Кукла Роузи

Уроки английского

Книга первая. Знакомства

Глава 1. Первые уроки

— Ну, что? — Тревожно спрашивает мать. — Что, Наташенька?

Она так ожидает услышать ответ от своей врачихи Натальей Климентьевы, что навалилась мне на спину и даже не дает мне дышать. Врачиха пишет сосредоточенно что-то и, не поднимая головы.

— Да, ничего страшного. Подлечимся, и все будет еще, как и должно быть у взрослой девочки. И волосики на лобке и месячные. Так, что Ольга Петровна, когда вы говорите, сможете?

— Хорошо! Проходите остальных врачей и ко мне, выпишем направление, а там, деточка! — Это она, обращаясь уже ко мне. — Поедем и подлечимся! И станешь, как все, красавицей. Поняла меня, девушка!?

Вытянула меня из-под матери, поставила перед собой и ласково рассматривает.

— А ты? — Это она ко мне. Видно, что-то хочет спросить, как я поняла, но без матери. А потом к матери.

— Ольга Петровна, вы сходите пока в регистратуру и скажите, что это я попросила, пусть вам талончики выпишут, и вы сегодня побываете у врачей. Вы поняли? — Ну, идите, идите. Мне с теской моей переговорить надо, посекретничать. Ну, идите же! — Мать вышла.

— Ну, девочка моя, расскажи? Как ты и что, а главное, зачем так-то? И чем? А вот теперь не молчи! Я ведь могу рассердиться и тебя об этом спросить при матери. Ты так хочешь? Ну, что ты молчишь? Я же не дурочка с переулочка и все поняла, но матери твоей не сказала и если ты сама мне расскажешь, то и ей не расскажу. Я же врач и тайну твою сохраню. Я просто обязана! И что ты мне скажешь? Я тебя послушаю. Ты расскажи, а я пока у окна постою, подышу воздухом, перекурю.

Эх, черт, деваться мне некуда! И эта досадная травма и все это! И вот сейчас я ей не могу обо всем и даже под угрозами. Стыдно мне стало. Ой, как стыдно! И вот стою, словно голая и лихорадочно ищу, что придумать, что сказать? Пауза затягивается. Она приходит на помощь.

— Ну, ладно! Не хочешь подробности, тогда скажи, как давно? С какого возраста?

— Да? — Только и спрашивает, подавляя в себе интерес и делая лицо безразличным.

— Тебя, кто-то этому научил? — А потом, небрежно покуривая в форточку, уточняет подробности.

А я! Бе, да, бе! Стою и только бекаю. Блею от стыда и скромности. Голову опустила и тихо шепчу. Наконец она все поняла!

— Вообще так! Хочешь любить, детей родить, с этим всем заканчивай! И той тоже, подружке своей и напарнице скажи! Иначе худо может быть! Уж поверь мне, я таких насмотрелась красавиц! Они тоже, сначала, как ты, а потом тут сидят и рыдают. Просят помощи. А я, что, я же не Бог, что бы им все дать, как у всех баб. Тем более в таком возрасте! А с тобой мы еще поборемся. Если ты мне станешь помогать! Поедешь в санаторий, подлечишься и опять будешь, как пупсик, передо мной своей вагинкой сверкать! Только хватит! Слышишь! Хватит твоих глупостей! Все! Не бойся, иди, я никому ничего не скажу. Поняла. Все! Иди! С глаз долой, шалопутница!

Это я получила свой первый урок. И по делам мне досталось!

Но, сколько я потом не уговаривала Катьку заканчивать, она все на своем!

— Это у тебя так! А у меня все по-другому. Ты, как хочешь, а я буду так, как раньше. Не хочешь со мной, ну и не надо. Я прекрасно обойдусь сама. Пойдем, я тебе покажу кое-что! Ну, что ты? Подумаешь врачиха? Она так всех на понты берет, что бы раскалывались и все ей рассказывали.

— Ну, а ты? Ты ей? И, что? И про меня? Ну, спасибо, подружка! Вот удружила! Может ты ей и фамилию мою, и где живу? Ах, нет! Ну и дура же ты, Наташка!

А я стою и молчу. Она никогда так со мной не разговаривала и не вела себя. Все это время, что мы вместе проказничали она мне, Натусик, Наталочка, Лапушка!

А что вы хотите? Я ведь и сама не удержалась и стала пробовать. Не могла забыть этих ощущений. Она ведь и не соблазняла, но это я сама. Мне так захотелось этого! И потом. Запретно! Но оказывается можно, тайком, вдвоем! А это так напрягало, меня просто распирало. И я дождаться ее не могла. Приду со школы и жду, жду. Вылезу в окно и смотрю. Где она моя желанная? А она выйдет во двор, как глянет на меня, так во мне буря, взрыв! Я бросаюсь к ней, мчусь по лестнице, сломя голову, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. А потом, как договаривались. Дверь в подъезд нараспашку и стою в дверях, жду ее. А иначе нельзя, нас могут заметить! А она так спокойно идет, вроде бы просто так в подъезд. Только шаг, я на нее. Бросаюсь, целую в лицо, ищу губы. И все время ей.

— Я так жду, я хочу еще! Я схожу с ума, одна без тебя! — А потом, целую и чувствую, как она разгорается в ответной страсти.

А чтобы нас не застукали, мы спускаемся ниже, под лестницу. Там у нас дверь в подвал и мы, царапаемся этим ключом, и ждем, пока дверь откроется! А потом, потом взрываемся! Уже спустя полчаса, а иногда час. Холодно нам становится, и я, как не прижимаюсь к телу ее, все остываю и охлаждаюсь. Все! Теперь одеваться. А то заболею.

Но пока трясемся и цепляемся, путаемся в складках скомканной одежды, все нет, нет, а тянемся и целуемся. Иногда так и стоим. Наполовину одетые и все никак не может оторваться друг от дружки. Пару раз нас пугали. Это, когда в подвал шел кто-то за вещами. Мы прятались в темной нише, за ящиками и еще каким-то хламом и сидели, пережидали. Зато потом! И так неделями, месяцами. Стыдно признаться, но мы вместе с ней занимались этим, тем, что запретно было, но чем мы делились между собой. Я ей показывала, как я это делаю, а она мне. Я все ручками и пальчиками, а она таким, что когда я впервые это увидела, так у меня просто мурашки по коже. Оказывается, есть и такое и так можно! Но что она делала и как, и потом и меня приучала, я о том не рассказываю. Не в том суть! А просто дело в нас и наших попытках этот мир, взрослых исследовать. Исследовать так, как мы могли тогда, как его понимали.

И еще я вспомнила, что матери не было до меня никакого дела. Мне даже казалось, временами, что я не ее дочь и не нужна ей вовсе. Она уходила на работу, когда я еще спала, а возвращалась, когда я уже спала. Приходила, кралась, но это, если она была трезвая, а вот после выпивки ее, этих бесконечных банкетов и приглашений на открытия чего-то и где-то, чьих-то дней рождений, так это я сразу, же узнавала. По шуму и стуку, а иногда, и по басу мужскому.

И вот тогда я уже не спала, слушала. Слушала, как она игриво что-то щебечет ему, а потом моется быстро под душем и даже, при этом мурлыкает себе под нос какую-то модную песенку. Она топчется, ходит из комнаты своей на кухню и в туалет, но никогда не приоткроет дверь и не заходит ко мне, никогда не спросит, не поцелует меня, сонную. Она на своей волне. Ей, я знаю, этого так хочется! А потом! Потом начинается целое музыкальное представление. Она никогда не стеснялась меня, а с ними и подавно. Пока я малой была, она меня будила своими охами и ахами, криками. Иногда я заходила к ней в комнату и спрашивала ее, что же случилось? А она выглядывала, то из-под какого-то очередного своего дядьки или другой раз свешивалась под ним, но каждый раз я только слышала.

— Это, что такой? А ну! Живо спать! Тоже мне, Павлик Морозов! — И обидно так, смеялась!

Глава 2. Обучение на дому

Потом я подросла и именно она натолкнула меня на все то, что потом со мной происходило.

Как-то, я ее все ждала. Очень хотела посоветоваться, расспросить. Меня уже давно мучили вопросы о мальчиках, мужчинах и всего того, что должны были все девочки знать, они говорили все время об этом, но не я. Я молчала еще и от того, что так много и не знала. А меня это обижало! За это меня в школе девчонки все время дразнили. То я для них недотепа, то корова безмозглая, то глупая, наивная дурочка или еще грубее, после моих вопросов, просто пиписька обос….ая. Это все унижало меня. Я не дождалась от матери времени для себя, не услышала ее объяснений и стала сама, заполнять этот вакуум.

Во дворе нашего, старинного и элитного дома, что стоял на городском холме, жили семьи очень ответственных работников. И моя мать, работница ГОРОНО, тоже проживала здесь, на втором этаже в двух комнатной сталинке. Папка мой, давно ушел от нее, не выдержал ее умничаний и воспитания. Женился снова и у него уже свои дети. А мать, она сама взялась за меня и воспитывала. Все показательно делала. И я с самых пеленок все по яслям и детсадам, а потом в школе, а то у чужих, потом в продленке. И все время одна. Да и, как, же так, ведь мать моя самая важная и умная в системе образования! Воспитывала всех и вся, и на все тратило свое время, только не на меня. На мне она уставала и старалась перепихнуть меня, то к знакомым, то к каким-то вообще не знакомым людям. Я так и росла. А потом выросла и тут! Вот я и рассказываю об этом.

В нашем дворе жила семья дворника, которая все делала по нашему дому. В подвале была автономная котельная, прачечная и кладовые. Белье все сушили на чердаке. А то, как же, ведь это было белье ответственных работников! А тут розовые трусики ее или семейные трусы его, самого руководителя района! Разве же можно так! Потому, все белье сушили на чердаке. А стирала его, почти всему дому, жена дворника. Она же и убирала и готовила тем, кто хотел. Само собой, люди трудились и не только хорошо, но можно сказать, ударно. И так же относились к рождению своих деток. Их ударно плодили. У дворника было три девки. Вот, с одной из них, Катькой, самой младшей я и дружила.

Как это часто бывает у холуев, не только родители, но и дети их все и обо всех знали. И моя дружба с Катькой так же началась с сообщения мне подробностей об интимной и личной жизни моей матери. Я узнала, что моя мать не только не стирает постельное, но даже свое нижнее белье. И что мать Катьки, ругалась и все никак не могла отстирывать ее трусики от въедливых пятен между ног. И ей приходилось их все время вываривать. А еще я узнала, что мать моя что-то не до дает. Как тогда я думала, ведь я и слов тогда таких и не знала, где вместо букв д, все время ставили другие буквы. И я об этом говорила с Катькой, поправляя ее. А она мне.

— А вот и не так! Ты, что глупая. Не понимаешь и специально так придумала?

Что ты такое говоришь? Едет? Надо букву Д заменить на букву Б. Поняла? — Этому она меня так учила, пока я была маленькая, а потом началась другая учеба.

И скоро я потянулась к нашей дворовой профессорше.

Она знала такое и столько обо всех, что я просто диву давалась. Что, к примеру, жена, начальника какой-то кафедры марксисткой мужу не дает, зато прекрасно обучает двоечников с того самого института. И прямо на дому. И дает им то, от чего они все становятся, после скандалов с мужем ее, просто отличниками. А еще. Что у прыщавой дочки адмирала, перебывали почти все флотские лейтенанты, вплоть до капитан-лейтенантов и теперь она взялась за воспитание кадетов. Отец ей сказал, что пора выбирать для себя мужа. И она выбирала! А сколько бутылок! О-го-го! Она помогала своей матери выносить их, после каждого ее перебора красивыми мальчиками, теми с погонами, которые просто сияли якорями ослепительно утром на солнышке у них на плечах, когда они торопливо оглядываясь, прошмыгивали в подворотни нашего дома. И еще я узнавала и узнавала. И чем больше я приобщалась к этой дворовой науке, тем менее стойкой оказывалась в своих представлениях и понятиях.

Первой, забила тревогу наша классная. Как мать не упиралась, но она, все, же к ней в ГорОНО пришла и все обо мне рассказала. Что я уже матюгаюсь, что все время цепляю мальчиков и что я уже целовалась, и еще что-то нехорошее делаю с мальчиками, и что вовсе пристаю так и к девочкам. И еще все то, отчего моя мать пришла в бешенство.

Меня вечером она так отхлестала по щекам, что я от нее убежала из дома. Пару дней, пока она металась по городу, я жила в нашем подвале. Катька прятала и снабжала. А потом я объявилась и как она пришла с работы, так опять. Все повторилось сначала. Но только уже все получилось до крови. Я сидела и кусала свои губы, окровавленные ее рукой, водой отливала синяки на лице, а она все бушевала. Наконец она выдохлась. А потом, потихонечку все вернулось на прежнее место. Только теперь я ей врала. Врала обо всем и к месту и не к месту. И когда я ей один раз сказала, что не знаю, хорошо ли то, что я целовалась в засос, то она, не очень-то разбираясь, с кем я это делал, не поверила. И опять ругалась, оскорбляя и унижая. Ну, а вы уже догадались? С кем я так целовалась? Правильно! Это я с Катькой была, с ней и целовалась! А вернее, она меня стала учить, как надо целоваться. Она учила, учила, как это делать, да увлеклась.

Началось с того, что она надо мной стала посмеиваться. Что, мол, я такая, дурочка, что ничего не знаю и даже не умею целоваться. А я ей отвечала, что она сама такая и потом, я уже опытная, так как уже в школе целовалась. Она подняла меня на смех, а я на спор с ней пошла и говорю.

— Что не веришь? Давай я тебе докажу сейчас. Что? Испугалась?

— Ну, хорошо. — Отвечает она. — Давай на спор, я тебя перецелую! Кто первый оторвет губы, тот и проиграл. Идет?

А потом, как закинула мне голову и как поцеловала! Я через несколько секунд, голову отдернула, потому, что она мне своим языком в рот полезла. У меня от страха и каких-то необычных ощущений все внутри сжалось. Особенно, когда она стала языком своим в моем рту шевелить. Она меня просто оглушила этим, я испугалась и отпрянула.

— Ты, что делаешь? — Говорю ей, а у самой от ее поцелую даже ноги трясутся. — Что ты такое делаешь? Так же, так… — А сама даже не знаю, как назвать все это.

— Ну? Ты поняла? Вот, как надо целоваться! — Счастливо отвечает и опять ко мне тянется губами своими и ртом приоткрытым.

Я ее стала отталкивать, а она все равно лезет и целует меня в лицо. Я головой кручу, не даюсь, а потом оттолкнула ее и домой. Прибежала, стала перед зеркалом и смотрю на себя. Все никак не могу понять, от чего у меня внутри все так выкрутилось и так перевернулось. Лицо горит, а во рту ее язык ощущается, все кажется, что он во мне и ползает во рту, кончиком дотрагивается десен, придавливает и тискает мой язык. Я схватила щетку и давай зубы чистить. Полегчало, но одновременно и испугало меня.

Разве же так можно, думаю, что бы языком в чужой рот залезать? А у самой от ощущений этих внутри все крутит и крутит, тянет. Испугалась я. Не знала, хотела расспросить. От того я к матери обратилась. А она, как всегда, не разобралась и с места в карьер. Оскорблять и унижать. Надо сказать, что этому она здорово научилась на своей работе. Особенно у нее получалось человека так унижать, что она их просто растаптывала.

Как-то раз, пока я все в сомнениях была, это после обучения Катькиными поцелуями я домой пришла и застала ее с одной молоденькой учительницей.

А история была у нее такова.

Ее, эту самую молоденькую усительницу намеривались с работы выгнать. Выгнать за то, что она стала всячески домогаться расположения своей очень красивой и видной ученицы и даже стала назначать ей свидания. И не все в той истории мне было понятно. Ведь я тогда еще не понимала, как это так можно женщине с девушкой, тем более со школьницей. И вообще! Как это так? Ведь они же обе женщины?

Хотя с Катькой я все так и продолжала мир познавать. А ведь обе мы, девочки!

В школе завела такой разговор с девчонками, а они почему-то сразу стали дразниться и унижать. И я с позором убежала, так как девчонки с класса меня все время дразнили, лесбиянка, да лесбиянка! А я тогда так и не могла понять, это плохо или нет, понятия такого не было, слово того даже не знала.

Но тема эта меня уже тогда заинтересовала. Уж больно она необычная. А, тут еще и сам этот случай и что еще интереснее, так мать решила ту учительницу к себе пригласить и с ней поговорить. А с какой целью, вы сейчас узнаете.

Она сделала так, чтобы та училка к нам сама домой пришла. Перед тем, как ее заслушают на президиуме ГорОНО. И вот мать решила, так сказать, в домашней обстановке разговорить ее, а потом, как всегда унизить и растоптать. А там, либо своей шпионкой куда-то заслать, либо просто выкинуть, вытолкать взашей из ее школы. При этом себе еще и репутацию поднять. Вот, мол, какая принципиальная и непримиримая, настоящая, своя кадровая работница народного образования.

Я пришла, когда они уже разговаривали, поздоровалась с ними. И мне эту молоденькую и такую хорошенькую, по сути, еще девочку, учительницу английского языка стало так жалко, особенно от того, что она, мать моя, с ней хочет вытворить. Потому я им говорю, что, мол, мне надо скоро идти, на английский язык, на вечерние занятия, а я так устала и потом меня надо обязательно провожать. И наплела им какую-то историю с приставаниями к маленьким девочкам. И так говорю, что бы мать сообразила, чего я хочу. А я ей, так издалека намекаю и подвела разговор к тому, что мне нужен репетитор на дому, по английскому языку. И что, эта красивенькая и юная учительница, если она только захочет, сможет к нам ходить и со мной заниматься.

Мать моя, недаром начальницей была. Тут же все уловила и поняла меня, оценила. Она сразу же меняет тональность в разговоре с ней и все в ней меняется, прямо на глазах. Вот она просто сама обворожительность. Она так умела, артисткой была и многих тем подкупала. Вот и эта дурочка, молоденькая, раз и клюнула! Смотрю, а она уже у нее на крючке! Вот, думаю, мать, у меня какая? Но тот вечер закончился так хорошо и так приятно! Я ее провожала, и мы так задушевно разговаривали по дороге, а она все меня о матери расспрашивала и все хотела узнать, как она к ней отнеслась. А я ее успокоила и сказала, что хорошо и потом мы расцеловались на прощание. Легонько так в щечку. А у меня уже тогда мысли заворошились. А вот если взять и поцеловать ее, как меня Катька научила? Что будет тогда, что будет потом?

Катька мне не давала проходу. Ждала меня из школы и как только я к дому, она сразу же за мной следом. Пару раз я от нее успевала убежать. Забегу в квартиру, дверь захлопну и стою, спиной прижавшись, слышу, как она стучится, как зовет, просит ей дверь открыть. А я стою и не знаю. Что же мне дальше делать?

Все время думала. Раз она меня так целует, значит что? Да! Что же это значит? Я все время думала, думала. Даже ночью. Проснусь и все об этих, ее поцелуях думаю. А потом, как начала о том думать, то стала замечать, что, от того во мне что-то волнуется, тянет внутри и мне как-то необычно волнительно и беспокойно. Что-то во мне стало меняться. А что, не пойму. А главное, спросить то не у кого.

Дня три я так мучилась и все от нее убегала. А потом, после школы домой шла, а она уже и не ждала. Я даже опешила.

Как же так? Все эти дни она ждала, поджидала, а теперь? Что? Все, что ли? И мне так тревожно стало, так одиноко. Я прямо, как была и к ним. Зашла, Катька сидела спиной за столом, а я с ее матерью говорила, вроде бы как по делам. Говорю, а сама все на Катьку смотрю. Она спиной сидит и даже не шевелится. Я тогда и говорю, что я пойду, а если Катя захочет, то пусть ко мне зайдет, вместе уроки станем делать. Говорю и смотрю на ее реакцию. Раньше, я только заикнусь, как она сразу же ко мне заходила, и мы вместе уроки делаем. Я ведь ей все объясняла и задачи решать помогала, все делали вместе. А тут?

Уже повернулась и в дверях обернулась, смотрю, Катька все так же спиной ко мне, только голову повернула и смотрит на меня внимательно из-под руки. А я так обрадовалась и говорю с радостью.

— Катя, ты заходи, через десять минут, пообедаем.

А мать ее сразу же не отпустила. Не хотела она показывать, что ее дочь у чужих людей обедает. Стеснялась и поэтому сразу же говорит.

— Нет! Нет!. Она дома пообедает, а тогда уже придет. Через полчаса. Ты обедай сама. А она придет. Как покушает, так обязательно придет. Ну, что ты молчишь? Придет, придет! Ей уроков много задали.

Я ее ели дождалась. Какой там обед. Все эти долгие минуты у двери простояла, прислушивалась. Не идет ли она?

Она даже постучаться не успела, как я дверь перед ней открыла. Встала перед ней и стою. И так мне ее захотелось потискать, так захотелось целовать! А она мне.

— Ну, что? Так и будем в дверях стоять? Может, пустишь в дом?

А я ей, заходи, заходи и тапочки ей мамины и хочу ее учебники забрат и все ей в глаза старюсь заглянуть. А она меня отталкивает. Не грубо, но так, что дает мне понять, что бы я на нее нежности не рассчитывала. Она так и сказала мне.

— Только давай, подруга, без нежностей телячьих. Поняла?

Я все поняла! И пока мы с ней уроки делали, я все рядом с ней старалась сесть поближе и все от нее глаз не могла оторвать. Не могла насмотреться, как она сопит и как возится в своих тетрадках, как загадочно улыбаясь, пишет в них что-то. Я смотрела на нее и во мне что-то такое необычайно приятное шевелилось.

Мне нравилось в ней все, и то, что она вот такая, простая, немного грубая. И ее внешность, немного такая же и, я бы сказала, ну, скажем так, не очень интеллигентная. Она небольшого роста, но все равно, выше меня, плотная, широкая в кости и ходит почти как мужик. Важно, не спеша. Надевает все время джинсы, а сверху, все время рубашки мужские. И мне такой она нравится.

У меня не сложилось в школе с мальчишками, а она мне вроде бы как за мальчишку. Только с женскими чертами лица и губами, на которые я, и смотреть боюсь, пока наблюдаю за ней и рассматриваю ее украдкой. Вот так и проходит несколько часов, пока мы с ней делаем уроки. А потом. Уже в дверях, когда она уходила я к ней даже не решилась подступиться.

Она сама. Шагнула ко мне, обхватила одной рукой за шею, притянула и так поцеловала! Прямо в губы! Раз! У меня даже дыхание сбилось. И раз. Тут же увернулась и за дверь.

— Пока! До завтра! Недотрога!

А я ей. — Катя! Катенька!

А она. — Нет! Пока. До завтра!

Вот такая у меня с ней история приключилась. А потом, через некоторое время, вот как все сложилось. Но сначала я расскажу немного о ней и о себе.

Глава 3. О ней и о себе

Началось все с того, что я, как-то раз, пригласила Катю к себе домой. Хоть мать и не разрешала мне никого из чужих людей в дом приводить, но Катька, она, же дочь нашего дворника и нашей прачки, была вроде бы как своя, местная и уж точно, вовсе знакомая.

Она была старше меня на три года и училась тогда уже в ПТУ. Школу бросила, и родители ее в училище пристроили. Пристроили и не без помощи моей матери. Уж она-то рада радешеньки была, кому угодно протекцию составить и кого-то пристроить. Пусть ее только попросят. Лучше бы она мне, своей дочери что-то сделала.

А я ведь ее много раз и обо всем просила. Но она мне, все время нет, да нет! Чужим, значит, да, пожалуйста, а дочери своей, нет и нет! А я всего-то просила у нее, сначала куклу купить, потом ролики, а потом, потом я вообще перестала ее о чем-то просить. Обиделась на нее. Особенно сильно обиделась, когда папка мой к нам пришел, повидаться с нами и мне такую красивую куклу подарил, что я от радости даже его отблагодарить позабыла. Я куклу прижала к себе и все ее не отдавала, а мать отдай, да отдай.

— Забирай свою дешевку! — Это она про куклу. — Нам от тебя ничего не надо! Сами, как-нибудь, обойдемся!

Вырвала у меня из рук куклу и бросила ему. Я заревела, они стали ругаться и я вся зареванная убежала, выскочила на улицу. После того раза папка к нам уже больше не приходил. А я ведь его так ждала, тосковала! Папка у меня был очень хороший и добрый. Я все время хотела с ним быть, а мать меня не отпускала и даже, когда он приходил поначалу и просил меня с собой взять погулять, мать меня запирала, и все время ему скандалы закатывала. Почему она так? Ведь он же очень хороший, добрый!

Потом, много лет спустя я узнала, что он ушел от нас потому, что мать все время хотела им командовать и все время старалась его унизить. Он терпел, ради меня, а потом не выдержал, хлопнул дверью и ушел от нас. Мать потом сама на развод подала. Вот только почему она меня у себя оставила? Ведь не любила же! Только тыкала меня все время и даже била. А всем говорила, что она справедливая и с дочерью всегда очень строгая. А на самом-то деле? Мне кажется, что она так специально поступила, что бы ему еще больше насолить. И потом, я ведь ей только мешала.

Пока малая была то и не понимала, почему у меня чуть ли, не каждый месяц, все новый папа. Так мать меня учила о ее новых ухажерах говорить. Я их даже не запоминала, они просто мелькали передо мной, и быстро исчезали, после нескольких недель или месяцев. Это мать себе все нового мужа искала. А потом все реже и реже. Потом она, как сама мне говорила, решила пробиваться. Куда, зачем? Я и не понимала.

Билась, билась, как она потом всем говорила, что своим трудом и упорством всего добилась. А я-то, хоть и малая была, но ведь знала, все видела и знала, каким она трудом и каким упорством пробивалась. Она ведь мне полгода спать по ночам не давала. Все время в доме мужики и все пьянки, а по ночам громкие разговоры, смех, и даже крики, шум. Я уже засыпать не могла без этих ее стонов и ахов. Это она так с теми, кто ее продвигал по службе, общалась. В постели себе новую должность, у них добивалась. Вот, как она пробивалась!

И что вы думаете? Пробилась!

Сначала завучем в школе, потом директором в каком-то интернате, а потом в районе, стала работать, в отделе народного образования. Сначала кем-то, а потом заместителями, первых лиц, так и пробилась. Она пробивалась уже так, что я подолгу жила, то, у ее знакомых, то вообще, у каких-то чуть ли не посторонних людей. Но потом ей квартиру двух комнатную дали в нашем доме и она потихонечку стала успокаиваться. Вспомнила, что у нее есть я и стала хоть какое-то время на меня внимание обращать. Я, по крайней мере, хоть есть стала по-человечески, а то все бутерброды, да лимонады.

Как я росла, что делала, чем занималась, она не имела ни малейшего представления. Я все сама, да сама. Так и к вопросам по жизни.

Там послушаю, у тех расспрошу. Так же и к сексу пришла. А то, как же! Я ведь уже подросла, мне уже стало все интересно узнать про это. А на улице и вокруг все только о том и болтали, секс и секс. А я уже себя опытной считала. С детства многое видела, что в нашей квартире происходило. И не раз видела мать, как она наслаждалась с ними. И слышала, как она стонала и кричала под ними, мужиками своими. А может и не своими. Кто его знает? Она мне о них ничего и никогда потом не рассказывала. Но всегда так было. Как только к ней кто-то прейдет, она меня на улицу.

— Иди, погуляй!

А я. — А когда домой?

— Гуляй, я тебя сама позову! Ну, живо!

Другой раз вытолкает меня, даже поесть не даст. До ночи, темного и позднего вечера гуляю. Так и гуляю во дворе голодная. Спасибо Катьке, подруге моей, она меня часто домой к себе приводила и кормила. И мать ее. Вот так я и росла. Считайте, что на улице выросла, среди чужих, но добрых людей.

Глава 4. Уроки коморки

А с Катькой мы тогда уже сдружились настолько, что она со мной секретничала, делилась своими секретами женскими. Ведь и она к тому времени подросла, стала взрослой, симпатичной девушкой. И не только секретничала, но и меня вовлекла в свои волнения и тревоги.

У Катьки была своя секретная комната, так она говорила и вела меня в подвал, где у нее был ключ, который она у отца стащила. Там, в одном из пустых сараев у нее был свой уголок, комнатку. Даже с матрасом. Здесь она и предавалась своим мечтам и раскрыванием секретов женского организма. Онанировала, конечно же. Поначалу она меня к себе не приводила, но потом, как-то раз решилась.

— Поклянись! Слышишь? Матерью поклянись, что никому и ни о чем не расскажешь!

А мне эти клятвы, вовсе ни клятвы, тоже мне, ручательства. И кого? Матери моей, тоже мне. Фить! И я ей поклялась. Матерью поклялась, что все сохраню в тайне. После она еще раз меня заставила, чуть ли не кровью своей поклясться. Но это уже потом, позже.

Как-то раз притащила меня к себе в коморку. Так она свою комнатку называла. Прошмыгнула в подвал, а там темнота. Она меня за руку потянула куда-то, а потом слышу, что открывает замок и проталкивает меня впереди себя куда-то. Я чуть не упала, за матрац зацепилась и присела на него. Сели, сидим. Она свет не включила специально так, говорит, что так ей удобней со мной говорить станет. А я ее все расспрашиваю.

— А о чем, говорить? Что такого, почему ты свет не включишь? — А, она мне.

— Тише, ты! Тише! Лучше садись рядом. Да не бойся ты, я не кусаюсь. Села? Ага. Вот ты какая.

Обняла меня, к себе притянула и дышит в лицо, горячими вздохами и в самое ухо.

— Ну, вот, подруга! Ты мне лучше расскажи, что ты думаешь о сексе?

Я уже, когда к ней, когда туда шла, знала, что она не случайно меня к себе тащит. Знала, уверенна была, что она меня об этом и будет расспрашивать и просвещать. Не знала ведь, что и я уже подкованной была. Мать меня в этих вопросах с самого детства моего подковала. Поэтому я ей сразу же и как начала рассказывать, так она так и просидела неподвижно, слушая меня. А я уж и постаралась! И наврала ей и еще всякого наплела, чего было и не было. Она слушала и все время.

— Ну, да! Не может быть! Что? Что она? У него, говоришь, брала? И что?

А мне того только и надо и я ей, как знаток какой по сексу, вру, а потом поясняю. Она слушает и даже не замечает, как меня стискивает в своих крепких объятиях. А мне они, приятны! Странно? Но приятно, от ее внимания и того, что я чувствую, как мы с каждым новым моим рассказом все сближаемся и сближаемся. Обе, видать уже были тогда распутницами. Наконец она первой не выдерживает.

— Наташка! — И дышит тяжело, чувствую, что я ее своими рассказами завела. - Наташенька, милая! — Притянула, прижала меня одной рукой, а второй сначала по волосам, потом плечи, потом чувствую, лицо стала гладить.

Мне приятно так и я даже вздыхать стала. Сама ищу рукой и обнимаю ее горячее тело. Странно, пока сидели, то стали даже немного подмерзать, хотя и на матрасе, ватном, но все же, прохладно. А вот теперь, мне вдруг жарко стало и я почувствовала, что и она вся горячая. А мы уже повернулись одна к другой и уже обеими руками поглаживаем волосы, лицо, плечи. Она мне, тяжело дыша, тихо так, но очень взволновано.

— Дай свою руку.

Она своей горячей рукой берет мою руку и тянет вниз, к себе, а затем, я даже вздрагиваю от того, что мои пальцы касаются ее ног. Я не понимаю того, что она хочет от меня, а она ее еще к себе тянет. Мне неудобно и я ей.

— Мне неудобно.

— Тебе, что неприятно?

— Что, ты? Просто неудобно как-то.

— Что неудобно? Меня трогать?

— Нет! Тебя трогать приятно, а вот сидеть так неудобно. Ноги затекли.

— Тогда ложись. Ложись со мной рядом.

И потянула меня за собой, повалила на себя. Я уже на ней. Она мягкая, теплая, нежная. Чувствую, что ее какая-то дрожь донимает.

— Ты, что? Почему ты дрожишь? Ты, что заболела?

— Да!

— А почему ты мне не сказала?

— Не могла. Не решалась.

— А сейчас?

— Сейчас да!

— Что, да?

— Да! Заболела я. Тобой заболела!

Вот тебе, раз! Это как? Уже догадываюсь, что не прошли даром годы нашего детства и шалостей. Но все равно, переспрашиваю ее, надеюсь на что-то другое.

— Как? Как ты заболела? Я ведь не болею, не заразная! Я…

Хотела ей сказать, но тут осеклась, так как она мою голову руками обхватила, к себе притянула, сжала лицо руками и вот…

— Ты, что? — Шепчу ей. — Нам же нельзя. Мы же уже взрослые девочки, женщины и потом, ведь мы с тобой одинаковые…

— Дай мне свои губы, глупенькая, это же так приятно! — Шепчет она и опять касается меня своими горячими, обжигающими губами.

У меня все сбивается в сознании. И то, что так нам нельзя, что так не должно быть, что это неправильно, но уже в голове какой-то винегрет, все перемешивается и то, что мне этого хочется, и то, что это запретно и еще то, что мне так хорошо.

— Господи! — Шепчу я. — Катя, остановись, нам же так нельзя, ну что же мы делаем?

А сама вдруг стала искать в темноте ее губы и касаюсь их, горячих, влажных, ощущая знакомый до боли, с самого детства, запах ее кожи, волос, еще чего-то острого, нежного, захватывающего. Особенно запомнила, какая у нее кожа на лице. Мягкая, нежная, ароматная и такая, словно кожицей прикрыта, чуть шершавой, как у персика.

Ее руки отпускают мое лицо и скользят по плечам, талии. Я вся задыхаюсь просто от этих ее рук, они у нее такие сильные и в то же время такие нежные. А потом даже вздрагиваю от того, что ее горячие руки обнимают, а потом прижимают и ложатся сверху на мою попу. И от того во мне поднимается что-то и я ощущаю, как ее руки, горячие, настойчивые сдавливают крепко сразу обе половинки моей попки и тянут, сжимают. На меня наваливается такое, что я не знаю, что это, от чего так хорошо, что делать? Но это так приятно! Мне так хорошо от ее рук. Потом отмечаю, как ее руки тянут, задирают, затаскивают, комкают край платья, а затем, ее пальцы залезают и тянут за резинку трусиков, которая оттянулась на бугорках, между булочками торчащей попки. Я хочу ей сказать, что так нельзя! Что нельзя трогать мою попку! А уже тем более, нельзя тянуть с меня трусики. Но я только дышу учащенно, не в силах совладать с соблазном этих волнующих ощущений, касаний, растягиваний, сжатий долек своей плоти ее руками. С ужасом, с захватывающим меня диким соблазном я жду, жду ее действий, обнажения. И теперь уже жду, ставшей вдруг обнаженной и беззащитной попкой. И вот! Вот ее руки!

— Ох! Катенька, Катька! Что ты? Что ты делаешь, родненькая? Катька….

Шепчу я захваченная, сраженная наповал ее горячими и требовательными руками, которые тянут, сминают мои телеса, вместе с моей девичьей, наивной простотой и представлениями о сексе, взаимоотношениями полов. Я еще что-то хочу сказать, возразить, но уже сознание отключается само, тело переходит на инстинкты. И я, уже почти ничего не соображая, захваченная, стиснутая ее горячими руками отдаюсь ее воле и желаниям.

Потом она, вместе со мной переворачивается, и я оказываюсь под ней, тяжелой, горячей, мягкой. Ее руки ищут под кофточкой и врываются под нее, цепляются за комочки, нежных, чуть набухающих шариков груди, которые тут же напрягаются так, что у меня перехватывает дыхание и что-то внутри тянет, толкает тупо между ногами, внизу живота. С каждым ее сжатием, потягиванием желез груди, касаний соска внутри моего тела что-то так же отзывается, настойчиво, бесподобно, безжалостно напрягая, все что составляет, мое тело. Но вот, она отстраняется и надо мной нависает. Я не вижу ее, но чувствую, что ее рука двигается по моей выпирающей и костлявой грудине, потом по животу, который трепещет от этого, то сжимаясь, то расслабляясь и вот. Вот! О, мама!

— Катя! Катенька! — Шепчу, срывающимся и пискливым голоском. — Катенька! Постой! Прошу! Пусти! Не надо! Не надо туда!

Перехватываю и отталкиваю ее руку, которая уже коснулась лобка. Ее руки уходят. Уходят, покидают мое тело. Все. Теперь уже нет. Нет ее прикосновений. Нет этих чудных ощущений и мгновений.

— Ты обиделась? — Это я ей, в темноту. — Прости! Но я не готова. — Шепчу в темноту туда, откуда все слышу ее прерывистое дыхание. — Пока не готова. — Добавляю я, не совсем уверенная в том, что ее не обидела своим отказом. — Ты, обиделась? — Тишина. Сажусь, прикрывая задранным платьем голые ноги и подтягивая спущенные по ногам трусики.

А потом, рядом. Слышу шуршание одежды, ощущение перемещения ее тяжелого тела рядом, которое, то приподнимается, то опускается, то касается меня. Ничего не вижу, тяну в ее сторону руку.

Моя рука касается на мгновенье ее руки, но тут же, отскакивает. Меня, словно кипятком обдает, от поразившей меня догадки. Она мастурбирует! Она мастурбирует рядом! Вот! Вот я слышу уже ее прерывистое дыхание, мелкие, дразнящие, соблазняющие меня подрагивания ее тела, я их ощущаю своими соприкасающимися ногами, телом. Все время ощущаю, что она рядом слегка подергивается своим телом в такт ее рукам. Меня все это так же заводит, возбуждает. Жду напряженно и отмечаю, что я так возбуждаюсь и уже сама начинаю трогать себя, сжимать свою грудь, сжимать, тискать. Она рядом, пугающе откровенно и учащенно сопит с придыханиями, и это меня все сильней возбуждает. Я вся обращаюсь вслух, и теперь все отчетливей различаю, слышу, как она все взволнованней, с каждой минутой, все глубже и глубже дышит. Ее перывистое дыхание обескураживает и обнажает меня, и я сама чувствую, как неудержимо во мне нарастает желание. Пока я еще себя сдерживаю, но своя рука уже предательски соблазнительно тискает и сжимает грудь. Потом я сама, не понимая зачем, тяну свою руку к ней. Снова касаюсь ее руки своей и тут же захватываю, так как она все время в движении и я, своей рукой теперь вместе с ней, не отрываясь, перемещаю свою следом за ней. Меня это сразу же так разжигает. Затем ее другая рука перехватывает мою и тянет и тянет, туда, но к ней, к тому же месту куда я, только что не пускала ее. Она жадно и сильно прижимает мою руку к себе между ног. От ощущений этих я дернулась вся, меня словно молнией пробивает насквозь, сильный эмоциональный разряд. Вот она! Вот! Такая горячая, мягкая, необычайно приятная, на ощупь. Вот она, не моя, чужая! Вот она! Меня сразу же захватывают эти запретные ощущения. Я упиваюсь ими не в силах что-либо отменить, исправить, остановить. И тут же я слышу рядом, почему-то так громко ее оглушающий шепот.

— Делай! Делай еще что ни будь! Не сиди! — И потом. — Прошу тебя, Наташенька!

Следом шевеление ее и моя рука неожиданно глубоко уходит к ней между ног туда, в облегающую между ее ног, мягкую и горячую подушечку из складок, ямок, горячих половинок лоно. Она раздвинула ножки, догадываюсь я. От того я вся вспыхиваю, разжигаюсь так, что теперь уже сразу же начинаю сама двигать рукой там, ощущая, представляю что там такое и что происходит. Она мне мешает. Ее ноги то сжимают мою руку, заставляя меня двигать только пальцами, то отпускают. Тогда я снова ей двигаю туда-сюда сверху ее трусиков, по мягким тканям, складочкам, горячим и нежным бугорочкам ее плоти. Все это так захватывает меня, что я уже плохо, и почти совсем не соображаю и только сосредоточилась на своих ощущениях, движениях рукой, пальцев. Они все ощущают через ткани ее трусиков, которые вместе с моими движениями у нее там, сильно обтягивают выступающие контуры ее нежного и горячего, юного лона. Одновременно я ощущаю влагу на них, которая мне не понятна, откуда. Я вожусь в ней и слышу в ответ от нее радостные постанывания и даже тихие, ели различимые повизгивания, когда я особенно глубоко вдавливаю свои пальцы в ее лоно. Ее потные и горячие руки ухватили мою и стискивают, тянут вопреки моим движениям, мешают.

— Отпусти. — Прошу я.

— Сейчас! Сейчас я поправлю. — Ее рука настойчиво вытягивает и отталкивает мою, я ее убираю, не понимая, что происходит.

Она, я слышу, пыхтит, двигается, то ли садится, то ли еще что-то делает такое, чего я не вижу и не понимаю. И только я хочу спросить ее, как она снова, перехватывает, ловит мою руку, своей горячей рукой и снова тянет ее к себе, туда.

— Боже! — Может, даже одновременно восклицаем с ней вместе.

Потом она смеется, а я, я только соплю от сильнейшего возбуждения и охватившей меня похоти. Она, оказывается, сняла с себя трусики, и я ощутила сполна все ее обнаженное, влажное, женское лоно, ощутило своими пальцами, рукой, которую она прижала.

— Катька! — Шепчу я встревожено и очень взволнованно. — Ты, что хочешь?

— Трахни меня!

— Что?

— Трахни, епи!

— Ты, что?!!! Погоди, погоди! — Это я от того, что она ухватила и силой затянула мою руку к себе, туда, где так горячо и так мокро у нее. — Катька, так нельзя! Ты, что? Ты совсем сдурела!

Но пока я говорю, она успевает выбрать в ладони и загнуть, сдавить мою руку и пальцы, и тут же, их продавливает в себя.

— Ах! А…а…а!!!

Следом я ощущаю необычное, сражающее меня наповал, вспыхивающее во мне горячей вспышкой, взрывом ощущений того, что я чувствую, как она кончает с моими пальцами в себе.

— Ой! Ой, как хорошо!!!

Она отпускает руку и распрямляет ноги, согнутые в коленях. Моя рука и пальцы так и остаются в ней, сжатые, стиснутые между ее ног.

Я поражена. Я взволнована настолько, что меня всю прямо колотит, трясет мелкой и возбуждающей дрожью. Я оплываю от желания и похоти. Долгие секунды, почти полминуты мы так неподвижны, словно срослись, слиплись. Она лежит, сжав мои пальцы в себе, а я в ней, горячей, мокрой и желанной.

Затем она шевельнулась, приподняла и, раздвинув ноги, освободила мои пальцы, которые тут же я ощутила, потянула куда-то вверх.

— Понюхай, попробуй меня! — Это она мне подсовывает к лицу мокрые и такие остро пахнущие чем-то женским, пальцы.

— Я вкусная? Пробуй, съешь меня, Натусик!

Я, открыв рот, наклоняюсь к руке и сталкиваюсь с ее губами и мы с ней вдвоем, вместе, целуясь и смачно постанывая, слизываем, обслюнявливаем мои пальцы. Пальцы, с остатками нашей любви. Вернее, ее любви. Но все равно, нашей!

Когда мы выходим, на дворе уже вечер и темно.

— Пока! — Говорит она и целует мои пальчики. Потом задерживает их в руке, пытается рассмотреть, при не ясном свете фонаря подъезда и говорит.

— Я их никогда не забуду. А ты?

— И я. Я тоже не забуду.

Глава 5. Отрада

Дома меня встречает радостно мать.

— Поздравляю! — Шумит она. — Спасибо Клементьевне, спасибо Наташке! На тебя опять путевка пришла. Завтра в школу, а потом будем собираться и поедем. Вместе поедем, я тебя отвезу. Ну, что ты грустная такая? В чем дело?

— А чему радоваться? Насколько путевка то? — Она говорит, а у меня холодок по спине. — Что? Так долго?

А что делать? Ведь это она меня упекла. Точно! И уже в который раз так. Потому и радуется, что она остается одна, без меня на целые три недели. Радуется не тому, что я еду лечиться, а тому, что остается сама, подумала я. Bo, как радуется! Будто машину выиграла. Как бы сейчас мне это лечение боком не вышло. Приеду, а она меня обрадует, вот, скажет, твой новый отец! Чего я все время боюсь больше всего на свете. Ведь сейчас она уже за кого угодно готова замуж выскочить, ей как будто все равно. И на меня она не посмотрит, выскочит и прощай моя воля-волюшка. Только бы не козла какого-то привела в дом. Только бы не это.

Три недели я провела спокойно и без приключений, если не считать того, что везде стала быстро зарастать волосами. Это, как нам сказали, так происходит всегда, после гормональной терапии. Поначалу я волновалась, а потом поняла, что лечение пошло мне на пользу и наконец-то и у меня все наладилось. Я уже трижды проходила такой курс, почти каждый год и наконец- то, у меня грудь проявилась и ощутимо обозначилась. На этот раз, она у меня стразу же полезла, словно на дрожжах. И это было так необычно и так приятно. Ведь я прямо на глазах выправляюсь и становлюсь настоящей женщиной! И это мне очень понравилось. Маме написала, что я приеду сама, возвращаться мы будем с девочками все вместе. Меня не надо встречать, я сама справлюсь. С таким настроением я и приехала.

Но все так и получилось, чего я так боялась. Я лечилась, потом приехала и здрасьте! Я ваш отец! Правда, папа не русский, черный. Или, как она говорит, мулат.

— Это что? — Спрашиваю ее, в бешенстве показывая глазами в его сторону. — Ты нормальных мужиков найти не смогла? Зачем тебе этот негр?

А она меня очень грубо подхватила и тащит на кухню. Это что-то новенькое у нее появилось, выяснять со мной отношения на кухне.

— Еще раз, скажешь, негр, я тебе задам. Выдеру, как Сидру козу. Поняла? Ну? Поняла? — А я молчу. Надоело мне все это! Я же уже не маленькая девочка, за себя могу постоять и ответить, поэтому я ей в сердцах, возьми да ляпни.

— Ты бы хоть меня спросила, дождалась. А то, не расспросила меня даже, как я, как здоровье, а сразу же, вот, знакомься! С кем? С ним? С твоим…

Не успела закончить фразу, как она мне раз и по щекам! А на меня, вдруг такая злость нашла! И я ей в ответ, раз! И тоже, треснула! Она даже оторопела. Стоит, смотрит на меня удивленными глазами и все пытается что-то выговорить, сказать. А щека у нее стала краснеть, прямо на глазах. И я не дала ей даже и слово сказать.

— Все! С меня хватит! Живи, с кем хочешь! Хоть с неграми, хоть с арабами или с козлами! Мне все равно. Я ухожу от тебя. Жить с ним не буду! Как хочешь, выбирай! Я или они, твои козлы!

Что тут началось? Вообще я осталась, а она с ним ушла. Куда, даже не знаю. Утром только позвонила. Пьяная и все пыталась мне рассказать, какой этот ее Магасик, толи мудасик, хороший и что она очень жалеет, что я не приняла его. Я ее даже не дослушала, трубку повесила и больше уже не брала. А она еще полчаса все звонила и звонила.

А потом Катька пришла и спросила. Чего это я трубку не беру. Мать волнуется.

А я ей рада была несказанно, ведь все время думала, вспоминала нашу встречу и вдруг как заревела. Рассказала ей все. А Катька меня поддержала, говорит.

— Знаешь, что, ты ей скажи, что от нее уйдешь навсегда, если она опять будет этих мудасиков приводить. Ты не бойся, если, что, ты к нам приходи. Мать только рада будет.

— А ты? — Спрашиваю ее. — Ты мне будешь рада? Или же уже не вспомнишь даже.

Она смотрит на меня, а потом говорит.

— Жди! Я сейчас. — И убежала.

Я так ничего и не поняла. Куда она и зачем? И на мой вопрос не ответила.

Пока я вещи свои разбирала, да из сумки вытаскивала, и укладывала, слышу, стучатся в дверь. Она с матерью своей пришла. Та с кастрюльками, и говорит.

— Пока мать твоя перебеситься, с тобой моя Катька поживет. Так-то оно не страшно будет. Ну, что ты молчишь. Согласна? Что ты краснеешь, как рак? Она тебя не обидит и не стеснит. Ты же ее знаешь!

Еще бы! Я ели дождалась, пока Катька ко мне свои вещи перетащит и ее мать уйдет. Я все около нее крутилась и все ей мешала. А она мне.

— Да, подожди, ты! Мать еще придет. Подожди, позже, позже. — Я уже обижаться на нее стала, а она улучшила минутку и, поймав меня, прижала, притиснула в коридоре, и шепчет мне в самое ушко.

— Я тоже ели терплю. Заждалась! Пусть она уже уйдет и тогда я, мы…

У меня даже дыханье перехватило. Ели сил хватило, дождаться того, когда ее мать распрощалась и вышла. Она еще что-то из-за двери мне говорила насчет замков и света, а меня уже обнимала и лезла целовать ее дочь, Катюшка, которую она опрометчиво оставила у меня на съедение. И я ее стала по кусочку, по самым маленьким есть, объедать. Начала с ее губок, любимых и таких родных и близких, по которым так соскучилась, что от этого объедения у меня мигом голова закружилась, и ноги задрожали предательски.

Целую ее, а сама думаю, с чего же мне с ней начать. Как ей доставить море удовольствие? Придумала! Оторвалась от нее и говорю.

— Знаешь, что? Идем в ванную. Вместе будет отмокать и перышки чистить. Ты, как? Согласна?

Она в ответ меня оттолкнула, за руки ухватила и давай кружить. Кружит, а сама мне в глаза заглядывает. Я от ее взгляда просто сознание теряю и кричу ей.

— Ну, как? Идем. Ты, со мной?

— Нет! — Говорит. — Хочу быть в тебе.

— А как это?

— Да так! — И она крутит передо мной ручку свою и пальчиками перебирает. А я так и не поняла, что она задумала.

Набираем воды, брызгаемся. Раздеваемся, толкаемся и друг дружку рассматриваем. Но места мало. Она мне.

— А давай, ты сначала разденешься, а я посмотрю на тебя. А потом я. Согласна?

Головой только кивнула. Потому, что у меня от такого предложения диафрагма подтянулась и в животе, словно пустота образовалась. Тем не менее, я согласилась. Она присела на край ванной, а я перед ней стою и все не решаюсь начать раздеваться. Она мне.

— Тебе помочь?

— Да. Помоги. А то я сама не смогу, волнуюсь, и руки почему-то трясутся.

Она подтянулась ко мне, стала передо мной лицом, близко, почти прижалась, руками подхватила край платья и потянула вверх за подол. У меня сердце затарахтело, краской залилось лицо. Она платье вверх, через голову стянула, но руки мои все еще под задранным платьем остались. И я не вижу ее, лицо за платьем, но чувствую, как она коснулась груди и целует ее выше бюстика. Я задыхаюсь, прошу ее.

— Помоги, ну, же! Что ты меня мучаешь! Стяни это проклятое платье, а то я…

— Что ты? Что тогда?

Платье пролезло и валяется у моих ног, и я вся почти обнаженная перед ней стою только в одном белье. Трусики беленькие и бюстик. Маленький, но все же, уже почти второй размер.

Ведь грудь моя выросла, это я еще в санатории заметила. Заныло все во мне после гормонов тех, что кололи, да всех тех процедур, да упражнений и тренажеров. Все мое тело пришло в движение. Это я потом, уже по выходе из санатория обнаружила, что вещи мои, с теми, что я приехала, не налезли, стали на меня тесные. Пришлось мне белье даже для себя купить, большего размера. И вот я в нем. Стою перед ней и мне от этого, так хорошо, так радостно, что она на меня смотрит такими глазами, и я вижу, что я ее приятно удивила и обрадовала.

— А ты изменилась. — Говорит, загадочно.

— Что? Попоганела?

— Нет! Что ты, наоборот, еще красивее стала и округлилась вся. А ну ка, дай мне на твою грудь глянуть.

И прильнула, руками обняла, нащупала застежку лифчика за спиной и щелкнула, расцепила. Я не знаю, почему, но, как только чашечки сползли с груди, я руками скрещенными, свою грудь прикрыла и стою перед ней, мне от чего-то, вдруг стыдно стало, и я застеснялась чего-то.

А она смотрит на меня и говорит.

— Да ты, самая настоящая красавица! Нет, правда! Сама посмотри!

Повернула меня к зеркалу, что на стене висело в ванной, а сама прижалась ко мне со стороны спины, руками обняла, затем руками своими, мои руки взяла и отвела.

— Смотри, какая ты красивая! Прелесть, а не девочка! Ты у меня красавица! Смотри, смотри! Грудь, какая красивая стала. А животик, а шейка!

Говорит, а сама руками гладит меня, ласкает то, о чем говорит. Я смотрю в отражение зеркала и вижу, как ее руки ложатся, чувствую, как они касаются моей груди, скользят по выступающим, ставшими такими плотными и просто налитыми грудными железами.

— А это, что это? Ах, да это приятели мои. Ай да сосочки, ай да ареолы.

Трогает, а у меня голова кружится, и я глаза закрыла, плыву в ее волшебных и нежных словах, мягких прикосновениях. Она целует меня в плечо, в шейку, потом медленно повернула к себе, а я глаз не могу открыть, так мне приятно. Она наклонилась, чувствую ее запах, волосы, которые щекочут лицо, пахнут приятно, знакомо до боли. Но вот она коснулась губами соска. В голову сразу же хлынула кровь. Ударила и в висках стучит. А она все целует их. То один, то другой и щекочет смешно грудь, когда лицо передвигает от одной, к другой груди. А потом, целует, а руками по телу, по бедрам повела. Я уже плохо, что соображаю. Но чувствую, что она пальцами зацепила резинку трусиков и потянула вниз. Потянула, а у меня вдруг вспыхнули ощущения того, как она тогда, так же их потянула в подвале. Я вообще поплыла. Не дышу! Трусики ползут по бедрам, потом медленно так обнажают мое естество. А оно у меня уже волосиками черненькими покрылось. Легонькими такими и нежными. Она наклонилась и коснулась их. Целует, а у меня живот втянулся, а потом вдруг, как тогда, взял и запрыгал, задрожал. Я ее голову руками от себя отталкиваю, шепчу.

— Не надо, не сейчас. Мне помыться надо. Я грязная, пусти…

А она наоборот. Прижалась ко мне и целует нарочно и голову свою все ниже и ниже.

— Заечка, миленькая! — Шепчу ей. — Не надо сейчас, потом, потом! Дай же мне помыться сначала! Я грязная! Грязная я, пусти! Не надо! Пожалуйста!

Руками голову ее отталкиваю, надавлтвая не нее, что было сил, а сама не понимаю, правильно ли я поступаю, не правильно? Давила, давила, а она все целует и все там до чего-то дотрагивается и касается. Как коснется там, так у меня по телу будто бы ток пробежит, коснется чего-то, а я аж приседаю.

— Что? Что это? — Спрашиваю ее, стараясь отвлечь, оторвать от себя. — Что ты там трогаешь? Чего там такого качаешься у меня?

Она поддается на мою уловку и, выпрямляясь, наконец-то говорит.

— Это наша кнопочка любви, наша отрада, похотничок.

— Что, кто?

— Похотничек, клитор.

— А…а…! А я-то думаю, что там, как ранка какая-то. Уж больно чувствительно все.

— Да, это очень чувствительно. — Пальцами своими коснулась у меня там.

— Ой! Ой, не надо! Пожалуйста!

— Снимай же трусики! Ну, я жду!

Сбрасываю, вырываюсь из ее рук и сразу же лезу в ванную. Плюхнулась. Хорошо, то, как! Вода горячая, прелесть! А ванная у нас была старая, мать не разрешила ее менять. Она была чугунная, на ножках. Роскошная, просторная. Ляжешь на спину, вытянешься и до стенок ногами не достаешь даже. Улеглась, растянулась.

— Иди ко мне! Здорово! Ну, же!

Но она медленно так начинает раздеваться передо мной и все на меня смотрит. Я села. Глаз с нее не свожу, смотрю на нее, на ее тело. На край ванной облокотилась, оплываю в блаженстве и желании, смотрю. Вот она медленно растягивает брюки. Она все время их носит. Я вижу, что под ними выглядывает белая ткань ее трусиков. Потом стаскивает с себя брючины, поочередно помогая себе руками. Я вижу ее крепкие и ровные ноги, с хорошими линями и икры ног. Не худые, но и не полные. Она поворачивается, складывает брюки и аккуратно вешает их. И я успеваю отметить, что ее ноги не сходятся там, под самой попочкой, а образуют такой замечательный, восхитительный пустой треугольничек, между ее ножек. Я смеюсь, радуюсь. А она, оборачиваясь ко мне.

— Что? Что такого смешного? Что ты там увидела? Где? — А я вижу ее реакцию и еще сильнее начинаю прыскать.

Она крутится, пытается увидеть что-то. Сначала сзади на ногах, а потом на попке своей, на трусиках. Смешно перегибается, суетится.

— Ну, успокойся. Успокойся. Все в порядке! Просто я очень рада видеть тебя, твои ножки, ляжки, икры ног.

— А что? Они тощие, смешные, уродливые?

— Да, что ты! Они прелесть! Я уже их хочу. Давай, иди же!

Она еще раз отворачивается и тянет через голову свитерок, который так ей идет, очерчивая контуры ее груди. Свитерок сложен, она передо мной только в трусиках и бюстике. Ладная, стройная, живая. Подвигается, поворачивается спиной и просит.

— Помоги, расстегни.

Я, цепляясь дрожащими, мокрыми пальцами, и все никак не могу расцепить эту чертову застежку. Она стоит спиной, ждет. Наконец я с ней справляюсь и Катька, так же как я, наклоняется, подхватывая руками, отвисающие нежные груди и уже не складывая, бросает бюстик.

— Нет, нет! Так не честно! Ко мне! Подойди ко мне ближе. Я тоже хочу твои груди потрогать.

Она так и не подходит, не оборачивается, а быстро согнувшись, сбрасывает трусики и лезет прямо на меня. У меня прекрасное настроение и я, желая над ней подшутить, говорю серьезно, так.

— Куда ты? Куда ты прешься?

Катька замирает и смотрит недоуменно на меня, перебросив через край ванной одну ногу.

— Нет. — Говорю, прикалываясь. — Куда ты, с грязными ногами?

Она так и замирает, не понимая, серьезно я или в шутку. Смотрит на меня, не понимая и явно обескураженная, моими репликами. А я, желая ее еще подначить, говорю ей.

— А писать? Кто будет писать? Что? Прямо в ванной будешь?

Она что-то в ответ бурчит, а потом убирает ногу и, повернувшись ко мне лицом, садится на стульчик унитаза и легонько журчит. Я от всего этого ели сдерживаюсь, и уже не могу, срываюсь, взрываюсь смехом.

— Ха, ха, ха!!!

— Ах ты, проказница! — Понимает она. — Ах ты, нахалка! Заставила меня писать, и ноги мыть! Между прочим, они у меня чистые. На, понюхай!

Я еще сильнее заливаюсь! Смотрю на нее, и мне становится ее жалко.

— Ладно, поросенок не мытый, лезь ко мне! Да не так резко! Всю воду мне расплескаешь!

Села напротив. Я не могу от нее глаз отвести.

— Катька! Какая же ты красивая!

А она все еще, то ли шутя, то ли в серьез.

— Сама такая! На себя посмотри!

И мы с ней, весело, смеясь, начинаем брызгаться, а потом отмокать, наслаждаясь ощущениями обволакивающей горячей неги и присутствия наших близких, обнаженных тел.

Первые секунды мы мостимся, располагаемся. Ищем положения тел такое, что бы оставить другой больше места. Потом, найдя такие позы, откидываемся по разные стороны и погружаем тела в горячую, словно очистительную от всех напастей и неприятностей воду. Катька закрыла глаза и лежит рядом. Я вижу ее сквозь воду, вижу ее тело. Рукой дотрагиваюсь до ее ноги и чувствую, что она все еще в напряжении. Рукой приятно ощущаю ее оголенность и беззащитность. Смотрю во все глаза на ее выступающую из воды торчащую и такую, уже вовсе не маленькую грудь. Вижу, как она распласталась, обмякла, но все равно торчит темными, похожими на маленькие, крошечные наперсточки, сосками. По ним вижу, что она все еще возбуждена. Я и сама ощущаю что-то в этом совместном купании сексуальное и необычное. Но, что? Пока сама не знаю. Смотрю на ее лицо, которое замерло, откинулось и спокойное. Вижу ее такие красивые и мохнатые, густые ресницы, которые прикрыли глаза и слегка подрагивают. Что? Она подсматривает?

— Ты, что? Ты подсматриваешь?

— Ну, да! А то, как же?

— Почему? Объясни?

— Мне приятно. Это раз. Потом мне приятно вдвойне от того, что и тебе это приятно. Это два. И еще. Еще мне невозможно отвести от тебя глаз! Это три!

— Ну, прямо так и не возможно? Не верю. Что ты такое находишь в том, что смотришь на меня?

— Ты напрашиваешься на комплименты?

— Вот еще? А впрочем? Мне приятно их будет впервые услышать. Мне ведь еще никто их не говорил.

— Как это? Что? Никто и никогда? Что ты мотаешь головой? Не поверю! Обманываешь! Сознайся! Врешь? Что? Соврала?

— Ни сколько! Ну, так я слушаю! Начинай! Что? Не получается? А ты повторяй за мной. Наташенька, ты самая… Ну, что ты? Ну, давай же! Вот так то! А ты, врешь, да обманываешь. Поняла теперь? Вот так и живу. Без этих самых, комплиментов. А что поделать? Если даже самая лучшая подруга и друг, не знает что мне сказать!

— А ты что? Так и считаешь? Что ты моя подруга и друг? И все на этом?

Я стушевалась от ее вопроса. Замялась с ответом. Не хорошо промолчала. И желая разрядки, на правах хозяйки говорю.

— Ну, комплиментов в ванной я не дождалась. Может их потом, в теплой и чистой постельке услышу? Ну, давай уже мыться!

— Давай! Подруга и друг. — Это она уже с ехидством.

— А вот и давай! Чур, ты первая мне спинку трешь! Нет! Ты, ты! Я же первая попросила. Что не честно? Что я хозяйка и мне надо уступать гостям? А идите вы, знаете куда? Куда, куда! В баню! Вот куда!

Начали с перебранки шутливой, а потом все серьезней и серьезней. Она меня трет мочалкой, а я изнываю вся прямо. Мне так хочется ее прикосновений, того, чтобы она меня трогала, ласкала руками, пальчиками. А она, как назло, елозит медленно по мне мочалкой и все. Меня это уже начинает раздражать.

— Теперь я. — Говорю и начинаю ее натирать мочалкой осторожно и нежно. А она.

— Сильнее. Посильнее нельзя?

— Можно. Но только я все буду делать осторожно. Вот так, а так, можно?

Руками ловлю и начинаю гладить мыльной рукой ее груди, которые свободно и очень доступно отвисли под ее согнутым телом. Руки сами тянутся к ней и я, отпуская мочалку, уже обеими руками скольжу, пытаюсь сжать ее груди, ставшими такими скользкими, недосягаемыми, ускользающими. При этом я на мгновение ощущаю плотные и округлые утолщения в глубине, молочные железы, догадываюсь я, но только на мгновения, потом они тут, же выскальзывают. Меня эта игра сразу же захватывает, и я уже прямо, нахальничаю. Каждый раз стараюсь ухватить, сжать эти ее твердеющие комочки желез в глубине груди, но каждый раз они тут же, выскальзывают из-под рук. Очень эротично скользят и качаются, ожидая моего очередного нападения. А я все сильнее разжигаюсь, наваливаюсь на нее всем телом, и она приседает на ноги, выпрямляясь. Я так и остаюсь стоять над ней, сзади. Она откидывается, прислоняется ко мне спиной и опирается на мои ноги, и руками гладит мои ноги. Ей неудобно и я слегка поворачиваю, разворачиваю ее тело к себе лицом. Теперь она сидит у меня в ногах. Ее лицо, в опасной близости от моей зарастающей, редкими волосиками, мокрой и ждущей ее женской радости. Она поднимает лицо, смотрит, а затем ее лицо сближается и врезается в мое тело там. Я его прижимаю со стоном, так как уже давно хочу и жду этих ее незабываемых прикосновений там. Тело мокрое, поцелуи не так ярко чувствуются, и я отступаю, сажусь. Она наплывает, наваливается на меня своим скользким, горячим телом, пролезая между моих раздвинутых ног. Она тянется к моим губам, и я так же тянусь к ней навстречу. Не рассчитав, мы ударяемся больно зубами.

— Ой! Прости меня.

— Нет! Это ты прости. Я так хочу тебя, что налетела, сделала тебе больно.

— Нет, мне совсем не больно. Ты, правда, так меня хочешь?

— Нет! Не хочу! Я просто безумствую! Ты, что не видишь? Куда ты? Не уходи! Прошу тебя, милая, Катенька!

— Ляг. Ляг на спинку! Так! Теперь раздвинь ножки. Не сжимай и не мешай мне. Как тебе так? — Она садится мне между ног, закинув одну ногу и охватив ее сразу обеими ногами. Откидывается, потом сближается, втискивается в мое лоно своим, занимая такую позу, как ножничками.

— С ума можно сойти. Где ты этому научилась?

— Не говори, помолчи. Прижмись крепче. Как тебе? — Начинает медленно двигать бедрами, прижимаясь ко мне лобком.

— Ка…а…тя! Катенька! Господи, как же хорошо! — А…а! — Только и успеваю тянуть я.

Ее движения такие, что они сразу же захватывают меня. Я уже вся в этих необычайных, тесных, сдавливающих соприкосновениях. Я уже ничего не чувствую, только ее тело, только ее лоно, которое надавливает, что-то прижимает во мне, от чего меня все время пронзает, пробивает оттуда какой-то неведомой мне, но страшной, напрягающей все тело силой. Эта сила наступает, бьет в меня от того места, которым она жмется, вдавливается в меня.

— Ка…а…тя! Катенька! Милая, любимая! Еще! Прошу, умоляю! Еще! Да, да! Вот так! Нет, вернись! Вот, вот! Еще, еще!!!

Я чувствую, как я вся потею, напрягаюсь, тело мое начинает деревенеть. А там, там, где все это соударяется и уже не мягко, а все сильнее и все настойчивее я ощущаю прилив крови, тепла, радости и уже не могу более сдерживаться и начинаю что-то без связанно говорить, шептать, выкрикивать. И уже нецензурно, чуть ли не матом. Сама не знаю от чего так. И сквозь свои выкрики, вздохи, стоны начинаю слышать ее, мою дорогую, близкую, такую родную, любимую. Теперь она, поддакивает мне и так же, повторяет за мной все эти гадкие, грубые слова, о том, что делают с женщиной эти козлы, мужики, как они ее трахают, е….! И я подхлестываюсь ее голосом, ее нахальными, грубыми словами, не сдерживаясь более, кричу.

— Давай! Давай! Еще, еще! Епи, епи!!!

Не успеваю закончить, так, как на меня наваливается и вдруг опрокидывает такая волна блаженства, удар оттуда, что я, на мгновение, теряя сознание в неведомом и божественном счастье, кричу! Но себя не слышу, и уже теряясь, в навалившейся на меня блаженной тьме, слышу ее надрывный, исходящий блаженством голос.

— А…а…а!!! — И сама я. — А…а…а!!! Мама!!!

Потом мы с ней плывем. Плывем в ощущениях блаженства и радости. Сколько так плывем, не замечаю. Но мне Господи, так хорошо!

Потом опять все повторяется. И я, ели сдерживая себя, каждый раз, сначала прошу, потом кричу.

— Ка…а…тя! Когда! Скоро?

— Не сейчас! Терпи! Еще нет, еще не сейчас. Жди!

— Катенька, милая! Скоро? Я уже не могу!

— Сейчас?

— Да! Вместе! Ну, же! Не отставай! Давай! — И опять, потом. — А…а…а и мама!

Стылая, почти холодная вода отрывает, расцепляет наши тела. Она вылезает первая. Сверкая передо мной своими красивыми, обворожительными формами. И пока я с трудом, вылезаю, осторожно ступая, босыми и дрожащими в напряжении ногами, она шумно и громко писает. Меня эти звуки смешат, и я ей говорю.

— Ну, что? Ты пар выпускаешь?

— Ага! Отработанный пар. Между прочим, с тобой отработаный. Ты не находишь, что этот пар у нас с тобой очень даже ничего, хорошо получается? Ты жива?

— И, да и нет! Ноги предательски дрожат. Даже идти страшно. Помоги мне, пожалуйста.

Уже в постели, сквозь сон, она будит меня своими ласками, отрывает меня ото сна, в который я все проваливаюсь. Я еле-еле включаюсь и все никак не могу понять, где я, с кем и что она со мной делает такое, от чего мне так приятно и так хорошо?

— Катя! Катенька, милая! Спи! Спи, не надо уже. Мне и так хорошо. Что? Ты хочешь? Вот же чудачка неугомонная. Можно, можно! Бери! Все твое, меня бери, как ты хочешь, милая. Я отдаюсь, отдаюсь… спи, сплю… Катя! Катюша….

Утром. Я проснулась и сразу же ищу ее. Вот она! Рядом, голенькая, разметалась в постели. Я тихонечко лезу к ней между ножек.

— Это ты? Тебе хорошо? Тебе как, понравилось?

— И мне. Мне особенно хорошо.

— Что? — Переспрашиваю ее.

Удивляюсь тому, что она сообщает мне. Оказывается, она ночью все же добралась до меня и любила меня ручками и целовала там даже.

— Не может быть! Я бы все равно проснулась! Я бы почувствовала! Нет? Не может быть! Ты придумала! Нет, ты скажи! Скажи, что придумала!

А потом, она спохватившись.

— Вставай! Сейчас мать придет. Надо все в исходное состояние привести. Давай, милая. Потом, потом. Нам нельзя засыпаться с тобой. Ты же ведь хочешь? Хочешь еще, скажи?

Не успеваю ответить, потому, что в дверь стучится ее мать. Завтрак принесла, а заодно по комнате моей пробежалась. Все отметила. Не поняла, не догадалась, что мы с Катюшкой в постели матери моей вместе спали и там, любовью занимались. А эти постели мы специально так расстелили. Хорошо, что она в ту комнату не зашла. Вот бы тогда было разговоров!

Глава 6. Постельный режим

Я летела из школы. Да и на занятиях все никак не могла сосредоточиться. Даже отвечала невпопад. И ребята надо мной все смеялись.

Ну и пусть. Пусть смеются. Мне не обидно, наоборот. Я просто такая счастливая и спокойная. А про себя поправляюсь, нет, удовлетворенная я! Это уж точно! Ух! Какая же я удовлетворенная! Красота!

Мне училка наша, классная, даже комплемент сказала. Что, мол, я так хорошо выгляжу, и округлилась и стала такой взрослой. Просто любо-дорого посмотреть, что с людьми медицина и доктора могут сделать.

Знала бы она, какой у меня замечательный доктор есть и что он со мной сделал. А главное, во время сделал! Я ведь, правильно, так считаю? Ведь так же! А как же иначе? Ведь мне уже полных восемнадцать лет исполнилось и вот я, и стала ей. Настоящей женщиной!

Вспомнила, как утром расстались.

Она мне впопыхах, когда уходила, а я в школу мчалась, все говорила.

— Ну, пока, пока! До завтра, милая!

— Почему, почему завтра, почему не сегодня?

— Не могу, дела! Прости, не могу, никак. И потом, мать твоя. Она вернется, я чувствую. Наверняка. Ну, все! Все! Пока! — И растворилась, ушла.

Я еще постояла в дверях, прислушиваясь к ее легким, быстрым шажкам по ступенькам, а потом вздохнула тяжело, но сладко.

— А ведь как хорошо! Нет, она прелесть!

— Кто, кто, прелесть? — Это соседка с третьего этажа с песиком шла.

— Да все! Все прелесть! — Радостно отвечаю, понимаю, что она не разобралась, о ком это я.

— Да, да! Все прелесть, пока молода, а потом? Эх, старость не радость. — И прошла мимо.

Когда я из школы вернулась, то точно. Как и предсказала Катя. Мать уже вернулась. Тихая вся, не похожая на себя, и какая-то уж больно скромная.

— Что-то случилось? — Спрашиваю ее. А она не уверенно как-то и так повела плечом, вздохнула печально, и не смотря на меня, куда-то в сторону.

— Я, знаешь, рассталась.

— Ну и правильно!

— Что, правильно? Что ты не понимаешь? Он же, он…

— Что? Хороший мужик? — Чуть не сорвалась и не сказала ей грубо, что он ехарь.

— Натка! Что ты такое говоришь? — Это она всегда так, когда от меня чего-то хочет добиться. Я для нее в такие минуты, Натка. Ну, Натка, так Натка! Ну, что там у нее еще? Неужели не сложилось?

— А как же то, что ты мне говорила? Что он такой, твой этот мудасик?

Она пропускает мимо ушей мою колкость, издевку. Видно ей очень хочется мне что-то сказать, и она готова и это пропустить мимо своих ушей. Интересно? Что же у нее там с этим мудасиком приключилось? Что? Спросить, или как? И пока я рассуждаю, не зная, как мне поступить она сама.

— Ты знаешь? Ведь я тебе уже давно хотела сказать, что я уже с ними, со всеми…

Она тянет, и я пока не знаю, о чем она будет потом говорить. Ну, ладно, послушаем, для самообразования. При этом я не испытываю к ней никаких чувств. Странно даже, ведь она моя мать, все-таки? Что-то мне не нравятся эти ее паузы. Нет, что-то не то.

— Что случилось? — Говорю ей, довольно жестко. — Ну, же? Говори, слышишь, не молчи!

Она поднимает на меня виноватые и такие родные, умоляющие глаза и, отводя от меня, шепчет мне ели слышно.

— Я, я… беременная.

— Что? Ты? От кого? Что? От него? От своего мудасика!

— Да, нет же! Нет!

— Ну, слава Богу! Тогда от кого? Слышишь, скажи?

— Ну, не знаю я! Не знаю!!! О Господи! Что же мне делать?

Вот тебе и приехали! Вот это да! Мне вот-вот, восемнадцать, следовательно, ей, ага, сейчас посчитаем. Так! Ей всего-то сорок лет. Можно и рожать. А что? И я представила, как у меня объявится братик. Почему то именно его мне и хотелось, что бы он у нас был. И непременно, чтобы с этим, ну с писюнчиком их, петушком! А как она? Что она сама думает? Так будет она рожать, или как?

Остаток дня и весь вечер уходит на то, что бы понять и, в конце-то концов, выяснить у нее, так будет у меня братик, или нет? Почему-то я больше за то, чтобы она рожала, а она нет, говорит, что пойдет на аборт! Я ее весь вечер уговаривала, а потом мы с ней сошлись на том, что на днях с ней вместе пойдем к нашей врачихе. Я ей покажусь после лечения, а мать тоже покажется ей и посоветуется. И тогда уже окончательно все решим. Но решим вместе. Вот этого я от нее добивалась весь день. На том и решили.

Всю ночь я практически не спала. Мне снилось, что мать родила мальчика и что я с этим мальчиком начала, как с настоящим мужчиной обращаться. Особенно мне нравилось с его петушком обращаться, играть. И во сне он вдруг стал таким большим, что я все никак не могла от него оторваться. А потом меня с этим мальчиком и его большим петушком застала Катька и стала стыдить, говорить, что, мол, я ее, на какой-то петушок променяла. Я стала оправдываться, и так в этих оправданиях то просыпалась, то опять засыпала и все снова во сне повторялось. Тот же, но уже какой-то особенный, просто живой его пенис, который почему-то сам мне влезал глубоко в рот, и я задыхалась от того, что он все старался пролезть мне в самое горло. Я стала задыхаться. Проснулась, еще подумала, что вот, ни за что его в себя не пущу. Никогда, так я решила. Никаких их членов брать никогда не буду. Сон ведь не случайный, это как предзнаменование. Видимо не случайно мне этот сон снится. Не мое это. Стала рассуждать. Что же мое, а что нет. Так за рассуждениями и дикими, нелепыми сновидениями я, наконец, и затихла. Заснула под самое утро и только от того, что вспомнила, что вот, после этой ночи у меня наступит завтра. То самое завтра, о котором мне говорила при расставании Катюша.

Я ели его этого завтра дождалась. Утром мама меня будит, а я никакая. Она мне говорит, что я ей не нравлюсь. Спрашивает. Не заболела ли я? А я и впрямь, заболела! От Катьки заразилась! Думаю, что умру, если ее не увижу. А мама на меня глянула и говорит мне.

— Что-то ты мне не нравишься, дочка. Посиди денек дома. Я в школу сообщу. Кушай и отдыхай. Поспи. Пока.

Она ушла. А я к окну. Прижалась лбом к стеклу и жду ее. Жду мою Катеньку. Минут через десять, вижу, как она вышла во двор и направилась к арке, на выход. Я смотрю и умоляю ее. Ну, оглянись! Ну, посмотри же! Вот я!

Никогда не забуду! Она головку подняла и как глянула в окно мое. У меня сердце выпрыгнула, когда я увидела, что она ко мне в подъезд зашла.

Я ее, как была, в одной ночной сорочке дверь распахнула и в комнату затащила. Затянула и как она была, прямо в курточке, в кроссовках, так прямо вместе с ней в постель свою завалила. Сама на себя ее затянула и руками лицо ее ухватила и целую.

— Катенька! Катька! Я люблю тебя! Катенька, милая!

Лежим с ней. Прижались. Уже час времени. А я все никак не могу от нее оторваться, отпустить. Облокотилась, легла на бок и глажу ее лицо, волосы. Наклоняюсь, слегка целую лоб, глазки, носик, щечки. Она лежит, голая, руки закинула за голову, смотрит на меня, своими чудесными, бездонными глазами с мохнатыми, пушистыми, как у куколки ресницами.

— Ты, любишь меня? — Спрашиваю ее уже в сотый раз.

И замирая, жду. Жду ее кивка головой, шепота, сквозь ее чуть суховатые, полные губы. А потом, прижимаюсь, трамбуюсь в ее тело, прижимаюсь, ощущая ее тепло, мягкие и упругие ткани, контуры тела, косточки. И все никак не могу надышаться ее запахами, ее неповторимым ароматом. И пока ползу по ней, перебираю руками уголки и изгибы моей любимой, ко мне опять приходит эта волна и начинает колебать, выгибать, корежить во мне что-то.

— Я хочу опять. — Шепчу ей бесстыдно, уткнувшись неподалеку от ее таинственного и волнительного местечка, говорю ей почти в самый животик.

А сама уже тянусь губами, прижимаюсь к ее теплому, мягкому и волосатому валику, и лицо мое само скользит, тянется туда, к ее запахам, к ее горячему и волнительному местечку. Я изгибаюсь и погружаюсь лицом к ней между ножек, которые сомкнуты и которые пока не пускают меня. Мое обоняние утраивается, удесятеряется, и я чувствую ее запах. Не с чем несравнимый запах ее, моей любимой. Все! Мой мозг отравляется ей, ее прекрасным нектаром, уже в который раз, и руки, тело начинают действовать автоматически.

Я, задыхаясь, путаясь, влажным и настойчивым языком в ее редких и жестких волосиках, погружаюсь, ищу, вылизываю и нахожу волшебную, горячую, твердеющую под моими настойчивыми касаниями и поглаживаниями языка эту, волшебную и такую желанную жилку. Теперь я верчусь, поворачиваюсь, перекладываюсь, и все время тянусь, ласкаю ее, перекатываю пальцами уже заметно обозначенную бусинку.

Но вот я ощутила ее горячие, нежные руки, которые поглаживают, сладко потягивают кожу моего тела. Следом ее теплые, нежные пальцы, которые проникают, достают, касаются моих сокровенных местечек, которые тут же сжимаются, но ждут и желают их прикосновений и проникновений внутрь. Вот я почувствовала ее пальчики, которые погружаются осторожно, но и настойчиво, тянут, растягивают что-то такое от чего у меня сразу, же начинает, сбиваться дыхание и я жду, жду ее проникновения дальше, вглубь, в недра своего тела.

Я замираю и дышу в нее, прямо туда, где меня ожидает такое наслаждение.

Меняю позу. Я уже стою над ней, согнувшись на коленях, а телом прижимаюсь к ее животик. И как только я так переступаю над ней, то тут же получаю от нее долгий и такой поцелуй прямо туда, что от ощущений этих сразу же начинаю учащенно дышать и двигаю бедрами, стараясь так приноровиться, что бы она смогла доставать меня там своим ртом, язычком. Мощусь, приседаю, выгибаюсь, как кошка в истоме и вот, опять. Раз, раз и еще, еще. Ее губы, горячий и влажный язычок настойчиво и упруго цепляет какие-то складочки, губки и еще что-то в моей, только что раскрытой впервые для кого то, маленькой и беззащитной писачке. Я изгибаюсь, стараясь, уклонится от этих нестерпимых, обжигающих, ощущений и тут же опять, двигаю бедрами к ней навстречу, ищу ими снова ее касаний, лизаний, посасываний.

— Господи! Отчего так! Ой, как же мне хорошо, как приятно. — Шепчу я в волшебном полузабытьи.

И потом я вся выворачиваюсь, выгибаюсь, томлюсь, изнываю. Что это? Где оно? Почему меня так все выкручивает и тянет, тянет тревожно, настойчиво изнутри. Что оно хочет, это мое? Там! Чего оно ждет? Почему я хочу и не взрываюсь? Я хочу и не могу. Почему? Когда? А она все во мне, все ведет и тащит меня куда-то. Но, хорошо! Хорошо, ощущения одуревающие, приятные. О Боже! И я опять ей.

— Прошу тебя! Еще, еще!

Когда мать звонит я все еще с ней. С трудом заставляю себя подняться и подойти к телефону. Говорю тихо, так как не хочу ее тревожить. Она хоть и не спит и ждет меня, но пусть еще отдыхает. Мать что-то меня пытается расспросить, а я ей однообразно и глухо, как будто бы я и в самом деле такая больная. Наконец она говорит, что бы я лежала, она все купит и приедет через час. Будет меня кормить и лечить. Все! Наше с милой Катюшкой время начинает уходить. Нам пора прощаться.

Я расстаюсь, с ней и для меня как будто бы обрушивается, все вокруг. И хотя я знаю и понимаю, что нам нельзя и лишней минутки оставаться вместе, я все равно хочу ее и уже в дверях целую так, будто вкладываю в нее все свою любовь.

— Все! Иди! — Все что могу выдавить из себя.

— Я, лю! А ты? — Ее лицо все еще различимо в сумраке подъезда.

— Я лю! Тебя. Все, не рви душу, иди. Пока!

— Пока. — И медленно, сначала оглядываясь, а потом все уверенней спускается.

Я все никак не могу закрыть за ней дверь, и только когда ее шаги обрываются, я перебегаю на кухню и опять прилипаю к окну и смотрю, как она идет, не огладываясь, к себе домой.

Все. Сейчас она уйдет. Оглянется или нет? Оглянулась и как бы невзначай голову нагнула и кивнула. Любимая! Моя прелесть!

Глава 7. Первый урок

Звонок и я подлетаю, открываю дверь. Это она. Но ее не узнать! Такая нарядная и красивая. И я не удержалась и тут же ей комплемент.

— А Вы не только красивая, но и нарядная! Стильная. Проходите, пожалуйста.

И провожаю ее за собой в комнату. Только присели, как слышу звонок.

— Мама? Ну, да, занимаемся, сели. Угощу. Пока. Когда, когда? Что? Ну, хорошо, подождем. Ну, пока!

Отхожу от телефона и не понимаю, это что же такое? Она решила посетить и как говорится, на личном примере и еще сказала ее чаем напоить. С чего бы все это?

А училка эта, как девочка, кстати, ее Шурой зовут, сидит вот рядом и немного расслабилась, потому, даже ножку закинула за ногу. Я ей что-то бормочу на английском, и пока она рассеянно слушает, озирая комнату, я успеваю рассмотреть ее стройную и такую привлекательную ножку. Платье слегка задралось, и я вижу под ним продолжение ее аккуратной ножки, элегантно обтянутую капроновым чулками темно-телесного цвета. Очень даже изящную, по-моему. Пока она осматривается, я ее хорошенечко рассматриваю.

Она и впрямь молода и очень хороша собой. Интересно, а ту, что она любила, та, что же, еще красивее ее? И опять я ее рассматриваю, пока она так же рассеянно осматривает комнату, а я ей читаю по учебнику какой-то текст, топик, то успеваю рассмотреть ее лицо. О, это такое нежное и такое притягивающее. Что просто жуть! Особенно, ее глаза, темно коричневые и губки такие чувствительные, нежные и чуть припухлые, как у маленькой девочки.

— Наталья! — Это она ко мне. — О чем ты все время думаешь? Отвлекаешься. Смотри, как надо произносить, а ты? — Смешно копирует. И дальше уже она сама.

Мать удивительно быстро пришла. И сразу же на кухню и давай хлопотать. Мне все интересно. Но я замечаю, как сразу, же с приходом, вспыхнуло ее лицо и как, выдавая себя, мать, запуталась от волнения пальцами в складках своей верхней одежды и при этом она так близко подошла к нам, что я, невольно подняла глаза. Она надушилась так резко. Но, то были ее любимые французские, что ей еще когда-то отец подарил. Вот тебе и уроки английского? А потом вместе пили чай. И мать все обнажала перед ней свои ноги. Я-то знала об этом приеме ее, я это видела не раз в нашем доме. Но, то было для ее мужчин, кобельков, как она говорила по пьянке, а теперь вот все для нее. Это же надо?

И вот началась ее эта игра. Неуловимо так, но я отмечаю, что вот она, подбородок вскинула, и волосы свои гладит рукой, пока говорит с ней. А вот, теперь и ножкой раскачивает туфлю, а потом нагибается и ладонью ножку свою поглаживает, которую специально, перед ее приходом облачила в черные чулки. И так каждый раз, что-то в ней происходит все новенькое. А она на нее ноль внимание! Мне обидно стало за мамочку мою. И тогда я делаю так, что они остаются вдвоем, а я исчезаю.

Говорю, что мне надо на полчаса к девочке одной срочно зайти. А сама, осторожно вернулась, на цыпочках и просто крадусь. Подошла к двери, но не слышу ничего. Тишина!

Только решила дверь открыть, как она сама, раз и раскрывается и прямо на меня, из комнаты стремительно вылетает наша учительница. Красная вся и немного растрепанная. Глянула на меня, каким-то полу умным, встревоженным взглядом и, не говоря мне ничего, к двери, почти бегом. Дверь толкнула и вылетела, из квартиры, громко хлопнув. А я сама, не знаю как, прыг и скрываюсь от матери за открытой из комнаты дверью.

— Шурочка, Сашенька! — Зовет ее мать. — Ну, прости! Ведь я не хотела! Не уходи!

А Шура уже хлопнула дверью и слышу, как застучала каблучками по лестнице, а потом тишина. Слышу, как мать, почти бегом на кухню проскочила мимо меня и возится, гремит, открывая окно. Ну, все, мне пора и я появляюсь, когда мать решается окрикнуть ее.

— А в чем, собственно дело? Что произошло? Меня Александра Ивановна чуть с ног не сбила!

Мать, отвечает, взволнованно и виновато пряча встревоженные глаза.

— Да ты знаешь, а у нее что-то такое случилось дома, и ей позвонили.

Какого такого дома? Ведь у нее не только телефона, но и собственной квартиры еще не было. Она жила в пригородном, дачном поселке и об этом мне сама рассказывала. Вот, как мать врать умела! А, я-то думала, что я такая одна, вруша расту. Оказывается, я вся в мамочку свою пошла!

Глава 8. Бомжи

На другой день мать мне звонит с работы и говорит, что бы я разыскала нашу англичанку, так как она на работу свою не пришла, и ее уроки пришлось кому-то подменить и они все в догадках, может, что с ней случилось? И потом спросила, знаю ли я где ее искать? Я вспомнила, как она рассказывала, если что, как найти ее и где, а потом, я, ведь хотела с ней пообщаться наедине и без матери. Но одной идти в поселок, по дачам я не решилась и, дождавшись Катьку, пошла вместе с ней. Мать сказала, что бы я еще с собой пакет с лекарствами забрала, может ей что-то потребуется. Так и шли мы с Катькой, весело болтали, а я все пакетом с лекарствами размахивала. Потому не заметила, как пакет зацепился за куст, а я его дернула, и все упаковки каких-то там лекарств вылетели на траву. Засмеялась и стала их собирать, а Катька помогала. Потом говорит мне.

— Что это?

Смотрю, да это упаковка презервативов.

— Это такие лекарства ей, твоей училке? Это, что? Мать ей передала?

Мне неудобно, я ведь и не знала, что она вместе с лекарствами хранит презервативы для этих, своих мужиков.

— Нет. Это мать забыла, наверное. Покупала лекарства и их купила, а потом вместе сложила, в один пакет. А что? Это преступление, по-твоему, если женщина бережется, и презервативы своим мужчинам покупает?

— Да, нет. Просто странно все. Мать твоя тебе ничего, а им даже презервативы покупает.

— А ты, что хотела, что бы она и мне их покупала? Она же не знает еще, что мне они не нужны вовсе, что мне до них нет никакого дела.

— Почему это? Что ты хочешь этим сказать, что ты вообще с ними и никогда не будешь даже дело иметь? Что? И трахаться даже с ними не будешь?

— Нет! Я так решила. Мне даже подумать об этом и то неприятно, а так, чтобы в меня какой-то член влез. Брр. Только не это!

— А я так не думаю.

— Ну вот! Кто бы говорил, сама мне все время говорила, а ну их на хер, этих мужиков. Что, получается, ты все врала мне? Так, где же, правда?

— Нет, не врала. Просто я не о том, говорю, что я с ними не буду, а о том, что ты с ними все равно трахаться станешь.

— А вот и не буду! Никогда не буду, поняла!

— Будешь, будешь! Не зарекайся! Ты знаешь, у них какие, вот! — И она, для наглядности, согнула руку в локте и мне показывает.

— Дура ты, Катька! Где ты такие видела? Ты же вообще еще никакие не видела. Что ты мне головой трясешь. Что, не правда?

Катька остановилась даже. Смотрит на меня и уже хочет мне что-то придумать в ответ и сказать. А я успеваю за нее ответить.

— Только мне не надо сказки рассказывать, что ты уже с ними и так и эдак, и что у тебя уже был кто-то и ты с ними трахалась. Что? Опять врешь! Ну, что я говорила!

— А вот и не вру. Ты же мне даже сказать ничего не даешь. Заладила все одно и то же, не было и не было. А вот и нет! Было! Поняла!

— Ой, не могу! Держите меня. Сейчас интервью будем брать у самой матерой и прожженной …

— Только скажи! Только обзови меня так!

— А, что? Что ты так испугалась? Подумаешь, проституткой ее назовут? Ну и что! Меня мать все время, как пьяная так я у нее проститутка и все такое.

— Во, во. Она тебя, ты меня. Очень хорошо! Но если хочешь знать, то я не врала. Я уже была с ними. Так, что утри носик, сопельки свои подотри, тоже мне, проститутка малая!

— Что? Что ты сказала? — И я начинаю на нее наступать.

А она меня опять начинает обзывать. Я на нее замахнулась и хотела ударить, но пакет мой опять сам по себе раскрылся и все его содержание вылетело.

И пока я собираю снова в пакет все эти упаковки, обертки, она тоже присела рядом и опять потянулась за той же самой злополучной упаковкой. Схватила и протянула мне перед самым носом.

— Дай сюда! Слышишь! Отдай, не твое! Это мое!

— Чего ты? Оно же тебе не надо! Что? Так надо, все же! А ты, я не буду и никогда!

Я ее с силой толкнула, и она, как сидела на корточках, так и свалилась на бок. Упаковку эту злосчастную я подхватила и в карман себе положила. А Катька вскочила и в сердцах мне.

— Ты? Ты, дура безмозглая. Смотри, как я из-за тебя испачкалась! Всю курточку и платье вымазала. Я к ней, а она обиделась и, отталкивая меня. — Все! Пошла ты! — И быстро пошла назад, прочь.

Я тоже с обидой и вслед ей.

— А сама ты дура, Катька! Между прочим, если ты хочешь, я и сама пойду к ней, училке. Ты слышишь?

А Катька, видно не на шутку обиделась и пошла назад, не оборачиваясь и быстрым шагом.

— Катька! Катя! Ну, что ты? Ты, что, обиделась. Погоди! Слышишь! Вернись!

Катька скрылась за поворотом. Я осталась одна, и мне сразу же стало неуютно и тревожно. Ничего себе, думаю? Одна и черт знает где. На каком-то хуторе. Что мне теперь делать? Может за ней, следом, пока она не ушла?

И тут же припустила следом за ней. Страшно мне стало. От волнения я пропустила тот поворот, на котором мне было надо сворачивать за ней следом. И я спустя пять минут, пройдя сотни метров быстрым шагом, поняла, что я не туда иду. Развернулась и назад. Но опять, еще сильнее сбилась в этом хитром сплетении переулочков и тесных улочек, тропинок. Причем, что всего страшнее, так не обитаемых! Ни души вокруг. Одни маленькие и брошенные хозяевами садовые домики. Не сезон и к тому же быстро темнеет. Вот, чему я испугалась. Заметалась.

Выскочила на какую-то улочку и с ужасом услышала, а затем увидела, как на меня лают и бегут сразу же несколько собак. Я попятилась, оступилась и завалилась куда-то, за ветхий заборчик, попала внутрь брошенного участка и метнулась к домику, потому что собаки, оглушая меня громким лаем, уже лаяли перед самым носом, стараясь запрыгнуть и тяпнуть меня за ногу. Я рванула какую-то дверь, на мое счастье она поддалась и я, под громкие визг и непрерывный лай собак, повалилась наземь. Повалилась от того, что сразу же споткнулась на входе, потому, что, стараясь закрыть за собой плотно дверь, потянула ее слишком сильно, и ручка на двери оторвалась. Я обо что-то больно стукнулась спиной, попой, а потом головой, перекатилась и…

— Мама! — Только и успела крикнуть, потому что в следующее мгновение я с ужасом поняла, что полетела куда-то вниз, в какой-то подвал. Бахнулась не больно, но со страху даже не почувствовала никакой боли. Ощутила, что сижу на холодной и сырой земле, и в полной темноте. Сразу же вскочила и поняла, что я попала! Попала в западню. Сверху, довольно высоко плохо различался проем, в который я провалилась, а вокруг не было ничего. Только пустота, которую я обвела грязными руками, натыкаясь, все время на край земляной стены. Ничего себе. Вот я попала!

Принялась звать на помощь. Какой там! Только сорвала голос. Через пятнадцать минут я уже не кричала, а хрипела. Из ямы я плохо различала все звуки, но поначалу я еще слышала какое-то время лай собак, который все время ослабевал, а потом стих совсем. Все! Поняла я. Они отцепились, наконец, от меня, эти противные и страшные собаки. Вместе с наступившим облегчением я остро почувствовала тревогу. Что же мне делать? А где пакет? Может что-то есть в карманах? Полезла, но кроме той злополучной упаковки с презервативами я больше ничего не обнаружила, нащупала только ее. Ничего себе, подумала я, когда представила такую картину, как меня ослабевшую и без сознания поднимают и спасают, а из кармана вытаскивают эту самую упаковку. Вот же! Ну, точно все из-за этих противных мужиков. Все несчастья из-за них! Это уж точно! Никогда и нее за что с ними не буду!

Повторно начала двигаться вдоль стен и все время, руками ощупывая земляные стены, считывая повороты в углах. Все! Все четыре поворота пройдены, а руки даже не до чего не дотронулись. Все время стена и земля. И какой дурак ее выкопал? Нет бы, сделать небольшой и маленький подвальчик, так нет же! Выкопал. Старался, гад! Со злостью подумала я. Ну, а что же теперь? Что дальше? Катька! Внезапно сверкнула радостная надежда. Ну, конечно же! Катька меня найдет или покажет. А иначе-то, как? И я стала мысленно звать ее, просить помочь мне. В подвале стемнело совсем. Все! Это ночь.

Сколько времени я сижу в этом подвале и сколько времени прошло, я уже не знала. Стараясь согреться, села, прижала колени и обхватила их руками. Так и заснула. Во сне мне все время снилась Катька и мама, с ними я почему-то все время ругалась, а они, то одна, то другая меня все время обливали, окатывали холодной водой. От этого холода я и проснулась. Сидела и дрожала. Пару раз неловко писала, а потом сама же и попала на мокрую землю. Наконец я опять задремала, согревшись от движений и каких-то немыслимых упражнений, которые осторожно проделала, стараясь сильно не размахивать руками и не задевать стены.

Меня разбудили какие-то стуки, звуки и голоса. От страха я почувствовала, как меня сразу же парализовало. Я вскочила, но тут, же повалилась от того, что ноги мои затекли и не подчинились. И я сама, не замечая, вскрикнула. Этого было достаточно потому, что в следующий миг я услышала шум, потом чей-то хриплый и недовольный голос, а следом меня ослепил яркий и пугающий свет.

— Баба! — Раздалось надо мной.

— Колька! Вот тебе и баба!

— Я… я! Помогите! Спасите!!!

В ответ только по-дурацки противный смех, и смачный мат. От которого у меня все похолодело и я, срываясь, от страха и отчаяния закричала, а вернее просто захрипела.

— Спасите, дяденьки! Прошу вас!!! Пожалуйста!!!

Свет наверху заметался, и я услышала, как сразу несколько голосов заспорили о том, что надо ли меня вытаскивать, или можно все сделать со мной тут же, в этой яме. Я с ужасом слышала и понимала смысл этих матюгов. Такие, которых раньше старалась не слышать и не запоминать, но смысл, которых был мне слишком хорошо понятен. Особенно от того, что говорили они, если можно эти матюги принять за нормальную человеческую речь, они говорили при этом, что хотели сделать, грязно и мерзко со мной. Потом я услышала.

— Слышишь, ты, шалава! Сейчас мы тебя вытащим, на х… и ты нам за это своей п… заплатишь! Согласна?

— Нет! Что вы! Что вы, дяденьки! Я же еще маленькая, я еще девочка!

А сверху, перебивая меня, уже послышалось такое страшное и неумолимое гоготание.

— Готовь п…., малая. Сейчас мы с тобой разберемся. — Говорил кто-то и старался меня осветить ярким лучом фонаря.

— Слышишь? П… готовь. Что ты плачешь, больно только в первый раз, а потом ничего, привыкаешь. — И заржал, хрипло прерываясь тяжелым, застарелым кашлем.

Следом за ним послышались такие же хриплые смешки и кашель.

Я прижалась к стене, отвернулась и даже не хотела слушать эти их жуткие, грязные нечеловеческие слова о том, что они собираются проделать со мной. Я так испугалась, что почувствовала, что у меня по ногам потекла тоненькая и горячая струйка. А они наверху заспорили. Я не понимала многое из того, что она старались доказать друг, другу, но поняла, что суть их спора обо мне. Кто из них будет первый! Потом я завыла, тоненьким и чуть слышным голоском. Мне так себя стало, жалко и я почувствовала, себя такой беззащитной и брошенной на растерзание им, что меня охватила страшная и леденящая волна ужаса. Еще и от того, что уже кто-то пытался спрыгнуть ко мне. Я оглянулась и увидела, как в проеме, подсвеченным фонарем появилась темная тень чьей-то ноги. Она моталась, искала опору. Сверху действия комментировали. Я не стала ждать и решила действовать, я решила защищаться, поэтому шагнула, схватила за эту вонючую и грязную ногу, торчащую, из вонючего ботинка и что было, сил укусила.

— А…а…а! Сука! Паскуда! Она меня укусила! За ногу, сука укусила! — Заорал тот, чья нога болталась, но тут, же исчез в проеме.

Наверху раздались смех и подначки тому, кто уже пострадал, а потом опять на меня обрушился целый вал грязной и затейливой ругани. Луч фонаря метался, пытался все время освещать меня, а я не давала им этого и быстро скакала в этой тесной яме. Сверху сыпались комментарии по этому поводу и матюги. Страшные угрозы и грязные матюги в мой адрес. И что я такая и раз такая и что я должна, по их мнению, все делать не так, а ждать, пока они меня выедут. Наконец один из них, под смех других что-то там замыслил и следом, я не успела даже уклониться, как на меня полетели противные, вонючие брызги чьей-то мочи. Они загоготали и к слабенькой струйке, что пыталась облить меня, присоединились еще несколько. Я металась, прижималась и отскакивала, но все равно эти вонючие брызги замочили мое платье и попадали на голову, даже на лицо. Наверху надо мной бесновались и гоготали эти ублюдки, но пока они там, понимала я, мне можно еще на что-то надеяться и сопротивляться. Потом кто-то из них проявил свою незаурядную смекалку и сказал, что надо спуститься ко мне по лестнице. Вот тогда-то у меня все и похолодело внутри. Пока они ругались и вспоминали, где им можно было разжиться такой лестницей, я все сильнее понимала, что мне надо спасаться. Спасаться и немедленно. Именно сейчас, потому что, если они спустятся мне не спастись.

Они спорила, орали и наконец, один из них взял инициативу на себя и сказал, что он знает, где им взять лестницу. Они еще шумели, но я уже различила их затихающие грязные слова. Они уходили. Уходили за этой чертовой лестницей. И тогда, если они ее принесут мне, я.…

Я даже себе представить не могла, что они со мной станут делать, но что бы они не делали, это сводило меня с ума и просто парализовало мою волю. Я присела и завыла, обливаясь слезами. Потом свет внезапно пропал, и я услышала их голоса, которые, удалялись, постепенно затихая и все время эти страшные по своему содержанию и смыслу матюги.

Я заметалась. От осознания того, что меня сейчас будут иметь эти хриплые и гадкие, противные и мерзкие, матюгливые бомжи, я с нечеловеческими усилиями, напрягаясь вся, как будто бы в последний раз в своей жизни, стала отчаянно подпрыгивать, стараясь зацепиться пальцами за край проема. До сих пор я не делала даже таких попыток, особенно в кромешной тьме, а вот теперь, когда меня подгонял дикий, просто жуткий и животный страх, да и проем тот стал чуть виднеться в предрассветной тьме, я тут же решилась и стала подпрыгивать. Пару раз я доставала до края досок, но пальцы тут же, срывались. Я взвыла, от того, что очень ясно осознала, что мне придется с ними быть сейчас и для чего они ушли, что меня ожидает. От страха и дикого отчаяния я метнулась, взвилась вверх и вцепилась, схватилась мертвой, не отпускающей хваткой за доски и что было, сил выгнулась, качнулась и с размаху, услышав снова их приближающиеся голоса, подтянулась и, перевернувшись вокруг, стукнулась больно ногами об пол, но уже в самой комнате. В дверь уже кто-то толкался и влезал задом. В следующее мгновение я вскочила на ноги, с силой толкнула и сшибла кого-то, вылетела на улицу и потом, следом, оттолкнув, свалила сразу несколько бомжей, которые тащили лестницу и, не разбирая дороги и криков, я бросилась прочь.

Сзади еще доносились их грязные ругательства и проклятия, топот ног, а потом они сразу же исчезли. Я вылетела на какую-то улочку и тут увидела, в начинающем сереть утреннем воздухе, как на меня мчится, прыгая большими скачками огромная, просто ужасная собака.

— Мама!!! — Закричала я на этот раз звонко и еще отчаянней. Закричала и свалилась, сжалась вся в комок, закрываясь руками.

Но следом, со мной ничего не произошло. Собака промчалась, мимо и громко гавкая, раскатистым лаем исчезла за поворотом, откуда я только что, секундой тому назад, выбежала.

Услышала шаги рядом, и я в страхе, заливаясь слезами, ничего не различая из-за слез, подняла лицо, а потом.

— Наташа? Ты?

Все что угодно я могла услышать, но только не ее голос. Это говорила она, наша англичанка, Сашка, которая наклонилась надо мной и помогала мне встать.

— А собака? Куда, она делась? Она не укусит?

— Ах! Не бойся! Это же наш настоящий защитник, Бойтик. Это он нас разбудил. Что-то случилось? Что, бомжи? Теперь ничего не бойся, идем к нам. — Постой, постой! А как ты вообще тут очутилась?

И пока мы идем, я, ей сбивчиво, путаясь, в событиях и последовательности произошедшего со мной говорю, но все время оглядываюсь. Eще бы! Уж больно этот Бойтик, ужасен и страшен.

Глава 9. Проверка

Она ведет меня за собой и не побрезговала даже, взяла под руку, и только сейчас я замечаю, какая я вся грязная, страшная, не умытая. Она видит, что я все себя осматриваю и говорит.

— Ничего, ничего, сейчас придем и я тебя отмою. По-моему, баня еще теплая и осталась еще горячая вода. Вымоешься, отдохнешь. Идем, идем. Так ты говоришь, мама тебя ко мне послала, и ты заблудилась. И куда, куда ты провалилась?

Я ей все пытаюсь рассказать, но от переживаний и усталости уже сама много раз, начинаю и тут, же сбиваюсь, пытаясь, все время ей сказать, что меня они, эти гадкие бомжи хотели изнасиловать.

— У, сволочи! — Грозно и с угрюмой злостью говорит она. — Они и меня хотели уже несколько раз затянуть куда-то, но спасибо моему защитнику, нашему Бою. Он им задаст, я знаю. Пусть они только попробуют теперь сунуться. Бой им яйца кому-то откусит! — А теперь уже весело смеется, и я тоже. Хихикнула, а потом и я за ней следом.

— Пусть, пусть! Хотя бы он не побрезговал.

— Что? Что? — Переспрашивает она, сквозь смех.

— Пусть. — Говорю, — Он им яйца отгрызет. Грязные и противные, только бы он не побрезговал, да ухватил бы их, как следует!

И она залилась от души, поняла смысл моей просьбы.

Оказывается, я не дошла до нее всего несколько сотен метров и если бы ни эта дурацкая, глупая ссора с Катькой и этот разрыв с ней, то всего этого не было бы. Вообще не было бы. Странно все получилось. Но спасибо и, слава Богу, что так все закончилось, ведь могло все быть и по-другому!

Первое, что я делаю, когда мы входим во двор, я бросаюсь к ведру и, обливаясь, торопливо и жадно хлебаю большими глотками чистую и прохладную воду. Наконец я отрываюсь. Теперь на меня наваливаются сразу голод и смертельная усталость. Она видит это и тянет меня куда-то за дом.

— Идем, идем. А то я вижу, ты сейчас свалишься прямо здесь и уснешь, а тебе еще надо помыться. Обязательно. Смотри, ты какая грязная и чумазая. — Тактично говорит она, не брезгуя и того, что от меня уже противно воняет этой, их мочей.

Если бы не ее эти слова, я бы так и плюхнулась прямо на пороге и заснула, но я заставляю себя раздеваться и тут же, хватаю со стола кусок хлеба и жую, пока она уходит за дом готовить мне баню. Когда она возвращается, я сижу перед дверью раздетая до белья и клюю носом.

— Идем, идем. Я тебе помогу. Вода еще горячая и ты помоешься. Хорошенечко отмоешься, а потом спать.

При этих словах мои глаза сами закрываются, и я бреду, волокусь за ней, укутанная какой-то ватной курткой, огромной, не по росту, и ступаю, неуклюже шлепая, по утренней, росистой траве огромными, резиновыми калошами. Потом я все очень смутно помню, потому, что как только мы входим в теплое помещение я плыву и валюсь, припадаю к ней на плечо и сразу же засыпаю. Сквозь сон я смутно чувствую, как она меня раздевает и тянет, а потом укладывает на лежанку. Для меня она, будто бы мягкая перина и я сразу же засыпаю. Сознание отрывками возвращается, сначала от ощущения теплой, почти горячей воды, которая льется мне на голову и тело, а следом от того, что ее руки начинают скользить по моему телу. Я сплю, а она меня моет. Потом еще раз кратковременно возвращается сознание, когда я ощутила, что она там у меня скользить пальцами. Потом еще раз, когда опять там ее пальцы, но уже не скользкие и будто бы они не только сверху, а и погрузились в меня и касаются у меня там чего-то такого, что меня отрывает, будит. Потом еще и еще, но я уже все, я проваливаюсь в тяжелом забытьи.

Она меня такую сонную вымыла, а потом не стала будить, тут же и оставила. Переложила меня голою на сухую лавку и, закутав, в чистую простыню, тепло укрыла еще чем-то. Но таким, что я тут, же провалилась и поплыла в теплом, и беспробудном сне.

Проснулась от голода. Но в тепле и сразу, даже не сообразила, где я и как попала туда. Та же темнота, как в подвале. Сердце стукнуло несколько раз очень тревожно, а потом успокоилось. Я в безопасности. Хоть и темно вокруг, но я поняла, что это уже вечер. Ничего себе, я проспала! Часов двенадцать, наверное. Интересно, а где же она?

Села на лавке и с удовольствием потянулась, расправилась. А я выспалась. Просто чудесно поспала. Интересно, который сейчас час? А следом ко мне возвращаются ощущения ее рук там. Так это было, или не было? Пытаюсь вспомнить и определить я. Но так и не поняла. Она делала что-то со мной или не делала? Или же мне это приснилось? Но мне уже некогда рассуждать, мне надо срочно выйти и я ищу, перебираю руками какую-то одежду и тряпки. При этом случайно задеваю пустое ведро, которое с шумом летит и падает на пол. И пока я натягиваю на себя эту тяжелую и ватную куртку, прямо на голое тело и ловлю босой ногой огромные резиновые калоши, я слышу шаги.

— Ну, вот и хорошо! Выспалась? Идем в дом, тебе надо поесть.

При словах о еде я вскакиваю и тут же за ней вылетаю, толкаюсь. А она смеется и говорит. — Ну, что, так сильно проголодалась?

И пока она идет в дом, я отвлекаюсь и уже, не вытерпев, присаживаюсь. Пока занимаюсь нужным делом, осматриваюсь кругом и вижу его, нашего спасителя, Боя. Он стоит невдалеке и внимательно меня рассматривает.

Смотри, смотри, хоть ты и мальчик. А он и правда мальчик, отмечая я потому, что он повернулся, и я это сразу отметила. И он такой большой везде, подумала мимолетом, но тут же, говорю ему.

— Потом, мальчик с тобой разберемся, и я отблагодарю тебя. Что-то вкусненькое принесу обязательно. Пока! — И толкнула дверь в дом.

— А у нас гость! Входи не стесняйся. — Я замялась на пороге, не очень-то себе, представляя, как я предстану в таком виде. Но это только на мгновение я так, потому что, потом, почти сбивая меня с ног, на меня налетает и виснет на мне Катька.

— Катя! Ты? Как ты меня нашла? Когда ты пришла? Как там дома? — Засыпаю ее вопросами, вместо поцелуев и здравствуй.

Мы сидим втроем. Мне приятно так быть между ними. С одной стороны, Катька, а с другой Саша. Я уже нахваталась со стола всего, и мы даже выпили немного вина, которое нашлось у нашей хозяйки.

Катька расспрашивает меня и я, уже успокоившись, начинаю ей рассказывать и мне при этом становиться так жалко себя, что я сперва даже не поняла ее реакцию.

— А меня, между прочим, чуть не изнасиловали! Ты представляешь?

Она смотрит на меня насмешливо. Она что же, смеется? Отмечаю я ее глупую и дурацкую веселость. Поэтому переспрашиваю.

— Я тебе, Катька такое рассказываю, а ты? Ты смеешься!

— Да, не смеюсь я, успокойся, просто думаю, что ты все преувеличиваешь.

— Нет! Они, же, правда, так хотели сделать со мной. Это правда, я сама все слышала! А ты, что же, не веришь? Они хотели и даже уже полезли ко мне в подвал, но я одного цапнула, укусила за ногу. А тебе что? Меня даже не жалко?

— Да жалко, жалко! Только это никакого отношения не имеет к твоему, как ты говоришь, изнасилованию.

— Это почему же? Ведь они же хотели… — В разговор встревает Сашка. — Это что же, по-твоему, разве не задуманное преступление?

— Хотели, это одно, а вот смочь они не могли. Поняла? — Продолжает настаивать упрямо Катька.

— Нет! Не поняла! Что ты такое говоришь? Их же было там трое, или четверо. И один уже хотел слезть!

— Да тебе нечего было, и волноваться даже.

— Что! — Взрываюсь я. — Как ты можешь такое говорить мне?

— Так и говорю, что ты со страху все так придумала. И знаешь почему?

— Почему! — Почти в один голос мы произносит с нашей училкой.

— Да потому, что они же бомжи! Понимаете! Бомжи! Они вообще среднего рода и у них ничего не стоит! Это понятно?

Я даже переглянулась с ними. О чем это она, думаю я, причем здесь это и что должно стоять?

— Что, среднего рода и почему кто-то должен стоять, где? Знаешь, Катя! Ты хоть и считаешь меня глупой, но я тебя не понимаю!

— Правильно! Ты и не можешь понять. Ну, ладно, не обижайтесь. А все дело-то в тех самых, кто среднего рода. Все дело в них, самих, бомжах этих. Вы, что же думаете, что они мужики, мужчины, и что у них после этой жизни на свалках, да с пьянками и куревом, после их полуголодного существования все так и встанет?

— А, это. — Догадываюсь я. — Ты думаешь, что они не смогли бы даже со мной ничего сделать?

— Нет, сделать-то они что-то и смогли бы, но только не смогли бы из тебя сделать настоящую женщину.

Я ничего не понимаю и с обидой ей.

— Как это, настоящую? Это еще почему?

— Да потому, что ты еще девочка! Вот почему!

Мне так обидно стало, что я встала и уже со слезами на глазах хотела ей сказать все, что о ней думаю, но тут вмешалась Саша.

— Сядь! Сядь и успокойся! Что ты взъерошилась, и губки сразу надула? Радуйся, что все так счастливо закончилось. Видишь, какая ты! Можно подумать, что ты обиделась от того, что и в этот раз не стала настоящей женщиной. Видимо, точно, ничего ты так и не поняла.

— А ты, что? Ты уже все поняла, потому, что ты, уже женщина? — Это я ей теперь с обидой, на ее колкие упреки, о моей тугодумке.

— А разве это преступление, быть женщиной? Или я должна в свои двадцать четыре года оставаться такой, как ты? — Ну не кипятись, сядь, я все тебе поясню, слушай, Катя права!

Я с возмущением и полным не пониманием сажусь, стараясь не смотреть на обеих. Мне так обидно! А училка говорит.

— Ты, ведь не знаешь, какая самая главная проблема у женщины. Ты, не можешь даже знать об этом, потому, что ты все еще девочка. Понятно?

Я сижу и молчу, дуюсь и пока ничего не понимаю. Какая такая еще главная проблема у женщин? Ничего не понимаю!

— Ну, и какая?

— А такая. Что сначала они от нас этого добиваются и всячески уговаривают с ними переспать и мы, в конце-то, концов, может и уступаем, и при этом надеемся на получения удовлетворения, а когда мы уже настроились и готовы их принять, вдруг у них обнаруживается это.

— Что, что у них обнаруживается?

— Да в том-то и оно, что ничего не обнаруживается. Вот что!

— В каком это смысле, ничего?

Встревает Катька и опять мне свою руку в изгибе показывает.

— Вот, какая должна быть у них эта штука! А у них вот. — И она показывает указательный пальчик, который согнула и им слегка помахивает. — Поняла?

— А, теперь поняла! Только почему же это наша проблема. У них же не стоит, а не у нас.

— В том то и наша проблема. — Поясняет она. — У них не стоит, а у нас проблемы. И знаешь, что? Некоторые девушки эту проблему решают между собой. И мне показалось, что вы уже с Катюшкой прекрасно решаете эту проблему. Так решаете, или мне это только показалось? Я права, Катюша? Что ты молчишь?

— А я и не молчу, думаю.

— О чем?

— Да о том, что и ты с этой проблемой тоже прекрасно справляешься без них. Что, я не права? — И мы обе устремили свои любопытные взгляды на нее.

— От чего, ты так решила?

— Да, есть такая информация. Наталка, скажи ей.

— А чего это я? Сама и скажи.

— Нет, ты! Ты же всю эту бучу заварила, ты и скажи.

— Какую такую бучу? Что ты там заварила? — Это спрашивает училка встревожено. — А ну, немедленно рассказывайте. И потом, что это за информация, она что же, обо мне? Ну, говорите, я слушаю.

И мне приходится все ей выкладывать. И как мать ее хотела показательно растоптать и что она о ней думала, пока я не сообразила и за нее не заступилась. Это я насчет ее репетиторства со мной. А потом о том, что я видела, как мать выскочила и хотела ее позвать и вернуть. И я догадалась, почему, и решила сейчас спросить ее.

— Она, что же, к тебе тогда приставать стала?

— Ну, да! Твоя мать ко мне полезла, а я ее оттолкнула и убежала.

— А как она, как это делала? — Это уже Катька встревает. Вот же, какая любопытная.

— Да очень просто. К тебе, что ни разу не приставали?

— Да приставали пацаны, и даже один мужик. За сиськи, да за ж… хватали, а слесарь из соседнего дома, что отцу помогал, меня даже за пиду хватал, но я ему ответила, и как коленкой ему двинула, так он сразу, же и отступился. Это все. А вот, как бабы пристают, я и не знаю. Они, наверное, не так, потому и спрашиваю.

— А бабы, как ты говоришь, девочки, женщины значит, все проделывают тоньше и с шармом. Если бы не сам факт, что к тебе пристают девочки, такие же как ты сама, и что это делают для тебя, с любимым человеком, тогда все просто замечательно.

— А она, Наташкина мать, она что же? Все так же, замечательно делала?

И она принялась рассказывать подробнее. Сказала, что сразу же обратила внимание на меня и что мать меня достает все время, а с ней мать сразу же стала заигрывать. И все время ласково обращалась, игриво. Чаем поила и когда беседовала, то перед ней старалась свои ноги показать и грудь расправить. Вообще красовалась перед ней. А когда она не отреагировала, то стала агрессивней вести себя.

— А это как? — Опять встревает Варвара любопытная.

— Да, так. Сначала все рядом садилась и вроде бы как невзначай прижмется своими бедрами, сидя, то ногой заденет, то руку свою на плечо мне положит, то за талию своей рукой обхватит. Она бы и раньше все это проделала, но видимо ей ты, дочь мешала и тогда она решила.

— Что решила? — Нетерпеливо спрашивает Катька. По ее глазам и лицу я вижу, как она распалилась. И желая ее любопытство и нахальство остудить, я ей колко так, говорю.

— А ты сама, Катенька, между прочим, сама хотела приставать. Что ты мотаешь головой? Сама же меня упрашивала, что бы я тебя с ней познакомила. Что не так? Что ты молчишь?

— Это, что, правда? — Спрашивает она и с любопытством смотрит на нее. А Катька глаза отвела и тихо так, почти шепотом.

— Правда. Да я хотела. Хотела с тобой познакомиться ближе. Но Наташка, она, же тебе тоже всего не говорит. Она же сама так, первой хотела. Что, не так, скажешь? Кто мне говорил, что хотела ее в засос поцеловать?

— Это правда, Наташа? — Спрашивает она, насмешливо, глядя то на нее, то на меня.

— Правда. — Теперь уже я шепчу. Но мне почему-то не стыдно и я набираю воздух и говорю. — Я так хотела, это правда.

— А сейчас? Что тебе мешает?

Я от ее слов вспыхиваю вся, а потом перевожу взгляд на Катьку, и вижу, как она вся напряглась даже. Смотрит на меня вопросительно, а потом, слегка головой кивнула и бровями мне показывает, мол, ну, что же ты?

— Да, я… — Тяну, неуверенно и смущаясь. — Я, ведь только тогда так думала.

— А сейчас? — Опять она меня задевает и тормошит своим вызывающим вопросом. При этом смотрит на меня насмешливо и в упор. Я смущаюсь, опускаю глаза и все больше чувствую, что краснею. Краснею как рак.

— А можно мне? Мне можно тебя поцеловать? — Слышу рядом, наглое и беспардонное заявление Катьки. Вскидываю глаза и вижу, как Сашка все сильнее и сильнее улыбается, а потом, как засмеется!

— Ха, ха, ха! Ха, ха, ха! — А потом сквозь смех, толи всерьез, толи в шутку отвечает.

— А почему бы и нет? С такой милой и молоденькой, с такой прыткой. Ха, ха, ха!

А потом вдруг замолкает и почти всерьез.

— Иди ко мне ближе, сядь ко мне на колени. — И я вижу, как она смотрит на Катьку, которая даже рот разинула, и похлопывает себя по ноге. Мол, сядь, сядь вот сюда.

Катька, точно так же, как я, смущается, мнется и все не решается. Видимо она так только при мне так. Быстро соображаю я. Вот, если бы она сама, да с ней… Точно бы, уже сидела у нее на коленях, почти уверенно, убеждаю себя.

Секунды затягиваются. Я уже решилась выйти и встаю, как Катька, почти одновременно со мной, вскакивает, видимо ошибочно думая про меня, что я к Сашке на колени собралась и чуть ли не отталкивая меня, решительно и смело шагает прямо к ее ногам. Я, как увидела это, так тут же, молнией, стрелой вылетаю на улицу.

— Вот, Катька! Вот же какая б…! — Почти кричу я. А у самой все расплывается перед глазами от слез. — Катька! Какая же ты, дрянь! Я же, я …. — Меня душат слезы, и я только сейчас начинаю понимать от чего так. И сама себя даже вслух спрашиваю.

— Ну, что ты хотела? Ну, какая же ты дура, Наташка! Что себе возомнила? — А потом, с издевкой, сама себе говорю. — Нет! А ведь она, как в воду глядела! Похоже, она была права, насчет упаковки этой дурацкой. — Сунула руку и нащупала у себя в кармане ее и со злости выдернула, держу перед своим лицом и говорю себе.

— Вот я, самая последняя дура, на этой дурацкой резинке себе клянусь, что никогда больше, и ни за что с ней, теперь я только с ним, и только с их хвостиками и теперь и навсегда! Клянусь!

И как только сказала это, то вместо того, что бы успокоиться, а я ведь, в самом деле, и в сердцах все говорила и клялась, я вдруг обожглась от мысли, что она, моя Катька с ней, там, сейчас делают. Почему то ясно представила, что она сейчас сидит у нее на коленях и… Я в бешенстве, развернулась и в сердцах швырнула на землю эту дурацкую упаковку. Одержимая решимостью ей помешать, почти срываясь и задыхаясь от картины, которую вот сейчас увижу, перед своими глазами, с мыслями, что я, эту училку, убью сейчас, я врываюсь назад, к ним и я…

Я замираю и даже не верю своим глазам! Они сидят рядом и мирно пьют чай. А Катька мне, сначала, как улыбаясь, а потом с испугом.

— Что-то случилось? Что? Почему ты вся в слезах, Натуся!

Встает и идет ко мне, все ниже и ниже склоняясь, и озабоченно заглядывая в мое лицо, которое я вдруг от стыда склоняю и прячу, свои мокрые от слез глаза. Но тут, же я слышу за Катькиной спиной ее радостный и довольный голос.

— Ну, что я говорила! А ты мне не верила!

Книга вторая. Кастинг

Глава 10. Заученные фразы

Ничего себе! Такого я никогда не видела. Нет, честное слово, ей богу! В комнате пять посторонних человек, а она что? Да, ничего! Преспокойно разделась, а теперь, как будто бы у себя дома, стоит перед ней голая и слушает, что ей переводит Сашка. Еще и переспрашивает! Вот же она какая? И я невольно перевожу взгляд с ее обнаженного, практически полностью оголенного тела, если не считать, что у нее на ногах все еще ярко- красные туфли на высоком каблуке, перевожу и встречаюсь взглядом с Сашкой. А она мне гримасничает, сжимает губы и всей своей мимикой лица дает понять, чтобы я не отвлекалась и продолжала делать, что мне поручено. Да, что это я, в самом деле? Мне ведь надо работать, отрабатывать эти свои сто долларов.

Вышла из номера, спиной прислонилась к закрытой двери и отвечаю им невпопад. Да, мол, что вы волнуетесь, успеете, все успеете! А они дуры, не верят и все время переспрашивают.

— Девушка, девушка! Скажите, а мы успеем?

Отвечаю им, говорю куда-то в сторону, в массу накрашенных и взволнованных лиц, которые сразу же оборачиваются на меня и стреляют, будто бы разрывают своими любопытными глазами, всех цветов, форм, раскрашенных до безобразия и вообще не крашенных, или же слегка обозначенных, но глаза всех тех, кто спрашивает меня.

А ведь они о чем меня спрашивают? Да, о чем? И я им, как меня научили, уже в который раз повторяю, заученную до противности фразу.

— Корина работает и приносит вам свои извинения за отсрочку и просит чуточку подождать. Всех вас обязательно примут! Вам надо только подождать немного и постараться не мешать. Корина будет работать индивидуально с каждой из вас, ведь это же международный кастинг!

И как учили, я оборачиваюсь к надписи на двери, где крупными, жирными английскими буквами написано: международный кастинг «vulva-love». Т. е. люблю вульву. Рукой показываю на надпись и спрашиваю.

— Это понятно?

Говорю им, а сама себе. Ага, сейчас! Подождите немного девчонки и вас трахнут, да, да, бесплатно, как вы того хотели. Ну и дуры же вы девки, они наверное о…. совсем, и что же, они, что? Разве не понимают, этого не понимают? И опять стою, подперев спиной дверь, жду условного стука, потому что мне строго настрого запрещено открывать эту дверь, пока там идут эти б… пробы. Кастинг! Вот я попала!

А все началось с того самого моего возвращения в слезах. Это когда Сашка меня проверяла на верность, тоже устроила мне кастинг. После взаимных грубых слов, меня успокоили и Сашка, желая загладить конфликт, сказала.

— Девочки, я ведь чего не хожу в эту ср…. школу? Я ведь со вчерашнего дня работаю на кастинге. А хотите заработать сто долларов?

Ну, мы и растаяли. Еще бы! Я и мечтать не могла, что бы такое заработать. Начали переспрашивать и она рассказала. Говорит, что уже третий раз работает переводчицей на кастинге. А мне, хоть и неловко, но я ее переспросила.

— А кастинг, это что? А, конкурс. Конкурс красоты. Тогда понятно. Что?

После ее объяснений я в шоке. Вот тогда и не понятно мне стало. Как же так? Что, что? Все ее переспрашиваю. Как? Слушаю ее ответы, и мне даже не верится, что можно так и есть такие желаюшие на этот, как она говорит, кастинги. Оказывается к нам, в нашу провинцию приезжает дама, англичанка. Фото корреспондентка английского журнала Дива. Об этом журнале я даже ничего не слышала. Но суть-то, что за конкурс она проводит? Конкурс этих, ну наших штучек, писек! Да, да! Вы представляете себе! Разглядывает и отбирает и даже фотографирует их. Сашка говорит, для того, что бы потом отвезти и там определят победительниц, а потом их пригласят в столицу, на встречу. А я еще не понимаю всего и переспрашиваю.

— Какую такую встречу. Кого, кого? Ах, победительниц! Ну, тогда понятно! Что? С кем, с кем они будут встречаться и что? Что!

И только потом до меня доходит, что это за журнал такой дамский, этот Дива. Сашка сказала, что нам не надо участвовать в конкурсе, нам надо помогать. Дежурить, следить за очередью Я еще удивилась тогда. Я ведь и подумать тогда не могла, что там может быть очередь. А Сашка мне говорит, что я сама все увижу, если конечно захочу, заработать эти самые сто баксов. Катька, та сразу сообразила и стала расспрашивать ее о том, что же все-таки надо там делать. Сашка сказала, что одной надо у двери стоять и следить за очередью, а другой ей помогать, вернее Корине, той самой англичанке и ее подруге. Принести, что попросят, свет подержать, но это тогда, когда дело дойдет до съемки. А так, внутри номера помогать с вешалками и платьями. Я ведь еще не поняла всего, а Катька ей.

— Мы согласны!

Всю дорогу домой я ее упрекала и говорила о том, что она так легко согласилась на эту работу. А Катька мне всю дорогу отвечала, что ничего, можно и поработать, зато получим сто баксов. И не смотря на мои веские доводы о том, что это за конкурс такой, она мне отвечала, что я не понимаю, как это сто баксов и что я еще ни разу в своей жизни и копейки не заработал. А она уже вовсю, с самого раннего детства и поэтому знает, как это нелегко. А на конкурсе, она смеется, да еще на таком! Мы, говорит, запросто заработаем! И не сс…, прорвемся, вдвоем. Только напомнила мне, паспорт с собой возьми, не забудь и потом, осмотрела меня и говорит, что бы я оделась приличнее. Ведь это же международный конкурс, а я ее поправляю и говорю.

— Да не конкурс вовсе, а какой-то там б… кастинг. Ты, это хоть поняла?

А Катька засмеялась, меня стиснула и нахально, мне так на ушко зашептала, что она себе представляет, какие она там увидит на конкурсе личики и главное, говорит, все ведь бесплатно! Я тогда еще на нее обиделась. Смутно так догадывалась, что она имела в виду, под теми их личиками.

На другой день все прошло так, как мы и договорились. Встретились, проехали в гостиницу. С Сашкой нас сразу же пропустили. Я еще обратила внимание, как к ней отнеслись, с уважением и каким-то подобострастием. Сашка нас обеих этой тетке, англичанке и ее подруге представила. Ее подруга, такая смазливая, немного полноватая баба, но красивая, паспорт взяла, сверилась, убедилась, что мы тогда-то и там родились. То есть мы уже взрослые и не малолетки. Пока говорили, расспрашивали, Сашка переводила, но не все, и я даже засмущалась, когда услышала, как Сашка в мой адрес. Виргин и виргин. Я-то уже догадалась, о чем это она. Что, мол, я еще девственница. Виргин, это так переводится это слово по-английски и я сразу же догадалась. Недаром же, она меня английскому учила. Пока нас представляли, я оглядела номер люкс. Я ведь никогда не была в гостиницах, а тут люкс. Красота! Две комнаты, большая, как зал и спальная, совсем не маленькая. Дверь в нее была открыта и я уже тогда обратила внимание, что в спальне разбросана постель и видно, что спали в ней два человека, две женщины. Об этом я сразу же догадалась по разбросанным женским вещам и косметике. Потом Сашка нас спросила, будем ли мы завтракать. Я отрицательно замотала головой, а Катька нахально так, нет уж, говорит, раз работать весь день, так надо и позавтракать.

Корина поняла все, что-то сказала Сашке и нас повели вниз, завтракать.

Я впервые была в ресторане, особенно утром. Когда все пустынно и сонно, никого нет. В помещении непривычно темно, но довольно уютно, ковры, мягкая мебель, чистые скатерти на соседних пустующих столиках. Только слышен звук пылесоса откуда-то и официант все заглядывал нам в лицо, как мне показалось, пытался разобрать, а мы кто? Но Сашка ему что-то сказала, и он прямо на наших глазах изменился, сразу, же выпрямился и стал сама любезность. Но любезность уже вдалеке. Сашка пьет кофе и говорит.

— Ну, девчонки, считайте, что нам повезло. Обе понравились, особенно Наташка.

— Ну, конечно. — Обижается и ворчит Катька. — Ты посмотри на нее, на ней же ведь мамино платье.

А я и впрямь надела его, красивое, темное, элегантное, с довольно глубоким вырезом на груди. Это я так хозяйничала вещами ее, пока мать в командировке и уже не смогла надеть его из-за живота своего. Но об этом я молчу. Все, это табу. Даже для Катьки.

Пока завтракаем, Сашка инструктирует нас. Заставляя меня заучивать наизусть эту дурацкую фразу о Корине и ее обязательствах. А Катька, язва, все равно встревает и говорит, поправляя меня, пока Сашка отходит и говорит с администратором на ресепшене.

— Корина работает, глубоко так работает с каждой. Ага! Особенно глубоко в ней работает ее Рыжая подруга.

— Катька, перестань! — Но она уже вошла в раж и продолжает.

— Корина вам раскроит все тайны международного кастинга.

— Катька, прекрати! А то я уйду! Слышишь?

Подошла Сашка, и я ей о своих сомнениях говорю. Почему-то мне стало неуютно, особенно от этих Катькиных комментариев. Почему-то я сразу почувствовала, что я что-то не такое хорошее собираюсь делать. Мне стало неудобно, и я уже решила, что после завтрака скажу им, что я уйду. Все, не хочу я никаких долларов. Мне просто стыдно стало и неприятно, за всю эту авантюру, в которую нас затащила Сашка и мы так легко согласились.

А тут еще эта дурацкая фраза, все никак не могу ее запомнить. Про себя все повторяю. «Корина приносит свои извинения и просит подождать, всех вас. Она обязательно, обязательно». Вот же черт, эта Катька! Я ведь точно, все перепутаю и ляпну о том, что на самом-то деле хочет от них Корина! Как там. «Вам надо ждать и… постараться, постараться»…. А ведь точно! Им всем сегодня придется ждать и постараться. Этой своей игрушечкой сверкать, а может и не сверкать? Что это Сашка там с какими-то парнями болтает? Постой, я же их уже видела мельком, в соседнем с Кориной номером.

— Слушай, Катька! Видишь тех парней, что разговаривают с Сашкой? Я их уже видела, в соседнем номере. Ты, не знаешь, что они делают там?

— А чего ты у меня спрашиваешь, ты Сашку спроси. Может они ехари?

— Катька! Еще раз матюгнешься, я точно уйду. Мне и так не нравится все это.

— Ой, ой, ой! Что это вам так не нравится? Кушаешь, завтракаешь бесплатно. Может еще и понравится? Ага! Особенно с Рыжиком, этой английской пышечкой?

— Ну, все, Катька! Ты меня достала! — Я встаю, ищу глазами свою курку и начинаю ловить ее рукав. Смотрю, а Катька почему-то ко мне за спину заглядывает.

— Давайте я вам помогу, девушка. — Слышу у себя за спиной такой приятный мужской голос.

Оборачиваюсь. Вот, тот один из тех, что в соседнем номере. Чертовски красивый оказывается и потом, манеры и голос. Но я сразу, же напрягаюсь и резко.

— Спасибо! Я как — нибудь сама обойдусь! — Сказала грубо и резко, дернула куртку, а она как прибита к стене, даже не поддалась.

— Это еще, что такое? А ну- ка, отдай!

— Зря вы так нервничайте. Вам нельзя.

— Что нельзя? Почему?

— Потому, что на таких красивых девушек все мужчины смотрят и не могут от вас глаз отвезти. Посмотрите, как они все на вас смотрят? Ведь вы же прелесть!

И я, как дура, оглядываюсь и вижу, что точно, правда! На меня все смотрят! Вот тебе, раз! Я так и застреваю, на полусогнутых ногах, с рукой продетой в один рукав куртки, а второй рукой беспомощно ищу в воздухе и никак не нахожу рукав куртки. А потом, раз! И я словно обволакиваюсь ей. Она приятно и почти невесомо, с его помощью, просто легко и воздушно садится на меня. Это так неожиданно, так приятно, что я теряюсь и по привычке.

— Спасибо.

— Пожалуйста, красавица.

— Ты, видела? Видела! А какой мужчина! — Это всю дорогу в номер мне говорит Катька. — Эх, если бы у меня было такое платье….

— Сдалось тебе это платье! Купишь себе, какое ты хочешь. Не это, а новое.

— Точно! Только бы нам заработать эти сто долларов!

Глава 11. Как зарабатывают

Потом я все, как попка, стоя и повторяю.

— Корина будет работать индивидуально с каждой из вас, ведь это же международный кастинг!

Катька периодически выходит из номера и каждый раз так на меня смотрит, как будто бы она там сама конкурсантка и принимает участие в этом конкурсе. По ее довольному и сразу же ставшему такому нахальному, можно сказать, что развратному лицу я вижу, что все, что там происходит, ей нравится. У нее даже, после двух часов кастинга, взгляд поменялся. Сначала она все старалась их всех рассматривать, тех, кто сбился в очередь и нетерпеливо дожидался момента, пока я им не открою дверь и не пропущу в номер. А потом на ее лице появилось какое-то наглое и нахальное выражение, как у продавщицы, которая в детстве торговала в нашем магазине. Она пару раз все говорила мне, наклонившись к уху, что бы я сменила ее и зашла в номер, где шел кастинг, но я все время трусливо отнекивалась.

У меня в голове не укладывалось все это время, не вязалось все с тем, что было перед глазами и тем, что наверное происходило там. Тут все девушки, красивые, немного взволнованные, нетерпеливые в чем-то трогательные, словно их пригласили на конкурс бальных танцев, а там. Я даже затрудняюсь представить себе, что же там происходит. Но судя по Катьке, я догадываюсь.

Вся процедура занимает минут пятнадцать, иногда десять. Девушки поочередно заходят и я, за прикрытой плотно дверью все равно слышу только голоса англичанки и Сашки, которая ей тут же вторит. Потом наступает пауза минут на пять, а потом все повторяется. Ответы девушек я почти не слышу, только иногда немного нервный, осторожный смех. И так час за часом. Те, кто прошел в номер, и закончили, те выходят из номера, через запасной выход, в коридор, на лестницу и молча, спускаются, выходят из гостиницы. Я это процесс не отслеживаю, но все, же стала замечать, что не все девушки выходят во время, некоторые, непонятно где и как задерживаются. Я не понимаю, отчего так и стала наблюдать внимательнее.

Вот я запоминаю красивую и высокую блондинку, почти не накрашенную. Она зашла, но я как не стараюсь, не вижу, что бы она вышла, хотя следующие девушки все заходят по очереди. Наконец, через полчаса, минут через сорок, я вижу ее фигурку, которая довольно быстро мелькнула и тут же исчезла за дверьми запасного выхода. Смутно я начинаю догадываться, что с ней происходило там. И с каждой новой исчезающей надолго девушкой у меня все сильнее и сильнее начинает возрастать тревога. И за них и за себя и за все то, что там происходит и того, что я, Катька и Сашка, мы с ними, во всем этом участвуем.

Смутное беспокойство сменилось тревогой, потому, что я долго не вижу Катьку. До того, она выходила и затаскивала что-то в номер, выносила, а теперь ничего такого она не делала. Я все хочу узнать, но никак не могу оторваться от двери. Стою перед ней, как цербер и охраняю, как часовой на посту. Но вот вопрос, что я здесь охраняю? Этот вопрос все больше и сильнее мучает меня, но только кажущееся спокойствие и взволнованность девушек каждый раз успокаивают меня. Смотрю на них и думаю, что их заставляет сюда идти и делать то, что им говорит, какая-то англичанка и эта беспардонная Рыжая баба. И, главное, что они чувствуют при этом. Наверное, я не смогла бы. Нет, точно!

Я как не упиралась, но Катьке потребовалось выйти в туалет и надолго, так что меня вместо нее оставили у дверей, но уже внутри номера.

Я с волнением стояла, смотрела и слушала все, что происходило прямо передо мной и на моих глазах.

Вот она вошла, поздоровалась. Скромная, интересная. А сколько таких я уже видела! Она не броско и довольно скромно одета. На ней трикотажное, серого цвета, хорошо облегающее ее стройную фигурку платье, с тем же пиджачком, у которого почему-то две пуговицы оказываются не застегнутыми. Она села, немного нервничает и я это почувствовала. Я невольно за нее переживаю.

Англичанка сидит и спрашивает ее, старается расслабить вопросами о ней самой, о ее занятиях. Сашка сидит рядом и переводит все. Она рассказывает пару минут, а потом ее просят показаться. Не раздеться, а показаться, так я слышу Сашка ей переводит… Она, как и все другие девушки в тот день, сразу же начинает снимать с себя всю одежду, хотя ее об этом никто и не просит.

Делает это не торопливо, поворачиваясь и отвечая на другие вопросы. Я смотрю, и у меня невольно начинает сжиматься внутри что-то, так как она уже остается только в красивом и нежном белье, темно-фиолетового цвета. Я вижу, как ткань белья плотно прижала ее грудь, натянулись сверху на лобке, как обозначала упругие ягодицы. Она все еще медлит, смотрит, как бы ища ответ у них. Ну, что, хватит?

Я напрягаюсь от того, что переводит ей Сашка. Она переводит ей, что ее просят совсем показаться и подойти ближе к ней. И вот, я становлюсь невольным соучастником ее обнажения. Она ловко и быстро снимает с себя бюстик, и слегка наклонившись, переступая, сбрасывает трусики. Вот она! Обнаженная, красивая, немного смущаясь, стоит перед ней, сверкая своей, слегка подернутой темными волосиками пидкой. А, она ей, командует, говорит спокойно.

Потяни, раздвинь, покажи так, повернись, наклонись, еще потяни. Сильнее. И она, эта красивая, нежная девочка делает все это на удивление мне так легко и непринужденно, каждый раз сосредоточенно и с надеждой смотрит на нее. Как бы спрашивая ее, ну, что, я вот такая, подхожу вам?

Англичанка ее трогает, а девочка так и стоит. При этом я замечаю, как в комнате нависает напряженная тишина, и вот я слышу, как Сашка ей.

— А ты сможешь? Сможешь глубоко присесть и развести свои губки?

Это вопрос так ударяет по ушам, что меня, словно опрокидывает, что я невольно задыхаюсь, но не она. Она поворачивается, на мгновенье ищет глазами, а потом плюхается на диван, неожиданно задирает и разводит широко в стороны ноги. Я не вижу, но чувствую, как в тишине ее пристально рассматривают. А потом она ей, Сашка переводит.

— Растяни сильнее. Так. Еще, теперь в стороны, а еще. Нет, не так. Потяни за волосики, что сбоку. Еще и сильнее. Сиди, жди.

— Давай свет, экран, подвинь отражатель, нет, не тот, этот.

Это она, Сашка, мне все командует. И пока я суетливо вожусь, все равно я мельком успеваю увидеть, ее всю, целиком, открытую всю и бесстыдную и это меня так заводит. Потом они все колдуют над ней между ее ног и даже эта Рыжая тут же, но что там и как я уже за их спинами не вижу. Примерно минут через пять, Сашка ей.

— Тебе дают тридцать долларов, и ты идешь с ней. — Она показывает на Рыжую.

— Нет! Пятьдесят. — Это она уже торгуется с ними.

Сашка ей. — Дает пятьдесят, если ты возбуждаешься, и у тебя появится сок, выделения, она хочет все снять, понятно?

— Тогда еще двадцать, сверху. — Это она опять.

Сашка переводит. — Нет! Пятьдесят сегодня. Или завтра, но что бы все без подмывания, со следами, тогда дает семьдесят пять. И…

— Хорошо! Я согласна сегодня, за пятьдесят и на завтра, за семьдесят пять!

Англичанка выпрямляется, отодвигает со штатива фотоаппарат и, смеясь, говорит, что-то Сашке. А она ее переспрашивает.

— Ну, что? Что она говорит, она согласна?

И не дожидаясь ответа, добавляет. — Я даже сегодня не подмываюсь, все оставлю на завтра! Скажи ей, что я с ней переспать тоже согласна!

Сашка. — Да иди ты, иди! Ну, тебя к черту! Да вещи бери и с Рыжей, туда, в спальню, в соседнюю комнату. Ну, же.

— Нет, ты ей скажи. Скажи, что я согласна и потом, пусть только попросит. Скажи ей, что я и с ней.

— Да, иди же, иди с этой! С ней нельзя, она видишь, работает!

Проходя, мимо меня она довольная бурчит.

— Я бы тоже хотела так. Я бы ей таких п…зд начикала!

Они ушли, а у меня все не укладывается в голове. Ну, как же так, она? И готова с ними, с ней и с этой. Мимо Сашки прохожу и, пользуясь тем, что англичанка отвернулась и что-то возится там со своим ноутбуком я Сашке.

— А ведь по ней, не скажешь, даже, что она…

Сашка мне тихонечко шепчет.

— Эх, Наташка! Тут такие дела, такие б…., сами они такое ей предлагают, и чем ты только хочешь. Только бы им заплатили, нет, только бы они их пригласили в столицу. Даже Корена, говорит, что такого, как в этом медвежьем углу нет ни в одном городе и тем более, ни в одной столице.

Потом Карен просит пригласить следующую девицу, хотя из соседней комнаты я уже слышу, как та скромница старается заработать, эти свои доллары.

И так дальше, в том же духе.

Наконец-то меня подменяет Катька и так, что бы эти все шалавы не слышали.

— Ну, что? А может и мы? Ну, что ты молчишь. Давай, может, и мы заработаем!

— Ну и дура же ты, Катька! Ой, какая же ты дура! Ты, что, б…. хочешь стать и чтобы тебя эта Рыжая трахала? Что, ты мне киваешь головой? Подожди, только деньги получим я тебе…

— Э, нет! Это я тебе, я ведь уже целую академию просмотрела и прослушала!

Глава 12. О вреде академий

Вечером мы идем домой усталые и голодные. Я говорю Саше, что бы она шла спать ко мне. Утром рано снова на кастинг. Она отнекивается, но как-то не очень уверенно и настойчиво, а я нажимаю. Давай, соглашайся, мол, мать все равно в командировке и я одна живу дома. Наконец она устало кивает, и мы втроем возвращаемся к нам домой.

Сашка почти не разговаривает, устала и охрипла, а вот Катка та все мне о том и о том, что было, да что она видела. Сашка ее почти не слушает, а когда я ей говорю, что можно помыться под душем, она сразу же соглашается и уходит.

— Катька, а ты что? Почему домой не уходишь? Что, что? Ах, перестань ты эти глупости болтать. То, же мне, придумала? Иди, иди, не бойся, я ведь с тобой, поняла. Да, да! И не мешайся мне, а то я ошпарюсь!

Она все равно топчется. А потом мне.

— А можно я у тебя тоже останусь?

Пока она убегает домой, и отпрашивается у матери, я накрываю на стол. Чувствую, что не только я, но и все мы проголодались.

Сидим втроем. Тарелки уже пусты, хотя нам кажется, что мы все еще не доедаем. И уже начинает заплетаться язык, а мы все болтаем и болтаем и обсуждаем, рассуждаем обо всем этом. Сашка говорит, что и сама не понимает, почему они все так ведут себя. Говорит, только пара, нет, человек пять, отказались и ушли, а остальные все беспрекословно выполняют. Может от того, что с иностранцами, и потом с женщинами все же, а не с мужиками. Это так Катька говорит, но ей возражает Саша. Да, нет, ничего подобного, говорит, что один раз, но все же работала с бельгийцами на порно кастинге. Катька тут же оживилась, переспрашивает. А Сашка ей и мне говорит, что и тогда все повторялось как и сейчас. Те же очереди, тот же ажиотаж, и тоже послушание. Правда заканчивался кастинг всегда одним и тем же, в соседней комнате. А Катька ей не верит и уточняет.

— И ты, ты хочешь сказать, что ты ничего не видела и не слышала? Слышишь, ты, глухонемая тетеря, я вот тебе не верю. Поняла!

— Да, могла и слышала все, но как-то уж сразу, так для себя решила, что только перевод и больше ничего.

— Так уж и ничего? И даже не захотелось? Только не говори мне, что у тебя в одном месте не зачесалась, не поверю. И потом, ты не врешь? Как это ты туда попала?

Сашка рассказывает, что она тогда с одной дамой познакомилась и та ее, как нетерпимую в отношения с мужчинами порекомендовала. Вот так и попала. Сначала, так же, как и вы говорит, даже смотреть боялась, а потом ничего, обвыкла и они даже при ней ее стеснялись. Но Катька ей говорит, что она все равно понять не может, почему, же на это столько девчонок приходит, ведь все равно, отберут ведь только некоторых, а остальные как?

— А вот, как с остальными, вы это завтра увидите. Но одно вам советую, лучше вы завтра никуда не ходите.

— Как это? — Начинает сопеть недовольно Катька. — Работали, работали, можно сказать на самой вредной работе, а как до денег дошло, то, не приходить! Так, что ли?

Саша промолчала, а потом, когда мы уже собираемся ложиться, то она, уже лежа в постели, опять-то же говорит. И еще сказала, что бы мы еще семь раз, как говориться отмерили, прежде чем завтра приходить туда. Катька услышала в ее просьбе угрозу и уже хотела расшуметься, как я ее остановила и аккуратно расспрашиваю, от чего она так советует.

Саша говорит, что прошлый раз дракой закончилось.

— Вы видели в соседнем номере мальчиков, так их специально она нанимает, для своей безопасности и охраны.

— Вот, кто это оказывается? — Этому факту сразу же, радуюсь я. — Да, это тот, вежливый и культурный парень, он оказывается охранник.

— А ты думала он ехарь? — Зло и как-то, с поддевкой, опять с матюгом, встревает Катька.

— Катька! Я тебя выгоню, поняла? Не посмотрю, что ночь на дворе. Еще одно слово матом и ты свободна, поняла, я не шучу.

Хоть я и постелила им вместе, на кровати матери, но потом и сама к ним притопала. Улеглись, прижались, друг к дружке и нам так хорошо стало вместе, что я попросила Сашу, о себе, что ни будь рассказать.

Она рассказывала спокойным и ровным голосом о себе, о том, что она сирота и попала в интернат, так как тетка ее родная, которая ее взяла к себе, сдала ее туда. Не могла с ней справиться, такая она была в детстве разбышака. И там у нее эта тяга к английскому сразу же проявилась. Она оказывается, прямо с первых уроков вдруг, на удивление многим, заговорила на хорошем английском. Слов еще не знала, а уже как истинная англичанка, разговаривала, как маленькая английская девочка. Во, как!

Катька слушала тоже, прижавшись, ко мне и потихонечку меня гладила своей теплой и нежной ладошкой, а потом спросила.

— А к сексу, как у тебя тяга появилась? Вы там, наверное, сексом занимались, сразу все вместе?

Саша промолчала, а потом продолжила.

— Ну, а сексом мы, между прочим, так же, как и вы, сначала вдвоем с подругой начали, а потом уже, как ты говоришь, вместе все. А, что у вас, разве не так все было?

Потом они еще целых полчаса все выясняли, как у них было на самом-то деле. А Катька совсем завралась, ведь я-то о ней, все буквально знала. Поэтому ее успокоила и сама рассказала, как мы с ней на спор целовались и как мы в коморке ее начинали. Катька сразу же замолчала и даже меня гладить перестала, напряглась вся. Но я ее пощадила и особенного такого ничего не сказала, чего нельзя было сказать о Сашке. Она меня выслушала, а потом рассказала, как она впервые сблизилась в сексе.

Мы лежали и слушали ее историю. И я опять, в очередной раз убеждалась, как важно нам, девочкам, что бы рядом всегда была с нами, наша добрая и заботливая мама, и что только она одна способна так оградить и защитить нас, как никто этого не может сделать, вместо нее, на всем белом свете.

Когда она закончила, то мы с Катькой, чуть не плакали не только от того, что ее история плохо закончилась, но еще и потому, что ни у нее, ни у меня так с нашими мамочками ничего и не получилось. Ее мать вечно была загружена по горло работой и семейными хлопотами, а моя, своей собственной жизнью. Вот такая была ситуация. А потом мы узнали, как она попала в институт, на иняз. Она рассказала, что уже перед самым окончанием школы и выпуска к ней приходила ее подруга и рассказала, как она билась, и ничего у нее не получилось, с квартирой. Которую, кстати, им всем по закону положено было, после детского дома, обещали выделить и никому из них так и не дали. Поэтому она сразу же по выпуску решила не испытывать судьбу, и так рванула в институт, что там только ахнули. Она на вступительных экзаменах по языку получила самые высшие балы и ее приняли с радостью. Ну, а потом, работа, школа и все то, что мы уже знаем.

Девчонки уснули, а у меня все перед глазами стояли картинки с этого дурацкого и нелепого кастинга и еще, я все время думала о матери и все хотела понять, так оставит она у себя ребеночка или выкинет, и я так и не буду воспитывать братика. С теми мыслями я и сама уснула. Наступило утро, которое все в нашей жизни перевернуло и закрутило нас всех и разметало по разные стороны. Вот, что произошло с нами.

Глава 13. Нас закрутило

Несмотря, на предупреждения Саши, мы все же притопали и я опять искала глазами того парня, с которым в прошлое утро беседовала Саша и с которым я сама так поступила грубо и опрометчиво. Сегодня мне очень хотелось его вновь увидеть и уже познакомится ближе. Он мне казался таким независимым, сильным, что я, наверное, точно, впервые почувствовала, что присутствие его рядом меня сильно волнует. Почувствовала, что хочу его видеть и слышать. Но все пошло не так и не по моему сценарию.

Началось с того, что приперлась та, девка, симпатичная, которую я видела там, в прошлый раз и стала на меня напирать и лезть без очереди. Я ее, вместе с девками, ели вытеснила, а она отошла и стала нам всем и в том числе мне, угрожать. Потом вышла Корина и стала зачитывать фамилии тех, кто по ее мнению, смог выиграть конкурс и допускался к нему в следующий раз. Сначала, пока Сашка все переводила, стояла гробовая тишина, и я невольно вместе со всеми ими напряглась. Напряглась, как все они, в ожидании чуда и манны небесной. Наивные!

А потом все произошло, как и преказывала Сашка. Та девка, симпатичная, не дала мне уйти, подскочила и со всего маху так меня треснула по лицу, что у меня тут же кровь носом пошла. Меня затащили в номер и там принялись кровь останавливать и все ей, моей кровью перепачкали. А я все лежала и просила, что бы с меня сняля платье и быстренько кровь на нем холодной водой замыли. Платье стащили и я так и лежала в их спальне полураздетая. При этом Рыжая все около меня крутилась и как-то хитро посматривала. Пока я в комнате находилась, Катька устроила за меня разборки с той девкой, и они в коридоре подрались, и матюгались на всю гостиницу. Приехала милиция и обоих забрала в участок. Меня оставили в номере, где уже сели праздновать и отмечать окончание кастинга. Пока я лежала, да себя жалела, они напились там на радостях. Сашка ко мне вместе с той Рыжей пришла и все не переводила мне до конца, что она мне, та Рыжая старалась сказать. Фотограф куда-то уехала. В номере оставались только пьяные Сашка и Рыжая, да я, лежала на постели. Потом Рыжая ко мне пристала и стала меня уговаривать, вместе с ней выпить. Она при этом еще что-то такое мне говорила и лапала. Ая всего не понимала, Сашка ведь отрубилась. Я только это ее дринк, да дринк и поняла. Мол, выпей и выпей. Вот же пристала. Я бы ушла, но ведь, как же без платья? А потом она все же меня заставила с ней выпить, а Сашка уже спала на кровати. Я и сама не заметила, да и потом уже поняла, что эта Рыжая меня чем-то усыпляющим напоила. Я как выпила, так у меня вдруг все поплыло и завертелось перед глазами, и я отрубилась.

Когда я проснулась, а вернее очнулась, то сразу же почувствовала боль внизу живота. Хоть и было темно, но я тут, же поняла, что та Рыжая со мной все же добилась своего и воспользовалась моей беспомощностью.

Уже в туалете, когда я включила свет, я все поняла. Все, я уже и не девочка, она эта Рыжая сука меня обесчестила. Мне так было больно и так гадко, плохо, что я прямо там села и завыла, заревела и со мной приключилась истерика. Потом появилась Сашка, а Рыжая сука пропала. И сколько она ее не искала, не нашла. Сказали, что она и фотограф тот выехали. А еще нам сказали, что бы мы все издержки за номер их оплатили. И мы ищ тех денег, так и за них заплаили.

И за драку и за кровь на постели, которую я сразу же отличила по цвету. То была моя кровь, после ее экспериментов со мной, а Сашка им все говорила, что это от того, что это мне нос разбили. К тому же у меня вдруг открылось кровотечение, и я не успела даже понять, как меня на скорой, и в больницу. Там я пролежала пару дней, и ко мне каждый день приходила Катька и долго ходила под окнами и в злобе бессильной все скрипела зубами и матюгалась. А потом, мать.

Тоже все повторилось. Меня все осматривали и все никак у них не получалось понять, чем это меня там изнасиловали. А Сашка пришла и сказала, что так я пролежу до тех пор, пока эти сучки не выедут из страны. Видимо они хорошо приплатили им всем. Потом Катька пропала. Пропала совсем. Я о ней спрашивала, но все никак не могла добиться, что, же приключилось и где она.

Глава 14. Итоги уроков

Когда меня выписывали, наша врачиха меня осмотрела и сказала.

— Ну, вот, ты уже и не девочка! Но не волнуйся так, все у тебя будет, как у той взрослой девочки.

А потом поправляется и повторяет, что как у той взрослой женщины.

А потом, как тогда говорит. Что мол, ничего страшного. Подлечимся, и все будет еще, как и должно быть у женщины. И мальчики и девочки. Я на нее, видимо, такими глазами взглянула, что она тут же поправляется и говорит.

— В смысле, рожать сможешь и мальчиков и девочек.

А потом, повернулась, выглянула из-за ширмы и матери.

— Ольга Петровна, ну что же вы так волнуетесь и стоите? Нет, вы садитесь. У вас все хорошо, у обоих. Вы поняли? И вас вместе выпишут, маму Олю беременную и дочку Наташку, тезку мою.

— Да, а вы слышали, что за история с этой сукой произошла?

Мать еще не поняла о ком это она, а я сразу же догадалась, о ком это.

— Так вот. Девчонка такая нашлась, можно сказать, мститель народный и этой Рыжей суке все там у нее склеила. Вы представляете? Это надо же, она так и улетела в Англию свою, с заклеенной намертво шахной.

— С чем, чем? — Переспрашивает мать.

— Ну, Ольга Петровна, вы, что же, не понимаете?

— Ага! — Торжествует и радуется мать.

— Так ей и надо, пусть помучается гадина и походит с заклеенной пидой!

Вот тебе и раз! Взяла мать и так просто, да и сказала!

А еще культурная, работница народного образования.

В аэропорту, где я сижу, с трех летним Андрюшкой на руках и Аркашкой, пятилетним сыном, мамкиным, ко мне приближается, улыбаясь во весь рот, до ушей ОНА! Катька!

Только уже и не Катька вовсе, а просто крупная, довольно прилично и модно разодетая женщина.

— Господи! Катька, Катюшка, родная!

Стоим посреди аэропорта, обнялись. К нам, от стойки регистрации, чуть ли не бегом, подходит Алешка, муж мой и говорит.

— А, старые знакомые! Ну, как же, как же, мы вас помним! Мы вас не забываем, правда, Наташа?

Потом мы с ней, вдвоем.

Ссунулись головами и шепчемся над рюмками коньяка в ресторане, куда она затащила меня. Она мне тихонечко все рассказывает и все о том и о том.

О нашей учительнице английского.

Говорит, что она уже замужем, за рубежом, только сейчас преподает там русский. Где-то там, замужем за бельгийцем, каким то, в Генте живет, уточняет.

А я ей.

— Ну, что же ты все о них, да о них. Сама ты как?

— А что, по мне и не видно? — Откидывает, полу шубки, коротенькой, норковой и мне показывает пальцы, все в кольцах, чуть ли не бриллиантах.

— Ты, что? Банки грабишь или…

— Или, или, любимая.

И кратко очень рассказывает о себе.

Она вышла замуж, за бывшего мужа дочери адмирала. Детей нет. Бог не дает.

— Ну, ты — Говорит. — Ее помнишь, прыщавую такую и шклявую, дочь адмирала с нашего дома. Она с ним, мужем практически и не жила, а вот ее папа, адмирал, ему все сделал, как папа настоящий. В бизнес свой пристроил, по продаже кораблей, а теперь он, мужик мой, ворочает такими делами. О-го-го! Какими. Ну и что же, что он гуляет.

Смеется!

— Я ведь тоже не ангел! Зэчка! А что, ты, обо мне разве ничего не слышала и не знаешь? Я после того случая стразу же знаменитой стала. И на зоне той меня ни то, что криком или пальцем, ни, ни. Меня так и звали там, знаешь как? Моментой! Ты, поняла?

Смеется!

— Я, знаешь, в каких там авторитетах ходила? Но это уже песенка спета.

А какие у меня были девочки! М-да! Закачаешься!

— Ну, а ты как? Нашла себе своего охранника? Это, что же, он такой? Никогда бы не поверила. И что, сын, семья, дом, быт. Ты этого хотела по жизни, тебе этого со мной не доставало?

Откинулась на спинку стула и смотрит на меня оценивающе, а потом грустно так.

— Прости, ты меня, как прежде разволновала. Я ведь так и осталась к тебе не равнодушной! А ты, что же думала, что я такая, сякая, б… тертая, перетертая, тебя забыла? Это я, то, Момента и тебя?

Но в это миг, я вижу, как к нам приближается муж, с детками.

— Посадку уже объявили и регистрацию прекратили. Прости, Катя, но нам пора.

— Эх, мужики! Ты даже себе не представляешь, как тебе с ней повезло!

А дай-ка я тебя на прощание поцелую, мою радость. А ну, отвернитесь! Детей, детей!

Так и улетаю, с ее отчаянным поцелуем на губах, с ними, моими родными и близкими и все еще долго смотрю на ее грузную и приземистую фигурку, над которой все время мелькает ее рука и машет мне, машет.

— Мама! А эта тетя хорошая?

— Очень!

— А почему же ты плачешь? Она что, тебя обидела?

— Ну, что ты! Я плачу от радости.

— А ты меня любишь? Ты, лю!

— Я вас, лю! Очень, очень!

— И папу? И Аркашку и бабушку?

— Да! Я вас всех, лю, и лю! Люблю всех вас и ее тоже, лю!

Белград, 2012

Content

Кукла Роузи Уроки английского