Джон Барт

Всяко третье размышленье

Роман в пяти временах года

Посвящается Шелли

От переводчика

Пожалуй, следует объясниться по поводу названия книги. Оригинальное, английское, выглядит так: «Every Third Thought». Это слова, с которыми в последней сцене шекспировской «Бури» Просперо обращается к Алонзо, королю Неаполитанскому:

And thence retire me to my Milan, where

Every third thought shall be my grave.

В переводе Михаила Донского, опубликованном в восьмом томе Полного собрания сочинений Уильяма Шекспира, читаем взамен:

А после возвращусь домой, в Милан,

Чтоб на досуге размышлять о смерти.

В переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник:

Вернусь в Милан, и там я буду думать

О близости могилы.

Стало быть, место «каждой третьей мысли» занимает в одном случае «на досуге размышлять», в другом — «и там я буду думать». В название книги ни та, ни другая формула не годится, тем более что оно далеко не один раз встречается и в ее тексте. Поэтому я взял на себя смелость перевести сказанное Просперо своими силами:

Меня ж верни в Милан, где посвящу

Могиле всяко третье размышленье.

Отсюда и название.

Прескриптум:

Джордж И. Ньюитт прочищает повествовательное горло

«Вы меня не знаете, — с такого обращения Гека к читателю начинает Сэмюэл Клеменс Марк-твеновы „Приключения Гекльберри Финна“, — если, конечно, не читали книжку, которая называется „Приключения Тома Сойера“».

Подобным же образом, Читатель, и Вы ничего не знаете обо мне, «если, конечно, не читали» сборничек рассказов «Застройка», посвященный давней-предавней жизни людей средне-вышесреднего класса в коттеджном поселке, именовавшемся «Бухта Цапель» и стоявшем на Восточном побережье штата Мэриленд, — жизни, продлившейся почти четверть века: между его постройкой в 1980-х и почти полным разрушением, каковое произвел поздним вечером 29 октября 2006 года торнадо, невесть как образовавшийся в это почти безбурное время года и управившийся с уничтожением поселка всего за несколько минут. Названный день был 77-й годовщиной злополучного краха фондовой биржи, разразившегося в 1929 году и породившего Великую депрессию 1930-х, и составил еще одну причину, по которой некий «поконченный человек» (Ваш Покорный) стал тем, что он ныне собой представляет.

У Гека имелись хорошие шансы на то, что «Вы», к которому он обращался в 1884-м, по меньшей мере слышал, а может быть, даже и читал о его популярном предшественнике 1876 года. Столетие с четвертью спустя Вы почти наверняка знаете пару вещей о Геке Финне, даже если Вам не довелось еще заглянуть хотя бы в одну из книг его создателя, — столь популярным американским идолом стал, и заслуженно, этот Мальчик-на-Плоту, несмотря на то что рассказ его критика приняла поначалу в штыки, и на то, что его создатель не удосужился как-то объяснить способность малограмотного Гека управиться с ведомым от первого лица 250-страничным, обращенным к Вам повествованием. Мне такой удачи не выпало — не будем вдаваться в причины этого, — и потому позвольте представиться самому. «Дж. И. Ньюитт» к Вашим услугам, Читатель, — имя его взято в заставившие Вас поморщиться кавычки по причинам, которые следует, вне всяких сомнений, растолковать, хотя они, скорее всего, стали для Вас уже очевидными: Самозваный Старпер-Писатель и — до состоявшегося несколько лет назад завершения его ученой карьеры — профессор довольно симпатичного/недурственного/вполне пристойного Отделения английской литературы и писательского мастерства в расположенном неподалеку от его дома Стратфорд-Колледже. В коем его незаменимая супруга и задушевная подруга — довольно симпатичная/недурственная/вполне пристойная поэт-профессор Аманда Тодд — все еще продолжает вести межстрофные семинары и вытягивать из себя, точно жилы, стихи (прошу прощения, Манди: создавать поэтические творения) между занятиями и заседаниями ученого совета: точно так же как в прошлые семестры ее словообильный супруг вытягивал из себя Без Малого Пустую Писанину, между тем обучая студиозусов СтратКолла прочищать их собственные повествовательные горла.

Никогда о нас не слышали? Мы Вас прощаем. Я, уж такой я, более или менее, человек, испытываю искушение заявить: «Gee, I knew it»[1], однако этот квелый каламбурчик все равно пропадет (туда ему и дорога) в случае, маловероятном впрочем, перевода сего творения на другой язык. Как и тот, что вскоре последует за ним, ключевой для истории, которую ДжИН намеревается поведать Вам, когда он все-таки соберется с мыслями и займется делом.

Чего ради он и «я» предпринимаем, с Вашего дозволения, если и пока и в меру наших сил:

Более или менее перезагрузку

Что пуще всего тревожит Вашего Покорного — Джорджа Ирвинга Ньюитта, с коим Читатель навряд ли успел свести знакомство, читая и перечитывая его скудноватую, даже и не печатавшуюся, можно считать, писанину, — так это не сам психофизиологический упадок, порожденный Нечаянным Ушибом Головы, каковой он претерпел вечером 22 сентября 2007 года, хотя последствия оного, безусловно, могли оказаться далеко не пустячными. Ибо если «Падению предшествует гордость»[2], то что следует за ним? Трещина черепа, аккуратно следующая вдоль линии волос? Повышенное интракраниальное давление, создаваемое субдуральной гематомой и приводящее к хроническим головным болям и даже (как нам еще предстоит увидеть или по меньшей мере вообразить) галлюцинациям? Утрата и без того припадчивой памяти — заодно с уже поврежденными возрастом слухом, зрением, половым влечением и общим вкусом к жизни? Мы попробуем перейти эти Рубиконы, когда и если до них доберется Дж. — если он уже не добрался (а мы того и не заметили) или даже не перешел их, немедля об этом позабыв. Пока же всех нас (Манди тоже: как-никак сотоварищ — и по преподаванию, и по борениям со словом) беспокоит нескладная символика, явленная тем, что его/мое падение — и, возможно, не в одном только смысле — пришлось на первый день листопадной поры, который, помимо прочего, совпал в том году с Йом-Кипуром, еврейским Днем искупления! Ну вот представьте себе, что роковое грехопадение Адама и Евы состоялось в день осеннего равноденствия, что они потеряли фиговые листы как раз тогда, когда деревья Рая стали сбрасывать свои! ДжИН не спустил бы столь сиволапого символического совпадения ни одному из жаждавших гипотетической славы прозаиков — в те давние то есть времена, когда он одной рукой обучал их на стратфордских семинарах, другой — читал вводный курс («Мировая литература»), а двумя косными пальцами предположительной третьей тщетно отстукивал на машинке собственные беллетристические благоглупости: «тщетно» означает — без сколько-нибудь приметных претензий на успешность этой затеи, поелику годы вежливых издательских отказов довольно рано лишили его авторского тщеславия.

Хотя ежели вдуматься, так разве существовали в Раю — до «Паденья, в коем согрешили мы все»[3] — времена года? Разве не было Изгнание из Райского Сада изгнанием из вневременного, не ведающего, стало быть, и времен года Эдема, во время, самосознание, смертность и все прочее? Более того, «падение» первородной пары произошло в весеннюю, так сказать, пору жизней Адама и Евы и стало началом как истории их половой жизни, так и истории человечества вообще… Так что, знаете ли, Создатель Книги Бытия тоже, наверное, мог не чураться кое-какой символичности: и не лучше ли Он, подобно Вашему Покорному, управлялся с обучением других тому, как надлежит наводить порядок в их творениях, чем с наведением оного в Своих собственных.

В любом случае (как будто все предшествовавшее не было достаточно тяжеловесным) получите еще и следующее: точно так же как торнадирование нашей «Бухты Цапель» выпало на 77-ю годовщину Краха 1929 года, головоломное падение, коим ознаменовался в Листопадный день/Йом-Кипур, выпало на 77-ю годовщину паданца! Но и это еще не конец (Муза, прости бессовестного Создателя всех нас!): именно в первую годовщину вышеупомянутого мини-апокалипсиса — йорцайта[4], так сказать, «Бухты Цапель» — чуть больше, чем через месяц после того, как он споткнулся и упал, Джордж Ирвинг Ньюитт, только-только начавший полагать, что в конечном счете урон, нанесенный ему этим падением, может быть, и сведется к смахивающему на знак кастовой принадлежности индуса шрамику посреди его лба, впервые испытал то, что обратилось затем в (по крайней мере, пока — не будем забывать о вышеупомянутых страхах) пять последовательных, периодических, умопомрачительных и протяженных… видений.

Да-с: одно видение/греза/морок/умопомрачение/глюк/все что угодно на каждое последующее время года по календарю Северного Умеренного Пояса на 2008 год, более или менее совпадавшее, о чем с прискорбием сообщаем, с днем инаугурации этого времени, и каждое отвечало какому-то ключевому событию в соответствующем «времени жизни» визионера. Но даже и на этом наши Сиволапые Совпадения не заканчиваются…

Охохонюшки! Если бы мы выдумали эту историю, так даже Дж. И. Ньюитт махнул бы сейчас на нее рукой и пристукнул бы по кнопке DELETE Однако факты — это факты, и мы, в меру наших сил, воссоздаем их и пересказываем — включая и «факты» галлюцинаторные или какие угодно, — и потому мы, пропади все пропадом, продолжаем, принося извинения Аристотелю, например, чья «Поэтика» обращается к нам, сказителям, со знаменитой рекомендацией отдавать, если уж нас занесло на эту галеру, предпочтение правдоподобному-пусть-даже-и-решительно-невозможному перед возможным-но-мерзопакостно-непривлекательным. Мы извиняемся также перед обитателями Южного Умеренного Пояса, чьи времена года приходятся на отличные от наших куски календаря, придавая противоположные оттенки значения «апрелю», «сентябрю» и тому подобным; а также перед жителями тропиков, где времен года нет и вовсе, разве что Влажное и Сухое….

Сдаюсь.

Чего о неустрашимом ДжИНе никак не скажешь: он нажимает не на DELETE, но снова на клавишу, без которой не обходится ни карьера уважающего себя СПП, ни жизнь каждого из нас, перепуганных и по сей день насельников «Бухты Цапель», уцелевших после торнадо:

ПЕРЕЗАГРУЗКА.

1

Первый листопад

В прошлую пору листопада — то есть осенью 2007 года, а говоря точнее, незадолго до наступления того сентябрьского дня равноденствия, коему предстояло стать и вышеупомянутым днем рождения Дж. И. Ньюитта, — он, давно покинувший пастбище ученого мира, и его жена, получившая возможность насладиться последним перед ее отставкой и более чем заслуженным годичным творческим отпуском, порадовали себя первым в их жизнях круизом на круизном судне: восемь дней в Балтийском и Северном морях (Стокгольм-Копенгаген-Дувр с заходами в промежуточные порты и береговыми экскурсиями), а после Англия — неделя, кульминацией коей стал пришедшийся на день рождения Дж. первый наш приезд в родной город Уильяма Шекспира, Стратфорд-на-Эйвоне. Мотивы, коими мы руководствовались, очевидны, даже если оставить в стороне необходимость прийти в себя после повторной сборки наших разбитых бурей вдребезги жизней: пара престарелых профессоров английской литературы, давно привыкших включать цитаты из Барда в обзорные литературные курсы, которые они читали старшекурсникам (Джордж отдавал предпочтение пьесам, Аманда — сонетам; ни тот ни другая в научных авторитетах не числились, однако коллеги-словоплеты взирали на обоих с завистливым почтением). Добавьте к этому нити, которые связывали нас и со Стратфордом, и с Эйвоном: наш общий работодатель, как вам, быть может, известно, — это процветающий двухсотлетний гуманитарный колледж, основанный в еще более старом одноименном портовом городе, принадлежащем к округу Эйвон, каковой расположен в той части Восточного побережья, которая принадлежит штату Мэриленд, а именно на берегу Чесапикского залива; города и округа носят здесь имена английские (Солсбери, Кембридж, Оксфорд, Стратфорд, Честертаун, Дорчестер, Тэлбот, Сесил, Эйвон, Кент), а многочисленные приливные водные пути сохранили те названия, какие имели до появления англичан: Чесапик, Нантикок, Чоптанк, Сассафрас и, украшение Стратфорда, извилистый Матаханнок. Более того, хотя ни Дж. Ньюитт, ни А. Тодд в СтратКолле не учились, автор этих строк родился и вырос в городе Стратфорд — говоря точнее, в крабово-устричном районе, носящем название Бриджтаун, построенном на скорую руку рабочем поселке, отделенном от собственно Стратфорда речушкой Эйвон-крик, по берегам коей тянутся пристани и причалы. Этот водный путь ведет, наполняясь и мелея, к реке Матаханнок, которая подобным же образом втекает в Чесапикский залив, за коим следуют < >Атлантический океан, < >Бристольский залив, < >низовья реки Северн (британской, не мэрилендской, не той, на берегах которой раскинулся Аннаполис), в каковые низовья переходят ее же верховья, неприливные, с односторонним течением (>), и совсем уж верховья коей питает, в свой черед, > река Эйвон. Вместо последних двух слов (о чем уведомила меня по прибытии на место Манди) можно было поставить «река Река», поскольку «Avon» — это кельтское слово, именно реку и обозначающее. Хотя никто, насколько нам известно, такого фокуса не проделывал, можно представить себе плавание из Стратфорда в Стратфорд: путешественник отчаливает от одной из пристаней, что стоят по сторонам старой таможни «нашего» Стратфорда (или от причала Морского клуба, украшавшего в стародавние времена оплакиваемую нами «Бухту Цапель»), спускается по реке к заливу, берет, миновав Кейп-Чарльз, налево, выходит в северный Атлантический океан, пересекает его, плывя на северо-восток, к Соединенному Королевству, а там поднимается, одолевая течение, туда, где изначальный Эйвон протекает сквозь его изначальный Strait Ford (то есть «узкий перекат»), на северо-западном берегу коего и стоит получивший от него свое имя город. А на другом, противоположном, красуется — не будь я Джорджем — соединенный с ним узким мостом изначальный Бриджтаун!

А может, и был такой путешественник, кто ж его знает?

Мы, Ньюитт/Тодды, не знаем; все наши приятные открытия мы совершили, вовсе не повторив задом наперед путь капитана Джона Смита[5], не отплыв из Чесапика в Канал, из Нового Света в Старый. Вместо этого мы уселись в набегавшую множество миль, отдающую цветом в соус песто «хонду-сивик» Манди, выбрались на шоссе I-95 и покатили под перемежающимися послеполуденными дождями от «нашего» Стратфорда (то есть от стоящего на берегу реки кооперативного дома, в котором мы сняли квартиру после светопреставления в «Бухте Цапель») и, миновав Уилминггон, въехали на долгосрочную автостоянку Филадельфийского аэропорта, с которой челночный автобус доставил нас и наш багаж к нужному терминалу. Обмен дорожных чеков на евро, выяснение все убывающей стоимости всемогущего некогда доллара и погрузка в аэробус А-300 «Скандинавских авиалиний» на предмет ночного перелета экономическим классом в Швецию. Вполне приличный бесплатный обед и, к нашему приятному удивлению, шампанское по 5 долларов США за бутылочку, подаваемое на высоте в 10 000 метров (как нам сообщили из пилотской рубки) над потемневшим уже океаном. Мы позволили себе не одну такую, подняли тосты за то, что остались живы, за наш более чем благословенный союз, за наш вполне заслуженный (и в случае Манди умело спланированный) отдых, а после на протяжении всего долгого, цепенящего тело полета ели-пили, читали, держались за руки и дремали, желая друг дружке полететь когда-нибудь первым классом, но и дивясь при этом уютности, относительно большей, и обслуживанию, относительно лучшему, чем на тех магистральных линиях США, к услугам которых мы прибегали при прежних наших путешествиях за границу, когда на наших кредитных карточках накапливались бонусы за перелеты внутри страны. Adios[6], Век Америки; hasta la vista[7], США! Очень ранний завтрак, благополучная посадка, а затем началось первое наше гостевание на скандинавской земле: мы получили багаж, прошли таможню и были должным образом встречены бодрым и бойким представителем круизной компании, который держал перед собой два плакатика: на одном значилось «НЬЮИТТ/ТОДД», на другом — «ХЭДЛИ» (чета полнотелых пенсильванцев, также записавшихся на круиз). Тихим солнечным шведским утром мы ехали в его фургончике «вольво», приближаясь к причалу, у которого стоял наш круизный лайнер, и все четверо, томимые сбоем биоритмов, попутно любовались благолепным и деловитым городом: такое количество крутивших педали, направляясь на работу, велосипедистов в офисных костюмах, дома нам случалось видеть нечасто, — и как же все чисто вокруг!

Здоровенный, краснолицый Том Хэдли, обладавший выговором скорее густо-южным, чем пенсильванским, заметил, обращаясь к нашему водителю:

— Сдается, у вас тут нет заморочек насчет миньшинств, с которыми маемся мы, амариканцы.

— Или вы научились убирать попрошаек и продавцов наркоты с глаз долой, — съехидничала его жена. — Вот бы и нам так!

— А может быть, — предположила, прежде чем успел ответить водитель, Манди, обращаясь к их затылкам с нашего, самого заднего сиденья, — все дело в более справедливой экономике, лучшей системе здравоохранения и более просвещенных законах о наркотиках.

Хэдли, не дав себе труда обернуться, пророкотал:

— Ну да, правильно. Плюс дофигенные налоги.

Мы, Тодд/Ньюитты, одновременно подтолкнули друг дружку коленками; впрочем, я довольствовался тем, что уведомил себя: правильно говорить не «дофигенные», а «офигенные», да и последнее есть сленговый эвфемизм, заменяющий сами знаете что.

Несколько позже мы сошлись во мнении, что эти конкретные «амариканцы» суть первостатейные образчики еще той разновидности наших соотечественников. Впрочем, наш профессионально учтивый водитель подмигнул всем нам, глядя в зеркальце заднего обзора, и на безупречном английском сообщил:

— У нас, шведов, тоже жаргонных словечек хватает, — ну вот мы и приехали, леди и джентльмены! Желаю вам получить удовольствие и от нашего города, и от вашего круиза!

Ибо мы и вправду покинули собственно Стокгольм — чарующий, весь в прожилках каналов — и оказались в порту, а говоря точнее, в районе его оживленных причалов, у которых стояло с полдюжины элегантных круизных лайнеров. Время, по-местному, было еще утреннее, и, поскольку отплыть нашему судну предстояло в семь вечера, а подняться на его борт можно было лишь после двух пополудни, мы вручили водителю чаевые, сдали, как того требовала инструкция, багаж, дабы его доставили в нашу каюту, и, исполняя план, заранее спланированный Манди, отправились с картой в руке бродить по примыкавшим к ближнему каналу улицам, заходя в магазины, разглядывая дома и тротуарные кафе, в одном из которых мы задержались, чтобы съесть ленч и поделиться друг с дружкой надеждой на то, что в предстоящие дни нам удастся держаться на борту подальше от Хэдли.

Видите ли, хоть нам и доводилось в прошлые десятилетия плавать на небольших судах, да и путешествий, дома и за границей, мы не чурались, круизирование на круизном судне — или я уже упоминал об этом? — не было предприятием, к коему мы питали до сей поры склонность, и дело тут не в одних лишь расходах. Жилой автофургончик «фольксваген», рюкзаки, Фроммерова Европа за 20 долларов в день — таким был наш стиль в конце 1960-х (когда мы только-только обратились — на третьем и четвертом десятке лет — в профессоров); в дальнейшем их сменили прокатные автомобили и скромные гостинички, пришедшиеся на менее скудные в рассуждении финансов пятый, шестой и седьмой десятки. Как-никак мы были университетскими преподавателями невысокого полета, а не генеральными директорами какой-нибудь корпорации! Во время долгих летних отпусков мы, если нам не приходилось сражаться с нашими раздельными музами, любили прогуливаться по городам, городишкам и ландшафтам нашей страны — на собственный страх и риск, не в составе туристских групп, возглавляемых гидом; нам нравилось сбиваться с пути и вновь находить его, порасспросив местных жителей, нравилось преодолевать по возможности затруднения, порождаемые местными наречиями и обычаями, и отыскивать в наших путеводителях указания на жилье и ресторанчики, которые приходились нам по карману. Как правило, оказавшись в провинциальном городке, мы отдавали его улицам, площадям, паркам и береговым променадам предпочтение перед его же музеями и крепостями, а если и осматривали таковые, то сами по себе, вне туристских групп с экскурсоводами. Никакого вкуса к «ночной жизни» мы не питали и потому ограничивались после ужина — если ноги еще носили нас под конец дня — простой прогулкой. К чему было Ньюитт/Тоддам то, что представлялось их воображению путами и принудительным общением круизного корабля, заполненного сотнями таких же, как они, туристов? Тесная каюта на нижней палубе, строго определенные часы кормежки и места за столом, соревнования по бриджу и палубному шаффлборду, еженощные спектакли и каждодневная выдача чаевых уборщикам и прочему персоналу — не наш стиль.

В конце концов накопление лет начало лишать перспективу самостоятельных путешествий привлекательности, по крайней мере для ДжИНа, — между тем как накопление денежных средств, обеспеченное скромным образом нашей жизни (два заработка, отсутствие иждивенцев, приличная пенсия и медицинские льготы, причитавшиеся нам как университетским профессорам, плюс не так чтобы маленькое наследство, полученное от родителей Аманды, обладавших большей, нежели Джорджевы, смекалкой по части планирования наследования), заставило Манди поинтересоваться, какие возможности предоставляет ей грядущий творческий отпуск. После недолгих расспросов знакомых и коллег и очень долгого изучения интернет-чата, посвященного «Комфортабельной круизной линии „Семь морей“», она за бутылкой вина и закусками, коими мы ублажались на застекленном балконе второго этажа нашего «дома с гаражом» в «Заливе Голубого Краба», тогда еще стоявшего в доброй старой «Бухте Цапель» (дело было 6 сентября), объявила:

— Через год в это самое время — из Стокгольма в Дувр с заходами в Гданьск, Копенгаген, Амстердам и Брюгге. Восемь дней на борту, то и дело распаковываться и упаковываться не придется, мотаться по отелям и ресторанам тоже! Каюта с огромной кроватью и балконом! На судне три обеденных зала, кормиться можно в любом и в любое время! Хочешь, за собственным столиком, хочешь, за общим — и никаких чаевых! Из Дувра съездим автобусом либо поездом в Кентербери, Лондон и Стратфорд-на-Эйвоне, поприветствуем Чосера и мастера Вилли, а захотим, так арендуем «моррис-майнор» — движение левостороннее, обгон справа, передачи переключаются левой рукой: для тебя в самый раз. Ну а после Стратфорда полетим домой из Хитроу. Что скажешь?

— Ну, — ответил, когда ему удалось опамятоваться, ошеломленный муж. — Как выразился бы сам Бард: «Ух ты, премного благодарен!» Возможно, нам даже удастся выяснить прямо на месте разницу между Стратфордом-на-Эйвоне и Стратфордом-над-Эйвоном!

Это уже окупило бы всю экспедицию, согласилась, улыбаясь, Аманда, но затем, когда мы чокнулись поздравительными бокалами, призналась:

— Вообще-то, я уже выяснила в Сети: «над» — это округ графства Уорикшир (так оно произносится?), а «на» — сам город. Годится?

— Отлично! Профессор Ньюитт упоминал уже, что по-прежнему остается покорнейшим и преданным слугой профессора Тодд?

— Подозрения такие у нее имеются, но что ей требуется от названного вассала прямо сейчас, так это скрупулезное изучение списка всех береговых экскурсий и прочего круизного вздора, каковой список она в самом скором времени свалит на его письменный стол. — (Снова звон бокалов.) — Приятного семидесятишестилетия, Giorgio mio![8]

Ибо и вправду о результатах амбициозных исследований, каковые Аманда втихомолку — таков ее стиль — проводила уже не одну неделю, она объявила в ближайшей окрестности сей годовщины, пусть и не в точную ее дату. Круиз, предупредила она, обойдется нам гораздо дороже, чем прежние наши увеселительные прогулки: одна лишь страховка на случай отмены поездки будет стоить столько же, сколько любая из наших ранних экспедиций (кемпинги, молодежные общежития) в Иберию или в канадские Скалистые горы. Но какого черта, теперь мы старперы, один штатный, другой отставной, и сказать, сколько семестров здоровой жизни нам еще отведено, никто не возьмется, а между тем потомства, которое мы могли бы облагодетельствовать наследством, у нас не имеется. Как и ожидал Дж., последующее рассмотрение им итогов пространных исследований А. позволило ему полностью одобрить и энтузиазм, с коим она относилась к своему плану, и в особенности Стратфорд-Стратфордскую составляющую оного. Из СтратКолловского «Дома Шекспира» (о коем у нас пойдет еще речь) в подлинный стародавний домицилий Барда (и о нем тоже): Сушить якоря! Услуги комфортабельных круизных линий пользуются вполне оправданным и немалым спросом, и потому мы заказываем каюту за год до срока, платя за нее безумные деньги.

После чего безбожные боги, словно желая лишний раз показать, что деспотизм их не знает границ, услышав произнесенное Манди «Giorgio mio», перемигнулись и позаботились о там, чтобы лишь несколько недель спустя седьмой из получивших в то время года собственное имя — «Джорджо», а как же! — тропических смерчей, раскрутившись в Карибах, выскочил из них, набрал подлинно ураганную силу и, возвратившись, прошел южнее Пуэрто-Рико, разнес вдребезги злополучный остров Гаити, пересек Кубу и Флоридский пролив, проскочил вблизи юго-восточного побережья США и высадился на Внешних отмелях штата Каролина, с которых рванул к устью Чесапикского залива и поднялся до полуострова Делмарва. Там, к огромному нашему, но преждевременному облегчению, он, по всем признакам, выдохся, обратившись в более или менее сильные грозы и позарез необходимые почве дожди, — примерно так же, как выдыхалась большая часть СП Писанины Дж. И. Ньюитта во втором или третьем семестре ее вынашивания. Да только (и до чего же хотелось бы Дж. предъявить вам сейчас, разнообразия ради, какой-нибудь равноценный повествовательный сюрприз) одна из этих гроз, словно пожелав надуть нас, Испытывавших Огромное Облегчение Наблюдателей Непогоды из «Бухты Цапель», пустила en passant[9] шептуна, коим и оказался вышеупомянутый недолговечный, но буйный торнадо категории F3[10], каким-то чудом прикончивший всего лишь одну из соседствовавших с нами супружескую чету, но полностью разрушивший пригородный коттеджный поселок «Бухта Цапель», в том числе и «гаражные дома» его — нашей — части, «Залива Голубого Краба».

Наша библиотека! Наши домашние файлы и незавершенные «произведения», уж что бы мы там ни производили! Не говорю о мебели, фотоальбомах и иных невозместимых памятках наших совместных десятилетий — половину вышеупомянутого, пусть и не больше, все-таки удалось спасти (в отличие от множества других построек поселка, наша двухэтажка устояла, хоть окна ее, двери и крыша перешли в разряд «Унесенные ветром»). Да и физически мы не пострадали, поскольку находились, когда поселок накрыло медным тазом, в кампусе — Манди сидела в своем кабинете СтратКолловского «дома Шекспира», скромного дощатого бунгало, служившего штаб-квартирой «Программы писательского мастерства», а Ваш Покорный пытался отыскать не помню уж что именно на полках библиотеки колледжа, — однако нашей столь приятно размеренной жизни пришел kaput[11].

Не самый веселый подступ к 77-летию человека и середине 65-го года его супруги. До самого конца того учебного семестра и в начале следующего (по давно укоренившейся привычке мы, Тодд/Ньюитты, делим год прежде всего на осенний семестр, весенний семестр и летние каникулы, а уж затем — в видах, скорее, литературных — на его «времена») мы вместе с нашими собратьями, изгнанниками «Бухты Цапель», пытались спасти что удастся из нашего имущества, копошились и ковырялись в наших новых жилищах (не такой уж и ужас, хоть и изрядная головная боль для тех из нас, кто был посостоятельнее и успел обзавестись где-то вторым домом, но серьезная проблема для подобных нам однодворцев со средним доходам, обитателей «пригорода», притороченного к университетскому городку, который стоит в полусельском краю, неспособном похвастаться обилием свободных жилищ) и не раз помышляли об отмене задуманного нами и частично уже оплаченного авантюрного путешествия из Стратфорда в Стратфорд. Как можем мы позволить себе подобное расточительство — сейчас, когда бюджет наш трещит по швам из-за множества непредвиденных расходов? И для чего, вообще говоря, существует влетевшая нам в копеечку страховка на случай отмены путешествия, как не для того, чтобы прикрыть наши задницы, если мы попадем вдруг в беду, подобную нынешней? Нам необходимо пополнить наши гардеробы, пристроить куда-нибудь на хранение, пока мы не подыщем новое постоянное жилье, уцелевшие пожитки, провести переговоры с оценщиками страхового убытка, — а что касается Манди, она должна еще готовиться к лекциям и проверять письменные работы студентов. Мочить якоря (до следующей, может быть, жизни)…

Однако, к немалому нашему удивлению, после того, как нам посчастливилось сменить мотель, в коем мы ютились после визита «Джорджо», на прилично обставленную квартиру в кооперативном доме у реки (мы арендовали ее у вышедшего на пенсию преподавателя истории, который недавно уехал с женой во Флориду и, может быть, даже решится на продажу этой квартиры — если они надумают во Флориде и осесть) и получить в колледже по рабочему кабинету — Манди на территории, официально отведенной ее отделению, а ДжИН в каморке бывшего коллеги, надолго уехавшего, — мы, обживая наше новое рабочее пространство и ведя переговоры относительно обоснованно приемлемых страховых выплат за полную утрату «Залива Голубого Краба», к середине весны обнаружили, что, с учетом всех обстоятельств, перемогаемся не так уж и плохо. Во всяком случае, достаточно хорошо для того, чтобы снова увидеть в близившемся заодно с сентябрем Комфортабельном Круизе желанную, более чем заслуженную награду за все пережитые нами катаклизмы. После получения коей нам — как знать? — быть может, удастся даже снова продемонстрировать собственное наше писательское мастерство: не все же присматривать за чужим ученическим рукодельем. Сушить якоря? Тем более Манди выяснила и сообщила мне, что отказ от круиза по причине недостатка финансов, вызванного природной катастрофой, нашей путевой страховкой не покрывается.

Стало быть, сушить, и мы, видит Бог, отправились, как уже сообщалось выше, сначала автомобилем, потом самолетом с берегов Делмарвы в прекрасную столицу Швеции и с удовольствием прогуливались по ней до погрузки на судно, любуясь замысловатыми улочками «Гамластана»[12] и показывая между тем фигуральный средний палец Шведской академии, так и не присудившей Нобелевскую премию по литературе таким приметным, но покойным ныне писателям, как Владимир Набоков, Хорхе Луис Борхес и Итало Кальвино, — каждый из них оказал бы этой премии такую же, по меньшей мере, честь, какую оказала бы им она — нередко удостаивавшая ею писателей, о которых мало что слышали даже мы, знатоки и любители литературы, и многие из которых наверняка сильно теряют, и это еще слабо сказано, в переводе; а затем вступили в глянцевое палаццо круизного лайнера, и нас проводили до нашей каюты — дорогою мы, как положено, восхищались элегантными атриумами, широкими лестницами, стеклянными лифтами и несчетными знаками заботы о пассажирах, в число коих (знаков) входили и ожидавшие нас в каюте заодно с уже доставленным туда багажом букет свежих цветов и ведерко со льдом и бутылкой шампанского. Мы распаковались, сошлись в том, что каюта удобна и превосходно оборудована — в точности так, как нас уверяла реклама круиза, — а затем встретились с другими пассажирами в главном бальном зале, где нас ожидал подробный рассказ о лайнере, плавно перетекший в приветственный прием (обилие шампанского и изысканных закусок) и инструктаж по использованию спасательных шлюпок, за коим последовали: если и не буквальное снятие судна с якорей, то, во всяком случае, отдача им крепких концов, включение подруливающих двигателей (в буксирах, объяснили нам, необходимости в наше время, как правило, не возникает) и выход «Семи морей» из стокгольмской гавани в одно — Балтийское.

Насквозь пропитанное историей Балтийское море, новое для нас, Ньюитт/Тоддов, которые, хоть и не были новичками в том, что касается Средиземного, Эгейского, Адриатического, Тирренского и иных европейских морей и/или морских побережий, в это, излюбленное организаторами летних круизов, никогда еще не выходили. Типичный круизный маршрут — давно, еще дома, объяснила мне Манди — выглядит так: из Стокгольма в эстонский Таллин, оттуда в Финский залив, долгая стоянка в Санкт-Петербурге, потом назад, в Хельсинки и другие порты; морские переходы производятся по преимуществу ночью, а дни отводятся под береговые экскурсии (дающие приятную передышку стюардам и прочей судовой прислуге), а завершается плавание в Копенгагене. Но сколь ни приятно было бы нам погулять среди каналов и куполов луковкой, описанных Достоевским в «Преступлении и наказании», Манди избрала путь, который вел из Стокгольма прямиком в польский Гданьск (с промежуточной стоянкой в очаровательном средневековом островном порту Висбю), а оттуда на запад — в Копенгаген, Амстердам и страну Шекспира.

Впрочем, хватит о путешествии — довольно будет сказать, что, благодаря проделанной Манди домашней работе и ее же продуманному планированию, мы быстро избавились от контрснобистских антикруизных предрассудков и начали получать наслаждение и от судна, и от странствия. Мы высадились под прославленными белыми утесами Дувра и дали обет Когда-Нибудь Проделать Это Еще Раз — не откладывая дела в долгий ящик и, быть может, на этом же в-самый-раз-для-нас-подходящем лайнере (не ошеломительно огромном супербегемоте, каких мы порою видим в портах, но и не маленьком настолько, чтобы нам пришлось сносить вынужденную близость людей, подобны чете Хэдли): проплыть, скажем, от Дувра вдоль берегов Франции и Португалии и, обогнув Иберию, до Ниццы и Монте-Карло — почему бы и нет, когда пенсионерами станем мы оба? В порту нас ожидала заказанная М. машина с водителем, и мы покатили мимо холмов и овечьих отар сельского Кента в Кентербери, до которого так и не добрались в неоконченных «Рассказах» Чосера его болтливые пилигримы, а вот мы, Т/Н-ы, добрались, и в должное время! И там заново приучили наши ноги к тверди земной, гуляя среди деревянно-кирпичных домов и вокруг величавого древнем собора, принося дань уважения Джеффри Ч. — и как поэту, и как рассказчику: это вам не старпер-неудачник, хоть и ему не удалось доставить выдуманную им говорливую гоп-компанию к месту ее назначения! Потом мы обогнули Лондон, в который нам все равно пришлось бы вернуться, чтобы улететь домой, и как-то ухитрились — где автобусом, где поездом, где такси (детали можно выяснить у Манди) — доволочь тандем наших тухесов и разномастный багаж до уорикширского Стратфорда-над-Эйвоном и Стратфорда-на-Эйвоне, в коем и предстояло (наконец-то!) начаться этой заждавшейся своего череда истории…

В безусловно тихое, но моросливое, вполне английское субботнее утро позднего сентября — в первый день листопадов и 77-ю годовщину того, как уже было отмечено, дня, в который материнское чрево извергло Джорджа Ирвинга Ньюитта в Бриджтаун (штат Мэриленд, США), — он и спутница его жизни проснулись в несколько тесноватой, но уютной комнате, снятой ими в домашней гостинице — «ночлег и завтрак» — стратфордского-над Бриджтауна, весело полюбили друг дружку в честь дня рождения в ее (маловатой для нас, амариканцев) двойной кровати, «позавтракали» английским чаем и ячменными лепешками и, отдав таким образом дань Н-и-3, перешли, укрывшись под прокатными зонтами, по соединяющему Б-таун со Стратфордом мосту в «На», как мы его теперь называли. Будучи теми, кто мы суть, мы отказались от «шекспировской» экскурсии, состоявшей из посещения сначала дома, в котором Бард родился, затем того, в котором он умер, и, наконец, места его последнего упокоения в церкви Святой Троицы, предпочтя прогуляться по ним самостоятельно, без чьего-либо присмотра. Надо сказать, нам обоим люба прикосновенность — в прямом смысле этого слова — к вещам и предметам, которые мы почитаем: не к картинам, конечно, но к тому, что вряд ли понесет ущерб (по нашему, пусть и не музейных присмотрщиц и экскурсоводов, мнению) от редкого и уважительного контакта с человеческим телом. В Испании, например, обходя несколько десятилетий назад дом-музей Сервантеса в Алькала-де-Энарес, ДжИН позволил себе буквальным образом посидеть за тем, что было, как уверил рекламный буклет, письменным столом мастера, — просто-напросто втиснув свое гузно в то самое кресло, коему дон Мигель оказывал честь ею собственным, когда писал «Дон Кихота», — и умилился так же, как умиляется Истинно Верующий, прикоснувшись к бронзовому подрубу мантии, в которой стоит на постаменте статуя его святого покровителя. Подобным же образом и Аманда, когда мы были в Кентербери, ласкала, на протяжении всей прекрасной Вечери, гранитные стены кафедрального собора, свидетельствуя почтение не БдефисГу[13], но великолепной архитектуре, музыке и произведениям иных искусств, вдохновленным различными Его религиями — наряду с Крестовыми походами, инквизицией, джихадом и тому подобным. Когда нам говорят с укором, что и такие уважительные, почтительные прикосновения способны — в течение долгого времени — навредить святыне, мы отвечаем словами, которые услышали некогда от такого же, как мы, туриста, увидевшего, что ступни мраморного Иисуса на знаменитом старинном распятии истерты поцелуями верующих: «Если губы могут сделать такое с камнем, представляете, что может сделать камень с губами?»

Случай дать образцовый ответ на сей вопрос скоро уже — все течет, все изменяется — выпадет (отметьте последнее слово) автору этих строк. Мы шатаем по симпатичнейшей стратфордской Хенли-стрит, мелкий дождичек погружает в уныние все вокруг, но не наши души, мы приближаемся к деревянно-кирпичному дому, в котором 23 апреля 1564 года или около того (День святого Георгия, не будь я Джорджем! — впрочем, точная дата неизвестна) появился на свет Мастер, — Манди, по ее обыкновению, ничего дорогой из виду не упускает, супруг же ее, по его обыкновению, усердно читает туристский путеводитель да записывает кое-что в блокнотик, каковое занятие, по Ее мнению, мешает ему видеть многое из того, что следует увидеть, а по Его, позволяет сохранить массу подробностей для наших будущих отсылок — начиная с номера полюбившейся нам комнаты в «Кентербери-Лодж» и кончая музыкальными номерами, столь превосходно исполненными хором и органом в ходе вышеупомянутой Вечери. И случилось так, что внимание Дж. вследствие сего раздвоилось: один, так сказать, глаз его смотрел в путеводитель, описывавший дом, к которому они уже подходят вплотную, другой — на предмет этого описания, отчего пострадало, по крайней мере метафорически, его пространственное зрение, — и в результате Дж. И. Ньюитт неправильно оценивает необычайно высокие ступени дома, промахивается ступней мимо одной из них, теряет равновесие, восстанавливает оное, но с изрядным перебором, оступается и оскальзывается или оступается, шагнув вперед, и оступается снова, отшагнув назад, и наконец падает ничком — от его стараний устоять на ногах карта, путеводитель и блокнот разлетаются в разные стороны — и врезается лбом в закраину ступени, обдирая попутно левую ладонь и правый локоть и корежа, но не ломая вконец носовую перемычку его безоправных очков.

Испуганные вскрики жены, стоящего у дверей билетера и туристов всяческих национальностей — впереди и сзади падшего! Каковой встает, встряхивается и произносит: «Все в порядке, со мной все в порядке», а Манди между тем осматривает его, проверяя, так ли оно на самом деле. Совместными усилиями они устанавливают не только названные попутные повреждения, но и — более серьезное и потенциально чреватое последствиями, а именно: из приложившегося к ступеньке лба хлыщет кровь, она струится под покривившимися очками, стекая с ноздрей к губам и подбородку (подобно многим старичкам, ДжИН ежедневно глотает разжижающий кровь аспирин, а с ним и витаминно-минеральные пищевые добавки, предохраняющие от тромбов и ударов, и потому любые его царапины и порезы кровоточат обильнее, чем то было бы в противном случае). «Все в порядке», — снова пытается он уверить жену, надеясь и более или менее веря, что это и вправду так, во всяком случае, будет так, если поразмыслить (зрело), едва лишь глубокую рану на лбу, из которой и кровь, приостановленная комком карманных «клинексов», течет уже не столь обильно, должным образом прочистят и забинтуют.

Здесь, на месте, ничего сверх основного комплекта средств оказания первой помощи не имеется, сообщает нам чрезвычайно участливый билетер, однако «в нескольких кварталах отсюда» есть «хорошая аптека». Девушка-экскурсовод приносит названный комплект, мы, чтобы воспользоваться им, удаляемся в ватерклозет для посетителей, между тем как билетер возвращается к проверке билетов, а девушка к экскурсантам. Паре марлевых тампонов удается замедлить кровотечение, но не остановить совсем, рану полностью стерилизованной никак не назовешь, и мы решаем временно отложить намеченное нами на день рождения Джорджа поклонение месту нарождения Уилла и включить в наш маршрут указанную нам аптеку, а там услужливый дежурный фармацевт не только продает нам запас потребных в таких случаях перевязочных материалов, но и бесплатно осматривает рану, прочищает ее антисептическими тампонами, сам производит перевязку и объявляет, что, на его взгляд, наложения швов рана не требует, но все же объясняет, как мы сможем добраться, если сочтем необходимой помощь настоящего врача, до ближайшего травматологического пункта Государственной службы здравоохранения.

— Вообще-то, заглянуть туда стоило бы, — сообщает свое мнение Манди.

И Джордж почти соглашается с ней, хотя на деле — на деле — никуда заглядывать не хочет: лоб почти уже не болит; кровотечение удалось, похоже, остановить; погнутая оправа выказала готовность разогнуться практически до прежнего ее состояния. Несколько позже — в Н-и-3 или где-то еще — мы снова прочистим и перебинтуем рану; пока же он предпочел бы увидеть и сделать то, ради чего мы так далеко забрались. Назад на Хенли-стрит, в шекспировские места, — идет?

— А как считаете вы? — спрашивает она у столь услужливого фармацевта.

Тот выпячивает подбородок, пожимает плечами, подмигивает и сообщает, что он на нашем месте именно так и поступил бы, хотя его супружница точно была бы против. Предупреждая нас, впрочем, что последствия серьезного ушиба головы — интракраниальное кровотечение и прочее в том же роде, да? — проявляются иногда спустя немалое время, так что при первых же признаках головокружения, мигрени — чего угодно — мне лучше быстренько потопать в больницу.

Согласен. И как бы ни тревожила нас более или менее такая возможность, мы все же совершаем наиприятнейшую прогулку, посвященную и дню, и месту рождения: возвращаемся к помечающей середку Хенли-стрит статуе Шута (от которой начинается большинство пеших экскурсий по городу), а от нее и к Месту Рождения, где уделяем на сей раз особое внимание ведущим к его входной двери высоким ступеням крыльца. Билетер приветствует нас как старых знакомых, делает комплимент много более опрятной, хоть на ней уже и проступают кровавые пятна, головной повязке Дж., мы поднимаемся по не менее крутой лестнице на второй этаж дома и ступаем по тем самым половицам, на которых осваивал искусство хождения маленький Бард, затем покидаем дом и, миновав Бридж-, Хай- и Чепел-стрит, проходим по застроенной в восьмом столетии улице Олд-Таун к могиле Шекспира, а от нее неторопливо движемся вдоль Эйвона и канала, останавливаясь там и сям, чтобы переменить повязку, поглотить ленч, пописать или просто поумиляться нашей близости к человеку, которого Манди называет «Королем августейшего английского»[14], и местам, в которых протекала его беспорядочная семейная жизнь: женитьба в восемнадцать лет на двадцатишестилетней Анне Хатауэй (уж три месяца как беременной), с которой он приживает еще двух детей и от которой сбегает, чтобы сделать карьеру в Лондоне, но к которой более или менее возвращается, разбогатев и рано уйдя на покой, и завещает ей прославленную «вторую по качеству кровать», чтобы затем умереть в свой 52-й день рождения.

Чего данный покорный слуга вышеупомянутого сладостного языка ухитрился не проделать в свой все-же-недурственно-проведенный 77-й. На усталых ногах, но очень довольные днем, который нам удалось спасти, мы под вечер оного возвращаемся в наше скромное пристанище, что стоит невдалеке от моста, ведущего в Бриджтаун (значительно отличающийся от одноименного места рождения ДжИНа, которое находится во всего лишь 300-летнем мэрилендском Стратфорде, — хотя, с другой стороны, и он тоже сильно изменился за десятки лет, прошедшие с того дня, в который сей бумагомаратель появился на свет, ибо превратился из построенной на скорую руку деревушки речников, затиснувшейся между двумя береговыми заводиками — на одном разделывали крабов, на другом лущили устриц — и негритянским районом сегрегированного Стратфорда, во все еще небогатый, но понемногу сживающийся с расовой интеграцией район города, демонстрирующий такие признаки облагораживания, как пристань для яхт, вполне сносный ресторан с подачей блюд из морепродуктов и ряд выросших на берегу жилых кооперативов, в кои преобразовались старые консервные заводики). Мы снова очищаем, дезинфицируем и перевязываем еще остающийся ушибленным и ободранным, но уже не кровоточащий лоб, затем переодеваемся в теплое и отправляемся в ближайший, загодя нами намеченный паб, чтобы содвинуть над пастушьей запеканкой и тому подобной британской снедью кружки доброго темного эля.

— Счастья счастья счастья счастья счастья, — произносит поэт-профессор Аманда Тодд и, словно вдохновленная этим пентаметрическим пожеланием, переходит на стихи: — Когда бы жена твоя была не дерьмовым, но Барда достойным бардом, / То перенесла бы она счастливую нашу любовь из постели в строку / И сшила б себе из свиного уха своих дарований шелковый кошелек. Аминь — если так можно выругаться.

— Отменно подмечено! — аплодирует ее благодарный СПП. — А если бы твой супруг был таким сказителем, какого ты заслужила, здравомысленные читатели корили бы Стокгольм, не дающий своей долбаной премии ему. Однако настоящее его сетование сводится к тому, что сетовать-то ему и не на что.

Шут с ней, со славой, и состоянием, объясняет он ей — не в первый уж раз, — он жалеет лишь об одном: что не смог за последние пятьдесят лет сотворить в ее честь генвитального, Не Имеющего Себе Равных Романа (все с прописной), а то и двух.

— Твой муженек — никудышная недотыкомка, любовь моя. Наше здоровье?

Ну да и ладно, ответила она, навеки преданная супруга. Раз уж пошел такой разговор, так на отметке в три четверти века плюс еще пара лет он все-таки остается если и никудышной, то все же дотыкомкой, что его исписавшаяся старая рифмоплетка-супружница готова засвидетельствовать, опираясь на предварившие нынешний завтрак утренние забавы. И потому: за нас, черт побери, за то, как нам повезло — друг с дружкой, если не с нашими музами и с высокими ступенями Шекспирова дома. И за то, что станет следующим эпизодом нашей (все еще) тыкливой жизни, так?

О да, мэм. И подобно тому как этот рассказ о роковом дне Падения переходил из настоящего повествовательного времени в прошлое, то же самое произошло и с нашим успешным сентябрьским турне. Бог с ними — с его завершением в большом, суетливом, пропитанном историей Лондоне и в большом, чересчур суетливом Хитроу; с долгим полетом назад, в наши пораженные Бушем и Чейни СШ Америки; с тягомотным — еще и от сбоя суточных ритмов — прохождением таможни, получением багажа и возней с долго прозябавшей на автостоянке машиной; с глазами, слипавшимися во всю двухчасовую поездку от Фили до новодельного Стратфорда на Матаканноке, со сменой всего только «дважды в день» — насколько нам удавалось припомнить, что есть «день», — головной повязки ДжИНа. Мы одолели все это, как одолели последнюю с чем-то половину Душераздирающего Двадцатого Века и перебрались во, вполне вероятно, Доконательный Двадцать Первый: ни детей, ни внуков, в отличие от Уилла и Анны (хоть мы иногда и прикидываемся, будто они у нас есть: об этом мне еще удастся, полагаю, рассказать подробнее); ни опубликованных в последнее время прозы или стихов, ни переизданий каких-либо прежних наших изданий, — однако до сей поры и никаких тебе раков/ударов/Альцгеймеров и проч., равно как и никаких (до сей поры) серьезных последствий Падения. Но зато десятилетия добросовестного преподавания, добронамеренной критики студенческих сочинений, добросердечных отношений с коллегами, добропорядочно проштудированных книг и добронравных путешествий, коими — всеми ими — грех не утешиться… И подобные приведенному выше продлинновенные каталоги, с коими пора бы уже развязаться, за-ради Христа! Вернувшись к нашим «докруизным» рутинным занятиям (и поражаясь тому, каким электричеством насыщается последнее прилагательное, когда мы затеваем рассказывать друзьям и коллегам о предпринятом нами путешествии и его кульминации — преткновении и падении Дж. на Хенли-стрит), мы наслаждались новым видением нашего Стратфорда, нашего Эйвона (округа), нашего Бриджтауна (и об этом я тоже еще расскажу, потерпи немного, о Муза). И как обычно, каждое буднее утро, пока не начиналась послеполуденная беготня, труды, возня с бумажками и отдых, мы расходились по нашим кабинетам в надежде на прилив вдохновения, и как обычно…

Ну хорошо: как обычно, сентябрь пропел свою песню и обратился в октябрь. Подгадав к сбору фуража и уборке зерновых в Делмарве, из Канады стали возвращаться клинья перелетных гусей, выкликавших над нашим Матаханноком следовавшие по пятам за ними фронты холодного воздуха, а те отменяли утомленное засухой, но обошедшееся, по счастью, без ураганов побережное лето и напоминали местным «перелетным птицам», что пора бы и им перебираться на юг, в их зимние флоридские становища. И пока в СтратКолле тянулся осенний семестр, прекрасные клены, дубы, амбровые деревья и платаны кампуса и городских улиц понемногу приобретали осеннюю окраску. Идеальная погода для сезонной уборки двора (если он есть у вас, двор) и затыкания всяческих дыр в предвидении грядущих холодов; для того, чтобы сидеть на веранде, в патио или у бассейна, попивая, закусывая и наслаждаясь долгими, неторопливо гаснущими вечерами, пока ноябрьские холода еще не вернули всех нас в «стандартное время»; для смакования собственной осенней поры, пока ее не сменила зима. «Конечно, надолго их не хватит», — признавали мы, содвигая бокалы с вином: ни хорошей погоды, ни доброго здравия, ни нашей счастливой, хоть далеко-не-идеально-продуктивной супружеской жизни, ни, коли на то пошло, уже отмеченного натужностью экономического процветания страны и уже пошедших на убыль естественных ресурсов планеты. «Век Америки» остался позади, его сменили засосавшие нас, точно трясина, войны в Ираке и Афганистане, отчуждение международного сообщества, дешевеющий доллар и дорожающая энергия, излишества и несправедливости, достойные Позолоченного века, изменение климата, экономический спад — список все разрастается (и разрастается, и разрастается, к чему склонны все списки, составляемые Дж.). А тем временем — мм?

Тем временем пресса усердно занималась близившимися президентскими выборами 2008 года — кампания по выдвижению кандидатов продолжалась, начавшись заблаговременно, уже целый год назад, и обе партии с облегчением уверяли, что Нынешнему остаться на третий срок не светит, — а музы Ньюитт/Тоддов преспокойно отсиживали свои парнасские задницы (во всяком случае, Ньюиттова: Манди, более безразличная к темпу Ее производительности, нежели Джордж к Его, и лишь пожимавшая, когда речь заходила о публикациях, плечами, предпочитала держать свои поэтические потуги при себе). В недели, последовавшие за нашим возвращением из-за границы, даже притом, что совсем слабенькие головные боли его улеглись, а рана на лбу затянулась и дальнейших перевязок не требовала, Дж. обнаружил вдруг, что едва ли не до одержимости занят мыслями о совпадении Падения/Грехопадения/Йом-Кипура/Дня Рождения и Адамовыми отголосками оного, о коих зеркало неукоснительно напоминало ему всякий раз, как он брился, прочищал ниткой зубы или принаряжался чего-либо для.

— Похоже, моя дурында покушается мне что-то сказать, — докладывал он супруге под конец каждого утра. — Знаешь, как мямливые монстры старых голливудских ужастиков.

— Так и не уходи с ее волны, — советовала Манди. — У меня сегодня семинар, куча работ для проверки, ну а если останется время, займусь вилланелью — совсем она у меня забуксовала.

Ладно, это мы уже проходили, все течет, все изменяется: Arrivederci, любовь, и да пребудет с тобою Муза, пока твой Муженек с облегчением обращается к таким удобоисполнимым послеполуденным занятиям, как очистка полов пылесосом, посещение магазина и удаление из списка покупок стольких продуктов, сколькие он может с уверенностью позволить себе как sous-chef[15], а затем встреча с ней на теннисном корте кампуса ради часа смешанной парной игры (ведомой в фуфайках, поскольку с реки тянет холодным ветерком) с еще одной парой из числа работающих между сетами в СтратКолле беженцев «Бухты Цапель». С коими мы, покачивая головами беседуем о близящейся годовщине уничтожения наших былых владений и обмениваемся связанными с ним планами. Симпсоны моложе нас и энергичнее: Пит исполняет в колледже должность заместителя декана, Дебби — младшего библиотекаря; торнадо Т.С.[16] «Джорджо» здорово покурочил их дом в стоявшем особняком квартальчике «Окуневый Околоток», но не разрушил окончательно, и теперь они деятельно восстанавливают его, попутно совершенствуя, и помогают в планировании новой «Бухты Цапель», «экологически чистой», и потому их тревожит спад, поразивший национальный рынок жилья и грозящий потерей оного рост процентных выплат по ипотекам, — им лично все это пока никакого ущерба не нанесло, однако оно способно заморозить перезастройку поселка.

А мы?

Мы пожимаем плечами — да черт его знает. Сколько ни доставили нам радости без малого два проведенных там десятилетия, мы сомневаемся, что нам хватит на нынешнем закате наших дней заинтересованности и сил, потребных для восстановления дома по собственной нашей инициативе. Буде какой-нибудь общий подрядчик заново отстроит наш «старый» квартал, «Залив Голубого Краба» (перспектива при нынешнем спаде маловероятная), мы, может быть, и купим в нем новое жилище — тем паче, что рыночная конъюнктура становится все более выгодной для покупателя, а не для продавца. Скорее же всего, мы так и будем смирно сидеть в снятой нами кооперативной квартире, а то и купим ее, если флоридские владельцы захотят сбыть оную с рук по приемлемо скромной цене.

— Если, конечно, нас прежде не упекут в НЗ, — как правило, вставляет, когда разговор доходит до этого места, кто-то из нас: таково сленговое обозначение не столь уж и нечастого последнего прибежища престарелых обитателей БЦ, возведенного той же строительной компанией, что построила и его, прямо за Матаханноком, — дома «постоянного НадЗора», носящего благовидное название «Вид На Залив». Следующая остановка — могила. А тем временем, как уже выразился однажды — если он не ошибается — Дж. И. Ньюитт?..

Тем временем он выковывает в кузнице своей зашибленной головы не успевшую пока обратиться в окаменелость мысль о еще одном распродолбанном, не будь он Джорджем, СП-опусе, посвященном, постойте-постойте… Грехо- и прочим падениям? Осенним равнодрянствиям нетвердого на ногу и рассудок словоплета, кои определяются временами жизни? Временами его жизни: весной, летом, осенью — и шустро накатывающей зимой?..

Эту идею и обдумывал он, вполне бессвязно, пока Аманда (о чем она еще доложит несколько позже) починяла свою вилланель, а через пару прескучных дней наступило и 29 октября 2007 года, канун кануна Хеллоуина, который и сам есть канун Дня Всех Святых. В Стратфорде с окрестностями день этот мало чем отличался от тех, что предваряли и сменяли его: почти достаточно теплый для того, чтобы разгуливать после полудня в шортах, но затем и достаточно холодный, чтобы под вечер мы разожгли в нашей квартире газовый камин, внимая меж тем поступавшим из Пакистана, Афганистана и Ирака привычным новостям — безрадостным, несмотря на механические уверения Белого дома в том, что недавнее «развертывание» наших войск увенчалось успехом. После завтрака — в наши домашний и/или рабочий кабинеты; после ленча — к нашим обычным семинарам/трудам/чему угодно. А после обеда — на неофициальную, посвященную годовщине встречу уцелевших насельников БЦ, каковую Почти Декан Пит и Дебби Симпсон организовали в одном из зальчиков колледжа, в том, где город обычно устраивает, арендуя его, различные торжества, а колледж — общие собрания, — мы же должным образом помянули там единственных двух жертв катастрофы (супружескую чету наших примерно лет, погибшую под обломками ее псевдогеоргианского, стоявшего в «Окуневом Околотке» дома), поделились травматическими воспоминаниями и обменялись, угощаясь обескофеиненным кофе, разноречивыми мнениями о будущем поселка. А уж после этого — «домой», дабы насладиться на привычный для Тодд/Ньюиттов манер предпостельным временем: почти часом раздельного чтения (Манди удобно устроилась с очередной биографией ее любимой Эмили Дикинсон в кресле гостевой спальни, она же ее импровизированный домашний кабинет; ДжИН прилег на кушетку у вышеразожженного камина с по заслугам расхваленным первым романом молодого выскочки), засим последовало воссоединение супругов, час, посвященный портвейну и просмотру видео (в данном случае DVD с первой половиной экранизации одного из парнопоименованных, социально ориентированных chef d'oeuvres[17] Джейн Остин: что это было — «Разум и чувства»? «Гордость и предубеждение»? — во всяком случае, речь там шла об Особняках и Обыкновениях), потом объятие с пожеланиями спокойной ночи и — что касается Вашего Покорного — почти два часа сна перед первым из трех еженощных старперских пробуждений и писаний — и, наконец, то самое, к чему черепашьим шагом подступала сия помпезная прелюдия. Выйдя из освещенной ночником уборной, перейдя темный boudoir и забравшись в супружескую постель со Своей стороны (со стороны жениной левой руки, как то издавна заведено в нашем управляемом правой рукой доме, дабы при обращении супругов лицом друг к дружке «правильная» его рука оказывалась сверху и могла приласкать…), он обнаружил вдруг, что на него напало странное, сильное, невесть откуда взявшееся vertigo[18], за коим последовало

Видение/греза/глюк/все что угодно № 1

Подобие затянувшегося короткого кадра: лишенного «экшена», но до чрезвычайности яркого, трехмерного, не совершенно статичного. Зимнее солнце, садящееся над бурым болотом и серым простором открытой воды, озираемых с точки, закрепленной много выше чахлых ладанных сосен. Людей не видно, однако Зритель (неподвижный) ощущает чье-то… присутствие. И также ясно ощущает он овевающий его лицо морозный воздух, видит и слышит стереофонические косяки гусей и уток — над болотом, но ниже уровня его глаз. Общее ощущение — будоражащее и даже возбуждающее своей живостью.

Конец «видения». ДжИН не то просыпается, не то оживает, лежа пластом в темной спальне, — рядом с ним мирно посапывает супруга, чувствует он себя все еще странновато, но это приходит, и довольно быстро. Он лежит и гадает: «Какого хрена?» — потрясенный не столько содержанием «видения», никаких опасений не внушающим (рядовой приморский пейзаж, необычна в нем лишь возвышенная точка обзора), сколько его пугающей ясностью и полным сенсорным аккомпанементом, сменившим недолгое головокружение: в самом «видении» оно никак не ощущалось, а теперь почти сошло на нет, так что он не станет, пожалуй, пугать Манди до тех пор и пока (оборони Зевес) что-либо похожее не повторится. В каковом случае, пообещал он себе, он надлежащим образом проконсультируется с домашним врачом Тодд/Ньюиттов. В конце концов, его падение в на-Эйвонском доме Шекспира ничем о себе не напоминало целых три недели….

Повторений, спасибо спасибо спасибо 3., не следует ни при втором, ни при третьем мочеиспускании той ночи, спит он между ними нормально и видит нормально бессвязные обрывки снов; следующие день и ночь также проходят спокойно, и следующие, и следующие. Отсюда можно с благодарностью вывести, что беды его миновали — в том, что касается сотрясения мозга, не услужения Музе, — и спокойно вернуться к тщете, коей посвящает он будние утра, — к возне с идеей Грехопадения/Падения/Времен Жизни, к накоплению страниц и страниц, заполняемых заметками касательно того или иного подхода к ним или возможного их значения, чем он и занимается неделю за неделей, пока мир, скрежеща, свершает свой путь, а неумолимые часы продолжают безостановочно тикать. Листья все опадают и упадают, а с ними и жилищный рынок США, и индекс Доу-Джонса. Морозят первые морозы. День благодарения, первый снегопад, день Пёрл-Харбора[19], ложится первый скудный снег (ненадолго), а осень все медлит, медлит, и дни убывают, подбираясь к зимнему солнцевороту.

Равноденствие. Солнцеворот. Равноденствие. Солнцеворот. «Сучка определенно пытается мне что-то сказать», — не в первый уж раз сообщил наш человек Манди, с которой он, естественно, поделился своим странным, почти лишенным действия «видением» (опустив предварившее его вертиго) в надежде, что она, с ее зрением поэта — идеальным, единица на оба глаза, — сможет углядеть в таковом больше, чем различило его, прозаическое и бифокализированное. Однако услышал он от нее лишь: «Может, тебе следовало взывать к твоей парнасской благодетельнице с большей учтивостью?» И потому всю середину декабря он просил: «Будьте любезны, мэм», каждодневно возвращаясь к кратко описанному им (supra[20], курсивом) без-малого-лишенному-экшена, но порождавшему до странности счастливое чувство пейзажу зимних болот.

И вот в один прекрасный день, как выражаемся (ну, может быть, не совсем такими словами) мы, жили-были-сказители, — собственно говоря, в пятницу 21/12/2007, как раз перед солнцеворотом, — Джордж Ирвинг Ньюитт вошел в непритязательный СтратКолловский «Дом Шекспира»[21], чтобы забрать свою миссис из ее кабинета и отвести затем на совместный ленч в ближайшую пиццерию: поднялся на теперь уж не застекленную, почти обветшавшую переднюю веранду, переступил низкий деревянный порог того, что было некогда гостиной этого бунгало, а ныне обратилось в неофициальную комнату отдыха студентов, и внезапно вспомнил (впервые, как это ни странно) о высоких каменных ступенях, которые вели в другой «Дом Шекспира» и на которых в предыдущий день разграничения времен года…

А это напомнило ему — но почему же только теперь? — о том, когда/где/как он, еще ребенок, впервые по-настоящему разобрался в солнцеворотах, равноденствиях и тому подобном. От внезапного воспоминания у него буквальным образом закружилась голова: не так сильно, как на подступах к вышеокурсивленному, но ему и того хватило, — и он, извинившись перед костлявым первокурсником, сидевшим в черном тренировочном костюме на стоявшей прямо у входной двери изодранной софе, опустился на нее же, дабы прийти в себя перед подъемом на второй этаж, к кабинету Манди.

И отметил, что, хоть юноша и перелистывает «Ю-эс-эй тудей», журналом, который он снял с кушетки и плюхнул себе на колени, дабы освободить место для нового ее сидельца, был иллюстрированный ежемесячник Свидетелей Иеговы — пшли вон отсюда! — «Сторожевая башня». А из-под журнала высовывалось (плюхнутое несколько раньше) старенькое «эврименовское» издание комедий Шекспира…

— ¡Jesu долбаный Cristo! — простонет он в заведении «У Боззелли», обращаясь поверх пиццы (пеперони и грибы) к бесконечно терпеливой Манди. — Я чувствую себя персонажем сочиненного молокососом романа, какой и я мог бы накатать в возрасте того первокурсника, если б меня не образумил старый друг Нед Проспер. Где ты, Недуард, сейчас, когда я в тебе так нуждаюсь?

— Съешь еще ломтик, а то остынет, — предложила ему жена, — и расскажи мне все, пока будешь жевать.

И он рассказал, как только мог хорошо, и до того увлекся рассказом, что — опять-таки по ее совету, хоть нужды в понуканиях и не было, — махнул рукой на все намеченное им на этот день, вернулся в свой кабинет, где провел уже почти лишенное событий утро, заправил паркеровскими чернилами неизменно пребывавшее наготове перо «MontBlanc Meisterstück»[22] и (на этот раз sans вертиго) набросал первый черновой вариант нижеследующего

Солнцеворотное истолкование постравноденственного видения № 1:

Сторожевая башня

29 декабря 1936 года — вот когда это было: разгар Великой депрессии, однако вечер в прибрежном Мэриленде стоит яркий, морозный. Земля окутана вышепредвиденным легким снежным покровом, впрочем, наледи на дорогах нет и ветра тоже, почти. Рассказчик удобно устроился на обшитом колюче-ворсистым плюшем заднем сиденье принадлежащего мистеру и миссис Проспер большого черного седана «ла саль» с его красивыми «белобокими» покрышками (запасные закреплены на передних крыльях; нужда в колесных цепях сегодня отсутствует, однако комплект их в багажнике имеется — мало ли что), справа от Рассказчика расположился его школьный друг Нед Проспер (оба учатся в первом классе), слева Рут, сестра Неда, тремя годами старшая его. Поездка (семейству Рассказчика о такой и мечтать не приходится) предпринята по случаю дня рождения: Нед родился в день зимнего солнцеворота 1930-го, а Рассказчик за три месяца до него, в осеннее равноденствие того же года, и Просперы, которые лишь недавно переселились в Бриджпорт из раскинувшегося за ручьем Стратфорда, решили отпраздновать эта событие так: съездить в болотистый Саут-Нек, что лежит на принадлежащем округу Эйвон берегу Чесапикского залива, забраться на пожарную сторожевую башню, совсем недавно построенную Гражданским корпусом охраны окружающей среды, который учредил президент Рузвельт (разрешение на строительство выдал от имени местного отделения ГКО мистер Проспер, член совета округа от Демократической партии и одновременно директор Стратфордской младшей средней школы), и полюбоваться закатом самого короткого в году дня из окон оборудованной в верхушке башни наблюдательной будки, подняв в честь уходящего за западный горизонт светила кружки с разлитым по ним из термоса горячим шоколадом и закусив испеченными ко дню рождения коржиками. Вся команда одета по-зимнему: галоши, шарфы, теплые перчатки, вязаные шапочки, свитеры и самые теплые куртки. На мальчиках — вельветовые бриджи и гетры; под юбками дам кроются шерстяные рейтузы. Сидящая впереди элегантная миссис Проспер, преподающая английский язык в частной школе Фентона, соседствующего со Стратфордом городка (Рут перейдет в нее вместо средней школы округа, доучившись до девятого класса — пройдя «первую ступень», так это называется в Фентоне), весело болтает с детьми — время от времени к разговору подключается и ее муж. Всю получасовую поездку по сельским просторам брат с сестрой играют в «коровий покер» по Правилам Семейства Проспер, — сидящий между ними Рассказчик ведет счет очков, мама с папой судействуют: каждый игрок не просто подсчитывает животных, пасущихся с его стороны дороги, — накопленные им очки уменьшаются вдвое, если заправочная станция, которую минует «ла саль», приходится на его сторону, зато он получает два очка, когда правильно определяет породу скотины: айрширская, гернсийская, голштинская или «не знаю» (последнее означает, что не знают ее и судьи; если же знают — одно очко вместо двух). Победитель удостоится особой чести: в предстоящем Великом Восхождении на Сторожевую Башню он будет идти вторым — за папой.

Даже на взгляд незрелого первоклашки контраст с семьей Ньюитт представлялся разительным. Фред Ньюитт, временами продававший страховки, временами автомобили (с его-то помощью Просперы «ла саль» и купили), временами еще что-нибудь, недобрым со своим единственным ребенком не был — просто равнодушным, рассеянным и не очень им интересовавшимся, отчасти, разумеется, и потому, что на плечи его давило бремя сразу двух депрессий: экономической и психологической, которой страдала его жена. Помимо возможных, но непонятных шестилетнему мальчику супружеских проблем и врожденной предрасположенности к меланхолии, Лоррейн Ирвинг Ньюитт угнетало и то, что первое ее с Фредом дитя (девочка, зачатая на два года раньше, чем Джордж) родилось мертвым, и то, что третье (опять-таки девочка, двумя годами позже) стало жертвой выкидыша. Она уверяла, что сыном своим довольна, но и тайны из разочарования, которое внушало ей отсутствие дочери, тоже не делала. «Как это было бы мило (ее излюбленное наречие), если б у тебя появилась сестренка. Ведь мило, правда?» Рассказчик полагал: да, мило, однако что он в этом понимал? Дети Просперов препирались и добродушно шпыняли друг дружку и с тех пор, как мальчики подружились в детском саду, все чаще и чаще вовлекали Рассказчика в свои веселые перепалки и потасовки, и это ему страшно нравилось. И хотя перспектива возвращения в его однодетный дом, к сравнительно безразличным родителям — отец, зарывшийся после долгого, проведенного на какой-то работе дня в газету или деловые бумаги, мать, возящаяся на кухне, или шьющая, или решающая, сидя на веранде в кресле-качалке, кроссворд и неизменно отвечающая (что случилось и после того, как Рассказчик поведал ей о еще не завершившихся приключениях этого дня): «Как это мило!» — не была ему по-настоящему неприятна, контраст от его внимания не ускользал. Дейв и Мэри Проспер вечно то обедали в гостях, то у себя гостей принимали, их можно было увидеть и в клубе, и в церкви, и на школьных праздниках, и на пикниках: с их друзьями или с друзьями детей; Ньюитты же хоть и поддерживали с соседями дружеские отношения, в жизни их почти не участвовали.

— Стало быть, так, ребятки, — начал папа Проспер, когда вся команда высыпала из «ла саля», который остановился у обнесенного забором основания сооруженной из стальных ферм сторожевой башни, возвышавшейся в самом сердце Саут-Нека на сто, самое малое, футов и окруженной соснами и кустами, что росли у замусоренного устричными раковинами проселка. — Из скольких человек состоит наш отряд альпинистов, собирающихся отметить восхождением твой день рождения, а, Нед?

Именинник приступил к тщательному подсчету:

— Один, два, три, четыре, пять!

А затем, лукаво улыбнувшись:

— Или Джи не считается? — Так называл он Рассказчика. — Или я посчитал кого-то два раза?

«Нет» на оба вопроса, постановили родители, а смышленая Рут добавила, что, если бы оба глупых предположения брата оказались верными, у него все равно получилось бы пять.

— Умница, девочка! — захлопала в ладоши ее мама, а Рассказчик между тем пытался постичь арифметическую логику ее замечания. И: — Теперь внимательней, Джорджи. Сколько пар площадок придется нам, отважным альпинистам, одолеть, прежде чем мы доберемся до самого верха? Сосчитай-ка все четные.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… пять пар?

— Вот так совпадение, а? И на каждой второй площадке мы, альпинисты, будем останавливаться и оглядываться вокруг. Так?

— Зачем это? — удивился Нед.

Мы, остальные, понимающе заулыбались, но ничего ему не ответили.

— Порядок же восхождения будет таким: Первым, — мистер П. ткнул себя пальцем в грудь, — идет самый тяжелый член команды, дабы убедиться в прочности сооружения ГКО. Второй — победительница труднейшего коровье-покерного матча, в котором игроки шли ноздря в ноздрю, пока в Рок-Харборе заправочная станция «Тексако» не ополовинила стадо нашего именинника.

— У-у-у! — презрительно восклицает проигравший, а его сестра приседает в триумфальном реверансе.

— За и под ней — наш Почетный Гость, — (Нед поворачивается и отвешивает поклон), — за коим следует Гость Достопочтенный… — то есть Их Покорный, и вправду чувствующий себя почтённым включением в сей счастливый клан, но не умеющий выразить свою благодарность словами, — а вплотную за ним продвигается, замыкая шествие, главная устроительница нашего героического приключения, коей все мы поаплодируем.

Что мы и делаем, между тем как Ма Проспер пародийно воспроизводит реверанс своей дочери и предупреждает, что, если кто-либо из нас надумает споткнуться и упасть, на ее помощь пусть не рассчитывает, поскольку она акрофобка и будет цепляться за перила лестницы, как утопающий за соломинку.

— Акрофобка? — вслух изумляется Рассказчик.

— Поищи в словаре, дурачок, — предлагает Рут.

— Только не ощупью, — добавляет Нед. Все смеются, включая Рассказчика, который шутки не понял, но сознает, что таковая только что прозвучала, — зато он понимает последовавшее за смехом предостережение Неда:

— А то еще Рут под юбку залезешь.

— Поганец! — гневно восклицает его сестра — как будто никто не знает, что под юбкой у нее ничего, кроме теплых рейтуз, не нащупаешь.

Ее папа уже отпер позаимствованным в городе ключом висячий замок калитки, и мы, пройдя сквозь нее, поднимаемся в обозначенном порядке по первому маршу железных ступенек, придерживаясь руками в перчатках за перила и молча репетируя (четверо из пяти) роли, отведенные нам в пятиступенчатой церемонии, которую родители Неда сочинили, ничего ему не сказав. На первой из «вторых площадок» миссис Проспер провозглашает:

— Стоянка номер один!

Затем она собирает нас вокруг себя, поднимает вверх один указательный палец, указывает другим на сына и объявляет, громко и нараспев:

— Когда тебе был один год, ты писал в штаны, разве нет?

— Ничего подобного! — протестует Нед, но:

— Еще как! — чопорно подтверждает его сестра.

— Вперед и вверх, и довольно об этом, — приказывает Папа.

Добравшись до «Стоянки номер два!» (то есть четвертой площадки), он так же напевно сообщает:

— Когда тебе было два, ты пошел своими ногами, Нед!

— И принялся тараторить без умолку, — добавляет Мама.

— И тырить мои игрушки, — добавляет Сестричка.

— По-моему, я уже все понял, — стонет именинник. — Давайте поскорее закончим, а?

Однако:

— Не торопитесь, молодой человек, — говорит его мать и рекомендует всем нам присмотреться к тому, как изменяются окрестные виды по достижении нами очередной площадки. — Вот так же, вырастая, мы все лучше понимаем то, что видим, — поясняет она, — включая и нас самих.

К чему муж ее добавляет:

— Что и именуется инкрементальной панорамой, понятно? Испытайте этот термин при случае на каком-нибудь из ваших учителей.

И действительно, добравшись до третьей из четных площадок, на которой Рут в ее черед объявляет: «Стоянка номер три!» — а затем выпевает брату: «Когда тебе было три, мне было уже целых шесть!» — вся компания оказывается на уровне древесных крон, а Рассказчик задумывается, доводилось ли ему бывать — и на плоском, кан стол, восточном побережье штата Мэриленд вообще, и в самом приземистом Стратфорде/Бриджтауне, где лишь очень немногие (если такие есть вообще) здания насчитывают четыре этажа, — в таком удалении от земли, на каком ему предстоит…

— Стоянка номер четыре! — провозглашает он в соответствии с их секретным планом, когда они попадают туда, и добавляет в том же ритме, что и прочие: — Но когда тебе было четыре, я вообще не знал, что ты есть!

— Бе-бе-бе! — саркастически ответствует Почетный Гость, после чего Рассказчик пытается сдернуть со своего друга шапку, а мистер Проспер советует нам присмотреться к ондатровым хаткам — вон они, на болоте, — и принять во внимание, что если бы ГКО и Служба национальных парков не объявили недавно всю эту землю Национальным заповедником дикой природы, то ценные деревья ее были бы вырублены, а болота осушены и обращены в такие же фермерские угодья, как те, что занимают остальную часть нашего полуострова, — без всякого уважения к природной среде.

— К чему? — спрашивает Нед, и родители объясняют ему значение этих слов.

— А когда тебе было пять, — выпевает на Стоянке номер пять, последней перед верхушкой башни и наблюдательной будкой, миссис Проспер, — в детском садике вы подружились…

— Теперь тебе шесть! — возглашаем в унисон мы, хористы, занявшие места в своем углу площадки каждый и вращая глазами, наставленными на утвердившегося в центре ее именинника. — И вот какие стихи для тебя в этот праздник сложились:

С днем рождения, Нед,

Много зим, много лет!

И пусть счастье несет

Каждый солнцеворот![23]

— Блеск! — признает именинник, очевиднейшим образом восхищенный, и все члены семьи обнимают его, а Рассказчик с завистью наблюдает за этим. Затем:

— Давайте все же поднимемся выше, — предлагает мистер П., — иначе пропустим то, ради чего притащились в такую даль. Порядок восхождения прежний, пожалуйста, и прошу соблюдать осторожность.

Последний короткий подъем совершается не по наклонной лестнице, но по вертикальной металлической, выходящей на узкий балкончик, что тянется вокруг наблюдательной будки. Когда мы начинаем подниматься, сестра Неда оказывается прямо над ним, и он восклицает: «А мы елочку видим!» — хотя по причине вышеупомянутой зимней формы одежды не видим мы ровно ничего. Собственно говоря, если не считать нескольких мимолетных мгновений, коими он обязан качелям и детской площадке, Рассказчик почти и не видел, как девчоночьи юбки вспархивают выше так называемых панталончиков, не говоря уж о том, что, по уверениям Друга Неда, сестра показывала ему далеко не один раз и что в ближайшее время года предъявит Рассказчику, играя с ним на чердаке семейства Проспер «в доктора»: о самом оголенном Таинстве.

— Мальчики… — неодобрительно произносит миссис П.

— Мальчиками и останутся, — полагает ее муж, уже вставший вверху лестницы, чтобы помочь каждому из нас выбраться на балкончик. — Похоже, мы поспели в самое время и нам даже с облачностью повезло. Только помните: прямо на солнце не смотреть, пока оно не уйдет за край земли почти целиком, хорошо?

Доводилось ли уже Рассказчику наблюдать настоящий заход солнца? Определенно не такой и не с такой точки наблюдения. На западе, за осыпанной клочьями снега болотной травой и ладанными соснами, виден даже великий Чесапик. «Самая большая на планете система эстуариев, — уведомляет нас миссис Проспер, определив предварительно значение слова „эстуарий“ — если этого кто-то не знает; несколько припозднившихся суденышек идут по нему к Рок-Харбору и к различимому на горизонте западному побережью Мэриленда», — нога Рассказчика редко ступала на него, а вот Просперы часто плавают туда паромом, отправляясь в Аннаполис, в Вашингтон, в Балтимор. Огромное солнце уже опустилось к нему — до высоты, не превышающей один Солнечный Диаметр (терминам этим блеснул Нед, коему предстоит несколько минут спустя объявить: «Нижний край диска коснулся земли!» — и заехать левой ногой по правой Рассказчика).

Несмотря на предостережение Папы Проспера, какой ребенок смог бы не поглядывать украдкой, и часто, на гигантский диск, на то, как он сначала касается мглистого горизонта, а затем начинает степенно опускаться за и под него, позволяя Рассгазчигу впервые в жизни различить движение этого светила?

— И помните, — подсказывает всей команде миссис П., — движется не Солнце, движемся мы: Земля вращается вокруг своей оси с запада на восток.

Мысль буквальным образом головокружительная — на такой высоте и при таких обстоятельствах: Рассказчик вцепляется, чтобы не упасть, в перила балкончика; когда же две трети солнца скрываются за горизонтом, дети получают родительское дозволение последить за его уходом: а ну как им удастся увидеть легендарный зеленый луч, который вспыхивает, как уверяют, в самый последний миг заката — при наличии правильных атмосферных условий, — но которого никому из стоящих на балкончике за всю их жизнь наблюдать не довелось.

— По-моему, я его видел, — отваживается сообщить Нед.

— Ничего ты не видел, — заявляет его сестра.

— Может, на семилетие? — обещает то ли Мама, то ли Папа, а второй из супругов говорит:

— Пора спускаться, пока еще лестницу видно. Hasta mañana, О sole mio[24], — извините за выражение.

А на веселом возвратном пути в Бриджпорт, в разгар болтовни между обитателями переднего и заднего сидений и новых разговоров о солнцеворотах и равноденствиях, мистер Проспер с насмешливой важностью предостерегает всю нашу команду:

— Главное — помнить о том, что говорит нам Писание: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом».

— «Екклесиаст», три, — дает справку его жена, обучающая детишек еще и в воскресной школе бриджтаунских методистов-протестантов.

2

Зима

Чем и завершается «Солнцеворотное истолкование постравноденственного Видения № 1», как обозначил «Джи» первый черновой вариант оного. Это завершение также обошлось — когда «Джи» с удовлетворенным облегчением переносил написанное им из скоросшивателя в настольный компьютер, попутно правя вводимый текст, — без зеленого луча, но не без послесвечения иных ассоциативных воспоминаний, отнюдь не всегда теплых. Как, однако же, отличалась семейная жизнь его старого друга Неда от таковой же Рассказчика! («Что ж, очень мило», — признала Мама Ньюитт, почти не отрывавшая, пока он рассказал о своем приключении, глаз от тарелки со смитфилдской ветчиной, варенной на пару капустой кале и картофельным пюре; а Папа в который раз неодобрительно высказался по поводу «трехбуквенных кормушек для бездельников», всяких там ГКО и УОР[25]: «Гадим как ошалелые», — фыркал он, завидев простаивавших без дела строителей дорог и мостов.) Теперь та зима ассоциировалась у Дж. не только с по-настоящему трудными зимами его детства — со снежными крепостями, снежными бабами и игрой в снежки под безлиственными кленами Бридж-стрит; с ручьями и речками, замерзавшими так основательно, что по ним можно было кататься на коньках, — да и сам «Залив» порою сковывался льдом от одного берега до другого, чего ныне почти никогда не случается; с угольными ямами и угольными топками, которыми люди пользовались, пока не перешли в большинстве своем на нефть и газ; и даже с дровяными и угольными печами в лишенных центрального отопления домах, — но также и с экономической зимой Великой депрессии, более обременительной, что он в конце концов понял, для его родителей, чем для Просперов-старших, состоявших на государственной службе. Как далеко не единожды сухо отмечал Фред Ньюитт: «Школьным учителям платят, может, и немного, но, по крайней мере, регулярно».

«А это что-нибудь да значит», — соглашалась мать Дж., не давая себе, как обычно, труда объяснить сыну, что именно: спокойное понимание того, что, как бы ни приходилось семье ужиматься и экономить, пока «Новый курс» ФДР постепенно наращивает благосостояние страны, ее членам, по крайней мере, не придется, подобно многим и многим их не столь везучим соотечественникам, стоять в очередях за бесплатной кормежкой или ютиться в «поселках Гувера»[26].

— Et cetега[27], — говорит в заключение Дж., обращаясь к своей жене, полагающей, что ей повезло, поскольку она родилась на двенадцать лет позже мужа, в аккурат поспев ко Второй мировой.

— Еще одно мрачное времечко, — говорит ее муж, хоть он и сейчас словно наяву слышит, как отец его заявляет (скорее всего, над котлетами из чесапикских крабов, капустным салатом и охлажденным чаем — еще одно излюбленное семейством Ньюитт меню), что, несмотря на нехватки и нормирование продуктов, без которых никакая война не обходится, она наверняка поставит экономику страны, а с нею и их семейную, на ноги: его страховой бизнес оживился; люди стремятся покупать машины — подержанные, правда, поскольку военное производство увеличивает доходы фермеров и фабричных рабочих, сокращая, однако же, выпуск товаров «второй и третьей необходимости».

— «Времена», — эхом отозвалась Манди; мы в этот вечер тоже угощались крабовыми котлетами, правда, изготовлены они были из мяса голубого краба, завезенного бог весть откуда — местный сезон ловли крабов закончился еще осенью, — а взамен охлажденного чая пили шабли и минеральную воду. — По-моему, в последние дни ты попался этой теме на крючок.

Скорее в сети ее, чем на крючок, — пожалуй, следовало сказать ему, — благо и угощались мы ракообразными, а не рыбой. Однако:

— Очень на то похоже, а может, даже и помешался на ней.

И то сказать, чем дольше размышлял над сей темой Дж. — а именно этим он и занимался по утрам на протяжении января, февраля и отчасти марта, пока сенатор Джон Маккейн выигрывал президентские праймериз республиканцев, а сенаторы Хиллари Клинтон и Барак Обама бились друг с другом за право выдвижения от партии демократов, а в Ираке и Афганистане продолжалась кровавая возня, а биржевые котировки падали, поднимались и снова падали, впрочем, цены на продукты и горючее никакого внимания на них не обращали, продолжая расти и расти, — тем пуще уверялся в том, что возносящиеся одна над другой площадки пожарной сторожевой башни Саунт-Нека с их «инкрементальной панорамой» окрестных просторов, отвечали, можно сказать, не только последовательным годам его и Неда Проспера жизней, совсем еще коротких тогда, но и последовательным этапам или, расширенно говоря, «временам года» куда более длинной жизни Рассказчика — во всяком случае той, что Прожита Им Доныне. Первую из них («Площадка номер один!») можно мыслить как пришедшуюся на пору Депрессии «Зиму» его бриджтаунского детства. Годы ну, допустим, с нулевого по тринадцатый: рождение отрочества. Или, правильнее сказать, с детского сада до «младшей средней», как именовалась тогда «промежуточная школа»: время, в ходе которого «Джи» Ньюитт подружился с (ныне покойным) «Недвардом» Проспером, чьим так и не изданным (поскольку так и не написанным) магнум-опусом[28] вполне могли стать вот эти самые «Времена года», да, глядишь, еще и станут, если старому и все продолжающему стареть дружку Неда удастся довести их до ума.

Ныне покойный … Этим мы еще займемся.

— Стало быть, ты попался на крючок. В сети. Увяз, — заключила Поэт/Профессор/Поклонница Аманда Тодд. — Ну так тяни свой улов, даже если это ты сам. Как сказали в тридцать шестом родители твоего друга и спел в пятидесятых Пит Сигер: «Всему свое время», верно? У меня завтра утром семинар по сонетам Шекспира, надо бы почитать кое-что об их авторе, поэтому, если ты не против, давай помоем посуду, а попозже я к тебе вернусь.

Так мы и поступили, блюдя всегдашний наш обычай: съев совместно приготовленное нами, совместно же за собой и прибрать, — а затем разошлись по отдельным комнатам, только на сей раз не для обычного послеобеденного часа сосредоточенного неторопливого чтения, нет: Жена уселась за работу в Ее импровизированном домашнем кабинетике, а Муженек проделал то же самое — в совершенно для него непривычный час — в своем, дабы записать на будущее хотя бы несколько пробужденных его «видением» воспоминаний о бриджтаунском детстве. К примеру:

«Веселые игры на улице и ее тротуарах: „Джи“, „Недвард“, Рутти и, может быть, парочка ее подружек. „Классики“ — устричные раковины бросались в начерченные на асфальте мелом квадраты. „Скакалка“ — в нее, помнится, играли только девочки, хотя он и Нед иногда раскручивали для них длинную веревку, восклицая, если представлялся случай: „А я елочку вижу!“ „Бей банку“: правила позабыты, но не удовольствие, которое получал тот, кто первым успевал добежать до пустой литровой консервной жестянки, стоявшей вверх дном посреди Уотер-стрит (тихая боковая улочка, на коей жили обе семьи, тянувшаяся неподалеку от гораздо более оживленной Бридж-стрит), и пинком послать ее лязгать по асфальту, иногда удавалось даже забить банку под стоявшую на улице машину. Прятки на чьем-нибудь заднем дворе — или „Иду искать“, как они привычно называли эту игру, возможно по причине большей ритмичности такого обозначения, или „Не иду искать“, как она именовалась в случае, если водящий решал разыграть друзей и просто посидеть на веранде дома, посмеиваясь и ожидая, когда до попрятавшихся дойдет, что никто их не ищет, — на веранду эту он и отправлялся прямиком от одного из росших в соседских дворах огромных кленов (ныне все они уже покинули сей свет, как и тогдашние обитатели двухэтажных дощатых домов Уотер-стрит), у которого стоял, досчитывая до ста.

Ловля рыбы (аккурат под стать его и Манди; недавнему разговору о том, что он „попался на крючок“ и должен „тянуть свой улов“) на Эйвон-крик — вместе с Недом и Папой Просперами — с бетонной дамбы у разводного моста Бриджтаун-Стратфорд, в нескольких кварталах от их дома. Спиннингов мальчикам не полагалось, а полагались им длинные бамбуковые удилища: мистер П. оснащал таковые лесками, поплавками, грузилами и крючками, на которые насаживались кусочки крабового мяса, позволявшие, при наличии удачи, поймать окуня или горбыля, едва-едва дотягивавших до разрешенного законом размера, а порою и угря (скользкого, норовившего завязаться узлом, — пока снимешь этот улов с крючка, семь потов сойдет) или несъедобного, попусту сжиравшего наживку иглобрюха — его мы просто стукали посильнее башкой о бетон и выбрасывали, дохлого, в воду. Но хотя обычно выловленной нами рыбешки только и хватало, чтобы ткнуть в нее два, от силы три раза вилкой, миссис Проспер и даже Мама Ньюитт, если, конечно, не нападала на нее меланхолия, старательно чистили улов, жарили на масле и подавали к столу — как правило, с кукурузным хлебом, картофельным пюре, лимской фасолью и высшей (в случае последней из хозяек) похвалой: „Ну очень мило“.

Летние купания, не в узкой, кишевшей лодками и катерами речушке Эйвон-крик, но в более широкой и, относительно говоря, чистой реке Матаханнок, на общедоступном песчано-глинисто-спартинном „пляже“, лежавшем над местом впадения речушки в реку, чуть ниже большого моста, что соединяет собственно Стратфорд с землями округа. Скорее купания и шумная возня в воде, чем настоящее плавание, — в первые их школьные годы за ними присматривала миссис Проспер или мать одной из подружек Рут, попозже сама Рут — более или менее, — во исполнение обязанности Старшей Сестры, а после того, как мальчикам исполнилось по десять лет, или чуть раньше, их предоставили самим себе, ибо у взрослых считалось тогда, что такие взрослые дети вполне могут безнадзорно бегать на реку и с реки (что они и делали, обучаясь в Бриджтаунской начальной) и безо всякого вреда для себя плескаться там в солоноватой из-за прилива послеполуденной воде. „С моста не нырять“ — этим красовавшимся на отдельном щите запретом мальчики постарше привычно пренебрегали. „Не уплывайте так далеко, что не сумеете вернуться“ — правило, само собой разумевшееся; „На фарватер не заплывать“ — более спорное, поскольку рыбацких и прогулочных катеров на этом участке реки было куда как меньше, чем на Эйвон-крик или в нижнем течении реки Матаханнок, где в нее впадали многочисленные притоки, а по берегам стояли судоремонтные мастерские и цеха по переработке крабов и устриц. Для наших десяти-двенадцатилетних отроков заплыть кролем на самый фарватер означало бы уклониться от исполнения предыдущего правила, а то и нарушить его. „Остерегайтесь скатов и жгучих медуз“: первые (они же хвостоколы) встречались, по счастью, редко, да и уклониться от встречи с ними было несложно, следовало лишь помнить о необходимости приволакивать ноги, бредя по твердому песчано-глинистому дну (становившемуся почти неразличимым, едва вода доходила тебе до колен), однако „уколы“ их были неприятны до крайности, о чем свидетельствовала едва не приведшая к фатальному результату встреча с одним из них капитана Джона Смита, состоявшаяся в 1608 году, когда он исследовал южную часть Чесапикского залива — в месте, так и названном впоследствии: „мыс Ската“. Последнее же относилось к менее устрашающей, но определенно неприятной медузе Chrysaora quinquecirra, столь обильно плодившейся летом, особенно засушливым (когда солоноватая вода становилась еще солонее), что избежать встреч с ними можно было, лишь оставаясь на берегу».

К чему, когда медуз появлялось многое множество, и склонялись девочки, в особенности те, что постарше, — они окунались, чтобы охладиться, на мелководье у самого берега, где медуз почти не водилось, и возвращались на более или менее песчаный «пляж», чтобы поиграть с «песком» (не шедшим ни в какое сравнение с тем, что устилал прекрасные атлантические пляжи, до которых было отсюда несколько часов езды и которые Просперы навещали раза, может быть, два за лето, иногда прихватывая с собою и «Джи») или просто полежать, как настоящие девушки, на полотенцах, обмениваясь сплетнями, листая журналы и загорая (а чаще всего обгорая, поскольку лосьонами от загара пользовались, да и то редко, лишь девы взрослые, а до «солнцезащитного фактора» тогда никто еще не додумался). Светлокожие мальчики просто покрывались себе волдырями, облезали и десятилетия спустя расплачивались за это актиничными кератозами, базалиомами, а то и опасными меланомами. Детишкам из негритянских кварталов Стратфорда/Бриджтауна повезло, как однажды заметила миссис Проспер, сильнее — в смысле солнечных ожогов, если ни в каком другом. Однако с ними никто из нас лично знаком не был: учились они в собственной маленькой школе, стоявшей на дальнем конце города, а купались в собственном опять-таки месте, где-то вблизи устья Эйвон-крик. Для Неда, Джи и других мальчишек медузы были не более чем мелкой помехой. Проводя в воде столько времени, сколько девочки старались проводить вне ее, друзья скакали, плескались друг в друга, играли в «подводную лодку», ныряли с бетонных быков моста, а когда подросли, и с самого моста, что запрещалось, — даже немножко плавали, обучаясь друг у друга или у случайно попавшего в их компанию взрослого. Неизбежные, более или менее сильные ожоги, коими награждали их медузы (на самом-то деле ожоги пикриновой кислотой, объяснил им мистер Проспер), воспринимались детьми примерно как ссадины на коленях и царапины на локтях, приобретавшиеся ими во время игр совсем иного рода, для избавления же от боли они применяли те или иные народные средства — втирание песка, например: трешь — боль жуткая, перестанешь тереть — сильно легчает; а то еще можно было помочиться на ожог, если девочки поблизости не наблюдались и если в него удавалось попасть струей — предпочтительно собственной, а не приятеля. Добавление своей родимой мочевой кислоты к медузьей пикриновой было, как они сообразили впоследствии, сродни попыткам тушить пожар керосином — в любом случае победителем оставался огонь. Ну-с, а теперь, раз уж они вытащили из трусов свои маленькие пиписьки…

Игра в «Я вижу елочку» в иной ее разновидности — с сестрицей Рут, не у реки, но на чердаке дома 213 по Уотер-стрит: на другой ее стороне и в двух кварталах от 210-го Ньюиттов. «Ну разумеется, добрались и до нее», — словно бы слышит Рассказчик вздох своей супруги, для которой этот лакомый кусочек воспоминаний новости не составит, — «„ты мне свою покажешь, я тебе свою“ — и так далее. Что тут нового? И кому это интересно? — она и Сэмми, напоминает Аманда мужу[29], тоже играли „в доктора“ — несколько раз, пока у них не отросли лобковые волосы, — но разве она пишет об этом стихи?»

Почему же и нет, любовь моя? Петрарковский, скажем, сонет, чьи октавы изобразят в легко запоминающихся тропах «Джимми» отважного паренька (или как он у вас назывался? — матушка Джи именовала так его пугливый прибор, когда приспевала необходимость в поименовании) и «Сюзи» (то же самое — все течет, все изменяется, но эти злоцепучие прозвища пребывают вовеки) слегка испуганной, но не так чтобы незаинтересованной девицы; взаимное и деликатное — хочется верить, что оно было деликатным! — ручное исследование Таинств друг дружки. В подручном, если так можно выразиться, случае все выглядело вполне, по правде сказать, невинно, хочется верить опять-таки, что и у юных Тоддов впечатление осталось такое же: сначала три «В» (Вызов, Выставление[30], Взирание), затем четыре или пять «П» (Прикосновение, Подергивание, Парочка Приятных Пощипываний). Вреда мы никому не причиняли, а кое-что новое узнавали, во всяком случае Джи, — на выстуженном чердаке, среди скатанных в трубки летних ковриков и составленных штабелями картонных коробок, в буквальным образом елочное время года — под Рождество 1939-го, если не ошибаюсь: он и Недди учились в четвертом, что ли, классе, Рутти в седьмом, всех троих послали на чердак, дабы они отыскали коробку с гирляндами разноцветных электрических лампочек, коими Просперы (в отличие от Ньюиттов) традиционно украшали свою застекленную веранду и парадную входную дверь. «Сколько помню себя, вы, ребятки, вечно твердите: „А я елочку вижу“, так? — вызывающе поинтересовалась, изрядно их ошарашив, Рут. — Ну так смотрите во все глаза, а после я посмотрю». И к немалому испугу мальчиков, она сдернула с себя трусики (голубые, насколько помнит Рассказчик, точно яйца дрозда, не исключено, впрочем, что цвет он позаимствовал у других, более поздних инициаций), переступила через них, задрала юбку и буквально ткнула им в носы первый из женских лобков, когда-либо виденных Джорджем Ирвингом Ньюиттом, почти засмущавшимся, хоть и не настолько, чтобы отвести взгляд в сторону. «Смотрите!» — потребовала отважная девочка, и они приступили к осмотру: не только представлявшей самостоятельный интерес фронтальной выпуклости (на самом-то деле не показавшейся Джи совершенно незнакомой; он сообразил, что уже видел фотографии голых статуй, хоть и не помнил, чтобы у них имелась в самой середке этой штуковины столь обаятельная складочка), но и того, что размещалось под ней, между ног, — Рут настояла, чтобы они присели на корточки и осмотрели все сблизи — только пальцами не тычьте, не то обоих убью! Они послушались, а Джи по ее приказу не только оглядел удивительные розовые губки, скрывавшиеся между бедер Рут, но и легко (она сжала ему запястье, чтобы направить его, а если потребуется, и удержать) Прикоснулся к ним, Подергал и Пощекотал, — на что брат ее дозволения не получил.

— Ну ладно, услуга за услугу. Посмотрим, что можете предложить вы.

Трусики проворно вернулись на прежнее место, она опустилась перед мальчиками на колени, — на пыльные доски пола, положила ладони на бедра и обратилась из Инспектируемой в Инспектора. Мальчики, далеко не один раз врачевавшие вышеуказанным способом полученные от медуз ожоги и соревновавшиеся на заднем дворе, когда никто их не видел, в «кто дальше пописает», с видом мужской оснастки друг друга были знакомы. Но продемонстрировать ее в теперешних обстоятельствах — это была совсем другая история. Тем не менее обоим достало храбрости расстегнуть ширинки их вельветовых бриджей и (стараясь не смотреть друг другу в глаза, но не стараясь — на руки) выудить из оных вялые, розово-кремовые маленькие…

— Пенисы, — провозгласила Рут Эллен Проспер, поочередно оглядывая их с выражением легкого отвращения на лице. — Хрены. Херы. Хуи. А теперь залупите их.

Сделайте что? Нед Проспер явно понял, о чем говорила сестра и смело исполнил ее приказ. Могло ли случиться, что Джордж Ньюитт в его девять лет так-таки ничего и не ведал об этой операции (бог с ним, с названием) с крайней плотью, препуциумом, головкой члена? Навряд ли; но сейчас, почти семь десятилетий спустя, в такой же студеный день, он помнит лишь одно: а именно унижение, которое только и позволяло ему, что держать свой «пенис» большим и указательным пальцами правой руки перед самым носом Рут и утирать внезапно потекший нос левой (от коей исходил — отчетливый! — запах ее гениталий, подхваченный до того, как они поменялись ролями), — пока: «Если тебе так неймется, — сказал Сестре Брат, — сама и залупи». Что она, к зачарованному испугу Дж. И. Ньюитта, не без изящества и проделала: обнажила для пристального осмотра то, что дюжину лет спустя прежние мальчики, а в ту пору университетские студенты, назовут, делясь воспоминаниями над кружками пива в пабе их землячества, покачивая головами и посмеиваясь, «Рудольф, красноносый олененок»[31], — а затем отпустила его, прищелкнула пальцами и отрывисто произнесла: «Ладно, годен».

— Может, мне подняться и поискать эту елочную штуковину самому? — поинтересовался от подножья лестницы мистер Проспер. — Не надо, пап. Мы уже держим ее в руках.

Так о чем бишь я? Ах да: на столе, за которым столько зим спустя трудился ДжИН, уже лежали заметки о еще трех особенностях того времени его и (покойного!) Неда Проспера отроческой жизни — и среди прочих, подсказанных недавним солнцеворотным видением:

Для начала, о раннем открытии ими книг как источника внеклассных, а порою и внутриклассных удовольствий. «Большие Книги Для Маленьких», например: книжечки в твердых обложках, имевшие размер в половинку кирпича — текст на левых, 3х4 дюйма страницах, черно-белые картинки на правых — и повествовавшие о приключениях Дика Трейси, Томми Штопора, Тома Микса, Терри и Пиратов. Имелась также книга покрупнее — радикально сокращенная и подчищенная «Тысяча и одна ночь» с красивыми иллюстрациями Максфилда Пэрриша[32]. Плюс несчетные сборники комиксов — картинок там было больше, чем текста, а красочные изображения Супермена, Бэтмена и прочих понемногу вытесняли Большие Книги Для Маленьких с рынка. Когда же пара выпускников Бриджтаунской начальной перешла через речушку в Стратфордскую младшую среднюю, то зачастила, подстрекаемая родителями Неда, в Публичную библиотеку округа Эйвон, к полкам с книжками Эдгара Райса Берроуза о Тарзане и Виктора Эпплтона о Томе Свифте. А истории, истории, истории! Как ни наслаждались они воскресными сдвоенными сеансами в стратфордском кинотеатре «Глобус», как ни упивались радиосериалами вроде «Тени» («Кто знает, какое зло таится в сердцах людских? Тень знает …»), в те не ведавшие ни телевидения, ни видеоигр дни, именно истории, которые «рассказывались» напечатанными словами, влекли их сильнее всего — безмолвное, привилегированное общение Автора с одиночным Читателем (мальчики то и дело менялись книгами, но никогда не читали друг другу вслух). Старое доброе печатное слово: общее раннее пристрастие, которое в университетские годы становится — для Неда безоговорочно, для его закадычного друга наполовину мечтательно — призванием, подлинным предназначением…

Во-вторых, об усвоенном Недом в шестом еще классе обыкновении предложить что-нибудь — к примеру, противозаконный прыжок с Матаханнокского моста, — а затем объявить, если Джи не успеет сказать это первым: «По зрелом размышлении, если Рут нас заложит, влетит нам будь здоров», и наконец: «А по перезрелом размышлении — третьем — вода нынче до жути холодная, так пойдем лучше обрызгаем Рутти и ее подружек». Или во время войны, отправляясь с друзьями по Бриджтаунскому отряду бойскаутов № 158 собирать макулатуру: «Давай посмотрим, не найдется ли для нас чего в отбросах старого Торпа[33]», затем, после обнаружения целой коллекции разрозненных, с оборванными обложками номеров криминального журнальчика «Горячий детектив» с рисунками пером, изображавшими голых женщин, над коими нависла эротическая беда: «По зрелом размышлении давай прикарманим пару вот этих, авось пригодятся» — и, прикарманив: «А по перезрелом размышлении пошли они в задницу, военные усилия: пойдем зарабатывать значок „Образцовый дрочила“». Вследствие чего, пока нацисты захватывали Европу, отправляли евреев в концентрационные лагеря, вторгались в Советский Союз и приготовлялись вторгнуться в Великобританию, а императорская Япония, внезапно атаковав Пёрл-Харбор, добилась военного превосходства на Тиком океане, Нед Проспер и Джордж Ньюитт предавались мастурбации на вышеописанном чердаке дома 213 по Уотер-стрит, или в пустом дровяном сарае дома 210, или в иных уединенных местах. ДжИН довольно рано заметил, что чаще всего они исполняют именно «перезрелые», они же третьи, мысли его друга.

И наконец (в-третьих и в-последних), отставной СПП-Профессор Ньюитт вспоминает о предрасположении его приятеля Проспера, даже в те времена, к фразочкам о «последних вещах»[34], обратившемся в студенческие его годы едва ли не в манию:

— Ты в последний раз видишь меня в идиотских вельветовых бриджах и чулках до колена! Отныне либо брюки, либо голая задница!

— Последняя поездка на дурацких детских велосипедах: сгоняем до моста, Джи!

— Последний день в пятом классе мисс Бринсли. Гип-гип-ура!

— Последняя неделя каникул, надо бы выжать из нее все возможное!

— Последний год второго срока президента Рузвельта!

— Последний день девятьсот тридцатых!

— Последний день рождения детства. Имеем полное право повалять дурака!

— Надо бы покататься на санках, пока не поздно: скоро последний день зимы!

Действительно. И почти семьдесят лет спустя, пока сенаторы Хиллари Клинтон из Нью-Йорка и Барак Обама из Иллинойса вели друг с дружкой изнурительную борьбу за право стать либо первой женщиной, либо первым афроамериканцем, выдвинутыми в кандидаты на президентский пост, а зима 2007/08 года НЭ следовала ее неспешным, неотвратимым курсом, по меньшей мере двое обитателей планеты Земля начали гадать, вглядываясь в зачаточное сочинение Дж. И. Ньюитта: «Что это, спрашивается, за херотень?»

Как раз такой вопрос и задал один из них, Поэт/Профессор Аманда Тодд, другому, ее немедля поднявшему перед собой обе ладони мужу, попросившему, что он делал нечасто, подругу его жизни просмотреть скрепленные вместе страницы, которые она теперь бросила ему на колени. На что он ответил:

— Я надеялся, что ты поможешь мне это понять.

— Ну, для начала, что ты задумал — роман, воспоминания, что? И многое ли из этой белиберды происходило на самом деле?

— Меня не спрашивай; я здесь всего лишь работаю. — Он пожимает плечами. — Всяко бывает. Кстати, хорошо, что вспомнил: я напрочь забыл включить в список Последних Первую из них, более чем достойную упоминания. А именно то, что в вышеупомянутый Последний День учебы в Пятом Классе Бриджтаунской начальной состоялся литературный дебют Творчески Вашего Джорджа Ирвинга Ньюитта, принявший форму грязного стишка об их строгой, толстой, грудастой учительнице. Дебют, начертанный, пока мисс Бринсли, стоя у большой настенной карты, распространялась о временных поясах и обращении времен года в Северном и Южном полушариях, карандашом «Диксон Тикондерога № 2» на листке, вырванном из толстой, разлинованной синим тетради, был отправлен через класс для украдчивой передачи Неду П., но замечен и захвачен его (дебюта) зоркой героиней еще до того, как получатель успел дочитать посланное ему — катрен (схема рифмовки aabb), переработанный Джи из другого, автор неизвестен, устно передававшегося друг другу на переменах пяти-шестиклассниками, которые находили его забавным. Итак, оригинал:

Дряхлый Генри в бурлеск заскочил, на беду,

И уселся там в самом первом ряду,

И, как только девицы затанцевали,

Со штанов его пуговицы поотлетали.

Рукописный вариант Джи:

Прошмыгнула мисс Бринсли в бурлеск, на беду,

И уселась там в самом последнем ряду,

Но, как только на сцене пацаны заплясали,

С ее лифчика кнопки поотлетали.

— Разреши мне задать прямой вопрос, — попросила, выслушав и то и другое, Аманда Тодд. — Ты хочешь уверить меня в том, что еще и в тысяча девятьсот сорок первом году некоторые, по крайней мере пятиклассники Бриджтауна, штат Мэриленд, полагали, будто сексуальное возбуждение сопровождается у женщины приливом крови к грудям?

— Некоторые — наверняка. Да и что мы могли знать?

Сам Рассказчик узнал со всей определенностью и теперь сообщает следующее: сочиненный им стишок устрашающую мисс Бринсли не позабавил. Храня на лице непроницаемое выражение, она смяла манускрипт и швырнула его в стоявшую у доски мусорную корзину (из коей автор затем извлек его, поскольку по окончании того учебного дня был оставлен, в виде дополнительного наказания, в школе — вытирать доски и выносить мусор), а затем сурово велела сочинителю выйти к доске, обвинила оного в непристойном поведении и незаконной рассылке записок, приказала ему согнуться над учительским столом, а первому, несостоявшемуся впрочем, читателю стихотворения нанести пять жестоких ударов по гузну поэта — большой деревянной палкой, выставленной для устрашения бедокуров в красном углу класса. Почему пять? В ходе последующего обсуждения этого происшествия на спортивной площадке школы мнения на сей счет разделились: одни полагали, что поэт получил по удару за каждый год, проведенный им в школе, другие — что первые четыре отвечали числу строк в его катрене, а пятый был добавлен для круглого счета, а еще другие — соотносили их с числом кнопок-крючков на лифчике мисс Бринсли (столько не бывает, сообщила нам впоследствии Рут Проспер, обладавшая более глубокими познаниями в этой эзотерической области, — но, с другой стороны, не следует забывать и о размере… э-э… буферов мисс Б.!). Автор получил причитавшееся ему наказание от исполнительного Читателя, затем Персонажи поменялись местами, и теперь уже Охальный Отправитель записки трижды угостил палкой ее Приязненного Получателя, после чего мисс Бринсли объяснила им и всему классу, что соучастники любого злодеяния, пусть вина их и меньше, чем вина его совершителя, должны нести свою долю ответственности.

— Сдается мне, — умозаключила Манди, имитируя неторопливый выговор обитателей Восточного побережья, — твоя старушка мисс Би была училкой что надо.

Была, хоть ее и не шибко любили: она объяснила нам даже тонкое различие между соучастниками До и После содеянного. Так что мы получили наши Тропики Рака и Козерога задолго до того, как открыли для себя — в студенческие уже годы — рискованные романы Генри Миллера.

— Каковые, сколько я знаю, впервые увидели свет во Франции и примерно в то время, о котором ты рассказываешь. И что же извлекли из этого испытания Будущие Беллетристы Проспер и Ньюитт — помимо побитых derrière[35]?

Не так уж им и сильно досталось, гораздо сильнее язвила душу Дж. И. Ньюитта мысль о том, в каком глубоком дерьме он окажется, когда весть о случившемся достигнет его дома, — в отличие от Неда П., родители коего, и сами бывшие педагогами, как правило, относились к Школьным Шалостям сына с гораздо большим пониманием. Однако, к удивлению участников этой истории, других неприятных последствий она не имела. По какой-то причине мисс Бринсли предпочла не сообщать о происшедшем ни тем родителям, ни другим, да и в классе никогда о нем не вспоминала. Как не настучала на них и сестра Неда, быстро получившая все подробности по внеклассной линии связи, что тянулась от Бриджтаунской начальной до Стратфордской младшей средней, в восьмом классе которой она училась. Рут лишь неодобрительно покачала головой и пообещала, что всякого, кто посмеет написать такое дерьмо о ней, будет ждать возмездие куда более суровое, чем пара-тройка шлепков по мягкому месту, — и добавила к обещанию упомянутую выше поправку касательно предположительного числа крючков на лифчике.

— Тебе виднее, — язвительно согласился один из нас — Джи, полагает Дж., поскольку Нед уже успел отметить, что «пара-тройка» — это точное число полученных первым ударов.

— Только не думай, что и ты их увидишь, — ответила надменная Рутти, зачаточный бюст которой еще не требовал, насколько мог судить Джи, поддержки бюстгальтера. — Времена стриптиза миновали и теперь пылятся на чердаке.

— По зрелом размышлении, — заявил Нед недолгое время спустя, когда он, Джи и пара-тройка их партнеров по игре в вышибалы обсуждали на спортивной площадке то, что уже получило название «БББ-стишок» (Бринсли/Бурлеск/Беда), — вместо «Но как только на сцене пацаны заплясали» там должно стоять «БАЦ как только на сцене» и так далее.

Не только потому, что «бац» добавляет а стишок еще одно «б», пояснил он, но и потому, что «бац» («лишнее „б“ не помешает, понимаете?») лучше описывает ситуацию: она «прошмыгнула» в зал; она «уселась там в самом последнем ряду», чтобы ее не заметили, и тут — бац! кнопки летят — она засветилась.

— Конечно, это не точные его слова, — сказал теперешний Дж. — Нам с ним было всего по одиннадцать лет, а в сорок первом никто еще «засветиться» не говорил, но как теперь вспомнить точные? Что я помню, так это сам разговор по поводу «но/бац» и то, что все согласились: насчет смысла этой строки и аллитерации вообще (хотя и этого термина мы тоже не знали) Нед попал в самую точку, — впрочем, по-моему, и такого оборота тогда еще не было.

— Короче говоря, — произносит его всегда готовая к услугам супруга, — у Неоперившегося Писателя и Неоперившегося Критика прорезались первые перышки. Жаль, что у меня не было в пятом классе таких однокашников.

— Неоперившийся СПП и почти оперившийся Писатель с прописной «П», которому, увы, слишком рано подрезали крылья. — Такую поправку внес ее муж. — Жаль, что я не был в пятом классе твоим однокашником.

— Мне тоже. Но когда ты учился в пятом, меня только-только зачали и я мало чем отличалась от лифчичного крючка. Предполагается, наверное, что мне следует спросить: «Если такая мысль пришла в связи с первым твоим литературным творением (коему предстояло, насколько я поняла, стать вскоре вашим совместным), в голову твоего покойного дружка по Зрелом Размышлении, то какая же пришла туда по Перезрелом?»

Хороший вопрос, спасибо. Доживи срезанный нерасцветшим писатель Нед Проспер до наших дней и услышь он о недавно посетившем Джорджа Ньюитта постравноденственном видении и его последующем солнцеворотном истолковании, перезрелое размышление, возможно, привело бы его к мысли, что, какое бы значение ни приписывалось ударам палкой, более чем заслуженным Дж. в пятом классе, они отзываются также эхом пяти площадок, на коих мы, тогда еще первоклассники, останавливались, совершая деньрожденное восхождение на пожарную вышку, причем пятую и последнюю перед вершиной башни остановку он объявил бы местом инаугурации нашей дружбы.

— Однако в то время — или все это мне приснилось? — Нед сказал лишь что-то вроде: «По перезрелом размышлении, Джи, это был последний раз, когда меня отлупили палкой за то, что я оказался Читателем, черт бы его побрал. Отныне, если меня и будут сечь или лупцевать, то лишь за мою писанину, а не за чью-то еще». На чем цитирование, вольное изложение, мнимое воспоминание или что угодно и завершается.

— Коли тебе интересно мнение твоей всегда готовой прийти на помощь помощницы, — давно пора. Однако если ты и вправду собираешься писать свое неведомо что, то мог бы упомянуть здесь и о том, что именно это его третье, перезрелое размышление было также и первым из тех, которые посвящались Последним Вещам, которые он, по твоим словам, любил примечать, если оно и впрямь было так, и о которых мы пока что услышали. Прости за обилие «которых».

— Ты позволишь твоему благодарному мужу поцеловать тебе руку?

— Любую часть тела, которая ему приглянется. И прежде чем она омоет руки и отречется от участия в сей сомнительной затее, будь любезен, объясни твоему, еще даже менее терпеливому Читателю, какое дальнейшее значение имеет для чего бы то ни было на свете, если имеет вообще, это растянутое воспоминание об охальном стишке?

Значение? А, ты об этом. Ладно: лет восемь или девять спустя, когда Нед Проспер процветает на первом курсе здесь, в СтратКолле, а Дж. И. Ньюитт прозябает в Тайдуотерском университете штата и оба они совершенно уверены, что их Призванием (с прописной «П») является создание Художественной (с прописной «Х») прозы, Нед с упоением рассуждает о том, что будущие историки литературы станут прослеживать эпохальные карьеры обоих до того поначалу унизительного, но в конечном счете вдохновительного дня в пятом классе мисс Бринсли, который познакомил их с муками и радостями литературного творчества. По его ретроспективному убеждению, именно зловещая слава, которую приобрел в конце концов БББ-стишок, преобразовавшись из текстика, тайком нацарапанного на листке бумаги, в совместно переработанное и громогласно повторявшееся носителями Устной Традиции Спортплощадки творение, и возжгла в обоих мальчиках страсть не только к чтению (в особенности романов: уже не о Томе Свифте и Тарзане, приемыше обезьян, которые они проглатывали в начальной школе, но «Всадников полынных прерий» Зейна Грея, «Белого Клыка» Джека Лондона и даже «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» Дюма père[36]), но и к сочинению всякой всячины: в Стратфордской младшей средней таковой была подпольная, сатирическая, якобы нацистская «газета», называвшаяся «Дер Берлин таймс», с неприличными карикатурами на «Гитлера энд К°», походившая более на листовки, экземпляры коих ходили по рукам их одноклассников; в средней школе округа Эйвон — подписывавшийся псевдонимом раздел светской хроники и юмора в еженедельном «Орле СрОкЭй»; раздел назывался «Скопа», вверху его стоял девиз: «Орел парит; Скопа когтит», внизу — ПН (означавшее Проспер/Ньюитт, их совместный ПсевдоНим).

Впрочем, это уже другая история: цветущей весны их отрочеств и третьих десятков лет, они же сороковые и пятидесятые Века Америки, — весны, сменившей Зиму, под самый конец которой они ощутили в себе первое бурление неких, так сказать, приливов.

— Еще один недурной Nom de Plume[37]: «Некие Приливы» — ты не находишь?

Touché[38]. Что же касается Здесь и Сейчас, пока приближалось Весеннее Равноденствие 2008-го, Фидель Кастро и Владимир Путин передали — во всяком случае, номинально — власть над своими владениями тщательно отобранному каждым преемнику; Хиллари Клинтон и Барак Обама продолжали нудить свое на ранних президентских праймериз демократов; доллар плавно скатывался вниз; цена сырой нефти долезла до отметки в 100 долларов за баррель; длившаяся пятый год война в Ираке обходилась США в 21 миллиард долларов в месяц; наша злополучная пакистано-афганская затея пребывала в патовом состоянии — при этом «Талибан» набирал все большую силу; жестокие шторма обрушились под конец зимы на Калифорнию, среднезападные и северо-восточные штаты (но обошли стороной наше среднеатлантическое побережье); а в начале марта в Канзасе обнаружили женщину, которая не только прожила два года в уединении своей ванной комнаты, но столько времени просидела там на унитазе, что к попе ее буквальным образом приросло сиденье оного, каковое спасателям-первооткрывателям женщины пришлось демонтировать, прежде чем они смогли отвезти свою находку в больницу, хирурги которой отделили беднягу от названного приростка.

Джордж Ирвинг Ньюитт — все течет, все изменяется — усматривает в ней сходство с его склонной впадать в зимнюю спячку музой, — хотя нет, последняя вот только что пробудилась и посоветовала ему (лучше никогда, чем с опозданием?) завершить этот раздел Неведомо Чего парочкой Последних Вещей, почерпнутых из «зимы» его и Неда предподросткового детства…

Впрочем, затем, по Зрелом Размышлении, она вспоминает — или это он напоминает ей, — что мы уже проделали это всего несколькими страницами раньше…

И мы, посвятив недолгое время Третьему Размышлению, Перезрелому, говорим: «Adieu[39], буквальная и фигуральная Первая Зима» — и предлагаем Читателю (если он/она нас еще не покинули) последовать совету вышеупомянутой песни Пита Сигера о том, что всему свое время:

Вертись, вертись, вертись…

3

Весна

Весна уж выходит по травке гулять,

Но где же цветы, хотел бы я знать?[40]

— Солнцевороты принадлежат мне, — как-то под конец марта — утром, в Стратфордской средней — заявил Нед Проспер своему дружку Джорджу Ньюитту (поскольку в один из них он родился, что и требовалось доказать) и, следуя той же логике: — А равноденствия — тебе.

Сейчас, шестьдесят лет спустя, памятливый ДжИН полагает, что заявление это было сделано в недвардианском стиле: дабы подчеркнуть важность произносимых им слов, его друг поднял перед собой кулак с торчавшим из оного вверх большим пальцем, а некоторое время спустя за ними последовало: «По зрелом размышлении[41] это оставляет за мной зимний солнцеворот, а за тобой — осеннее равноденствие, так? Вследствие чего по перезрелом размышлении[42] сообщаю: ебал я все это! Последний день зимы! Первый день весны! Пора бы уже и расстаться с нашей ёбаной девственностью, друг!»

«Слово, которое выиграло войну»[43] — так говорили британские солдаты об этом англосаксонском ругательстве, настолько распространенном в диалогах нынешних романов и фильмов, что, прочитав его или услышав, никто и ухом не ведет[44] (Дж. пишет это в Рядовое Буднее Утро 2008-го), но в те времена настолько запретное, что, всего лишь произнеся ею вслух, мальчики из Стратфорда/Бриджтауна ощущали себя бог весть какими мачо и ходоками. Даже через дюжину лет, когда завершилась американская война-после-Той в Корее (и жизнь Неда, едва-едва начавшего писать свой первый и единственный «роман», тоже — в Нижней Калифорнии), а ДжИНу посчастливилось напечатать свой первый, не пробудивший большого интереса роман, Слово все еще почиталось до того опасным, что редактор университетского издательства счел его чрезмерно смелым — тем более для разговора огорченной жены с ее прежней соседкой по комнате в университетском общежитии. Жена спрашивает: «Джейн, скажи ты мне, ради Христа, зачем ты еблась с моим мужем?»[45] На что бывшая лучшая подруга отвечает, пожимая плечами: «Для танго нужны двое, Барб. Спроси лучше у Пита, зачем он ебся со мной». А в вызвавшем еще меньший интерес британском издании романа этот некогда выигравший войну глагол и вовсе заменили, не испросив разрешения автора, на «спала/спал».

— И какого же Х-пробел-пробел ты рассказываешь все это Дорогому Читателю? — осведомляется Поэт/Профессор/Критик/Жена Аманда Тодд у своего (все еще долбано верного и вернодолбаного) супруга.

Который, вообще говоря, и сам задается этим вопросом, но полагает, что «все это» — увертюра, за коей, по замыслу его праздношатающейся музы, должно последовать Видение/Греза/Глюк/Все что угодно № 2, пришедшееся не в точности на Весеннее Равноденствие 2008-го, но все-таки подошедшее к нему ближе, чем № 1 к Зимнему Солнцевороту 2007-го. И было оно, сами сейчас увидите, не столько чистой воды видением, сколько навеянным сном мечтанием, вращавшимся (он понимает это только сейчас) не вокруг нескольких «Б» того сочиненного блудливым бесенком стишка о Бринсли/Бурлеске/Беде, но вокруг неменьшего числа «С»: Свет Весны. Секс. Скоропалительные грозы…

— Короче говоря, — насмешливо сказала Манди, после того как он умаял ее всем этим во время предкоитального (хотите верьте, хотите нет) разговора, который они вели, обнявшись, утром, сразу после Сновидения, — много БСов из ничего?

А затем, пародируя не Барда, но Роллингов, проворковала:

— Иди ко мне, беби, я потрясу твоим копьем!

Не забывайте, s.v.р.[46], что «вся эта чушь времена/видения», как еще предстоит обозначить ее самому Дж., — рисунок, образованный странностями, более или менее совпадающими с переходами из одного времени года в следующее за ним, и их более или менее истолкованиями, — тогда еще не устоялся. Зато более чем устоялся пристальный интерес Рассказчика к равноденствиям/солнцеворотам/временам года и их ассоциативным связям с юным Недом Проспером, — устоялся настолько, что, пока отступала зима и подступала весна, но ничто не соединялось в общее целое на рабочем столе Его все еще непривычного нового кабинета (как, хочется верить, соединилось бы в милейшем «старом», унесенном торнадо вместе с «Бухтой Цапель»), он поневоле гадал: «Но где же цветы?» Город и кампус утопали в цветущем шафране, форзициях, нарциссах, гиацинтах и тюльпанах, однако вертоград его музы оставался лишенным пусть не побегов с бутончиками, но настоящих цветов уж точно. Пародируя южный выговор своего давнего профессора и руководителя из Тайдуотерского УШа (нередко еще и усугублявшего таковой для пущего юмористического эффекта), ДжИН наставлял руководимых им студентов СтратКолла: «Хотиите овладеть Писаательским Мастерством, научитесь и Пиисать Мастерски». Или творчески — под этим подразумевалось, что им надлежит лопатить и перелопачивать закисший компост их воображения: комки и жижу наблюдений, чувств, переживаний и размышлений, заносимых в записные книжки или во въедливую память, пока из них не изольется стихотворение либо рассказ.

Творческое Писанье.

К примеру в мягкий по местным меркам день завершения зимы в записной книжке Джорджа Ирвинга Ньюитта появилось следующее:

Чт 20/03/08: В. Равноденствие (=«день П-Е?») + 5-я годовщина вторжения США в Ирак. Стали известными новые факты издевательств над заключенными Абу-Грейбе & Гуантанамо. В Вашингтоне арестованы 200 антивоенных демонстрантов (Буш/Чейни отмахиваются от протестов). Китай арестовал 4000 тибетских демонстрантов (не самый умный поступок перед ленинской Олимпиадой).

ВЕСНА.

Хотел бы я знать, где же цветы мисс Музы?

Такие же записи, в коих слышалось «ну и?», делались и в последующие дни, и каждая завершалась грозившим обратиться в поговорку вопросом, вокруг которого все чаще и чаще, как обнаружил автор дневника, вертелись, вертелись, вертелись его мысли…

Минуточку: а это что? «Вертись, вертись, вертись»: рефрен вышепроцитированной песни Пита Сигера «Всему свое время», которая теперь (то есть «тогда», при переходе от зимы к весне) вдруг напомнила нашему сбившемуся с толку творцу об антивоенной фолк-балладе, вышедшей из-под той же талантливой руки в 1956-м, после того как в эру Маккарти обладатель ее был осужден Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, и остававшейся популярной на протяжении всей Войны во Вьетнаме, то есть в шестидесятые и семидесятые: не о неуклюжем «Но где же цветы, хотел бы я знать?», пришедшем ДжИНу в голову одной из тех постравноденственных ночей, но о «Где цветы, дай мне ответ» — мучительной, повторяющейся жалобе, занесенной им — в сокращенном виде — в его тогдашнюю записную книжку:

Где цветы, дай мне ответ —

девушки сорвали, и вот их нет.

Когда же все это поймут?

Девушки где, дай ответ —

вышли замуж, и вот их нет.

Когда же все это поймут?

Где мужья их, дай ответ —

ушли в солдаты, и вот их нет.

Когда же все это поймут?

Где солдаты, дай ответ —

легли в могилы, и вот их нет.

Когда же все это поймут?

Где могилы, дай ответ —

цветами стали, и вот их нет.

Когда же все это поймут?[47]

Пора, конечно, но, судя по всему, случится оно не скоро. Через полвека после сочинения этих строк страна пребывает увязшей в еще двух не предвещающих ясного исхода войнах, которые каждый месяц обходятся ей в миллиарды долларов и в которых 4000 солдат США «легли в могилу, и вот их нет» — вместе со 100 000 иракцев и афганцев. Экономика увязла в глубоком дерьме по причине изъятия банками заложенного под ипотечный кредит имущества, краха, по сути дела, рынка недвижимости, резкого роста цен на нефть и рекордных дефицитов федерального бюджета. Показатель поддержки нашей страны международным сообществом падает, как и рейтинг доживающего последние дни своего второго срока президента, а между тем его администрация блаженно продолжает насиловать Конституцию, подвергая заключенных пыткам, без всяких на то оснований наделяя исполнительную власть все большими полномочиями и добиваясь от президента «письменных указов», которые позволяют ей не реализовывать те принятые конгрессом законопроекты, которые не по душе Белому дому, без наложения на них президентского вето. А экономическая пропасть, отделяющая богатейших американцев от прочих их сограждан, выросла до размеров, коими она отличалась в предшествовавший Депрессии Позолоченный век. Когда же все это поймут?

Может быть, как раз к ноябрьским выборам поспеем? — однако уже конец марта, а Дж. И. Ньюитт имеет не большее, чем его дремотная муза, представление о том, какого Х-пробел-пробел он втолковывает все это своей записной книжке. Он знает одно — и это все, что он знает по данной части: 23 марта (в первый день Пасхи, что, разумеется, никакого значения не имеет), когда Дж. и его подруга обнялись перед тем, как выключить свет и лечь в постель, Творчески Писающая часть его Воображения ощутила нечто эквивалентное близящемуся… оргазму? Рыганию? Чиху? Пуканью? Он даже зажмурился — крепко, как мог, — и поднапряг, так сказать, свою Фантазию (тихонько, дабы не потревожить соложницу), Чтобы Оно Состоялось. Но преуспел лишь в одном — заснул, осознав это с зачаточным разочарованием через пару часов, при Первом Ночном Мочеиспускании, а затем с сонным вздохом еще три часа спустя — при Втором Н. М., — пока наконец, уже перед самым рассветом, когда прокатившаяся над Стратфордом/Бриджтауном ранняя весенняя гроза, весьма неожиданная для этого еще зябкого времени года, не пробудила его от долгожданного

Видения/грезы/глюка/всего что угодно № 2,

уложившегося в промежуток между высверком и ударом, или соответственно Donner und Blitzen[48], и он не испытал нечто, разочарованию прямо противоположное.

Вой ветра и дробот дождя. «Началось!» Наблюдатель/Рассказчик и его обрадованные друзья, пробежав по мокрому песку, укрываются среди свай, на которых стоит не то причал, не то тянущийся вдоль берега дощатый настил, а с океана на них накатывает скоропалительный шквал. Сейчас… Сейчас… Пляжные зонты летят, кружась, по берегу, ревущий ветер кладет струи дождя почти горизонтально. «ВОТ ОНО! Сверктрах! И пошло… и пошло…

И прошло, и сновидец проснулся, восторженный и немного смущенный, как только настоящая короткая гроза откатила на восток. Смущенный, ибо оказалось, что сон его был „влажным“ сразу в двух смыслах — проливного дождя и основательной эякуляции, — влажным буквалистски в сновидении и весьма осязаемо при пробуждении, тем паче что буквалистского „ночного извержения“ Сновидец не испытывал со времен прощания с отрочеством. Смущенный в еще большей степени тем, что причиной сонной эякуляции стала не возлюбленная его Аманда (проснувшись, он обнаружил, что прижимается своим оголенным передком к ее столь же оголенному заду), но…

Сверктрах в пору весенних каникул

Ай-ай-ай: Нейплс, штат Флорида, конец марта — начало апреля 1952 года. Последние весенние каникулы ДжИНа, его однокашницы по Тайдуотеру и без малого официальной невесты Марши Грин, его все еще лучшего друга Неда Проспера, а также однокашницы Неда по Стратфорд-Колледжу и самой последней его подружка Джинни Гиман. Давно расставшаяся с девственностью Вирджиния, Вирджиния Вагина, безгименная Гиман — ой-ой-ой!

— Тебя что-то беспокоит, милый? — спрашивает, проснувшись, супруга Рассказчика. С коей Рассказчик, едва занеся в записную книжку отчет о смыслах и отзвуках сверктрахового „видения“ (понятых им мгновенно, в отличие от таковых же более раннего) и тем представив оный на рассмотрение музы, делится им, немного приглаженным из соображений приличия.

Война в Корее: переговоры о прекращении огня „успешно продолжаются“, однако кровопролитные бои идут своим ходом (перемирие будет объявлено лишь через год), как и армейский призыв этого года, последнего для президентства Гарри Трумэна, учебы Рассказчика и Марши Грин в ТУ, а Неда Проспера и Джинни Гиман — в СтратКолле (называвшемся так уже тогда, в доинтернетовсхую эру). До сей поры оба молодых человека призыва избегали — чего мы, как верится нам обоим, не стали бы делать во время Второй мировой, — сначала благодаря положенной студентам отсрочке, а затем, когда директор Службы воинского призыва генерал Херши ограничил пределы ее (отсрочки) применения, посредством вступления в местные подразделения Национальной гвардии, что грозило нам лишь недельной воинской подготовкой, недолгим пребыванием в летних лагерях и возможным призывом на действительную службу, в случае если положение изменится к худшему. В настоящее время признаки таковых перемен отсутствуют, но кто знает? Америка взялась помогать во Вьетнаме бессильному правительству Франции, а это способно привести к рождению еще одного антикоммунистического фронта, и в кампусах поговаривают, что в скором времени отсрочку будут давать только женатым студентам — а то и не просто женатым, но и детей успевшим родить!

— В прежнее время, — любит повторять Нед, — каждому ёбаному поколению полагалось иметь свою ёбаную войну. Война с французами и индейцами![49]Война за независимость! Война восемьсот двенадцатого! Гражданская война! Испано-американская война! Первая и Вторая мировые! А теперь их приходится по одной на каждую клятую Олимпиаду: холодная война, война в Корее, и кто там на очереди — Вьетнам, красный Китай! Мотать отсюда надо!

Может, в Канаду? Мы рассматривали такой вариант, хоть и не очень серьезно, как последнее средство, к которому придется прибегнуть, когда нас и вправду припечет, пока же головы наши были заняты мыслями о том, что мы станем делать следующей осенью, если наши подразделения гвардии не будут, на что мы сильно надеялись, приведены в боевую готовность, а отсрочки от призыва останутся в силе. К тому времени оба уже решили, что наше Призвание — это Творческое Писанье, и оба подали заявления в магистратуру, обучение в коей позволило бы нам получить степень магистра искусств (вновь приобретшую популярность в американских университетах). Нед, уже напечатавший рассказ в „Стратфордском обозрении“ и приступивший к сочинению романа, получил предварительные уведомления о приеме от Айовсхого университета, одним из первых учредившего двухлетнюю программу подготовки MИ, и от университета Джонса Хопкинса, который совсем недавно организовал у себя аналогичную программу, однолетнюю, но признанную одной из лучших. Рассказчик (ничего пока не опубликовавший, но успевший разослать несколько своих опусов по небольшим журналам) также обратился туда и сюда, однако до сей поры получил положительный ответ лишь от руководителей новехонькой программы его родного ТУ, которой как раз следующей осенью и предстояло набрать первых ее магистрантов. Пока же мы склонялись к тому — по Недозрелом, так сказать, Размышлении, — чтобы жениться, если это позволит отвертеться от призыва, на наших подругах (Дж. и Марша, хоть и не помолвленные официально, почти решили, что поженятся непременно — либо после университета, либо по окончании магистратуры; отношения Неда и Джинни были в некоторых смыслах более переменчивыми) и потратить пару лет на углубленное обучение нашей профессии в том или ином университете, надеясь добиться за это время благосклонности нескольких литературных журналов, а то и издателя найти, и подумывая о том, чтобы зарабатывать на жизнь преподаванием — по крайней мере, до тех пор, пока мы не пробьемся в ряды профессиональных плодовитых писак.

Преподаванием чего? Искусства быть профессиональными любителями, наподобие собственных наших преподавателей в СтратКолле и ТУШе — каковые, оставаясь чертовски хорошими учителями, как писатели и/или ученые публиковались лишь от случая к случаю? Или, быть может, некой по-настоящему научной дисциплины — при условии, что мы отыщем близкую нашим сердцам и получим следующую ученую степень? Но для этого нам придется отставить „Творческое Писанье“ и заняться исследованиями и сочинением диссертаций…

Эту реку мы перейдем, когда до нее доберёмся, успев, по дороге к ней, основательно и пылко обсудить переход. Пока же… Весенние Каникулы! Давно уже „расставшись с нашей девственностью“: в духе рекомендации, выработанной Недом По Перезрелом Размышлении еще в Стратфордской средней, в первый день весны, — Дж. в начале первого курса, при участии все той же Марши Грин, с которой он так с той поры и встречается; Нед несколько раньше, на школьном выпускном вечере (у девушки это был „не первый раз“, в чем она не без смущения призналась на заднем сиденье принадлежавшей родителям Неда машины, — впрочем, то была не Джинни Гиман), — мы к настоящему времени сожительствуем с нашими подругами в построенных за пределами кампусов квартирках „общежитий женатых студентов“, предназначавшихся изначально для ветеранов Второй мировой, которые поступали в университеты благодаря солдатскому Биллю о правах, но постепенно присваиваемых более юными невенчанными парами, экспериментировавшими с „сексуальной свободой“. Джордж и Марша занимают однокомнатную квартирку со складными (убирающимися в стенную нишу) кроватями в густонаселенном студентами ТУ районе под названием Колледж-парк, — в удобном отдалении от родителей Рассказчика, вяло его порицающих, но, по счастью, никогда не покидающих Восточного побережья (здоровье мамы все ухудшается; ушедший на покой папа лишь о собственном покое теперь и печется), — Маршины ограничиваются тем, что пожимают плечами в своем Балтиморе. Нед с Джинни „встречаются“ в его спальне, находящейся в старом, викторианского стиля, доме, который стоит неподалеку от СтратКолловского кампуса, — одно- и двухкомнатные квартиры его сдаются множеству постоянно переезжающих с места на место женатых и неженатых студенческих и не студенческих пар и людей, вообще ни в какой связи не состоящих, но предпочитающих делить с кем-то жилье. У резвой Джинни имеется в одном из общежитий кампуса своя комната и своя соседка по комнате, однако Джинни по большей части „ночует“ у Неда, терпеливые родители коего округляют (при мысли и о выбранной их сыном подруге, и о его образе жизни вообще) глаза, но стараются относиться к нему С Пониманием. Весенние каникулы приходятся в двух университетах примерно на одно время, и наша четверка решает Прошвырнуться: погрузить кое-какое туристское снаряжение в стареющий, но еще исправный, окрашенный в два оттенка зеленого цвета фургончик Рассказчика („олдсмобиль“) и спуститься по побережью, ставя на ночь палатки, до Ки-Уэста, штат Флорида! Южная оконечность США, на которой никто из них еще не бывал, — земля Хемингуэя!

— Звучит довольно мило, — признает матушка Дж., лежащая в постели, которую она покидает все реже и реже (и которая стоит теперь в гостиной, поскольку одолевать подъем по лестнице матушке уже не по силам).

Именно так, Довольно Мило, все и выглядело, Но крайней мере сначала: приподнятое настроение, веселье, кто-то сострит — все смеются, взаимное подтрунивание, грубоватые шуточки, пение под автомобильное радио, обсуждение Больших Вопросов Жизни, — пачки только что появившихся сигарет „Кент“ с фильтром пустеют одна за другой под пиво и еду, наскоро приготовленную на походной плите, а мы неуклонно продвигаемся на юг, переезжая от кемпинга к кемпингу, от Национального парка к Национальному парку, — не по нынешним соединяющим штат со штатом скоростным шоссе, которые только еще предстоит построить администрации Эйзенхауэра, но по 9-й федеральной магистрали и разного рода второстепенным дорогам, ежедневно пополняя бензином по 25 центов за галлон бак упивающегося горючим старого „олдса“ — Виргиния, обе Каролины, Джорджия.

— По зрелом размышлении, — наполовину серьезно сокрушается Рассказчик, едва покинув пределы Чарльстона, штат Южная Каролина, где он в третий или четвертый раз наполнил этот самый бак (они договорились платить за горючее поочередно, и в этот день черед был его), — нам, может, и стоило бы выставлять всем напоказ наши ёбаные большие пальцы и передвигаться автостопом.

От неизменно рассудительной Марши поступает возражение:

— Интересно, кто это стал бы подсаживать нас четверых со всем нашим барахлом? Я полагаю — никто.

— Не вижу проблем, — шутливо отвечает ей Нед. — Мы, мужчины, прячемся, вы, сексуальные фифочки, стоите на дороге: одна рука на бедре, большой палец другой поднят кверху.

Шуточку подхватывает Джинни.

— Другой большой палец? — притворно удивляется она. — Не ёбаный большой палец, как ты именовал его прежде?

Она осматривает оба своих, потом игриво посасывает каждый.

— И кстати, какой из них? На вкус они одинаковы.

— Зависит от того, куда их вставляешь, сообщает, театрально подмигивая, Нед.

Мы едем к Киава-Айленду, надеясь, что берег там окажется достаточно теплым для ночевки в палатках, если не для купания нагишом, перспективу коего, во Флориде, а то и в Джорджии, мы — во всяком случае, мужчины — с радостью предвкушаем. Дж. И. Ньюитт находит risqué[50] выходки Джинни Гиман интересными; его подруга — нет. Развалясь на заднем сиденье „олдсмобиля“, он демонстративно обнюхивает собственные большие пальцы, затем тянется к Маршиным, однако та легонько отталкивает его руки. Подбираясь к их первому, первокурсному соитию, они сначала тискали друг дружку сквозь одежду, потом забрались под нее, и тогда указательный палец взволнованного Рассказчика прошелся по влажной Вульве девушки, а там и проник в ее Влагалище (волнующие слова, их так живо воскрешают в памяти mons Veneris[51], что в воображении Дж. они всегда начинаются с прописных букв), прежде чем впервые ввести туда свой смущающийся, но готовый на все пенис, — то же самое он привычно проделывает и до сей поры: в виде любовной прелюдии и для пущего предсовокупительного увлажнения. Ему случается даже, когда они любят друг друга в сидячей позиции или он лежит на спине, а Марша восседает на нем, слегка проникать тем же пальцем в ее анус (против него она возражает из соображений скорее гигиенических, чем нравственных, давно уже дав понять, что никаких анальных сношений, кои Нед, по его уверениям, практикует время от времени с Джинни, у них не будет. Ей геморрой без надобности, большое спасибо!). Да, но большие пальцы?

— Фиоритура речи, не более, — сообщает в тот вечер Нед (мы сидим у костра и болтаем на эту тему, подкрепляясь хот-догами и пивом). Вслед зачем вставляет в рот Джинни извлеченную им из булочки, похожую на жареный фаллос сосиску, а другой рукой зачерпывает со сковородки тушеную фасоль. — Пальцы были придуманы раньше, чем поебоны, ведь так?

— Я — за, обеими руками, — вот лучшая реплика, какую удается придумать Рассказчику.

— За что? — с притворным недоумением осведомляется Марша, а Джинни, нарочито зажмуриваясь и поджимая ягодицы, шепотом отвечает:

— За большие пальцы.

Обе пары, возбужденные игривыми шуточками, приканчивают пиво и уединяются, если так можно выразиться, в их стоящих бок о бок посреди почти безлюдных, поскольку еще холодных, Киавских дюн палатках: Рассказчик с Маршей тихо устраиваются в уютных пределах двойного спальника, он обнимает подругу сзади и выскакивает из нее перед самым извержением семени, поскольку кондомы оба находят отвратными, а вставить диафрагму она никак не удосужится; Нед и Джинни, будто напоказ соседям, ведут себя в их еще освещенной изнутри палатке весьма непринужденно:

— Да! Да!

— А вот это тебе как?

— Да!

— Он что же, сразу два больших пальца ей вставил? — гадают их приятно утомленные соседи.

— Если не три — на ногах их тоже по штуке имеется.

К чему Марша добавляет:

— Эта девица, голову даю на отсечение, она готова проделывать что угодно и схем угодно!

— Интересная мысль, — на пробу замечает Рассказчик, однако ответа не получает.

— По зрелом размышлении, — говорит Нед назавтра или через день, — не желаю я жениться только для того, чтобы спастись от призыва.

Мы разбиваем лагерь на Амелия-Айленде, чуть южнее границы штата Флорида, мальчики разбирают рюкзаки и ставят палатки, девочки отправляются на машине в ближайший универсальный магазин, дабы пополнить наши запасы, самые разные — ото льда и еды до туалетной бумаги и „тампахса“: Джинни объявила, что чувствует приближение месячных („Хреново вам придется, ребятки“, — подтрунивает над ней Рассказчик, на что Джинни ответствует: „Кто тебе это сказал? Кота можно убить не одним способом“. — „Да и кот в нашем мешке не один, — добавляет Нед, — на всякую киску хватит“. — „Ну хватит уже!“ — обрывает его Марша, которая позже с укором скажет Дж., что заткнуть Неду рот следовало ему).

— Вы с Маршей женитесь сколько влезет, у вас так и так давно к этому дело идет. А я к оседлой жизни пока не готов.

После семнадцати лет непрерывной учебы-учебы-учебы, заявляет Нед, от детского сада до бакалавриата, он почти решил, что в магистратуру поступит, если поступит вообще, по Журналистике, а не по Творческому Писанью: проведет, рискуя загреметь в армию, год или два в Джонсе Хопкинсе или в Айове (Хопкинс, признает он, университет получше, однако в его программе МИ присутствует лишь символический курс по журналистике, а Айова дает практическую подготовку к работе газетчика), а после вылезет из Башни Слоновой Кости и бросится В Объятия Жизни — как молодой Хемингуэй, который не идет у него из головы на всем нашем пути к Ки.

— Опыт, дружище! Жизненный опыт, а не одни лишь книги-книги-книги и болтовня-болтовня-болтовня — только он даст нам нечто реальное, такое, о чем стоит писать.

В общем-то, да: идеи друга производят на Рассказчика, как и всегда, немалое впечатление. Однако он знает, и говорит об этом, что хорошо оно или плохо, но курс обучения В Объятиях Жизни, особенно мачистско-хемингуэевский вариант такового, ему не по душе. Марсель Пруст в его обитой пробкой спальне, Франц Кафка в серенькой бюрократической конторе, Уильям Фолкнер в миссисипской почтовой — все они обошлись без Объятий Жизни, что не помешало им стать по меньшей мере такими же, как Мачо Эрни, основателями литературного модернизма. А другая наша путеводная звезда, Джеймс Джойс: много ли времени потребовалось ему провести на переднем краю, там-где-заваривается-каша, чтобы перейти от спокойно реалистических „Дублинцев“ и Портрета художника в юности» к «Улиссу» с его сложным «мистическим реализмом», а там и к последнему, строго говоря, слову авангардного модернизма, к «Поминкам по Финнегану»?

— То-то и оно, тут ты в самую точку попал, — говорит Нед, когда мы, поставив палатки, вознаграждаем себя первыми за день глотками пива. — Последнее Слово — а дальше что? Отряд модов [память уверяет Рассказчика, что его друг использовал именно эту формулу за дюжину с чем-то лет до того, как Эй-би-си приступила к показу популярного сериала под таким же названии[53]] свои аплодисменты сорвал, а что прикажешь делать нам, опозданцам и выскочкам, когда наступит наш черед выходить на сцену?

Как бы там ни было, продолжает он, упомянутая тобой деревенщина Уилли Ф. в девятьсот восемнадцатом вступила, сколько он помнит, в Королевские военно-воздушные силы Канады, до конца войны околачивалась в Торонто, вернулась домой, чтобы наврать с три короба о том, как она сражалась в Европе, потом била баклуши в Нью-Йорке, Новом Орлеане и Франции и лишь после этого возвратилась в «Старый Мис», чтобы писать свои шедевры. А от стоящих под «Поминками» Джойса «Триест/Цюрих/Париж» ой как далеко до Бриджтаун/Стратфорд/Колледж-парка, n'est-се раs[53]?

Такие вот мысли и теснятся по преимуществу в наших головах и при подготовке к весенней каникулярной поездке, и на 1-й федеральной магистрали, между тем как девушки слушают наши не очень интересные им рассуждения или беседуют о своем (Марша рассчитывает получить в скором времени диплом учительницы начальной школы; Джинни намеревается стать «диетврачом или еще кем»): Подобно тому как в изобразительном искусстве импрессионизму пришел на смену постимпрессионизм, а его, в свой черед, сменили кубизм, сюрреализм, абстрактный экспрессионизм и прочие, и в литературе чему-то предстояло вот-вот вытеснить почти выдохшуюся эстетику высокого модернизма, составлявшую до сей поры отличительную черту нашего столетия. Нед полагает, что факел уже готов для передачи и основные вопросы состоят теперь в том, как бы половчее ухватить его и в каком новом направлении с ним побежать. Рассказчик же, будучи человеком менее предприимчивым, возражает ему, говоря, что, с одной стороны, само представление о потребности каждого поколения художников противопоставлять себя предыдущему есть пережиток романтизма XIX столетия, а с другой — проистекает из сомнительного по разумности уподобления искусства научному и техническому Прогрессу. По-настоящему новое направление нашего века, наполовину верит он, может состоять в том, что каждый из нас перестанет мыслить в подобных категориях и откажется как имитировать своих предшественников, так и противопоставлять себя оным, но, окинув внимательным взором огромный корпус «уже сказанного», просто усядется за письменный стол или пишущую машинку, призовет на помощь свою личную музу и посмотрит, что из этого получится, — будет жить своей жизнью и зарабатывать на хлеб насущный так, как ему больше нравится, став журналистом, профессором, врачом, юристом, чиновником, поденщиком если едва сводящим концы с концами бездельником — человеком богемы. То, что более всего устраивало Генри Джеймса, с удовольствием повторяет он, не годилось бы для Генри Миллера, и наоборот, сколь ни малопривлекательным представлялся Эмили Дикинсон образ жизни лорда Байрона или Францу Кафке — Хемингуэя, каждая/каждый из них дело свое делал с блеском. Коротко говоря, не может ли статься, что модернистское предписание Эзры Паунда «Сотворить заново!» (которое Паунд, в конце-то концов, позаимствовал у Конфуция!) уже устаревает? Chacun à son goût![53]

— Что? — удивляется Джинни Гиман (наши девушки уже успели, пока их сожители ломали головы над Большими Вопросами, возвратиться с покупками).

— «Каждый хромает от своей подагры»[55] по-французски, — сообщает ей Нед.

Джинни, не знающая не только французского, но и значения слова подагра, шутки не понимает, однако говорит ему, что он может французить ее сколько захочет, месячные там или не месячные.

— Если все мы станем goût друг дружку по-французски, нам циркумфлекс понадобится, — предупреждает нас Нед. — Ты его, случаем, из магазина не прихватила?

— Давайте о чем-нибудь другом поговорим, — просит Марша.

— Я за, — говорит (помимо прочего) Рассказчику пятьдесят с чем-то лет спустя Аманда Тодд, просмотрев распечатку чернового варианта его «Сверктраха». — И если простому рифмоплету дозволено лезть с предложениями к автору контрромантической прозы, не было бы разумным дать Читателю какое-то представление о том, что представляли собой эти люди? Как одевались, как выглядели, какие были у них голоса? Побольше Чувственной Текстуры, как принято выражаться у нас, в курсе Один-О-Один, Творческое Писанье, а то одних лишь вульвических «В», относящихся к венерианской дельте твоей будущей первой жены, маловато.

На что Рассказчик может ответить только одно: критика ее, разумеется, справедлива, он часто говорил и себе, и ей, что, будь ему дано освоить такие азы, как Точная Передача Релевантных Чувственных Деталей, он был бы сейчас лауреатом Национальной книжной премии, а не просто Старпером-Писателем. Chacun à son faute…[56]

— Мы были всего лишь четверкой тощих белых американцев двадцати с лишним лет, выходцами из среднего класса — умненькими, но без какой ни на есть умудренности; девушки вполне привлекательны, ребята тоже ничего себе, особенно Нед. Все четверо русые: мы с Недом стриглись коротко, Марша и Джинни, скорее всего, собирали волосы в хвостики. Какой у кого был цвет глаз, Рассказчик забыл, он и своего-то вспомнить не может, пока не заглянет в зеркало. Мы с Маршей носили очки, мои были тогда в тяжелой черной оправе, как у Дейва Брубека. Джинсы, шорты, футболки — ну и хватит об этом. Что касается венерианской дельты, интересно было б узнать, как это Анаис Нин пришло в голову назвать пипиську (женскую) «дельтой Венеры», когда у этой греческой буквы хвостик вверх торчит? Богиня у нее на голове, что ли, стоит или Марс ее шестьдесят-девятит? Вот тебе одна из релевантных чувственных деталей, над которыми мы с Недом ломали головы в те Весенние Каникулы, — наряду с вопросом о том, что последует за Высоким Модернизмом в литературе и за БИ в наших CV, они же КЖ.

— Ладно, ломай дальше, — вздохнула терпеливая Аманда Тодд и вернулась к своей музе, а ее супруг тоже вернулся — к замедленному воспроизведению «Сверктраха», в котором

На следующее утро, пока мы сворачиваем стоянку на Амелия-Айленде и нагружаем фургончик, Рассказчик, изучающий дорожную карту Флориды, громогласно осведомляется, всем ли известно, что названия Неаполя, стоящего на западном побережье Италии, и Нейплса, стоящего на западном побережье Флориды, происходят от Неополис, что означает по-гречески «Новый город»?

— Да неужели? — откликается Марша и, скорее всего, округляет на фирменный ее манер глаза, так же примерно, как Аманда полвека спустя.

Нед же заново провозглашает свое намерение увидеть настоящий Неаполь, и как можно скорее, а заодно с ним «Триест/Цюрих/Париж» и прочее — и, не сходя с места, решает, что пока нам лучше не продолжать спускаться, как мы планировали, к Ки по Атлантическому побережью, но поворотить к Мексиканскому заливу, миновать Тампу и Форт-Майерс, взглянуть на тот Неополис, что поновее, первоклассный, говорят, городок и с отличными пляжами, а из Нейплса по Тамиами-Трейлу — через Эверглейдс — в Майами и снова на юг. Купания нагишом в Мексиканском заливе, Атлантическом океане и Флоридском проливе!

— Ну да, правильно, — говорит Джинни, — тампон будет свисать у меня сами знаете откуда, и все мужики будут моими.

— Стоит попробовать, — соглашается Рассказчик, который, как, возможно, заметил Читатель, слегка заигрывает с Джинни.

Марша, во всяком случае, заметила и спрашивает у него — когда они останавливаются где-то под Окалой, чтобы поесть, и остаются наедине, поскольку Нед с Джинни расходятся по уборным, — что, собственно, происходит? Уж не возжелал ли ее, строго говоря, нареченный блудливую Гиман?

На самом-то деле и да и нет, вдруг понимает он и, обдумав все по дороге от Окалы до Нейплса (остававшегося в то время тихим пляжным городком) — через Тампу, Сарасоту и Форт-Майерс, — еще попытается объяснить это ей. Он любит и уважает Маршу Грин, на которой собирается жениться и которая, на его счастье, отвечает ему взаимностью. Что же касается Вирджинии Гиман, он не питает к ней ни любви, ни особого уважения, как, готов он поспорить, и Нед, однако она, безусловно, мила, жива и сексуальна, а он — к чему фарисействовать? — находит фатовато-фривольное фиглярство сей финтифлюшки отчасти забавным…

Марше, хоть и не склонной к словесной игре в той же мере, что Нед и Рассказчик, достанет тем не менее остроумия, чтобы посетовать:

— Такое обилие «Ф» делает офигительно ясным, что на уме у моего флюгера-fiancé[57].

Как и можно было предвидеть, Рассказчик в самом скором времени принимается растолковывать — себе, Марше и при первой же возможности Неду, — что, хоть он и считает сексуальную верность, и не только в браке, но в любых серьезных любовных отношениях, в принципе, необходимой, его не может не тревожить — и как мужчину, и как начинающего писателя — отсутствие у него настоящего сексуального опыта, приобретенного не с одной лишь женщиной, на которой он намерен жениться, чтобы затем оставаться ей верным. Нет, он не ловелас и отнюдь не стремится стать таковым; не распутник наподобие Генри Миллера; он даже не из тех, кто, подобно Папе Хему и Приятелю Неду, жаждет пасть в Объятия Жизни (и множества женщин). Но если его Одна-Единственная так и останется навсегда Единственной Женщиной его жизни, он будет походить на…

— На Фолкнера, который пытается придумать Йокнапатофу, ни разу не высунув носа за ее пределы, — подсказывает Нед, — или на Твена, сочиняющего истории Тома и Гека, не покидая штата Миссури. Или на Вашего Покорного Неда Проспера, пишущего Великий Роман о Бриджтауне, Стратфорде, Временах Года и Перезрелых Размышлениях, не омочив свой конец ни в Мексиканском заливе, ни где-либо еще. Нам необходимо разжиться Кругозором с прописной «К», друг мой!

Наши девушки болтают о чем-то своем, прогуливаясь по пляжу Нейплса, — мы только-только приехали в этот курортный городок, бросили «олдс» у ставшего символом городка рыбацкого причала и теперь ищем на берегу место, где можно разбить палатки или хотя бы переночевать в спальниках, — Рассказчик же соглашается с правотой своего товарища, отмечая, однако, что и представить себе не может Маршу согласившейся на такое, и спрашивая: «А что это за история с перезрелыми мыслями и временами года?» — до сей поры Нед, если и рассказывал о романе, над которым он трудится, о них ни разу не упоминал.

Друг, улыбнувшись, отвечает:

— Об этом говорить еще не время, я пока только прикидываю как и что. Вот на другую нашу тему я уже переговорил с Доброжелательной Джинни, которая невесть почему считает тебя секс-символом. И сейчас она обсуждает таковую с твоей все еще одной-единственной, которая может оказаться цыпочкой куда более современной, чем мы полагали. Подождем — увидим.

Разве не следовало Рассказчику, изрядно удивившемуся, но и весьма любознательному, вспыхнуть, услышав это, от гнева? Вне всяких сомнений. Однако к тому времени каждый из нас успел отметить приезд в нео-Неаполь несколькими порциями спиртного и раздеться под почти уже летним солнышком южной Флориды до трусов и купальников; выпивая же, мы переключились с привычного пива на более уместный в тропиках темный ром с кока-колой. Более того, вчера вечером, на недалеком отсюда Санибел-Айленде, Нед и Джинни склонили своих каникулярных спутников к приобретению сигарет с настоящей марихуаной, о которой в начале 1950-х люди вроде нас уже прослышали, но продолжали ассоциировать ее с джазовыми музыкантами и уличной шпаной, понимая, впрочем, что популярность травки будет возрастать. Идея состояла в том, чтобы приберечь приобретенный нами запас до Кей-Уэста, предположительной поворотной точки нашей экспедиции, но — «Qué será será»[58], как еще предстояло Дорис Дэй спеть четыре года спустя.

Через половину с лишком столетия после Весенних Каникул, высверкиваемых здесь Джорджем И. Ньюиттом, — пока циклон «Наргис» опустошает Мьянму, а сенаторы Хиллари Клинтон и Барак Обама все еще нудят каждый свое на праймериз демократов, добиваясь номинации на роль либо первой женщины, либо первого афроамериканца, ставшего президентом США, — любой университетский студент, достаточно беспечный, чтобы попробовать искупаться голышом где-нибудь в сторонке от переполненных пляжей толкливой юго-западной Флориды, — как и любой полупьяный либо полуодурманенный, — скорее всего, мигом предстанет перед судом, который предъявит ему целый букет более или менее серьезных обвинений: от Непристойного Обнажения до Хранения Психотропных Препаратов. Однако в конце марта 1952-го на пляже у величавого Нейплсского пирса можно было увидеть лишь горстку одеял и пляжных зонтов, и даже в ста ярдах от места, на котором расположился наш резвый квартет, ни одной живой души не наблюдалось, а потому: «Лучше бы нам еще раз омочить наши гузки сейчас, — объявляет Рассказчик около четырех часов пополудни. — Сдается мне, погода меняется». И действительно, хотя опускающееся в Залив — в Мексику! — вечернее солнце светит по-прежнему ярко, с юга на нас надвигаются, очень на то похоже, темные тучи.

Говорит Нед Проспер:

— Я за, — и, поднявшись на нетвердые ноги, поднимает и Джинни Гиман.

Впрочем, встав, она освобождается от его руки, бросает на Маршу Грин заговорщицкий взгляд и произносит:

— Гузки и грудки — да, купальники — нет. Ты за, Марша?

— А то.

И к весьма немалому удивлению их компаньонов мужеска пола, обе девушки, исполняя, по-видимому, достигнутое ими ранее соглашение, стягивают с себя и бросают на одеяло лифчики, вылезают из трусиков (по нынешним меркам ни те ни другие особо скудными не назовешь: бикини хоть и было изобретено во Франции середины 1940-х и названо в честь атолла в южном Тихом океане, на котором США испытывали атомные бомбы, но популярность в Америке приобрело лишь после фильма 1957 года «…И Бог создал женщину» с участием Брижит Бардо и исполненной Брайаном Хайландом в 1960-м песенки «Крошечное, где ты ныне, желтое в крапинку бикини?» — то есть ко времени, когда атомные бомбы сменились ядерными), а затем берутся за руки и бегут, спотыкаясь и смеясь, к еще почти спокойной воде.

— Ну и ну! — дивится Рассказчик, вглядываясь в их равно соблазнительные тела — одно ему, разумеется, хорошо знакомо, другое интересно в особенности, поскольку демонстрируется в первый раз. — Какая картина!

— Хрен с ней, с картиной; главное — было 6 за что подержаться! — И Нед наставительно рекомендует: — Срывай цветы удовольствия, пока они, на хер, в руки идут.

Нимало не понимающий, что здесь происходит, да и происходит ли вообще, но все же смакующий новый для него кайф от травы и голого купания à quatre[59], Рассказчик послушно снимает плавки (Нед от своих уже избавился) и шатко трусит к воде, по пути убеждаясь украдкой, что его отвислый, упакованный в крайнюю плоть пенис вполне выдерживает сравнение с таковым же его компаньона (поколение американских англосаксонских мужчин-протестантов тогда только еще возникало — «мужская составляющая бума рождаемости, созданного доктором Споком», для коей гигиеническое обрезание стало привычным делом: оно постигло бы и сыновей Неда Проспера и Джорджа Ньюитта, когда бы первый прожил достаточно для того, чтобы наплодить потомство, а последний оказался способным к размножению). Девушки, по подбородки вошедшие в холодную воду, плещутся ею, почти истерически повизгивая, друг в дружку, а когда к ним присоединяются их поклонники, наша четверка обращается в клубок мокрых конечностей и промокших волос, и мы хохочем и тискаемся, обнимаемся, взвизгиваем и сквернословим. К чьей крепкой межьягодичной расщелине на краткий миг прижимается вышеупомянутый, упакованный в крайнюю плоть? Кто недолго, но в самом непосредственном смысле держит Рассказчика за яйца? Какая разница?

Лишь первый зримый просверк молнии и первый слышимый раскат грома выгоняют нас из воды, и мы, еще продолжая опоры и потеха ради хвататься друг за дружку, радостно мчим по усеянному раковинами песку к нашим лежащим бок о бок одеялам, торопливо втискиваем невысохшие тела в купальные костюмы (и вправду ли между ног хихикающей Джинни болтается хвостик тампона? Рассказчику, слепо возящемуся с помутневшими от водяной пыли очками, толком разглядеть его не удается), собираем наши манатки и как можем споро бежим, одолевая поднявшийся ветер, по почти опустевшему пляжу, чтобы забиться под пирс и переждать недолгую, но неистовую грозу, — там наш охрипший квартет кучкой сидит на одном одеяле, накрывшись другим, а вокруг полыхают молнии и грохочет гром.

СВЕРКТРАХ!

Гроза налетела на берег и сгинула; вновь просияло солнце как раз вовремя, чтобы успеть потонуть в Заливе и сделать это намного эффектнее, чем в Чеса-пике, как то описано в Солнцеворотном Истолковании Постравноденственного Видения № 1 Джорджа Ирвинга Ньюитта, — однако с данным Сверктраховым рассказом о его же Видении/Грезе/Глюке/Всем что угодно № 2 мы еще не покончили.

— Может, избавишь нас от подробностей? — спрашивает в Двадцать Первом Столетии Аманда Тодд. — Дьявол, как уверяют, кроется в деталях.

Согласен, любовь моя, однако дьявольские детали не есть нечто само собой разумеющееся. Конечно, любой первокурсник, получивший четверку с плюсом за Творческое Писанье, способен более или менее предсказать, что должно с минуты на минуту произойти…

— То есть что эти двадцати с чем-то летние англосаксонско-протестантские старшекурсники-американцы, экспериментирующие в середине столетия с сексуальной свободой, с минуты на минуту перейдут некую черту и это спровоцирует последующий Сверктрах с разрывом их межличностных отношений — так?

Ну, так и не так: так относится к первой части твоего предсказания; не так — ко второй, в которой наш Сверктрах выдохнется в простенький всхлип.

— Ой-ой-ой, ну тогда продолжай: всяк член за себя, один только дьявол за всех.

На самом деле это почти точное резюме случившегося.

Чтобы разбить на ночь наше становище, МЫ возвращаемся, увязая в песке, к фургончику (увязая, но «завязывать» ни в ноем случае не собираясь, — вместе с палатками мы извлекаем из багажника «олдсмобиля» бутылку джина «Гилбейс» и еще одну — с тоником, — добавку к почти приконченным рому и коке), а затем трогаемся в трудный обратный путь по еще не оборудованному для удобства туристов сумеречному пляжу. Нед и Рассказчик ставят палатки на вымоченном грозой песке; девушки, тихо переговариваясь — судя по звучанию их голосов, они то подтрунивают одна над другой, то пререкаются, — на скорую руку сооружают из наших прискорбно оскудевших запасов ужин: подобие зачаточных сэндвичей, которые мы поедаем при свете керосиновой лампы, запивая перенявшим температуру окружающей среды джином с тоником. А затем, поскольку десерт отсутствует, докуриваем остатки марихуаны — она предназначалась для Ки-Уэста, ну да какого черта.

— И вправду, какого черта? — громко интересуется Марша Грин. — Какого черта все мы делаем, как по-вашему?

— Погрязаем в обжорстве, пьянстве и развлечениях, мм? — подсказывает Рассказчик. — Меж тем как завтра — ну самое малое через неделю — нам предстоит стать Ответственными Взрослыми Людьми?

— А после — пшш! И мы уже умерли, — говорит Нед, — едва успев отведать Жизни с прописной «Ж». На хрена нам Нейплс, штат Флорида: я хочу увидеть настоящий Неаполь, Венецию, Пари! Увидеть Таити, Пирамиды, Великую и ёбаную Китайскую стену!

— А я, — говорит Марша, — я до того, мать мою, обкурилась, что поднимаю к глазам ёбаную руку и ни хера ее не вижу. С ума мы все посходили, что ли?

— Схожу по тебе с ума, беби, — пропевает Нед и, переползя к ней от Джинни, целует растрепанные волосы Марши, обнимает ее и падает с него на одеяло, оба хохочут, расплескивая остатки своей выпивки.

— Что хорошо одному, сгодится и для другого, объявляет Джинни, — и наоборот, верно?

Пошатываясь, она встает прямо перед Рассказчиком и прикладывает бутылку «Гилбейса» сначала к его щеке, потом к своей груди, к межножью, напевам при этом: «Джинни-джин-Джин, ДжИН-джин-Джинни! Как пойдет борода твоей образине!» Дразнилка эта, как еще предстоит узнать Рассказчику, загодя сочинена для нее Недом вместе с фразочкой: «А насчет „хорошо; Джорджи-Морджи, — не желаешь поосновательнее рассмотреть все, на что ты украдкой поглядывал весь нынешний день?“

И, ткнув пару раз носом в шею Рассказчика, она берет его за руку, словно собираясь увести в палатку.

— Какого хера, ребята? — спрашивает Рассказчик у Неда и Марши, которые, все еще обнимаясь, ухмыляются ему с их одеяла.

Нед, пожимая плечами, отвечает:

— Объятия Жизни, друг: волков бояться — в лес не ходить.

А Марша — его, Рассказчика, Марша — зажмуривается, напучивает губки и кивает, едва приметно, но одобрительно, словно желая сказать (и скажет попозже, но уже в прошлом времени): Тебе же этого явно хотелось, так иди и покончи с этим».

Ну, мы и покончили.

— Ладно, с этим мы покончили, так? Я говорю о сверктрахе и всем остальном, — так можно теперь вернуться к работе и собственным нашим жизням?

Мы вернемся к ним, милая Манди, после того как я поведаю тебе одну-две Дьявольские Детали. Твоего Рассказчика «посвятили», в кавычках, той ночью в постыдные удовольствия не только «неверности» (если это название применимо к тому, что было обсуждено и взаимно одобрено всеми причастными к совершившемуся сторонами, из коих ни одна в браке не состояла и лишь две были более или менее помолвлены), но также и анального совокупления, совершенного под руководством мисс Гиман: кровь из нее к тому времени била струей, пачкать оной постельное белье ей не хотелось, а вот принять это самое в зад — более чем, благо (как заверила она своего немало пораженного партнера du-soir[60]) они с Недом по временам занимались этим забавы ради, даже когда она не была затампаксована. Немного вазелина (совершенно случайно обнаружившегося в ее рюкзаке), полноценная твердая эрекция (очень кстати посетившая ее возбужденного ученика) — и Дело Сделано (даже предохраняться не потребовалось)! То был опыт, доселе в curriculum vita[61] Джорджа Ирвинга Ньюитта не значившийся, да и на дальнейших страницах оного повториться не обещавший. Хоть обе они и не были смешными жеманницами, ни Марша Грин, с которой ему предстояло провести в счастливом супружестве целых три года и еще два в несчастливом, ни Аманда Тодд, с которой он вот уж четыре десятка лет связан счастливыми полностью узами верности, не питала/питает желания быть употребляемой в зад. Манди с присущей ей точностью сформулировала свою позицию еще в один из первых «периодов» их семейной жизни — когда ее в ту пору сохранявший игривость и бойкость супруг предложил ей «попробовать»: «Это А — больно (я этот цветочек уже нюхала); Б — не, скажем так, гигиенично; В — чревато геморроем. Если тебе приспичит спустить, когда я протекаю, мы что-нибудь да придумаем».

Конец цитаты, а также эротико-скатологических деталей.

— Доволен? — интересуется Марша в час более поздний, когда мужчины, исчерпав запасы сил, возвращаются к своим палаточным подружкам.

Рассказчика так и подмывает сказать: «В совокупности да», однако он отмахивается от этого довольно жалкого каламбура и отвечает:

— Да вроде того, а ты?

— Не спрашивай, — приказывает его без-малого-супруга, сонно прижавшаяся к нему в темноте палатки. — И давай обойдемся в будущем без Объятий Жизни, ладно? Или наши с тобой объятия, или ничьи. А не то…

— Согласен, — заверяет ее (и себя) Рассказчик.

На следующее утро, завтракая и сворачивая лагерь, наша четверка покачивает головами, изумляясь тому, что можно, оказывается, так обкуриться и упиться одновременно, однако разговоров насчет обмена партнерами избегает. Впрочем, шаловливая Джинни ухитряется послать Рассказчику по-над кружкой растворимого кофе безмолвное чмок, а Нед, когда девушки отворачиваются, поводит подбородком в сторону Марши, понимающе подмигивает и одобрительно кивает Рассказчику.

В конце концов мы собираем все наше имущество и тащим его к машине. Воздух кажется не только субтропически влажным, но и слегка насыщенным электричеством, однако Рассказчика — его-то уж точно — все еще томит такое похмелье, что на попытки понять, в чем тут дело, его не хватает. Свалив принесенное им у задней дверцы фургона, он обшаривает боковые карманы своих бермудских шортов, громко дивясь: «Да где ж эти ёбаные ключи?» — а затем находит их — и швейцарский перочинный нож — в одном из передних, застегнутом, чтобы они случайно не вывалились на песок и не потерялись. Мы открываем заднюю дверцу и начинаем грузить вещи в старый «олдс» — без обычных наших шуточек и трепа, — отчего Рассказчик принимается неопределенно гадать, что же такое заваривается и заваривается ли. Но затем:

— Знаете что? — не то спрашивает, не то объявляет Нед Проспер. — По перезрелом размышлении, скажу так: ебал я ваш ёбаный Ки. Пора тащить наши жопы домой.

— Домой? — вскрикивает огорченная Джинни. — Чего мы там не видели?

Однако:

— Я за, — быстро соглашается Марша. — Я этой херней уже по горло сыта.

В путевом журнале нашей прерванной одиссеи, который он вел дорогой на предмет возможного литературного использования и на который в следующем столетии будет опираться, производя вот эту вот реконструкцию, уже возвращавшийся на север Джордж Ирвинг Ньюитт, не устояв перед искушением, отметил, что хоть им и не удалось добраться до самой южной оконечности континентальной части США, он, по крайности, подобрался к кое-каким оконечностям Джинни Гиман. Впрочем, в те мгновения — не менее огорченный, но понимающий, что Нед и Марша для себя уже все решили, — он говорит следующее:

— Стало быть, hasta la vista, Хемингвилль? Прощай, Обружия… виноват, — Объятия Жизни?

— Ничего подобного, — отвечает берущийся за руль — фигурально и буквально — Нед. — Мы всего лишь закончили черновой набросок этой главы.

И с заднего сиденья, где Рассказчик и Марша устало, но решительно держатся за ручки, доносится согласие последней:

— Нам нужна передышка от Весенних Каникул, вот что нам нужно.

— Фигня, — жалобно откликается с пассажирского места Джинни, но тут же, полуобернувшись назад, подмигивает всем своим спутникам сразу. — Ладно, по крайней мере, этот Черновой Набросок закончился добрым трахом, верно?

Чего не скажешь о данном воспроизведении Сверктраха, кончающемся и не трахом, и не всхлипом[62], а просто кончающемся — тихо. Добравшись за два дня марафонного вождения до Мэриленда, наша четверка распадается, и до окончания весенней передышки мы разъезжаемся по домам родителей, а после возвращаемся в Стратфорд-Колледж и Тайдуотерский университет штата.

— Последняя ночь Весенних Каникул перед последним полусеместром перед вручением дипломов, — отметил в тот вечер Нед Проспер над его и Джорджа Ньюитта последним пивом («Национальное Богемское»), коим они угощались в уютном подвале Просперов, обсуждая достоинства и недостатки их прерванной одиссеи.

— Вечные твои Последние Вещи, — отозвался, как ему теперь представляется, Дж.

— Ага. Типа относись к случившейся в Нейплсе ерунде как к холостяцкому курбету — последнему перед тем, как ты станешь бакалавром и мужем Марши и останешься последним, пока смерть не разлучит вас. Или развод — это уж кто первым поспеет.

Ибо эта пара и вправду решила по дороге домой — отчасти то была реакция на «случившуюся в Нейплсе ерунду» — связать себя сразу после Вручения Дипломов узами брака, прибегнув к простейшей из возможных церемоний: с Недом в роли шафера и младшей сестрой Марши в роли подружки невесты. А после того и, быть может, после медового уик-энда в близком Оушен-Сити или в Рехобот-Бич новобрачные подыщут себе до сентября какую-нибудь летнюю работенку, а там вновь вернутся в ТУШ, чтобы стать магистром искусств (он) и магистром педагогики (она).

— А ты?

— Я… — Нед отпивает пива, глотает, качает головой. — Я сваливаю, дружок: данному Творческому Писуну ни Объятия Брака, ни Объятия Профессуры не светят.

Джинни Гиман — полагал он, и мы с ним согласимся — славная девка и в постели ей резвости не занимать, однако в жены она годится не больше, чем он в мужья. (Он надеется, кстати сказать, что маленький палаточный эксперимент по обмену партнерами не создал в отношениях Ньюитт/Грин сколько-нибудь продолжительной напряженности: «Марша, знаешь ли, проделала этот фокус для твоего блага, надеясь, что он навсегда избавит тебя от известного зуда».) Что касается магистратуры, так это они уже обсудили: если Дж. полагает ее лучшим из того, что он может дать своей музе, так и флаг ему в руки, — как и самой музе, которую Нед представлял себе домовитой, наподобие Марши, девицей. Его же была непостоянной кокеткой — «поймай-меня-если-можешь», такой что ни дай, ей все сойдет, — переменчивой, как ветер, погода и Джинни Гиман. Если ему суждено закончить в кои-то веки роман, над которым он ныне корпит (и о котором, в отличие от всего написанного им прежде, напрочь отказывался разговаривать, да и вообще как-то обсуждать его со своим давним бриджтаунским другом), он и Она проделают это à deux[63]. Он рассчитывает посвятить роману столько времени, сколько удастся выкроить из последнего для него университетского семестра; затем, поскольку дипломов у него будет два — бакалавра и СтратКолловского Учебного корпуса офицеров запаса (куда он перешел из Национальной гвардии еще в начале третьего курса), — поступить в калифорнийский, принадлежащий Министерству обороны Институт иностранных языков, освоить там парочку оных, азиатских, а оттуда — в Корею, или где там мы будем воевать, но не на передовую, подальше от адских окопов на Высоте Номер Такой-то.

Дж., более или менее понимавший, что к этому все и идет, покачивает головой:

— Желаю удачи, друг. — И тебе тоже — с твоей ёбаной музой и со всем остальным.

Тот вечер — последний, какой Джорджу Ирвингу Ньюитту удается воссоздать в воображении из проведенных с давним другом, — закончился тем, что они стали вместе припоминать незначащий, но еще остававшийся в памяти ярким эпизод из их школьных, выпускных уже дней (несколько погодя эпизод этот всплывет в по большей части не опубликованных сочинениях ДжИНа и, он готов биться об заклад, в утраченной рукописи романа Эдварда «Неда» Проспера «Времена года», или Все что угодно).

Во второй половине жаркого, влажного дня конца июня 1948 года (Нед, на то он и Нед, вспоминал его как Последний День Весны) двое друзей лежали на песчано-глинистом «пляже» близ стратфордского моста через Матаханнок и в который раз просматривали перечни курсов СтратКолла и ТУШа, надеясь отыскать в них специализацию, более отвечающую их вкусу, чем Искусствоведение-и-Естествознание, и между тем лениво наблюдали, как их друзья ныряют в реку с высокой платформы, недавно добавленной городскими властями к (также приукрасившемуся) прибрежному парку в надежде отбить у мальчишек охоту использовать в виде трамплина автомобильный мост. История искусств. Ботаника. Химия. Французский. Геология. Литература. Философия. Физика. Психология. Зоология. Шведский стол, сервированный возможностями проведения трудовой жизни — и прайм-тайма жизни вообще! В сущности, согласились они, затруднение тут только одно: Если бы у человека было пятьдесят жизней или хотя бы скромная кошачья девятка таковых, он мог бы потратить одну на карьеру А, другую на Б, затем на В и Г или Е и Ё, а то и снова на А, пройдя ее заново, но лучше, чем в первый раз. Однако при всего лишь единственной жалкой поездке на карусели, как ему выбрать, на ком лучше совершить слишком стремительный оборот — на Коне или на Льве, на Носороге, на Жирафе?

А тем временем кто-то ныряет с платформы ласточкой, кто-то делает сальто назад, кто-то врезается в воду головой, а кто-то ненамеренно, бесславно и болезненно прикладывается о водную гладь животом. Но в каждом случае присутствуют: Подъем, Прыжок, Все что угодно, Всплеск.

— Вот так и в жизни, — замечает Нед. — С той лишь разницей, что в нее нам позволяют нырнуть всего один раз.

И тогда, и в последующем воспоминании оба приходят к заключению: «Вагон дерьма» (популярная в то время и в тех местах хула): Четыре, это еще если повезет, быстрых десятка лет после университета, и оба обратятся в старперов на пенсии, — а в свои восемнадцать они уже потратили половину этого срока, приготовляясь к готовности! Неужели им предстоит кончить, как тот парень, за которым они теперь наблюдают: когда наступает его черед, он выходит на самый край подкидной доски, пожимает плечами, и просто соступает с нее, и летит вниз ногами вперед, поднимая ладони кверху, и уходит под воду, ничего в полете не предприняв.

— От него хоть брызги остались, — отмечает ДжИН. — Все-таки лучше, чем кануть, подобно большинству, в вечность, не оставив и следа.

— А кроме того, он, отдадим ему должное, почти две секунды служил развлечением для всех нас. Но к черту, дружище: Мы же хотим не просто брызги оставить, ведь так? А что-то стоящее…

Последнее произносится à la его родители, каковые надеются, что сын «найдет свое призвание» в приносящей людям пользу профессии: в медицине, в научных исследованиях, в юриспруденции (в одной из наименее пораженных корыстолюбием ее отраслей) — быть может, даже (подобно им самим) в педагогике?

И снова его друг проникается завистью к Неду, которому так повезло с родителями. Фреду и Лоррейн Ньюитт довольно уже и того, что их сын «поступает в университет» — первым, кто удостоился в его и ее роду сей привилегии. Подсказывать ему, какой предмет выбрать, они не решаются, хоть Папа и бормочет время от времени нечто насчет Делового Администрирования, а Мама соглашается, что звучит это Мило.

— Я, например, — говорит теперь Нед, — хочу получить чертову Нобелевку — и не просто потому, что она меня прославит, а потому, что я прославлюсь, делая то, что стоит делать, понимаешь? Что-то стоящее.

Пораженный, и немало, Дж., который никогда столь высоких амбиций не питал, отвечает:

— Ого! Ладно! А теперь вперед: спорим, я тебя обгоню!

— На дороге к Стокгольму? — притворно удивляется Нед. — По рукам, приятель!

Впрочем, бегут они к реке Матаханнок, в которую море уже наслало жгучих медуз, — бегут, рискуя ожогом-другим, ради удовольствия охладиться в еще по-весеннему холодноватой воде.

— И четыре года спустя, — отметил Нед четыре года спустя, в последнюю ночь весны, при их встрече, во время которой всплыло вышеописанное воспоминание, — мы теми же и остались: парочка уповательных Творческих Писунов, все еще отыскивающих дорогу в Стокгольм.

— Не говори за других, ладно? — рекомендует ему Джордж Ирвинг Ньюитт. — Что до меня, так я все еще прочищаю повествовательное горло, пытаясь отыскать мой ёбаный Голос с прописной «Г».

— Аналогично; подозреваю, впрочем, что я почти нашел его во «Временах года», с которыми нынче вожусь. Как только найду окончательно, дам тебе знать. Ну-с… — Они в последний раз чокаются почти пустыми бутылками. — За то, чтобы у нас отросли наконец яйца, прочистились горла и чтобы лучший из сих Писунов удостоился Премии.

Он, кстати сказать, прибавил он тогда, выработал достойное определение нашего предположительного призвания, обозначавшегося на южный манер джентльменом, который преподавал мне на старшем курсе Тайдуотерского университета писательское мастерство, — определение, которое Нед разрешает сообщить этому типчику при получении мною диплома бакалавра:

— Твооорческое Писанье — это, цитирую, «активная декомпозиция и переваривание жизненного опыта и корпуса литературы с последующей искусной рекомпозицией оных в новой прозе и стихах», конец цитаты. Ну что, годится она для нас, пребывающих в объятиях наших раздельных и разных муз?

— Недурно, — объявляет Аманда Тодд 5,6 десятилетия спустя, когда ее муж наконец завершает — до поры до времени, впрочем, — рассказ о Видении/Чем угодно Сверктраха В Пору Весенних Каникул. — И недурное определение твоего и его, цитирую, «Твооорческого Писанья» — не забывай, однако, что результатом Декомпозиции и Переваривания обычно становится куча дерьма.

— Что и требовалось доказать?

— Нет-нет-нет. На самом деле мне это понравилось: преобразование в компост предваривших Меня лет моего Одного-Единственного. Недурственный у тебя был приятель.

— Именно так, любовь моя. Он научил меня не только дрочить, обжиматься, курить и пьянствовать. Научил плавать, водить машину, учиться в университете. Научил любить искусство, в особенности Литературу с прописной «Л», и даже питать по ее части Амбиции с прописной «А».

— За что я ему и благодарна, Джи. Жаль, что я его не знала.

— И ровно настолько же не жаль, потому как тогда ты, весьма вероятно, спала бы в его палатке, а не в моей.

Разговор происходил вечером, под конец весны 2008 г.н. э.: не последних Весенних Каникул СтратКолла (уже закончившихся, как и учебный год) и не в последний день самого этого времени года, поскольку до солнцеворота, который его завершает, еще остается несколько недель, а просто в вечерние часы одного из первых июньских дней. И кстати сказать, когда муж и жена разошлись по своим местам ради рутинного часового чтения, предваряющего у них время телевизора-и-сна, к нам прикатила с юга — точно призрак, вызванный из небытия припомнившейся ДжИНу картиной, — скоропалительная гроза. Ничего разрушительного в ней не было, она ничем не походила на те, что несколько позже вызвали наводнения в Айове и Индиане и смыли дамбы на Миссисипи, не говоря уж о тайфуне, коему предстояло в следующее равноденствие затопить Филиппины: всего лишь немного ветра и дождя и одно короткое отключение электричества в нашем районе (потребовавшее переустановки всех цифровых часов, но не включения резервных генераторов питания), да импозантные, как и положено, всполохи молний над рекой, значительно ниже Стратфорда/Бриджтауна, коими мы любовались вместе, отложив для такого случая чтение.

— Прощай, весна, и здравствуй, лето, — сказала Манди. — Когда, как уверяет нас Джи Гершвин, «жизнь так легка»[64] даже для нас, не отставных еще профессоров.

И с большей серьезностью:

— Очень похоже на то, что Матушка-Природа как по нотам разыгрывает твою и твоего покойного друга придумку насчет Равноденствий/Солнцеворотов/Времен Года. Не забудь рассказать мне о том, что она подкинет тебе следом, ладно? В кратчайшую ночь года.

На сей раз удивился Рассказчик:

— Мой сон в летнюю ночь? Но в какую именно — в июльскую или августовскую? Как-никак равноденствие, оно ведь, кажется, и есть начало осени. Вечно я в этом путаюсь.

— А ты погугли и потом расскажи мне, что нагуглил, — посоветовала ему жена и вернулась к тому, что читала.

Рассказчик тоже попытался вернуться к своему чтению, но обнаружил, что сплетение ассоциаций — времена года/«Времена года», благовременные бури, перспектива скорого Сна в Летнюю Ночь/Видения/Всего чего угодно № 3 — слишком отвлекает, даже ошеломляет его, чтобы он мог читать или хотя бы перезагрузить выключенный на ночь компьютер. Включив же его на следующее утро, Рассказчик, справившись в «Википедии», узнает, что европейский праздник «летнего солнцестояния», имеющий дохристианское происхождение и помечавший в древности «середину лета», а впоследствии астрономическое начало этого времени года и совпадающий с днем рождения Иоанна Крестителя («День святого Иоанна»), отмечается, особенно в странах Северной Европы, гуляньями, разжиганием костров и — во всяком случае, в Швеции, где теплеет довольно поздно, — танцами вокруг Майского дерева, каковые происходят там не первого мая, а именно в последнюю неделю июня. Однако к тому времени (к последней неделе весны: сенатор Хиллари Клинтон уступила наконец сенатору Бараку Обаме первенство в президентской предвыборной гонке; цена рядового бензина впервые в истории США превысила величину 4 доллара за галлон; головорезы президента Роберта Мугабе едва не сорвали проходившие в Зимбабве выборы, во множестве убивая приверженцев его соперника; в северной Калифорнии бушуют лесные пожары; а на Филиппины обрушился страшный тайфун «Фэншэнь») на компостной куче его воображения подрастал — так ему, во всяком случае, представлялось по Недозрелом Размышлении — совсем другой гриб, Следующий Большой Проект: не очередной роман СПП, но мемориальный мемуар о годах, проведенных им в обществе Неда Проспера, который, останься он в живых, вполне мог стать тем Писателем с прописной «П», каким так и не стал Джордж Ирвинг Ньюитт. «Зима» их бриджтаунского детства и предподростковых лет, отразившаяся в посетившем Рассказчика солнцеворотном видении пожарной вышки; весенняя пора их отрочества и исполненного силы мужания — 1944–1954-й в случае бедного Неда; 1944–1959-й в случае мемуариста, так? От ранней юности к исходу третьего десятка лет — времени, когда его литературные опыты уже привычно кружили по стране в не всегда безуспешных поисках издателя, верно?

Проблема: Вот эта давно уж пустившая первый росток «весенняя» глава чем-оно-там-окажется-пока-непонятно явно подходит к концу, а нашим ребятам только-только стукнуло двадцать. У Дж. еще осталось в запасе семь весенних лет, в ходе которых он получит в ТУШе степень Магистра Искусств, женится на своей Марше Грин, которая присвоит себе титул «Любовь Артиста», начнет читать в Маршихоупском университете штата (на Восточном берегу) вводный курс Литературной Композиции, сумеет в конце концов напечатать несколько рассказов в более или менее неразборчивых литературных журнальчиках, закончит свой первый (и до сей поры остающийся единственным опубликованным) роман, разорвет по взаимному согласию (Непримиримые Противоречия) узы недолгого первого брака. И всего два года остается у так-и-не-успевшего-расцвесть товарища Дж., прежде чем избранный им путь[65] приведет Н. из «объятий жизни» в объятия смерти — явственно бессмысленная, несчастная случайность. Для обоих то были богатые опытом, научившие их уму-разуму годы, более чем достойные запечатления! Но за спиной своей Рассказчик слышит не «Гром крыльев колесницы дней» (как в столь любимой обоими двадцати с чем-то летними друзьями лирической жемчужине XVII столетия — «К стыдливой возлюбленной»[66] Эндрю Марвелла), но скорее… голос какой-то птицы, так?

Голубя? Горлицы? Канадской казарки?

Кукушки?

4

Лето

Sumer is icumin in,

Lhude sing cuccu.

Groweth sed and bloweth med,

And springth the wude nu.

Sing cuccu![67]

Лето пришло,

Пой громче, кукушка,

Семена прорастают, зацветают луга,

И в лесах распускаются почки,

Пой, кукушка.

В середине дня середины мэрилендского июля, то есть через три с чем-то недели после Летнего Солнцеворота, Поэт/Профессор/Спутница Жизни/Критик Аманда Тодд, прочитавшая по просьбе ее супруга предыдущую главу («Весна») его чем-оно-там-окажется-пока-непонятно, заявила или объявила автору оного:

— Два вопроса-дефис-замечания, идет?

— Дефинируй.

К недоуменному разочарованию Джорджа Ирвинга Ньюитта, Видение/Греза/Глюк/Все что угодно № 3 его все еще не посетило. А пока он ожидал посещения, Тропический Смерч «Артур» и Ураган «Берта», словно отвечая на зов его бурного Видения № 2, похоже, открыли в Карибах очередной оживленный сезон атлантических бурь. Промышленный индекс Доу-Джонса, достигший в прошлом октябре рекордно высоких 14 000, съехал в ходе последовавшего за этим мирового экономического спада ниже 11 000 и продолжал пугающе соскальзывать вниз. Китайское правительство арестовывало тибетских демонстрантов en masse[68] (не самая лучшая реклама предстоящей пекинской Олимпиады). Мы же, Ньюитт/Тодды любовались в ночь, предшествовавшую этому полуденному разговору, роскошной, полной Оленьей Луной[69] и блистающим Юпитером, кои взошли над Стратфордом/Бриджтауном. Сейчас, покончив с нашими утренними раздельными служениями музе, мы попиваем фруктовые коктейли и грызем граноловые батончики на кондиционированной кухне снятой нами квартиры — для того, чтобы перекусывать на ее застекленном балкончике, снаружи слишком жарко и влажно.

— Ну-с, для начала? — начинает Манди, не так давно перенявшая эту вопросительную интонацию у своих студентов. — Если я правильно помню — а помню я правильно, потому что проверяла? — прежде, в главе «Зима», когда твой Рассказчик поднимается в день Летнего Солнцеворота по ступеням СтратКолловского «дома Шекспира», чтобы отвести свою миссис на ленч, он вспоминает, как в Сентябрьское Равноденствие споткнулся и упал на крыльце шекспировского дома, так? И это — плюс паренек со «Сторожевой башней» Свидетелей Иеговы на коленях — напоминает ему о совершенном в детстве вместе с родителями Дружка Неда восхождении на пожарную башню, во время которого он впервые узнал о равноденствиях и солнцеворотах, что и привело его к так называемому Солнцеворотному Истолкованию Постравноденственного Видения № 1. Все достаточно разумно. Я тебя еще не запутала?

Муж ее полагает, что нет, не запутала:

— Как-никак всю эту мутотень я и написал…

— В таком случае не объяснишь ли ты мне то, чего Рассказчик не объясняет: почему толчком к Башенному Истолкованию стало также и «эврименовское» издание комедий Уилла? Я помню, ты что-то говорил на сей счет у «Боззелли», но, по-моему, так и не объяснил нигде значения этой книжки, не ограничивающегося простой цепочкой «дом Шекспира» — шекспировский дом — шекспировские пьесы. Мы что же, должны относиться к великому Истолкованию как к привидевшемуся Рассказчику Сну в Зимнюю Ночь — или как?

Ну хорошо, Автор понимает и с готовностью признает, что на самом деле он не знал, почему это стало толчком для него, — знал лишь, что толчок был внезапен и силен. Предположение, высказанное его супругой, показалось ему и правдоподобным, и чересчур умственным; однако теперь, после того как она задала этот вопрос, ответ представляется ему очевидным, особенно в свете штормового Видения № 2: Шекспировскую Привязку образовывал не «Сон в летнюю ночь», но другая «комедия», куда более мрачная, — «Буря». Проспер=Просперо, умеющий заклинать шторма волшебник, протагонист этой пьесы, предрекающий под конец ее[70], что отныне он посвятит «могиле всяко третье размышленье»!

— Лежала на самом виду, потому ты ее и не заметил, — предположила Аманда, которой перекличка эта всегда представлялась настолько самоочевидной, что и упоминания особого не заслуживала.

Нед же, как это ни странно, в те давние дни их сочинительского ученичества ни разу, насколько помнит Дж., не соединял свою фамилию с именем созданного Шекспиром, обосновавшегося на острове герцога Миланского.

— Что я действительно помню, так это давнее его рассуждение о том, что писателю, который присваивает своему в высшей степени преуспевающему протагонисту имя наподобие «мистер Проспер», непременно быть биту, — если, конечно, пишет он не Аллегорию с прописной «А» и не откровенный фарс, второстепенные персонажи коего носят имена вроде Трэнси Транжира и Мэри Мизер.

— Или, — прибавила Манди, — если Протагонист П., несмотря на столь красивое имя, не проваливает в конечном счете любое дело, за какое берется, и ему остается лишь скрежетать зубами по поводу тяжело-весной саркастичности жизни, а не автора. Так? Помнится, ты говорил мне все это лет сорок назад, когда оба мы были еще о-го-го.

Под тогдашнюю песенку Мэри Хопкин:

— «То были дни-и-и, мой друг, — напел Дж. своей все еще возлюбленной. — Без края и конца-а»[71]. Цветущее лето наших жизней.

— Вот и давай подсуетись насчет посвященного ей Видения с прописной «В».

Он постарается, пообещал Рассказчик. Но, помнится, она говорила о двух вопросах-замечаниях, касающихся его пробного пока-что-черновика. Каков второй?

— Ну… — Последний глоток фруктового коктейля. — Это же ты у нас верховный сказитель, а я просто лирический поэт и…

— Просто подлиза, — неодобрительно перебивает ее муж.

— Но мне никак не удается отделаться от мысли, что именно сейчас, в настоящем времени твоего рассказа, должно произойти что-то более любопытное, чем просто вереница видений, подталкивающих Рассказчика к воспоминаниям о его и Неда Проспера ранних годах и к вялым надеждам на то, что из них удастся составить следующую книгу Дж. И. Ньюитта…

— «И что же именно?» — удивляется автор, — удивляется автор.

— Ну, ты сам понимаешь… — какой-нибудь здоровенный ухаб на его долгом счастливом семейном пути, способный оживить рассказ? Допустим, я признаюсь в том, что у меня образовался запоздалый роман с одним из наших коллег по СтратКоллу, или, скажем, обнаруживаю, что у тебя имеется взрослый незаконнорожденный сын или дочь, плод приключения, случившегося в те времена, когда меня ты еще не знал, и о котором мне никогда не говорил. Это сделало бы твой рассказ более живеньким и сочным!

— Пародируя вышепроцитированного Марвелла: «Из помощи такой, дружок, — нараспев продекламировал Рассказчик, — Что извлеку? — Лишь слезный сок!»[72] — да еще придется ждать, пока он перебродит в кошерное черносмородиновое, скажем, вино или что-нибудь даже более нетоксичное. Так кому ты собираешься дать, любовь моя? И когда, и почему?

Она наградила его фирменной улыбкой Манди и приветственно подняла свой бокал:

— Вот видишь? Уже становится живенько — и Читатель у тебя на крючке. Lhude sing cuccu!

— На крючке? — запротестовал будущий Автор. — Благодаря такому вот избитому СВУ[73], позаимствованному из слезливого дамского романа? Впрочем, за попытку спасибо.

— Всегда с удовольствием — коим была и почти безухабистая дорога Нашей жизни. Пусть такой и останется.

— Да, за это: Никаких Усложнений Сюжета или Новых Завязок в нашей истории, s.v.р.

Звон пустых бокалов (символика не подразумевается, поверьте).

— Того же и твоему Лету, — желает следом виртуальная муза Джорджа Ирвинга Ньюитта. — Но если ты собираешься включить этот разговор в главу, над которой сейчас работаешь, подумай о замене избитого, позаимствованного из слезливого дамского романа, на cuckoo[74], позаимствованного и так далее. Подмигни еще раз Дорогому Читателю.

— Усек. Я думаю?

От нагрева тела расширяются, от охлаждения сжимаются. Хотя все календарные времена года имеют одинаковую продолжительность — три месяца, дни их становятся длиннее по мере того, как зима, прогреваясь, преобразуется в весну, а весна в лето, — то же относится в этом повествовании и к временам жизни. «Зима» Неда Проспера и Джорджа Ньюитта, их детство, продолжалась всего лишь дюжину лет (1930–1942); «Весне» их отрочества и молодого мужания полагалось занять шестнадцать (1943–1959) — с отрочества до конца третьего десятка лет, и в случае Дж. она их заняла. Однако «Лето» полной и более или менее здравой зрелости Рассказчика — с начала четвертого и до завершения шестого его десятка, так ему представляется, — скажем, с 1960-го по 1989-й — оказалось почти в два раза длиннее. Как втиснуть его в короткую главу? — осведомляется он у своей норовистой музы. И что при этом делать с так-и-не-успевшим-расцвесть Недом, не дожившим до того, чтобы прожить ее, но при этом составляющим, как нам дали понять, предмет воспоминаний, кои образует это бессвязное повествование?

Дело сводится, похоже, к тому, осознает проходящий по нему обвиняемый, пока год нашей эры 2008-й приближается к буквальному расцвету его собственной летней поры (то есть к 21 августа, стоящему на пути от июньского солнцеворота к сентябрьскому равноденствию), что мемуаризировать о Неде Проспере больше и нечего — кроме его конца, а пересказ этой огорчительно короткой истории много времени не займет.

В субботу середины июня 1954 года (зашедшая в тупик война в Корее завершилась перемирием, которое разделило страну по 38-й параллели на коммунистическую Северную и демократическую Южную, однако Комитет по антиамериканской деятельности, созданный сенатором Маккарти при палате представителей, так и продолжает охоту за красными ведьмами, и таким преподавателям государственных учебных заведений, как Джордж Ирвинг Ньюитт, читавший вводный курс Литературной Композиции в Маршихоупском университете — на нижнем мэрилендском Восточном берегу, — приходится, скрипя зубами, приносить «клятву ве рности», в коей они отрицают свою прошлую либо нынешнюю принадлежность к коммунистической партии) 24-летний второй лейтенант Эдвард «Нед» Проспер, получивший в армейском Институте иностранных языков отпуск на уик-энд, и некая мисс Люсинда Барнс, молодая штатская сотрудница библиотеки иняза и тогдашняя подруга Н., выехали в ее кремово-зеленом седане «бьюик-спешл» из Монтерея в Нижнюю Калифорнию — на поиски более теплых, нежели местные, волн для серфинга: а в идеале (по более позднему сообщению мисс Барнс) местечка достаточно изолированного для того, чтобы они могли кататься au naturel[75], седлая и волны, и друг, дружку. Где-то южнее Тихуаны им удалось обнаружить адекватно уединенный пляж и предаться тому, что выглядит воспроизведением уже описанного выше, состоявшегося в юго-западной Флориде 1952 года Сверктраха на Весенних Каникулах, однако на сей раз в исполнении всего одной парочки и, стало быть, без обмена партнерами. За употреблением огромного количества текилы, а также травки «Акапулько-голд» и пением (с пародийно армейским воодушевлением) латиноамериканской лирической песни «Lа Сuсагасhа»[76] состоялся, как и следовало ожидать, голый, пьяный nepenиx сначала на песочке, а потом в воде — последний включал в себя не весьма успешные по причине опьянения двух родов попытки оседлать волны. От таковых парочка вскоре отказалась («по Зрелом Размышлении» Н., как то представляется Дж.) в пользу простого плескания и кувыркания в волнах, от коих в их черед отказалась мисс Барнс, отдавшая предпочтение отключке на одеяле, между тем как ее бой-френд остался в воде. Впоследствии она вспоминала, что слышала, ковыляя по берегу, как он крикнул ей вслед: «Я поплаваю немного и приду к тебе!»

Однако он не пришел. Проснувшись некое время спустя, обгоревшая и похмельная, она никаких его следов не обнаружила; и потом тоже, несмотря на ее становившиеся все более отчаянными крики и беготню по пляжу и ближним к нему мысам, на пусть и небрежные, но все же поиски, проведенные властями Тихуаны после того, как впавшая в истерику gringuitaсообщила им о случившемся, и на последующие более основательные расследования армии США и пораженных горем родителей пропавшего без вести, которые прилетели вместе с его сестрой Рут из Мэриленда в Мексику, а затем в Монтерей. По общему гадательному согласию, пропавший мог стать жертвой течения, которое отнесло его так далеко, что вернуться обратно он, пребывавший в ослабленном состоянии, не смог, — а то и акул: в тех местах люди время от времени гибли и от того, и от других. Третья возможность, которую недолгое время рассматривали военные, состояла в том, что лейтенант Проспер — с ведома и с помощью мисс Барнс или без оных — спланировал и осуществил это исчезновение, чтобы дезертировать из армии и отдаться в объятия жизни в каком-то другом месте. Однако, несмотря на то что в последних его письмах к родным и к Дж., равно как и в разговорах с товарищами по Институту, он говорил о том, что армейская жизнь кажется ему все более скучной, и о своей надежде найти в скором будущем занятие поинтересней, способное дать ему больше времени для сочинительства, и преступное дезертирство, и необходимые для совершения оного сложные приготовления были совершенно не в характере Неда. Более того, на пляже и в «бьюике» обнаружились оставленная им одежда, рюкзак, паспорт и бумажник, а все прочее его имущество, пребывавшее в полном порядке, было найдено в той комнате общежития, которую он занимал. В таком случае что же — самоубийство? Но если не принимать во внимание его вышеупомянутую непоседливость, Нед, как показали все, кто его знал, находился в прекрасном расположении духа и отдавал много времени своему предположительно продвигавшемуся вперед опусу: «Третьему размышлению», о коем, несмотря на многочисленные просьбы Дж., он упорно отказывался что-либо рассказывать — во всяком случае, впредь до завершения чернового варианта. С того среднеиюньского дня и до нынешнего, отделенного от него пятьюдесятью четырьмя годами, среднеавгустовского об Эдварде «Неде» Проспере не было ни слуху ни духу — как и о его рукописи (а мисс Барнс при всем ее похмелье и подавленности решительно утверждала, что ни в Мексику, ни тем более в океан Нед таковую с собой не брал).

В таком случае что же — конец истории?

Да как вам сказать: В последнем письме, которое Дж. получил от Неда, незадолго до злополучного пересечения им южной границы, последний по какому-то поводу написал следующее:

Наши жизни — не истории, друг мой Дж. История чьей-то жизни не есть его жизнь; она лишь его История (во всяком случае, одна из его историй). !Hasta lа vista,amigo mio, и пусть твоя история продолжается! Н.

Вот так вот — и эта незавершенность не дает Рассказчику, как, возможно, заметил Читатель, покоя и по сей день, по сию минуту, по сие предложение.

Действительно ли его друг писал свои «Времена года» в течение двух лет — между Весенними Каникулами 1952-го и июнем 1954-го — или по какой-то непостижимой причине лишь притворялся погруженным в это занятие, пока сам Дж. получал в Тайдуотере свою скромную степень магистра искусств, добивался публикации своих первых скромных рассказов (которые Нед расхвалил и был даже настолько любезен, что произвел их профессиональный разбор — с проникновенной проницательностью, не нашедшей себе ровни в других последующих читателях Дж., за вычетом Аманды Тодд) и начинал свою скромную академическую карьеру? Возможно ли, что большое прозаическое произведение, потребовавшее столь долгих трудов, было, прозаически говоря, чистой воды враньем?

Ай-ай-ай, ой-ой-ой — ну и довольно об этой незаконченной (но предположительно конца не лишенной) истории. В их ранние, амбициозные дни сочинительского ученичества Нед Проспер однажды сообщил Джорджу Ньюитту, причем с явной гордостью, что испражняется он по разу в день и всегда сразу после завтрака, да так сразу, что почистить перед дефекацией зубы успевает очень редко. «Как это анально!» — с удовольствием пошутил Дж. (оба молодых человека уже «прошли», как полагается, Фрейда в своем колледже каждый). «Какое там, в жопу, анально! — ответил Нед. — Я всего лишь очищаю мои потроха от говна, понятно?» А следом объявил, что то же относится и к его музе: если Томас Эдисон был прав и гений — это «один процент вдохновения и девяносто девять потения», тогда средство от артистического запора существует только одно — тужиться, и посильнее. «Застрял — значит, рви кишки; лучше кровавый стул, чем никакого».

Экая гадость. Однако, применив данную максиму к забуксовавшей или, скажем так, заработавшей на холостом ходу главе нашего повествования, именуемой «Лето», в вышеописанное делмарвское утро «середины лета» — то есть утро 21 августа 2008 года (пекинская Олимпиада в полном разгаре; Барак Обама готовится к выдвижению в кандидаты от Демократической партии на ее предстоящем съезде в Денвере) — Рассказчик, кишечник и иные органы тела коего всегда выполняли свои программы с меньшим усердием, чем таковые же его покойного друга, загрузил текстовый редактор, прокрутил сочиненное им до места, на котором он довольно давно уже остановился, и отважно набрал полужирными малыми прописными заголовок

Видение/греза/глюк/все что угодно № 3

Сон в летнюю ночь

Затем он закрыл глаза, сделал очень глубокий вдох и перестал дышать; сжал как мог сильнее кулаки и все прочие допускающие сжатие мышцы его набегавшего многие мили, но еще исправного тела и стал ждать того, что случится первым: вдохновения, потения, утраты сознания, утраты присутствия духа…

Ничего этого не случилось: он лишь исчерпал свои возможности по части пребывания в анабиозе. Буквальным образом одурманенный этой беспрецедентной попыткой, он открыл, после бог весть скольких секунд или (маловероятно) минут, глаза, задышал, расслабил мышцы, очумело вгляделся в полужирный заголовок и, не будь он Джорджем, начал набирать под ним то, что способно было в конце концов сойти если и не за сон в летнюю ночь, то, по крайности, за

В/Г/Г/В № 3

— заменив подзаголовок датой, некоторое время назад описанной его женой как «лет сорок назад, когда оба мы были еще о-го-го». То есть

1968

— пик Развеселых Шестидесятых, после исчезновения Неда Проспера прошло ровно четырнадцать лет: поп-арт, новый феминизм, «Власть черным!», контр-культурализм, «Волосы», «Битлз», клеши и мини-юбки, бороды и бонги. Массовые демонстрации протеста против Войны во Вьетнаме, проходящие в Вашингтоне и вообще повсюду; сопряженные порою с насилием сидячие демонстрации студентов в университетских кампусах (даже и тихом обычно СтратКолле), время от времени разгоняемые Национальной гвардией с помощью стрельбы и слезоточивого газа. «Культурная революция» в маоистском Китае, Тетское наступление[77] на Сайгон, общенациональные забастовки леваков во Франции, пожары в черных гетто едва ли не каждого города США. Мартин Лютер Кинг и Роберт Ф. Кеннеди убиты, Ричард Никсон едва-едва обошел на президентских выборах Губерта Хамфри, выдвинутого демократами на их беспокойном съезде в Чикаго. Почти апокалиптический год, породивший преобразования во многих уголках мира, — однако для нас, Джорджей Ньюиттов и Аманд Тодд, он был цветущим летом наших жизней. К этому времени Дж. отделяет от его пятилетнего первого брака десяток лет: Марша Грин благополучно вышла замуж и, как он слышал, производит на свет детей в Мичигане, Миннесоте, не то Монтане (избавленный от ежемесячной необходимости посылать ей по почте алиментные чеки, бывший муж Марши знает только, что название нового ее места жительства, как и название самого первого, да и имя ее, начинается на «М»). Тридцативосьмилетнего Джорджа недавно возвели в ранг полного профессора Отделения английской литературы и писательского мастерства, чем он обязан своему послужному списку и скромным-но-недурным публикациям. В годы, последовавшие за Маршей и Маршихоупом, у него состоялась пара полусерьезных романов (в маленьком Стратфорде возможностей завести интрижку меньше, чем в университетах штата — Тайдуотере и Маршихоупе — с их более многолюдными преподавательскими составами, штатами сотрудников и окрестным населением), каковые, однако ж, — подобно многоступенчатым ракетам НАСА, которые стартуют успешно, однако затем последние ступени их не срабатывают или еще почему-то не справляются с выводом полезного груза на орбиту, — кончались после одного-двух семестров пшиком. Смирившись, по крайней мере, на сексуальном фронте, с этим состоянием активной стерильности или стерильной активности, Дж. более или менее сжился и с мыслью о холостячестве, сколь ни скучал он по тому любовному товариществу, коим наслаждался, пока не скис его брак.

Затем наступил — нет, еще не 1968-й, — наступило лето 1966-го, когда Английское отделение СтратКолла, которому потребовался новый преподаватель Писательского Мастерства, взял на место доцента двадцатичетырехлетнюю Аманду Тодд: степень магистра искусств на писательских семинарах университета Джонса Хопкинса, в котором она и сама вела семинары для аспирантов — и настолько успешно, что, остепенившись, проработала там ассистентом еще год, напечатав с полдюжины стихотворений в солидных ежеквартальных изданиях, — начитанная, сметливая и красивая, она почти мгновенно полюбилась и студентам, и коллегам. Затем, в 1967-м, в конце октября этого года, двое — и только двое — стратфордских преподавателей, Джордж Ньюитт и Аманда Тодд, присоединились к пятидесяти тысячам других участников той направлявшейся от Чесапика к Вашингтону массовой демонстрации протеста против Войны во Вьетнаме, что вдохновила Нормана Мейлера на создание «Армии ночи». Они уже были к тому времени и близкими друзьями, и восхищавшимися друг дружкой коллегами, с уважением относившимися и к их разнородным музам, и к общим для них университетским обязанностям; двенадцать лет разницы и двухступенчатое различие в ученых званиях представлялись им, по мере того как они, семестр за семестром, узнавали друг дружку поближе, все менее важными. До осени 1967-го ничего по-настоящему «романтического» между ними не происходило: ленчи à deux, время от времени — поход в кино, на концерт или в студенческий театр; совместные разминки в университетском спортзале; игра в теннис — друг против дружки или в составе смешанных пар, преподавательских либо студенческих; байдарочные прогулки по Матаханноку, начинавшиеся от университетского лодочного причала, — во всем этом присутствовал, разумеется, несмотря на их взаимную сдержанность, и оттенок флирта: он как бы не видел упомянутых различий, она как бы не понимала, что за ней ухаживают. Однако прилив адреналина, испытанный обоими во время того октябрьского марша к Капитолию и Пентагону, — кружки семафорных «пацификов», скандирование многотысячной толпы («Эй, эй, Эл-Би-Джей, убей сегодня побольше детей!») и плакаты хиппи, призывавшие Америку «ЛЮБИТЬСЯ, А НЕ ВОЕВАТЬ!» — все это протолкнуло их за определенный порог, которого оба, впрочем, и не заметили. Уже на возвратном пути, добравшись в «фольксвагене»-«жуке» Дж. — вместе с караваном принадлежавших студентам Стратфорда машин — до границы округа Колумбия, где к ним присоединилась усталая компания менее организованны демонстрантов, профессор Ньюитт неожиданно для себя объявил всем им, что по дороге он и профессор Тодд, возможно, отстанут от них, чтобы поужинать.

— Правильно, ребята! — поддержал их один из студентов — и, понимающе подмигнув, добавил популярную мантру Тимоти Лири: — «Врубись, настройся, отпади!»

Час спустя, когда они угощались крабовыми котлетами и шардоне в ресторане, стоявшем на мэрилендском Восточном берегу рядышком с Мостом Через Залив, молодая Манди с притворным недоумением спросила:

— О чем он, собственно, говорил? Чем мы, по их мнению, собирались заняться?

— Любиться, а не воевать? — не то предположил, не то предложил Дж. и поднял бокал.

Дзынь.

— Я готова, — призналась М. — Была готова весь последний семестр и только гадала, когда ты наконец сам предложишь. У тебя или у меня, босс?

На что Джордж Ирвинг Ньюитт ответил:

— Зачем же так долго ждать? Вон, за дорогой, стоит мотель: как закончим здесь, давай пойдем туда.

— По мне, так можно и раньше, — ответила Аманда Тодд и подняла было руку, чтобы подозвать официанта и попросить счет, однако по настоянию Дж. согласилась доесть оставшееся и выпить по праздничному бокалу шампанского, дабы отметить оным Следующую Стадию их отношений; более того, настояла на том, что они поровну оплатят и обед, и мотель — или один из них первое, а другой второе — и в дальнейшем будут поступать так со всеми их общими тратами. — Согласен?

Согласен. И когда было допито вино, они, ощущая некоторую неловкость оттого, что вселяются в мотель, не имея никакого, если не считать сумочки Манди и кейса Джорджа, багажа — ни пижам, ни туалетных принадлежностей, ни даже смены нижнего белья, которая весьма пригодилась бы им после утомительного дневного перехода, — торопливо разоблачились (помогая друг дружке), отвернули верхний край постельного покрывала и повалились на кровать, даже не помывшись; а приняв вместе посткоитальный душ, повалились снова; и проделали это в ту ночь трижды, лишь немного помедлив перед первым пенильным проникновением, дабы обсудить то несчастливое обстоятельство, что ни мужского, ни женского контрацептива у них с собой не случилось.

— Коитус интерруптус?[78] — предложила освещаемая ночной лампой доцент Аманда Тодд, раздвигая перед ним в Миссионерской Позиции прелестные ноги. — Сойдет?

— Сойдет, — согласился Полный Профессор Ньюитт — и спустя недолгое время предложение это выполнил. Впрочем, когда они вернулись после душа в постель, и обнялись, и снова ощутили прилив возбуждения:

— Тебе следует знать, — уведомил он ее, — что с твоим новым товарищем по играм ни в прерывании, ни в презервативах никакой нужды нет.

— Потому что тебе хочется поскорее обрюхатить меня? — поинтересовалась его партнерша. — Этот карьерный ход заслуживает предварительного обсуждения, ты не находишь?

— Хотеть-то я хочу… Но дело в том…

— Позволь, я сама догадаюсь. Дело в том, что ты и твой покойный дружок Нед, — о котором он уже рассказывал ей, и не раз, — еще в Стратфордской средней школе добровольно подверглись билатеральной вазэктомии, поскольку опасались заделать по ребеночку каждой из ваших одноклассниц, правильно? Или, может быть, это ты подвергся ей, и всего лишь на прошлой неделе, дабы обезопасить наше с тобой будущее от брака поневоле? Какая предусмотрительность!

И к немалому удивлению ее нового любовника, его новая любовница склонилась над ним, сжала ладонями его мошонку, и поцеловала снова уже набухавший эякулятор (оба названных органа скрыла завеса ее каштановых волос, которые она отпускала тогда до большей, чем в последовавшие годы, длины), и проворковала:

— Бедненькие, срезанные нерасцветшими сперматозайчики… — И, подняв к нему лицо: — Вот так мы на этот раз и поступим, хорошо? Наполним ее до краев.

— Манди… — Он сжал ладонями щеки уже оседлавшей его любовницы. — Не было никакой вазэктомии. Да она мне, похоже, и не нужна. Прости.

И, приподняв за подбородок лицо Аманды, увидел ее повлажневшие глаза и подумал: во что я, если можно так выразиться, вкапался?

— Моя писанина — единственное, что я способен произвести на свет. Если ты хочешь детей, тебе придется подыскать другого самца.

Она отбросила волосы назад. Посмотрела ему в глаза. Сжала губы. Потом кивнула, вытерла краешком простыни слезы и улыбнулась — все это при свете вышеупомянутого ночника, и все под аккомпанемент ласк и новых объятий.

— Совет принят и обдуман, Джи, — тихо сказала она. — Пока же, если твое перо — это второй твой пенис[79], оба они, по крайней мере, Meisterstücken[80]. И потому окуни свое перо в мой колодезь, а что у нас из этого выйдет — дело наших раздельных муз. Наполни ее до краев, хорошо?

Что и было проделано. И то (счастливо совпавшее с изобретением ею нового прозвища Дж.), чему они тогда в первый раз предавались вместе, было не «любовью», противопоставленной «войне», но Любовью с прописной «Л», отличной от простого, хоть и упоительного, полового сношения: благословением (далее все буквы прописные), которому предстояло пребыть с ними — становясь даже более глубоким и острым, пусть и не столь частым и атлетичным, — во все сорок лет, прошедших с той осени до близящейся, пока перо Дж. выводит этот абзац. И пусть некоторые из буквальных времен года не согласуются с некоторыми из фигуральных, а некоторые местоимения в третьем лице сплавляются с таковыми же в первом — что с того? Вслед за «весенней порой» пришедшегося на тот октябрь Его-Ее-нашего соединения наступило долгое лето их любви — после бурного учебного года, отмеченного столкновениями города и колледжа, стратфордской мэрии плюс полиции, с одной стороны, и группы протестующих против войны студентов, устроивших в «доме Шекспира» штаб, который управлял их гневными демонстрациями и в городе, и в самом кампусе и который преподавателям и администрации СтратКолла удалось утихомирить лишь с немалым трудом (местные подразделения Национальной гвардии уже готовы были взяться за оружие, по горло сытые беспорядками горожане подстрекали их, пусть и тщетно, к насильственному подавлению буянов-хиппи, — каковое привело в 1970-м к убийствам в Кенте и Джексоне). Когда же День Вручения Дипломов наконец очистил, ко всеобщему облегчению, университетский городок от студентов, наша парочка сочеталась узами брака — на скромной гражданской церемонии, состоявшейся в родном городе Манди (западный Мэриленд), присутствовали родители жениха и невесты и около полудюжины друзей и коллег. Они позволили себе ознаменовать медовый месяц коротким, но роскошным, по их меркам, турне, охватившим Джойсову триаду «Триест/Цюрих/Париж», увенчали его посещением того самого мотеля на 50-й автомагистрали, в котором впервые поимели друг дружку, а затем приступили к обустройству снятого ими неподалеку от кампуса старого дощатого бунгало, к новой для них семейной жизни.

1968-й: В данном конкретном виде она продлилась по крайней мере до 1975-го, объяв и вызванную Уотергейтским скандалом отставку Ричарда Никсона, и капитуляцию Южного Вьетнама перед Северным, и вывод военных частей США из этой изнуренной войной страны. К тому времени Вудстокский фестиваль стал символом другой разновидности лета любви; американские астронавты высадились на Луну, а еще не опозоренный президент Никсон совершил исторические дипломатические визиты в Пекин и Москву. Сенат одобрил Поправку о равных правах, запретившую дискриминацию по половому признаку[81], а Верховный суд вынес решение по делу «Роу против Уэйда», отменившее запреты аборта в первые два триместра беременности. Индекс Доу-Джонса впервые за всю его историю превысил 1000-ю отметку; призыв на военную службу закончился, а конгресс принял (преодолев вето Никсона) Закон о военных полномочиях, урезавший право президента начинать военные действия за рубежом без его, конгресса, согласия. Страна, как и их коллеги и университетские городки, по преимуществу поуспокоилась; Элвис Пресли умер, а Лето Ньюитт/Тоддов летело себе дальше. Они научились вместе вести домашнее хозяйство, приладились к привычкам и обыкновениям, симпатиям и антипатиям друг дружки, к обстоятельствам их прежних жизней (сексуальных и иных). Располагавшие двумя недурными преподавательскими зарплатами, не обремененные детьми (об этом мы еще поговорим подробнее), они смогли купить и подновить дом, который снимали, и обратить его запасные спальни в домашние кабинеты. Дж. добавил к прежним своим хобби огородничество, А. — цветоводство. Каждый год они посвящали три его времени преподаванию литературы, писательским семинарам и заседаниям разного рода университетских комитетов; а долгую летнюю, говоря буквалистски, пору отпусков — путешествиям по США и заграницам. А в добавление ко всему вышеперечисленному Джордж Ирвинг Ньюитт каждодневно по нескольку часов кряду «монбланил» черновые наброски своих произведений, редактировал их и переписывал начисто на громоздкой серой механической пишущей машинке «Ройал», между тем как Аманда Тодд, опережавшая его в технологическом отношении на полтора поколения, писала стихи прямо на ее миловидной «IBM Selectric»[82], — пока не явились на свет настольные компьютеры и текст-процессоры. И тогда уж она, подобно опередившей Адама Еве, вкусила «Эппла» раньше, чем ее супруг, и к середине 1980-х оснастила кабинеты обоих новейшими моделями «Макинтошей» (впрочем, Дж. так и сохранил обычай писать черновые наброски от руки).

В двенадцатый год их союза — в 1980-м, если быть точным, когда ей исполнилось столько же лет, сколько было во время свадьбы ее жениху, — издательство университета Джонса Хопкинса опубликовало первую и до сей поры единственную книгу Аманды: маленький томик стихов, который принес ей повышение по службе — из доцентов, коим она проработала к тому времени с полдюжины лет, в полные профессора. Давно уж законченный второй роман ее мужа, впустую побродив по крупным нью-йоркским издательским домам — в некоторых он получал порою умеренные похвалы, — принят ни одним так и не был: та же участь ожидала его и во все уменьшавшихся в числе независимых издательствах, куда роман отправляли вечно сменявшие один другого юные помощники проявлявшего к нему еще даже меньший интерес литературного агента автора. Впрочем, он продолжал публиковать, от случая к случаю, рассказы в том или ином литературном ежеквартальнике и сумел без всякой охоты, но примириться с сочинительством ради сочинительства и с тем, что его читательская аудитория состоит, по существу, из двух человек. Как он и предсказывал или предупреждал, произведения супругов стали единственным, что они смогли произвести на свет. Правда, он не предвидел того, что «родители» этих сочинений окажутся без малого единственными их читателями: положение, к которому предположительный писатель прилаживается с меньшей, возможно, легкостью, чем поэт конца XX века.

— Поверь, — говорила ему жена, — ты к этому привыкнешь.

Ибо, по ее убеждению, которое Дж. считал неоспоримым, в век видео и интернета число потребителей литературы становится исчезающе малым.

— Это не значит, разумеется, что… — обычно добавляла она, оставляя предложение незаконченным.

И супруги, отнюдь не закрывавшие глаза на то, что среди их современников все же имеется несколько человек, которые не только получают серьезные литературные премии, но и умудряются в редких случаях ненадолго протискиваться в списки бестселлеров, пожимали плечами и чокались винными бокалами — или чем-нибудь еще.

К тому же, согласились они друг с дружкой, у них, пусть и бездетных, имеются все же отпрыски иной разновидности: участники семинаров, проводившихся ими в «Доме Шекспира», — молодые люди эти были если и не учениками их в полном смысле этого слова (да и кому они нужны, ученики?), то уж, во всяком случае, пылко восприимчивыми воспитанниками двух самых, быть может, популярных преподавателей их Отделения.

— Довольно и этого, — заверила Манди мужа, когда оба прибирались в доме после одной из тех вечеринок, которые они устраивали в конце каждого семестра для своих протеже.

Может, и так. И тем не менее Джордж Ирвинг Ньюитт все же ощущал себя (цитата приводится с его позволения) «ёбаным банкротом» в том, что касается и Музы его, и супруги: ни в коем смысле не бессильным на обоих фронтах, но бесплодным, поскольку и слова, что стекали с его пера, и пенильные его истечения оказывались, достигая соответственных мест их назначения, равно «мертвыми по прибытии». Так что же, усыновление? Удочерение? Супруги давно уже кратко обсудили эту возможность и согласились, что такого рода затея — в целом похвальная, как, скажем, и занятия литературной критикой, — не для них.

— Как ты насчет искусственного осеменения или оплодотворения in vitro?[83] — нерешительно поинтересовался Дж. в начале восьмидесятых, когда в прессе замелькали заголовки, посвященные «детям из пробирки». — Топить в унитазе столько крепеньких яйцеклеток…

На это жена его ответила, что: а) у них нет ни малейшей уверенности в том, что ее ежемесячные овуляции дают результаты более жизнетворные, чем производимые им два-три раза в неделю эякуляции; и б) даже будь это так, она не желает, чтобы в ее укромную пробирку или личную чашечку Петри попал чей-либо еще, а не мужнин наполнитель, нет уж, большое спасибо.

— Какого хера, Джи: мы с тобой даже домашних животных не завели!

Тоже верно. И так уж случилось, что после климакса, который постиг Манди в конце восьмидесятых, тема отпрысков Тодд/Ньюиттов оказалась с удобством исчерпанной, как и их сколько-нибудь серьезные надежды на большой успех по части поэзии-и-прозы или ожидания оного. В следующее десятилетие («Осень» их жизней — и вот этой ее летописи), когда многие их коллеги и соседи по Стратфорду начали навещать своих взрослых детей и юных внуков или принимать таковых у себя, наша чета, испытывая легкую зависть, притворялась, будто и она делает это, упоминая в разговорах «нашу дочь в Далласе» или «нашего сына в Сент-Луисе» — а то и «живущего в Буффало брата» Аманды, «живущую в Сиэтле сестру» Джорджа и столь же аллитеративных детей этой несуществующей родни: «племянника из Плезантона» и «племянницу из Палермо». Однако отдавать дана их глубоко прочувствованному общему призванию, бывшему чем-то большим, нежели хобби, хоть и меньшим, чем отмеченная успехами профессия, — они не перестали, как не прервали и сексуальной связи: и то и другое доставляло им немалое взаимное наслаждение и в летнюю пору их жизней, и после оной.

Время года, которое близится ныне к концу — и буквальному, и фигуральному. Приписанный к нему календарный сентябрь первым делом порадовал нас ураганом «Густав», снова затопившим Новый Орлеан, все еще оправляющийся от сокрушительного удара, который за три года до этого нанесла ему «Катрина». Президент Буш и вице-президент Чейни, изрядно раскритикованные за невнимание к последней, отменили их намеченные загодя появления на происходившем в Миннеаполисе/Сент-Поле национальном съезде Республиканской партии, и правильно сделали, поскольку распространившаяся на всю страну непопулярность обоих большой пользы выдвигаемому этой партией кандидату в президенты — сенатору Джону Маккейну — не принесла бы. Пять дней спустя объявился тропический смерч «Ханна», нанесший нам, обитателям Восточного побережья, лишь минимальный ущерб, однако его преемник, обрушившийся на побережье Мексиканского залива ураган «Айк», сильно потрепал Галвестон, учинил наводнение в Хьюстоне и оставил, направляясь к Великим озерам, без электричества миллионы людей…

Вот так оно все и обстоит — вернее, обстояло 14/09/2008: в канун явления полной, предварявшей осеннее равноденствие луны; «воспоминания» ДжИНа о Неде Проспере пребывают в том же виде, какой имели, когда он надумал (полное время года тому назад) написать их; а так называемое «Видение № 3: 1968» оказалось не Видением bona fide[84], подобным двум его предшественникам, но всего лишь кратким пересказом обстоятельств супружеского «лета» Дж. и Манди. Каковой он также мог — чего еще, к черту, ждать? — завершить: к маю 1988-го, то есть к двадцатилетней годовщине их свадьбы, эта лишенная детей и сестер-братьев чета пришла практически лишенной и родителей тоже, ибо уже увидела раздельные смерти и воссоединение на Эйвонском окружном кладбище доживших до глубокой старости отца и матери Дж., кремацию (в западном Мэриленде) скончавшегося от сердечного приступа отца Аманды и помещение ее матери в дом престарелых, позволившее дочери с несколько большей легкостью управлять финансовыми делами старушки и отслеживать обстоятельства последних, считаных дней ее жизни. Через пару лет, в конце 1989/90 учебного года мужская составляющая названной четы согласилась, хоть и со смешанными чувствами, занять пост директора Программы Писательского Мастерства, осуществляемой СтратКолловским «Домом Шекспира», — программы, в рамках которой Дж. преподавал вот уже три десятилетия: смешанность чувств объяснялась тем, что, хоть он и порадовался незначительной прибавке жалованья, в коей, впрочем, не нуждался, его огорчало посягательство на время, отдаваемое им сочинительству, да и коллегам своим он давно уже дал понять, что административная работа ему никакого удовольствия не доставляет — чувствуя, однако ж (правильно, как выяснилось в дальнейшем), что справился бы с ней лучше, нежели прежний, ушедший теперь на покой бесцветный директор программы. Приступить к исполнению новых обязанностей ему предстояло с начала следующего осеннего семестра, в котором назначенцу исполнилось бы также 60 лет. Что означало и означает поныне…

— Счастливое завершение долгого Лета нашей жизни, а? — сформулировала девятнадцать лет спустя Манди. — И ее соразмерное перетекание в сладкую и сочную Осень? За нее.

Мы снова чокаемся тем, чего, как мог бы заключить впавший в добросовестное заблуждение Читатель, из рук никогда не выпускаем, — винными бокалами, — хотя на самом-то деле выпиваем мы лишь по одному таковому (или, в жаркие дни, по стаканчику джина с тоником и со льдом) при наступлении вечера, иногда по второму, но уже только вина, пока вместе готовим ужин, и по третьему, пока его поедаем: да и вино-то пьем все больше столовое, за вычетом особых случаев вроде восхождения над Матаханноком предравноденственной луны — в теплую сентябрьскую ночь последнего года губительного для страны президентства, — которые просто-напросто требуют шампанского.

— За осень этого года и нашу осень, — соглашается ее супруг, избегая, как и она, зловещего слова листопад.

— И за твою мемуарную музу? — предлагает с улыбкой его супруга. — Да пробудится она наконец и покончит с делом?

— Э-э, видишь ли, Ман… — Временами Дж. называет ее и так. — Не знаю: по зрелом размышлении вся эта затея…

И mirabile dictu[85], как только он произносит «по зрелом размышлении», на него — пригвожденного к месту, глядящего, воздев руку с бокалом шампанского, на луну, — накатывает несомненное откровение/ощущение, нисколько одномоментностью его не ослабленное: самое настоящее

Видение/греза/глюк/все что угодно № 3

По зрелом размышлении

Поначалу только эти слова, словно набранные полужирными малыми прописными, но за ними следует воспоминание о том, как Нед Проспер привычно провозглашал (большой палец левой руки поднят вверх, указательный выставлен вперед, Рассказчик уже упоминал об этой фигуре в посвященных его покойному другу мемуарных заметках и набросках): «По зрелом размышлении…»

— Давай не будем прыгать с моста, а лучше пойдем обрызгаем Рутти и ее подружек.

— Давай не будем добавлять «Горячий детектив» к бойскаутской макулатуре, а прикарманим его — вдруг пригодится.

Еt cetera, эти зрелые мысли отменяли все им предшествовавшее…

Тронув колено мужа:

— Все в порядке? — спросила Манди.

Дж. открыл глаза, только тут и поняв, что зажмурил их, выпустил из груди воздух и тряхнул, словно пробуждаясь, головой:

— Да-да. Но знаешь что?

— Я вся внимание.

— По зрелом размышлении пошли они к дьяволу, эти мемуары: я литератворец, а не летописака. Забудь про рассказ о Неде Проспере — я напишу рассказ самого Неда Проспера: роман, который он так и не закончил, а я так и не прочитал! Мы идем к тебе, Осень!

И как будто по его условному знаку, не летняя «lhude cuccu», но первые в этом году перелетные канадские казарки, поднимавшиеся от низовьев реки, закричали, точно услышав приветствие Дж., — поначалу негромко, а там и какофонично: длинный V-образный караван их проплыл, пересекая лик полной луны, чтобы опуститься на воду в ближайших бухточках и речушках. Супруги как зачарованные следили за ними.

А после, вздохнув:

— Мы привели к тебе, Осень, — поправила Дж. терпеливая, давняя спутница его жизни. — Мне, сколько я помню, шестьдесят пять, а тебе через неделю стукнет семьдесят восемь! Ты уж займись, любовь моя, твоим Зрелым Размышлением, и удачи тебе.

5

Второй листопад?

Первый листопад II?

Этот листопад?

Последний?

Но где же цветы?

В июне года Нашей Эры 1970-го, второго года их брака, сорокалетний Джордж Ирвинг Ньюитт и его двадцативосьмилетняя супруга Аманда Тодд взяли ипотечный кредит (сроком на двадцать лет), чтобы купить первый их стратфордский дом: вышеупомянутое белое дощатое бунгало, каковое они до той поры арендовали. Молодой Манди в особенности сама мысль о том, что столь удаленная дата погашения кредита действительно когда-нибудь наступит, представлялась почти смешной: 1990-й? Ей тогда будет уже под пятьдесят, ее мужу-бодрячку — за шестьдесят, а только что начавшееся Лето их жизни сменится Осенью? Немыслимо! Однако прошло совсем недолгое, как им теперь кажется, время и это случилось. Опозоренный Уотергейтским скандалом и последовавшей за ним процедурой импичмента Ричард Никсон ушел с поста президента и был немедля прощен его преемником Джеральдом Фордом. Военные части США покинули Южный Вьетнам, который быстренько капитулировал перед Северным. Затем Джимми Картер победил на выборах Джеральда Форда и четыре года спустя был побежден Рональдом Рейганом. СССР вторгся в Афганистан; произошло извержение вулкана Сент-Хеленс[86]; взорвался космический шаттл «Челенджер»; запятнанная скандалом «Иран-Контрас» репутация президента Рейгана снова начала набирать высоту после четырех его продуктивных встреч с советским лидером Михаилом Горбачевым, предзнаменовавших завершение долгой, чреватой апокалипсисом холодной войны. Еtcetera (см. «Всемирный альманах», с которым очевиднейшим образом консультируется Рассказчик) — и не успели они даже глазом моргнуть, представляется им, оглядывающимся ныне назад, как самая длинная пора их жизни миновала.

Как и летняя пора этой летописи, — завершившее оную (пору) полнолуние совпало с банкротством гигантского банка «Леман Бразерс», еще большим, чем прежде, обвалом фондового рынка и иными замаячившими на близком горизонте признаками всемирного экономического спада. «Осень» же Ньюитт/Тоддов (1990–2009) если и не вполне совпала с завершением первого чернового наброска ДжИНа, пришедшимся на конец ноября 2008-го (Этот Листопад? Второй листопад? Следующий листопад? Первый листопад II?), то миновала даже быстрее — и потому, что время, под нее отведенное, составляло всего девятнадцать лет вместо двадцати девяти летних («от охлаждения сжимаются», даром что осень восьмого стоит пока не по времени теплая), и потому, что для нас, Стареющих, пусть и не совсем уже Стары Пердунов, время летит быстрее. В буквально первом месяце после равноденственного дня рождения Рассказчика и в первую годовщину Ушиба его Головы о ступени Шекспировского Дома на мировых рынках разразилась без малого паника, поскольку Доу упал до восьмитысячных значений. Сенаторы Обама и Маккейн шли на предвыборны дебатах ноздря в ноздрю; ураган «Омар», дефлорировав ветрами третьей категории Виргинские острова, выдохся в Северной Атлантике, официально завершив сезон штормов, официально открытый в конце мая тропическим смерчем «Артур»[87]. А Дж. И. Ньюитт — помните таком? — все еще бьется и бьется, причем каждодневно, над решением самим им поставленной (faute de mieux[88], надо признать) задачи: измыслить, отталкиваясь от намека, по сути дела, на давно утраченный роман покойного Неда Проспера, нечто большее его шекспировского названия — in memoriam[89] вместо задуманного поначалу мемуара.

Типа, э-э (он напечатал это еще в начале октября), ну; может быть, «ВСЯКО ТРЕТЬЕ РАЗМЫШЛЕНЬЕ. Роман Эдварда „Неда“ Проспера и Джорджа Ирвинга Ньюитта, в общем и целом». Или, постойте-ка, пусть будет для начала «Жили-были…» — или такой зачин уже встречался? Но, мать вашу так: добравшись до октября жизни, проведенной мной в читателях, писателях и профессиональных профессорах литературы, где я вам возьму что-то такое, чего еще не встречалось? Десять тысяч вымышленных историй в моем перегруженном багаже — от самых ранних устных эпосов до прошломесячных экспериментов с «электронной литературой»! Достаточно, чтобы человек стал задумываться (по Зрелом, вроде того, Размышлении, хоть и без размышлений как таковых) об Осенизации жизни вообще и своей собственной в частности, каковую, в случае ДжИНа, Рассказчик разделил бы на два неравных сегмента: 1) пять очень деятельных, но тем не менее приятных лет директорства в «Доме Шекспира», кульминацией коих стали в 1995-м выход в ученую отставку, передача директорских полномочий пользующейся всеобщим уважением поэту/профессору Аманде Тодд и переезд из их уже оплаченного стратфордского логова в требующий куда меньшего ухода первоклассный «дом с гаражом», стоявший в нескольких милях от Стратфорда — вниз по реке, — в той части «Бухты Цапель», что именовалась «Заливом Голубого Краба»; и 2) прошедшие с тех пор тринадцать пока что лет, ведших к скорой, в конце нынешнего учебного года[90], отставке самой Манди и омрачившихся, увы, «пред-Листопадом» Первого Листопада настоящего повествования: печально прославленным октябрем 2006-го, когда Т. С. Джорджо разнес вышеописанным образом в щепу милый дом Ньюитт/Тоддов (улица Устричной Бухточки, 1014), а вместе с ним и большую часть «Бухты Цапель». Потеря, о которой больно вспоминать и теперь и от которой наши супруги — при их-то возрасте — вряд ли когда-нибудь смогут оправиться полностью, хотя (благодаря главным образом домоправительнице Манди) они все же управились…

Ну, и где же тут твой прославленный и великий роман, Nedwardio mio? Ладно-ладно: нам нетрудно вообразить тебя в твоей вечной, распротак ее, Весенней Поре, показывающим нам дулю в кармане. Однако, так же как стенописец Диего Ривера, сказавший: «Что вижу, то и пишу», твой бывший сотоварищ по музе — быть может, менее склонный к авантюрам, но потому и проживший дольше — пишет то, что стекает с пера его «монблана», а другого ему не дано.

29 октября 2008-го, во вторую годовщину вышеупомянутого торнадирования, М., теперешний его сотоварищ по музе, высказалась так:

— То-то и оно, что не дано. Треть с хвостиком так называемого Второго Листопада — или как ты его обозначил — уже миновала, нет? И со дня твоего рождения целый месяц прошел. Уже и первые заморозки были, и листья пожелтели, и Америка вот-вот выберет первого в ее истории президента-афроамериканца, да поможет ему Зевес. Сдается мне, очередное твое Видение с прописной «В» сильно запаздывает — номер четыре, верно? Или я сбилась со счета?

Если оно состоится, то будет четвертым. Госпожа Т. со счета не сбилась, а вот супруг ее, утративший по прошествии лучших лет его жизни большую часть волос и отнюдь не малую — либидо, — а также общую живость, остроту ума и… он забыл, что еще, — явственным образом теряет и свое, назовем его так, Видионерство. От лобовой контузии, приведшей к «Первому Листопадному» Видению № 1, он давно уж оправился, одни лишь стигматы остались. Видение № 2 более или менее совпало с Весенним Равноденствием, а Видение № 3, каким бы оно ни было, явившееся ему через полных два месяца после Летнего Солнцеворота, вполне могло (кто знает?) оказаться последним.

И почти к изумлению своему: Как бы то ни было, а пропади ты пропадом, Нед Проспер! — вот что пишет он в среду 5 ноября, наутро после исторического избрания Барака Обамы, которое Тодд/Ньюитты и друзья их отпраздновали перед большим телеэкраном, в доме одного из коллег, стоявшем посреди реконструированного стратфордского Бриджтауна. Как получилось, что ты никогда не показывал своему старейшему/лучшему другу твоего растреклятого «Всяко третьего размышленья», не делился с ним так, как он делился с тобой, показывая свой первый роман, главу за главой, черновик за черновиком, как мы делились и показывали друг другу все, черт дери, остальное, начиная с сочиненного нами в пятом классе сомнительного стишка «с-ее-лифчика-кнопки-поотлетали» и кончая нашими подростковыми пиписьками и постподростковыми приключениями? Что было в нем, пропади он пропадом, столь уж особенного, почему ты держал его в таком растреклятом секрете? Может, ты с Первого Шага понял: это никчемный кусок дерьма — и не смог смириться с тем, что дружок твой станет вскоре таким писателем, каким хотел стать ты? Или послушай: может, твой роскошный магнум опус и не существовал никогда на свете! Еще того хлеще, но ведь по Зрелом, мать его, Размышлении так оно, похоже, и есть, а? Великий Американский Роман, начинающийся с бессмертного заклинания/проклятия «Как бы то ни было, а пропади ты пропадом, Нед Проспер!», утраченная дырка от задницы, друг, которого Джордж Ирвинг Ньюитт любил почти до биматьтвоюсексуальности! И нате вам, он-то, на хер, и говорит теперь — а вернее сказать, ты говоришь в этом твоем распроёбаном «Третьем Размышленье», которое по Перезрелом Размышлении может — а какого, в самом-то деле, дьявола — начаться с «ПРЕСКРИПТУМА: ДЖОРДЖ ИРВИНГ НЬЮИТТ ПРОЧИЩАЕТ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЕ ГОРЛО» и продолжаться вот до этого поганого незавершенного, распротак его, «предложения»… Почему ты вдруг взял да и помер, мой старый приятель, и кому ты, в жопу, нужен полвека спустя, кроме — ну, это само собой — все еще отчаянно скребущего перыышком Дж. И. Ньюитта, и Манди, да благословят ее Небеса, надеюсь, поймет меня: Она — это все, что я получил вместо детей и внуков, славы и состояния — да ладно, хрен с ним, с состоянием, по крайней мере, вместо неразрушенного дома и молодой летней поры или хотя бы средне-осенней силы, а не почти-зимования под конец ноября, пошли они все подальше: у нас, Тодд/Ньюиттов//Ньюитт/Тоддов, есть мы плюс наше раздельно-совместное бумагомарательство и (арендованная) крыша над нашими седо — или редковолосыми головами, мы остаемся еще «прямоходящими и принимающими пищу», большое, мать твою, спасибо, Зевес или кто там еще, плюс пишущими — и, как знать, может быть даже заканчивающими! — богопротивное «Всяко третье размышленье. Роман в пяти временах года» Неда Распротак Его Проспера, и вот тебе, получи (не будь я Джорджем): КОНЕЦ!

И тут-то он (не будь он Джорджем) получил, как сообразил/понадеялся/пожелал/решил и объявил сначала себе, а затем — за послеполуденной пиццей (пеперони с грибами) в «Боззелли», между двумя семинарами Манди, — своей супруге:

Видение/греза/глюк/все что угодно № 4:

Великий американский распротак его роман

Хмуря лоб, посыпая свою половину пиццы орегано и жгучим перцем, она, спутница его жизни, прочитала распечатанные им полторы страницы, произнесла: «Не-а» — и впилась зубами в первый клинышек лакомого блюда.

— Что значит «не-а»? Этот текст просто-напросто выстрелился нынче утром из моего пера! Я в жизни не испытывал такого облегчения!

— Даже в Канкуне, когда нас обоих прошибла динамитная диарея? Серьезно, Джи: я понимаю, что, махнув рукой на дерьмовое Всяко-Третье, ты мог испытать облегчение высшего порядка — опорожнение, испражнение, все что угодно…

— Ты не могла бы сменить терминологию?

Впрочем, он сразу понял: Манди, как обычно, права.

— Ну прости: омовение души, годится? Но Видение тут ни при чем. Ладно: ты изготовился к бою; сбросил балласт…

— Подтер задницу? Спустил в туалете воду?

— Начал с чистой страницы, милый; заплатит по светам. Теперь осталось пополнить перо чернилами и страницу перевернуть… — Свободной от пиццы левой рукой Манди бросила распечатку текстом вниз на далеко не чистую пластиковую столешницу, выставив напоказ его девственно-белую задницу, простите Дж. за сей образ. — Вдохни поглубже. Выдохни. Расслабься, и, с дозволения Музы, ты получишь не просто еще одну галлюцинацию, но самое что ни на есть вдохновение, которое и родит долгожданный Meisterstück Джорджа Ирвинга Ньюитта: венец его карьеры! Извини, что была так строга, любовь моя. На что ты смотришь?

И вправду, пока он обдумывал ее действительно строгий отзыв, взгляд его не отрывался от Белой Голой… verso[91], сказали бы мы: не такой уж, на самом-то деле, и девственной, указал он теперь Идущей-Как-Всегда-Прямо-К-Цели Манди, но замаранной или как-то иначе по меченной пятнами томатного соуса, которым испачкали стол предыдущие сидельцы их кабинки. Метафора, быть может применимая даже к самому оригинальному и новаторскому автору? И то сказать, удалось ли хоть какому-то барду начать с чистой страницы?

— Мысль, достойная поэтическом воплощения, — радостно согласилась его жена, воздев большой палец свободной от пиццы руки и пристукнув под столом ногу мужа носком туфельки, как делала обычно, если ему удавалось сказать что-то умное. — Вернусь на работу, попробую. А ты посмотри, не удастся ли превратить эту мазню — под чем она разумела, похоже, не перепачканную пиццей verso, но испещренную проклятиями recto[92] его утренних трудов — в новейший шедевр Дж. И. Ньюитта.

А вот это уже смахивает, сообщила Манди, когда они вышли из пиццерии на улицу и холодный северо-западный ветер принудил их поднять воротники, на карикатурную переделку Эзрой Паундом «Sumer is icumen in, / Lhude sing cuccu», Автор Неизвестен. Дж. Ее помнит? «Winter is icumen in, / Lhude sing Goddamm…»[93]

— «Raineth drop and staineth slop, — процитировал Рассказчик, указывая со вздохом и пожатием плеч на замаранный манускрипт. — And how the wind doth ramm! Sing: Goddamm!»[94] Паунд так и пишет — Goddamm вместо Goddamn[95]; попробую-ка и я, когда буду пересматривать написанное сегодня.

Прощаясь у их стоявших бок о бок машин (ее «хонды-сивик», его «тойоты-королла», обе помнили по две Олимпиады) перед тем, как разъехаться в разные стороны: она к «Дому Шекспира», что был когда-то Его домом, он — сделать несколько пустяковых дел перед послеполуденной разминкой в спортзале колледжа, каждый сжимает правую руку в кулак и по-товарищески пристукивает им по кулаку другого (другой): стиль Обамы. А затем:

— Забудь о пересмотрах, — советует Аманда. — Пришла пора предвидений. Бери свой goddamm и двигайся дальше.

Да, наверное. Ладно. Может быть? Там видно будет.

Надвременной постскриптум:

«Последние вещи»

Хм?

Ну хорошо.

21 декабря 2008 года: конец осени и начало зимы в Стратфорде/Бриджтауне. То же самое можно сказать и об умученной напастями глобальной экономике, и о претерпевшем множество изменений опусе, над которым сейчас «работает» Джордж Ирвинг Ньюитт, и о времени жизни, которое еще осталось у него, повинного в появлении этого опуса на свет. В кампусе, в окружающем его старом городе и на окружающих таковой сельских просторах вся столь ярко сверкавшая листва кленов, берез и иных листопадных деревьев давно опала и лишь на дубах уцелело по нескольку цепких дармоедов из тех, что будут изо всех сил держаться за них до самой весны, напоминая (по сообщению Манди) давнюю метафору Роберта Фроста: через силу входящий в гавань потрепанный бурей корабль с изодранными в клочья парусами («Он знал, что где-то в „Стихотворениях Роберта Фроста“ этот образ присутствует, — вспоминает она, видевшая поэта еще в аспирантские годы, когда тот незадолго до смерти посетил ее университет, — но где именно, вспомнить так и не смог»). Собственно говоря, несколько зимних бурь успели уже пронестись от Сиэтла до Новой Англии Фроста, но лишь немногие из них запорхнули к нам, в округ Эйвон, где все те же Никогда-Не-Думай-О-Смерти (или все-таки А-Может-Мы-Уже-Померли?) «уцелевшие» липнут к изможденным голым сучьям, напоминая Рассказчику о нескольких пока что не «сброшенных» листках «Всяка третьего размышленья»: изначально эти слова были названием утраченного романа его утраченного друга, затем начатых Дж., но вскоре брошенных воспоминаний об авторе такового, затем («по Зрелом Размышлении») столь же бесплодных усилий Дж. перевообразить и воссоздать сам этот роман и наконец — воистину наконец, по Перезрелом Размышлении! — э-э… чего? Какого-то собственного Meisterstück’a Рассказчика? Прощального, быть может, но тем не менее полного свежести, оригинальности, вдохновения и энергии творения Престарелого-Однако-Все-Еще-Бодрого Автора Дж. И. Ньюитта? Или же просто последков его хилой попытки рявкнуть последнее «ура»?

Возможный автор этого повторяет: Там видно будет.

В десять оставшихся календарных дней так и продолжающий падать ИДД будет болтаться в близких окрестностях 8К. Многое множество тружеников лишится работы в ходе худшего с детской поры ДжИНа экономического спада, угрожающего — в пору его Второго Детства — стать Великой депрессией II. «Большая Тройка» автопроизводителей США попросит у федерального правительства выдать ей тридцать четыре миллиона долларов, без которых она нипочем не выпутается из беды. Выяснится, что Бернард Мэдофф создал колоссальную финансовую пирамиду, позволившую ему выкачать из своих клиентов-инвесторов примерно половину названной суммы. Сокращение спроса ненадолго снизит в стране цену на рядовой бензин — с октябрьских четырех с хвостиком долларов за галлон до двух без хвостика. А Израиль, доведенный до отчаяния все учащающимися хамасовскими ракетными обстрелами из сектора Газа, предпримет массированную контратаку — танки, бомбежки и тяжелые потери среди гражданского населения.

С Новым годом!

Мы, Тодд/Ньюитты, должным образом приветствуем его — не в полночь последнего дня года, поскольку имеем привычку спать ложиться пораньше, но примерно в десять пятнадцать, распив полбутылки калифорнийского брюта, — подняв тост и за приближающийся финальный сезон, метафорически говоря, жизни Дж., хотя (предположительно) ни в коем разе не финальный календарный сезон таковой, поскольку пребывает он в добром здравии (если не считать все учащающиеся «провалы в памяти») и до Второго Детства ему еще не рукой подать, так же как время солнцеворота, о котором мы тут толкуем, несколько отстоит от вышеподнятого новогоднего тоста. Его мы тоже приветствовали, по обыкновению нашему, двумя бокалами шипучки, выпитыми на закате субботы 21/12: первой половиной бутылки (не совсем еще выдохшейся, как и ее употребители), затем закупоренной и возвращенной в холодильник, где она и простояла до конца декабря. И опять-таки по обыкновению нашему, мы поразмыслили, как то подобает в случаях столь значительных, и пришли к заключению: «Нам повезло» — и то сказать: сидим себе бок о бок на кушетке в нашем съемном жилище (владельцы его пока что не приняли, как сообщили они из южной Флориды, решения о продаже, но определенно склоняются к ней, даром что нынешняя конъюнктура рынка недвижимости выгодна для покупателя гораздо больше, чем для продавца), в одной руке у каждого бокал с шампанским, другая сжимает руку спутника (спутницы) жизни, — мы не только живы и материально благополучны, несмотря на ущерб, нанесенный нам торнадо, но за спиной у каждого чертовски удачная, в конце-то концов, карьера и прекрасная супружеская жизнь.

— Сдается мне, — замечает Манди, — что о последней твой Дорогой Читатель уже слышал. И возможно, не раз?

— Что же, тогда за Него/Нее, пусть и Ей/Ему выпадет такая же участь! А вдобавок — за твою попрыгучую поэзию и мою ползучую прозу: долгих им лет трепыхания?

Им еще повезет, полагает его подруга, если в век айподов, «Блэкберри» и цифровых плоскоэкранных телевизоров с высоким разрешением они вообще попадут в печать:

— Так же, как нам повезло иметь крышу над головами, твою пенсию, мое жалованье плюс Социальное Обеспечение, буквальное и фигуральное.

— Плюс сына в Сент-Луисе и дочь в Детройте, — рискует поддеть ее супруг, — или в Денвере? И внуков в Ванкувере и Венесуэле!

Супруга со стоном отбирает у него ладонь:

— Не начинай все сначала, Джи. Мы же договорились больше не обсуждать эту чушь.

— Верно: прости-прости-прости и прости, что я повторяю «прости»!

Но какого хрена, Читатель? Раз уж он приотворил эту запретную дверь и впустил в нее студеный Декабрь, почему бы не признаться и Манди, и Дорогому Кто— Ты-Ни-Есть, что и сам «Нед Проспер» — утраченный друг и дырка от задницы, проведший Дж. И. Ньюитта по отрочеству и юному возмужанию, как гид Вергилий провел Данте по первым двум подразделениям Потусторонности, — тоже был всего лишь выдумкой Рассказчика?..

— Как?!

…Что, разумеется, друзья детства и прочего имеются у всякого — и череда их сопроводила меня от Бриджтаунской начальной до Стратфордской средней и Тайдуотерского УШа (то же относится и к обычным инициирующим «познавательным экспериментам» детства, отрочества и юности); однако никто из них не был для меня столь же важен — единолично, последовательно и уникально, — сколь «Нед Проспер» для «Дж. И. Ньюитта». Ах, если 6 у последнего и вправду был такой друг — причем до сих пор!

К удивлению и облегчению Дж., жена его, вместо того чтобы вылить свое шампанское ему на голову и позвонить по 911, всего лишь округляет глаза, глубоко вздыхает и саркастически осведомляется:

— Так что же, за наш ménage à trois?[96]

Но затем добавляет:

— Нет, спасибо, дружок, — и ты наверняка дурачишь меня, уверяя, что он, и его «Третье размышленье», и все остальное были сплошными выдумками, подобными Сыну в Скенектеди и Дочери в Дулуте, и если так, то довольно уже!

Он снова берет ее за руку. Улыбается. Покачивает головой:

— Нет-нет. Иногда мне наполовину хочется, чтобы они такими и были, чтобы я мог придумать «Времена года» с нуля. Но мы никогда не узнаем наверное, был ли роман Неда обманом. Что сам он — обман — это моя тупоумная, импульсивная, Бог-весть-откуда-взявшаяся выдумка. Этот парень существовал во плоти и крови.

Покачивая головой:

— Это ты сейчас так говоришь. А после инаугурации нашего Новоизбранного Президента объявишь, наверное, что он — это ты: что именно ты уплыл от берега Мексики в море, дезертировал из армии, назвался Джорджем Ирвингом Ньюиттом и жил с тех пор долго и счастливо.

— Слушай, а вот это мне нравится!

— Я иногда гадаю: кто же ты такой, Джи?..

Ну и ладно: я тоже.

Еще один глубокий вдох-выдох.

— Но все равно люблю тебя.

И я тебя.

Наконец:

— Так, хорошо, а мы-то кто — тоже выдумки, такие же, как сочиняемые тобой истории и мной стихи? Плоды чьего-то полоумного воображения?

Он пожимает плечами: этого нам знать не дано. Но на наш, по крайности, взгляд, мы офигенно реальны, любовь моя, и впереди у нас, до того как всё — включая и долгую зиму, которая ждет, похоже, Новоизбранного Президента, — примет дурной оборот, есть еще несколько глав, стихотворений и времен года…

— Ну так напиши же новый роман Дж. И. Ньюитта — пока железо еще горячо, — рекомендует Аманда Тодд, — или, по крайности, тепловато?

Она постукивает себя по виску, затем наставляет палец более или менее в сторону Джи:

— Для начала сказать, о том, что перечень Последних Вещей твоего может-быть-выдуманного дружка включал в себя и Последние Слова, ну и о том, как ты пытался извлечь их оттуда, а?

Бокалы пусты, но бутылка еще наполовину полна, а мы и вправду разошлись (на следующее утро) по нашим раздельным-но-равноправным кабинетам — где Рассказчик, снова поблагодарив свою Музу Муз, провел некоторое число приятных декабрьских часов, вспоминая и воссоздавая многие из элементов Недова Перечня Последних Вещей, которые он распределил теперь по последовательным категориям. Одна содержала, для начала сказать, Последние Вещи Юности, из коих некоторые здесь уже упоминались и отдавали, как правило, горчинкой печали, но не сожалений, отмечая собой переход к некой предположительно большей/лучшей вещи или стадии: Последний Год или День Учебы в (Чем Угодно)! Последняя Ученая Степень! Последний День Девственности! Отрочества! Неженатости или Незамужества! Для сравнения: Последние Вещи Недовой Взрослости, какими он знал их или придумал, обходились уже без восклицательных знаков: Последний День в определенном жилище, на работе или в городе — скажем, перед тем, как перебраться в некое новое и предположительно лучшее Следующее, ну, например, заменить свой милый старый автомобиль другим, более шикарным. Последний Год или День третьего десятка лет, затем четвертого, пятого, шестого… А следом, Последние, если до них удастся дожить, Вещи позднего возраста с их более осенним привкусом: последняя работа, на которую приходится таскаться каждый день; последний день на работе; последняя зарплата перед выходом на пенсию. Последняя новая машина. Последняя квартира перед «переселением» в дом престарелых, произведенным, к примеру, матушкой Манди с помощью дочери. («А кто поможет нам? — в скобках задумывается Дж. — Дочь из Дубровника? Сын из Сиама?») Как отметил однажды Нед, есть вещи, которые стареющий человек мыслит как Возможно Последние — такие, скажем, как Последняя-По-Всем-Вероятиям Поездка в какую-то любимую европейскую страну либо в дальний край собственной, в Аляску или на Гавайи — в противоположность Первым-И-Предположительно-Последним-Посещениям ну, скажем, Бора-Бора, Тасмании или Антарктики, до которых Н. за усеченные сроки его жизни так и не добрался, да и Дж., пересматривающий этот перечень, тоже, хотя, как знать, он и Манди могут еще… И напротив, существует немало вещей, которые не воспринимаются как Последние, но в дальнейшем такими и оказываются: Последний-Теннисный-Матч или Спуск-На-Горных-Лыжах, после которых повреждение плеча или колена заставляет тебя отказаться от этих столь любимых тобой видов спорта; Последний Секс перед тем, как ты исчерпаешься, так сказать, вследствие несостоятельности и/или безразличия. Последняя Встреча с Кем-Бы-То-Ни-Было перед Его/Ее безвременной кончиной. Последний «Нормальный» День — сам по себе он ничем от других не отличается, но в ретроспективе представляется полным блаженства, поскольку на следующий после него ты прошел рутинный врачебный осмотр, обнаруживший у тебя неоперабельный рак поджелудочной железы…

И Последний Пропади Он Пропадом Перечень последних Пропади Они Пропадом Вещей, идет? Потому как по Перезрелом Размышлении кому он, на хер, нужен, этот разбор полетов, чтоб не сказать полетный разъёб?

Ну что же: на самом-то деле, когда-то давным-давно Старпер-Писака Джордж Ирвинг Ньюитт поимел вышеупомянутый Полетный Разъёб (или, возможно, это его самого поимели) в туалете тогда еще нового треххвостого, четырехмоторного «локхида-констеллейшн», где-то над Канзасом, а может, Небраской (во время его первого и единственного рекламного турне, посвященного первому и единственному из опубликованных им романов) — при активном участии Не Суть Важно Кого: он был тогда уже разведен и еще не женат и на удивление (собственное) неплохо, если учесть все обстоятельства, справился и с ПР, и с Первым Романом в-ту-пору-еще-не-СППа.

Но это совсем другая история, объявляет ДжИН в первое утро нового года своему монблановому Meisterstück'у, ибо понимает, что, хоть всяко Третье Размышленье его должно отныне посвящаться могиле, для того чтобы покончить с этим опусом — или прикончить его, это уж как получится, — потребны еще и Первое, и Второе. А может — какого черта? — об этом роман и написать? В ну, скажем, пяти «временах года»? Имеющий предметом своим…

Ладно, там видно будет.

— Сделай это, — соглашается Аманда Тодд (не вслух, дабы не прервать Его размышлений, как, очевидно, прервала она Свои, но, по существу, соглашается, приотворив дверь Его кабинета ровно настолько, чтобы помахать супругу на прощание пальчиком, как делает обычно, откладывая сочинение стихов на потом и покидая Свой кабинет, дабы отправиться по каким-то делам) и присовокупляет к этому безмолвному «пока» тихое чмок, означающее у Манди: «скоро вернусь»…

После словия:

пять постскриптумных сценариев

1. Теперь слышишь?

Алло?

Описав вчерне и более или менее отредактировав последнее его Все-что-угодно и, по обычаю их дома, вручив манускрипт своей миссис на предмет вынесения ею — во благовременьи — критического суждения, бывавшего порою суровым, но всегда попадавшего в самую точку, Автор/Рассказчик ДжИН позволяет себе вполне заслуженную им передышку, способную, как он надеется, освежить его, еще даже легче, чем он, утомляющуюся музу, и решает того ради притронуться хотя бы и с краешку к любимым его литературным краеугольным камням, — он часто делает это, завершая одно произведение и еще не взявшись за другое, в надежде на то, что обновление ориентации по этим долговечным путеводным звездам обновит и его вдохновение. Помогает в этом смысле и исполнение кое-каких пустяковых домашних и кабинетных дел.

Есть там кто-нибудь?

В виде первого мероприятия по части перепритрагивания к краеугольным камням он мог пролистывать, к примеру, «Сатирикон», сочиненный в I столетии нашей эры шаловливым и бойким Петронием Арбитром, — и для того, чтобы напомнить себе, как развлекались распутные римляне, когда не были заняты захватами известного им мира, и чтобы еще раз раскланяться с прародителем (знали они его или нет) всех последующих сочинителей комико-сатирической прозы, начиная с Сервантеса, Дидро, Стерна, Свифта и кончая (он именно это и разумеет — кончая) Джорджем Ирвингом Ньюиттом. Руководствуясь тем же духом, он снимает с полки, мечтательно взвешивает на руке и, не открыв, почтительно возвращает обратно многажды-но-давно-уже пролистанный том «Улисса» Джеймса Джойса, снабженный, когда он проходил на первом курсе Тайдуотерского УШа «Современную Лит-ру», закладками, указующими соответствие каждой части этой книги Гомеровой «Одиссее». «Телемах», «Нестор», «Протей», «Калипсо», «Лотофаги» и проч.: то было крещение ДжИНа, произведенное посредством полного окунания в Высокий Модернизм, — деяние, каковое собственное его поколение литераторов воспроизвести затруднилось. А следом он стягивал с полки, возвращал на место, стягивал снова и почти против воли своей перечитывал один из двух томов полной «Тысячи и одной ночи» (найденных, как и прочие краеугольные камни, среди остатков его и Манди библиотеки под обломками их сокрушенного торнадо дома в «Бухте Цапель»), и на сей раз

Спецэффекты — ковры-самолеты; заклинания; джинны, исполняющие, вылезая из найденных на берегу бутылок, любое желание, — произвели на него впечатление менее сильное, нежели подробные описания украшенных самоцветами дворцовых ворот, уродливых рож, товаров, кои продают на базарах коварные купцы. Одним словом, текстура — никогда не бывшая сильной стороной Писаки Ньюитта. И как всегда, его неимоверно очаровывало искусство, с которым Шахерезада вкладывала одну в другую взаимосвязанные истории, дабы сохранить свою жизнь и избавить царя от убийственного, губительного для его царства женоненавистничества, — точно так же и ДжИН упаковывал в скобки и тире череду придаточных предложений, словно пытаясь отсрочить завершение главного и начало другого. В случае Ш. руководящим принципом было: Позабавь его или умри! В случае Дж…

Не спрашивайте.

Ну а сможет ли сие ритуальное перепритрагивание перевдохновить или переободрить трогателя — вскрытие покажет.

Как трогательно.

Что касается Мероприятия Второго, а именно исполнения кое-каких пустяковых домашних и кабинетных дел, Автор/Рассказчик пусть и не совершенно безграмотен в смысле техническом, но определенно является Человеком Пожилым, справившимся за десятилетия, которые отделяют Великую депрессию 1930-х от нынешнего глобального экономического спада (2009-й и далее), с переходом от механических пишущих машинок к электрическим, затем к череде не столь грохотливых, все более быстрых и мудреных настольных компьютеров (которые использовались в его и Манди хозяйстве лишь для ввода и редактирования текстов, электронной переписки, коротких прогулок по интернету и сооружения простеньких электронных таблиц, но никогда для видеоигр, просмотра фильмов, скачивания музыки, чтения новостей, «блогинга» и тому подобного). Дж. считает, что в его возрасте и при его уровне развития ему можно простить стенания по поводу необходимости обменять также престарелый и, возможно, поврежденный торнадо — во всяком случае, уже почивший, «старый» «Аррlе iMac» (и купленный-то всего девять лет назад) — на новый, ультрасовременный, плоскоэкранный аналог, и это в первый год президентства Обамы, когда пенсионер-преподаватель, живущий на Восточном берегу штата Мэриленд в малоэтажном, скромном, но свободном от каких ни на есть обременений кооперативном доме, может считать себя счастливцем в сравнении с тридцати с чем-то летним безработным, старающимся найти деньги на оплату ипотеки и получаемого его детьми образования. Он и Манди, считает Дж., пусть и стиснув зубы, но помогли экономике, заменив новой моделью не только его «старый» компьютер, но и «старый» сотовый телефон (несколько недель назад слетевший, по-видимому, с его поясного ремня, когда он и миссис Миссис — в настоящее время работающая в ее скромном домашнем кабинетике, через коридор от кабинета мужа, — разъезжали на велосипедах по Стратфорду и не далекому отсюда парку, что раскинулся по берегам Матаханнока). Остается лишь надеяться, что даже слишком Старый для айподов, МРЗ, «Блэкберри», палмпилотов (и прочих высокотехнологичных прибамбасов, которые ко времени, когда вы прочли этот списочек, уже сменили только что названные) Пердун рано или поздно освоит и два этих новых приобретения, как смог он освоить (но ни в коей мере не овладеть всеми их возможностями) предшественников оных. Однако сейчас он просто одуревает от их звонков и гудочков: какое множество «приложений» и каждое — со своим набором опций и установок! К тому же два этих гиперприбамбаса взаимосвязаны (во всяком случае, взаимосвязуемы, как усвоил он, читая соответственные «Руководства пользователя») — в отличие от их предшественников. Почему, спрашивается, твой компьютер должен жаждать соития с твоим же мобильным телефоном, и наоборот? О.: потому что в наши дни последний — это уже не просто телефон, каким был его предшественник и каким является по-счастью-пока-остающийся-с-нами «старый» телефон Манди, он способен еще и фотографировать (и компьютер, да поможет нам Зевес, тоже), посылать текстовые сообщения и вообще обладает полудюжиной — а то и полутора дюжинами — других изощренных (или извращенных) способностей, компьютер же, глядишь, да и пожелает, а то и возжаждет «доступа» к его «файлам», или наоборот, — то есть если Дж. когда-нибудь поймет, к чему может он эти приложения приложить.

Кто-нибудь, помогите ему выбраться отсюда!

Да ты не волнуйся: доживешь до восьмидесяти и выберешься, долго ждать не придется. А между тем с постоянно меняющей пропорции смесью презрительного раздражения, любопытства, озлобления, зачарованности и разочарования, он — в утренние часы, официально зарезервированные для работы с музой и выполнения иных кабинетных дел, — ковыряется в этих замысловатых новых игрушках. И как раз в ходе возни/исследования/апробации/неудач с их кровосмесительными взаимосочетаниями — выясняя, к примеру, с помощью «Гугла» разницу во времени между Мэрилендом и Марокко[97] и оставаясь при этом подключенным к сотовому телефону через некое беспроводное средство связи, о котором он ничего пока в руководствах не прочитал, — Дж. и слышит впервые ее голос:

Алло.

Голос женщины, судя по звучанию, не молодой и не старой: серьезный, но приятный голос зрелой женщины, доносящийся откуда-то из пространства между компьютером (который стоит на столе у стены кабинета, в той его части, каковую Дж. именует «Производственной зоной») и сотовым телефоном (в настоящее время лежащим на «Рабочем» столе у противоположной стены, рядом с беспроводным стационарным, рядом с настольным календарем, картотечным ящичком, пробковой доской и тому подобным: то есть в «Творческой зоне», где Дж. пишет от руки первые черновые наброски своих СП-Произведений и где вновь раздается, — но из чего он исходит: из цифрового оповещающего о погоде радио? из электрической точилки для карандашей? — тот же голос, на этот раз вопрошающий:

Есть кто-нибудь?

— Временами я и сам об этом гадаю? — признается он себе или кому угодно.

Может быть, это Манди звонит на его новый сотовый со своего — или с трубки стационарного телефона, стоящего на ее письменном столе? Вряд ли она стала бы делать это до того, как он покончит с настройкой новой игрушки и окажется готовым к пробному звонку. Да к тому же Манди, как он полагает, общается сейчас со своей музой, чем и мужу ее следовало бы заняться вместо того, чтобы вот так вот валять дурака. Но, уже ввязавшись в это дело, он оказался более или менее на крючке.

Ты меня слышишь?

Классический при звонке по сотовому вопрос — и это действительно смахивает на голос Аманды, изображающей какую-нибудь внештатную сотрудницу службы технической поддержки или просто произносящей слова с аффектацией, словно бы курсивом.

— Ну, — произносит он, на сей раз вслух — и чувствует себя престранно, точно сам с собой разговаривает, — кого-то я слышу. Вопрос только в том, кто — вернее, кого — и откуда? Вы-то меня слышите?

Ответа нет, — надо думать, не слышит, и… да и пошло оно все: Ему необходимо пописать, налить себе еще кофе и рассказать Манди о фиаско, которое он потерпел с новыми игрушками. Однако, опорожнив пузырь, спустив воду, застегнув молнию на ширинке и помыв руки во второй или третий с рассвета раз (повторяющийся каждые два часа ритуал восьмидесятилетних без малого обладателей разросшейся простаты, последняя стадия коего есть дань особого внимания к свирепствующему ныне свиному гриппу), он со средней силы удивлением обнаруживает, что кабинет жены пуст: дверь не прикрыта, но распахнута, настольная лампа и компьютер выключены, а если бы жена находилась где-то неподалеку — ушла, к примеру, во вторую их уборную, — они остались бы включенными. Не находит он ее и на кухне, где пополняет кофе свою термосную кружку и отключает до конца дня автоматическую кофеварку.

— Манди?

Скорее всего, вышла, чтобы отправить по почте какой-то оплаченный счет. Или же — утро нынче яркое, солнечное, безветренное, теплое для середины марта — сидит с записной книжкой в руке, размышляя, на речной пристани их кооперативного поселка, есть у нее такое не частое, но обыкновение. И если вспомнить (с запозданием), разве не помахала она ему некое время назад пальчиком — скоро, мол, вернусь? Возвращаясь с кухни, он сворачивает в гостиную, окна которой выходят на реку: внизу ее не видно. Ну ладно, она где-то рядом — разговаривает, быть может, с соседкой, также спустившейся к почтовому ящику их дома, или изучает висящую рядом с ним доску объявлений. Господи, да ничего же страшного не произошло, и к тому же он знает: ей хочется, чтобы он не дергался всякий раз, как ненадолго теряет ее из виду (не то чтобы он так уж сильно дергался, но все же…), ведь и ему хочется, чтобы она, отлучаясь на краткий срок или как-то иначе становясь временно недостижимой, осведомляла его об этом — вот как сам он рутинно сообщает ей, даже с риском прервать ее размышления, о своих перемещениях. Ладно, на сей раз она, если ему не изменяет память, проделала это, — но как часто, когда они приходят вместе за покупками в супермаркет или в универмаг, он, завершив осмотр какого-нибудь товара, оборачивается к ней и обнаруживает, что она, стоявшая, как он полагал, рядом, куда-то исчезла! И начинает методично обходить магазин, заглядывая во все проходы, от продуктового до молочного, от мужской одежды до детской, пока не находит ее, — но иногда ведь и не находит вплоть до второй попытки: либо она покидает проход с одного конца, когда он заходит туда с другого, либо он не замечает ее, заслоненную прочими покупателями. «Почему это тебя так волнует? — спрашивает она. — Если мы потеряемся, ты просто подожди меня у касс». Он сознает — это обратилось у него в навязчивую идею, ему даже снятся плохие сны: как он теряет ее не в стратфордском «Сейфуэе» или «Уолгрине», но, скажем, на танжерском базаре, где приятный во всех иных отношениях маленький нищий бродяжка, чьи услуги (он набивался нам в гиды) мы вежливо отклонили, потащился за нами, выкрикивая: «Грязные жиды! Грязные жиды!» — как будто каждый не имеющий гида турист-немусульманин есть ipso facto[98] еврей и ipso facto еt сеtега. Но то был все же Танжер — город, вдохновивший Римского-Корсакова на сюиту «Шахеразада», а Матисса на серию «Одалиски», — город, в котором Дж. И. Ньюитт ощущал наибольшую близость к его любимой сказительнице: особенно во время вечерней молитвы, когда муэдзины напевно сзывали правоверных (через установленные на подсвеченных минаретах усилители) в ближайшие к отелю Ньюитт/Тоддов мечети.

— Раньше ты так не тревожился, — выговаривает ему супруга, когда он наконец находит ее или пересказывает ей один из таких пугающих снов; сейчас он слышит эти слова, наполовину веселые, наполовину ворчливые, так ясно, точно с ним снова заговорил компьютер/сотовый/все что угодно.

— Это потому, что раньше я не был старпером, — соглашается он, всегда готовый признать, что источник этого по преимуществу умеренного Страха Разлуки кроется, вне всяких сомнений, в его все укрепляющемся осознании тиканья Статистических Часов: большая часть благословенной совместной жизни осталась позади и теперь уж в любой год, в любой семестр (их преподавательская, календарная мерка), в любой, на самом-то деле, день …

Манди?

Его ли голос произносит как бы курсивом милое имя, или голос сотового/компьютера, или никто ничего вслух не говорит, однако следующими курсивными строками в новом, незавершенном покамест произведении Ньюитта — и трудно сказать, завершится ли оно, — будут такие: Притворись, что ты просто хочешь зазвать ее в свой кабинет, чтобы она послушала эту жутковатую Джиннию, — собственно, ты и вправду этого хочешь, — и ступай проверь еще раз каждую комнату квартиры плюс стенные шкафы, балкон, наружный коридор, лестницу до самого первого этажа, гараж, парковку — все, что придумаешь. И, увидев, как она возвращается с пустой мусорной корзинкой или чем угодно в руках, ты ощутишь огромное облегчение и проникнешься сознанием собственной патологической глупости.

Идея недурна. А если я не?..

Что «не»? — не найдешь ее или искать не пойдешь? Давай-ка разнообразия ради представь себе наилучший и наивероятнейший сценарий вместо наихудшего/наиневероятнейшего и просто сядь напечатай еще несколько предложений Дж. И. Ньюитта, может быть в менее параноидальном и заводящем тебя тоне.

«Джинния» — он видит, как она произносит это слово и записывает его (не с помощью еще непривычного нового компьютера, но верным, старым самоструйным пером, — как приятно снова вернуться к нему!). Слово вызывает из памяти не только джиннов/ифритов/маридов «Ночей», но и ее, столь любимое им, давным-давно отринутое второе имя. Аманда Джин Тодд — так назвали ее родители, и хотя ко времени, когда Дж. познакомился с нею, она давно уже отбросила «Джин» (на том основании, что двойные имена наподобие «Барбара Энн», «Сьюзи Мэй» и «Аманда Джин» отдают, на ее вкус, южной деревенщиной), он и до сей поры иногда поддразнивает ее этим именем: «моя чудотворница Джинни» называл он ее в первые их годы, когда одно ее прикосновение доводило его порой до эрекции; или, поглаживая ее по лобковым волосам: «Моя каштановая Джинния». Или же — когда знакомил ее с «Ночами», в переводе которых арабское обозначение этих отвечающих за развитие сюжета духов транслитерировалось по-разному: «Я ДжИН, ты Джинния: Сезам, откройся! — говорю я, и преданный Ифрит твой с радостью войдет в тебя».

И прочее в этом роде. Ах, какие были дни — не то чтобы поздние, нынешние, не сладки, не сочны, не драгоценны. Безнадежно драгоценны — по вышеупомянутым статистическим причинам, — в том-то вся и загвоздка, и почему бы ему не закрыть к чертям собачьим долбаную ручку, не перестать внушать себе или притворяться, будто он слышит голоса, не перестать пугать себя до усеру тем, что его Без-Которой-Никуда отсутствует там, где ей полагается присутствовать в этот час буднего дня, или тем, что отсутствие ее есть Дурной Знак, и просто-напросто пойти ипоискать ее, вместо того чтобы воображать, будто он уже сделал это — и впустую?

— Эй, Манди? Иди сюда, послушай. Манди?

Ты произносишь это вслух или всего лишь записываешь?

2. Ты там?

Ну-с, разумеется, в кабинете ее нет — стихов в нем Манди не сочиняет, счетов не оплачивает, ремонтников не вызывает и/или следующей поездки Тодд/Ньюиттов на отдых (в Канадские Скалистые горы, насколько он помнит, в августе) не подготавливает. Открыв холодильник, чтобы глотнуть из своей бутылки родниковой воды, Дж. обнаруживает, что ее бутылка — с другой, чтобы не перепутать их, этикеткой, даром что пополняются обе из одной галлонной бутыли, стоящей, пока она не опустеет и не отправится в мусорный бак, на разделочном столе, — отсутствует. Отсутствует и список неотложных дел и покупок, удерживаемый обычно магнитиком на дверце холодильника, а кроме того, исчезли — это он уже специально проверяет — голубые пластиковые пакетики со льдом, хранящиеся на дверной полке все того же холодильника, и маленькая, всегда стоящая в постирочной холодильная камера — и те и другую они, отправляясь за покупками, непременно берут с собой. Стало быть, ясно: машина Манди на ее пронумерованном месте кооперативной стоянки тоже отсутствует, потому что — ну конечно! — у нее какие-то дела в кампусе, в том числе и (как он теперь более или менее припоминает) ленч с тем малым, который после ее ухода на пенсию занял в Стратфордском колледже пост директора «Дома Шекспира». Как же он об этом забыл? Ведь оно, скорее всего, и в его настольном календаре обозначено, а напоминанием Манди его отвлекать не стала, полагая, что он общается с Музой СП Писанины, а не ковыряется во взаимосвязях компьютер/сотовый, и решила прикупить, раз уж ей приходится ехать в город, кое-что в магазинах — обычное домашнее дело, в исполнении коего супруг с неизменным наслаждением ей помогает — то есть с почти неизменным, за вычетом вышеупомянутых «Куда-же-она-подевалась?». И стало быть: угомонись! Не дергайся! И напиши хотя бы одно предложение!

Или нажми несколько кнопок…

Ты там?

Я здесь, Джинния. А ты-то где? И кто?

Я, как ты слышишь, здесь.

Здесь — это где?

Там, где находится здесь. Что же касается «кто» — как тебе сказать… Возьми кого хочешь — он кто? Кто есть «кто»? Да и сам-то ты — кто?

Я — Дж. И. Ньюитт, если ты не в курсе: Поищи его в «Кто есть кто в Постмо… в Посмертной Литературе».

Посмертной?..

Ну, ты же помнишь ту чушь насчет Смерти Романа, верно? Под конец двадцатого века с ней носились все кафедры английской литературы. Говорили, что он и рожден-то был для смерти — как и Ваш Покорный, и все остальные мы; с тех пор бедняга усердно умирает и, можно надеяться, будет еще умирать энергично и долго. Конец связи?

Ты же сам сказал, еще не конец.

Ты знаешь, о чем я: Теперь твой черед.

Умирать? Не мой métier[99], дружок: Ты же наверняка читал, что хоть нас, джиннов, и удается временами заманить обратно в бутылку, но мы, увы, поражены бессмертием.

«Поражены», говоришь? Так оно заразно? Передается половым путем?

Слышал бы ты себя!

Я слышу тебя, Дивная Джинния.

Твоей возлюбленной соложнице и сожительнице с сорокалетним стажем довольно на пару часов покинуть дом, и ты начинаешь подбивать клинья к ёбаной оргтехнике!

Смачное определение не осталось незамеченным. Как сказал о своих поздних годах какой-то другой старикашка: «Секс уходит. Память уходит. Но память о сексе не уходит никогда».

Избавь нас от подробностей.

«Нас» означает предположительно и нераскупоренную джиннию/ифритку/мариду Дж. И. Ньюитта, и его Терпеливого Читателя, буде таковой существует. Возможно, чтобы избавить себя от подробностей, госпожа Голосовая Джинния напоминает ему далее, что в последнее время Дж. И. Ньюитт — стоит его супруге выйти из дому, а то и просто внезапно пропасть из поля зрения — все чаще стал упражняться в более или менее пугающих «А Что, Если»? А что, если она скатилась по лестнице их дома (происшествие более вероятное в его возрасте, чем в ее) или же у нее лопнула невесть-откуда-взявшаяся аневризма? Что, если на парковке «Сейфуэя» на нее, садившуюся в зеленую, точно песто, «хонду-сивик», напал грабитель (такое может случиться даже в нашем не богатом преступлениями Стратфорде/Бриджтауне), или в них обеих врезался бесшабашный водитель, или их раздавило упавшим деревом, какие мы порою видим на сельских дорогах округа Эйвон?

Да ладно тебе: куда вероятнее другое: она завела интрижку с каким-нибудь СтратКоллегой, потому что ей уже все печенки проела твоя паранойя — или твоя недавно возникшая склонность вызывать заклинаниями сексуальных джинний.

Так ты, стало быть, сексуальная?

Забудь.

Он забывает, по крайности на время, зато записывает, для памяти, свое решение воздержаться, когда Манди поедет на давно уж назначенную двухдневную конференцию Ассоциации писателей Восточного побережья — в следующий уик-энд, так? и, кажется, в Маршихоупском УШе? — от столь мрачных и, следует покаяться, притянутых за уши (но не невообразимых, что и требовалось доказать) нестерпимых тревог. Каковые, он готов это признать, вдохновляются не одной лишь любовью, но и заботой о личных его интересах: зависимостью, и практической, и эмоциональной, распространившейся на столь многие сферы его жизни — от присутствия в ней любящей подруги, она же нравственно-этическая путеводная нить, до планирования обедов, оплаты счетов, технического редактирования, стирки — да всего на свете. Ему хочется верить, что и он кое-какую пользу приносит: управляет как умеет их незамысловатыми финансовыми делами и ведет домашнюю бухгалтерию; пылесосит полы между проводимыми ею еженедельными уборками; исполняет некоторые чисто мужские задачи — накачивает шины, проверяет в машинах уровень тормозной жидкости, починяет дома то да се; помогает ей на кухне, — но, хоть ни один из них и представить себе жизнь без другого не может, он уверен (вопреки ее пылким, восклицательным отрицаниям): если случится самое страшное, ей справиться с этим будет легче, чем ему. В возрасте Тодд/Ньюиттов, стоит ли говорить, многие их коллеги уже овдовели — кто в результате вышенафантазированных несчастных случаев, кто по причине милосердно скоропалительной или безжалостно долгой болезни, а один, по крайней мере, вследствие пьяного самоубийства. Как это ни удивительно (для нас, Ньюитт/Тоддов), вдовцы и вдовицы в большинстве своем управились жить и дальше — благодаря, разумеется, разветвленной сети всегда готовых прийти на помощь друзей и родственников. Кое-кого поразила хроническая депрессия, но большинство наших знакомых — при поддержке их взрослых детей — стоически обменяли прежние свои дома на квартирки, а то и переселились в приюты для престарелых, находившиеся, случалось и такое, на другом конце страны. Они еще захаживают в клубы знакомств, работают в благотворительных организациях, а некоторые вступили и в новые браки. Невообразимо!

Даже для типчика, работа которого в том и состоит, чтобы воображать не одно, так другое — к примеру, пришествие в его кабинет сексуальноголосых «Джинний»? Столь удачно совпавшее с неприсутствием, скажем так, его же супруги, без-которой-ничего?

Можно спросить, на что ты, мать твою, намекаешь?

Можно. Поскольку ты вызвал из взаимосцеплений офисных прибамбасов мой Манди-подобный голос в твою, открываю кавычки, «Творческую Зону», кавычки закрываю, я полагаю, что теперь ты готов, воспользовавшись временным предположительно отсутствием миссис Миссис, вызвать в «Зону Деловую» и мое столь же временное, но (в буквальном смысле) сказочное физическое тело: я буду гола, как рыбка, тонка и резва, подобна твоей супруге, какой та была, когда вы с ней порезвились впервые, — только волосы у меня, я думаю, потемнее, ведь мы, Джиннии, все как одна арабско-персидских кровей, — и мы с тобой займемся Делом, я усядусь верхом на твою волшебно воскресшую мужественность, мои свежие юные сосочки будут хлестать тебя по лицу, выбивая последние мысли из твоей гериатрической головы. Или нет, скорее, вбивая их, пока ты не обзаведешься готовностью извергнуть не очередную СПП, но настоящий ССТДФ: Стремительный и Сверкливый Тур-де-форс![100]Когда же твоя женушка вернется, покончив с делами в городе и в университете (если она и вправду занимается ими и если она действительно там), ты поразишь ее Достижением с прописной «Д», совершенно отличным от тех, какими угощал бедняжку в последнее время. Что скажешь, Босс? Давай заделай себе последнее Видение с прописной «В»!

Ну хорошо, раз уж ты спрашиваешь, скажу: а) что мне всегда было невдомек, откуда взялось выражение «голая, как рыбка», если каждую рыбку, какую когда-либо видел я, покрывала чешуя…

А мы ее почистим. Может, сейчас и начнем?

И б) что с меня уже хватит на сегодня Старперских Прельщений. Возвращайся в свою бутылку, девочка, я же поеду к «Боззелли», пообедаю с Манди, а после мы с ней займемся еженедельными покупками.

Не надо себя дурачить.

Вот и ты себя не дурачь, думает или пишет Джордж Ирвинг Ньюитт, обращаясь то ли к «ней», то ли к себе, то ли к ним обоим. Она пошла проверить почтовый ящик, через минуту вернется. У нее дела в городе, вернется после обеда. Она репетирует свое выступление на той конференции Побережных Писателей (в которой он, гордящийся творчеством Манди и стихами ее наслаждающийся, решил, хоть и с сожалениями, участия не принимать, поскольку место ее проведения пробуждает в нем слишком много горестно-сладостных воспоминаний о первом его браке), вернется вечером. Или ни того, ни другого, ни третьего?

Впервые он набирает на своем новом сотовом номер ее телефона — и получает голосовое извещение, и этот голос так же похож на голос «Джиннии», как ее — на голос его жены:

Оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала.

— Манди? Где ты? Голубка?

3. Алло?

«Инструмент Сатаны» — так назвал Марк Твен только-только изобретенный Сэмюэлем Ф. Б. Морзе телефон[101]. Джордж Ирвинг Ньюитт склонен согласиться с этим определением — с той, впрочем, оговоркой, что телефон, подобно другим блестящим выдумкам дьявола (телевидению, интернету, алкоголю, человеческому воображению), имеет и свои достоинства, делающие его почти незаменимым. Будучи по преимуществу телефонофобом, склонным скорее обмениваться со знакомыми и коллегами сообщениями по электронной почте, чем звонить им, человеком, напуганным толпищами людей, которые болтают по сотовым на улицах, в магазинах, в ресторанах и на стадионах (не говоря уж о тех, кто ведет при этом машину!), он тем не менее готов признать, что по части приватности телефонные звонки намного превосходят письменные сообщения. Все-таки они в большей мере похожи на разговоры, ведомые с глазу на глаз: звук голоса, спонтанный обмен мыслями. Он рад тому, что видеотелефоны так в двадцатом веке и не прижились, хоть многие и верили, что это случится, и хорошо понимает причины популярности у молодежи двадцать первого века «Фейсбука», «Ю-тьюба» и тому подобных аудиовизуальных средств общения, однако ему они не подходят — нет уж, спасибо. Подобно настольному компьютеру в «Производственной зоне» его кабинета, телефон в «Деловой зоне» оного — да и другие, расставленные по квартире Тодд/Ньюиттов, — суть инструменты вершения домашних и профессиональных дел: удовольствия ради ДжИН к ним обращаться не стал бы.

Даже если бы Джинния со Светло-Каштановыми Лобковыми Волосами вдруг выпрыгнула из них и позволила Папочке поиметь ее в попочку?

Особенно в этом невообразимо неправдоподобном случае.

Который, однако ж, ему удалось, помнится, вообразить в необъяснимом отсутствии его отсутствующей супруги.

За что ему стыд и позор, — впрочем, он должен напомнить всем, кого это касается, что Творческое Воображение, как и сновидения, никакой ответственности за что бы то ни было нести не может. Важно только одно: как ты им пользуешься.

Вот и давай посмотри — как! Твой ход, Папочка…

Он напоминает далее всем, кого это касается (себе главным образом), что ничего необъяснимого в «отсутствии» Манди нет — в рассуждении как местонахождения ее, так и его продолжительности: она отправилась на КАПВП, ежегодную Конференцию Ассоциации писателей Восточного побережья, проходящую в Маршихоупском Университете Штата, помнишь? Там, где полвека тому назад Джордж Ирвинг Ньюитт начал свою преподавательско-педагогическую карьеру чтением вводного курса Литературной Композиции.

Ты хочешь…

Чего Рассказчик хочет, так это либо того, чтобы жена его уже вернулась домой, к нему (что она должна бы уже была сделать и, несомненно, в скором времени сделает: уик-энд, на дорогах, скорее всего, заторы; ты, наверное, думаешь, что она могла бы и позвонить, но он же знает, что она знает, как он не любит телефонные разговоры), либо того, чтобы он был сейчас рядом с ней, — первое предпочтительнее. Он терпеть не может есть и спать в одиночестве; застилать по утрам их огромную постель; готовить еду и смотреть наедине с собой телевизор — здесь, где они делали вместе без малого все, за вычетом лишь посещения уборной и кабинетной работы! Он очень жалеет теперь, что не поехал с ней в Маршихоуп, но…

Но как ни чтишь ты твое первое, давным-давно сорвавшееся брачное приключение с мисс Маршей Грин, его mise en scène[102] тебе все еще неприятна и бу-бу-бу-бу-бу. Давай не будем вдаваться в это. Ладно?

Да я и не собирался — и, в общем, я все уже понял. Манди с минуты на минуту вернется, и потому забудь об этом. Она просто немного запаздывает, вот и все.

Как скажешь. Но, помнится, ты что-то такое говорил насчет, открываю кавычки, «топить в унитазе», кавычки закрываю, нет?

А ты — о светло-каштановых волосах. По-моему, раньше упоминались темные.

Так взял бы и проверил, мм? Даже по твоему самообманному графику у нас еще остается куча времени для забав.

Возвращайся в бутылку, девочка: Если бы ты изловила меня лет сорок назад, между брачными главами моей жизни, мы с тобой наверняка проверили бы все что угодно. Но, увы, в то время не было ни компьютеров, ни сотовых, чтобы скрещивать их и скрещиваться с ними, а теперь Твой Покорный — вовсе не твой, разве что как собеседник в этом утомительном/тревожном/нервозном/развязном/коротающем-время/понарошечном разговоре: он — давно-счастливо-безгрешно женатый Старикан, которому очень, очень не хватает его Миссис.

И который ничего пока не вкусил — ни Джиннии в ее Светло-Смуглой Плоти, ни утраты миссис Манди, коей ему правда-правда не хватает.

«Правда-правда»? Какого Х-пробел-пробел значит это твое «правда-правда»? И твое «утраты»?

…

Ну?

…

Алло?

…

Слушай, чтоб тебя: Я с тобой разговариваю! Алло? Алло?

…

4. Джинн и Тоник

Когда женщина, бывшая почти полвека спутницей твоей жизни, возвращаясь домой с конференции второстепенных писак, которую она, иронизируя над собой, так и называла: Конференция Второстепенных Писак, внезапно и совершенно неожиданно гибнет — скажем, при лобовом столкновении песто-зеленой «хонды-сивик» с произведенным компанией «Дженерал моторс» на миг утратившим управление серебристо-бронзовым грузовым пикапом «сьерра 4х4», престарелого водителя коего, ведшего свой драндулет по 444-му шоссе округа Эйвон на скорости 55 миль в час, внезапно постиг — перед самой городской чертой Стратфорда — сердечный приступ, от которого и сам он скончался либо при, либо сразу после столкновения (Какая разница когда? И как твоя ныне покойная поэт/профессор/спутница жизни Аманда[103] Тодд морщилась, в очередной раз натыкаясь на свидетельство пристрастия ее спутника жизни к притяжательному местоимению «твой»; и как твое сердце, душа, внутренности сжимаются при воспоминании — среди тысячи других воспоминаний — об остроте ее редакторского ума!), — тебе можно, наверное, простить то, что ты начинаешь прикладываться к бутылке чаще обычного, немного выходя из пределов трех вышеуказанных ежедневных порций спиртного (см. supra «Лето», с. 139).

Или за то, что ты позволяешь себе выходить из них много. До глубины души потрясенный телефонным, столь-часто-мрачно-воображавшимся-и-нагонявшим-такой-страх звонком (Полиция Округа с сожалением сообщает, что врачи Эйвонского медицинского центра, в который машина «скорой помощи» доставила жертву дорожного происшествия, подтвердили факт ее смерти, — и как же морщилась Манди, завидев очередную сооруженную ее мужем адъективную цепочку соединенных дефисами слов!), Дж. И. изумляется своей способности управляться в ходе следующего времени года с почти бесконечным списком посмертных Дел — или изумлялся бы, если бы сохранил в новых его обстоятельствах способность испытывать изумление либо любые иные чувства, а не одно лишь ошеломленное сокрушение. Среди коих числятся, к примеру:

* Возня с Бумагами, к которой Ньюитт/Тодды попривыкли еще в те годы, когда принялись один за другим умирать их родители, — как правило, ею занималась по преимуществу Манди. Заполнение и многократное копирование свидетельства о смерти; оповещение компаний, обеспечивающих медицинскую страховку и страхование жизни, компаний, предоставляющих кредитные карты, Управления социального страхования и иных организаций, выплачивающих просто пенсии и пенсии страховые; исполнение Последней Воли и Распоряжений На Случай Смерти и т. д. и т. п. Далее:

* Оповещение Родственников (в нашем случае отсутствующих), а также Друзей и Коллег, каковые, несомненно, пожелают устроить в «доме Шекспира» прощание с их высокоценимой соратницей, — и ему придется на этом прощании присутствовать, если, конечно, он не вскроет себе превентивно вены или не сиганет с моста через Матаханнок, дабы его унесла отливная волна, что невесть почему проделал однажды перед самым выпуском старшекурсник СтратКолла и что хотелось бы, на хер, проделать и Дж. И. Ньюитту. Плюс:

* Организация Похорон: Как и в случае бумажной докуки, кое-какой опыт взаимодействия со служащими «бюро» в связи с «кончинами», как они любят это называть, престарелых Тоддов и Ньюиттов у него имеется, — но и здесь главную роль тоже играла Манди, бывшая мастерицей почти на все руки. Выбор гроба и надгробия; похоронная служба и погребение на Эйвонском окружном кладбище — все в соответствии с пожеланиями усопшего; помощь овдовевшему (овдовевшей) по части приспособления к новым жизненным обстоятельствам и т. д. и т. п. Поскольку они с Манди люди неверующие, бездетные и близких родственников не имеющие и в последние годы почти не дававшие себе труда навещать могилы своих родителей (ограничиваясь тем, что в дни рождений их и смертей ставили на обеденный стол обрамленные фотографии покойных и зажигали перед ними свечи), Организация этих Sine Qua Non[104] сведется по преимуществу к указанию им способа

* Избавления от Трупа — посредством кремации, о чем он и она давно уж договорились. «Прах кремированной» будет не церемониально помещен в урну, не ритуально развеян по ветру — а именно так поступило с останками своих Возлюбленных Усопших некоторое число их овдовевших университетских коллег, — но отдан в распоряжение служащих похоронного бюро, и пусть они зароют его, где захотят, поскольку ни он, ни Манди делать фетиш из пепла, оставшегося от некогда-столь-любимого тела, не собирались. Ну а потом…

* Избавление от Личных Вещей Покойной. Ай-ай-ай! Ой-ой-ой-ой! После смертей мамы и папы Ньюиттов и мамы и папы Тоддов исполнение этой задачи потребовало работы весьма внушительной (и весьма трудоемкой): нужно было отобрать себе на память несколько мелочей; передать оставшуюся в стенных и платьевых шкафах одежду благотворительным заведениям; организовать и провести надомную распродажу мебели, хозяйственной утвари, картин, старых автомобилей; продать сами дома. Но в случае твоей столь-намного-лучшей-тебя половины… немыслимо! Опустошить ее платяной шкаф? Продать или пожертвовать королевских размеров кровать, в которой они десятилетиями царственно тешили друг дружку, а в позднем их возрасте надолго заключали в любовные объятия при наступлении каждой ночи и каждого дня? Папки с ее законченными и незаконченными стихами, бесценными конспектами лекций, перепиской с коллегами-сочинителями и бывшими студентами, а заодно уж и милый стол, за которым она общалась с музой и готовилась к занятиям? Да он скорее вместе с ней в землю ляжет!

Неплохая, если поразмыслить (еще раз), идея.

Насчет лечь вместе? Ну иди ко мне, мой пахнущий джином красавчик!

Опять тебя принесло. Где ты была, когда я звал тебя в конце Сценария Номер Три?

В бутылке с твоим тезкой, я полагаю, — которую сам же ты вновь и раскупорил, чтобы было в чем горе топить. С добрым утром, товарищ Ньюитт!

Ну да, понятно: ДжИН/Джинн/«Гилбейс Драй». К помощи коего Твой Покорный и впрямь прибегает в это мрачнейшее время его жизни. И что дальше?

Классическое Окончательное Решение Старпера: Упиться до смерти, тешась безнадежными, питаемыми джином фантазиями…

Питаемыми джинном? Кого же ты, по-твоему, питаешь?

Да уж во всяком случае, не твою, открываю кавычки, «покойную», кавычки закрываю, супружницу. А кого, по-твоему, обманываешь ты?

Чем, собственно? Моими переходящими от Худого к Худшему Сценариями или достигнутой соитием компьютера с сотовым телефоном без малого материализации предположительно половозрелой, предположительно прелестной и голой как соколиха Тысяча-Одна-Ночной Джиннии? И откуда, скажи на милость, взялось выражение «гол как сокол», если каждую птицу, какую когда-либо видел я, покрывали, от клюва до хвоста, перья, — совершенно так же, как рыбку покрывает, от головы до хвоста, чешуя?

И даже твою голо-нагую Джинни покрывают, где следует, светло-каштановые волосы. Не желаешь удостовериться?

…

Кстати, она упоминала уже, что ее nom de рlumе — nom de язык, вернее сказать, поскольку она все же сказительница, а не писательница, — это, представь себе, «Шахерезада», а небылицы, которые она наплела в «Тысяче и одной ночи», — лишь капля из чана ее историй? Ты не хочешь глотнуть из бутылочки Джиннии? Давай упейся мною, Босс, окуни свое перо в мой колодезь, как делал каждую затраханную арабскую ночь царь Шахрияр! Ублажи себя, и я обращу Старпера-Рассказчика во Все-Еще-Плодовитого Папочку Посмертной Прозы!

К каковому жанру и принадлежит, если как следует поразмыслить, настоящий Сценарий. Или все же к жанру Предсмертного Превентивного Предчувствия? Профилактического Постижения Непостижного?

Как хочешь. Как уповаешь. Как ты и молился бы, если б умел молиться. Кстати, с Джиннией презервативы не требуются — и, опять-таки кстати, ты когда-нибудь слышал о Слуховой Эякуляции?

Не уверен. А почему ты спрашиваешь?

Потому что, не накачавшись, как некоторые, Джинном и Тоником, я почти уверена, что слышу чьи-то шаги. Ты бы лучше выключил свои порнофонные игрушки, не то она застукает тебя за претворением подавленных побуждений в жизнь. Assalamu alaikum, hasta la vista точка-точка-точка?

…!

5. Книга четырнадцати тысяч шестисот с чем-то ночей

Наиправдоподобнейший сценарий, разумеется, таков: Аманда[105] Тодд спит рядом с Джорджем Ирвингом Ньюиттом на своей стороне супружеского ложа, как проспала она все, за редкими исключениями, ночи их сорокалетнего союза. Даже Полуночные Параноидальные Фантазеры, к числу коих принадлежит и ДжИН, пробуждаемый либо его стареющим мочевым пузырем, либо более или менее чередой особенно ярких, кратких, но пугающих сновидений, признал бы это без всяких «но». Окна закрыты, шторы задернуты, спальня погружена в совершенную тьму — если не считать светящейся щелки не до конца закрытой двери в уборную, которая (щелка) служит им маяком, когда они отправляются, по нескольку раз за ночь, на поиски мочеиспускательного облегчения, — и обычно уходы и приходы одного из них не пробуждают другого. Если он не включает стоящий на прикроватной тумбочке ночник (чего он, конечно, не делает), ощутить полную уверенность в том, что она — рядом, он, не повернувшись к ней и не проверив, не может. А этого ДжИН не делает, потому что: а) он хоть и параноик, но все-таки не до такой степени; б) даже если ее нет рядом, это означает лишь, что она пошла пописать; и в) ему так удобно, так спокойно (если забыть о все учащающихся сигналах мочевого пузыря) лежать в обычной его позе — на правом боку, спиной к любимой — и просматривать в сновидениях все это дерьмо из разряда Напугай-Сам-Себя-До-Усеру.

Настоящим Читатель уведомляется, что мы, Тодд/Ньюитты, по ночам воду в туалете не спускаем — дабы не нарушить сон второй нашей половины. Дж. вслушивается в тихое дзиньканье исторгаемой ею струйки, расслышать которое, впрочем, удается ему не всегда, ибо острота его слуха (и она тоже) теперь уж Не Та, Что Была Когда-То. Как не слышит он ни дыхания лежащей рядом подруги — всегда утешительное, даже если она похрапывает, чем оба они временами грешат, — ни звуков, издаваемых ею, когда она видит один из ее Хмыкающих Снов (услышав ее смешки, он и сам всегда улыбается) или один из ее Хныкающих Снов (когда она хнычет, сердце его сдавливает боль и он касается бедра ее или плеча, чтобы оборвать сновидение, — способ, как правило, плодотворный). Да, довольно долгое уже время она лежит с ним рядом не шевелясь…

И что? Да то, что она спит спокойным, но не так чтобы очень глубоким сном, то есть тихо. Все, что от него требуется, черт его подери[106], — это повернуться на другой бок и посмотреть, здесь ли она, — или заорать: «да черт тебя подери!» — отогнав тем самым его психованные страхи, но лишив ее более чем заслуженного покоя. (Чуть не сказал мирного покоя — «Покойся с миром», да? Сказать не сказал, но, как видите, записал.)

Хрен с ним: Очень скоро он выяснит — когда поднимется, чтобы пописать вторично, — там ли сейчас спутница его 14 600 с чем-то ночей, где она, конечно конечно конечно конечно, и есть: рядом с ним. Или же занимается, хоть он и не слышал, как она уходила, опережая его, тем же, чем намерен заняться он. Или же…

Или же ушла совсем, оборони Зевес, опередив его, как поступают — все чаще и чаще — их сверстники и как придется, он хорошо это знает (но никак не может представить себе и потому почти маниакально натуживает воображение), поступить и ему, и ей, — пусть сначала ему, себялюбиво, но страстно жаждет он! Ушла, ушла, и рано или поздно ему придется признать это, но не принять, нет, уже ушла, будь она проклята благословенна верните ее или заберите меня отсюда!

А знаешь, ты можешь просто повернуться, в лоб твою мать, и протянуть к ней руку и коснуться ее — вместо того чтобы играть в эти дурацкие игры.

Я знаю. Знаю.

Вот и сделай так, и я умотаю отныне и на веки вечные.

Самое время.

Ну так что? Давай, Джинчик: Один… Два… Три, а? Или по Здравом Размышлении, как сказал бы твой покойный приятель, — оно же Второе — как ты насчет Трех (наше маленькое ménage à trois)?.. Двух (утютюшеньки, Тодд/Ньюитты//Ньюитт/Тодды)?.

Одного?

Протяни руну, коснись, старина, и история наша закончится…

Примечания

1

«Бог ты мой, я так и знал» (англ.). «Квелый каламбурчик» создается звучанием этой фразы: «Джи, ай нью ит». — Здесь и далее примечания, если не оговорено иное, переводчика.

2

«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Книга притчей Соломоновых, 16: 18).

3

На первой странице изданного в начале XVIII века в Америке «Новоанглийского букваря» значилось: «In Adam’s fall, we sinned аll» — «Адамов грех, он пал на всех».

4

Yortzeit (Yalrzeit) (ид.) — время года. Не говорящие, вообще-то, на идише евреи-ашкенази обозначают этим словом годовщину смерти родственника.

5

Джон Смит (1580–1631) — английский мореплаватель и автор известных мемуаров, один из основателей и лидеров Джеймстауна — первого британского поселения ка территории современных США (1607).

6

До свидания (исп.)

7

До встречи(исп.)

8

Мой Джорджо! (ит.)

9

Мимоходом (фр.).

10

«Торнадо F3» — истребитель ПВО, разновидность «Панавиа Торнадо», одного из основных боевых самолетов НАТО.

11

Бедственный конец (лат.).

12

Gamlastan (шв.) — старый город, исторический центр Стокгольма.

13

Правоверные евреи пишут английское слово «God» как «G-d», дабы не упоминать всуе имени Его.

14

King's English, Queen’s English — так называют идеально правильный английский язык.

15

Второй по званию (фр.).

16

Сокращение «тропический смерч» совпадает с инициалами Томаса Стернза Элиота, фигурирующего на обложках именно в таком написании — Т. S. Eliot.

17

Шедевр (фр.).

18

Головокружение (лат.).

19

7 декабря.

20

Выше (лат.).

21

Штаб-квартира осуществляемой колледжем Программы преподавания писательского мастерства, о чем следовало сказать раньше, но, вероятно, сказано не было — или было? — во всяком случае, в данном, внутриутробном покамест повествовании. Скромное дощатое бунгало, стоящее пообок кампуса и вмещающее ныне кабинеты преподавателей, аудитории, в которых проводятся семинары и практикумы, а также студенческую комнату отдыха, было куплено несколько десятилетий назад благодаря щедрому пожертвованию выпускника колледжа, который в годы учебы мечтал стать драматургом, но сколотил изрядное состояние, став генеральным директором компании «Тайдуотер коммьюнитис», построившей и «Бухту Цапель» и много чего еще. Накопление процентов, приносимых этим пожертвованием, позволяет колледжу не только содержать «Дом Шекспира», но и издавать тощий литературный журнальчик («Стратфордское обозрение»), приглашать каждый семестр сторонних доцентов/лекторов и — как то хорошо известно — субсидировать нашу ежегодную студенческую литературную премию — большую почти до неприличия «Шекспировскую награду» Читатель, жаждущий детальных сведений об этой проблематичной поживе (в комитете, ее присуждающем, нередко заседали и мы, Ньюитт/Тодды, отчего и в нас временами презрительно тыкали тем же средним пальцем, каким ДжИН погрозился несколькими страницами раньше Нобелевскому комитету), может либо подождать, когда Рассказчик вернется к этой теме, либо прочесть рассказ «Премия Барда» в сборничке, упомянутом в «прескриптуме» вот к этой вот нескладухе. — Прим. ДжИНа.

22

Образцовый (мастерский) Монблане (нем.) — производимая в Германии серия эксклюзивных перьевых авторучек.

23

Перевод А. Глебовской.

24

До завтра, о мое солнце (исп.).

25

Управление общественных работ — созданное в 1935 году по инициативе президента Франклина Делано Рузвельта федеральное ведомство, занимавшееся трудоустройством безработных.

26

Поселения безработных, состоявшие из «домов», которые строились из картонных коробок и листов железа; возникли в годы Великой депрессии, совпавшие с годами правления (1929–1933) президента Герберта Гувера.

27

И так далее (лат.).

28

Magnum opus (лат.) — фундаментальное творение.

29

Ее старший — двумя годами — брат, погибший в конце шестидесятых во Вьетнаме при крушении вертолета.

30

Напоказ.

31

Проведя поиск в «Гугле», Рассказчик получил два с чем-то миллиона ссылок и выяснил, что персонаж по прозвищу РКО был придуман Джорджем Маем в 1939 году в качестве рекламной зверушки компании «Монтгомери Уорд», а затем стал героем песенки, приобретшей значительную популярность после того, как ее записал в 1949-м Джин Отри. В это время мальчики Ньюитт/Проспер уже учились в Тайдуотерском университете штата и Стратфорд-колледже соответственно — Джи все еще маялся с выбором специализации, Нед подступался к решению написать Великий Американский Роман, — а Рут Проспер Гаррет (сейчас, насколько известно Рассказчику, вдовая восьмидесятилетняя развалина, живущая с дочерью и зятем где-то на западе) была только-только вышедшей замуж выпускницей Гаучер-колледжа, привилегии же полюбоваться ее «Сюзи» он так никогда больше и не удостоился. Прим. ДжИНа.

32

Максфилд Пэрриш (1870–1966) — американский художник и иллюстратор, специализировавшийся на сказочных сюжетах.

33

Местный газетный киоскер.

34

В католицизме существует понятие «четырех последних вещей» — это смерть, суд Божий, рай и ад, то есть то, что ожидает человека под конец жизни и после него.

35

Зады (фр.).

36

Отец (фр.).

37

Псевдоним писателя — дословно: «имя пера» (фр.).

38

Укол (фр.) — в фехтовании.

39

Прощай (фр.).

40

В оригинале (автор неизвестен) значится: «Но где ж соловьи…» — однако в памяти СППа ДжИНа застряли цветы, а когда он спохватился, было уже поздно — цветы успели распуститься на последующих страницах. — Прим. ДжИНа.

41

Из кулака выпрастывается указательный палец, и теперь на Джорджа смотрит подобие пистолета со взведенным курком.

42

из кулака выставляется средний палец, затем большой и указательный поджимаются — получается фигура из одного пальца, обычно называемая «отъебись!»

43

То есть унесшую, по нынешним оценкам, 45 000 000 человеческих жизней Вторую мировую войну первой половины XX века, официально выигранную союзниками в Европе в «день П-Е» (победы в Европе — 7 мая 1945 года), а на Тиком океане в «день П-Я» (победы над Японией — 2 сентября). — Прим. ДжИНа.

44

Укажем в виде примера хрестоматийную реплику из опубликованного в 2000 году романа Зэди Смит «Белые зубы»: «Ебала я тебя, заёба ёбаный», в которой это слово последовательно используется: в его глагольной форме, как имя существительное и как имя прилагательное. — Прим. ДжИНа.

45

Инвертированная отсылка к диалогу Джо Моргана и Джейкоба Хорнера во втором романе Барта «Конец пути» (1955, опубл. 1958): «Хорнер… скажи ты мне, ради Христа, ты зачем трахнул Ренни?» (Перевод В. Михайлина.)

46

S’il Vous Plait(фр.) — пожалуйста.

47

Использован — в сокращенном же виде — перевод Олега Нестерова и Александра Барашина, исполнявшийся группой «Мегаполис» с Марией Макаровой.

48

Гром и молния (нем.). Поскольку в бодрствующей Природе, как и в сновидении ДжИНа молния предшествует грому, с какой, скажите на милость, стати немцы традиционно ставят телегу перед конем или запрягают оленей Санты в неверном порядке? — Прим. ДжИНа.

49

French and Indian War — так в англоязычной литературе принято называть американскую фазу Семилетней войны (1756–1763); в русской историографии чаще приняты названия Англо-французская колониальная война и Франко-индейская война (очевидно, неправильное).

50

Рискованный (фр.).

51

Венерин холм (лат.), то есть женский лобок.

52

память уверяет Рассказчика, что его друг использовал именно эту формулу за дюжину с чем-то лет до того, как Эй-би-си приступила к показу популярного сериала под таким же названии [107]

53

Не так ли? (фр.)

54

Дословно: у каждого свой вкус; каждому свое (фр.).

55

Слово подагра по-английски — gout.

56

У каждого свой изъян (фр.).

57

Жених (фр.).

58

Чему быть, того не миновать (исп.).

59

Вчетвером (фр.).

60

На вечер (фр.).

61

Краткое жизнеописание (лат.).

62

Аллюзия на финал поэмы Т. С. Элиота «Полые люди» (1925). В переводе А. Сергеева: «Вот как кончится мир — / Не взрыв, но всхлип».

63

Вдвоем (фр.).

64

«Summertime, and the livin’ is easy» — начало арии «Summertime» из оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» (1935), авторы текста Дюбос Хейвард и Айра Гершвин.

65

Изучение корейского языка в Институте иностранных языков Министерства обороны, Монтерей; деятельное ознакомление (в свободное время) с разнообразными туристическими приманками Западного побережья — от девушек из Долины до секвойных лесов и серфинга в холодном Тихом океане; от экзистенциализма к дзен-буддизму; и вечно менявшаяся программа романа, который он писал и название которого, как сообщил он, ничего не объясняя, было «по Зрелом Размышлении» изменено: от «Времен года» к «Всяко третье размышленье». — Прим. ДжИНа.

66

Перевод И. Бродского.

67

Автор неизвестен, конец XIII — начало XIV века. — Прим. ДжИНа.

68

Скопом (фр.).

69

Именуемой так говорящими на алгонкинских языках индейцами по той причине, что именно при ней на головах виргинских белохвостых оленей начинают появляться пушистые панты; впрочем, индейцы называют ее и Громовой Луной — из-за обилия гроз в это время года. — Прим. ДжИНа.

70

и как только Дж. не заметил раньше столь явственной переклички и с рабочим названием утраченного опуса, над которым бился его друг, и с обыкновением Неда оперировать Первым (недозрелым), Вторым (зрелым) и Третьим (перезрелым) Размышлениями?

71

«Those Were the Days» — романс Бориса Фомина «Дорогой длинною» (английский текст Джина Раскина), ставший в 1968 г. большим хитом в исполнении валлийской певицы Мэри Хопкин; эта запись явилась первым продюсерским опытом Пола Маккартни и одним из первых релизов, выпущенных «битловской» компанией Applе Records.

72

Ср.: «Из всех цветов, из всех красот/Что извлеку? — Лишь слезный мед» (Э. Марвелл. Глаза и слезы. Пер. Г. Кружкова).

73

Используемый Пентагоном акроним, означающий самодельное взрывное устройство, — «Аль-Каида» и другие террористы минируют такими дороги. Не пугать с ВМС (внутриматочной спиралью) — контрацептивом, который женщины поколения Аманды Тодд использовали в их доклимактерические годы, пока не были созданы и пущены в продажу противозачаточные пилюли, Тодд/Ньюиттам оказавшиеся, как еще выяснится, ненужными, — к большому разочарованию, которое постигло обоих в разгар их летней поры. См. ниже. — Прим. ДжИНа.

74

Помимо «кукушки», это еще и «чокнутый, умалишенный» — откуда и известное гнездо кукушки.

75

В натуральном виде — в чем мать родила (фр.).

76

«Lа cucaracha, lа cucaracha / Ya no puede caminar. / Porque no tiene, рorque le fаlta /Marijuana que fumar». В грубом переводе на язык гринго: «Таракан, таракан / Не может идти дальше, / Потому что у него нет, потому что у него отсутствует / Марихуана, чтобы покурить». — Прим. ДжИНа.

77

Также называется Наступлением Тет и Новогодним наступлением (Тет — вьетнамский Новый год). В ходе этой операции войска Северного Вьетнама, нарушив традиционное новогоднее перемирие, добились определенных тактических успехов.

78

Coitus interruptus (лат.) — прерванный половой акт.

79

Дж. уже успел показать ей высока им ценимый черный с золотом «монблан», которым он годы и годы писал черновые варианты всех своих сочинений

80

Исполнены мастерски (нем,).

81

Отклоненную, увы, в 1982-м (напоминает Редактор Тодд Рассказчику Ньюитту) после десяти лет возни с ее ратификацией Штатами. — Прим. ДжИНа.

82

Электрическая пишущая машинка с шариковой головкой.

83

В пробирке (лат.).

84

Настоящее, честное (лат.).

85

Странно сказать (лат.).

86

Сент-Хеленс (тж. гора Святой Елены) — активный вулкан в Каскадных горах, штат Вашингтон (154 км от Сиэтла, 85 км от Портленда). В результате его извержения 18 мая 1980 г. погибли 57 человек.

87

Каждый такой сезон всего лишь официален: ураган «Палома» еще ждет за кулисами, как сообщает в этой сноске Рассказчик, возможности долбануть в ноябре Гаити, Каймановы острова и Кубу. — Прим. ДжИНа.

88

За неимением лучшего (фр.).

89

В память, памяти (лат.) — ставится в эпитафиях и посвящениях.

90

То есть в июне года Нашей Эры 2009-го. С разрешения Страт Колла, побаивающаяся скуки профессор Тодд вознамерилась выйти в отставку в 67, а не в 65 лет. — Прям. ДжИНа.

91

Оборотная сторона страницы (лат.).

92

Лицевая сторона страницы (лат.).

93

Зима пришла, / Пой «проклятье», кукушка.

94

Хлыщет дождь, и все в грязи, / И как же лупит ветер. / Пой: Проклятье

95

God-damn — проклятие (goddamn — чертов, проклятый); god-dam — будь я проклят! Слова goddamm не существует.

96

Жизнь втроем (фр.).

97

Единственное до сей поры прикосновение Тодд/Ньюиттов к исламу, о коем язвительно напомнило ему недавнее повторное общение с «Ночами» Шахерезады: врезавшаяся в память поездка в Танжер (1930-е). — Прим. ДжИНа.

98

В силу самого факта (лат.).

99

Специальность, профессия (фр.).

100

Tourdeforce (фр.) — проявление, демонстрация силы; шедевр.

101

Американский художник Сэмюэль Ф. Б. Морзе изобрел телеграф. Телефон же был изобретен шотландским инженером Александром Грэмом Беллом.

102

Мизансцена (фр.).

103

Джин

104

То, без чего невозможно обойтись (лат.).

105

Джин

106

Еще одна идиотская идиома: Рассказчик, услышав ее, прозвучавшую в его голове, решает, что она представляет собой эвфемизм, подменяющий «за-ради Христа!». Утром он проверит это в «Гугле» после завтрака, перед тем как предаться Старперской Писанине, всегда подразумевающей, что он точка-точка-точка… — Прим. ДжИНа.

107

Сериал Тhe Mod Squad (1968–1973) известен по-русски под названием «Отряд „Стиляги“». Нед же «модами» сокращенно именует модернистов.

Content

Джон Барт
Всяко третье размышленье
Роман в пяти временах года

От переводчика

Прескриптум: Джордж И. Ньюитт прочищает повествовательное горло

Более или менее перезагрузку

1 Первый листопад

Видение/греза/глюк/все что угодно № 1

Солнцеворотное истолкование постравноденственного видения № 1:

2 Зима

3 Весна

Видения/грезы/глюка/всего что угодно № 2,

4 Лето

Видение/греза/глюк/все что угодно № 3

Видение/греза/глюк/все что угодно № 3

5 Второй листопад? Первый листопад II? Этот листопад? Последний?

Видение/греза/глюк/все что угодно № 4:

Надвременной постскриптум: «Последние вещи»

После словия: пять постскриптумных сценариев

1. Теперь слышишь?

2. Ты там?

3. Алло?

4. Джинн и Тоник

5. Книга четырнадцати тысяч шестисот с чем-то ночей

Примечания