгих лет —

И позабытый ныне: мы найдем

Лишь на стенах египетских руин

Такие письмена… И было два

Крыла у шара – пламенных крыла;

И при явленье Божества они

Приподнялись, готовя первый взмах,

И за пером расправили перо,

Отряхивая мглу – но самый шар

Таился в ней, приказа ждал. Приказ

Тотчас бы отдал Бог, и день зажег,

И спасся бегством – бегством в небеса…

Увы! Теченье суток торопить

Никто не властен – даже божество.

И не зарделось утро: пресеклись

Рассветные приготовленья враз.

И пламенели крылья-близнецы

Вотще; вотще зияли широко

Восточные врата ночной порой.

Титан, который некогда был горд,

Неукротим – согнул невольно выю

Под гнетом черных, тягостных годин.

И на угрюмой облачной гряде —

Меже, разъединявшей день и ночь, —

Простерся Бог, померк и простенал.

И свод небесный тысячами звезд

Глядел на Бога скорбно – и Уран

Глаголал из космических глубин,

Торжественно и тихо молвив так:

«О сын мой! Сын пресветлый! Ты зачат

Землей от Неба древле, Чадо Тайн,

Что непостижны для самих же сил,

Тебя творивших! Огненный восторг,

Всемощный пыл, всевластную любовь —

Отколь, и кто нам это ниспослал?

А нашей страсти зримые плоды —

Божественные символы, во плоть

Облекшие невидимую жизнь —

Бессмертную, и сущую везде.

И в мире новом ты – светлее всех,

Всех остальных собратьев и Богинь!

Борьба меж вами нынче, и мятеж:

Отцу враждебен сын. Я видел: пал

Мой первенец, развенчанный отец,

Меня – меня! – моливший: «защити!»

Но был неотразим сыновний гром,

И я в туманы спрятал бледный лик…

Свою погибель чуешь? Неспроста,

Коль Боги не походят на Богов!

Я создал вас божественными встарь:

Суровы, строги, безмятежны, вы

Миропорядок божеский блюли.

А ныне стали страх, томленье, гнев,

И лютость вам присущи наравне

Со смертными, чинящими раздор

В юдоли бренной… Сын мой, это знак —

Прискорбный знак паденья и конца!

Но не сдавайся! Ты могуч и смел,

Ты – горний странник, несомненный Бог!

О, дай отпор годинам тяжким, полн

Эфирной мощи! Я же – только голос,

Безликий, точно ветер и прилив —

Как ветер и прилив, сыны стихий.

Но ты – иной. А посему – спеши

Опередить беду. Хватай стрелу,

Покуда лучник целится! Стремись

На землю: Крон спасения взалкал!

А я крылатый огнь оберегу

И буду небесам опекуном».

Вселенский шепот слыша, исполин

Восстал тотчас, и поднял к сонму звезд

Свой лик, раскрывши веки широко.

Уран умолк. Но, веки широко

Раскрывши, все глядел на сонмы звезд

Гиперион… А после, как ловец

Жемчужин, прыгающий с борта в хлябь,

Склонился Бог – и с кромки межевых

Свинцовых туч беззвучно канул в ночь.

Книга II

В один и тот же быстрокрылый миг

Низринулся Гиперион стремглав,

А Крон и Тейя край узрели, где

Рыдала Рея, и Титаны стон

Вздымали. Слезы падали во мглу,

Стенанья глохли: яро грохотал

Незримый водопад, и горных рек

Незримых раздавался грозный рев —

И стонущий не слышал сам себя.

Скала скалу теснила, всяк утес

К соседнему склонялся, точно зубр,

Челом к челу встречающий врага:

Они смыкались в каменную сень,

Изгоям дав угрюмейший затин.

Сидевшему – престолом был гранит,

Лежавшему – постелью был базальт,

Иль сланец… И не все тут собрались:

Иной был в узах, странствовал иной.

Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей,

Порфирион, и Скорбий, и Тифон,

И много прочих, грозных силой мышц, —

Терзались там, где каждый тяжек вздох,

И стиснутых зубов не разожмешь,

И ни один сустав согнуть нельзя —

Настоль вязка мрачнейшая среда,

Облекшая страдальцев – лишь сердца

Трепещут и колотятся, гоня

Из жилы в жилу судорожно кровь…

Скиталась бесприютно Мнемозина,

Блуждала Фойба от луны вдали:

Бродяжить были многие вольны —

Но большинству пришлось ютиться здесь.

Застыли там и сям громады тел —

Не столь печально хмурое кольцо

Камней священных, древних кельтских глыб —

На пустоши, когда вечерний дождь

Заморосит в унылом ноябре,

Заброшенное капище кропя.

Но все крепились: ни глагол, ни жест,

Ни взгляд не выдавал ничьей тоски.

Давно и втуне ярость исчерпал

Поникший Крий, в осколки раздробив

Булатной палицей ребро скалы.

Но шею змия стискивал Япет

В огромном кулаке, – а змий давно

И жало вывалил и, словно плеть,

Обвис, казненный – ибо не дерзнул

Зевесу ядом в очи плюнуть гад.

И распростерся подбородком вверх

Страдалец Котт, а теменем – в кремень

Уперся и, раскрыв беззвучно рот,

Вращал глазами страшно. Близ него

Стояла та, кого гигантский Каф

Зачал, и в лютых муках матерь Гея

Рожала – ибо Азия крупней

Всех остальных рожденных Геей чад.

И мысль о достославных временах

Грядущих просветляла скорбный лик:

В поречьях Окса или Ганга храм

За храмом рисовала ей мечта,

И острова, и купы щедрых пальм…

И Титаниде скипетром служил

Индийского слона огромный клык.

Над ней, облокотившись об уступ,

На коем он свалился, Энкелад

Лежал: когда-то смирный, словно вол,

Пасущийся средь заливных лугов —

А ныне злобный, точно лев иль тигр.

И, месть лелея, мысленно теперь

Метал он горы во второй войне,

Грядущей – и с Олимпа Божества

Бежали в обликах зверей и птиц.

Здесь Атлас был; и Форкий, что Горгон

Зачал; и были Океан с Тефидой,

У коей на груди рыдала дщерь

Климена, распустившая власы.

Фемида же упала подле ног

Закутанной, что горная сосна,

В холодные, сырые облака,

Неузнаваемой царицы Опс.

Но здесь прервется перечень имен:

Коль Муза возжелает воспарить —

Задержишь ли? А Музе время петь

О Кроне с Тейей, что сюда взошли

От горших бездн по скользкой и крутой

Тропе… Возникли две главы сперва

За гранью скал, потом тела – и вот

Осталось восхожденье позади.

И к логову изгоев Тейя длань

Беспомощно простерла – трепеща,

Украдкой созерцая Кронов лик.

Пытался богом оставаться Бог:

Отринуть гнев, томление, печаль,

Тоску, надежду, ярость, и алчбу

К отмщению, и – паче прочих чувств —

Уныние… Вотще! Бесстрастный Рок

Его седины мертвою водой

Уж окропил, и сопричислил к смертным.

Застыла Тейя в страхе… И сыскал

Несчастный сам дальнейшую стезю.

Больнее сердцу от земных потерь,

Душе тоскливей от мирских утрат,

Коль видишь злополучную семью,

Где беды столь же тяжкие стряслись.

И Крон, войдя к изгоям, обомлел

И сник бы, но взглянуть успел в глаза

Тому, кто был могуч, и Крона чтил —

Титану Энкеладу. И воспрял,

Одушевился Крон – и грянул клич:

«Глядите, вот ваш Бог!» И грянул стон

В ответ, и скорбный вой, и жалкий вопль —

Но всяк склонился, Крона восхвалив.

Развеяв сумрак облачных завес,

Глядела Опс, отчаянно бледна,

С мольбой в запавших, выцветших очах.

Когда взревет Зима, дремучий бор

Шумит – подобный же возникнет шум

Среди бессмертных, если, перст воздев,

Глаголать Бог намерится – изречь

Неизрекомое, и каждый звук

Заставить загреметь и заиграть.

Утихнет буря – и дремучий бор

Уснет, и более ни шум, ни шорох

Не раздадутся. Но затих едва

Средь падших гул – и тотчас, как орган,

Что, хору дав умолкнуть, вдруг аккорд

Рождает серебром басовых труб,

Державный Крон безмолвие прервал.

Прервал – и рек: «Ни сердце, мой судья

Пристрастный, не способно разъяснить,

За что нам нынче выпало сие, —

Ни первобытный духовластный миф,

Изложенный в стариннейшей из книг,

Которую хранитель звезд, Уран,

У темных берегов, из темных волн,

С незнаемого дна сумел извлечь, —

Нам, из безвидных спасена зыбей,

Незыблемый гласит она закон!

Ни миф, ни знак, ни вещая борьба

Стихий – земли, воды, ветров, огня, —

Когда они воюют меж собой,

Вдвоем, втроем, а то и вчетвером

Затеяв распрю, все противу всех:

Ярятся огнь и ветер, а вода

Обоих дождевая оземь бьет —

И, если молния отыщет серу,

Мир дрогнет, – ни борьба стихийных сил,

Ни знак, ни миф не властны сообщить,

За что вам нынче выпало сие!

Нигде разгадки нет – хоть я вперял

Зрачки до боли во вселенский свиток:

За что же вам, древнейшим Божествам

Средь зримых, осязаемых Богов,

Покорствовать мятежникам, чья мощь

Сравнительно мала? Но все вы здесь!

Посрамлены и сломлены – вы здесь!

Я крикну: “Храбрецы!” – услышу стон;

“Холопы!” крикну – снова стон. И что же

Поделаю? О Небо, что же днесь

Поделаю? Пусть молвит каждый Бог:

Как воевать? Как ярость утолить?

Глаголай всяк – и все глаголы взвесь!

Я жажду слушать. Молви, Океан,

Глубокий в мыслях! На твоем челе —

Спокойствия сурового печать,

Рожденного раздумьем. Говори!»

И Крон умолк. А Властелин Морской, —

Философ, не в сени афинских рощ

Ученый, а в безмолвии пещер

Подводных изощрить сумевший ум, —

Заставил свой чужой речам язык

Зашелестеть, как волны о пески:

«Кто исступленно испускает рык,

И яростью бессильной тешит скорбь —

Не слушай! Ничего не прошепчу,

Что злобу возмогло бы раздувать!

Но внемли всяк беззлобный! Говорю:

Склонись послушно, кротко, не ропща;

Я правду молвлю в утешенье вам,

Коль скоро вас утешить может правда.

Закон Природы, Рок – а не Зевес,

Не гром повергли нас. О Крон, ты Царь —

И мудрый царь. Не действуй же вразрез

Миропорядку. Ты введен в обман,

Тебя, к несчастью, ослепила спесь,

И путь сокрыла от твоих очей,

Меня приведший к вековечной правде.

Во-первых, ты – не первый, и не ты —

Последний: ты отнюдь не присносущ,

И не в тебе – начало и конец.

От Хаоса и Тьмы рожденный Свет,

Слиянием клокочущих утроб

Зачатый для неведомых чудес,

До срока зрел – и, вызрев, засверкал

Бессмертный Свет, и оплодотворил

Родительницу собственную, Тьму,

И оживил всеместно вещество.

И в мире объявились тот же час

Уран и Гея – нам отец и мать;

И ты, рожденный прежь иных детей,

Волшебным царством властвовал досель.

Теперь – о правде горькой. Но горька

Она безумцам токмо! Слушать правду,

И соглашаться с ней, храня покой —

Удел царей, запомни хорошо!

Земля и Небо во сто краше крат,

Чем Тьма и Хаос, древние вожди;

Но были нам досель Земля и Твердь

Подвластны: ибо мы куда милей,

Изящней, мельче, краше – и куда

Свободней, лучше, чище наша жизнь!

А новые владыки – по пятам

За нами шли, рожденные от нас,

И ярче, лучше нас во столь же раз,

Во сколь мы лучше Тьмы… Но разве мы

Побеждены? О! Разве покорен

Богами Хаос? И какую месть

Лелеять может почва, что корням

Деревьев гордых скромно дарит корм,

Служа подножьем для зеленых рощ?

И древу ль ненавидеть голубка,

Поскольку тот воркует, и крыла

Расправив, может вольно упорхнуть?

Мы – словно древеса, на чьих ветвях

Воссели днесь отнюдь не голубки,

Но златоперые орлы, гораздо

Прекрасней нас; и властвовать орлам —

По праву, ибо вечен сей закон:

Кто лучше прочих – прочим господин.

А сих господ – поскольку нерушим

Закон – другие сменят племена…

Видали, сколь прекрасен Бог Морской,

Преемник мой? Узрели этот лик?

А видели крылатых жеребцов? —

Он создал их, и в колесницу впряг,

Под коей пенится морская гладь.

И столь чудесен божьих блеск очей,

Что я печально вымолвил: “Прощай,

Былое царство!” И сюда прибрел —

Увидеть участь братьев и сестер

Истерзанных, и поразмыслить, как

Утешить их в неслыханной беде.

Примите правду: правда – лучший врач».

Молчали все. И то ли Океан

Их убедил, а то ли возмутил —

Возможно ли сказать наверняка?

Но было так: молчали все. Потом

Смиренная отважилась Климена

Ответить – нет, пожаловаться лишь.

Она была застенчива, скромна,

И робкие слова слетели с губ:

«Я знаю, слов моих ничтожен вес.

Но знаю: радость прежняя ушла,

И горе наполняет нам сердца,

И там навек останется, боюсь.

Не хмурьтесь, я – не каркающий вран,

И речь моя не может помешать

Идущей свыше помощи Богов.

Отец! Я расскажу, чему вняла

Когда-то – и заплакала навзрыд,

И поняла: никоих нет надежд.

На брег морской – пустынный, тихий брег

Я вышла. Ветер веял от полей

И рощ; витали запахи цветов.

Покой и радость… Но какая грусть

Меня томила! В сердце зрел укор,

Упрек – покою, свету и теплу.

Напева горестнейшего желал

Мой слух, просил унылых, скорбных нот.

Я раковину гулкую взяла,

В нее дохнула, словно в звонкий рог —

И замерла, бесхитростных мелодий

Не извлекая – ибо с островка

Морского, что лежал насупротив,

Навстречь зефиру вольно полетел

Напев нездешний, полный волшебством,

Способным погубить и воскресить.

И раковина пала на песок,

И раковину залило волной,

А душу – током золотых мелодий.

И жизнь, и смерть вмещались в каждый звук…

О, звон чистейших нотных верениц!

Так сыплется весенняя капель —

Иль жемчуг бус, когда порвется нить.

Иль – нет! Как будто лебеди в лазурь,

За звуком звук торжественно взмывал,

И умножал гармонию окрест.

Меня томила радость, будто хворь,

И, точно хворь, брала меня тоска —

Острей, чем радость. Я руками слух

Замкнула – но и сквозь преграду рук

Донесся нежный, музыки нежней,

Призывный голос, восклицавший: “Феб!

О юный Феб! О светозарный Феб!”

Как больно было слышать имя “Феб”!

Отец мой! Ты навряд ли ощущал

Такую боль – и ты не ощущал,

О Крон! Молю: не надобно винить

За жалобу мой дерзостный язык».

Струилась речь пугливо: так ручей

Струится морю бурному навстречь —

И повстречает бурю, как ни кинь!

И гневно грянул, точно ярый шторм,

Громоподобный Энкеладов бас —

Глагол был каждый тяжек и свиреп,

Как разогнавшийся, ревущий вал.

Не встал Титан – лежал, облокотясь

О камень – в знак безмерного презренья:

«Ни горе-мудрецам, ни дуракам

Внимать не время, о гиганты-боги!

Ни гром за громом, бивший в нас, пока

Мятежник Зевс опустошал колчан,

Ни круг за кругом преисподних мук —

Не хуже, не ужасней болтовни

Бесцельной, жалкой, немощной – срамной!

Эй, сонный сброд! Рычи, реви, лютуй!

Иль не стегали громы, как бичи?

Иль вас не истязал молокосос?

Не заживо ли ты, властитель волн,

Варился в них?.. Ого! Я пробудил

Дремавший сброд, едва лишь изругал!

О радость! Вижу лица храбрецов!

О радость! Вижу тысячи очей,

Горящих местью!» – Грозный Энкелад

Зашевелился грузно и восстал

Во весь огромный рост, и молвил так:

«Теперь вы – пламя! Должно пепелить

Врагов, и очищать от них эфир;

Язвите лютых жалящим огнем,

Палите всех – и смрадным дымом Зевс

Да захлебнется в собственном шатре!

О, пусть познает, сколь безбожен бунт!

Ведь мы не только царства лишены;

Потеря наша – больше, скорбь – острей:

Наш век, великий век, бесследно канул —

Волшебный век, не ведавший войны.

В то время, если речь держал Титан —

Внимали жадно жители небес;

И был Титан приветлив, а не хмур,

И был Титан заботлив, а не груб —

Однако, пораженье потерпев,

Доверчивости он изведал цену…

Воспряньте! Помните: Гиперион,

Светлейший бог, досель неуязвим!

Глядите! Вот он! Вот его лучи!»

И, с Энкелада не спуская глаз,

Увидели Титаны – прежде, чем

Замолкло эхо в скалах, – бледный свет,

На Энкелада павший. Недвижим

Стоял Титан, понудивший богов

Ожить. Потом окинул взглядом всех:

На каждом лике бледный свет мерцал,

А волны снежных Кроновых кудрей

Сияли, как сияет лишь бурун,

Встающий пред форштевнем при луне.

И серебристый разгорелся брезг —

И разом, точно тысячи зерцал,

Сверкнули скалы! Свет повсюду хлынул,

Ударил в ребра каменистых круч,

И в каждый гребень скальный и хребет:

Он от вершин разлился – и до недр

Немеряных, неведомых, немых;

И всякий грохотавший водопад,

И всякий клокотавший водный ток,

Дотоль завешенные плотной мглой,

Сверкали нестерпимо для зениц.

То был Гиперион. Гранитный пик

Стопою тронув, долго бог смотрел

И страшный видел край: угрюмый, злой,

В губительной представший наготе.

И пламенели завитки волос

Коротких, и огромный силуэт

Обрамили сияньем: древний Мемнон

Таким же зрится, если на закат

Глядеть, покинувши пределы Фив.

И, точно Мемнон, тягостно вздохнул

Гиперион. И длани скорбно сжал

Гиперион, молчание храня.

И вновь отчаялся всяк падший бог,

Увидев, сколь Гиперион угрюм,

И многие сочли несносным свет.

Но зыркнул на собратьев Энкелад —

И вот, покорен зову грозных глаз,

Восстал Япет. А за Япетом – Крий

И Форкий. И пошли они туда,

Где, словно башня, возвышался гость.

И на ходу ревели: «Крон!» – В ответ

Гиперион с вершины крикнул: «Крон!»

А Крон сидел близ Матери Богов —

Безрадостной, хотя среди Богов

Уже вовсю гремело имя: «Крон!».

Книга III

Титаны велий учинили гул:

Казалось, пробуждается вулкан…

Оставь их, Муза! Право же, оставь —

Тебе ли, нежной, петь о мятежах?

Твоим устам пустынная печаль

И одинокая милее грусть.

Искать недолго будешь их – зане

Скитается по диким берегам

Немало древних свергнутых Божеств.

Дельфийской арфы трепетно коснись —

И все ветра небесные дохнут

Подобно тысячам дорийских флейт:

Восславься, Бог, дарующий стихи!

О, пусть леса оденутся в багрец,

И пусть пылают розы на кустах!

Пусть алые клубятся облака

Над морем поутру и ввечеру;

Пускай вино алеет, как рубин,

Пускай рождает пурпур всяк моллюск;

Пускай любая звучная строка

Зовется красной, – и пускай румянцем

Девичьи красит щеки поцелуй!

Наиглавнейший остров средь Киклад —

Ликуй, о Делос! – дивный край олив,

И пальм, и сребролистых тополей,

Меж коими Зефир заводит песнь, —

Ликуй! Отныне истинный герой

Поэмы – светозарный Аполлон!

Летел к изгоям Солнечный Монарх —

А что же юный делал Кифаред?

Сестру совместно с матерью дремать

Оставив на рассвете в шалаше,

Он тихий отыскал, укромный дол,

И шествовал среди приречных ив,

По ландышам, унизанным росой.

И соловей замолк, и мало звезд

Уже сияло в небе. Певчий дрозд

Прочистил горло. Пробуждался Делос —

И в каждую пещеру, в каждый грот

Отчетливо струился рокот волн,

И смешивался с шелестом листвы.

И слушал Феб, и плакал. Токи слез

На золотой, – испытанный, тугой,

Зажатый в шуйце, – заструились лук.

И замер Феб: навстречу, вдоль реки,

Величественная Богиня шла,

И взгляд Богини ласков был, и строг.

И Феб, гадая, как истолковать

Подобный взгляд, напевно возгласил:

«Отколе ты? Неужто по морским

Волнам шагала семо? Или ты

Очам была незрима посейчас?

О да! Я слышал ризы этой шелест

По листьям палым! Я, наедине

В лесу мечтая, там внимал, клянусь,

Шагам твоим – и видел, как цветы

Сникали под невидимой стопой!..

О нет! Без колебаний присягну,

Богиня: лицезрел тебя и прежь!

Не постигаю токмо: наяву ль —

Во сне ли?» – Отвечала гостья: «Да,

Во сне – а пробудившись и восстав,

Златую лиру, драгоценный дар,

Увидел рядом, и персты пустил

По струнам – и согласью звонких струн,

Ликуя и страдая, слух вселенной

Внимал неистомленный: родилась

Мелодия впервые! Не грусти,

Не плачь: безмерный дан тебе талант —

О чем же ты горюешь? Изложи

Свои печали той, кто стерегла

Твой сон, оберегала каждый шаг —

Пока твоя младенческая пясть

Не стала дланью мощною, согнуть

Способной этот приснославный лук.

Доверься древней Власти, ветхий трон

Отринувшей, – зане звенела весть

О боге творчества, о красоте

Новорожденной!» – И ответил Феб,

И просветлел его упорный взгляд,

Когда слетело с юных божьих уст

Напевно и любовно: «Мнемозина!

Я знаю имя, да не вем, отколь.

А ты меня, Богиня, зришь насквозь,

И ты, Богиня, ведаешь сама,

Почто рыдаю… О, туман, туман —

Мертвящий, мерзкий, – застит мне глаза!

О, я ли не отыскивал причин

Своей печали? Я ли не страдал,

Не падал, и не бился, точно птах,

Лишенный крыльев? О, зачем же я

Безумствую, когда бесхозный воздух

Ласкается к стопам? Зачем же я

Ступаю на презренный, жалкий дерн?

Богиня добрая, молю – повеждь:

Ужель я в этот замкнут окоем?

Я звезды вижу! Вижу солнце, солнце!

И нежный, бледный вижу блеск луны!

О, тысячи светил! Поведай путь

К любой прекрасной, трепетной звезде —

И, лиру взявши, я порхну превыспрь,

И возбряцаю струнным серебром!

Я слышал грохот грома. Чья же власть,

И чья же пясть – какого Божества? —

Колеблет небеса, пока томлюсь

В неведении семо, на брегу

Постылого родного островка?

Скажи, велящая незримой арфе

Стенать в начале и на склоне дня:

Почто скорблю среди знакомых рощ?

Молчишь, немотствуешь! – а я прочел

В очах твоих негаданный урок:

Ты – Бог, понеже умудрен зело.

Легенды, сказы, мифы, имена,

Восторг вселенский, мировая боль,

Творенье, разрушенье – вещий вихрь

Наитий горних носится в мозгу —

И мнится, что небесного вина,

Божественного нéктара испив,

Я стал бессмертен!» – Так воскликнул Бог,

И светоносным сотворился взор,

Вперявшийся в зеницы Мнемозины.

И страшно, дико Феба сотрясло,

Эфирную объяло жаром плоть —

Казалось, это миг предсмертных корч, —

Верней, кончины божьей, коей жар

Сопутствует, а не земной озноб:

Дано богам, оставив позади

Бессмертную, бездейственную смерть,

Скончаться к новой жизни. Юный Феб

Изнемогал; и чудилось, терзал

Власы ему свирепый ураган.

И Мнемозина руки вознесла,

Как будто жрица вещая… И вот

Воскликнул Феб, и от главы до пят

Небесным.

Падение Гипериона Сон

Песнь I

Раскольники в мечтах возводят рай

Для избранных счастливцев; и дикарь

Гадает – на языческий манер —

О Небесах. И, право слово, жаль,

Что на папирус либо харатью

Никто из них не клал певучих строк.

Вотще мечтают, и живут, и мрут —

Поскольку лишь Поэзия вольна

Мечты в слова облечь, и тем сберечь

Воображение от черных чар

И тьмы. Зачем же смертные твердят:

«Коль не Поэт – не пой свою мечту»?

Ведь каждый, кто в душе не свинопас —

Поэт, и о мечте, познав любовь,

Поет, коль изучил родной язык.

Моих видений и мечтаний повесть —

Пред вами; а Дикарь я, иль Поэт —

Узнается, когда усну в гробу.

Я видел небывалый строй древес:

Чинара, пальма, дуб, и сикомор,

И мирт, и бук – растенья всех широт.

И рядом был ручей: нежнейший плеск

Я слышал; и струился аромат

Недальних роз. Потом, оборотясь,

Беседку я узрел: вьюнок, и плющ,

И виноград обильно заплели

Строение сие со всех сторон,

Обрамив дверь. Вблизи порога мох

Усеивали райские плоды —

Остатки пира… Кто здесь пировал?

Праматерь Ева? Или херувим?

Плоды благоуханные в траву,

Едва почав, роняли едоки —

Плоды чудесных, неземных ветвей.

Казалось, трижды изобилья рог

Опорожнился там во славу Коры,

Вернувшейся на тучные поля,

Где овцы мирно блеют. Я взалкал,

Как не алкал, пожалуй, искони.

И, утолив невероятный глад,

Возжаждал – ибо там стоял сосуд,

Наполненный прозрачнейшим питьем,

Дразнивший пчел. И я, изрекши тост

За всех живущих, и за мертвецов

Бессмертных, чьи почтенны имена,

Испил. А что случилось – опишу.

Ни азиатский мак, ни эликсир,

Которым братьев потчует халиф,

Ни яд, которым сумрачный монах

Пропалывает старческий конклав,

Не прерывают столь внезапно жизнь.

Я пал на шелуху и кожуру

Плодов Эдемских, тщась преодолеть

Воздействие напитка – но вотще;

И обморок настал, и замер я,

Что соком лоз поверженный Силен.

Я крепко спал, а долго ли – Бог весть.

Но вот очнулся, ожил и вскочил,

Как встрепанный. Исчезли чудный лес,

Беседка, снедь, загадочный фиал.

Я осмотрелся. Я стоял внутри

Старинного святилища – и столь

Высок был свод, что, мнилось, облака

Под ним клубились, точно в поднебесье.

Древнейший храм! Я не припоминал

Подобных: и готический собор,

И Парфенон, и грузный зиккурат,

Наследья канувших навеки царств, —

И даже горы, что Природа-мать

Ваяла, – мельче и моложе, чем

Сей ветхий деньми сводчатый гигант.

На мраморном полу, вкруг ног моих,

Стояли чаши, и лежали ризы,

Для коих пряжей, видно, был асбест —

Иль их соткали там, где ржа и моль

Не истребляют: как белела ткань,

И как сверкало древнее шитье!

Смешались грудой подле ног моих

Одежды, пояса, кадильник, цепь,

Священные жаровни и щипцы…

И снова я смятенный взор возвел

В неизмеримый храмовый простор.

Под исполинским сводом строй колонн

В туманы шел, на север и на юг, —

В ничто. Не размыкали темных врат

Восточных встречь заре который век.

А вдалеке на западе чернел

Кумир огромный, тяжкий, точно туча,

И жертвенник у стоп его дремал;

Несчетные ступени с двух боков

Туда вели – суля предолгий труд

Решившему разведать их число.

Я двинулся на запад не спеша,

Поскольку в храмах непристойна прыть;

И подле алтаря увидел жрицу,

Священный зажигавшую огонь.

В разгаре мая, коль восточный ветр

Сменится южным, иней с лепестков

Смывает быстрым радостным дождем,

А теплый воздух так отменно здрав,

Что встанешь и со смертного одра, —

И дым алтарный, чудилось, точь-в-точь

Как воздух майский был – и здрав, и свеж.

И я забыл бы тотчас обо всем,

Опричь блаженства – но от алтаря,

Из благовонной дымной пелены

Раздался голос: «Если не взойдешь

По лестнице – погибнешь, где стоишь!

Земная плоть, сестра которой – персть,

Истлеет; обнажившийся костяк

Дотла иссохнет, обратится в пыль:

Зорчайший глаз не сыщет ни клочка

Твоих останков бренных там, внизу.

Твои минуты ныне сочтены,

И жизнь иссякнет, как в часах песок;

Спасешься – коль подымешься наверх,

Покуда листья смольные горят!»

Я внял, я видел: слух и зренье, враз

Обострены, сумели оценить

И суть угрозы, и длину пути,

И предстоящий труд… Огонь еще

Горел – но вдруг пополз мертвящий хлад

По телу от ступней – и каждый член

Застыл, и, мнилось, ледяные когти

Вонзились в горло – крепки, словно сталь.

Я взвыл – и мой отчаяннейший вой

Меня же оглушил… О, если б хоть

На первую теперь взойти ступень!

Свинцов был шаг мой, тяжек, мертв – и лед

Незримый сердце мне стеснил, сковал;

Я руки сжал – и не почуял рук.

За миг до смерти ногу я преткнул

О нижнюю ступень – и хлынул ток

По жилам теплый. И взошел я ввысь:

Так Ангелы всходили древле в Рай

По лестнице. «Во имя всех святынь! —

Воскликнул я, пред алтарем восстав: —

Кто есмь, коль ты спасла меня от смерти?

Кто есмь, коль смерть меня и здесь неймет?

Ведь смертным здесь глаголать – смертный грех!»

Закутанная тень рекла: «Вкусил

До срока ты погибель, и воскрес

До срока. Твой спаситель – твой испуг,

Придавший сил. Ты гибель повстречал —

И жив». – «Богиня! – рек я: – Истолкуй

Слова святые, ибо я не мудр».

«Лишь тот сюда взойдет, – сказала тень, —

Кого снедает мировая скорбь,

И кто всецело скорбью поглощен.

А теплых устроители берлог,

Бездумно коротающие дни, —

Они, войдя случайно в этот храм,

Сгниют внизу, где ты едва не сгнил».

«Но тысячи людей найдутся ведь, —

Я смело молвил, вещей жрице вняв, —

Готовых жизнь за ближнего отдать,

Постигших ужас боли мировой,

Радеющих о благе всех племен

Людских! Увидеть было б должно тут

Опричь меня – других, и очень многих».

«Меж ними нет сновидцев, – тень в ответ

Рекла, – земля влечет их чересчур,

И человек для них – венец чудес,

И голос человечий – слаще арф.

Таким сюда являться недосуг;

А ты в сравненьи с ними слаб и мал —

Но ты пришел. И ты, и весь твой клан —

Обуза смертным. Ты мечтаешь лишь,

Но тщетно. Сколько ты похоронил

Блаженных, утешительных надежд?

А где же твой приют? Любая тварь

Ютится где-то. Человек любой

И радость в жизни ведает, и боль,

Но – только боль, иль только радость: врозь.

А ты и в счастье обречен страдать,

Мечтатель… Незаслуженная кара!

И, чтобы долю эту облегчить,

Бедняг, – таких, как ты, – впускают сплошь

И рядом в наши дивные сады

И храмы наши; оттого-то цел

Стоишь пред алтарем, и невредим».

«Я счастлив, коль моя никчемность – честь,

И не постыдна умственная хворь,

От коей стражду; речь твоя – бальзам

Целебный, и награда из наград, —

Я рек. – О, тень державная, дерзну

Просить о новой милости! Скажи:

Неужто всяк, слагающий стихи, —

Обуза смертным? Ведь поэт – ей-ей! —

Мудрец, и вестник, и духовный врач.

Я не поэт, я знаю: певчий дрозд

Не ровня сладкогласным соловьям.

Но кто же я? Ты помянула клан —

Какой же?» – И вздохнула тяжело

Загадочная тень в покровах белых,

Плывущий дым кадильный всколыхнув,

И разом голос вещий стал суров:

«Мечтатели – не твой ли это клан?

Поэт – зеркальный образ, антипод

Мечтателя. Поэт – целитель язв,

Которые мечтатель причинил».

И я невольно выкрикнул с тоской:

«О Феб! О где ты ныне, Аполлон?

О, напряги же свой разящий лук —

Иль ниспошли ползучую чуму:

Да будет всяк тобою истреблен

Бездарный стиходел и виршеплет

Никчемный, коих раздувает спесь!

Я вместе с ними сгинуть был бы рад —

Лишь дай узреть погибель рифмачей!..

О тень мудрейшая, скажи: кому

Восставлен сей алтарь? Кому кадишь?

Кого изображает сей колосс,

Подобный туче? И поведай: кто

Сама ты? Перед кем я речь держу?»

И снова издала тягчайший вздох

Таинственная тень в покровах белых,

Плывущий дым кадильный всколыхнув,

И снова голос вещий стал суров, —

Но, мнилось, в горле жрицы плотный ком

Стоял: «О смертный! Этот храм – пустой,

Печальный, – древле пережил войну

Богов. Неизрекомо стар и сей

Кумир; покрыли тысячи борозд

Ему чело за тысячи эпох:

Се – образ Крона. Я же – Мнемозина,

И здесь алтарь заброшенный храню».

Я не сумел ответить, мой язык

Бессильно в бессловесности коснел:

Нейдет на ум величественный слог,

Когда ложится нá душу печаль.

Царила тишь, и меркли пламена

Алтарные – их было след питать.

Я осмотрелся. Рядом, на полу,

Охапками лежал пахучий нард,

А также листьев смольных вороха.

Тревожно я на жертвенник взглянул,

На горку догорающих углей —

И вновь на листья смольные, и вновь

На жертвенник – и вдруг услышал молвь:

«Обряд окончен… Впрочем, все равно

Вознагражу тебя за доброту.

Я силу памяти моей кляну,

А ты – восхвалишь: сколько скорбных сцен,

Досель в моем теснящихся мозгу,

Твой смертный, слабый взор увидит въявь —

И не затмится! И не ощутишь

Ни ужаса, ни боли – только грусть».

Богиня говорила, словно мать,

На миг отринув прежний строгий тон.

И страшен стал мне вид ее одежд —

Глухих покровов, белых, точно саван;

Почудилось: под саваном – скелет.

И сердце оборвало громкий стук.

Тогда Богиня отстранила ткань

Покровов. Я узрел исчахлый лик —

Его изрыла скорбь, изъел недуг

Бессмертный, коему исхода нет:

Язвит, не убивая, эта хворь,

И смерть недостижима, как мираж,

Иль горизонт… Белей, чем первый снег,

Белей, чем лилия, был этот лик

Измученный – и, если б не глаза

Богини, я тотчас бежал бы прочь.

Глаза струили благотворный свет,

Умеренный прозрачной сенью век

Полузакрытых; сущее извне

Их не влекло, и видели едва ль

Меня глаза Богини: так луна

Сияет нам, не ведая о тех,

Кто смотрит ввысь… Коль золота зерно

Приметит ненароком рудокоп,

Он алчно поспешает промывать

Породу, и тотчас берет лоток —

Так я, слыхавши ласковый посул,

Взалкал увидеть, сколько же в мозгу

Богиня прячет неземных трагедий —

Досель под этим сводом черепным

Творящихся, испепеляя плоть

Эфирную, лия лазурный свет

Во взор, и гласу придавая звук

Такой печали. «Призрачная Память! —

Воскликнул я и пал к ее стопам: —

Я заклинаю болью древних бед,

Последним храмом, веком золотым,

И Фебом – ибо твой питомец он,

О исстрадавшееся Божество,

Погибшей расы бледная Омега:

Дозволь узреть – исполни свой обет! —

Картины, что в мозгу твоем кипят!»

И вот мы встали рядом – как сосна

И можжевеловый невзрачный куст

(Я – мал, а Мнемозина – велика),

Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,

Где свежестью не веет поутру,

Где полдней жарких нет, и звезд ночных;

Где под угрюмым пологом листвы

Маячил – так подумал я сперва —

Кумир, огромный столь же, сколь Кумир

Во храме Крона. И вожатой глас

Негромко возвестил: «Вот тут сидел

От неба отрешенный Крон». И вмиг

Восчуял я, что властью одарен

Легко, подобно богу, видеть суть

Вещей – так очертанья и размер

Земное видит око. Предо мной

Чередовались образы, уму

Непостижимые – но я напряг

Душевное чутье, дабы постичь —

И помнить вечно… Сколь безжизнен был

Недвижный воздух! Чудилось, окрест

Царит несносный летний зной, когда

Чуть-чуть колеблются метелки трав,

Но палый лист покоится, где пал.

Ручей неслышный мимо тек, журчать

Не смея, ибо рядом падший бог

Скорбел – сама Наяда в камышах

Держала хладный перст у сжатых уст.

В сыром песке следы огромных стоп

Туда лишь и вели, куда прибрел

И, тяжко сев, сомлел – незряч и глух —

Изгой убогий… На песке сыром

Покоилась, недвижна, нежива,

Десная длань, утратившая скипетр.

Сомкнувши вежды, к матери-Земле

Поник челом, просил подмоги сын.

Казалось, он уснул навек. И вдруг

Чужая пясть на мощное плечо

Легла; но прежде отдан был поклон

Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.

И скорбные глаголы Мнемозины

Я слушал скорбно: «Зришь ли Божество,

Явившееся к падшему Царю

Сквозь дебри, дабы пробудить его?

Се – Тейя, что меж нами – всех нежней».

Суровой Мнемозине был знаком

Едва ли плач – но Тейя сострадать

Могла на чисто женский, слезный лад.

И чуткий страх в огромных был очах:

Как будто беды шли – за строем строй,

Как будто лишь передовой разъезд

Метнул стрелу, а грозный арьергард

Погибельные громы снаряжал.

Одну прижавши длань к своей груди,

Туда, где сердце смертных бьется – точно,

Бессмертной быв, испытывала боль,

Богиня выю Крона обвила

Другой рукой и, губы растворив,

Титану в ухо молвила слова —

Трубой органной грянул горний глас —

Печальные слова, что наш язык

Способен передать – хотя насколь

Бедней он, чем былая молвь богов!

«О Крон, очнись… Но, старый, сирый Царь —

Почто? Никак, увы, не ободрю;

Не возоплю: “О, вскую опочил?”

Ты от Небес отторжен, а Земля

Низложенных богов не признает,

И славный, многошумный Океан

Тебя отверг; и в воздухе седой

И ветхий бог не властелин отнюдь.

И твой же гром, во власти вражьих рук,

Обрушился на прежний твой чертог;

Дотла твоей же молнией сожжет —

Наш мир сожжет! – неловкий супостат.

И горести сдавили, как тиски,

Наш разум, и неверью – не вздохнуть.

Почий, о Крон, и далее! Вотще

Тревожу твой пустынный тяжкий сон,

И втуне ты бы очи разомкнул!

Почий, а я восплачу, павши ниц».

Июльской ночью заворожены,

Чащобы при холодном свете звезд

Недвижно дремлют, спят, не шевелясь —

А ветер лишь единожды плеснет,

И сей же час уляжется опять.

И, что случайный ветер, эта речь

Утихла. И Богиня, возрыдав,

Чело прижала к почве, чтобы шелк

Обильно рассыпавшихся волос

Укрыл стопы Титану, и согрел.

И долго, долго бысть сия чета

Недвижна, что надгробный монумент

Своей же мощи… Долго, страшно долго

Я созерцал тоскливый этот вид:

Безгласный Бог, согнувшийся к земле,

Простертая Богиня, вся в слезах…

Царила тишь. И день за днем потек,

И мнилось, целый мир исчез – опричь

Гнетущей тишины, и мглы, и трех

Огромных и недвижимых фигур.

И месяц я томился так – зане

Пылавший мозг подметил: миновать

Луна успела все четыре фазы.

И, мнилось, день за днем я сох и чах,

Теряя плоть. О, как же я молил:

Сюда, о Смерть! Явись в угрюмый дол,

И вызволи! Я жаждал перемен,

И всхлипывал, себя вотще кляня —

Покуда Крон, подъяв угрюмый взор,

Не поглядел на чуждый, жуткий край,

На сумрак и печаль окрестных мест —

И на Богиню подле стоп своих.

Как влажный запах листьев, трав, цветов

По дебрям льется, полня всяк прогал

И всякий лог – так полились во мглу

Глаголы Крона, проникая вдлинь

И вширь, втекая в каждое дупло,

И в каждый закоулок лисьих нор —

Печальны, глухи; мнилось, Крон просил:

Услышь хотя бы ты, заблудший Пан!

«Стенайте, братья: мы отлучены,

Отрешены от боголепых дел:

Не правим обращением светил,

Не пригреваем колос тучных нив —

О, как же божью сердцу изливать

Безмерную любовь? Стенайте же!

Стенайте! Ярок блеск мятежных сфер…

А путь светил рассчитан испокон,

И облака по-прежнему плывут,

И древеса цветут, и бьет волна

О брег веселый… Смерти в мире нет —

Но будет! Будет смерть! Рыдай, горюй,

Стенай, о Рея! Детища твои

Восставшие на Крона, Крона в прах

Повергли, обратили бога в тлен!

О, застенайте! Ныне я – тростник,

Колеблемый ветрами! Глас мой слаб,

И сам я нынче немощен и хил!

Стенайте! Кто не стонет – пособи

Воспрянуть, победить! Мы победим,

Растопчем дерзостных – и трубный зык

Восславит нас, и грянет мирный гимн,

И вмиг зазолотятся облака;

Сольется пенье с перебором струн

Серебряным. И много новых благ

Создам на диво дщерям и сынам

Небесным!..» Он растерянно умолк,

И вновь застыл, бессилен и понур —

Так умолкает немощный старик,

Оплакавший родных… Мои глаза

И уши, мнилось, действовали врозь,

Вразлад, вразброд, враздробь и вразнобой:

Гремел глагол – но сколь явился образ

Глаголавшего жалок! Я смотрел,

А Крон сидел уныло под шатром

Ветвей корявых. Ни единый лист

Не дрогнул. Неужели слух налгал?

Решил бы я, что Крон окаменел,

Когда б не дрожь его разверстых губ

Меж завитками белой бороды.

И, словно солнце в облачном руне,

Был виден в этих снежных завитках

Титанов лик… И Тейя поднялась,

Десницу направляя в темноту,

Зовя куда-то. И поднялся Крон,

Как бледный исполин, что, моряков

Страша, встает из волн в полночный час, —

И лес обоих вскоре поглотил.

Сказала Мнемозина: «Правят путь

К сородичам – а те средь черных скал

Страдают, познавая боль, и жуть,

И безнадежность…» Речь моей вожатой

Продолжу ли? Окончился пролог

И, может быть, читатель утомлен

Виденьем этим… Краткий перерыв

Содеем – и осмелюсь, и решусь,

И Мнемозина вновь заговорит.

Песнь II

«О смертный, чтобы ты уразумел,

Доступной речью твой наполню слух,

Понятиями, коих ты не чужд —

Иначе ветру внял бы ты скорей,

Чей голос для тебя – пустейший шум,

Хотя легенды шепчет он лесам…

Во мрачных безднах льются реки слез!

Поверь: таких скорбей, подобных мук

Не выразишь ни речью, ни пером!

Титаны – связни, или беглецы, —

Стенают неизбывно: «Крон, спаси!»

Не прилетит, увы, ответный глас.

Из наших великанов лишь один

Еще не пал, и властвует еще —

Гиперион. И шаровидный огнь

Ему престолом служит – Богу Солнца.

Но чует Бог: беда недалека.

Страшится смертный множества примет,

А знамения горние – грозней:

Не песий вой, и не вороний грай,

Не родственник, ступивший на порог,

Когда раздался погребальный звон —

А знамения навевают страх

Гипериону. Весь его дворец,

От золотых пирамидальных веж

До бронзовых укромных галерей,

Кровавым жаром тлеет – всяк покой,

И всяк чертог соделался багров.

Оконные завесы, тучи тож —

Гремят. И в эти дни кадильный дым,

До Бога доходящий с алтарей,

Что на священных ставятся холмах,

Смердит каленой медью и свинцом

Растопленным… Когда на сонный Запад,

Нисходит Бог усталый, отсияв, —

Не отдыхать ложится великан,

Не засыпает, внемля пенью флейт,

Но мерит, мерит он, за шагом шаг,

Длину и ширину своих палат.

А в дальних закоулках и углах

Теснятся оробелые рабы

Крылатые – так толпы горожан,

Бежавши в степь, сиротствуют, пока

Землетрясенье зыблет их дома.

Сейчас, когда влачится Крон сюда

За Тейей сквозь неведомую дебрь,

Гиперион закатную зарю

Зажег, и скрылся, низойдя на Запад —

На запад поспешим…» – И сгинул мрак,

И хлынул чистый свет. И Мнемозина

Сидела предо мной. Зеркальный куб,

Сверкавший, как невиданный алмаз,

Ей был престолом. Я глядел округ,

И видел череду гигантских зал,

И семицветных арок череду,

И череду сияющих столпов…

И яростный вошел Гиперион,

И риза развевалась, точно ветр

Ее трепал – она, раскалена,

Ревела, что земной кузнечный горн —

И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед.

Примечания

«Ламия»

Нижеследующая выдержка служит заметкой к последней строке текста, изданного Китсом в 1820-м году:

«У Филострата, в четвертой книге De Vita Apollonii, описывается достопамятный случай в этом роде, коего не могу не изложить: некто Менипп Ликий, молодой человек двадцати пяти лет от роду, идучи из Кенхреи в Коринф, повстречал подобный фантом в обличье прекрасной и благородной женщины, которая, взяв юношу за руку, отвела его к себе домой, в коринфское предместье, и поведала, что по рождению она финикиянка, и что, ежели оный юноша задержится у нее, то внимет ее пению и музыкальной игре, и отведает вина, коего никто не пил от века дней, и ни единый человек не учинит юноше обиды; она же, будучи прекрасна и привлекательна, и жить, и умереть желала бы вместе с ним, столь прекрасным и привлекательным на вид. Молодой человек, воздержанный и рассудительный философ, способный умерять все свои страсти, за вычетом любовных, задержался у госпожи, и ублажился паче чаяния, и в итоге женился на ней; на свадьбу же, в числе прочих гостей, пришел Аполлоний, и проницательными умозаключениями обнаружил, что сия женщина была ехидной, ламией; и что все убранство дома, подобно Танталову золоту, Гомером описанному, не было вещественно, а только мнилось воображению. Когда госпожа уразумела, что ков расстроен, то разрыдалась, и молила Аполлония смолчать; но Аполлоний пребыл непреклонен, по каковом разоблачении женщина, и златая утварь, и дом, и всё его убранство сгинули во мгновение ока: многие тысячи зрели сие деяние, ибо свершилось оно в самом сердце Греции». (Роберт Бартон, «Анатомия меланхолии»; Часть 3, отдел 2).

«Колпак с бубенцами, или же Зависть»

Поэма написана в ноябре-декабре 1819 года. Напечатана в 1848-м. Чарльз Браун, друг и биограф поэта, вспоминал, что Китс работал над этим сочинением весьма воодушевленно (однажды с утра до обеда получилось целых двенадцать строф) и намеревался опубликовать его под вымышленным именем Люси Воган Ллойд. По-видимому, заглавие «Колпак с бубенцами» предлагалось Чарльзом Брауном, а «Зависть» – Китсом. Поэма осталась незавершенной (3 февраля 1820 года у Китса впервые хлынула горлом кровь), а заглавие – необъяснимым в пределах существующего текста, получившего устойчивое двойное название.

«Зависть» рассматривали как сатиру на разгульные нравы английских политиков, как стихотворный шарж, изображающий повадки современных Китсу литераторов – Байрона, Ли Ханта, Чарльза Лэма, Роберта Саути и др., – однако подобные утверждения трудно, если вообще, доказуемы. Правда, можно с уверенностью сказать, что стихи лорда Байрона поэма пародирует очень часто.

Написанная так называемой Спенсеровой строфой, «Зависть» весело и задиристо перекликается с огромной классической поэмой Эдмунда Спенсера «Королева фей». В частности, оттуда взяты и название сказочной столицы – Пантея, и гордое имя царя Эльфинана.

Promener à l’aile (читается «промэнэ а л’эль») – «пролетаться»: шуточное выражение Китса, образованное от французского promener à pied – «пройтись, прогуляться».

Геродот – великий древнегреческий историк.

Бредания (в подлиннике Angle-land ) – шуточно искаженная «Британия».

«Я дерну шнур…» – в лондонских кэбах имелся особый шнур, своеобразный «стоп-сигнал», за который дергал седок, желавший сойти.

Строфы XXVI–XXVIII. Браун заметил: «Какое описание лондонского кэба может быть лучше этого? Но в до чего же неподходящем сочинении!»

Magazin des Modes (читается «магазэн де мод») – модная лавка ( франц. ).

Dentes sapientiae (читается «дэнтэс сапиэнциэ») – зубам мудрости ( лат. ). Швейцар перечисляет некоторые принадлежности магического искусства. Мелом чертили каббалистические знаки при заклинаниях. Aqua-vitae ( лат. ; читается «аква витэ») – буквально: «вода жизни, живая вода» – спирт.

Entre nous (читается «антрэ ну») – между нами ( франц. ).

«Богатая игрушка, заводная…» – Китс имеет в виду знаменитого заводного тигра, сработанного для Типпу-Султана. Этот индийский владыка, знаменитый своей исключительной лютостью, потерпел поражение от англичан при Серингапатаме, в 1799 году. Среди прочих трофеев, победители взяли механическую игрушку, выполненную почти в натуральную величину: заводной тигр нападал на куклу, изображавшую английского офицера, и терзал ее, издавая громкий рык.

В 1818 году игрушка очутилась на выставке, устроенной Ост-Индской Компанией, и Китс наверняка видал ее собственными глазами. Некоторые британские литературоведы полагают, что и «цепной комар», и «рой несытых ос», упоминаемые царем Эльфинаном, возникли в поэме как шуточный отголосок рассказов о милых забавах венценосного индийца.

Зрак – зрелище, вид.

Crēme de citron (читается «крэм де ситрон») – апельсиновый ликер ( франц. ).

«Здесь горе вдовам, и лафа коровам!» – корова была и остается для индийца неприкосновенным животным, а самосожжение вдов с огромным трудом искореняла – и, кажется, сумела искоренить – британская колониальная власть.

Адмирал де Витт – выдающийся голландский флотоводец и государственный деятель (XVII в.).

Всклянь – доверху, до самых краев стакана, рюмки и т. д.

Жупел – пылающая сера, «огнь испепеляющий».

Прощай, прощай! И ежели навек – // Навек прощай! »: в подлиннике – незначительно измененные Байроновские строки “ Fare thee well, and if for ever – // Still for ever, fare thee well… ”. Образованному английскому читателю эти стихи знакомы так же хорошо, как русскому – «Я вас любил…»

Балх – древнеперсидский город.

Замест – вместо.

Вельми – очень, весьма.

Проталама – древнегреческим новобрачным пели песнь-проталаму вечером, перед входом в опочивальню, а утром, когда супружеская чета опять выходила на люди, звучала эпиталама («таламос» по древнегречески – ложе). Ср.: «пролог» и «эпилог» – «предисловие» и «послесловие».

«Гиперион»

Гиперион. Отрывок. Работа над этим произведением началась в конце сентября и прервалась 1 декабря 1818 года, когда скончался Том Китс (к этому времени были написаны две книги). В апреле 1819-го Джон Китс отказался от замысла и, вероятно, стал обдумывать «Падение Гипериона». По настоянию друзей, большой и полностью отшлифованный вступительный фрагмент напечатали в книге «“Ламия”, “Изабелла”, “Канун Святой Агнессы” и другие стихи» (1820 год).

Миф о низвержении всемирных владык, бессмертных титанов Уранидов, поднявшимися против них богами-олимпийцами, сыновьями Крона, достаточно известен любому сколько-нибудь просвещенному читателю. Это сказание – одно из наиболее смутных в античной традиции. Действие поэмы начинается немедленно после того, как боги-олимпийцы, ведóмые младшим Кроновым сыном, Зевсом, одержали победу над Уранидами.

Все комментаторы отмечали, что «Гиперион» возник под заметным влиянием Мильтоновского «Потерянного Рая» – говорил об этом и сам автор. Тем не менее, внимательный анализ текста позволяет предполагать, что на самом деле перед нами – случай то ли вестничества (довольно родственного Мильтоновскому), то ли пробуждавшейся (должно быть, незаметно для Китса) глубинной, хотя и смутной, памяти о невообразимо давнем воплощении в иных мировых слоях, то ли оба этих случая сразу. Обосновывать подобное предположение – значило бы непомерно расширять комментарий; однако читатель, помнящий, что говорится у Даниила Андреева в «Розе Мира» о человечестве титанов, способен и волен строить самостоятельные догадки.

По Гесиоду, всех Уранидов – двенадцать, а именно: титаны Крон, Кой, Крий, Океан, Япет, Гиперион, и титаниды Рея, Фемида, Мнемозина, Тейя, Фойба и Тефида.

Книга I

…Иксиона колесо / Остановила бы она перстом.  – Титан Иксион вожделел к сестре и супруге Зевса, олимпийской богине Гере. Поддавшись обману, Иксион овладел вместо Геры ее облачным подобием, Нефелой, которая после этого соития понесла и породила племя кентавров. Иксион же, низверженный Зевсом в Тартар, оказался прикован к огромному, пылающему, безостановочно вращающемуся колесу.

О Хаос новый! Где ты?..  – Низложенный Крон полагает себя (или действительно считается в поэме) созидателем вселенной.

…И объяла дрожь / Троих богов мятежных – т. е., Зевса, Посейдона и Плутона, Кроновых сыновей, разделивших меж собою завоеванные владения.

Шаровидный огнь – солнце: Гиперион – солнечный бог.

Колюры – астрономическое понятие, обозначающее два больших круга небесной сферы, пересекающихся под прямыми углами у полюсов.

Надир – точка небесной сферы, противоположная зениту .

Книга II

Рея – также Кибела; она же Матерь Богов . Супруга Крона.

Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей…  – согласно древнегреческой традиции, поверженные титаны стали узниками Тартара, глубочайшего преисподнего слоя. Согласно той же традиции, Бриарей, Гиг и упоминаемый ниже Котт вовсе не принадлежали к числу побежденных – напротив, они были сторукими чудовищами, «гекатонхейрами», которые сначала помогли Зевсу выиграть битву с Уранидами, а впоследствии сторожили заточенных в Тартаре исполинов.

Порфирион, и Скорбий, и Тифон…  – Порфирион, так же, как и упоминаемый далее Энкелад , обычно титанами не считаются. Имя Скорбий (Dolor) несомненно придумано самим Китсом. Тифон – по Гесиоду, не-человекообразное чудовище, рожденное Геей-Землей и Тартаром.

Мнемозина – титанида, богиня памяти, матерь девяти Муз.

Фойба – сестра и жена титана Коя . Богиня луны. Транскрипция имени выбрана согласно книге «МиΘологiя грековъ и римлянъ. Составилъ Д-ръ Отто Зееманнъ. Москва, 1893», во избежание путаницы с Фебой-Артемидой, сестрой Аполлона-Феба и дочерью Лето (Латоны).

Камней священных, древних кельтских глыб…  – Имеется в виду общеизвестный Стонхендж, или похожее на него «друидическое святилище» подле Каслри, описываемое поэтом в послании к Тому Китсу от 29 июня 1818 г.

…Гигантский Каф – придуманный Джоном Китсом родитель Азии . Британские комментаторы возводят имя Кафа к названию вымышленной горы из современных Китсу развлекательных «восточных» романов. Корень, видимо, тот же, что у слов «кафр» и «кафар» – т. е., «черный».

…Метал он горы во второй войне…  – вторая война: так называемая Гигантомахия. Гиганты, порожденные древними титанами, вступили в борьбу с олимпийцами. «Уже в древние времена титанов и гигантов спутали» (Я. Голосовкер, «Сказания о титанах». М., 1955. Стр. 268).

Форкий – «Форкий Старший, древнейший морской титан, муж Пучины-Кетó, отец Горгон и Грай» (там же, стр. 275).

Опс – римская богиня плодородия, богатой жатвы, посевов. Тождественна Рее-Кибеле.

…Бежали в обликах зверей и птиц.  – По преданию, во время Гигантомахии боги бежали с Олимпа «в обликах зверей и птиц». Некоторые из беглецов очутились на египетских землях, положив начало тамошним териоморфным культам.

…Древний Мемнон…  – Мемнон: сын утренней зари, Эос. Огромное каменное изваяние фараона Аменхтепа III, расположенное подле египетских Фив, удивленные пришельцы-эллины прозвали когда-то Мемноном, ибо статуя отчетливо стенает и вздыхает на утренней заре.

Матерь Богов – см. Рея.

Книга III

Киклады – кольцеобразный эгейский архипелаг. Его геометрическим центром служит остров Делос , на котором Лето родила Феба и Артемиду.

Сестру совместно с матерью дремать…  – см. Фойба.

«Отколе ты?..» – Джон Китс говорил Вудхаузу (Woodhouse), своему другу и биографу, что речи Аполлона «пришли, точно по волшебству», «казались чем-то врученным свыше».

«Доверься древней Власти, ветхий трон / Отринувшей…» – Мнемозина покинула остальных титанов и стала наставницей Аполлона.

«Падение Гипериона»

Работать над поэмой Китс начал в середине июля 1819 года, и прервал работу примерно 21 сентября того же года – хотя, возможно, и продолжал, по выражению британских исследователей, «ковыряться» в тексте и после этого.

Свет поэма увидела только в 1856 году, под заглавием «Другая версия Китсова “Гипериона”».

После 294-го стиха начинается своеобразная «чересполосица»: заимствованные из «Гипериона» фрагменты, сплошь и рядом филигранно измененные, отредактированные автором, перемежаются новыми, обширными вставками.

Кропотливая текстовая работа, проделанная Джоном Китсом, воспроизводится со всей доступной тщательностью в предлагаемом полном переводе «Падения Гипериона».

Песнь I

…Мох / Усеивали райские плоды…  – ср. с описанием пиршества, приготовленного Евой для небесного гостя, Архангела Рафаила («Потерянный Рай», кн. V).

Кора – или Персефона, дочь Зевса и Деметры, похищенная владыкой подземного царства Аидом и сделавшаяся его супругой. Согласно мифу, на восемь месяцев в году супруг отпускает Кору погостить у матери. Тогда на землю возвращаются плодородие и тепло. Изобилья рог  – атрибут богини Деметры, упоминаемый также в поэме «Ламия» (часть вторая, описание пиршества).

Иль их соткали там, где ржа и моль / Не истребляют…  – ср. Матф., VI; 19–20: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; / Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкопывают и не крадут».

…Но вдруг пополз мертвящий хлад / По телу от ступней…  – ср. с подобным же описанием в поэме «Гиперион».

Иль ниспошли ползучую чуму…  – «…с одной стороны, Аполлон является борцом против всякого зла и всего нечистого… с другой стороны, древние же предания представляли его страшным богом смерти, посылающим заразы и поражающим своими далеко разящими стрелами людей и животных» («Миθологiя грековъ и римлянъ. Составилъ Д-ръ Отто Зееманнъ. Москва, 1893. С. 32).

Песнь II

«О смертный, чтобы ты уразумел…» – ср. со словами Архангела Рафаила («Потерянный Рай», кн. V):

«А то, что Человеку не постичь,

Я разъясню, духовное сравнив

С телесным; ведь возможно, что Земля

Лишь тень Небес, и то, что там и здесь

Вершится, больше сходства меж собой

Оказывает, чем сдается вам».

(Перевод Арк. Штейнберга) .

Content

Китс Джон Малые поэмы

Джон Китс Малые поэмы (сборник)

Ламия

Колпак с бубенцами, или же Зависть Неоконченная поэма – сказка

Гиперион Отрывок

Падение Гипериона Сон

Примечания

«Ламия»

«Колпак с бубенцами, или же Зависть»

«Гиперион»

«Падение Гипериона»