Джордж Фридман

Горячие точки геополитики и будущее мира

Часть 1. «Горячие точки» Европейского Союза

Американские корни европейской интеграции

…Зима 1945–1946 годов в Европе оказалась одной из самых холодных за всю историю метеорологических наблюдений. Уголь был в дефиците, как и теплая одежда, и продукты питания. Бездомные беженцы в отчаянии разбрелись по Европе, представляя собой опасную, хотя и хаотичную, силу. В некоторых странах, особенно в Германии, создавалось впечатление, что не все смогут пережить эту зиму. В других местах — Франции, Британии — положение было несколько лучше: там была только крайняя нищета.

Все европейские общественные и государственные институты, которые еще как-то функционировали, базировались на остатках старых национальных государств. К формальной власти приводились правительства, как правило, состоящие из вернувшихся из эмиграции деятелей. Однако эти правительства практически ничего не могли сделать в борьбе с повсеместной гуманитарной катастрофой. На востоке объединяющей силой были советские оккупационные войска. На западе процветала фрагментация. Никому и в голову не приходило думать о каком-то объединении. Все мысли были только о выживании и формировании дееспособных национальных правительств.

Американцы не слишком задумывались, что может значить для них оккупация Европы. В наше время широко распространен миф, что США задумали начать холодную войну с СССР немедленно после окончания войны горячей. Если бы это было правдой, то мы бы не увидели такую значительную демобилизацию, какая прошла в американской армии.

Франклин Рузвельт искренне верил в Организацию Объединенных Наций, и каким бы сомнительным ни было ее истинное влияние на мировые дела, никакой альтернативной стратегии выработано не было. Соединенные Штаты только реагировали на события после того, как они произошли, временами очень непропорционально. И очень редко просчитывали свои шаги заранее. Потребовалось достаточно долгий период, чтобы американцы сменили свою стратегическую догму. Можно сказать, что хотя Рузвельт к тому моменту уже и умер, но его дух все еще управлял страной.

Так как США сохранили свое военное присутствие в Европе, причем войска располагались в самом центре всеобщего хаоса, то почти рефлекторно они почувствовали себя обязанными оказывать помощь. В самом деле, если изучить архивы Конгресса, относящиеся к тому времени, можно почувствовать искренность в желании сделать хоть что то. Главным проводником помощи была Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA). Первыми получателями помощи стали не немцы. Это было естественно и понятно. Было бы слишком жестоко по отношению к разоренным войной народам начать помогать Германии прежде всего. В конце войны американцы рассматривали сдающихся немцев как Разоруженные силы неприятеля (РСН), а не как военнопленных. По всем конвенциям рацион военнопленных должен был быть таким же, как и у американских военных. Предполагалось, что победители не обязаны обеспечивать РСН ничем. Однако зимой в начале 1946 года американцам стало ясно, что если так дело и будет продолжаться, то в Германии случится полномасштабная гуманитарная катастрофа, впрочем, как и в остальной Европе. Поэтому США начали организовывать помощь.

США разрывались между противоречивыми желаниями уйти, не ввязываясь в решение сложнейших послевоенных проблем, и остаться, а значит, помогать. Необходимость остаться исходя из стратегических соображений, пока еще не перешла в четко осознаваемое намерение. Это был выбор, сложность которого задним числом можно даже и не заметить. Или рассматривать его как составную часть американской стратегии ведения холодной войны. Однако это было лишь тем, что США сделали в то время и в том месте. В любом случае американская помощь в значительной степени способствовала созданию положительного образа Америки в глазах европейцев. Затраты на помощь были приемлемыми, а американское общественное мнение уже было сформировано в том духе, что «надо что то сделать для этих бедных людей». Иногда действия США могут быть объяснены только чистым альтруизмом, хотя он никогда не бывает долгим.

Я помню семейную историю о времени, когда я еще был младенцем, а моя семья находилась в Вене в статусе беженцев. Мы получили сыр из американских излишков, поставки которых в 1949 году еще имели место. По словам родителей, это был не слишком хороший сыр насыщенного желтого цвета. Конечно, мне его мама не давала, но остальная семья с готовностью поглощала данный продукт. Вне сомнения, это были излишки висконсинского чеддера, которые правительство Соединенных Штатов выкупало в рамках помощи своим молочным фермерам и отправляло в Европу. Как бы то ни было, американское руководство предоставляло помощь тогда, когда мало у кого имелись ресурсы для этого. О том сыре еще долго вспоминали в нашей семье.

* * *

Через несколько лет щедрость уже являлась составной частью американской стратегии. К 1947 году для США стало со всей отчетливостью ясно, что СССР навязывает свою идеологию странам Восточной Европы и одновременно старается распространить собственное влияние, особенно в направлении Греции и Турции.

США начали разрабатывать планы противодействия тому, что они воспринимали как стратегию СССР. Состояние экономики Западной Европы было уже делом не простой благотворительности, а вопросом национальной безопасности Соединенных Штатов. Экономически слабая Европа могла стать зоной серьезных социальных потрясений, потенциально открытой для прихода к власти коммунистических партий. Западу нужно было наглядно продемонстрировать всем, что капитализм обеспечивает лучшее качество жизни для граждан, чем это мог сделать коммунизм. Даже более того, США отнюдь не хотели сдерживать СССР в одиночку и только за свой счет. В их интересы входило перевооружение Европы, что можно было сделать лишь на основе сильной экономики европейских стран. США наконец приступили к планированию (а не только к реагированию).

В 1947 году Уильям Клэйтон, заместитель госсекретаря США по экономическим вопросам, в своей записке в адрес Государственного секретаря Джорджа Маршалла писал:

«Без дальнейшей быстрой и масштабной помощи со стороны Соединенных Штатов экономическая, социальная и политическая дезинтеграция захлестнет Европу. Помимо ужасных последствий для будущего всего мира и глобальной безопасности, которые это будет иметь, ее непосредственное и скорое влияние на нашу собственную экономику будет также катастрофическим: рынок для излишков наших продуктов исчезнет, вырастет безработица, появится депрессия, бюджет окажется сильно разбалансированным, и все это на фоне громадного военного долга. Мы должны не допустить этого».

Далее он говорил:

«Такой план должен базироваться на Европейской экономической федерации на основе Таможенного союза Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Европа не сможет восстановиться после войны и снова стать независимой, если ее экономика останется разделенной на множество водонепроницаемых отсеков, как имеет место сейчас».

Клэйтон был ключевым разработчиком плана Маршалла — попытки возродить экономику Европы с помощью денежных вливаний и поощрения торговли путем устранения барьеров. План Маршалла формализовал и значительно расширил рамки того, что США уже делали до его принятия в рамках противодействия распространению советского влияния. Фактически именно с этого плана началась европейская интеграция.

В окончательном тексте закона, который, по сути, вводил план Маршалла в действие, содержался такой пассаж:

«Памятуя о тех преимуществах, которые дает Соединенным Штатам существование большого внутреннего рынка, где отсутствуют какие-либо торговые барьеры, и веря в то, что подобные преимущества могут получить и страны Европы, настоящим провозглашается, что политикой народа Соединенных Штатов является способствование этим странам [получающим помощь в рамках плана Маршалла] в организации совместных усилий… которые быстро приведут к такой экономической кооперации в Европе, которая будет важнейшей основной долговременного мира и восстановления».

План Маршалла не предусматривал создания Соединенных Штатов Европы. Он даже не содержал никаких идей о формировании какой-либо общей административной системы в Европе. Но в нем было заложено представление о европейской зоне свободной торговли и о некоей организации, призванной координировать усилия стран по экономическому развитию. Беспошлинная торговля и скоординированная экономическая политика требовали наличия общности в интересах у участников этого проекта, если речь не могла идти об их полной идентичности. В этом состояла концепция будущего образования Европейского Союза.

* * *

Европейцы приветствовали американскую помощь, но планы США по европейской экономической интеграции вызывали у них большие сомнения. Особо в этом выделялась Великобритания, которая и так имела обширную зону свободной торговли в рамках своей империи, построенную вокруг общей валюты — фунта стерлингов. В 1947–1948 годах британцы еще не решались признать, что дни их империи сочтены. Империя пока казалась основой экономической системы, позволяющей устанавливать в своих рамках выгодные для себя валютные курсы. Для тех, кто тогда считал, что Британскую империю можно сохранить, развитие виделось как раз в экономическом отделении от остальной Европы.

Британия веками жила, отделенная Ла-Маншем от остальной Европы, и справлялась со всеми проблемами, пользуясь своим малоуязвимым стратегическим положением и закулисно управляя балансом европейских сил. Объединенный Европейский полуостров, включающий в себя Францию и бóльшую часть Германии, становился реальной угрозой британским интересам. До этого Британия все время сохраняла известную дистанцию от них обеих, манипулируя франко германскими противоречиями. Идея интеграции была отталкивающей до ужаса. От идеи оказаться зажатой между возродившейся Германией и Францией в рамках одной экономической структуры британцы рефлекторно отшатывались.

Великобритания находилась среди победителей во Второй мировой войне, что в общественном сознании давало стране право как минимум не сдавать свои позиции в мире. Британцы не принимали действительность, которая говорила, что империя обречена, а вековая стратегия государства перестала соответствовать реалиям. Американские идеи об европейской интеграции воспринимались на Британских островах как наивные и опасные. Имея очень глубокие союзнические отношения с США, Соединенное Королевство намеревалось принять участие в плане Маршалла, но на той же двусторонней основе и на тех же условиях, что были во времена ленд-лиза, сохраняя при этом привилегированный характер этого партнерства, на которые другие европейские страны не могли бы претендовать. Британия ментально не могла примириться с тем, что ее опускают на один уровень с Францией и Германией, которые обе потерпели поражение в войне.

Франция также подозрительно относилась к планам кооперации, прежде всего потому, что они включали Германию. После трех войн французы не были заинтересованы в ее восстановлении. Все это усугублялось голлистским стремлением возродить всеобъемлющий суверенитет и особое положение своей страны. Но Франция де-факто была проигравшей, разгромленной и поэтому отчаянно нуждалась в помощи, которую мог предоставить план Маршалла, даже если сам этот план вызывал известную аллергию. Французы хотели сохранить свою империю, но при этом осознавали, что в одиночку они не то что империю не сохранят — свою страну вряд ли отстроят.

Каким бы страхам по поводу восстановления немецкой мощи ни были подвержены французы, Соединенные Штаты взяли курс на отражение советской экспансии в Европе, а географическая карта бесстрастно показывала, что главный бастион для этого — Западная Германия. Для построения новых защитных линий требовалась новая немецкая армия и человеческий потенциал немецкого народа, а это означало, что была необходима сильная германская экономика. В 1947 году многим в Европе и в Штатах казалось, что новая война не за горами. Другие полагали, что единственным способом предотвратить эту войну являлось превращение Германии в передовую линию защиты от советской угрозы.

Французы быстро осознали эту логику, но их опасения по поводу ремилитаризации Германии и возрождения ее экономики понятны: это могло означать восстановление стародавней точки возгорания на франко германской границе. Американские же интересы требовали не «войти в положение Франции», не «проявить уважение» к французским страхам, а решить проблему франко германской вражды. Если бы сделать это не удалось, то Германия осталась бы разгромленной, расколотой и слабой, что автоматически ставило под большое сомнение возможность экономического возрождения всей Европы. Европейцам предлагалось смириться и с экономическим ренессансом Германии, и с вхождением этой страны в новые европейские структуры, то есть с ее интеграцией с другими европейскими государствами, в первую очередь с Францией. Американские замыслы предполагали не только воссоздание экономической взаимозависимости, но и образование новых формальных структур, привязывающих Германию и Францию друг к другу.

Французам все это решительно не нравилось, но они были реалистами. Они также осознавали, что европейская архитектура в целом требовала изменений, если делать ставку на совместное экономическое развитие и политику предотвращения новых войн. Несмотря на ненависть, которую французы исторически испытывали к немцам, объективные интересы Франции и Западной Германии совпадали. Политически же, если бы французскому правительству не удалось бы смягчить последствия послевоенной бедности и быстро ее преодолеть, то это могло бы открыть дорогу очень влиятельным французским коммунистам. А коммунистическое правительство Франции уж точно не стало бы противостоять советскому влиянию.

У французов были еще два важных соображения. Во-первых, при явном нежелании Британии интегрироваться Франция оставалась в новом объединении главной европейской силой. Очевидно, что лучше было возглавить процесс, нежели плестись в его хвосте. Во-вторых, французы понимали, что им не под силу восстановить реальный суверенитет в одиночку. Если бы Франция самоустранилась от интеграционных процессов, то подавляющая мощь США могла бы привести к таким действиям с их стороны, которые противоречили бы французским интересам при полной невозможности хоть как то влиять на ситуацию. Для создания каких-то сдержек и противовесов огромному американскому влиянию Франция нуждалась в коалиции с другими европейскими странами. Поэтому верным ответом на объективный вызов истории было стать одним из лидеров интеграционных процессов и оказывать непосредственное воздействие на то, как будет выглядеть объединяющаяся Европа, а не «плыть по течению, как все» или, того хуже, попасть в некотором роде в самоизоляцию. Французы поняли все это достаточно быстро.

* * *

Американская стратегия отражения советского вторжения, если бы оно произошло, базировалась на том, что основную тяжесть боев должны были вынести союзники США. Американцы при этом сохраняли какие то свои силы в Европе, но они предназначались в основном для поддержки, воздушного прикрытия, обеспечения логистики. В крайнем случае допускалась возможность применения ядерного оружия. Любое советское вторжение считалось возможным только через Западную Германию, которую по этой причине обязательно нужно было вовлечь в систему западных альянсов. Территория Западной Германии будет, как предполагалось, основным театром боевых действий. Для реализации американской стратегии требовалось создать организации двух типов: военный союз, который объединил бы возрождающиеся армии европейских стран под общим командованием и при доминирующей роли Соединенных Штатов, и объединенную экономическую структуру. Германия должна была стать неотъемлемой частью обоих союзов.

В июле 1947 года представители европейских стран встретились в Париже и сформировали Комитет по европейскому экономическому сотрудничеству, который существенно отличался от того, что хотели американцы: никаких интеграционных и транснациональных органов по управлению восстановлением Европы не появилось. Он не обладал никакой реальной властью и являл собой некий форум представителей независимых государств, площадку для дискуссий и обсуждения совместных проектов. Тем не менее начало было положено.

Позднее в этом же году французы, несколько изменив свою позицию, выдвинули по сути совпавшую с американскими планами идею о плане Маршалла не только в целях сближения с Германией, но и как основу всего подхода к европейской интеграции. Пока Британия продолжала лелеять мечты о сохранении империи, пока Германия ждала решения собственной судьбы другими, пока вся остальная Европа так или иначе стремилась к восстановлению сомнительной довоенной модели устройства на континенте, Франция смогла первой вырваться из плена консервативных представлений и изменить свою позицию по принципиальным вопросам.

Заслугу в создании Евросоюза по праву приписывают Роберу Шуману, который в то время был премьер министром Франции и горячим сторонником европейской интеграции. Но за Шуманом стоял де Голль, который прекрасно осознавал три вещи. Во-первых, без США и системы коллективной обороны Европа не сможет противостоять Советскому Союзу. Во-вторых, чтобы НАТО стало эффективной структурой, Германию следовало возродить, а поэтому участие Франции в подъеме Германии и установление особых отношений между двумя странами были необходимыми шагами. И, наконец, третье: возглавив интеграционные процессы и обеспечив вовлечение Германии в свою орбиту, Франция сможет в известной степени занять доминирующее положение в Европе и использовать все это не только для противостояния Советскому Союзу, но и для того, чтобы некоторым образом сбалансировать излишнее влияние Соединенных Штатов. Дорога к этой цели была трудной, сам де Голль оказался не у власти по мере движения по ней, но он отчетливо понимал объективную стратегическую логику и французские интересы.

Личное влияние де Голля было большим, голлистское движение — мощным. Шуман стремился к Соединенным Штатам Европы. Де Голля эта цель никак не привлекала, но он желал расширения влияния Франции и поэтому предполагал использовать Европу во французских интересах. Неудивительно, что французы с готовностью вступили в союз с американцами в деле европейской интеграции. Франция фактически определила будущую модель Европы в соответствии со своим видением: объединенная Европа, в которой ведущие государства используют ее возможности ради своего блага.

Это означало вступление в новую фазу европейской истории — объединение старых национальных, даже националистических интересов разных стран в рамках новой структуры, которая была призвана сбалансировать национализм с «панъевропеизмом». При этом предполагалось задействовать все движущие силы интеграции с учетом национальных интересов отдельных членов объединения. По крайней мере, так был задан вектор движения, а насколько далеко по этому пути можно было продвинуться, могло показать только будущее.

* * *

Французы сыграли решающую роль в создании Комитета, но сама Франция оставалась слабой, пребывая в плену одновременно и американского давления, и страха перед Советским Союзом. Некоторые участники дискуссий в рамках Комитета высказывали свое мнение о будущем устройстве объединенной Европы, но эти представления не были распространены достаточно широко и им не хватало некоего заряда энергии. Доминировали узкие национальные интересы, оппортунизм и чувство покорности перед лицом американского давления. Потерпевшие поражение в войне; страны, стоящие во главе рушащихся империй; государства, нуждавшиеся в коалициях для усиления своей роли, — все это было перемешано в процессе первых дискуссий по вопросам интеграции.

В конце концов и военную, и экономическую интеграцию возглавила Америка. Европейцы так и не смогли создать какое-то военное объединение вне НАТО. Им удалось выйти за рамки экономической интеграции, первоначально заданные американцами, в перспективе последующих пятидесяти лет. Но ее корни отчетливо прослеживаются до сих пор, и они произошли не из представлений, выработанных в головах европейских политиков. Все, чего достиг Евросоюз к настоящему времени, — это следствие той американской стратегии и того американского видения будущего.

В историческом тумане, в свете вновь появившихся мифов роль США в успехе интеграционных процессов часто забывается, так же как забывается и первоначальное серьезное сопротивление этим процессам со стороны самих европейцев.

Национализм и европейская интеграция

На что европейцы никак не желали пойти, так это на отказ от национальных суверенитетов, чтобы стать частью всеобъемлющей федерации. Конечно, отдельные политики, часто весьма влиятельные, приветствовали федеративное устройство Европы, но у них никогда не было возможности воплотить эти идеи в жизнь. Стремление к суверенитету было повсеместным, но наиболее сильно оно проявлялось в Великобритании, которая после победы в войне не могла смириться с мыслью, что она будет лишь одной в ряду европейских наций.

Даже когда стало ясно, что империю не удержать, британцы желали всячески ограничить свое участие в общеевропейских делах. Исторически британская внешняя политика строилась на постулате, что национальная безопасность страны обеспечивается балансом между различными центрами силы в Европе при том, что Британия в большинстве конфликтов играет роль арбитра или в крайнем случае вступает в коалиции, руководствуясь только своими собственными стратегическими интересами. В наступившей новой эпохе британцы видели свое место в балансировании между двумя сверхдержавами.

Франция не менее решительно отстаивала свой суверенитет, но не считала, что это противоречит ее глубокому вовлечению в общеевропейские дела. По мере того как Европа отстраивалась и процветание возвращалось, де Голль, вынужденный отойти от власти через некоторое время после окончания войны, предпринял шаги для возврата на политическую сцену. В 1958 году он вновь получил бразды правления в свои руки. Де Голль понимал, что если Франция хочет быть реальной силой, то ей следует встать во главе европейской коалиции. Реальная сила в международных делах означала способность самостоятельно иметь дело с СССР и проводить по отношению к нему свою собственную политику, а не следовать в фарватере США.

Де Голль увидел момент, когда критическая необходимость в американской поддержке исчезла. Европа со своим человеческим капиталом грамотно воспользовалась предоставленной финансовой помощью, поэтому европейская экономика с какого-то момента смогла развиваться самостоятельно, обеспечивая основу собственно европейской мощи. Теперь основная угроза для Европы стала видеться в конфронтации между СССР и США. По-прежнему вопросы войны и мира на европейском континенте находились в ведении Москвы и Вашингтона, а не европейских столиц. Де Голль, как новый лидер Франции, стремился вернуть европейский суверенитет и в этом вопросе, конечно, при решающем слове своей страны.

Де Голль хотел изменить европейскую повестку дня: из двустороннего противостояния она должна была превратиться в трехстороннюю сложную игру, в которой Европа, конечно, не будет занимать нейтральную позицию по вопросу противодействия советской экспансии, но и не останется в политически подчиненном положении у Соединенных Штатов, находясь во всецелой зависимости от американских оборонных возможностей. Де Голль, преследуя эти цели, распорядился, чтобы все военные силы НАТО оставили французскую землю в 1958 году. Франция не вышла из НАТО полностью, но через несколько лет покинула Военный комитет Альянса. Сотрудничество с НАТО продолжилось, существовали планы участия Франции в конфликте на стороне блока в случае войны. При этом де Голль сделал все, чтобы Франция и Европа принимали важнейшие решения самостоятельно, а не Вашингтон и не Москва за них.

* * *

Для получения возможности принимать свои решения де Голлю надо было разобраться с двумя проблемами. Во-первых, он пришел к выводу, что Европе нужно свое собственное ядерное оружие. Так как никаких общеевропейских атомных планов не существовало, он настаивал на том, чтобы небольшая французская ядерная программа была расширена. Аргументация де Голля заключалась в следующем: возможное советское нападение с массированным использованием обычных вооружений реально отразить только американским ядерным ударом. За которым последует такой же советский…

Де Голль не верил, что американцы будут рисковать, например, Чикаго исключительно для спасения Европы. Более того, он знал, что и Советам известно о такой американской позиции. Таким образом, американские ядерные гарантии Европе не казались абсолютно надежными. Надежными были бы собственные ядерные гарантии. Следовало дать понять СССР, что в случае реальной угрозы Европе с его стороны ядерное оружие будет применено самими европейцами перед лицом надвигающейся катастрофы с достаточной решительностью. Это должно было сделать Советы более осторожными в их европейской военной политике. Как сформулировал де Голль, Франция не нуждалась в силах, способных полностью уничтожить Советский Союз; Франции была необходима возможность только «оторвать руку» агрессора. Поэтому он настоял на независимой ядерной программе Франции, что привело к созданию французского атомного оружия.

Второй задачей, важность решения которой понимал де Голль, была европейская экономическая интеграция, в особенности установление теснейших связей между Францией и Германией. Последняя имела ключевое стратегическое значение в любой мыслимой войне, так как ее территорию нужно было защищать. Однако де Голль стремился к такому положению, чтобы эти две страны были в силах совместно защитить всю Европу. Франция и Германия в разы превосходили по размерам, численности населения, экономической мощи остальные европейские государства. Де Голль соглашался с тем, что Британия останется вдалеке от политических проблем континентальной Европы — ему это было даже выгодно, поскольку в результате у Франции появлялось большее пространство для маневра. Привязывая Францию и Германию друг к другу, он формировал значительный центр силы, на который были вынуждены равняться другие страны Европы.

Де Голлю было ясно, что экономика Франции более не является достаточно современной и конкурентоспособной, а также что таковая быстро появляется в Германии. Он рассчитывал, что германское экономическое чудо, как его иногда называли, потащит за собой французскую экономику и приведет к ее преобразованию. Экономическая интеграция должна была дать синергию в росте экономической мощи и ослабить зависимость от Соединенных Штатов. Интеграция вела к созданию коалиции (причем необязательно в виде какого то транснационального единого образования), которая могла бы вернуть вопрос защиты Европы от внешних угроз обратно в европейские руки.

В этих замыслах был еще один жизненно важный момент. Франция становилась доминирующей силой в Европе, а бурное экономическое развитие потенциально выводило Европу в разряд глобальных сил. Немцы получали прощение в рамках концепции отсутствия коллективной вины: современная Германия в целом не должна считаться виновной в преступлениях нацистов, преследовать надлежит только конкретных личностей, совершавших конкретные преступления.

Однако, несмотря на этот принцип, немцы в своих душах оставались с глубоким чувством вины за произошедшее, что, в свою очередь, естественным образом приводило к их отказу от каких либо претензий на политическое лидерство, которое опять же само собой оказывалось у Франции. Германия просто не была способна стать геополитическим лидером в то время. Никакая другая европейская сила не могла сравниться с франко-германским союзом, который сулил громадные экономические выгоды от сотрудничества с ним и потенциально создание европейской оборонительной системы. Британия находилась в слишком двойственном положении, слишком завязана на Соединенные Штаты и слишком сильно сосредоточена на узконациональных интересах, чтобы как то противодействовать складывающемуся на континенте союзу. Франция после поражения в войне и последовавшей унизительной оккупации умудрилась в конце концов оказаться, пусть формально, среди победителей, а теперь вставала во главе коалиции процветающих и к тому же дееспособных в военном смысле держав и уже была способна защищать свои новые глобальные интересы.

* * *

Однако все стало развиваться по несколько иному сценарию, нежели планировал де Голль. Немцы были слишком уязвимы на своих восточных границах (которые стали главной мировой точкой возгорания) и слишком подвержены американскому влиянию, чтобы заходить так далеко за пределы чисто экономической интеграции. Малые страны не горели желанием стать простыми сателлитами будущего франко-германского блока и рассматривали американское влияние как более ценное для себя, нежели возможное влияние нового европейского двустороннего объединения.

Кроме того, противоречия между «скрипучей телегой» французской экономики и блистательным «Мерседесом» новой немецкой оказались более фундаментальными, чем хотелось де Голлю. Громадью голлистских планов мощной независимой Европы не суждено было сбыться.

Однако эти планы сыграли важнейшую роль источника наиболее амбициозных представлений о европейской интеграции, к тому же не навязанного извне, а имевшего чисто европейские корни. Де Голль верил, что Европа не должна превратиться в простого американского сателлита. Германии и Франции следовало стать неотделимыми друг от друга ради блага и величия всей Европы, а также в целях окончательного преодоления национализма, который рвал континент на части начиная с 1871 года. Франко-германскому блоку предстояло превратиться в ось, вокруг которой вращалась бы остальная Европа в рамках общеевропейской интеграции.

Европейский Союз

Формально старт европейской интеграции был дан в 1957 году с подписанием Римского договора. Ему предшествовало создание в 1951 году Европейского объединения угля и стали. Римский договор пошел значительно дальше, расширив и углубив кооперацию стран Европы. Идеи и стремления, лежавшие в его основе, в конечном итоге привели к формированию Европейского Союза в его нынешнем виде.

Участниками Римского договора являлись шесть стран: Франция, Западная Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург. Конечно, самое важное было то, что он связывал Францию и Германию друг с другом. Бенилюкс был только небольшой пограничной территорией между этими двумя силами.

Для европейцев Римский договор означал в первую очередь соглашение между Францией и Германией, чьи столкновения, возникавшие вдоль линии их разграничения, оказывали решающее воздействие на Европу с 1871 года, а по сути — еще с эпохи наполеоновских войн. Основная цель образовавшегося Европейского (экономического) сообщества (ЕЭС), следующего шага в направлении создания Евросоюза, формулировалась в Римском договоре так: мир и процветание.

Тем самым европейцы провозглашали своим приоритетом безопасность и шансы на достойную жизнь. Однако в договоре была сформулирована также еще одна амбициозная цель: «тесный союз между народами Европы».

* * *

Можно проследить связь провозглашенных целей с последующими проблемами ЕЭС и его преемника — Евросоюза. Это объединение обещало мир и процветание, но путь к их достижению лежал через беспрецедентно близкий союз европейских народов. Границы сближения нигде не были упомянуты. Идея тесного союза приходила в противоречие с принципом уникальности наций и объективными различиями между ними. С другой стороны, как смогли бы Франция и Германия без тесного союза, имея такую историю, гарантировать всем мир и процветание? В общем, с самого начала идея европейской интеграции несла в себе это противоречие, которое до сих пор не нашло окончательного решения.

ЕЭС явилось также инструментом холодной войны. Франция и Германия были объединены друг с другом также в рамках НАТО. Германия выступала передовой линией, защищавшей североевропейскую равнину, Франция — тылом, куда при необходимости могло высадиться американское подкрепление. Включение Италии в НАТО и ЕЭС завершало картину. Италия была меньше других вовлечена в разработку Римского договора. Но участие этого государства во всех европейских объединениях являлось критически важным, так как оно представляло собой южный фланг НАТО, а за вычетом формально нейтральных Австрии и Швейцарии вхождение Италии в ЕЭС завершало формирование геополитической линии раздела всего Европейского полуострова.

Британцы остались за бортом ЕЭС. Они предпочли сохранить стопроцентный контроль над своей экономикой, несмотря на объективные преимущества, которые несла с собой формирующаяся зона свободной торговли. Но одновременно с этими преимуществами участие в ЕЭС грозило сокращением британского экспорта. Еще в середине 1950-х годов британцы попытались создать собственную зону свободной торговли — так называемую Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ), которая формально была образована в 1960 году и в которую вошли Великобритания, Австрия, Дания, Швеция, Норвегия, Финляндия, Швейцария, Лихтенштейн и Португалия.

Отличия ЕАСТ от ЕЭС были очевидными: во-первых, в ассоциацию входило только одно крупное государство — Британия; во-вторых, она состояла из периферийных стран, причем даже находившихся вне Европейского полуострова. Таким оказался британский ответ на исторический интеграционный вызов, и продиктован он был опасениями по поводу чрезмерной вовлеченности в дела континентальной Европы. Британия намеревалась сохранять свой полный контроль над экономической политикой, даже будучи включенной в какие-то объединения, а достичь этого можно было только доминированием над «младшими партнерами» в этих объединениях.

В конечном итоге проект ЕАСТ провалился. Причиной этого, помимо других факторов, была оппозиция ему со стороны США и американская поддержка ЕЭС. Соединенные Штаты не желали видеть Европу фрагментированной. Их целям в большей степени соответствовали механизм, структуры и торговая политика ЕЭС, нежели ЕАСТ. А самое главное, США осознавали различия в географии двух объединений и понимали, что их стратегическим интересам отвечает ЕЭС. Образование ЕАСТ являлось попыткой предложить альтернативу процессам, происходившим на Европейском полуострове, которая, как оказалось, не смогла быть устойчивой.

ЕАСТ была последней попыткой Британии утвердить свои претензии на лидерство в Европе. Но империя находилась в конечной фазе своего распада, поэтому у британцев уже просто не хватило ни политических, ни экономических ресурсов, чтобы подкрепить эти претензии. Общее население стран, которые Британии удалось склонить к вступлению в ЕАСТ, составляло только 52 миллиона человек, в сравнении с 94 миллионами, еще находившимися в распоряжении империи. Эта элементарная арифметика наглядно иллюстрирует резкое снижение влияния Британии, способной сформировать вокруг себя только не слишком многочисленные объединения.

В конце концов все страны ЕАСТ (кроме Норвегии, Исландии, Швейцарии и Лихтенштейна) покинут ассоциацию и присоединятся к ЕЭС (или Евросоюзу). Оставшиеся членами ЕАСТ четыре государства доказывают лишь то, что международные организации обладают способностью никогда не умирать. Однако сама история и наследие ЕАСТ являются концентрированным выражением до сих пор никуда не девшегося стремления Британии получить некий особый статус внутри ЕЭС и пришедшего ему на смену Евросоюза и не быть излишне вовлеченной в дела континента. История тем не менее оказалась не на британской стороне. ЕЭС расширялось и в итоге превратилось в Евросоюз (ЕС).

Члены ЕЭС постепенно переходили к все более тесным и сложным отношениям друг с другом, но их число не увеличивалось до 1973 года, когда участниками организации, наконец, стали Великобритания, Дания и Ирландия. До 1991 года расширение шло постепенно и осторожно, к девятке присоединились только Испания, Португалия и Греция, которые доказали свое соответствие общим критериям. Сообщество не требовало от своих членов слишком многого, как и не предоставляло им существенно больше того, что предполагали принципы свободной торговли и заявленные цели обеспечения мира и процветания всех участников. За постепенностью и осторожностью стояло осознание беспрецедентной сложности европейского проекта — политической, исторической и географической, и спешка могла слишком сильно ему навредить. Однако со временем планы стали более амбициозными.

* * *

В 1991 году внутренний радикализм проекта формально вышел наружу. Это совпало по времени с окончанием холодной войны, а также всеобщим признанием сложившейся реальности, заключавшейся в том, что влияние США, под которым происходило становление ЕЭС, особенно в первые его годы, перестало быть значимым фактором и уступило место внутренней логике развития сообщества. В том году были сформулированы основные принципы Маастрихтского договора, появилась структура современного Европейского Союза.

Маастрихт — город на самом юге Голландии, расположенный прямо на границе с Бельгией. Совсем рядом проходит линия Арденнского леса, где началась Первая мировая война и закончилась (на Западном фронте) Вторая мировая. Он находится очень близко от немецкого Аахена, который в свое время был столицей Франкского государства Карла Великого. От Маастрихта всего около часа езды до Трира, где Константин основал свою первую столицу. В общем, это место можно рассматривать как сердце европейского полуострова — здесь произошел целый ряд важных событий и зародились основополагающие идеи о единой Европе.

Маастрихт также находится на территории исторической пограничной зоны между Германией и Францией, которая стала домом для многих институтов Евросоюза. (Европарламент официально располагается в Страсбурге во французском Эльзасе, Европейский совет — в Брюсселе.) В наши дни эта граница является абсолютно мирной, но на протяжении более чем века она представляла собой бурлящий котел. В общем, можно сказать, что если в Европе суждено воцариться миру и процветанию, то лучшее место для начала этого процесса найти было трудно. Маастрихт стал символом основания Европейского Союза. Не случайно, что образование ЕС произошло в географическом сердце Европы.

Маастрихтский договор, или официально «Договор о Европейском Союзе», был логичным продолжением и оформлением концепции «возрастающего сближения народов». Его основные положения выходили далеко за рамки чисто экономической повестки, хотя и в области экономики были сделаны радикальные шаги вперед. В договоре были глубочайшим образом проработаны социальные и политические сферы. И над всем этим главенствовали моральные и ментальные стороны интеграции. Маастрихтский договор фактически стал попыткой создания союза европейцев, а не просто европейских государств. Это означало, что европейская идентичность гражданина Евросоюза должна была стать не менее важной, чем его национальная идентичность. Европе предстояло превратиться не только в некую общность по географическому признаку, но и в общность близких и родственных культур, связывая всех европейцев и в этой плоскости. Появилось само понятие гражданина Евросоюза. Наряду с этим сохранялось национальное гражданство, а национальная идентичность каждого гражданина защищалась через ее преодоление.

Проект был очень близок к успеху. Мир начал воспринимать Европу как единое целое, а не просто как объединение независимых государств, в частности в политике. Но, наверное, самым главным было то, что, не отменяя национальной идентичности, поверх нее Евросоюз создал понятие «европейскости» и открыл европейцам дверь для осознания себя в каком-то смысле одним народом, имеющим общую судьбу. ЕС стремился представить национальную идентичность своих граждан в качестве ощущения этнических различий в рамках общей европейской культуры. Это действительно было громадным шагом вперед.

Интересно, что нечто похожее произошло в Северной Америке в результате Гражданской войны. До нее американец в большей степени отождествлял себя со своим штатом. В огне баталий появилось чувство принадлежности к единой нации, не стесненной границами отдельных штатов. Конечно, представить такой же сценарий в Европе трудно, реализовать — еще труднее. Во-первых, идею мира и процветания для общеевропейского союза нельзя было воплотить через кровь. Во-вторых, различия между американскими штатами не были так глубоки и не лежали в плоскости вещей, которые практически невозможно изменить, таких как язык и культура. В Америке существовал конфликт по поводу отмены рабства и в отношении будущей структуры экономики. Эти проблемы было реально решить путем войны, то есть силовым навязыванием воли одной из сторон.

* * *

Конечно, в процессе подготовки Маастрихтского договора возникали серьезные разногласия, приходилось преодолевать значительное сопротивление. В частности, Джон Мейджор, британский премьер-министр в те годы, принципиально возражал против того, чтобы термин «федеральная цель» (federal goal) включался в текст договора. Председательствующий предложил заменить его «федеральным призванием» (federal vocation), что вызвало просто взрыв негодования со стороны Мейджора. Великобритания ни в коем случае не видела себя в составе какой-либо федерации или объединения, которые двигались бы в сторону федерализации. Британский премьер был готов войти в договорную организацию, от участия в которой Британия получала бы выгоды, но категорически возражал против членства своей страны в единой Европе в качестве одного из ее штатов, когда вся власть находилась бы в руках Европейского, а не британского парламента. Создание многонационального государства из меланжа национальных государств в то время для Европы оказалось нереальным.

Но то, что невозможно достичь прямым путем и сразу, может оказаться осуществимым с помощью замысловатых обходных маневров. Чем более сложна система управления, тем труднее ей пользоваться, но одновременно труднее понять и ее конечные цели. Компромиссной позицией по общим управленческим структурам стало их крайнее усложнение: ротация председательствования; парламент, имеющий неясные полномочия; суд, чья юрисдикция, как и в случае с Верховным судом США, должна быть установлена только через некоторое время.

Самыми главными были принцип единогласия при принятии наиболее важных решений и принцип большинства в других случаях. При этом граница между ними не была четко определена, предполагалось, что она будет сдвигаться по мере накопления опыта. В дополнение ко всему создавалась многочисленная бюрократия, которая могла навязывать решения, затрагивающие всех, ползучими методами, даже без голосования. Неспособность создать систему, которая одновременно сохраняла бы национальные суверенитеты и гарантировала бы единство, вылилась в столь замысловатое решение, что все тонкости процедур управления Евросоюзом было очень трудно охватить одним взглядом. Таким образом, подобный тип управления стал реально доступен только профессиональным менеджерам, а не политикам или народным представителям.

Главным элементом, который создал Маастрихтский договор и который бросал серьезнейший вызов национальным суверенитетам, стал евро. Это была валюта «без лица». Рассматривая купюры большинства государств мира, вы видите на них образы исторических фигур этих стран: политиков, деятелей науки и культуры. На банкнотах евро нет лиц, потому что европейцам не удалось договориться между собой, чьи изображения там могут находиться. Монеты, очевидно, являются менее значимыми символами, поэтому на них можно встретить портреты. В США штаты достигли взаимопонимания в том, что лица Вашингтона, Линкольна, Джексона, Франклина и других знаменитых американцев должны присутствовать на американских банковских билетах. Но штаты имели общую историю. История Европы была фрагментирована. Более того, герои какой-то отдельно взятой европейской страны необязательно должны быть героями других стран. Например, Наполеон может оставаться национальным героем Франции, но есть очень большие сомнения в том, что испанцы когда-нибудь смогут считать его и своим героем.

Без сомнения, введение евро означало ущемление национальных суверенитетов. Национальное государство обычно имеет достаточные полномочия для контроля за ценой своей валюты. Использование валюты, которая принадлежит группе стран в одинаковой мере, означает, что многие критические для национальной экономики решения принимаются не национальным органом. Получается, что один наднациональный институт — Европейский центральный банк (ЕЦБ) — управляет единой валютой и внутри союза, и вне его. А другие институты, уже национальные, определяют налоговую политику, государственные расходы и другие фискальные аспекты.

Страны, использующие евро, в основном относятся к Западной Европе. Но между ними имеются громадные различия в уровне экономического и социального развития. Например, страна с развитой экономикой, являющаяся на международных рынках нетто кредитором, нуждается в стабильной валюте для защиты и сохранения от обесценения выданных ей кредитов. Более бедной развивающейся стране может требоваться слабая валюта для уменьшения стоимости своих экспортных товаров. Или такое государство может быть заинтересовано в более высокой инфляции для эффективного снижения стоимости непогашенных займов. Возможность управлять курсами собственных валют является важнейшим макроэкономическим инструментом, который, образно говоря, позволяет иногда наклонять поверхность стола для своей выгоды. Во времена серьезных экономических кризисов возможность девальвации национальной валюты, как правило, является важным фактором, способствующим увеличению экспорта и стабилизации экономической ситуации.

* * *

Трудно до конца понять, почему Евросоюз расширил еврозону на юг и восток и почему страны Южной и Восточной Европы сами пошли на это. Резонов можно приводить много, но они все не дают всеобъемлющего объяснения. Единственное, что объясняет данные шаги, находится в эмоциональной области: это был безудержный и безрассудный оптимизм и вера в европейскую мечту. Оптимизм основывался на убежденности в том, что Европа вышла на такую дорогу развития, где все масштабные экономические кризисы уже невозможны, а поэтому трудные решения о том, кто конкретно будет платить за выход из кризисов, кто будет нести основную тяжесть мер жесткой экономии, просто не придется принимать. Имелось также ощущение, что, просто став членом Евросоюза, членом еврозоны, автоматически становишься европейцем. На самом деле это неточная формулировка — надо было говорить: «становишься западным европейцем», с жизненными ценностями, благосостоянием и культурой ЗАПАДНОГО европейца — и все это без того, чтобы отказаться от своей культуры, менталитета, привычного образа жизни. Оптимизм такого рода привел к тому, что подводные камни членства в Евросоюзе были просто проигнорированы. Нации, которые чувствовали, что им будет трудно выживать, если грянет кризис, требовали членства в ЕС, считая это своей гарантией от кризисов. И они получили то, что так сильно требовали.

Основные проблемы возникли из-за хождения одной и той же валюты в совершенно разных странах. Например, Германия и Греция объективно нуждаются в абсолютно различных монетарных политиках. Они находятся на разных ступенях экономического развития, проблемы их экономик носят совершенно разный характер, у них, наконец, разительно отличаются налоговые политики.

Германия имеет значительное влияние в Европейском центробанке, который проводит политику в соответствии с концепцией Бундесбанка о борьбе с инфляцией как главной цели. Германия — крупнейшая экономика Евросоюза, «здоровье» немецкой экономики жизненно важно для всего ЕС, даже для всего мира. «Здоровье» греческой экономики имеет гораздо меньшее значение. Поэтому ЕЦБ неизбежно проводит монетарную политику, которая оптимальна для Германии, а для Греции — нет. Умножьте эту проблему, приведенную в качестве примера, на все разнообразие Евросоюза, и вы ощутите масштаб и ядро уже общеевропейских проблем.

После окончания Второй мировой войны все мечты Европы свелись к безопасности и достатку. Светские, антирелигиозные представления эпохи Просвещения, основанные на понятиях стремления к жизни и получения наслаждения от нее, пошли дальше этих элементарных желаний (безопасность и достаток) в расчете на то, что человеческий разум воспарит до небес. Европейцам с лихвой хватило полетов во сне и наяву. Фигурально выражаясь, они отрубили у Просвещения руки, оставив только ноги. Что им еще оставалось делать?

Гимн Евросоюза — это бетховенская «Ода к радости» из финала Девятой симфонии на стихи великого немецкого поэта Фридриха Шиллера. Он начинается так:

Радость, пламя неземное,

Райский дух, слетевший к нам,

Опьяненные тобою,

Мы вошли в твой светлый храм.

Ты сближаешь без усилья

Всех разрозненных враждой,

Там, где ты раскинешь крылья,

Люди — братья меж собой.

Шиллер воспевает радость слияния людей в едином братстве, преодоление того, что нас разделяет по причине древних традиций.

Братство означает общую судьбу. Если единственное, что нас объединяет в это братство, — это стремление к миру и процветанию, то братство никогда не будет разрушено, а стремление никогда не исчезнет. Если кто-то становится бедным, в то время как другие — богатыми, если кто то стремится к войне, а другие — нет, то где тогда общая судьба? Поэтому для успеха европейского проекта так жизненно необходимо, чтобы судьба, будущее объединяли народы, а не разъединяли бы их. Мир и процветание нужны для того, чтобы трудные вопросы национальной идентичности и судьбы более никогда не вставали на повестке дня.

Европа обещает своим гражданам только добрые вещи. В Соединенных Штатах есть понимание, что мир (состояние мира, противоположное войне) сам по себе не есть окончательная цель, так же как и то, что общество не может обещать процветание всем. Но народ Америки объединяют идеи «движения к более совершенному союзу» и «некоторых неотъемлемых прав». Американская нация образовалась в результате сплочения разных народов вокруг трансцендентального набора принципов. Соединенные Штаты никогда не обещали мира или процветания — только возможность их достижения.

Проблема ЕС заключается в том, что европейцам нечего предложить друг другу из универсальных ценностей, кроме мира и процветания — «Оды к радости». Но что случится, если вдруг концепция радости провалится, если мир или процветание исчезнут? Что тогда сможет удержать людей в едином братстве? Что сможет удержать Европейский Союз от распада?..

Финансовый кризис

Серьезным испытанием для Европейского Союза стал финансовый кризис. Он разразился, когда казавшиеся абсолютно надежными инвестиции вдруг оказались чрезвычайно рискованными. Цены на жилую недвижимость неуклонно росли в течение всего времени после окончания Второй мировой войны. Американцы уверились, что так будет всегда, а покупка домов является очевидным путем для вложения денег и формирования собственного капитала. Одновременно сформировалось представление, что кредитование покупок жилой недвижимости — это инвестиции, не несущие никаких рисков.

Однако постепенно то, что лежало в основе системы ипотечного кредитования, претерпело серьезнейшие изменения. Сначала все было просто: банки выдавали займы под залог приобретаемой недвижимости, затем через некоторое время деньги им возвращались. Предполагалось, что банки сами несут ответственность за то, что заемщик будет в состоянии вернуть кредит, в противном случае банку доставался бы малоликвидный залог в виде дома.

Но система постепенно эволюционировала до такой ситуации, когда основной доход банкам стали приносить не собственно выданные кредиты — в виде процентов по ним, а кредитные транзакции как таковые. Банки продавали права по кредитам другим фирмам. Заемщики — ипотечные брокеры и вообще любые другие лица — получали значительные суммы наличными для закрытия сделки. Поскольку у них появлялся солидный актив для залога при покупке и наличные при продаже, они не сомневались, что смогут вернуть долг займодавцам, так же как и кредиторы не беспокоились о возврате в конечном счете своих средств.

При такой системе получалось, что чем больше кредитов банк выдаст, тем больше он заработает — рисков ведь нет. Поэтому основной целью банков было выдать как можно больше ипотечных займов, а забота об их условиях, проверке кредитоспособности клиентов и т. п. отходила на десятый план. Кредиторы и их брокеры взвинчивали число и объемы выдаваемых под минимальные проценты займов, практически ничем не обеспеченных, кроме покупаемой недвижимости, которая в итоге зачастую оказывалась дешевле, чем объем кредитования. Это приняло повальный характер в течение последних пяти лет перед кризисом. Надувавшийся рыночный пузырь затягивал покупателей недвижимости, поэтому цены на дома взлетали еще выше.

Кредиты, в свою очередь, стали продаваться крупным консервативным инвесторам в виде пакетов. Никто особо не был озабочен проверкой того, что же входит в состав этих пакетов, потому что магические слова «недвижимость» и «ипотека» автоматически ассоциировались с понятием «безрисковые инвестиции».

* * *

Итак, финансовые корпорации делали деньги на каждой транзакции. Они изобретали все новые инструменты для роста своих прибылей — то есть для увеличения количества сделок и объема кредитования, которые были настолько сложны, что лишь немногие опытнейшие и изощреннейшие игроки этого рынка могли разобраться в них. За всем этим лежала слепая вера в то, что цены на жилую недвижимость будут только расти, а потому вложения в эту сферу не несут никаких рисков. Кажущаяся надежность привлекла на этот рынок инвестиционные банки и пенсионные фонды, которые начали не только предоставлять свои средства в этот рынок, но и играть на нем (то есть не только продавать, но и покупать на нем).

В результате сложилась ситуация, когда множество людей, которые по общепринятым стандартам вообще-то не могли позволить себе покупку домов, получали кредиты на это, а инвесторы, остававшиеся в неведении по поводу степени рискованности своих вложений, просто сидели и ждали, что доходы с их вложений будут исправно к ним поступать.

К 15 сентября 2008 года три вещи, которые были неизбежны, реализовались на практике. Первое — цены на недвижимость упали. Второе — миллионы неквалифицированных покупателей (в смысле непрофессиональных риэлторов), столкнувшись с необходимостью выплат по ипотеке в больших объемах, оказались неплатежеспособными и прекратили выполнять обязательства.

Третье — рынки внезапно осознали, что они не имеют представления о том, сколько на самом деле стоят все их активы, связанные с ипотекой. Огромный инвестиционный банк Lehman Brothers, являясь крупнейшим держателем ценных бумаг, так или иначе завязанных на рынок ипотеки, оказался неспособен привлечь даже краткосрочные кредиты под залог этих своих активов, чтобы обеспечить свою текущую деятельность. Государство отказалось его спасать, и банк стал банкротом, так ничего и не заплатив по своим долгам. По рынкам прокатилась паника, в результате которой никто более не осмеливался выдавать какие либо кредиты, а многие были вынуждены объявить дефолт, то есть отказаться от платежей по собственным обязательствам.

На самом деле ничего нового не случилось. Еще в 1637 году цены на луковицы тюльпанов взлетели до таких высот, что их продажи стали выражаться астрономическими величинами, была даже создана специальная тюльпановая биржа. Все просто сошли с ума, покупая все подряд, и действительно, пока цены шли вверх, очень многие люди сколотили приличные состояния. Существовала такая же твердая уверенность, что цены на луковицы могут только расти. В результате кто-то обогатился, но очень и очень многие оказались у разбитого корыта, когда цены с неизбежностью обвалились. Поэтому то и можно сказать, что крах на рынке «subprime» — это в какой-то мере дежавю.

Американская история тоже знает аналогичные примеры, причем не столь давние. Ипотечный кризис стал четвертой подобной ситуацией с момента окончания Второй мировой войны, когда активы, которые «никогда не подешевеют», резко падали в цене, провоцируя финансовый кризис. В 1970-е годы многие города и штаты оказались на грани дефолта по своим муниципальным облигациям, потому что общая рецессия привела к уменьшению налоговых сборов. Все были уверены, что правительство будет неизменно выполнять свои обязательства…

В 1980-х случился долговой кризис стран третьего мира. Видя, что цены на энергоносители и другие минеральные ресурсы рвутся ввысь, в развивающиеся страны потекла широкая река инвестиций — в основном в государственные и частные компании, разрабатывавшие эти ресурсы. Опять мы видели ту же картину: никто не ожидал потерь, так как цены на природные ресурсы, по всеобщему мнению, могли только расти. А они взяли и упали, и целые страны объявили дефолт. Также в 1980-е годы произошел кризис сбережений и заимствований, после того как банкам было разрешено инвестировать в коммерческую недвижимость, тоже воспринимаемую как безрисковый актив. Когда цены рухнули, вслед за ними отправились и банки.

Федеральное правительство реагировало на такие кризисы каждый раз одинаково: оно печатало деньги для рефинансирования всей системы. Это было болезненно, не слишком эффективно, это увеличивало беспорядок, но тем не менее это как то работало. Поэтому когда разразился кризис 2008 года, у правительства был готовый образец действий — совместно с Федеральным резервным банком (ФРС).

Вообще-то каждый кризис имеет свои особенности, хотя каждый поначалу выглядит апокалиптически. Но в результате накопления опыта предыдущих кризисов был быстро разработан сценарий борьбы с текущими проблемами, который включал в себя и политические и, можно сказать, технические аспекты.

Итак, после коллапса банка Lehman Brothers состоялась многосторонняя встреча основных чиновников американского правительства, Федерального резерва и глав крупнейших банков США, на которой была выработана стратегия борьбы с кризисом. Ее достоинством являлось то, что в центр были поставлены финансовые методы, которые мог контролировать ФРС, а политические аспекты должны были оказаться подстроенными под них. Таким образом, все начали в среднем двигаться в одном направлении, хотя движения каждого отдельного игрока во многом носили хаотичный характер.

* * *

В Европе были свои проблемы с ипотекой, хотя основные проблемы пришли в Европу в связи с тем, что многие европейские финансовые структуры имели в своих инвестиционных портфелях очень большую долю ценных бумаг, завязанных на американский рынок ипотеки.

В отличие от США, у европейцев не оказалось своего сценария борьбы с кризисом — Европейский Союз не располагал опытом решения проблем таких масштабов. Европейский центробанк (ЕЦБ) был основан менее чем за десять лет до рассматриваемых событий, и он должен был выстраивать свою политику в условиях необходимости ее согласования со множеством национальных правительств стран — членов ЕС. Процесс принятия важных решений был медленным и сложным. А политические интересы тех или иных стран могли быть противоположными.

В состав Евросоюза входили не все европейские государства, и не все страны — члены ЕС использовали евро как свою валюту. В свою очередь, в еврозону входили такие совершенно разные страны, как Германия и Греция. Какое-либо последовательное решение по выходу из кризиса оказалось невозможным, так как общеевропейские органы не имели соответствующих властных полномочий. В этом очень ярко проявились внутренние противоречия Евросоюза. Национальные правительства сохраняли последнее слово при принятии решений; органы Евросоюза контролировали Европейский центробанк, притом что решающее влияние на него имели несколько сильнейших государств. Нежелание стран — членов ЕС отдавать свой суверенитет центральным органам союза привело к тому, что обладавшие реальной властью политические фигуры не были уполномочены говорить от лица всей Европы, и наоборот, те, кто должен был представлять общеевропейские институты и интересы, имели очень мало рычагов реальной власти.

Центром ЕС, своеобразным якорем Евросоюза всегда были отношения между Францией и Германией. Но с некоторого времени это партнерство стало неравным. Германия до сегодняшнего дня является сильнейшей экономикой ЕС, причем, используя спортивную терминологию, за явным преимуществом. А так как Европейский Союз до сих пор по своей сути строился вокруг экономической интеграции, то Германию можно с полным правом считать лидером ЕС. Франция со своей стороны не только значительно уступает Германии в мощи, но и внутри себя достаточно фрагментирована. Поэтому для французов задача «говорить одним голосом» часто представляется затруднительным делом. В результате Германия имеет самый громкий голос в Евросоюзе, но ее канцлер не имеет права говорить от имени всей Европы, а объективные интересы Германии отнюдь не совпадают с интересами остальных европейцев.

Немецкий экспорт в настоящее время составляет 35–40 % от всего ВВП страны. Это огромная величина. Для сравнения, экспорт США меньше 10 % от ВВП, а у Китая — около 30 %. Конечно, есть еще более экспортно-ориентированные страны, но размеры их экономик на порядки меньше немецкой. Ни одно государство в мире, обладающее крупным народным хозяйством, не зависит от экспорта в такой степени, как Германия. Получается палка о двух концах: с одной стороны, Германия является чрезвычайно эффективным производителем, а с другой стороны, ее экономическое благополучие в сильнейшей степени зависит от благополучия потребителей ее продукции. Германия производит столько, сколько сама не в состоянии потребить, причем излишки сопоставимы с внутренним потреблением. Если пострадает немецкий экспорт, если внешние клиенты не захотят или не смогут оплачивать немецкие товары, то Германия окажется перед лицом серьезнейшего кризиса. Это — корень всего, что произошло в ЕС; без понимания именно вот этой сути трудно объяснить все текущие европейские проблемы.

Половина всего немецкого экспорта идет в страны Евросоюза, зона свободной торговли которого является залогом процветания Германии. Безотносительно высочайшей эффективности немецкой промышленности без открытости европейских рынков, без отсутствия таможенных тарифов Германия не сможет удерживать текущий объем своей экономики на достигнутом уровне, а это означает неминуемый рост безработицы. Поэтому Германия заинтересована в существовании Европейского Союза более, чем кто бы то ни было. Все остальные страны — члены сообщества зависят от экспорта своих товаров в значительно меньшей степени. Германия, как крупнейшая экономика и одновременно крупнейший кредитор Евросоюза, обладает огромным, даже непропорционально огромным влиянием на политику ЕС. Она во многом формирует монетарную стратегию Европейского центробанка — естественно, в своих интересах; она в значительной степени определяет правила игры на общем рынке, задавая тон в принятии регулятивных актов.

После того как финансовый кризис пришел в Европу, Германия не была настроена на излишнюю поддержку банковской системы. Внутри страны ситуация оставалась под контролем властей, предпринятые меры работали достаточно хорошо. Проблемы были с другими странами союза, избиратели которых не имеют голос при выборах федерального канцлера. Ангеле Меркель в первую очередь необходимо отвечать чаяниям ее электората, тех миллионов немцев, которые не обязаны глубоко разбираться в вопросах, почему их личное благосостояние и их рабочие места зависят от способности остальных европейцев покупать немецкие продукты.

С точки зрения обычного бюргера, проблемы остальной Европы проистекали от лени и желания потакать своим слабостям. С точки зрения некоторых продвинутых аналитиков в других странах ЕС, источником этих проблем явилось то, что Германия отстроила европейскую систему, отталкиваясь только от собственных нужд. Вот это противоречие и является главным в современном Евросоюзе, постепенно увеличивая расстояние, отделяющее Германию от остальных европейских стран.

* * *

Таким образом, проблемы, как будто бы касающиеся только ипотеки, вызвали кризис суверенных (то есть государственных) долгов. Меры жесткой экономии, предпринятые для стабилизации финансового и банковского рынка, вызвали замедление европейской экономики. Сокращение государственных расходов означало сокращение госслужащих и госзакупок. Это привело к дальнейшему замедлению экономик. Уменьшились налоговые поступления, поэтому некоторые европейские правительства столкнулись с трудностями по выплате своих долгов. Это, в свою очередь, послужило катализатором нового банковского кризиса, так как многие европейские банки имели большой портфель европейских государственных облигаций как абсолютно надежную часть своих активов — как «инвестиции, которые невозможно потерять». Если такие страны, как Греция или Испания, оказываются не в состоянии обслуживать свои долги, то банки — держатели этих долгов оказываются под серьезнейшей угрозой, которая вполне реально ведет к коллапсу всей европейской финансовой системы.

Были возможны три стратегии борьбы с финансовыми проблемами. Первая предполагала, что самые стабильные и богатые страны ЕС, в первую очередь Германия, покроют долги Греции и других южно-европейских должников. Противоположная стратегия заключалась в том, что Греция должна сама вернуть свои долги, максимально сократив государственные расходы.

Третий вариант предусматривал, что за все заплатят банки, фактически списав «плохие долги». Это было отвергнуто сразу, поскольку все понимали, что европейские банки не выдержат такого удара и будут просто разрушены, хотя этот путь означал расплату банков за свои собственные ошибки (в оценке рисков). Германия выступала за второй путь, Греция — ожидаемо за первый. Понятно, что в такой ситуации требовалось достичь некоторого компромисса — он и был достигнут. Банки согласились простить Греции некоторый объем долга, другая часть была покрыта из средств Евросоюза, ЕЦБ и Международного валютного фонда (МВФ). В ответ Греция обязалась сократить госрасходы и придерживаться политики жесткой экономии.

Все это выглядело разумным. Однако влияние сокращения госрасходов на экономику Греции оказалось заметно более значительным, чем ожидалось. Как и во многих других европейских странах, в Греции очень многие виды экономической и общественной жизни были завязаны на государство. Например, вся система здравоохранения, некоторые другие совершенно необходимые в повседневной жизни сферы. Врачи, остальной медицинский персонал были государственными служащими. Сокращение госрасходов привело к снижению доходов госслужащих, сокращению рабочих мест в госсекторе экономики, уровень благосостояния греческого среднего класса резко упал.

За несколько лет безработица в Греции достигла 25 %, что выше, чем было в США во времена Великой депрессии. Некоторые наблюдатели считали, что теневой сектор греческой экономики некоторым образом компенсировал трудности, и поэтому дела обстояли не так плохо. С этим можно согласиться до определенного предела, но все равно положение оказалось плачевным. Теневая экономика являлась продолжением всей остальной греческой экономики и также зависела от общей ситуации — бизнесу было плохо и в тени, и «на свету». Скоро оказалось, что ситуация стала еще хуже, чем выглядела вначале. Множество госслужащих, которые все еще числились как работающие, на самом деле стали получать в разы меньшие зарплаты, чем до кризиса, — выплаты были урезаны во многих случаях на две трети.

Греческая история повторилась в Испании, в несколько меньшей степени — в Португалии, на юге Франции и в Италии. Средиземноморские страны Европы присоединялись к Евросоюзу в надежде, что само членство приведет к повышению уровня жизни в них до северо-европейского. Кризис суверенных долгов особенно сильно ударил именно по этим государствам, так как, находясь в зоне свободной торговли, оказалось гораздо труднее развивать свои собственные экономики, чем если бы они были «сами по себе».

* * *

Кризис привел к разделению Европы. Интеграция, которая выглядела так многообещающе в первые годы после заключения Маастрихтского договора, столкнулась с первым финансовым кризисом в своей истории. Самым главным было то, что кризис сломал европейское единство. Оказалось, что интересы, например, немцев и испанцев разошлись коренным образом. Парадоксальным образом получилось, что хотя вроде бы кризис пока затронул Германию меньше остальных стран, но для нее он представляет наибольшую угрозу. Кризис стал в большей степени проблемой немцев, чем максимально пострадавших от него до настоящего времени стран, поскольку Германия — самая большая экономика Европы, самый крупный экспортер, самый крупный кредитор и самый твердый сторонник мер жесткой экономии как единственного пути, двигаясь по которому можно решить текущие европейские проблемы. Но последствия политики жесткой экономики предстояло вынести не немцам, а в той или иной степени Средиземноморским странам.

Все это приводит к последствиям, идущим далеко за пределы чисто финансовых потрясений. Это фактически означало нарушение основополагающего социального контракта Европейского Союза. Во-первых, произошел отход от обещания процветания, ожидание автоматического наступления которого после присоединения к ЕС оказалось иллюзией. Во-вторых, ушло ощущение общей судьбы. То, что случилось с Грецией на одном полюсе, совершенно отличалось от того, что произошло с Австрией — на другом. Явные и неявные ожидания от членства в ЕС оказались обманутыми на «молекулярном уровне» — на уровне отдельных домашних хозяйств.

Представим себе среднюю европейскую семью, в которой есть кормилец примерно 40 лет (или чуть старше), являющийся крепким профессионалом в своем деле; семью, у которой есть свой дом, автомобиль, возможно, небольшой летний домик коттедж. У этих людей есть гарантированный отпуск, они живут нормальной жизнью верхнего среднего класса.

Внезапно кормилец теряет работу, оказывается не в состоянии осуществлять регулярные платежи по ипотеке и автокредиту, поэтому семья вынуждена переехать в небольшую квартиру и жить на тающие сбережения. Если в семье есть дети, то все надежды на обеспечение им хорошего образования и вообще других основ их будущей жизни исчезают. Появляется смутное ощущение, пока не в полной мере осознаваемое, что это не просто временные проблемы, когда нужно только немного потерпеть. Великая депрессия 1920—1930-х годов закончилась фашизмом и войной. Потребовалось 10–15 лет, чтобы преодолеть главные последствия того кризиса. Человеку, которому около 45, трудно осознать то, что, возможно, остаток жизни ему предстоит прожить в бедности, в которой он так неожиданно и некстати очутился.

Бедных сложно сделать еще беднее, если какой-то по-настоящему бедный человек сталкивается с еще большими трудностями, то это, как правило, не означает каких-то радикальных изменений в его судьбе. Зачастую такие люди и не ожидают от жизни ничего хорошего. Но если хороший специалист, настоящий профессионал в свои 40–50 лет сталкивается с кризисом, которого он по большому счету никогда не ожидал, причиной которого был не он, то это в корне меняет его самоощущение. Он теряет не только благосостояние, заработанное собственным трудом, но и самого себя как личность. Кем он еще сможет стать, если не адвокатом, врачом или владельцем магазина, кем был до того?

Когда средний класс массово переходит на уровень безработной бедноты, когда это падение происходит по непонятным причинам (я ведь все делал как надо, я — профессионал) и, что хуже всего, когда возникает чувство безысходности, понимание, что шансов выбраться из ямы нет, тогда появляется благодатная почва для политической нестабильности.

Необходимость объяснить себе, что же со мной произошло и почему, откуда такая несправедливость, ведет к изобретению причин, реальных или надуманных, а также к восприимчивости к идеям тех, кто объявляет себя не только знающим ответы на эти вопросы, но и владеющим методами исцеления и конкретного индивидуума, и всего общества от этой напасти. В 1920—1930-х годах, во время Великой депрессии, Рузвельт сказал, что нам нечего и некого бояться, кроме самих себя. Это была не просто красивая риторика. Он осознавал, что реальная жизненная катастрофа, оставленная без четкого объяснения всех ее обстоятельств, тем более кажущаяся не имеющей конца, создает состояние страха, который требует своего понимания. Все комментарии ЕЦБ были непонятными и неубедительными. В 1920—1930-е годы объяснения неурядиц в мировой экономике и их влияния на повседневную жизнь каждого свелись либо к жадности капиталистов, либо к козням евреев (смысл самого существования которых — строить козни). Ничего более внятного, пусть даже и ошибочного, так и не было дано. В мире, который стал непостижимым, люди могут начать хвататься за любые домыслы, какими бы нелепыми они ни были.

* * *

В условиях кризиса в Греции и в Испании безработица среди молодежи до 25 лет достигла уровня между 50 и 60 %. То есть более половины всех молодых людей не имеют работы и серьезных шансов ее получить. Во Франции ситуация намного лучше — там уровень безработицы в этом возрастном сегменте составляет около 25 %. Безработные молодые люди становятся опасными для общества — они идут на воровство и другие преступления, они могут тяготеть к экстремистским течениям и организациям. Молодежь сама по себе не представляет серьезной политической угрозы для общества. Но в сочетании с потерявшими ориентиры представителями разгромленных слоев среднего класса более старшего возраста получается гремучая смесь молодой энергии и уже имеющегося общественного влияния, которая может представлять угрозу для сложившегося статус-кво.

Есть два фактора, которые позволяют до сих пор держать кризис более или менее под контролем. Первое — сохраняющаяся вера и надежда на то, что все это временно, что произошел небольшой сбой технического, а не системного характера, что нужно просто быть настойчивыми и терпеливыми, чтобы дождаться, когда плохая полоса закончится если не сама собой, то в результате повседневной работы каждого «как надо». Кредит доверия правящим элитам остается, европейцы все еще верят, что находящиеся у власти знают, что делают и что делать. Конечно, есть постоянное ворчание по поводу того, что никому нельзя верить, но все-таки в глубине души всем хочется, чтобы это ворчание было неправдой, поэтому народное доверие еще не потеряно.

Второе — убежденность технократов, управляющих общеевропейскими институтами, в том, что ситуацию не просто вскоре удастся взять под контроль, а что это уже было сделано к 2010 году. Таким образом, с их точки зрения, проблема по большому счету уже решена. Банки находятся в стабильном, платежеспособном состоянии, финансовые рынки работают. Из-за странного отсутствия понимания критического значения состояния безработицы для сохранения общественной стабильности современные технократы сильно напоминают европейскую аристократию прошлого. В их глазах здоровье финансовой системы — главный приоритет, намного превосходящий все остальное по своему влиянию на все сферы жизни. Такая позиция удивительным образом помогла стабилизировать политическую ситуацию. Излучаемая уверенность элиты в собственных силах и в том пути, по которому она ведет общество, способствовала укоренению в умах европейцев представления, что у руля ЕС стоят люди, которые знают, что делают.

Жесткая экономия делает восстановление экономики невозможным. Для этого нужны инфраструктура и организационные меры. Предположим, что у какого-то правительства есть проект, требующий финансирования строительства моста. Для этого должны быть предусмотрены новые рабочие места, технологические решения, создан управленческий аппарат строительной компании, частной или с государственным участием. В странах, по которым кризис ударил больнее всего, строительные компании, скорее всего, покинули этот бизнес. Строительные мощности в стране резко сократились — неважно, по причине ли сокращений госбюджета или банкротства. Обычный ответ на экономический спад — стимулирование экономики вливанием в нее денег путем прямого финансирования новых проектов, выделения грантов или предоставления налоговых льгот. Но если нанесенный экономике вред настолько велик, что производственные мощности оказываются разрушенными как минимум в самых важных, стратегических областях, то никакие известные стимулирующие меры не сработают.

В Европе произошло то, что Германия восстановила свое доминирующее положение на полуострове. Она стала определять методы борьбы с кризисом, потому что именно она платила деньги. Германия встала в оппозицию монетарному стимулированию, хотя оно могло и сработать (могло и не сработать, но шанс был), и предпочла сохранить свои ресурсы и резервы на случай серьезных проблем с безработицей в стране. Сейчас в объединенной Германии и в Австрии самая низкая безработица в Евросоюзе. Вполне предсказуемо и понятно, что власти этих стран дорожат данным завоеванием и хотят, чтобы такая ситуация оставалась как можно дольше.

Франко-германские отношения испытывают трудности. Франция, в которой положение с безработицей существенно хуже, чем в соседней стране, выступает как раз за стимулирование экономики. Немцы возражают. Может получиться постепенное сползание к наихудшему сценарию 1947 года: восстановлению Германии как великой европейской державы и одновременному ослаблению связей, взаимозависимости с Францией. Конечно, это не означает войну. У Германии не наблюдается никакого желания ввязываться в какие-либо военные конфликты и даже нет последовательного стремления к доминированию. Но объективно, независимо от того, кто что хочет и к чему стремится, получается так, что по факту Германия доминирует… А поэтому трения возрастают. Внутри Европейского Союза можно выделить четыре макрорегиона: Германия — Австрия, Северная Европа, Южная Европа и Восточная Европа. У каждого из них есть свои интересы, отличные от других. И даже внутри макрорегионов имеются противоречия из за различий национальных интересов.

Евросоюз существует, но никто не может говорить от его имени с полной уверенностью, что выражает совместные интересы. Каждая страна, каждая нация сосредоточена на том, что важнее всего для нее, и, исходя из этого, образует временные коалиции безотносительно к ЕС. Центральная европейская бюрократия более не может принимать важнейшие решения — национальные лидеры принимают решения в интересах своих наций. Европа практически вернулась на уровень сообщества национальных государств. Как уже отмечалось, в 1992 году в Европе образовалось больше независимых государств, чем когда бы то ни было. Кризис снова вывел на поверхность недоверие и страхи, в одних странах в большей степени, в других — в меньшей. Но все понимают: что-то пошло далеко не так, и с течением времени появляется подозрение, что, в какую бы сторону Евросоюз ни эволюционировал, он не сможет решить свои собственные проблемы.

* * *

Мы считаем необходимым поднять следующие вопросы. Возможно ли такое развитие событий, при котором Европа вернется в состояние, похожее на то, что было ранее, до ЕС? Что случится, если ЕС прекратит существование или хотя бы просто станет бессильной ареной конфликтов по типу ООН?

Как считают некоторые, в 1945 году Европа осознала, что национализм ее разрушил и что надо сделать все для предотвращения повторения кошмара. Другие говорят, что силы Европы исчерпаны, что она лишена веры во что-либо, чтобы произошел какой-то серьезный конфликт. Возможно. Но Германия возродилась как главная сила на Европейском полуострове, которую многие, мягко говоря, не любят, а Россия пытается консолидировать свои позиции на континенте и на постсоветском пространстве. Простое рассмотрение этих фактов может дать нам представление о пути, пройденном за очень короткое время.

Накал националистических чувств спал на некоторое время. Но они никуда не исчезли и могут вспыхнуть вновь. Освобожденные от идеологических и религиозных построений, национальные страхи и национальная ненависть ждут своего часа. Сядьте вместе и побеседуйте с поляком, спросите его о том, что он и его семья чувствуют по отношению к немцам и русским. Поговорите с шотландским националистом и получите список обвинений в адрес англичан. Поговорите с бошняками о сербах. Любое представление в розовых тонах о том, что ненависть по отношению к другим нациям изжита, быстро улетучится. Историческая память европейцев живет как будто вне времени. Дела давно минувших дней присутствуют в современной жизни, иногда даже более реально, чем недавние события. Все эти воспоминания постоянно всплывают в коллективной памяти. Они не стали такими опасными, как это было ранее, но они могут стать весьма влиятельными.

Европейская чувствительность к прошлому отличается от американской. Американцы в своих мыслях пребывают в будущем. Прошлое для них кажется тривиальным. Место, где начались сражения американской Гражданской войны, находится в Манассасе. Сейчас здесь стоит торговый центр… Американцы помнят свою историю, но не с той тоской и гордостью, которые есть у европейцев, попытавшихся с 1945 года впасть в коллективную амнезию. Это сработало на какое-то время, но историческая память никуда не делась.

Вы можете это особенно ярко ощутить на пограничных территориях, которые представляют собой целые регионы, а не воображаемые линии. Это районы, где встречаются и смешиваются друг с другом различные нации. В Европе есть много пограничных территорий. В рамках проекта ЕС была предпринята попытка ликвидировать большинство из них. Это — как если бы вдруг каким-то актом отменялись бы все различия между нациями. Но все старые таможенные пункты пропуска остаются на месте, на дорогах, на старых границах. Путешествуя, их легко не заметить. Но открыть их снова будет также несложно. На континенте, где германская мощь сметает все границы, на этот раз в виде всеподавляющего экспорта, сколько еще времени пройдет перед тем, как таможенные пункты возобновят свою деятельность? А что произойдет с границами между странами — членами ЕС и их соседями, не входящими в единую Европу?..

Для стирания пограничного характера регионов требуется долгое время. Это одна из глубоких объективных проблем ЕС. Можно попытаться забыть о ее существовании. Можно постараться простить, забыть, сделать вид, что не помнишь о ней. Но память, страх и злоба никогда до конца не уйдут.

А если где бы то ни было наступят трудные времена, воспоминания окажутся тут как тут, вместе со страхами и ненавистью…

Германский вопрос

Основным европейским вопросом на сегодня снова является вопрос германский: чего эта страна хочет, чего боится, что будет и чего не будет делать. После объединения всех мелких германских государств в единую империю случился пресловутый период длиной в 31 год. Потом на протяжении 45 лет Германия была разделена и в Европе царил мир. В настоящее время Германия вновь едина и является, без сомнения, самым сильным европейским государством. Если проект Европейского Союза окончится неудачей, общеевропейские структуры развалятся, то тогда во весь рост встанет вопрос, вернется ли Европа, которая уже несколько раз в прошлом губила сама себя, к своей «доевросоюзной» структуре.

В 1945 году существовало всеобщее убеждение, что с Германией как великой глобальной силой покончено раз и навсегда. Страна, однако, возродилась как лидер на Европейском полуострове. В некоторых отношениях можно сказать, что Германия занимает доминирующие позиции. Что это означает для Европы и всего мира? Разумеется, сегодняшняя Германия никоим образом не походит на Германию Адольфа Гитлера. У страны весьма небольшая армия, в обществе преобладает уверенность в незыблемости конституционных и демократических принципов. Эти принципы господствуют и в умах современных немцев. Но это все не должно заслонять объективный факт того, что Германия является наиболее могущественной страной Европы, решения и действия которой оказывают колоссальное влияние на жизнь Европейского полуострова и даже за его пределами; влияние, не сравнимое по масштабу с влиянием любой другой европейской страны.

Подобное положение для Германии не является чем-то абсолютно новым. Объединение германских государств в 1871 году в единую («вторую») империю изменило всю европейскую жизнь, создав в центре старого континента мощную, креативную и необузданную силу. И это было абсолютно естественно с точки зрения исторической ретроспективы: возвращаясь к древним истокам Европы, можно говорить о том, что расселение германских племен к востоку от Рейна и к северу от Альп во многом определяло границы Римской империи, которая была сердцем Древнего мира; поэтому все, что влияло на Рим, автоматически влияло на весь мир — на Европу уж точно.

В 1871 году Германия, объединенная вокруг своей сердцевины — Пруссии, быстро стала современным национальным государством, а не просто союзом дюжины отдельных государств. Это было первое из трех возрождений Германии в качестве мирового центра силы в новейшее время. В 1871 году объединенная Германия нанесла военное поражение Франции, что коренным образом изменило баланс европейских сил и переопределило основные правила игры на континенте.

После поражения в Первой мировой войне в 1918 году страна вновь заявила о себе как о великой державе с приходом к власти нацистов. Разрушенная в 1945 году, Германия почти сразу же начала отстраивать себя во всех отношениях. Можно условно считать, что этот процесс закончился промежуточным финишем в 1990 году с объединением восточной и западной частей страны. Вообще, истоки современной Германии лежат в раздробленности, затем страна несколько раз собиралась воедино, несколько раз снова оказывалась разбитой и опять возрождалась не просто как одно из многих европейских государств, а именно как великая держава, лидер Европы.

Конечно, во многом этому способствовала география. Страна, расположенная в центре континента, на большой территории северной части Европейской равнины, не может не быть значимой силой, независимо от того, раздроблена она (как во времена Священной Римской империи) или едина. Но причины ее постоянного возрождения именно как ведущей силы в Европе носят более сложный характер. В мае 1945 года мало кто мог верно представить себе, как будет выглядеть Германия в XXI веке. Тот же, кто мог, скорее всего, пришел бы в ужас от такой перспективы.

* * *

Все же мы опять и опять говорим о Германии — главной стране Европы; о проблемах, которые она и создает, и решает; о ее лидерстве и о том недовольстве (и даже возмущении), которое это лидерство вызывает. Перед тем как углубиться в вопросы, связанные с немецким лидерством, еще раз обратимся к недавней истории и попытаемся понять, почему Германия постоянно выходит на первые роли, несмотря на свои совершенно катастрофические поражения.

И для начала рассмотрим еще одну страну — Японию. Примерно в то же самое время, когда Германия объединилась и начала свой натиск вовне, Япония прошла через свое объединение и ей также стало тесно в собственных границах. Япония была еще более бедна природными ресурсами, еще менее изощрена в современном военном искусстве. Потребовалась и британская помощь для создания боеспособного флота, и немецкая помощь для формирования современной армии. К всеобщему удивлению японцы нанесли поражение военно-морскому флоту России в 1905 году, а к началу Второй мировой войны Япония превратилась в ведущую военную и экономическую силу Восточной Азии.

Как и Германия, Япония показала экстраординарно высокие темпы развития при внешнем давлении — правда, при еще более низкой стартовой позиции. Как и Германия, Япония прибегла к военным способам решения проблем накопившихся дисбалансов. Как и Германия, Япония была разорена и разрушена в результате войны до такой степени, что к моменту ее капитуляции никто не мог поверить в быстрое возрождение страны. Однако, как и Германия, Япония возродилась, а в экономическом отношении даже превзошла «европейский локомотив», став третьей крупнейшей экономикой в мире. Россия, Великобритания и Франция в ходе войны понесли гораздо меньшие экономические потери, кроме того, все эти страны были среди победителей, но никто из них не достиг таких экономических высот и таких темпов развития.

Зачем нужен был этот краткий экскурс за пределы Европы? Так как Германия не являлась единственной страной, которая проделала путь от полного опустошения к вершинам экономического могущества, то вопрос «Почему именно Германия?» логично расширить и сформулировать как «Почему именно Германия и Япония?». Обе эти страны собрали все свои земли в единые государства сравнительно поздно. Более того, они позже других встали на путь индустриализации. И то, и то случилось во второй половине XIX века, даже можно сказать, ближе к его концу.

Обе страны нуждались в природных ресурсах, чтобы удовлетворить потребности растущих экономик. Обе находились в окружении других сильных государств, которые прошли стадии объединения и индустриализации ранее. Обе прибегли к войне как к способу получения доступа к природным ресурсам и новым рынкам. Обе потерпели сокрушительные военные поражения, но на протяжении жизни всего одного поколения восстановили свою экономическую мощь, оставшись слабыми в военном отношении.

Интересно отметить, что есть еще одна страна со схожими «параметрами» — Италия. Она стала единым государством примерно в то же время, что и Германия и Япония, но процессы индустриализации проходили в Италии гораздо менее интенсивно, страна оказалась в значительно меньшей степени разрушена в результате всех войн, но никогда даже не приближалась к уровню могущества и важности в мировых делах Германии и Японии.

Индустриальные революции в Германии и Японии были в очень большой степени поддержаны, даже можно сказать, что навязаны, государством. В обоих случаях государственные элиты очень чутко реагировали на внешние факторы и события, не замыкаясь на внутренних делах. Пруссия стремилась объединить вокруг себя всех немцев, так как понимала неизбежность конкуренции с Британией и Францией, для победы в которой требовалась ускоренная индустриализация. Япония столкнулась в своем регионе с возрастающей активностью Соединенных Штатов. Кроме того, она видела, как ведет себя Британия в Китае. В результате японцы отчетливо осознали, что без объединения и индустриализации у них есть все шансы повторить судьбу Китая. В 1868 году в Японии началась «Эпоха Мэйдзи», было сформировано центральное правительство, которого не было на Японских островах в течение многих столетий. Это правительство взяло курс на форсированную индустриализацию, преследуя как чисто экономические, так и военные цели.

* * *

Действия властей обеих стран не означали взятия под контроль государства или обращения в государственную собственность основных предприятий. Правительства только формулировали и претворяли в жизнь индустриальную политику, отталкиваясь от нужд своих государств. В обеих странах имелась достаточно многочисленная аристократия, через которую такая государственная политика проводилась. Аристократия, с одной стороны, понимала и принимала свою ответственность за судьбу своей страны, а с другой стороны, четко видела собственный частный интерес в процессах индустриализации и шансы, которые появляются, если эти процессы возглавить. Италия не находилась в столь жестких геополитических тисках, как Германия и Япония, ее аристократия не была достаточно дисциплинирована для целенаправленных коллективных действий. Немцы и японцы же оказались способными на очень реальные свершения.

Индустриализация, объединение, формирование военной мощи были тесно переплетены друг с другом. Ни один из этих факторов не мог существовать по отдельности. Как результат, и в Германии, и в Японии получили широкое распространение милитаристские идеологии, провозглашавшие армию сутью нации, материальным воплощением национального духа. Аристократы естественным образом стали высшими военными руководителями, а широкие народные массы с энтузиазмом восприняли свою роль в построенных обществах. Чуть позже Муссолини попытался навязать милитаристскую идеологию Италии, но, как оказалось, его Фашистская партия была построена на песке.

После окончания Второй мировой войны и в Германии, и в Японии насаждались антимилитаристские идеологии. Пацифизм был провозглашен одним из конституционных принципов Японии. Германские милитаристские традиции получили выход в присоединении к НАТО, но милитаристская идеология уже более никогда не захватывала умы. Экономики обеих стран росли устрашающими темпами. Этот рост, необходимый для возрождения, стал базой для появления новой идеологии, альтернативной милитаризму, которую можно условно назвать «экономизмом» и которая выражалась в стремлении к достижению национальных целей, к защите национальных интересов через экономическое развитие и только через него. Успехи в процессе экономического роста сделали милитаризм в сознании немцев и японцев неким рудиментом прошлых эпох.

Япония и Германия имели еще одно сходство. Во время холодной войны обе страны были критически важны для Соединенных Штатов. В первые послевоенные годы США производили около половины всего мирового ВВП. Тесные экономические отношения с американцами несли огромные выгоды для обеих стран, так как обеспечивали доступ на самый большой в мире рынок. Америка нуждалась и в Германии, и в Японии как в важнейших компонентах ее стратегии сдерживания Советского Союза.

Но чтобы эти элементы эффективно выполняли свои функции, они должны были стать процветающими. Поэтому США очень быстро отказались от мстительных замыслов по наказанию обеих стран за их военные грехи. Сохранение там бедности и нищеты было не в американских интересах. В соответствии с послевоенными геополитическими реалиями экономики Германии и Японии должны были быть возрождены. Американская финансовая помощь, доступ к американским рынкам с одновременным согласием на защиту их внутренних рынков с помощью таможенных тарифов — все это дало необходимый начальный толчок к возрождению.

Жизненные реалии, вытекавшие из геополитического положения Германии, привели к тому, что дисциплинированные и послушные приказам немцы оказались способными на ужаснейшие дела во время войны. Но после ее окончания это же самое вылилось в самоотверженный труд. Дисциплина перед лицом экономических трудностей и лишений была немецким ответом на вызов времени. То, что смогли сделать немцы, вряд ли было бы под силу какому либо другому народу — контрпример Италии хорошо иллюстрирует этот тезис. Германия же восстала из руин, чтобы в очередной раз (второй за одно столетие) оставить Британию и Францию далеко позади.

Япония сейчас является третьей экономикой в мире, Германия — четвертой. Обе страны попытались стать и стали экономическими гигантами, оставаясь военными карликами. Обе страны ограничиваются меньшим влиянием в международных делах, чем они могли бы себе позволить, основываясь на своей мощи. Обе существуют в послевоенное время в контексте американского глобального лидерства. Но их окружение нельзя назвать стабильным. США не в силах быть повсюду и концентрируют усилия согласно своим собственным приоритетам. Поэтому региональные проблемы неизбежно напрямую затрагивали и будут затрагивать и Германию, и Японию. Обе страны осознают свои силы, обе понимают рамки собственных возможностей, обе надеются, что им не придется перенапрягаться в процессе разрешения каких либо проблем или брать на себя слишком большие риски.

* * *

Нам было важно рассмотреть послевоенные немецкие дела в контексте дел японских, потому что это позволяет избежать соблазна воспринимать Германию как нечто национально уникальное, закрывая глаза на более универсальные процессы. Безусловно, пути объединения и дальнейшего развития этих стран не были абсолютно одинаковыми, но сходство поразительно и поучительно. Опоздание в историческом масштабе с объединением и индустриализацией привело к ситуациям, когда Италия, с одной стороны, не смогла сохранить контроль над ходом событий, напрямую ее затрагивавших, а Германия и Япония, с другой стороны, испытали национальные катастрофы, из которых они возродились.

Национальная и общественная солидарность, которая в свое время позволила этим странам объединить свои части, никуда не исчезла — она только способствовала их возрождению после поражений. Общественная дисциплина немцев тоже не испарилась. Может показаться, что она понемногу размывается под влиянием современных глобальных культурных тенденций, но на сердцевину национального характера это (пока) не оказывает сколько-нибудь решающего влияния. Разница в экономических показателях Германии и остальных стран Европы подтверждает стойкость этого характера. Поколение, которое отстроило Германию в 1950—1960-х годах, уже уходит, но его преемники, те самые, которые вроде бы как были заражены радикализмом в 1970-х и 1980-х, по сути мало чем отличаются от своих предшественников.

Пожалуй, единственное существенное различие между первыми послевоенными поколениями и теми, кто идет (или уже пришел) им на смену, — это отношение к милитаризму. Поколение холодной войны, пусть с неохотой, а кто то, может быть, даже с готовностью, было согласно на сохранение каких-то остатков прежних милитаристских привычек перед лицом вполне реальной угрозы, от которой было необходимо оградить свою родину. Поколения, выросшие уже после холодной войны, практически потеряли интерес к армейским делам. Это естественно, так как эти молодые люди жили и живут в Германии, которой (как и Веймарской республике) никто оружием не угрожает.

Для немцев успех и несчастье тесно связаны. Поэтому они одновременно испуганы своими достижениями и необыкновенно горды за них. Немцы боятся, что успешность неминуемо заставит их играть те исторические роли, которые им больше не по нраву и которые могут опять погубить их. Они не стремятся к лидерству в новой Европе. Они опасаются, что в случае чего они не смогут вовремя выйти из этой роли. Остальная Европа полна подозрений, что такая показная скромность является фальшивой, что старая Германия никогда никуда не уходила, не умирала, она просто находится в глубоком, может быть, летаргическом сне. Нет ни одной страны в Европе, которая не сохраняла бы в своей исторической памяти неприязнь к Германии. Да и немцы не избавились от очень плохих воспоминаний о самих себе.

Немцы хотят поверить, что их собственная история, которая заставляет содрогаться их самих, безвозвратно ушла в прошлое. Как будто кто-то совершил что-то ужасное, осознает это и пытается убедить себя, что этого на самом деле не было или было в какой то другой жизни, что все это — страшный сон. Со временем воспоминания о ночном кошмаре уходят, появляется ощущение, что сновидение растворилось в глубинах подсознания. Однако это был не сон, это действительно случилось, и эта правда никуда не исчезает, ее невозможно забыть. А вместе с этим не уходит и ужасное чувство, что это может повториться. Все окружающие, которые тоже знают, что это не было сном, полны такого же страха. В некотором смысле немецкая чувственность и восприимчивость относится ко всей Европе.

С каждым из многочисленных успехов Германии, с каждым ее шагом в целях контроля за соседями, управления ими, пусть даже в малейшей степени, с каждым ее действием, в котором можно узреть микроскопический намек на попытку решить судьбу соседа, возникает страх.

Именно этот страх делает наше время уникальным для Германии: не ее успехи и мощь, не необходимость каких-либо действий с ее стороны, а всеобщий страх, который сопровождает любое ее движение. Кто-то может сказать, что страх сам по себе является сдерживающим фактором. Но осознание своего психического и ментального нездоровья не является гарантией того, что не наступит момент, когда сумасшествие захватит ваш мозг. Если вы однажды совершили нечто такое, что в свое время сделали немцы, вы никогда не будете уверены в себе, в том, что всегда сможете контролировать и держать в узде свои самые черные мысли и намерения, так же как и окружающие не смогут быть уверены в вас.

* * *

Для Германии есть единственный путь из этой исторической ловушки — непрерывное и даже занудное доказывание и себе, и другим своей собственной безвредности, которое включает и прилюдное выворачивание наизнанку собственной души. Все должны постоянно видеть: немцы по-прежнему воспринимают то, что с ними произошло, предельно серьезно. Причем это касается не только общественной жизни, но и жизни каждого индивидуума. В какой-то мере получается, что жизнь каждого немца должна походить на жизнь жертв — постоянный самоанализ, идущий бок о бок с естественным желанием просто жить. Конечно, такая аналогия не может стереть в повседневной жизни границу между тем, кто был жертвой, а кто палачом.

Интересно понаблюдать за немецкой молодежью — теми людьми, которые еще не задумываются о рефлексии. Субботний вечер в Берлине может открыть для вас самые причудливые и экстравагантные стороны жизни, которые для себя выбирают отдельные представители человеческого рода. Это напоминает мне пьесы Бертольта Брехта, когда все идет кувырком, а автор исследует, какие странные формы может принимать человеческая жизнь. Богемный образ жизни вообще-то издавна является традицией для немецкой молодежи, традицией, которую общество сохраняет и даже поддерживает. Однако после встреч с теми людьми, которых я знал как юных революционеров в 1970-х годах и которые сейчас занимают высокие должности в таких корпорациях, как Siemens и Deutsche Bank, я понял, что весь юношеский бунтарский запал есть не что иное, как ритуальная поблажка самим себе, временная отдушина для молодежи на пути к настоящим властным высотам или к обычной рутине жизни, столь ненавистной для них в двадцатилетием возрасте.

Чуждость всяким условностям, бунтарский дух в юности, за которыми следует капитуляция перед жизненной рутиной, безусловно, не являются чем-то специфичным только для немцев. Но субботний берлинский вечер дает ощущение, что этот универсальный человеческий закон особенно ярко работает именно здесь. Широко распространившееся в 1970-е годы в Европе движение «новых левых» имело свои центры в университетской среде. Из него родились несколько экстремистских групп, которые перешли к реальным действиям: взрывам, перестрелкам, похищениям людей. В Германии наибольшую известность получила так называемая «группа Баадера — Майнхоф», которая позднее стала именоваться Фракцией Красной армии (RAF). Ее члены были осуждены за многочисленные акты терроризма. Ульрика Майнхоф покончила с собой в ходе процесса над ней в 1976 году. Баадер и другие члены группировки впоследствии также совершили самоубийство — одновременно в «ночь смерти» в 1977 году.

Юношеская экзальтированность существует повсюду. Молодежное увлечение модными идеологическими течениями характерно для многих мест. В 1970-х годах в некоторых странах молодые люди стали террористами. Однако только в Германии случилось такое коллективное самоубийство молодых террористов, что, скорее всего, отражает особую немецкую глубину этого явления.

Я не хочу углубляться в эту тему, так как недостаточно осведомлен об их мотивах. Скажу лишь только, что существует поговорка о немецких философах: они спускаются глубже, остаются там дольше и поднимаются наверх грязнее, чем кто-либо другой. Я не совсем уверен, что это высказывание применимо к немецкой философии, но оно точно в полной мере характеризует членов RAF. Почти все знакомые мне по тем годам радикалы в конце концов стали обычными бюргерами, ведущими обычную жизнь. Но не эти — пусть даже их была и горстка, однако сумерки их сознания вылились в поразительные поступки, которые бросали вызов всему окружающему. Причем дело было не в том, что эти экстремисты являлись левыми или правыми. Они были молоды, страстно и безоглядно верили в свои идеалы, что привело к немыслимым деяниям по отношению и к окружающим, и к ним самим. Конечно, применительно к ним нельзя рассуждать о какой либо коллективной ответственности, но такая субкультура по своей природе отталкивается от коллектива, а не от индивидуума. Узнав об этих самоубийствах, я вспомнил строки Хайне о «немецком громе», который до сих пор слышен очень отчетливо, хотя его звук со временем сильно ослаб.

Эксцессы происходят и в других странах, но когда подобное случается в Германии, то вольно или невольно это приобретает особый смысл. Вообще немцы просто хотят жить дальше, сохранять свои ценности, то, что облегчало им жизнь в прошлом. И одновременно они осознают, что им невозможно оставаться прежними.

* * *

Немцы разрываются между обыденным и экстраординарным в своей жизни. Их боязнь всего экстраординарного имеет очень глубокий характер, они не просто пытаются укрыться в рутине обыденности, но и сделаться почти невидимыми, не высовываться. Однако объективно четвертая по величине мировая экономика и самая крупная в Европе не в силах «спрятаться». Немцы и цепляются за все то, что вроде бы не дает им особо сильно выделяться, и понимают, что меняться то надо. Они хотят оставаться в НАТО, но свое ограниченное участие в афганской операции блока рассматривают как максимально допустимую для себя вовлеченность в его дела. Они хотят оставаться в Европейском Союзе, но только если он работает в их интересах.

С другой стороны, они не слишком стремятся открыто «светить» свои интересы и вообще показывать миру, что у них есть какие то особые интересы — их наличие пугает страну, которая уже сходила с ума в погоне за своими «национальными интересами». Одновременно ход мировых событий постоянно вытаскивает Германию из кокона, в который она сама себя пытается загнать.

Германия остается просто таки одержимой невоенными методами внешней политики. Общий немецкий экспорт время от времени приближается к отметке в 40 % ее ВВП. Промышленность производит значительно больше, чем внутренний рынок способен переварить. Потеря даже части экспортных рынков может вызвать серьезнейшие последствия внутри страны. Дело осложняется тем, что Германия не в состоянии поддерживать сегодняшний более или менее пристойный уровень занятости, делая упор на экспорте только высокомаржинальных продуктов. На экспорт необходимо отправлять и товары массового спроса.

Конечно, причиной подобного «перекоса» (если это можно назвать «перекосом») в экономике были Соединенные Штаты, которые после войны создали все внешние условия для быстрого (и неравномерного) роста немецкой экономики, для превышения объема промышленного производства над внутренними потребностями и подтолкнули Германию на путь экспортной ориентации, открыв свой рынок для немецких «излишков» и поспособствовав такому же открытию рынков других стран. Но это происходило уже очень давно — в 1950-х годах. С тех пор было достаточно времени, чтобы скорректировать модель развития в сторону меньшей зависимости от внешних рынков, однако этого сделано не было и такая ориентированность Германии на экспорт только росла.

Германия намеревается проводить свою экономическую политику, избегая ее политических и, конечно, военных последствий. Получается, что немцы хотят быть доминирующей силой в Европе, при этом никому не навязывая свою волю. В ход идет только один инструмент, находящийся в распоряжении нации, — экономика; брутальное насаждение собственных взглядов демонстративно исключается. Получается, что немцы хотят, чтобы их партнеры добровольно согласились с тем, что немецкие интересы — в той части, в которой они пересекаются с интересами партнеров, — есть и их собственные интересы. Германия стремится сохранить национальный суверенитет, но только в контексте наднациональных институтов, которые, в свою очередь, уважают суверенитеты всех. Понятное желание. Неясно только, насколько оно реалистично и выполнимо на практике.

В настоящее время Германия — самая успешная и богатая страна Европы, и она получает блага от сотрудничества со всеми европейскими государствами. В то же время немецкое общественное мнение настроено резко против того, чтобы за свой счет оплачивать греческую леность и коррупцию — как это видится рядовому немцу. Таким образом в очень мягкой форме проявляется «старая песня о главном»: сопоставление дисциплинированных и трудолюбивых немцев с безответственными и безалаберными южными европейцами. Безусловно, в этом есть большая доля истины; но это только часть всей правды — часть, которая тем не менее весьма убедительна. И это очень важно.

Немедленный вывод из таких рассуждений: Германия не должна взваливать на себя груз задолженности стран Южной Европы. Но кроме чисто финансовых аспектов такой позиции существуют более глубинные моменты. Фактически это означает, что северные европейцы, и в особенности немцы, по крайней мере, в своих культурных традициях превосходят южных европейцев. Теперь это уже не вопрос (чистоты) крови (и расы), но точно вопрос жизненных ценностей. Южным европейцам нельзя доверять в вопросах успешного управления своими собственными обществами. Поэтому более ответственным северным европейцам следует взять рычаги такого управления в свои руки и «построить разгильдяев», привив им привычку к дисциплине и трудолюбию.

В самом деле, это и есть «неполиткорректная» суть предлагаемых мер жесткой экономии. Кто должен нести основную тяжесть европейского кризиса? Немцы считают, что они — его жертвы. Результаты их самоотверженного и дисциплинированного труда находятся под угрозой. Долги, которые понабирали южно-европейские страны, должны быть ими же и выплачены; хорошо, если не полностью, то по большей части. Не только потому, что это их долги, но и потому, что это покажет им все последствия их собственной безответственности. А жесткая экономия заставит их пересмотреть жизненные ценности и приоритеты, изменить путь своего развития.

Официальная германская политика и немецкое общественное мнение едины в этом вопросе. Сложности начинаются там, где экономическая дисциплина перестает работать. Южная Европа сопротивляется навязываемой финансовой дисциплине, и у нее есть универсальное оружие всех должников — дефолт. Наступает момент, когда цена расплаты по долгам становится выше цены отказа от долгов: да, скорее всего, тебе уже никто в долг ничего не даст, по крайней мере в ближайшее время, но это для тебя менее болезненно, чем возврат долга. Как мы видим на примерах крупных корпораций, банкротство не означает окончательного и бесповоротного обрыва всех кредитных линий. Это же работает и в случае суверенных долгов.

* * *

Немецкое желание иметь только экономическую стратегию сработает, если партнеры Германии согласятся играть, не выходя за пределы экономического поля. Но стоит делу дойти до суверенных дефолтов, правила игры поменяются. Как, скажете, Германия сможет заставить чисто экономическими методами заплатить должника? Простая логика говорит, что немцам придется либо согласиться со своей экономической капитуляцией, либо задействовать какие-то рычаги политического свойства. А для Германии это является очень скользкой дорогой. Желание иметь дело с партнерами по ЕС только с экономических позиций может стать неосуществимым, поэтому либо Германия должна быть готова к неминуемым тяжелым финансовым и социальным последствиям для себя в случае поражения в «долговой игре», либо ей предстоит выйти за пределы экономического поля.

Ханна Арендт, основные философские работы которой относятся к послевоенному периоду, как то сказала, что самое опасное в мире — быть богатым и слабым. Богатство может быть защищено только силой, так как богатым, в отличие от бедных, завидуют, у них хотят отнять то, что им принадлежит; и если они слабы, то, в отличие от сильных, не могут дать сдачи. Мой отец говорил, что самый богатый в мире человек не переживет встречи с самой дешевой пулей. Это же справедливо и для наций. Богатство без силы есть приглашение для беды. Как я уже говорил, очень привлекательно не быть ни жертвой, ни палачом. К сожалению, в современном мире это вряд ли возможно.

Что случится в депрессивной части Европы, которая вся в долгах как в шелках, и там, где безработица перевалила за 25 %? Там уже появляются политические движения, которые требуют, во-первых, не платить по долгам, во-вторых, наказать негодяев, которые эти долги наделали, и, в-третьих, чтобы остающееся богатство было поделено между всеми или как минимум было доступно для всех. В «идеологиях» этих движений отчетливо проступает националистический и даже расистский момент. Они выступают резко против иммиграции и свободного передвижения людей внутри Европейского Союза. Все эти проблемы взаимосвязаны.

Приверженцы этих новых политических движений считают, что от членства в Евросоюзе выигрывают в основном только элиты, а широким трудящимся массам достается борьба за рабочие места и против мигрантов. Разоряющийся средний класс чувствует свою особую уязвимость, теряя привычные блага и одновременно начиная ощущать себя чужим в собственной стране.

Прибывающие мигранты влияют на национальный характер европейских стран; европейцам не удается интегрировать их в свою культурную среду, а сами мигранты не выражают никакого желания интегрироваться. Все это приводит к изменению национальной структуры населения. Капитал не имеет родины, как говорил Маркс, но вот низшие классы не только имеют родину, но и привязаны к ней — они просто не располагают средствами к перемене мест. Экономические и культурные проблемы переплетаются, страх перед чужаками растет, что вызывает общий политический сдвиг обществ вправо. В результате нарастает ответное давление на общество. Такие процессы имеют место не только в проблемных странах. Они идут и в Северной Европе, даже в Германии. И даже в Соединенных Штатах. Только там они пока еще имеют более мягкую форму.

Неудивительно, что в Греции появился «Золотой рассвет», в Италии — «Движение пяти звезд», во Франции — Национальный фронт, в Венгрии — движение «Йоббик» «За лучшую Венгрию». Практически в каждой стране Евросоюза были созданы крайне правые партии, которые в отдельных случаях обрели весьма широкую народную поддержку. Пока все они находятся в процессе своего становления, безусловно, они будут каким-то образом меняться, кидать в массы левацкие или крайне правые лозунги (правые — с большей вероятностью), но это не столь важно. Основная опасность, исходящая от этих партий и движений, заключается в том, что они «кинут» Германию со своими долгами (простите меня за такой слог), убедят народы своих стран, что это Германия и местные партнеры немецких компаний являются главными виновниками всех бед, а потому все, что еще осталось, нужно захватить и поделить.

Нация, находящаяся в отчаянном положении, способна на отчаянные шаги. Когда такие шаги направлены на богатую, но слабую страну, риски для отчаявшихся малы. Так как антигерманские настроения набирают силу, меры жесткой экономии отвергаются, то Германия с ее жизненными интересами, инвестициями, рынками и т. д., и т. п. становится мишенью для все больших нападок, угрозы немецким интересам возрастают. Германия может оказаться перед дилеммой: либо принять «наказание», либо использовать свои огромные ресурсы, преобразовав их в силу. Нации становятся сильными не потому, что они вдруг этого захотели, а потому, что их к этому вынудили. Германия, скорее всего, будет поставлена перед лицом тяжелого выбора. И вполне вероятно, что она посчитает усиление своей мощи по всем направлениям более достойным и приемлемым выходом, чем что-либо другое.

* * *

При таком сценарии развития будущих событий Германия превращается во вполне оперившуюся птицу, с острыми когтями и мощным клювом. Поначалу она будет поигрывать своими политическими мускулами, а потом, может быть, и военными, если внешнее давление станет нарастать. И все это будет иметь экономическую подоплеку, а отнюдь не чисто военную. Это время не так уж и далеко. Новая сила Германии будет направлена на решение фундаментальных проблем страны: сверхзависимости от экспорта, неспособности повысить внутренний спрос, необходимости обеспечить стабильные условия функционирования своей экспортно-ориентированной экономики. Если внутри Евросоюза нестабильность или протекционизм усилятся, Германия будет вынуждена сформировать вокруг себя другой союз потребителей ее продукции, первые шаги к чему уже осторожно делаются.

Что бы ни случилось с ЕС, Германия останется очень глубоко вовлеченной в процессы европейской интеграции. Если внутри Евросоюза будут нарастать националистические тенденции, то Германия может начать более тесное экономическое сближение с Россией, развивающимися экономиками Латинской Америки, даже Африки. В таком случае немцы столкнутся с новыми трудностями. В то время как Германия будет по-прежнему сконцентрирована на экономических аспектах взаимодействия с новыми приоритетными партнерами, последние обязательно увяжут экономику с вопросами национальной безопасности.

Нации сами по себе не решают на ровном месте, что стоит начать вести напористую внешнюю политику. Их к этому вынуждают обстоятельства. В случае Германии эти обстоятельства могут возникнуть и со стороны НАТО, и в результате каких-то двусторонних проблем с другими странами. Во время холодной войны Германия оказалась перевооруженной и остается таковой, пусть и не в полной мере. В отличие от Японии, от превращения в полноценную военную державу Германию удерживают только психологические моменты. Однако суровая правда современного мира гласит, что без наличия мощной армии полный суверенитет невозможен. Какими бы ни были проистекающие из прошлого немецкие кошмары, немцы прекрасно отдают себе отчет в том, что идея вечного мира является пока только мечтой. Процветающая экономика без способности ее защитить может оказаться недолговечной.

Четвертая по размеру мировая экономика не может позволить себе отвлечься от политических проблем, избежать своей вовлеченности в них. Так или иначе, все, что происходит в мире, может повлиять на Германию, а происходящее в Европе затрагивает ее непосредственно. Один из вариантов для Германии — остаться пассивной и надеяться на лучшее, на то, что проблемы сами собой рассосутся, что кто то другой решит их. Но, как и в случае с любой другой нацией, возможные внутриполитические последствия такой пассивности могут просто не позволить правящим элитам пойти по этому пути. Экономический спад (в Европе) без активных действий по защите германских интересов может спровоцировать политическую реакцию в стране, которая может опрокинуть сложившиеся политические классы и разрушить политический баланс. Тогда как же следует поступать?

Первый очевидный путь — изо всех сил постараться сохранить Европейский Союз и зону свободной торговли внутри него. Это возможно, но очевидно потребует огромных немецких инвестиций без стопроцентных гарантий успеха и отдачи. Решение проблем с безработицей в Южной Европе, сохранение приверженности Восточной Европы принципам Евросоюза будут стоить дорого. Германия сделала ставку на Евросоюз, и она должна застраховать себя от связанных с этим рисков. Она должна оставаться открыто приверженной разрешению европейских проблем, одновременно рассматривая для себя другие варианты.

В частности, Германии нужно решить вопрос — что делать с Францией. После окончания Второй мировой войны особо тесные взаимоотношения с Францией были основой европейской политики ФРГ. Германия до сих пор сохраняет приверженность этим особым отношениям, но со временем их характер изменился, как изменились и в какой-то мере разошлись интересы двух стран. Во Франции высокий уровень безработицы, поэтому для нее главным приоритетом является стимулирование экономики даже ценой ускорения инфляции. Германия придерживается политики экономии и ограничения инфляции.

Германия имеет возможности для стабилизации ЕС, сохранения привилегированных отношений с Францией. Но проблема заключается в выборе путей и методов достижения этих целей с одновременным удовлетворением внутренних общественных потребностей.

Более вероятным видится другой сценарий: усиление экономических трений с Францией, которая в таком случае должна будет все больше и больше кооперироваться со своими средиземноморскими соседями и Африкой. Куда все это приведет? Скорее всего, это будут сложные, но мирные маневры великих держав относительно друг друга при одновременном обострении разногласий между менее мощными государствами, находящимися на пограничных территориях между Германией и Францией.

Франция, Германия и их историческая пограничная территория

…Во время нашей поездки в Люксембург мы с моей женой наняли гида, чтобы познакомиться с городом в деталях. Во время прогулки среди скромных, но очень ухоженных зданий мы заметили, как человек в возрасте с очень заметной внешностью выгружал из багажника автомобиля чемоданы. Наш гид очень тепло поздоровался с ним, а потом заметил, что это был премьер-министр Жан Клод Юнкер. Моя жена решила заговорить с ним. Он прекратил разгрузку своего автомобиля и с готовностью поддержал разговор. Когда я подошел, он упомянул, что завтра собирается лететь в Чикаго на встречу в рамках НАТО и на встречу «Большой восьмерки».

От всего этого разговора на меня пахнуло каким-то сюрреализмом, ощущение которого не стало меньшим, когда наш гид-люксембуржец, рассказывая нам далее об историях, уходящих вглубь веков, упомянул, что он когда то ходил с премьер-министром в одну школу, что он надеется, что на Юнкера не будет совершено никакого покушения. В противном случае это будет означать, что Люксембург станет такой же страной, как и все, где многочисленная охрана окружает политических лидеров и изолирует их от обычных людей. Люксембург является уникальным примером открытости и крайне незначительных мер безопасности.

Это был момент, когда что-то необычайное и вневременное сливалось в разговоре с откровенно насущным. Это, можно сказать, суть Люксембурга. Я впервые побывал там в 1973 году и каждый раз возвращался туда потому, что кроме чистоты и очарования, остатки городских замков и крепостей напоминали мне о том, что город и сама страна всегда были глубочайшим образом вовлечены в войны на континенте. Это — город, созданный для прогулок и маленьких открытий, а разрезающее его узкое неглубокое ущелье представляет собой изумительный парк, в котором сохранились следы зданий, построенных исключительно в военных целях.

Частью общего очарования этого крошечного государства является окружающая город сельская местность, с ее деревеньками и замками. Если вы начнете свое путешествие из Швейцарии на север, вдоль дороги А 35, через долину Рейна и через Эльзас, то сразу же погрузитесь в сладострастный мир красивейших сельхозугодий, глядя на которые, трудно себе представить, что сравнительно недавно тут лилась кровь в войнах между Францией и Германией. Обе страны стремились сделать эти земли своими. Сейчас они французские, когда-то были немецкими, но на обоих языках тут говорят и их понимают. Когда вы въезжаете в Люксембург и продвигаетесь еще дальше на север, местность становится все более холмистой и покрытой густыми лесами. Гуляя по тропинкам и видя густо заросшие лесистые склоны, невозможно себе представить, что кто-то мог сквозь них просто пройти, не говоря уже о том, чтобы тут воевать.

Тем не менее это Арденны, место, где в 1944 году немцы перешли в свое последнее стратегическое наступление на Западном фронте (Арденнская операция — Battle of the Bulge). Генерал Паттон осуществлял командование контрнаступлением, которое спасло 101-ю авиадесантную дивизию. Четырьмя годами ранее Гитлер атаковал Францию через те же холмистые и заросшие лесом места — потому, что французское командование, так же, как и я, считало эту местность непроходимой. А самая первая операция Первой мировой войны тоже была тут — нападение Германии на Люксембург для захвата железной дороги. В примерно восьмидесяти километрах к западу находятся города Верден и Седан, ставшие свидетелями кровопролитнейших боев Первой мировой.

Но в этих местах шли бои не только в двадцатом веке. Примерно в восьмидесяти километрах к северу расположен немецкий город Аахен, который был важнейшим опорным пунктом и резиденцией Карла Великого, когда он сражался за создание своей империи. В тридцати километрах на востоке расположился Трир, родина Карла Маркса, где вел свои сражения император Константин, насадивший христианство в Древнем Риме. Знаменитое здание Порта Нигра, выглядящее как четырех пятиэтажный жилой дом, до сих пор стоит в центре города, напоминая, что это место было завоевано римлянами. Вид Порта Нигра также привычен, как вид наших собственных домов, одновременно являясь раздражающе чуждым, как творение марсиан.

Многочисленные войны в этих местах в древнюю эпоху объяснялись неспособностью римлян нанести германским варварам решающее поражение в битве в Тевтобургском лесу. Римская военная тактика не подходила для сражений в густой лесистой местности, поэтому, когда они перешли Рейн, до этого завоевав Галлию (нынешнюю Францию), они потерпели поражение от германских племен. Римляне после этого ни разу не решились на форсирование Рейна, а римская цивилизация никогда не продвигалась дальше этой линии. Исторически сложилось, что к западу от великой реки сложилась подвижная чересполосица немецкоговорящих (включая голландцев) и франкоговорящих областей. То есть благодатнейшая почва для конфликтов — две цивилизации постоянно боролись в попытках отвоевать территории друг у друга.

Берег Средиземного моря остается латинским. Но если вы путешествуете вверх по долине Роны, по пути Юлия Цезаря во время завоевания им Галлии, а также по пути Пятой американской армии во время Второй мировой войны, вы попадете в другой мир после пересечения Альп в направлении на восток. Там, в Швейцарии, смешиваются французский, немецкий и итальянский языки. С этого места и до Северного моря история взаимоотношений Франции и Германии сложна и запутанна. Поезжайте по дороге Е25 из Базеля через Страсбург, Люксембург, Льеж до Амстердама. Вы сможете прочувствовать дух этой древнейшей пограничной территории, которая во многом определяла жизнь и во времена Древнего Рима, и современной Европы. Ее квинтэссенцию вы увидите в Люксембурге.

Сегодня в Люксембурге располагается много институтов Евросоюза, в основном финансовых. Продолжая путешествие на север, вы попадете в Маастрихт — город, где, как ранее отмечалось, был подписан договор, положивший начало современному Европейскому Союзу. К северо-западу находится Гаага, где заседает Международный суд. Возвращаясь в Страсбург, вы попадаете в самую сердцевину пограничной территории между Францией и Германией, видевшую войны на протяжении тысячелетий, а сейчас ставшую домом для всевозможных институтов ЕС, призванных предотвратить какие либо войны в будущем. Неслучайно, что на этой линии расположено столько важнейших учреждений. Когда Евросоюз только еще зарождался, пограничные области между Германией и Францией были предметом всеобщего беспокойства, поэтому размещение там руководящих органов нового союза было глубоко символично. Это должно было продемонстрировать всему миру, что граница между двумя странами превратилась в истинную границу мира.

* * *

Если пограничные территории между европейским полуостровом и материком являются главной разделительной линией в Европе, то область франко-германской границы — главной внутри самого полуострова. Вообще-то война может случиться где угодно, но если эта область является территорией мира, то общеевропейская война маловероятна. Географические особенности полуострова приводили к тому, что все европейские вооруженные конфликты имели свои естественные границы.

Что касается войн, которые могут затронуть всех, то в Европе не существует других государств, кроме Франции и Германии, которые могли бы стать их инициаторами. Альпы отделяют север от юга, различные локальные полуострова приводят к тому, что расположенные там страны в известной степени оказываются замкнуты в своих геополитических коконах. Если же дело доходило до вовлеченности в конфликты Франции и Германии, то они — эти конфликты — могли и могут легко расползтись и на юг, и на восток. И вообще, в них может оказаться вовлечена вся Европа. Сохранение и поддержание мира на этой границе стало критически важно еще со времен, предшествовавших наполеоновским войнам.

Крепостные фортификационные стены, окружавшие Люксембург, были снесены в 1860 году в результате дипломатических договоренностей между Францией и рядом германских государств. Некоторые люксембуржцы говорили мне, что фортификации оказались разрушенными потому, что в результате тех договоров их существование перестало иметь какой-либо смысл. Было решено, что там больше никогда не будет войн, а Люксембург с того момента должен был стать мирным городом, центром коммерции и торговли. Все это должно было дать мне чувство того, что люксембуржцы совершенно искренне привержены делу мира и выполнению всех положений Маастрихтского договора.

Странно, что тогда, в середине девятнадцатого века, местные жители не увидели, насколько бесполезным был этот «жест доброй воли». В течение последовавших восьмидесяти лет войны прокатывались по Люксембургу, несмотря на те договоренности. Если тогда преобладало убеждение, что фортификации в городе стали ненужными, то история показала, насколько ошибочным оно было. Сегодня можно задаться вопросом: является столь же иллюзорным аналогичное убеждение в контексте современного развития европейских дел? Но этот вопрос может рассматриваться как отчасти риторический, так как он является ли частью вопроса более общего, фундаментального: возможна ли на европейском полуострове всеобщая война после 1945 года и после образования Европейского Союза…

Бельгия является страной, где актуальна проблема, которую люксембуржцы считают у себя решенной. Исторически регион назывался «европейским полем битвы», так как там приходили в соприкосновение и сталкивались франкоговорящий и германоговорящий (включая Голландию) миры. Независимая Бельгия образовалась в 1830 году во многом благодаря вмешательству Британии, которая не желала французского контроля над некоторыми важнейшими портами, особенно Антверпеном. Британия стремилась создать на континенте свой собственный буфер от возможной экспансии Франции через Ла-Манш, поэтому независимая и нейтральная Бельгия, которая ранее была частью то Франции, то Голландии, устраивала английскую корону больше всего.

Королевство Бельгия включило в себя земли, на которых говорили как по-французски (Валлония), так и по-голландски (Фландрия). Трения между этими двумя основными составляющими страны всегда были существенными, иногда даже выливающимися в столкновения. В прошлом Валлония считалась более развитым и богатым регионом, сейчас места поменялись — более успешна как раз Фландрия. Вся Бельгия — это тоже пограничная территория, только как бы в «микрокосме»; происходящие там локальные трения между двумя ее частями могут быть поучительны для анализа возможного развития событий между Францией и Германией в будущем. Сейчас же достаточно будет отметить, что, несмотря на почти что два века жизни в одной объединенной и очень небольшой по территории стране, фламандцы до сих пор являются фламандцами, а валлоны — валлонами, они все это прекрасно осознают. Это — один из уроков для всего европейского сообщества.

В последние годы разговоры о разделении страны на две части и присоединении одной к Франции, другой — к Голландии стали особенно сильными. Британия более не является силой, способной повлиять на развитие событий и потребовать «нейтралитет» этой части восточного берега Ла-Манша. Поэтому распад Бельгии не является таким уж невероятным вариантом для будущего этого региона. Несмотря на всевозможные демонстрации под сепаратистскими лозунгами, на различные зажигательные речи политиков, Бельгия пока остается единой. Ее судьба является в некотором роде тестом на стабильность пограничных территорий на западе полуострова. Если Бельгия не сможет сохраниться в нынешнем виде, то и судьба всего пограничного региона может оказаться под вопросом.

Трения между французской и голландской частями Бельгии в данный исторический момент являются локальными для всего региона, который в общем и целом представляется мирным. Но таким он часто казался и в прошлом. Вопрос в том, насколько стабильно такое состояние. Ответ на него зависит от Германии и Франции и может быть переформулирован так: насколько стабильны и долговременны сегодняшние дружеские отношения между двумя странами?

* * *

Про Германию я уже говорил очень много. Давайте рассмотрим поближе Францию.

Франция была в свое время главным, сверкающим центром европейского Просвещения. В восемнадцатом веке страна была интеллектуальным центром всего мира. Вплоть до второй четверти двадцатого века французский был языком, которым по умолчанию должны были владеть все образованные люди — он был языком цивилизованного дискурса. Можно сказать, что в каком-то роде он в Новое время заменил средневековую латынь в качестве языка интеллектуалов — как Просвещение «оттерло» христианство с переднего края общественной жизни.

Моя первая встреча с Францией произошла, когда я был аспирантом, пытающимся продраться сквозь философские конструкции Декарта и Паскаля. Оба они были величайшими математиками и философами, коренным образом отличавшимися друг от друга. Мышление Декарта носило систематизированный характер. Все положения его концепций прекрасно соответствовали друг другу. Паскаль же давал людям маленькие призмы, через которые им самим следовало смотреть на мир. Очень часто это имело форму коротких афоризмов. Невозможно понять какие-то частные мысли Декарта без понимания всего его образа мыслей. У Паскаля не было такой целостности — она проявлялась только в той мере, в которой вы сами эту целостность накладывали на его мысли.

Несмотря на все их различия, их объединяли два момента. Первый — они оба были преданными католиками, хотя в своих логических построениях сильно отходили от католичества. Второй — у меня возникло ощущение, что оба они были готовы изменить свои концепции для того, чтобы выглядеть остроумными. В то время мне казалось, что это были их слабости.

Когда я стал взрослее, то осознал, что одна строчка Руссо объясняет противоречивость, которая мне казалась его несостоятельностью: «Я видел все эти противоречия, но они меня не остановили». Когда вы молоды, вам трудно понять, как это может быть истиной. Становясь старше, вы понимаете, что наиболее элегантное решение вероятно является ошибочным. Ни природа, ни человек не являются настолько упорядоченными, чтобы их можно было объяснить, не прибегая к противоречию. Декарт и Паскаль должны были быть католиками, чтобы сохранить верность своему прошлому. Они оба сделали очень много, чтобы подорвать позиции церкви, чтобы оказаться верными будущему. Оба понимали, что они вынуждены жить с этим противоречием внутри себя, противоречием между прошлым и будущим.

Однажды я принял участие в жарком споре в кафе на бульваре Сен Жермен. То были времена, когда студенты могли еще себе позволить посидеть в таких заведениях. Дискуссия переходила от одной темы к другой, никто не помнил, с чего все началось. Я помню, как одно уверенное острое словцо и специфически французское выраженьице опрокинули всю мою американскую логику, все рассуждения по теме, которую я все еще горячо обсуждал в то время, как все уже переключились на что то другое, никак с этой темой не связанное.

Мне тогда казалось, что такой аргумент в споре является нечестным. Потом уже я пришел к пониманию того, что в человеческой речи, в споре, даже для отъявленных картезианцев чистая логика не является окончательным доказательством; логика — это только одна из частей, что составляет суть человеческой личности. Мои французские друзья понимали, что в споре критичным является не просто найти наиболее весомый аргумент, а вести сам спор наиболее «человечным» образом, апеллируя не только к логике своего визави, но и облекая свои аргументы в такую форму, которая явственно демонстрирует мудрость и здравый смысл твоей позиции.

Такой стиль дискуссии обращается к более глубоким и тонким, чем чистая логика, струнам человеческой души и выводит сам спор в новое и более важное измерение, характерное человеческой природе. Если жизнь является набором противоречий, то, согласно французам, их надо преодолеть, если невозможно разрешить. Уверенность в себе, стиль, острый язык, острый глаз могут сделать то, что не под силу чистому разуму. Мне очень не нравилось проигрывать в таких спорах, особенно потому, что мои аргументы казались мне более весомыми и правильными. И все же я проигрывал один спор за другим. Это напоминает мне споры с женой: победы в мгновение ока могут обернуться поражениями. А вот для французов наоборот — поражения очень скоро могут превратиться в победы.

* * *

Во время моих посещений Парижа в семидесятые восьмидесятые годы город стал центром для всевозможных террористических групп, и арабских, и европейских. Туда же тянуло и их врагов — американцев, израильтян, британцев и т. д. Для Америки все было ясно: террористов надо обнаружить и уничтожить. Французы не жаждали превращения своих улиц в поля сражений, но они также смотрели на это явление — терроризм — как на более сложное. Это было место и время для всего — и кое-что должно было быть уничтожено, кое что защищено. Цели постоянно менялись. Каждая группировка имела свои особенности, свои права и свои правду, однако было и очень много общего между ними. Французы достигли прямо-таки совершенства в том, как предпринимать минимально возможные меры, поэтому временами казалось, что они даже защищают террористов. Несмотря на то что Франция была членом антитеррористической коалиции, никаких сомнений не возникало, что ее взгляд на проблему отличался от взглядов ее союзников.

Говоря словами Руссо, очевидная противоречивость такой позиции не остановила французов. Они рассматривали битву за Европу, как иногда все это высокопарно называли, как нечто слишком важное, чтобы просто в ней победить. Из нее надо было выйти с приемлемыми результатами, путем аккуратного маневрирования, не обязательно достигнув окончательного решения. «Приемлемые результаты» — это понятие было сложно заранее определить и поставить себе в качестве цели, которую необходимо достигнуть. Какими будут эти «приемлемые результаты» должно было стать ясно через какое-то время, в процессе работы. Простое физическое уничтожение всех известных террористов не означает долговременное решение проблемы — останутся те, о ком в данный момент ничего неизвестно. Слежка за террористами похожа на коллекционирование почтовых марок, как мне однажды сказали. Она должна осуществляться медленно и осторожно, обращая внимание на различные особенности, без какой либо спешки в продажах и покупках. Это спокойная, даже созерцательная деятельность.

Одним из главных моментов для французов было не допустить, чтобы открытая война с терроризмом велась на территории Франции, тем более Парижа. В противном случае толпы террористов стали бы слетаться сюда в еще больших количествах. Мне сказали: «Мы слишком небольшие, чтобы сражаться за благо всего мира. Мы боремся за Париж, чтобы сохранить его мирным. Вы, американцы, можете спасать мир повсюду, но только не в Париже».

Я был молод и возмущался французским вероломством. Это все казалось противоречивым нонсенсом. Но такой же казалась и французская философия, пока наконец до меня не дошло, что мне пытались объяснить: нам бы хотелось уничтожить всех террористов и терроризм как таковой, но мы не знаем, как это сделать. Поезда каждую минуту приходят в Париж — вместе с ними приедут новые отморозки. Мы не знаем, как искоренить терроризм в мире. Но если нам удастся сделать так, чтобы террористы не убили слишком много людей в Париже, то это уже будет кое-что. И если в процессе достижения этой цели нам придется делать вещи, которые могут озадачить наших союзников, то нам, французам, ничего не останется, кроме как вытерпеть это и смириться с этим. Мы сделаем это потому, что мы французы…

Для французов карьерные планы — не главное, что призвано придать цель жизни. Их жизнь — это цепь событий: случайные встречи, спонтанные углубления в самих себя, мимолетные интрижки. Каждое такое событие рождает неожиданные возможности, дает повод для созерцания, для любви в жизни. Или не дает.

В то же время есть семья и какие-то вещи, для которых француз был рожден. Что бы ни произошло, семья всегда примет его. Противоречие между космополитическим характером французского интеллекта, дом которого — вся планета, и конкретным французом, который всегда летом едет к своей семье в Вогезы, поражает и удивляет, но я воспитал в себе привычку не зацикливаться на этом. Вспоминается, как одна француженка — блестящая женщина необыкновенной красоты — решила поддерживать меня. Ее образ жизни был исключительно богемный, но каждый вечер она возвращалась в квартиру к своим родителям.

Французская утонченность может привести к тому, что они сами себя могут сбить с толку. Разве что тонкость их натуры достигнет таких пределов, что сбить с толку будет вообще невозможно. Мировой разлад они просто пережидают. Они ждут, что придет затем. Для того чтобы понять французский характер, а в его свете — даже некоторые особенности всего Евросоюза, помните, что их не смутить противоречиями, их не остановят ни поражения, ни упадок.

Упадок Франции начался в начале девятнадцатого века после поражения Наполеона, но тогда он был еще не так очевиден, как в конце того века, когда летящая на всех парах Германия оставила экономику Франции далеко позади. Страна оказалась между двух необыкновенно успешных индустриальных держав: между Британией на западе, отделенной узким проливом, и Германией на востоке, на другом берегу Рейна. К концу девятнадцатого века оба этих государства явно возвышались над Францией.

Много копий было сломано в спорах, почему так произошло. Макс Вебер в своем произведении «Протестантская этика и дух капитализма» доказывал, что протестантизм обеспечивает лучшую базу для экономического развития, чем католичество. Аргументы были приведены весомые, но одновременно был проигнорирован тот факт, что Бавария и Рейнская область, регионы с доминированием католичества, были частью Германии, а Рейнская область — это вообще индустриальное сердце Германии. Другие аналитики делают упор на сопротивлении индустриализации со стороны французского крестьянства. В общем, существует много соображений на этот счет, причем большинство из них носит вполне логичный и здравый характер, объясняет ту или иную особенность развития страны, но нет ни одной «теории», которая бы учитывала все факторы.

* * *

Мне кажется наиболее удачным следующее объяснение. После поражения Наполеона Британия стала доминирующей силой в Мировом океане и создала могущественную империю с Индией в качестве главной жемчужины. Британцы собрали под властью своей короны самые лакомые земли и обеспечили себе полное господство в торговле на имперском пространстве. Франция тоже сколотила свою империю, но во многом она состояла из того что оставалось, что объективно было менее ценно, чем то, что захватила Британия. Французская империя была геополитическим образованием более «низкого уровня» во всех отношениях. Торговля внутри Французской империи не обладала должным уровнем самодостаточности, что явно было характерно для империи Британской.

Другим значимым фактором были особые отношения Британии с Америкой. Несмотря на болезненное поражение в войне за независимость Соединенных Штатов, Британия сохранила тесные торговые отношения с бывшей колонией. Особую важность в этой торговле приобрели американские земли в бассейне Миссисипи, которые были просто каким-то рогом изобилия в смысле производства продовольствия. В результате цены на продовольствие в Великобритании снизились, что привело к разорению британских фермеров и пополнению ими армии промышленных рабочих.

Франция не использовала американское продовольствие в такой степени, тем самым объективно поддержав своих фермеров. В результате индустриальная рабочая сила во Франции оказалась более малочисленна, а продовольствие в городах — в среднем более дорогим. Британцы были более безжалостны к своим фермерам, а поэтому достигли бóльших экономических успехов.

В то же время Германия проводила свою индустриализацию, не опираясь на колониальную империю. Но у нее было свое огромное преимущество: из за доступности речных торговых маршрутов вдоль Рейна, Эльбы и особенно Дуная, из за географической близости немцы быстро завоевали доминирующие экономические позиции в Австро-Венгерской и Российской империи. В общем, какими бы ни были причины, факт был налицо: Франция осталась позади, конечно, не до такой степени, чтобы не считать ее страной с мощной индустрией и вообще одной из самых развитых стран, но она никогда так и не пробилась в первые ряды, которые оккупировали Британия и Германия.

Франция боролась с Великобританией на протяжении веков. Северо-запад Франции — Бретань и Нормандия — в разное время либо контролировались британцами, либо Британия и Франция воевали друг с другом за эти земли. Французы обвиняют британцев в поражении Наполеона не столько из за поражения флота в Трафальгарской битве, сколько из за морской блокады, которая существенно повлияла на снабжение Франции.

С точки зрения французов, Британия всегда поддерживала врагов Франции и отсекала пути выхода в океан без серьезных рисков для себя. Словосочетание «вероломный Альбион» очень долго выражал общее отношение французов к британцам. Французский богослов XVII века, епископ Боссюэ говорил:

Англия, о вероломная Англия,

бастионы ее морей стали недоступными для римлян,

но там также вера Христова обосновалась.

В общем, как и повсюду в Европе, история взаимоотношений Франции и Британии была полна вражды и подозрительности. Чувство вероломного предательства обострилось во время Второй мировой войны, когда — по мнению французов — Великобритания бросила Францию в момент, когда последняя больше всего нуждалась в помощи и вывела свои войска. Отношение французов к Британии, которая сыграла решающую роль в разгроме Наполеона при Ватерлоо, было очень часто просто отвратительным.

* * *

Такими же сложными были и отношения с Германией. Прусские войска сыграли не менее критическую роль в битве при Ватерлоо, чем английские. Одновременно с окончанием процесса объединения Германии разразилась Франко-прусская война, которая закончилась поражением Франции. В результате она потеряла часть пограничной территории — Эльзас и Лотарингию. Для широкой демонстрации унижения французов немцы настояли на проведении парада своих войск в Париже. Если вспомнить к тому же и две мировые войны, то можно заключить, что история франко-германских отношений была еще более мрачной, чем отношений франко-британских.

Франция была зажата между двух своих исторических врагов. Но по мере роста мощи Германии Франция и Британия сблизились друг с другом, а потом к ним присоединилась и Россия. Образовавшийся альянс имел целью сдержать самую мощную страну Европы. Тем не менее, крайняя подозрительность французов по отношению к Британии никуда не делась, и для этого были исторические основания. Британия продолжала играть на противоречиях континентальных стран, в частности Франция была использована в большой степени, чтобы затруднить создание германского военно-морского флота, который мог бы бросить вызов британскому господству на море. У Франции не было выбора — страх перед растущей германской мощью был слишком силен. Даже оказавшись с Британией по одну сторону, Франция ощущала себя в ловушке и понимала, что Британия ее использует только к своей выгоде, что становилось особенно очевидным на фоне объективных географических реалий.

После Второй мировой войны, когда шли дискуссии о путях европейской интеграции, одной из основных причин, по которой де Голль выразил свою серьезную заинтересованность в ней, было его глубочайшее недоверие и неприязнь к Великобритании — чувства, берущие начало в далеком прошлом, но в его конкретном случае подкрепленные личным негативным опытом взаимодействия с Британией во время войны.

Де Голль открыто выражал свое нежелание видеть британцев в составе Европейского Сообщества. Он считал, что реформированная Германия, тем более находящаяся «под французским присмотром», будет более важна для его страны, чем Британия. К тому же он видел, что Великобритания клонится к своему закату, в сторону своего превращения в орудие Соединенных Штатов, что, в свою очередь, косвенно угрожало полноценному суверенитету Франции.

Из всего сказанного следует важный вывод, который надо всегда держать в уме: послевоенные франко германские отношения в существенной части были обусловлены реалиями франко британских взаимоотношений в общеевропейском контексте, с учетом американского фактора в контексте уже глобальном. Франция может как-то сопротивляться воле Германии, только если за ее спиной будут стоять готовые ее поддержать Британия и США.

Я не имею в виду какие-то военные аспекты, это касается политико-экономических взаимоотношений. Если Франция оказывается в одиночестве, то она вынуждена следовать в фарватере Германии. Если у нее будет какая-то существенная внешняя поддержка, то возможны варианты. В конце концов, это все обусловлено давней неспособностью Франции поддерживать темп развития других мировых сил — сегодня это темп Германии и США — и идти вперед со сравнимой скоростью. Франция нуждается во внешней поддержке, она не может играть на мировой и даже европейской арене одна.

Британия, в свою очередь, как и на протяжении многих веков, имеет свои интересы на европейском полуострове и готова к своему глубокому вовлечению в европейские дела, но только тогда, когда у нее нет альтернатив такой вовлеченности.

Можно сказать, что участие Великобритании в европейских делах обусловлено только защитой британских интересов: если что-то их не затрагивает хотя бы в какой-то перспективе, британцы предпочтут держаться подальше. Когда-то Британия была сконцентрирована на своей империи, теперь — на своих привилегированных отношениях с Соединенными Штатами, которые призваны уравновесить ее зависимость от отношений с остальной Европой.

* * *

Американская позиция на данный момент предполагает приоритет постепенного выхода из глубокой вовлеченности в дела исламского мира. Америка также стремится избежать необходимости каких-то новых своих действий и обязательств за рубежом, вдалеке от своих границ. США рассматривают Европу сейчас как нечто, во что не следует вкладывать значительные американские ресурсы. Какое-либо глубокое вмешательство Америки в экономические проблемы Европы, выходящее за пределы обычной торговли, может сулить опасности для Штатов.

Тем не менее, в последние годы США дважды оказывались вовлеченными во французские военные операции. Первый раз — это бомбардировки Ливии в 2011 году, когда США решили откликнуться на призыв Франции о поддержке и приняли на себя значительную долю ответственности (и связанных с этим конкретных действий) в операции, хотя поначалу занимали несколько отстраненную позицию. Второй раз — когда Франция направила свой военный контингент в Мали в 2013 году для стабилизации там обстановки. США поддержали Францию, правда, обеспечив только с точки зрения логистических услуг.

Чрезвычайно важно отметить, что ни в том, ни в другом случае не было никакого участия Германии. Это — фундаментальный показатель динамики и направления развития франко германских взаимоотношений. В двух случаях, когда Франция посчитала свои национальные интересы находящимися под угрозой, Германия отказалась поддержать ее в военном отношении, в отличие от Соединенных Штатов. Случайно или нет, но это произошло в то время, когда экономические интересы Франции начали расходится с интересами Германии. Безработица во Франции была на уровне 12 %, в Германии — ниже 6 %. Французы были заинтересованы в общеевропейской политике, направленной в первую очередь на борьбу с безработицей, в то время как немцы — на поддержание финансовой дисциплины.

Конечно, эти трения не вылились в серьезный разрыв между двумя государствами. Французы выучили исторические уроки, связанные с их противостоянием с Германией, особенно в военном плане. Они также стремились уменьшить свое отставание в экономическом развитии. Немцы со своей стороны хотели сохранить теснейшее взаимодействие. Проблема, конечно, не в том, чего хотят политические лидеры, а в том, что они будут вынуждены предпринимать, исходя из национальных интересов своих стран и текущих внутренних проблем.

Неразрешимые проблемы заложены в экономике. И Германия, и Франция, по сути, находятся в более сложном положении, чем это кажется на первый взгляд. Зависимость Германии от экспорта делает страну заложником аппетитов потребителей ее продукции. Слабости французской экономики открыто проявились в процессе кризиса 2008 года. Если эти слабости не преодолеть, то, как и было на протяжении двух последних столетий, Франция будет все больше и больше терять конкурентоспособность на европейских рынках, особенно в сравнении с Германией. А это будет объективно толкать Францию к проведению экономической политики, все более отдаляющейся от немецкой. Разнонаправленные экономические политики двух главных членов ЕС будет все труднее сочетать в рамках одного союза — ЕС.

Франция не хочет разрыва с Германией, но хочет, чтобы немцы смягчили свой подход к экономической политике. Германия не хочет разрыва с Францией, но хочет, чтобы французы также изменили свою экономическую политику. Трудно представить себе, чтобы тесные взаимоотношения, берущие свое начало в плане Маршалла, вылились в какую-то вражду, тем более в боевые действия. Однако между крайними случаями полной интеграции и войны существуют множество промежуточных состояний. Германия и Франция могут продолжать поддерживать хорошие отношения, но идти при этом в разные стороны.

* * *

Стратегия Германии — выстроить тесные экономические связи с как можно более широким кругом стран для поддержки своего экспорта. В этом смысле Германия является глобальной силой, так как потребители ее продукции расположены по всему миру. В то же время у страны не существует никаких других рычагов «принуждения» к сотрудничеству, кроме чисто экономических. Клиенты немецких компаний, страны, которые покупают немецкие товары, не зависят от Германии как от государства. Они также не чувствуют, что какие то внешние силы принуждают их к сотрудничеству с Германией. И инструменты, созданные в рамках ЕС, являются единственными, которыми Германия может воспользоваться для своего контроля над другими участниками Союза, потребляющими половину всего глобального немецкого экспорта.

По иронии судьбы, чем больше Германия использует такие инструменты Евросоюза, как свободная торговля, экономическое законодательство, курс евро, общая банковская система, тем в большей степени внутри ЕС выстраивается система, которая по большей части обслуживает потребности только Германии. А это вызывает отторжение в остальных странах, особенно во Франции, которая все-таки достаточно сильна, чтобы пытаться идти своим путем. Германия считает, что главной задачей Европейского центробанка должна быть борьба с инфляцией. Для Франции главная проблема — безработица. Первое является немецкой проблемой, второе — французской.

В этой борьбе побеждает вроде бы Германия. Но Франция не может себе позволить покинуть «поле битвы». Когда Германия требует политики жесткой экономии, то она отталкивается от своих потребностей и принимает во внимание рамки своих возможностей, при этом отворачиваясь от тех, кому придется выносить всю тяжесть этой политики. В свою очередь, Франция требует от Германии проведения такой политики, которую Германия позволить себе не может. Евросоюз поэтому превращается в арену борьбы и в зону напряженности вместо обещанных мира и процветания, о которых все когда-то мечтали.

Франция не покинет ЕС, но она и не сможет просто оставаться там в ее сегодняшнем положении. Она должна будет изменить свою налоговую политику, самостоятельно справляться со своими дефицитами (и бюджета, и торгового баланса, и т. п.). Французские лидеры будут вынуждены предпринимать меры для борьбы с безработицей, которые могут и не сработать в долгосрочной перспективе, но которых будет достаточно для среднесрочных успехов, обеспечивающих переизбрание. Любая альтернативная стратегия должна будет включать еще какие-то меры.

Вопрос в том, какой может быть такая альтернатива и в какой мере она будет совместима с отношениями с Германией и со всем Евросоюзом. Добавьте к этому все возрастающее внутреннее давление в пользу протекционистских мер. Многие группы — от французских фермеров до крайне правого Национального фронта — хотят видеть меньшую зависимость Франции от внешнего мира. Как бы такие требования ни были непрактичными, они выражают серьезную политическую тенденцию, завоевывающую все новых сторонников в обществе, и которой французское правительство не может пренебрегать.

В географическом плане Франции необходимо выделять три главных направления защиты своих интересов: Европейская равнина и Германия, Ла-Манш и Великобритания, Средиземноморье и Африка. Идея Средиземноморского союза, запущенная в 2008 году, проистекает из географического положения Франции, которая одновременно является и североевропейским, и средиземноморским государством. Идея состоит в том, чтобы объединить средиземноморские страны в альтернативный экономический союз. На пространстве от Гибралтара до Босфора все страны, включая европейские, североафриканские и Израиль, должны образовать зону свободной торговли, в которой Франция будет весьма конкурентоспособной и даже доминирующей силой.

Французская стратегия состоит в компенсировании своей относительной экономической слабости тесным взаимодействием со своими бывшими африканскими колониями и в укреплении своих позиций на Ближнем Востоке и в бассейне Средиземного моря. Франция предложила создать союз средиземноморских стран, который будет существовать отдельно от ЕС, но будет с ним каким-то образом связан. Идея ведет в никуда. К тому же уже существует ранее упомянутый Средиземноморский союз. В него входят 43 государства, 28 из которых также являются членами Евросоюза. Председательство в Средиземноморском союзе основано на двухгодичной ротационной схеме — оно поочередно переходит от страны — члена ЕС к стране, находящейся вне ЕС. Решения принимаются на ежегодных конференциях министров иностранных дел стран участниц и на саммитах глав государств и правительств, проходящих раз в два года. Идея средиземноморского сотрудничества получила организационное воплощение, но никакие реальные дела не последовали. Непонятно вообще, как это может работать. Смогут ли Сирия и Израиль быть членами одной региональной организации? Как гармонизировать правила Средиземноморского союза с законодательством ЕС? Звонкая концепция с врожденными внутренними противоречиями не останавливает французов, которые все это видели заранее…

* * *

Нет ничего, что бы как то выделяло этот союз и давало ему какую-то основу для существования, за исключением, может быть, какой-то пока непонятной зоны свободной торговли, но французы пытаются вдохнуть в него жизнь. Политическая и экономическая географии Франции заставляют совершать такие попытки. Стране трудно согласовать свои интересы с германскими, но она отчаянно хочет найти основу для сохранения сложившегося сразу после 1945 года европейского порядка. Франция видит, что Британия не является подходящей силой для этого — она скорее работает в направлении сохранения так называемого англо саксонского единства (очень архаичной концепции, если всерьез задуматься над этим). Как уже отмечалось, Франция — не только североевропейская, но и южно-европейская, средиземноморская страна. Причем самая сильная в этих регионах, очень фрагментированных, даже можно сказать расколотых. Франция должна стремиться найти свои шансы там как возможные альтернативы существующим связям внутри ЕС.

Франция сохраняет гораздо более тесные отношения со своими бывшими африканскими колониями, чем Британия — со своими, внутри Британского содружества. Франция имеет там почти что постоянное военное присутствие, временами оно становится решающим фактором, когда происходят прямые французские вмешательства. Бывшие французские колонии были гораздо менее готовы к независимому существованию к моменту обретения ими суверенитета, чем колонии британские. Такая неготовность в какой то мере компенсировалась все это время полуколониальным отношением со стороны бывшей метрополии.

На Ближнем Востоке Франция выстраивала отношения одновременно с Сирией и Ливаном. Она не решилась на свое прямое вмешательство в Сирии только потому, что поняла, что США не присоединятся к ней в этой авантюре. И Ливан, и Сирия стали французскими протекторатами после Первой мировой войны. Геополитические интересы Франции там и во всей Северной Африке были значительными и долговременными. Идея Средиземноморского союза не была откровенно безумной потому, что Франция уже была в какой-то мере центром торговли в Средиземноморском регионе.

Израилю могла понравиться перспектива своего присоединения к этому сообществу, если исламские государства согласились бы на это. Турция, уже которое десятилетие топчущаяся на пороге ЕС, также могла бы с готовностью войти в новый союз. Таким вот странным образом то, что на первый взгляд может восприниматься в качестве нелепой затеи, обретает свой смысл и начинает получать объяснение, почему европейцы рассматривают этот проект относительно серьезно. До североевропейской индустриальной революции Средиземноморье было одним из богатейших регионов на планете — при сохранении его разделения на мусульманскую Северную Африку и христианскую Южную Европу, пусть не всегда мирного.

При любом исходе затеи со Средиземноморским союзом французы теряли бы немного в случае провала и могли бы приобрести очень весомое дополнение к своим позициям внутри Евросоюза. Насколько весомое — это зависит от того, какой объем материальных ценностей сможет производить организация с французским лидерством. Это остается неясным. Если удастся в ее рамках гармонизировать развитые и достаточно большие экономики Франции, Италии, Турции с огромными запасами энергоносителей в Алжире и Ливии, могут открыться значительные возможности. А Франция получит региональное лидерство, которое она утратила в рамках Евросоюза.

Перспективы сближения стран внутри Средиземноморского союза до уровня, хотя бы приближающегося к существующему в ЕС, нереальны. Не просматривается ни одна региональная сила, которая по-настоящему была бы в этом заинтересована. Пока абсолютно неясно, что будет удерживать страны участницы вместе, как и то, какие непосредственные преимущества от своего участия они получат, особенно сама Франция. Непонятно, сможет ли организация существовать без серьезных внутренних конфликтов, принимая во внимание, как много стран членов относятся друг к другу откровенно враждебно.

Тем не менее, как бы ни многочисленны были знаки вопроса по поводу будущего Средиземноморского союза, он является единственно возможным открытым путем для развития Франции в качестве регионального центра, если только каким-то образом она не окажется конкурентоспособной по отношению к Германии путем резкого повышения продуктивности своей экономики. Учитывая насущные требования французского электората, высокую безработицу в стране, правительство будет вынуждено проводить политику, которая не позволит Франции в обозримой перспективе даже приблизиться к уровню Германии. Неэффективность, имеющая структурные корни, преследующая Францию все десятилетия с момента начала ее индустриализации, сохраняется по сей день.

Внутри ЕС Франция будет только сдавать позиции. Без ЕС, в одиночку она будет только изолированной страной с минимумом возможностей. Ее средиземноморская стратегия не является очевидно выигрышной альтернативой, но это хотя бы какая то мыслимая альтернатива.

* * *

Все это приводит к выводу, что пограничная территория между Францией и Германией, скорее всего, останется мирной, несмотря на то, что отношения между двумя странами будут охлаждаться. Хорошая модель, иллюстрирующая такой тезис, — Бельгия, где валлоны и фламандцы по-прежнему объединены в рамках одного искусственного государства, появившегося на свет в свое время исключительно в ответ на британскую обеспокоенность. Фламандцы стали богаче, валлоны — беднее; трения между этими группами сильнее. Неясно, сможет ли Бельгия вообще сохраниться — говорю абсолютно искренне. Может быть, и сможет, но сам факт, что существуют большие сомнения на сей счет, является важнейшим раздражающим моментом для Европы, которая не терпит таких кризисов.

Бельгия должна восприниматься как некая метафора отношений между французской и немецкой нациями, хотя и неточная. В нынешнем «браке» между Францией и Германией ни те, ни другие не хотят «развода». В «браке» же фламандцев и валлонов стремление к «разводу» уже вполне отчетливо, многие бельгийцы настроены именно так. Германия становится богаче, Франция — беднее. Немцы не выражают большого желания тащить за собой Францию как обременяющую ношу. Но они не хотят и терять политическое и психологическое чувство безопасности, что вытекает из отношений с Францией. Французы не хотят сдавать своих позиций в Евросоюзе и в Европе вообще, но их страна не может бесконечно выдерживать экономический спад.

Как в любом браке, находящемся не в лучшем состоянии, стороны гонят от себя мысли о разводе, но сильнейшие чувства, ранее крепко державшие людей в паре, ушли. Германия уже не ищет искупления. Франция более не страждет доминирования в объединенной Европе. Обе страны, однако, имеют соседей и соседок, которые весьма привлекательны и охотно флиртуют. Развод может сохранить дружеские отношения. Дорога Е25 будет по-прежнему воплощением и индикатором мира. А что будет происходить к югу от Франции — это уже совсем другая история.

Великобритания

…Кое-кто утверждает, что, стоя на скалах Дувра, можно на горизонте увидеть побережье Франции, а значит, и Европейского полуострова. У меня это никогда не получалось. Кто-то даже говорит, что можно услышать грохот проходящих под ногами по Евротоннелю поездов. Тоннель — это несколько парадоксальное британское явление. На поверхности воды Ла-Манша охраняют подступы к Британским островам, все так же, как и на протяжении столетий до этого, охраняли Британию от вторжений с континента. Тоннель же, наоборот, соединяет острова с континентом, тем самым «подрывая» их изолированный статус. Этот парадокс высвечивает извечный вопрос британской истории и стратегии: какое отношение Великобритания имеет к континентальной Европе, Европейскому полуострову? А будущие перспективы полуострова в значительной степени зависят от того, какой будет дан ответ на этот вопрос.

Взглянем на географию Ла-Манша с большего расстояния. Он соединяет Атлантический океан с Северным морем, которое расположено между Британскими островами и Скандинавией, которые хоть и находятся в Европе, но не являются частью Европейского полуострова. И британская, и скандинавская культуры имеют много общего — они построены вокруг протестантства и моря. Норманны в 1066 году, отплыв из Франции, пересекли пролив и завоевали Англию, коренным образом ее преобразив. На протяжении многих веков Британия теснейшим образом взаимодействовала со скандинавскими странами, Голландией, Бельгией и Францией. У меня в голове крутится мысль о крупнейшей англо-голландской нефтяной компании Royal Dutch Shell, а также о десятках других, менее крупных, но тоже англо-голландских. Думать о проливе только в контексте взаимодействия Британии с Европейским полуостровом недостаточно — надо особо выделить ее взаимодействие со странами Северного моря и Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ), о которой мы говорили ранее и которая была в свое время была создана Великобританией в качестве альтернативы Европейскому экономическому сообществу (ЕЭС).

Бассейн Северного моря, связи, исторически сложившиеся между странами, выходящими своими береговыми линиями к этому морю, в известной мере выделяют эти страны и регионы из общего контекста жизни Европейского полуострова. Их общее население относительно мало, их совокупные ресурсы не сравнятся с немецкими. Но этих ресурсов хватает, чтобы вовлечь Данию, Голландию, даже часть Франции в некие особые взаимоотношения, являющиеся подобием альтернативы отношениям со славными силами Европейского полуострова. В общем, эта особенность региона является дополнительным фактором, способствующим фрагментации полуострова; фактором, не слишком сильным, но потенциально подрывающим единство в достаточной мере, чтобы его просто можно было бы проигнорировать.

Великобритания и по населению, и по мощи является важнейшей силой региона. Она в течение столетий была маховиком развития Европейского полуострова. В то время как континентальные нации в основном смотрели друг на друга, готовясь отражать угрозы соседей, Британия, со всех сторон окруженная морями, имела возможность мыслить глобально и стремиться к глобальным же целям.

Конечно, она была вовлечена в дела полуострова, но только в той мере, в которой сама для себя считала необходимой, — в отличие от Франции и Германии, которые не могли себе позволить просто проигнорировать происходящее у соседей. Великобритания выстраивала свои экономические и военные отношения с ними таким образом, что очень часто имела возможность полностью определять ход событий на полуострове исключительно к своей выгоде, исходя из своих интересов, которые всегда состояли в том, чтобы поддерживать напряженность между основными центрами силы на полуострове и поощрять их полную сконцентрированность на внутриевропейских делах.

* * *

Существует много причин, почему Европа за все века не смогла объединиться. Фактор Северного моря не является главным, однако один из важнейших факторов находится рядом — Ла-Манш. Это — узкий пролив, отделяющий Британию от Европейского полуострова. Его узость является очень коварной. Воды Атлантики и Северного моря устремляются в разные стороны, в зависимости от приливов и отливов, что сильно затрудняет навигацию. Погоды стоят холодные, дождливые, ветреные, постоянно меняющиеся. Пересечь пролив в любом направлении было исторически непростым делом.

В июне 1944 года, при подготовке вторжения союзников в Нормандию основной головной болью была погода и то, как ее капризы могут отразиться на состоянии вод Ла-Манша. Одной из главных забот военного командования было, как бороться с морской болезнью в десантируемых войсках. Неспокойные воды Ла-Манша делали морскую болезнь среди пехотинцев, погруженных на транспортные суда, серьезной угрозой их боеспособности после высадки на французском берегу — пехота могла оказаться просто не способной немедленно вступить в схватку. Союзникам нужны были идеальные условия, которых они не получили. До и после операции на побережье накатывались атлантические шторма, вторжение буквально втиснули в узкое временное окно между ними. Она оказалось удачным, несмотря на то что массовой морской болезни избежать не удалось.

Тем не менее, дважды за всю историю произошли успешные вторжения чужестранцев на Британские острова, которые были завоеваны сначала римлянами, затем норманнами. Но это было очень давно. Начиная с шестнадцатого века пролив успешно противостоял всем попыткам вторжения извне. В XVI веке разгромленными оказались испанцы, в девятнадцатом — Наполеон, в двадцатом — Гитлер. У всех этих завоевателей были мощнейшие армии, но никому не удалось форсировать пролив, высадить войска и закрепиться на островах. Однако не только морские волны во всех этих случаях останавливали захватчиков. Страну защищал Королевский военно-морской флот.

Начало этому флоту положили не какие-то стратегические планы и замыслы, а простое желание заполучить богатства испанской короны. По мере того как сокровища из Южной Америки текли через океан широкой рекой в Испанию, у Англии было два серьезных основания присмотреться к этому потоку. Во-первых, объем ценностей был так велик, что соблазну поживиться ими было трудно сопротивляться. Во-вторых, связанный с завоеваниями в Новом Свете рост испанского военного флота представлял прямую угрозу безопасности самой Англии. Если испанцы смогли установить контроль над просторами Атлантики, то что им помешало бы сделать то же самое с водами вокруг Британских островов? При таком развитии событий Британия становилась беззащитной.

Через некоторое время британский флот стал самым мощным в Европе, а после разгрома Наполеона в Трафальгарской битве — просто стал единственной глобальной военно-морской силой, на основе которой была и построена вся Британская империя. В конце девятнадцатого века она была самой большой из европейских империй. А британский флот выполнял роль имперского полицейского, а также, что даже более важно, охранял морские торговые пути как внутри империи, так и между империей и остальным миром, что обеспечивало безопасную торговлю в мировых масштабах.

Безопасность Британии — союза Англии, Шотландии и Ирландии, а впоследствии только Англии и Шотландии, когда Ирландия, за исключением своей северной части, вышла из него, — полностью зависела от способности поддерживать господство на море. Его потеря означала неминуемую потерю империи. Лучший способ разгромить неприятельский флот — это сделать так, чтобы враг такой флот не смог вообще построить. А лучший способ предотвратить создание флота — заставить потенциального противника сконцентрировать ресурсы на сухопутных войнах, чтобы сил на строительство флота просто не оставалось. А — в свою очередь — это лучше всего достигалось политикой взращивания взаимного недоверия между континентальными державами.

Но взращивать то особо ничего и не приходилось — эти державы и так не доверяли друг другу и враждовали между собой. Поэтому от Британии требовались минимальные усилия для поддержания необходимого уровня этого недоверия, что выражалось в постоянном лавировании и поддержке то одной, то другой противостоящей стороны. В результате все это выливалось в бесконечное балансирование и использование вражды внутри Европейского полуострова в целях национальной безопасности Британии.

Подобная политика, конечно, сталкивалась с проблемами и не всегда работала. Иногда на полуострове появлялись мощные государства, которые ломали выстраиваемую британцами систему, добивались доминирования на полуострове, а тем самым бросали вызов Британии. Испания, Франция, Германия — каждая в свое время почти что добивалась успеха. В этих экстремальных случаях дипломатическое и экономическое балансирование не помогало, британское морское господство оказывалось в долгосрочной перспективе под реальной угрозой. Тогда Британии приходилось вступать в войны на суше.

Британия всегда имела относительно небольшую армию, которая использовалась как «высокоточное оружие», которое рассчитано не на массовое применение в грандиозных военных кампаниях, а скорее, как на решающий аргумент в ограниченных баталиях, позволявший их выигрывать и тем самым подрывать сами основы существования новых мощных держав, как это было в битве при Ватерлоо. Недостаток такой стратегии состоял в том, что с противником не всегда было возможно справиться «точечными» ударами. В обеих мировых войнах Британия оказалась вовлеченной в длительные военные кампании на истощение, которые в конце концов привели к закату британской глобальной мощи.

* * *

Джордж Оруэлл как-то привел такое определение британцев: «скопище тупых, но порядочных людей, холящих и лелеющих свою тупость за оградой из четверти миллиона штыков». Четверть миллиона штыков — это не так много для континента, где страны оперировали миллионными армиями. Что интересно в этой цитате, Оруэлл своим цепким взглядом точно уловил характерные черты британцев: тупость и порядочность. Он ценил порядочность и не особо беспокоился насчет тупости. Так или иначе, это бы британский взгляд на самих себя, содержащий очевидный парадокс.

Британия столетиями манипулировала европейской политикой, заслужив прозвище «вероломный Альбион». Европейцы воспринимали британскую роль в делах континента как холодное следование своим интересам безотносительно данным ранее обещаниям и принятым на себя обязательствам. Отсюда — вероломство.

Однако под прикрытием всех манипуляций британцам удалось создать огромную империю. Они распространили свое господство над сотнями миллионов индусов, строя различные альянсы, лукаво манипулируя всеми и всем, одновременно задействуя минимум грубой силы. Эти же методы применялись при захвате командных экономических позиций в Китае. То же самое имело место в исламском мире.

Трудно себе представить, что все это сделали тупицы. Но одновременно не менее трудно принять, что все это сделали порядочные люди. Британскую историю отличают блеск, хитрость, жестокость. Однако же Оруэлл отмечал тупость и порядочность. О чем это он?

У Бернарда Шоу в «Цезаре и Клеопатре» была сцена, когда Британ среагировал на описание Теодотом брачных обычаев в Египте словами: «Цезарь, это неправильно». Пытаясь успокоить разгневанного Теодота, Цезарь отвечает: «Прости его, Теодот. Он варвар и думает, что обычаи его племени и острова — законы природы».

Британия завоевала полмира. В составе империи можно было найти практически все мировые культуры. Однако сами британцы оставались по сути провинциалами. В отличие от персов, римлян и греков, которые также в свое время создали империи, британцы просто не поверили, что другие культуры могут превосходить их собственную. Они двигались дальше, свято веря, что их привычки и традиции, какими бы мелкими они ни были, — это и есть то, что определяет всю цивилизацию.

Британ был шокирован египетскими традициями королевской свадьбы, причем не просто тем, что они отличались от того, к чему он привык. В его глазах эта египетская традиция нарушала правила приличия. Цезарь, будучи благородным римлянином, прекрасно понимал провинциальную ограниченность Британа. Каждое общество имеет свои собственные традиции. Однако иногда кажется, что британцы абсолютно уверены, что их традиции есть единственно правильный образ жизни, несмотря на свою сегодняшнюю осведомленность о том, что у каждого народа есть свои обычаи.

Я вспоминаю, как на заре своей карьеры оказался на ужине в знаменитом английском университете. Я вырос в доме, где процесс приема пищи был просто вопросом того, как управляться ножом и вилкой, иногда еще и ложкой. А тут я был просто поражен сложностью британских ритуалов, связанных с едой. Что для меня было простейшим делом, для британцев было связано с выполнением многочисленных и абсолютно чуждых для меня произвольных правил. Я никогда не видел до этого такое множество столовых приборов, использование некоторых представляло полную загадку. Я также не был знаком с процедурой поглощения супа, сложной и крайне длинной. Предполагалось, что каждый сидящий за тем столом, будучи соответствующе образован, должен в совершенстве владеть всеми приемами благородного поглощения пищи. Будучи полностью сбитым с толку, что я должен брать с помощью чего, в какую сторону я должен наклонять голову, когда подношу ко рту ложку с супом, а также направлением, в котором надо мешать суп в тарелке, я, конечно, окончательно запутался. Мои хозяева деликатно сделали вид, что не заметили моего позора, того, что я очевидным образом не являюсь культурным человеком.

Позднее я женился на женщине из тех слоев австралийского общества, которые до сих пор помнят о своих английских корнях и которые рассматривают правила поведения за столом, в которых они были воспитаны, как законы природы. По истечении некоторого времени мы пришли к компромиссу, я научился вести себя за обедом и ужином в соответствии с ее предпочтениями. Она прекрасно знала, что это все были лишь старые традиции и больше ничего, но так и не смогла отказаться от внутреннего ощущения, что следование этим традициям и есть единственно возможный способ цивилизованного, культурного приема пищи. Конечно, когда ее нет поблизости или она просто не видит, я просто пью суп из чаши.

Она слишком не соответствует оруэлловскому определению «тупица», которое трудно понять, глядя на британскую историю. Однако эта «тупость» стала тем, что дало Британии силу империи. Британцы теперь приняли как данное, что в мире есть много культур, более того, им очень интересно знакомиться со всеми этими культурами. Но в глубинах своих душ они верят, что даже такие тривиальные вещи, как «правильное» поглощение супа — это не просто их традиция, а закон природы.

* * *

Приверженность британцев своей культуре как к некоторому абсолютному закону природы может выглядеть со стороны провинциальностью, даже напоминать поведение варваров, но именно из нее произошел тот свод правил, который сплотил британцев, а также во многом перестроил жизнь их колоний по британским лекалам. В британской «тупости» и «унылости» скрывалась огромная властная сила. От их открытого нежелания допускать какие то отклонения от традиций повседневной жизни действительно веяло какой-то унылостью, отсутствием воображения. Но оно заставляло другие народы, которые волей неволей стремились подражать всемогущим британцам, перенимать эти обычаи и встраивать их в самые глубокие аспекты своей жизни. Чувство своей невоспитанности, даже какой-то неполноценности за ужином само по себе является серьезной силой по продвижению британских идеалов. И все это было гораздо более благопристойным орудием британской экспансии, чем грубая сила.

Британия сотворила колонии в Северной Америке по своему образу и подобию. Даже те, кто радикальнейшим образом расходился во взглядах (с метрополией) на все, делал это очень английским образом. Через какое-то время Соединенные Штаты стали самым серьезным вызовом и британской культуре, и британскому господству.

Америка была когда-то главным звеном в имперской цепи. Она же стала началом падения империи. Частично это произошло по причинам, лежащим в области культуры. Американцы воплотили британский философский подход к жизни в виде конкретных организационных структур. Принципы их построения затем оказали большое влияние уже собственно на британские общественные и государственные институты. Но что еще важнее — основой Америки была иммиграция, с все новыми волнами которой американская культура постоянно менялась.

Оставим в стороне то влияние, которое оказала на Британию послевоенная иммиграция. Скажем только, что американская культура с ее неформальностью и меритократией подрывали основы культуры британской в значительно большей степени, чем любой другой страны на Европейском полуострове. Частично это может быть также объяснено тем, что британский изоляционизм и британская «тупость» просто не справились с растущей глобальной мощью Соединенных Штатов. Самым очевидным образом это проявилось в утрате британского контроля за Мировым океаном, который перешел к США. А это означало утрату своей империи.

Интересы США во многом походили на британские, даже, можно сказать, совпадали с ними. Геополитически США также можно рассматривать как остров, только значительно бóльших размеров. Он точно так же нуждался в защите от вторжения со стороны моря. Поэтому в свое время главной угрозой для США была главная мировая морская держава — Великобритания. Между странами случались военные столкновения — в 1812 году, периодические конфликты по поводу Орегона, во время американской Гражданской войны.

Интересно отметить, что по окончании Первой мировой войны Соединенные Штаты разработали несколько военно-стратегических планов. Один из них назывался Военный план «Красный», который рассматривал вопросы обороны от британского нападения и оккупации США со стороны Канады. Конечно, это был совершенно надуманный документ, один из тех бессмысленных планов на случай непредвиденных обстоятельств, которые военные штабисты разрабатывают просто потому, что им надо что-то делать. В то же время сам факт того, что и даже такой план существовал, весьма примечателен.

Великобритания не имела планов вторжения в США. Но она конкурировала со Штатами за господство на одной и той же акватории — в Атлантике. США в то время были крупнейшим мировым экспортером, поэтому критически нуждались в свободном доступе к Атлантике. Британии океан нужен был для контроля за частями своей империи. Намерения меняются, возможности значат больше (чем намерения). Несмотря на то что до настоящих трений дело не доходило, американцы чувствовали себя несколько неуютно, находясь перед фактом наличия британских военно-морских баз в Западном полушарии. Великобритания стала испытывать серьезное беспокойство по поводу роста американской морской мощи начиная примерно с 1900 года.

Эти соображения вышли на первый план с началом Второй мировой войны. Великобритания попала под серьезнейшее давление со стороны Германии после падения Франции. Тогда США согласились передать Британии пятьдесят старых эсминцев. В обмен на это британцы передали США в аренду на девяносто девять лет свои земли и военные базы в Западном полушарии, включая Багамы, южный берег Ямайки, Сент-Люсию, западный Тринидад, Антигуа, части Британской Гвианы, а также права на создание баз на Бермудах и Ньюфаундленде.

Получилось, что в обмен на 50 эсминцев Британия отдавала все свои базы в западном полушарии, тем самым снимая даже гипотетическую угрозу для США, а также отказываясь от возможностей являться военно-морской силой где бы то ни было в Северной Атлантике. США предоставили Британии то, в чем она нуждалась в тот момент больше всего — эсминцы для борьбы с немецкими подводными лодками. Взамен на помощь в сдерживании Германии Британия согласилась на коренные изменения баланса сил во всей Северной Атлантике в пользу США.

* * *

После войны Америка стала первой державой в истории, которой удалось взять под свой контроль все океаны мира. Она изгнала из Тихого океана и японцев, и англичан, и французов. Она получила господство в Северной Атлантике. А с помощью НАТО получила частичный контроль над Королевским флотом, точнее над частью того, что от него осталось.

Это было концом Британской империи, которая по своей сути была морской. А Британия более не контролировала основные морские пути. Америка не имела никакого интереса в защите Британской империи. Поэтому можно сказать, что, несмотря на множество других причин распада империи, основным фактором этого было то, что США воспользовались отчаянным положением Британии в 1940 году и перехватили лидерство в Северной Атлантике.

После потери империи и установления американского господства на Европейском полуострове Британия стала только одной из европейских наций в ряду многих. Несмотря на свою формальную победу в войне, она лишилась своих ключевых владений. Все это привело к изменениям в поведении Британии на международной арене. Ранее оно определялось целью поддержания баланса сил на полуострове. Теперь же она оказалась вынужденной сконцентрироваться на своем собственном балансировании между Соединенными Штатами и остальной Европой. Можно сказать, что Британия по-прежнему балансирует, но сейчас это носит более сложный характер.

Отношения Британии со странами Европейского полуострова после потери империи были весьма замысловатыми, что не ново. Британия всегда сочетала тесные отношения с Европой с известной отстраненностью от европейских дел. В восемнадцатом веке высшие классы европейских стран подражали французам. К концу века девятнадцатого место французов заняли англичане, ставшие примером даже в манере вести себя и одеваться.

Отчасти это объяснялось тем, что во все королевские дома Европы входили отпрыски королевы Виктории. Но главное — в Британии было то, что достойно подражанию. Ее глобальная мощь и развитая экономика как следствие индустриальной революции придали новый блеск старым традициям. Подражая им, кому то удавалось даже приобщиться к могуществу. А обладая еще более сложными традициями, следовать которым было возможно, только если родиться и вырасти в их атмосфере, британское высшее общество, и даже средний класс ощущали свое некое превосходство над всей остальной Европой. Какой-либо молодой британец, путешествуя по континенту и посещая Афины, Рим, Париж, чувствовал свое там благоговение перед историей и поэтикой этих мест, а не перед людьми, в то время этим места населявшими. Как брак, который не в полной мере удался, обе стороны были связаны друг с другом страстью, но разделены более мелкими и прозаическими моментами, такими как уважение, доверие, ощущение общей судьбы.

После войны вместе со своей глобальной мощью Британия утратила и свое очарование. Европейцы получили новый образец для подражания — Соединенные Штаты с их глубоко отличавшейся культурой. Очарование Британии было в сложности и таинственности ее культуры. Очарование Америки — в нарочито небрежной открытости своей. Если британцы старались не допустить иностранцев и представителей низших классов и сословий до самых глубин своей традиционной культуры, то американцы, наоборот, требовали мягкого, но безапелляционного подчинения своей культуре, построенной вокруг того склада ума, который нашел свое материальное воплощение в компьютере, вокруг обедов, предназначение которых — «заправиться» энергией, а не наслаждаться процессом, вокруг культа успеха, который требовал себе в жертву ни больше, ни меньше, а всю человеческую жизнь.

Европейцы привыкли жить в своих больших семьях. Американцы перемещались туда, где есть работа. Мы с женой воспитали четырех детей, все они сейчас живут в разных городах, ни один — в нашем. Они — американцы, для них карьера стоит на первом месте. Мы это понимаем, так как мы такие же. Семья становится вторичной, на первый план выходит мобильность в погоне за успехом.

Европейцы оказались очарованными американскими привычками так же, как до этого были очарованы привычками британскими. Более того, американская культура открыта для представителей всех классов. И даже еще более, американская культура отвергает вежливое дистанцирование. Но с другой стороны, выдвигается негласное требование быть таким же, как американцы, открытым для всех, и это требование носит абсолютный характер. Британцы оказались посередине.

* * *

Во время кризиса 2008 года немцы и французы заговорили об «англосаксонском» подходе к экономическим проблемам. Оставим в стороне их ошибки в понимании этнического состава американского населения в двадцать первом веке так же, как и последующие серьезнейшие трудности с Европейским Союзом. Заметим тут только то, что сознание континентального европейца помещает Британию вместе с США, считая, что она полностью восприняла американскую культуру и американскую экономическую модель, которая находится в сердце американской культуры.

Европейцы видят, что британцы — «не совсем европейцы». Американцы рассматривают британцев как неамериканцев. Сами же британцы видят себя и как уникальную нацию, и как часть обоих лагерей. Самый крупный торговый партнер Великобритании — Евросоюз в целом. Но картина меняется, если рассмотреть взаимодействие с отдельными странами мира. В 2013 году Соединенные Штаты закупили британских товаров больше, чем какая-либо другая страна — на США пришлось 13,4 % всего британского совокупного экспорта. Германия оказалась второй в списке — 9,8 %. Далее следуют Голландия, Франция, Ирландия. Эти четыре европейские страны вместе потребляют 31 % британского экспорта — то есть почти его треть идет непосредственно через моря, окружающие британские острова. Еще 10 % в Бельгию и Скандинавию. Выходит, что на страны бассейна Северного моря приходится около 40 %.

Получается, что существуют два главных направления внешнеэкономического взаимодействия Великобритании: самое широкое — бассейн Северного моря и других вод, непосредственно примыкающих к островам, и второе — Соединенные Штаты, которые являются крупнейшим партнером, если рассматривать страны по отдельности.

Получается, что Евросоюз в целом не так уж и важен для Британии — ведь основное ее взаимодействие сосредоточено на тех странах ЕС, с которыми исторически сложились теснейшие связи еще до образования ЕС; с регионом, который веками был центром британских интересов и ход дел в котором определяли национальную безопасность. Великобритания вернулась к своему географическому ядру. И одновременно с этим она сохраняет привилегированные отношения с США — своим крупнейшим партнером. Остальной мир, включая Китай и другие страны Евросоюза, все вместе составляют менее половины британского экспортного рынка. Британия не хочет зависеть от Европейского центробанка в решении текущих проблем, она не хочет оказаться в центре борьбы стран полуострова друг с другом.

Для поддержания нужного баланса Британия развивает свои отношения с США — своим главным партнером. Причем это не просто экономические отношения. Британцы сохраняют весьма мощную по европейским меркам армию даже после всех сокращений финансирования. Что дают вложения в армию? Британия не обладает способностью действовать самостоятельно в большинстве регионов мира. Но наличие существенной военной силы в качестве союзника приводит к появлению зависимости США от Британии, что дает необходимый баланс и с Европейским Союзом. Мы могли наблюдать все эти хитросплетения на примерах войн последнего десятилетия, которые вели США в исламском мире.

Роль британской армии нетривиальна. В отличие от большинства других союзников по НАТО, эта армия не носит символический характер. В частности, британский спецназ выполнял критические миссии во многих операциях. Однако наибольшие выгоды из существования крупных британских сил США извлекают на политическом поле. Лучше всего это иллюстрируется на примере иракской кампании: в то время как Франция и Германия встали в оппозицию действиям США, Британия — вместе с множеством мелких европейских государств — поддержала их, что придало всей операции видимость большей законности, так как она становилась не односторонней американской войной, а действиями союзников.

Готовность, с которой Британия участвует в американских войнах, многие критикуют. Однако она служит нетривиальным целям. Так, Франция часто рассуждает о своих особых отношениях с США, но это все в основном слова, а не дела. Британские же особые отношения с Америкой подкреплены реальными делами. Поэтому Британия имеет возможность апеллировать к США по мере надобности, получать доступ к американским технологиям, вообще купаться в лучах американской славы и успехов. Поэтому Британия, будучи далеко не самой сильной державой в Европе, может эффективно увеличивать свой международный вес, потому что все понимают, что за ней всегда стоят США.

Британцы продолжают балансировать и, как всегда, этот процесс сложен и распадается на много слоев. Цель всегда одна — поддержание способности Британии защищать свои национальные интересы в той мере, в какой это вообще возможно, без своего неконтролируемого вовлечения в события, которыми невозможно управлять. Как всегда, Британия старается избегать неприятностей, манипулируя тем, кто ее окружает. В конце концов, Британия манипулирует и Америкой, и Францией, и Германией, и всеми остальными, при этом никогда не допуская чьего-то полного господства. Для сохранения своих позиций она проводит стратегию следования в фарватере США в военных кампаниях. Она использует свое членство в ЕС для получения свободного доступа на некоторые рынки, при этом избегая полностью погружаться в эти рынки.

Основная опасность для Британии исходит от того, кого она использует для балансировки своих отношений с Европой — от Соединенных Штатов. Британия сегодня является региональной державой, США — глобальной. В то время как Британия балансирует между США и ЕС, сами США пытаются найти баланс между регионами и общий баланс мировой системы в целом. Британия является частью этой американской игры, участием в которой она обеспечивает себе пространство для маневра, оставаясь полезной для США. Это означает то, что Британия постоянно сталкивается с выбором между своей вовлеченностью на вторых ролях в американские конфликты и потерей своего влияния, а значит, и необходимого ей баланса. В общем, положение Британии уникально — ей необходимо участие в конфликтах для сохранения (окольными путями) пространства для маневрирования.

* * *

Сегодня конфликты, которыми управляла Британия, остались в прошлом. Она, может, и будет влиять на дела полуострова, но она не будет играть в этом решающую роль и определять, каким образом окончится тот или иной конфликт. Она может оказаться вовлечена в миротворческие операции в своих бывших колониях, но она не будет вести колониальные войны. В Северной Ирландии этническая вражда может вспыхнуть вновь, но Британия не будет воевать для того, чтобы заставить ирландцев покориться. Этот период в британской истории закрыт.

Как результат, Ла-Манш будет оставаться спокойной пограничной областью, точки возгорания там не наблюдается.

Как и с Рурским регионом, вероятность конфликта низка. Но если произойдет раскол Бельгии, если крайне левые или крайне правые во Франции получат существенные властные полномочия, ситуация может полыхнуть. Однако, к счастью, это все пока только очень теоретические «если». До тех пор пока США господствуют в Мировом океане, а Британия сохраняет свои отношения с Америкой, странноватая британская культура будет мирно существовать в окружении своих соседей, спокойно выдерживая внешнее влияние.

Какая-либо мировая точка возгорания может иметь британский след, как это бывало в истории, причем необязательно этот след появится в результате решений самих британцев. Например, по мере того как интенсифицируется российское участие в мировых конфликтах эпохи после окончания холодной войны, Соединенные Штаты могут оказаться глубоко вовлеченными в события на пограничных территориях между Россией и Европейским полуостровом.

Если такое случится, то британцы волей неволей должны будут встать рядом с американцами. Это будет ценой, которую Великобритании придется заплатить за свое право участия в решении судеб регионов и всего мира после конфликтов.

Правда, есть еще один непредсказуемый фактор — Шотландия, которую Англия завоевала в семнадцатом веке и включила в Соединенное Королевство. Британский флаг соединяет в себе флаг Шотландии — крест Святого Андрея, с флагом Англии — крестом Святого Георгия. В образовавшемся союзе Англия занимала господствующее место, но шотландцы, хоть и недовольно ворчали, не видели серьезных оснований для бунта. Именно шотландское Просвещение, делавшее упор на практические аспекты рыночной экономики и развитии техники, являлось интеллектуальным двигателем промышленной революции во всей Британии, а значит, и повсюду в мире. В наше время именно Шотландия явилась тем регионом, который оказался непосредственно вовлеченным в бум вокруг нефтяных месторождений в Северном море.

В настоящее время движение за независимость Шотландии набирает силу. Сорок пять процентов голосов на референдуме было отдано за отделение от Великобритании — поразительное число. Оно отражает текущую революционную европейскую тенденцию, согласно которой каждая нация или даже национальная группа заявляет о своем праве на самоопределение, в результате чего Европа все больше и больше фрагментируется на все более мелкие части. Шотландская борьба за независимость имеет под собой в большей степени экономическую подоплеку, а не какой-то горячий национализм. Британское сопротивление этой тенденции также имеет экономические основы, а не остатки имперской гордости или гнева, которые были причинами вековых войн.

Что стоит особо отметить в связи с шотландским стремлением к национальному суверенитету, так это отсутствие пассионарности обеих сторон. Вспомним «бархатный развод» чехов и словаков — но там внешние силы насильно объединили их в одно государство после Первой мировой войны. Эти народы никогда не испытывали восторга от такого своего единства. Но единство англичан и шотландцев выросло на крови, шотландцы оказались побеждены, англичане победили после многочисленных баталий, интриг и предательств. Между народами должна была существовать какая-то «ядерная энергия» отталкивания, грозящая вырваться наружу, когда связи, держащие атомные частицы, рвутся. Здесь такого не наблюдается. Когда-то в прошлом, в глубине веков эта энергия куда то утекла, англичане и шотландцы ее потеряли. Шотландцы могут захотеть отделиться, если захотят — отделятся. Но без ожесточенности, присутствовавшей при отделении Ирландии от Соединенного Королевства или во время беспорядков в Северной Ирландии.

Меня не удивит, если в конце концов шотландцы покинут союз или если англичане будут этому препятствовать. Неудивительно, если все это будет крайне мирно. Перефразируя Оруэлла, можно сказать, что англичане — порядочные люди, пока являются тупицами. Шотландцы также воспитаны в таких традициях. Даже если тут не появится никакая точка возгорания, шотландцы докажут, что национализм в Европе жив и чувствует себя неплохо. Они также могут доказать великую вещь, что в наше время национализм не обязательно произрастает из ненависти к другим народам, в большей степени он исходит из большой любви к народу собственному.

Часть 2. «Горячие точки» Средиземноморья

Арена многовековой борьбы

Средиземное море является естественной южной границей Европейского полуострова. Оно является закрытым водоемом, который имеет два выхода в мировой океан. Один из них — на западе, через Гибралтарский пролив. Второй — на востоке, через искусственный Суэцкий канал. В мире есть и другие моря подобного «закрытого» типа, но, пожалуй, нет ни одного другого, сравнимого по размеру, которые настолько же изолированы от океанских пространств.

Ни одно море не оказало такое громадное влияние на ход всемирной истории. Средиземноморье дало начало иудаизму и христианству, оно во многом стало центром исламского мира. Истории древних Греции, Рима и Египта неразрывно связаны с этим морем, которое связывает (или разделяет?) Европу и Африку, а их обеих — с Азией. Путешествие Колумба в 1492 году берет свое начало из Средиземноморья и было обусловлено политическими хитросплетениями тех времен вокруг морских путей. Сам факт того, что море является южным рубежом Европы, делал его на протяжении веков областью всевозможной политической турбулентности и ареной борьбы за влияние.

Северный берег Средиземного моря исторически является христианским, за исключением Турции и части Балкан. Южный берег — это Северная Африка, которая также исторически является мусульманским регионом. Восточный берег — Левантийское побережье и лежащие непосредственно за ним земли — является домом для многочисленных религий и сект. Тут можно найти практически все течения в исламе, христианстве и иудаизме. Здесь сохраняются следы тысячелетних войн и массовых переселений народов. Миграционные волны захлестывают эти берега и сегодня.

Все части Средиземного моря образуют единое целое. Протяженность моря с востока на запад — около 3800 километров, а в самом узком месте с севера на юг — менее 150 километров, а в самом широком — более 800 километров. Два берега моря сходятся на минимальное расстояние в районе Гибралтара и сливаются друг с другом в Леванте. Любое локальное событие в каком либо месте региона потенциально способно оказать влияние на дела всего Средиземноморья.

Это было справедливо уже во времена Древнего Рима. Римляне именовали Средиземное море срединным, или Mare Nostrum (Наше море). Оно было центром притяжения всей жизни империи. Торговля в границах империи, главным в которой были поставки зерна из Египта в Рим, требовала многочисленного торгового флота, который должен быть защищен от пиратов военными кораблями.

Мало кто задумывается над этим, но ведь единство Рима было обеспечено не столько римскими сухопутными легионами, а именно торговым и военным флотом. Вытянутость моря, его относительно небольшая ширина с севера на юг сделало возможным установление таких крепких связей, которыми римляне объединили два берега. Взаимодействие Рима с Египтом и с Левантом привело не к созданию единой, однородной системы с одинаковыми культурой и менталитетом, а к союзу нескольких экономических и культурных систем под руководством Рима.

* * *

Просто поразительно, какими прекрасными могут быть средиземноморские пейзажи. Находясь на вершине утеса, возвышающегося над вулканическим островом Санторини, который расположен на краю Европейской тектонической плиты, я наблюдал самое тихое и самое голубое море вплоть до самого горизонта, за которым скрывался Крит.

Ближе, почти под ногами, образуя неидеальный, но чисто голубой круг, лежала кальдера вулкана, взорвавшегося около 3500 лет назад. В результате этого взрыва остров просто распался, похоронив минойскую цивилизацию. Данное событие, вероятно, послужило основой для легенд об Атлантиде и о библейском всемирном потопе, а также изменило климат на планете на многие годы. Трудно представить себе более красивое место, чем Санторини (в греческом оригинале Тира или Фира). Одновременно эта красота видела и моменты крайнего насилия.

Шекспир в своей последней пьесе «Буря» описывает кораблекрушение у острова в Средиземном море, на котором царят колдовство и магия. Большинство видят красоту. Себастиан ощущает разложение. Винсент ван Гог описывал это так: «Средиземное море имеет цвет макрели, я имею в виду, что он постоянно меняется. Вы не можете сказать, является оно зеленым или фиолетовым, невозможно даже назвать его голубым потому, что в следующее мгновение отражение света может придать ему розовый или серый оттенок». Гомер писал о море цвета темного вина, что я так и не смог себе представить до тех пор, пока не прочел описание ван Гога. Гомер пытался словами описать то, что описать невозможно, — постоянно меняющийся цвет моря.

Мы все знаем, что такое средиземноморский климат с его мягкими температурами, пронизанным солнцем летом, мягкими и дождливыми зимами. Средиземноморье выглядит добрым и неопасным на первый взгляд случайного наблюдателя. Те, кто живет в этих краях и помнит их историю, знают, каким чувственным и соблазнительным это море может быть. Но если копнуть чуть глубже, то отовсюду на вас будет смотреть насилие. Европейские цивилизации, такие как Венеция и Британия, цивилизации Северной Африки, державы бассейна Черного моря, восточные государства — Вавилон и Персия, все сходились и сталкивались в Средиземноморье. В последние годы на берегах этого моря велись жестокие войны — в Югославии, в Ливане, Египте, Ливии и Алжире, Израиль воевал со своими соседями. В голове северного европейца при мыслях о Средиземном море и людях, живущих на его берегах, возникают такие эпитеты, как «леность» и «праздность». Однако с не меньшим основанием должна возникать ассоциация со словом «война».

Это также место, полное драматических контрастов и противоречий. Просто подумайте о северном и южном берегах, отстоящих друг от друга на несколько сотен километров. Один христианский, другой мусульманский. Вам все станет ясно по поводу контрастов. Между двумя основными религиями региона существует много сходств. Каждая из них выглядит по разному в зависимости от того, под каким углом вы их рассматриваете, от направления вашего взгляда, от времени, которое вы тратите на изучение. Так же, как и описанные ван Гогом цвета, они меняются. В этом отношении они похожи. Они даже просто совпадают в том, как они смотрят друг на друга. Они — враги и одновременно они неумолимо связаны друг с другом. Представьте себе пески Сахары и буйную растительность на холмах Южной Европы. Они являются частью одного целого, между ними не более восьмисот километров, они разделяют общую историю, и они поразительно разные.

Мы много говорили о пограничных территориях, как внутри них одновременно сосуществуют тесные связи и разделительные линии. В этом регионе мы видим пограничное море, во многом отличающееся от пограничных территорий, но во многом и имеющее с ними одни и те же характерные черты. Близость может разделять. Она облегчает ведение торговли, но она может и провоцировать войны. Для Европы Средиземное море — это еще одна граница, передовая линия, рубеж, одновременно очень знакомая и глубоко чуждая.

* * *

Ислам массированно вторгался в Европу со стороны Средиземного моря дважды — первый раз на Иберийский полуостров, второй — в юго-восточную Европу. Кроме этого были попытки «откусить» отдельные территории на Сицилии и вообще много где еще.

Христиане вторгались на исламские земли очень много раз. Поначалу это были Крестовые походы, потом были войны, окончившиеся изгнанием мавров из Иберии. Затем под натиском христианских держав турки были полностью вытеснены из Центральной Европы. Наконец, в девятнадцатом веке христианские государства решительно пересекли Средиземное море и вторглись в Северную Африку, установив свой контроль над большей ее частью.

Обе эти религии веками стремились к доминированию в средиземноморском бассейне друг над другом, и каждая из них в свое время была близка к этой цели. Но только близка… Одно остается незыблемым: с момента первой встречи, первого столкновения ислам и христианство были просто одержимы борьбой друг с другом. Как и Рим с Египтом — они и торговали, и воевали.

Европейские страны начали свое завоевание Северной Африки в конце восемнадцатого века как часть общего процесса обретения глобального доминирования. Наполеон получил первое признание как командующий французскими войсками в Египте. Сфинкс в Гизе — одно из грандиознейших и наиболее загадочных сооружений во всем мире — не имеет носа. Французский офицер артиллерист отстрелил его без всякой видимой причины и необходимости — просто показать, что он может это сделать.

Оккупация Северной Африки привела к доминированию европейцев на всем пространстве Средиземного моря. Франция и Британия боролись друг с другом за это, Британия в конечном счете выиграла эту схватку, и символично, что именно британцы завершили строительство Суэцкого канала, начатое французами. Канал открыл британцам кратчайший путь в Красное море, а значит — в Индийский океан, а значит — к Индии, что еще крепче связало воедино Британскую империю. Во время Второй мировой войны Северная Африка была полем битвы немецких и британских войск, а Суэцкий канал был вожделенным призом для нацистов. Британия выиграла эту схватку, но в результате войны британский флот, и его заменил Шестой флот США, который доминирует в акватории Средиземного моря, но береговая линия ему не подвластна.

Европейские успехи в покорении Северной Африки вызвали ответную реакцию — прокатилась серия восстаний против европейского владычества. В Египте был свергнут британский ставленник — король Фарук, новое правительство взяло контроль над Суэцким каналом в свои руки. Британия, совместно с Францией и Израилем, организовали вторжение с целью вернуть канал и, по возможности, сменить режим, но эта операция провалилась. В Алжире в пятидесятых годах произошло кровопролитное восстание против французского владычества. Алжирские мусульмане боролись за изгнание французских поселенцев из страны. В результате достаточно долгой борьбы европейцы были вынуждены оставить Северную Африку и вернуться в свои страны, что в какой то мере воспринималось даже с облегчением, так как позволяло сконцентрироваться на восстановлении после Второй мировой войны.

Проблемы миграции

Послевоенное восстановление было причиной еще одного глубокого процесса, предполагавшего взаимодействие исламского мира Северной Африки с Европой. По мере роста европейских экономик росла и потребность в рабочей силе. А самым близким и очевидным ее источником был исламский мир. Миллионы и миллионы мусульман стали перемещаться в европейские страны в поисках заработка. Конечно, такая миграция не преобразовала Европу коренным образом, но она ее изменила. Например, население Бельгии сейчас на 10 % мусульманское. В Великобритании доля мусульман приближается к 5 %, в Германии эта планка уже взята. Процент мусульманского населения европейских городов впечатляет еще больше: в Париже мусульман насчитывается по разным оценкам от 10 до 15 %, а Брюссель вообще на одну треть стал исламским.

Конечно, мусульмане всегда жили на северном берегу Средиземного моря. Самые очевидные примеры этого — Турция и Босния; Болгария имеет значительное мусульманское население. Однако волны миграции в последнее время серьезно отличаются по своему характеру от исторического заселения Европы мусульманами. Во-первых, массовость иммиграции. Во-вторых, география расселения мигрантов. Если такие города, как Барселона и Марсель, веками имели мусульманские общины, то сейчас мусульмане, причем не только средиземноморские, оседают в Лондоне, Брюсселе, Франкфурте, других североевропейских городах, которые ранее не встречались с такой массовой иммиграцией. Третья особенность — скорость, с которой растет мусульманское население Европы в результате миграционных процессов, начавшихся в шестидесятые годы.

Важно отметить, что волны миграции пришли в те страны, где общество не было готово принять иммигрантов в таких количествах, в первую очередь с точки зрения интеграции их в свою культуру и образ жизни. Неспособность некоторых европейских наций справиться с такими массами переселенцев имеет корни в природе политических режимов. Как об этом говорилось ранее, образование европейских национальных государств во многом происходило на основе чувства общей судьбы, которое вытекало из общности истории, языка и культуры. Вы были рождены венгром или испанцем. Вы имеете право получить гражданство другой страны, но натурализация, превращение в венгра или испанца в полном смысле этих слов через юридические процедуры противоречит самой сути понятия нации как сообщества людей с общностью крови или хотя бы общностью места рождения.

Европа старается решить эту проблему через мультикультурализм. Будучи не в силах в полном смысле превратить своих новых граждан в немцев или шведов и крайне не желая возвращаться к расизму, европейцы попытались принять мигрантов как граждан своих стран, одновременно признавая, что они не смогут в полной мере разделить культуру коренного населения. Но доктрина мультикультурализма предполагает, что иммигранты не только могут, имеют право оставаться отличными от традиционного общества, но даже и то, что их культура, менталитет и образ жизни, принесенные ими с собой, должны иметь равное право на существование с культурой, менталитетом и образом жизни, исторически присущими народам принявших их европейских стран. Конечно, на практике существует большая дистанция между декларациями и реальной жизнью. Идеи мультикультурализма отнюдь не так просто завоевывают умы рядовых европейцев.

Мультикультурализм и иммиграция сталкиваются еще с одним вызовом. Европа перенаселена. В отличие, например, от Соединенных Штатов, она физически не имеет столько пространства, чтобы принять миллионы переселенцев, по крайней мере на постоянной основе. Даже при постепенно и медленно сокращающемся естественным образом населении поворотом тенденции к его росту за счет иммиграции трудно управлять — особенно в самых благополучных странах.

Доктрина мультикультурализма рождает реакцию в виде роста сепаратизма. Общность культуры ведет к желанию жить в окружении «своих». Принимая во внимание экономическое положение подавляющего большинства мигрантов (по всему миру), в мультикультурализме оказывается заложенной неминуемая сегрегация (если можно употребить тут такой сильный термин), вытекающая из стремления всех групп мигрантов жить среди своих. Поэтому почти повсеместно мусульманские иммигранты оказываются живущими в убогих и стесненных условиях. По всему Парижу разбросаны высотные жилые дома, ставшие пристанищем для тысяч мусульман и отделяющие одновременно их от французов, которые живут повсюду.

* * *

Кстати, и Соединенные Штаты не так далеко ушли от этого, правда, за исключением одной важной детали. В США вы вправе сохранять свои культурные особенности, но если вам не удастся принять и приспособиться к неким средним американским культурным и языковым нормам, то вы все время будете чувствовать себя в значительно мере исключенным из общества. Принимая эти нормы, вы получаете полный доступ к жизни, такой же, как у всякого американца. Ценой этого является в значительной степени отказ от своей первоначальной идентичности, за исключением, может быть, каких-то специфических блюд по выходным. Это — высокая цена, но не существует никаких формальных барьеров для того, чтобы стать американцем.

В Европе дело с этим обстоит сложнее. Европейская культура богаче американской и является более древней и сложной. Для иммигранта стать, например, французом значительно труднее, чем американцем.

Мои родители очень любили довоенную Венгрию, но для меня так и не стала своей мысль о том, что они являются венграми. В конце концов, они были евреями, это значило многое, несмотря на то, насколько они впитали венгерскую культуру и образ жизни.

Когда мы приехали в Соединенные Штаты, я был полон решимости быть настоящим американцем. Было только одно препятствие — я бросал бейсбольный мяч так же, как маленькая девочка, если цитировать моих одноклассников. Я приложил много сил, чтобы исправить этот недостаток. По достижении успеха меня приняли как своего.

Когда я поступил в Корнелльский университет, я почувствовал некое отчуждение, но не потому, что я был евреем — там их было много. Причиной был мой акцент, или говор, который с головой выдавал то, что я приехал из неблагополучных районов Бронкса. А также то, что мои манеры более соответствовали поведению на школьном дворе опять же в Бронксе. Это было излечимо. В то время вокруг было много других иммигрантов, на которых можно было смотреть свысока. Конечно, в Штатах существовал антисемитизм, но он был слабым и фундаментально отличался от европейского. В Европе чужак оставался чужаком из за того, что он был рожден на чужбине, а не из-за его плохих манер.

Нацистский антисемитизм был доведением европейского антисемитизма до абсурда — факт рождения перешел в факт чистоты крови, а нечистая кровь означала неизлечимую болезнь. До сих пор европейцы так и не могут воспринимать приезжих как своих. Мусульмане в Европе сейчас имеют примерно такие же ощущения, какие веками имели евреи. Европа справится с приезжими, если их будет не слишком много. Но в прошлом она не выдержала массового переселения «ост юден», евреев с востока, которые в девятнадцатом веке в больших количествах пришли в Европу. Точно так же она не выдерживает натиск волн мусульманских переселенцев, которые пошли по пути тех евреев в последние годы и десятилетия.

Это не является проблемой богатых европейцев, которые могут изолировать себя от низших классов любого рода. Это — серьезная проблема для низшего среднего класса и для малообеспеченных слоев коренного населения, которым невозможно просто игнорировать присутствие чужаков рядом с собой и которые испытывают чувство негодования от давления, которое эти чужаки оказывают на их повседневную жизнь. Именно в этих местах возникает серьезная общественная напряженность.

Мультикультурализм предполагает, что дискуссия между приезжими и местными должна выйти на некоторый общественно признанный уровень. Но радикальные культурные различия ощущаются большинством европейцев, чувствующих себя незащищенными от чужаков, в то время как либеральные законы, направленные на защиту идентичности и прав на сохранение различий, принимаются в основном теми, кто, скорее всего, вряд ли ощутит воздействие этих различий непосредственно на примере своей личной жизни.

Более откровенно о европейском взгляде на описываемую проблему говорится в экспозиции Городского музея Трира в Германии. Там присутствует небольшая секция, посвященная космополитическому характеру города и показывающая, как много различных национальностей вмещал он в себя. В одном небольшом шкафу собраны артефакты из жизни евреев и мусульман. Присутствие русских или итальянцев в Трире — это одно, им в музее отводятся отдельные места. Но для музейного куратора влияние евреев и мусульман на городскую жизнь имеет общие черты, я уверен, что это было сделано не злонамеренно. Трир — католический город с глубоко религиозным населением, значительно более религиозным, чем в других частях Германии. Постеры на стенах домов и окнах рассказывают о религиозных событиях и праздниках. Вполне справедливо Трир считает, что евреи и мусульмане не являются христианами, это — общее их свойство, которое разделяет их со всеми остальными национальными и этническими группами космополитического города. То, что евреи и мусульмане жили тут в разные времена, что у них была совершенно различная судьба, не является первичным признаком, по которым разделена экспозиция.

Современная Европа становится все более светской. Регулярное посещение храмов различных религий и верований становится редким явлением во всех странах. Опросы показывают, что европейцы относятся к религии все более или более индифферентно, иногда даже враждебно. Перед Второй мировой войной евреи были частью этого секуляризма, это не является более предметом какого-либо спора. Мусульмане, напротив, очень религиозны. Возможно, такое утверждение не носит универсальный характер, но оно истинно в достаточной мере, чтобы считать мусульманские общины в какой-то мере оппозицией секуляризации Европы. Франция, например, запретила ношение хиджаба мусульманскими женщинами в общественных местах. Запрет объяснялся мерами безопасности, но мусульмане восприняли это как попытку контроля за публичным выражением своей религиозной принадлежности.

Проблема мусульманской миграции не сводится только к волнам переселенцев на север через Средиземное море. В Великобританию прибывают пакистанцы, в Голландию — индонезийцы. Жителям бывших европейских колоний было дано право эмигрировать в бывшую метрополию сразу после получения колониями независимости. Это означает, что те европейские страны, которые ранее имели колониальные империи, подвержены специфическим типам миграции в дополнение к чисто экономической миграции, которую в свое время поощряла Германия.

* * *

Суммируя все сказанное, можно утверждать, что в последние годы европейские общества претерпели значительные изменения своего внутреннего устройства. Открытая дифференциация населения по культурным и религиозным признакам, которая отчетливо проявляется в одежде и манере поведения, привела к серьезной дестабилизации отдельных городов и даже стран. Причем степень дестабилизации даже непропорционально велика, если учесть количество переселенцев.

Иммигранты требовались во время послевоенного восстановления и экспансии. Но практика показала, что они в большинстве своем не интегрировались в общество. Во-первых, сами эти общества были не готовы принять их в свои ряды. А во-вторых, мусульмане хотели остаться обособленными группами для сохранения своей культуры и образа жизни. Они приехали в Европу ради денег, на заработки, но не для того, чтобы изменить свою жизнь. Им требовалась работа, а не участие в жизни общества.

Два фактора усугубляют проблему. Первым является терроризм. Европа не испытала террористических атак, сравнимых по масштабу с одиннадцатым сентября, но крупные теракты в Британии и Испании имели место. Нельзя забывать и прецедент с датским карикатуристом, чьи изображения пророка Мухаммеда в 2006 году были восприняты как оскорбление всей религии. На него совершались покушения, проходили многотысячные демонстрации против него и т. п.

В некоторых странах появилось и начало шириться ощущение того, что рост мусульманских диаспор в них требует пересмотра базисных принципов свободы самовыражения, характерных для культур этих стран. Премьер-министр Дании Расмуссен назвал все это самым опасным кризисом, с которым страна столкнулась после окончания Второй мировой войны. Скорее всего, это было преувеличением, но четко отразило уровень обеспокоенности в то время.

Вторым фактором стал финансовый кризис. До 2008 года Европа нуждалась в рабочих руках, поэтому была готова терпеть постоянные «эксцентричные» выходки иммигрантов. Низкая безработица означала, что хоть европейцы и ощущали угрозу своей культуре, исходящую от мигрантов, но с точки зрения своего материально экономического положения особых рисков не наблюдалось. После того как разразился кризис и в разы выросла безработица, мусульмане стали представлять не только культурную, но и экономическую угрозу коренному населению. Это привело к резкому росту антиисламских настроений, особенно в странах с самой большой концентрацией мусульман хотя бы в их отдельных областях. И, что самое главное, — в странах, которые оказались затронуты кризисом в большей степени и испытывали наибольшие экономические трудности. Далеко не всегда и не везде эти настроения принимали расистскую окраску, но они явно создавали общественную напряженность.

В то время как антиисламские настроения распространялись по Европе, антиевропейские чувства появлялись в мусульманских общинах. По Парижу прокатились массовые беспорядки французских мусульман в знак протеста против того, как с ними обращаются. Их причина носила социальный характер: напряженность в обществе из за большого числа иностранцев, неважно, имеющих ли местное гражданство или нет — они все чужаки. В странах же Южной Европы антииммигрантские и антиисламские настроения наложились на более тяжелые (чем в североевропейских странах) последствия социально экономического кризиса, что только усугубило все кризисные явления.

По мере ликвидации все большего числа рабочих мест коренное местное население во все большей мере ощущало, что «чужаки» отнимают у них работу, а это неминуемо усиливало социальную напряженность. Весьма значительная мусульманская диаспора в Германии, где безработица находится на уровне 6 %, вызывает совершенно другие проблемы, чем в Барселоне, где более 20 % населения не имеют работы.

Кризис в Южной Европе

Мировой экономический кризис вызвал глубокий раскол в Европе. Южная Европа переживает его последствия гораздо более тяжело, чем Северная. Не знаю, может быть, эта тяжесть несколько смягчается другим отношением к жизни и ее проблемам, характерным для средиземноморских народов. Но отличия Южной Европы от Северной проявляются и в других областях. С точки зрения физической географии Южная Европа является более холмистой и неровной местностью, чем Северная. Исторически путешествия по югу представляли бóльшую сложность, а с военной точки зрения армиям было труднее прочесывать местность в поисках врага. Кланам было легче выживать в условиях внешних вторжений, а семья, понимаемая в самом широком смысле, могла быть более прочной основой общества, чем абстрактное понятие нации. Рим находится далеко за морями, за горами от Сицилии, а Македония — от Афин; те же, кого вы любите — вот они, рядом с вами. В то время как северные равнины предоставляли мало возможностей спрятаться и укрыться, на юге было много укромных уголков для этого.

В наше время Южная Европа, конечно, состоит из национальных государств, но южный национализм к какой то мере можно считать более мягким и менее «абсолютным», что ли, по сравнению с национализмом северным. Чтобы понять эту мою мысль, сравните итальянский фашизм с немецким нацизмом — как говорится, почувствуйте разницу. Фашизм носил заметно более опереточный характер и был более гибок в своих доктринах, чем нацизм.

Я, конечно, не являюсь первооткрывателем именно этих различий между югом и севером Европы. Но подробно останавливаюсь на них и описываю их, может быть, излишне подробно для того, чтобы еще раз подчеркнуть их наличие и важность. Индустриальная революция произошла на севере, в результате чего то, что ранее было богатейшей частью Европы — Средиземноморье с его важнейшими торговыми путями, стало беднее севера. Южная Европа постоянно в течение уже многих десятилетий плетется в хвосте у Северной.

Я утверждаю, как и многие другие, что у южан наличествует отличное от северян ощущение жизни, представление, как надо жить и относиться к реальности; и одновременно южный характер в меньшей степени, чем северный, закалился в борьбе с естественными, природными трудностями. При этом нельзя сказать, что южане мало и плохо работают, — каждый, кто видел в деле греческих рыбаков или испанских фермеров, скажет, что это неправда. Но в их жизни значительно меньшее место занимает глубинное ощущение настойчивой необходимости, срочности, безотлагательности в сравнении с тем, что имеет место на севере. Наступление зимы не означало неминуемую смерть, если ты по каким-либо причинам к ней не очень хорошо подготовился. Поэтому внутренняя дисциплина, необходимая в индустриальном обществе, на протяжении всего существования цивилизации там казалась менее важным жизненным фактором. Можно много говорить об этих особенностях, даже романтизировать их, но в сухом остатке надо просто запомнить, что южане ведут себя иначе, чем северяне.

Возможно, разница в манере поведения и в стиле жизни на юге Европы объясняет некую общую праздность южных народов, возникающую под воздействием южного климата, что, без сомнения, ощущают многие немцы. Возможно, она объясняется также особенностями рельефа южных территорий. Или отсутствовавшими у них преимуществами, связанными с существовавшими у северных стран колониальными империями.

Возможных объяснений много, но факт остается фактом: Южная Европа пережила кризис 2008 года и переживает его последствия иначе, чем Северная. Причем разделение на Север и Юг по реакции на финансовый кризис происходит даже внутри некоторых стран. Французский президент Франсуа Олланд как-то заявил следующее: «Является ли Франция североевропейской экспортно-ориентированной державой? Или средиземноморским должником с зависимой экономикой? Ответ „да“ на оба этих вопроса».

* * *

Амбивалентность Франции является реальностью Юга Европы. Возможно, лучше всего в анализе влияния кризиса на страны, являющиеся одновременно и средиземноморскими, и входящими в Евросоюз, рассмотреть пример Кипра. Страна расположена на острове, от которого недалеко до побережий Ливана и Израиля, и в которой, как в микрокосме, отразились все черты, присущие кризисным явлениям в странах Южной Европы. Рассмотрение крайних случаев зачастую помогает быстрее увидеть суть вещей.

Кипр — это остров в Восточном Средиземноморье и, вероятно, он представляет собой самый поучительный пример того, каким образом финансовый кризис затронул Южную Европу. Кипр ранее был британской колонией, пока не получил независимость в 1960 году. Около четверти населения острова — этнические турки, являющиеся мусульманами. Остальные — православные греки. В период между 1960 и 1974 годами Кипр был единым государством. В 1974 году греческие националисты, целью которых было присоединение Кипра к Греции, организовали переворот. Турция немедленно ответила военным вторжением в северную часть острова, которая была по большей части населена турками. В результате остров оказался де-факто разделенным на две части.

Большинство стран мира не признали раскол острова, но он является реальностью. Южная часть — Республика Кипр, которая и является единственным международно признанным кипрским государством, вступила в Европейский Союз в 2004 году. Среди причин принятия Кипра в ЕС следует отметить желание правительства Греции, общее стремление ЕС к экспансии, в рамках которой считалось, что любой новый член союза будет успешно развиваться и получать только выгоды, а также проблемы с Турцией, которая давно стремится вступить в ЕС. Важнейшие решения в Европейском Союзе требуют консенсуса стран членов, поэтому присоединение Турции может быть легко заблокировано одним греческим голосом.

К тому же европейцы совсем не горят желанием видеть в своих рядах большую мусульманскую страну, так как ее наличие в ЕС означало бы новую волну неконтролируемой мусульманской иммиграции на Европейский полуостров. Это соображение никогда явно не озвучивалось, поэтому турецкая оккупация Северного Кипра была и остается одной из основных формальных причин, по которым туркам отказывают в полноценном членстве. Принятие греческой части в ЕС должно было также послужить сигналом Турции. Взаимные политические маневры между Евросоюзом и Турцией происходят в разных измерениях, так же как и общая геополитическая игра Европы с мусульманским миром. На Кипре эта игра приняла наиболее отчетливые очертания.

Исторически турецкая часть острова была беднее греческой. С наступлением кризиса фортуна поменяла свои привязанности: кризис очень сильно ударил по греческому Кипру, в то время как турецкая часть, привязанная к более сильной и здоровой экономике Турции, перенесла его сравнительно легко.

Различия между двумя частями острова вполне реальны. Вы можете переехать разделительную черту, правда, не на арендованной машине. Попав на другую сторону, вы сразу увидите, что оказались в другом мире. Разделение острова длится уже долгое время. Кипр является классическим примером пограничной территории, в данном случае между Турцией и Грецией, которые враждовали веками. В настоящее время враждебность носит умеренный характер, но бывали времена в прошлом, когда ее градус повышался до опасных уровней.

После прибытия на Кипр, проезжая по дороге вдоль южного побережья, вы ощущаете себя, как в любой другой стране Южной Европы. Не чувствуется никакой напряженности в связи с разделением острова, не видно никаких признаков нищеты или бедности. Однако вскоре многие странности оказываются очевидными.

Во время одной из своих поездок я зарезервировал номер в гостинице «Four Seasons» в Лимассоле, будучи уверенным, что этот бренд гарантирует отсутствие неприятных неожиданностей. Первое, что мы обнаружили там, было то, что она не имеет никакого отношения к международной сети «Four Seasons». Хотя сама по себе является очень роскошным и приятным отелем. Вне сомнения, используя это узнаваемое имя, гостиница задирает цены и привлекает дополнительных постояльцев. Не знаю, как такая «вольность» с использованием чужих брендов прошла бы в другой стране, но на Кипре к этому отношение более «спокойное».

Вторым было то, что главным языком гостей отеля был не греческий или английский, а русский. Прислушавшись к некоторым фразам разговора, проходившего в открытом баре гостиницы, я понял, что двое русских обсуждают какую-то сделку на 75 миллионов долларов. Все сидящие вокруг люди с немного наклоненными головами были очень сосредоточены.

Мы наняли небольшую яхту для морской прогулки. Мы прошли мимо огромной британской военно-воздушной базы, находящейся к западу от Лимассола и обогнули весь остров с запада, направляясь к деревушке Лахи.

Это был сентябрь 2013 года — время, когда существовала реальная угроза американской и британской интервенции в Сирию. Мне было интересно увидеть, есть ли какая-либо особая активность на этой военной базе.

При возвращении в Лимассол недалеко от города один из двух двигателей на нашем корабле сломался. Мы не испытывали никакого беспокойства, однако управление судном в условиях сильного бриза, имея в распоряжении только один мотор, было затруднено. Капитан вышел на связь с береговой охраной и властями порта Лимассола. Никто не ответил на запрос по каналу экстренной связи… Наш капитан сказал, что это — обычное дело, вероятно «они вышли, чтобы попить кофе». Тогда я внезапно понял, что — по некоторым фундаментальным признакам — нахожусь в третьем мире. Когда дежурные службы береговой охраны острова, расположенного посередине большого моря, с интенсивным движением кораблей в прибрежных водах так спокойно берут перерыв в своей работе по реагированию на возможные сигналы бедствия, вы понимаете, что вы уже не в Европе.

* * *

Все это делает не праздным вопрос: почему Кипр находится в Евросоюзе? Частичный ответ на него таков: до 2008 года европейцы принимали в свои ряды почти любого, за исключением самой быстроразвивающейся экономики Европы того времени — Турции. Другая часть ответа состоит в том, что вхождение Кипра лоббировала Греция. Мы также не должны забывать то, что когда то Кипр претендовал на то, чтобы стать еще одной Швейцарией, а европейцы воспринимали это весьма серьезно.

Для этой цели Кипр имеет почти идеальное географическое положение. Его отделяет небольшое расстояние от берегов Сирии, Ливана и Израиля, недалеко Северная Африка, Турция, Балканы, также сравнительно недалеко Италия. Любой человек с большими деньгами мог встретить тут радушный прием. Остров был также пресловутым местом, где на протяжении многих лет разведслужбы разных стран проводили свои операции и шпионили друг за другом. Это также был оживленный перекресток для всевозможных финансовых потоков: арабских, российских, иранских, израильских. Шпионы и большие деньги хорошо сочетаются друг с другом.

Кипр попытался создать банковскую систему и корпоративное законодательство по образу и подобию Швейцарии и Лихтенштейна. Для значительных депозитов существовали секретные счета. На острове были зарегистрированы тысячи и тысячи компаний, реальных владельцев которых было невозможно отследить. Поэтому-то тут так много русских. Они приезжают в гости к своим деньгам. Очевидно, что все это способствовало развитию туризма и многих других видов деятельности, например отгрузке нефти в страны, такие как Сирия до гражданской войны.

Решение киприотов вступить в Евросоюз всегда меня озадачивало. Было ясно, что правила и законы ЕС положат конец существованию секретных счетов и махинаций с офшорными компаниями. Это является одной из причин, по которой Швейцария избегает вступления в ЕС. Несмотря на то что швейцарцы заметно уменьшили масштаб своих специфических операций в последнее время, они все еще не хотят становиться зависимыми от Брюсселя. Что же заставило киприотов войти в ЕС? Скорее всего, это произошло просто потому, что их привлекал блеск европейской перспективы, как это становится ясным из разговоров с ними. При присоединении к ЕС в 2004 году и вхождении в еврозону в 2008 м Кипр очевидным образом надеялся на то, что утрата полного контроля над своей банковской системой будет скомпенсирована экономическими преимуществами членства. Швейцария не осталась бы той Швейцарией, которую мы знаем, если бы она вошла в ЕС. Кипр не мог стать второй Швейцарией ни при каком раскладе после своего вступления в Евросоюз. Но радостное возбуждение от факта своего членства в «клубе избранных» отодвинуло прагматичную логику на второй план.

Распутывание секретных банковских и корпоративных взаимоотношений — сложное дело. Банкиры и юристы знали и любили свое дело, а люди с большими деньгами часто не имели альтернатив в поисках пристанища для своих богатств. К 2008 году на острове продолжал существовать теневой бизнес. Но там также была и развивающаяся, растущая экономика, которая все сильнее влияла на банковскую отрасль. Затем, вместе с другими странами ЕС, Кипр вошел в полосу финансового кризиса, и оказалось, что он не может обслуживать свои суверенные долги. Как всегда, было два выхода: помочь киприотам расплатиться по долгам или заставить их сделать это.

Разумеется, Германия была за второй вариант. Но, в отличие от греческого случая и от ситуации некоторых других стран, в ситуации с Кипром немцы ясно дали понять, что они сделают то, о чем говорят. У правительства не было денег. Евросоюз вынудил кипрское правительство заморозить все банковские счета и перевести все активы, превышавшие 100 000 евро, на специальные индивидуальные счета, фактически наложив на них арест. Чуть менее половины от арестованных активов так потом и не вернули в первоначальном виде, а конвертировали их в акции кипрских банков, которые в свою очередь находились на грани полной несостоятельности.

Как и во всех странах, на Кипре есть своя преступность. В ЕС прекрасно знали, что финансовая система острова представляла собой райскую гавань для нее. Германия дала понять, что ей бы хотелось конфисковать все депозиты русской мафии. По одной из оценок, средства, нажитые незаконным путем, составляли до трети всех арестованных активов.

Но оставшиеся две трети были деньгами кипрских компаний и граждан. С одной стороны, 100 000 евро — это большие деньги. С другой, если посмотреть на многолетние пенсионные накопления киприотов или на деньги, вырученные от продажи своей недвижимости и положенные в банк, это не так уж и много. Получается, что на деле ЕС настоял на аресте и фактической конфискации средств в основном обычных граждан, обычных законопослушных кипрских и греческих компаний, а также иностранных компаний, занимавшихся вполне легальным и прозрачным бизнесом. Эти средства пошли на оплату кипрских долгов европейским банкам — держателям суверенных долговых бумаг.

* * *

Эти меры привели к полному хаосу. Компании оказались не в состоянии платить зарплаты своим сотрудникам, планы, связанные с пенсионными накоплениями, оказались порушенными, бизнес в спешном порядке выводил из страны те деньги, которые еще можно было спасти, в надежде избежать еще бóльших потерь. Туризм — основной источник дохода для страны — получил серьезный удар, так как гостиницы и рестораны потеряли свой оборотный капитал. Я слышал об одном случае, когда отель безвозвратно потерял 6 миллионов евро. В течение всех недель, когда счета оставались замороженными, людям не выплачивалась зарплата, а потом они стали получать ее только в размере 75 %. В результате европейские банки получили свои деньги, но цена этого состояла в серьезном уроне кипрской экономике и разрушении жизней многих киприотов. На сегодняшний день большинство конфискованных средств так и не возвращено.

Германия настаивала на подобной конфискации в значительной степени для того, чтобы послать всем сигнал о последствиях дефолта, при этом не затронув какую то большую европейскую страну. Немцам, скорее всего, не удалось бы поступить так же с Грецией, Испанией или Венгрией потому, что эти страны не согласились на такие меры, а Германия не могла себе позволить рисковать существованием зоны свободной торговли внутри ЕС.

Кипр подходил для «показательной порки» лучше всего, так как не только находился на окраине ЕС и имел малые размеры, но и был завязан на сложные политические проблемы своего разделения на две части, был объектом серьезных российских интересов, на острове был высок уровень коррупции и низка эффективность всего, связанного с экономикой и политикой. Как и в других странах Южной Европы, в стране была высокая безработица — 15 % во время начала кризиса, выросшая затем до 20 %.

Теневая экономика не давала налоговых поступлений, по острову гуляли деньги, добытые незаконным путем. Кипр — это отражение всей Южной Европы в концентрированном и в доведенном до крайности виде. Кипр был слаб и не имел возможности сопротивляться. На кипрском примере ЕС показал всем свою способность принуждать отдельные страны к действиям, которые очевидным образом расходятся с их непосредственными национальными интересами.

Интересно отметить готовность кипрских властей, с которой они пошли навстречу требованиям ЕС и предпочли дефолту путь жесточайшей экономии, который грозил сломать хребет всей экономики. Кипрские лидеры оказались готовыми на все ради сохранения страны в рамках ЕС, даже на всеобщую конфискацию денежных вкладов. Эта готовность к сотрудничеству с Брюсселем любой ценой очень примечательна и с политической, и с социальной точек зрения. Интересы политико-экономических элит европейских государств оказываются превыше всего остального.

Фактом является то, что активы тех, кого можно отнести к элитам, по большей части не аккумулируются на сберегательных счетах, а имеют другие формы. Решение о замораживании и конфискации ударило в основном по среднему классу и по малому бизнесу, чьи активы в основном и носили характер наличных денег на банковских счетах. Объективно стратегическое решение, продавленное Евросоюзом, заставляло не кипрское государство расплачиваться за свои долги, а кипрский средний класс оплачивать суверенный долг. Государство пошло по этому пути, согласившись с «рецептом» ЕС потому, что сохранение страны в Евросоюзе имело преимущества в долгосрочной перспективе. Более того, оно имело и краткосрочный смысл, если базироваться только на данных по ВВП страны без углубленного анализа цифр по отдельным классам и группам населения. Но для среднего класса, интересами которого просто пренебрегли, это было серьезным ударом.

Пример Кипра иллюстрирует динамику развития средиземноморского региона в целом. Германия настояла на том, чтобы должник решил проблему своих суверенных долгов. Для должника это означало одно — передачу активов своих граждан банкам стран Северной Европы. Политическая и экономическая элиты Кипра стремились остаться в Евросоюзе, поэтому они были готовы навязать обществу решение, которое им самим навязывалось извне. Результатом, в частности, было возрастание трений между широкими народными массами и элитой, повсеместное падение доверия людей к Евросоюзу и собственному правительству. Как побочный эффект всего этого, возросло напряжение между греками киприотами и мусульманами. Кипрские компании, особенно в индустрии сервиса и обслуживания, проводят политику найма только киприотов. Таким образом, большое число иностранцев, которые жили и работали на Кипре (многие из которых являются мусульманами из стран, не входящих в ЕС), оказались перед выбором между скатыванием в нищету, в криминал или отъездом с острова.

* * *

Что-то похожее, что в концентрированном виде произошло на Кипре, имело место и в других странах европейского Средиземноморья — от Испании до Греции. Весьма различающиеся между собой страны стояли и стоят перед аналогичными проблемами: долговой кризис, внешний нажим в пользу проведения политики жесткой экономии, которому с готовностью поддаются местные правительства, появление антииммигрантских и антиевропейских партий, которые считают находящиеся у власти в своих странах правительства одним из главных препятствий на пути выхода из кризиса.

Реакция на нарастающие трудности идет дальше простой неприязни к мусульманам. В Испании приобрело серьезное влияние движение за независимость Каталонии. В Италии, Франции, Греции крайне правые партии получают все большую поддержку в массах. Во всех этих странах иммигранты, которые в данный момент почти все являются мусульманами, воспринимаются как угроза потери и национальной идентичности, и конкретных рабочих мест, общее число которых и так сокращается.

Растет ненависть к цыганам, но не потому, что они у кого-то отнимают работу, а из-за их общего восприятия как неконтролируемой криминальной этнической группы.

Напряженность в Европе между севером и югом не нова и основывается на существенных различиях народов этих стран. Она заметно возросла в период финансового кризиса. Однако, безусловно, она не видится как нечто, что может реально привести к войне севера с югом. Сама география не благоприятствует такого рода войне, которую средиземноморские страны просто не могут себе позволить.

Тем не менее ситуация такая, что югу, скорее всего, не избежать серьезной внутренней нестабильности. Когда уровень безработицы превышает 25 %, причем это без учета тех, кто еще работает, но чьи зарплаты были урезаны, создается (даже уже создана) ситуация, в которой профессионалы из среднего класса, такие как врачи и инженеры, являющиеся госслужащими, видят, как рушатся их жизни. Это должно иметь последствия.

Первым последствием можно назвать глубокую трещину внутри ЕС между севером и югом. Второе — это растущая напряженность внутри самих стран ЕС между проевропейскими элитами и широкими массами, часть которых просто настроена скептически по отношению к ЕС, а часть — уже и откровенно враждебно. Североевропейским странам приходится иметь дело и с южно-европейской политической и экономической элитой, и с народом этих стран. В конце концов, независимо от того, чего элиты хотят, их пространство для маневра будет постоянно сжиматься.

Из-за текущей экономической ситуации мусульманские иммигранты представляют из себя нечто не вполне предсказуемое для обществ южных стран. Напряженность, связанная с ними и вытекающая из концепции европейского национального государства, будет серьезно усиливаться из за роста безработицы.

Будут также углубляться противоречия между радикальными и традиционными политическими партиями, расти трения между ними. Радикалы могут находиться на левом политическом фланге, но большинство их сместится в крайне правую сторону, где приобретут серьезную силу, эксплуатируя антииммигранские настроения. В результате классовые противоречия совпадут с межнациональными или даже с расовыми, что только увеличит степень дестабилизации.

Вообще-то исторически Северная Европа должна быть даже более чувствительна к мусульманским иммигрантам, чем Южная. Например, Дания более обеспокоена их наплывом, чем любая средиземноморская страна ЕС.

В самом деле, эти страны веками являются пограничной территорией между Европой и исламским миром, они уже в какой-то степени привыкли к такому положению, поэтому могут спокойнее относиться к наблюдаемому сейчас движению на север. Но их тяжелое экономическое положение неминуемо будет размывать исторически бóльшую терпимость по отношению к иммигрантам.

* * *

Нестабильность на юге может быть экспортирована на север в случае нарастания общих экономических проблем. Войны между нациями маловероятны, но внутренние гражданские конфликты между массами и элитами, между различными этническими группами вполне прогнозируемы. Политика в бассейне Средиземного моря всегда отличалась некоей «мягкостью», которая проистекала из особенностей культур народов региона. Из их если не терпимости, то нежелания предпринимать конкретные действия, их готовности и способности вынести то, что является нестерпимым для северных народов.

Вспомните наше обращение к береговой охране Кипра и очень мягкую реакцию нашего капитана. Когда я спросил его, будет ли он докладывать о нарушении, он в ответ пожал плечами, но не беспомощно, а снисходительно. Им надо было попить кофе… Он их понимает…

Что-то из описанного объясняется географическим положением на краю Европы. Те, кто живут на юге, тоже европейцы, но они другие. Маниакальное стремление северных европейцев к эффективности в работе, их культура отношения к работе как важнейшей части жизни, несовместимы с восприятием мира арабскими соседями южно-европейцев, с которыми последние веками, тысячелетиями и воевали, и торговали. Эта культура — торговая, а не индустриальная; она имеет совершенно другой внутренний ритм. Когда вы торгуетесь на рынке в какой либо южно-европейской стране, это есть некий общественный процесс, ритуал, событие, которое может и должно принести радость и поднять настроение обеим сторонам торга. На севере цена установлена раз и навсегда и не подлежит обсуждению.

Однако есть исторические примеры, когда культура, основанная на торговых отношениях, может становиться очень успешной и вести к богатству и процветанию — вспомните Венецию шестнадцатого века. Сейчас те времена прошли. Здесь, более чем где либо в Европе, мир и процветание находятся под угрозой. Мир зависит от степени процветания, а она становится все ниже и ниже. На этом фоне в регионе появляется другая сила, находящаяся вне ЕС, — Турция, которая в не меньшей степени вынуждена иметь дело с неопределенностью и нестабильностью.

Турция на краю

Очень многие не воспринимают Турцию в качестве европейской страны, скорее — как просто самую западную часть Азии. Зря, это ошибка. Даже если отвлечься от геологии — а Турция находится на Европейской тектонической плите — Турция, точнее, ее предшественница — Османская империя — веками была глубочайшим образом вовлечена в европейские дела. Были времена, когда империя простиралась далеко вглубь Европейского полуострова и влияла на европейскую историю и политику в не меньшей степени, чем другие великие европейские державы. Она была врагом одних из них и союзником других. Турецкая история — это такая же история Европы, как и история других стран континента.

Европейцы рассматривали турок как чужаков по двум причинам. Первая, очевидная — турки являются в своем подавляющем большинстве мусульманами, а не христианами, поэтому не могут в полной мере считаться европейцами. Вторая, историческая — именно Османская империя положила конец и пришла на смену империи Византийской, которая являлась преемницей Восточной Римской империи, основанной еще Константином. После того как турки захватили Константинополь в 1453 году, европейцы стали относиться к ним как к реальной угрозе всей европейской цивилизации, примерно такой же, какой в свое время были орды варваров, разрушивших Древний Рим. Они были опасными чужаками, абсолютно посторонними в Европе.

Итак, будучи мусульманами и неся на себе печать грубого вторжения в европейскую историю, они по сей день не смогли избавиться от восприятия себя европейцами как чужого народа.

Однако не вся Европа восприняла турок как непрошенных агрессоров даже в 1453 году. Европейское христианство было уже давно расколото на западную католическую и восточную православную церкви. Разногласия были острыми и носили глубокий политический характер. Османы традиционно терпимо относились к другим верованиям, возможно, не по каким-то моральным, а по политическим причинам. Создание империи не заканчивается разгромом вражеских армий. Империи нуждаются в эффективном управлении захваченными территориями. Османы хорошо понимали, что управлять союзниками значительно легче, чем врагами, открытыми или скрытыми.

После падения Константинополя они даровали православным христианам свободу исповедования своей религии и разрешили существование институтов православных церквей. Не было и насильственного обращения в свою веру. Католики были одновременно напуганы перспективой того, что варвары турки пройдутся по всей Европе, и того, что на их плечах в Европе усилится влияние православия в ущерб католичеству. Православие приспособилось. Католичество в ужасе отшатнулось. Конечно, православные и мусульмане имели серьезные теологические расхождения, но относились к друг другу достаточно прагматично.

* * *

Проникновение Османской империи вглубь Европы и в остальные прилегающие регионы требует понимания и объяснения.

Во времена своего расцвета Османская империя контролировала Северную Африку, бассейн Нила, Красное море и все земли к западу от Персии. Турки османы проникли глубоко в Европу, за Будапешт и подошли к Вене и Кракову. Такое продвижение достигалось как прямым завоеванием, так и с помощью политики привлечения местных союзников. На протяжении ста лет Будапешт был турецким городом.

В Будапеште есть синагога, в двух кварталах от которой я и был рожден. Она называется Синагога на Табачной улице (Dohány Utca Templom) и является крупнейшей в Европе. Dohány когда то было тюркским словом, обозначавшим табак, и вошло в венгерский язык как заимствование. Архитектура синагоги также во многом позаимствована у турок, хотя и представляет собой помесь стилей, принесенных различными завоевателями Венгрии: турецкого стиля (называемого по очевидным причинам византийским), мавританского, готического и других. Мешанина различных архитектурных стилей тем не менее не мешает восприятию всего сооружения как турецкого здания. Несмотря на то что она была построена в девятнадцатом веке, синагога символизирует факт того, что Будапешт был захвачен турками в 1541 году и оставался в их руках на протяжении более чем ста лет. Османы терпимо относились и к евреям, архитектура синагоги отражает этот факт.

В то же время сохранилась одна из молитв пятнадцатого века: «Боже, спаси нас от дьявола, от турок и кометы». Почему от дьявола — понятно, а большая комета наводила ужас на Европу в пятнадцатом веке. Турки внушали еще больший ужас, чем дьявол и кометы. Они угрожали пойти значительно дальше, чем уже продвинулись. Католики были в страхе — это была католическая молитва. Однако не все было так просто. В поисках путей установления своего господства над Средиземным морем османы заключили союз с сильнейшей морской державой того времени — Венецией. Венеция была католической, Турция — исламской, но стратегия есть стратегия, а бизнес есть бизнес. Обе стороны наступили на горло своим (религиозным) песням. Контроль над Великим шелковым путем, который установила Османская империя, был главной причиной, толкнувшей португальцев и испанцев начать глобальную европейскую экспансию. Вообще в европейской истории достаточно мало значимых событий, в которые бы не были вовлечены османы.

Турция является европейской страной и в другом отношении. Европейская культура оказала на Турцию не меньшее влияние, чем турецкая — на Европу. После распада Османской империи в результате Первой мировой войны от страны остался лишь Анатолийский полуостров, Стамбул и горы на востоке. Кемаль Ататюрк двигался в двух взаимодополняющих направлениях. Первое было — к формированию национального государства взамен утраченной многонациональной империи, причем явно беря в качестве примера модель, зародившуюся в недрах европейского Просвещения. Второе направление — создание светского государства, в центр которого поставлена идея разделения общественного и личного начал. Религия была отнесена к частной жизни каждого индивидуума. Он фактически построил модель исламского государства нового типа, соответствующего современным европейским ценностям.

* * *

Очевидно, что Турция является не только одной из многих европейских стран. Она — пограничная территория между Европой и остальным исламским миром. Внутри страны эти два мира сливаются. Она продолжает традиции Османской империи, являясь своеобразным мостом, связывающим Европу с исламскими странами экономически, политически и интеллектуально. Она может рассматриваться как переводчик с одного языка на другой, правда, не всегда абсолютно грамотный, как дорога между мирами, не всегда являющаяся прямым и широким автобаном без объездов и без пунктов оплаты проезда.

Тем не менее она выполняет свою историческую функцию настолько хорошо, насколько может, одновременно пытаясь извлекать из этой своей роли максимальные выгоды для себя. Турция в этом плане не отличается от других стран — роль посредника должна приносить прибыль, а Турция как раз и есть посредник между двумя мирами; она старается поддерживать хорошие отношения и с тем, и с другим, не просто колеблясь между ними, а по своей сути принадлежа им обоим одновременно.

На стамбульском Гранд-базаре можно наблюдать слияние этих миров. Такие места в основном привлекают туристов, но сюда приходят и местные жители. Тут вы можете купить товары из Германии и персидские ковры из Ирана. Когда вы заходите в маленькие магазинчики, вам предложат стул и чашку чая. При этом на вас смотрят оценивающим взглядом человека, в ДНК которого сохранились все навыки своих предков, которые веками учились на лету схватывать, что можно из каждого конкретного клиента вытрясти. Здесь кончался Великий шелковый путь и начинались морские пути в Италию. Это — не Европа и не Азия, это — Турция, где каждому имеющему деньги рады и где каждый язык понимают. Гранд-базар в краткой и концентрированной форме показывает всем суть Константинополя, теперь Стамбула — ворота для торгового и культурного обмена между Азией и Европой, под эгидой Турции.

Солдаты элитных войск Османской империи (по-европейски — гвардейцы) назывались янычарами. Эти войска впервые появились в четырнадцатом веке, в них набирали юношей из христианских семей. Главным для янычара была верность не религии, а паше, которая вырабатывалась как высоким жалованием, так и перспективами продвижения наверх по иерархической лестнице во время и после службы. Османы укрепляли свою власть с помощью воинов, рожденных в христианстве. Именно эти воины дошли в Европе до Буды.

Тот факт, что обеспечение безопасности Османской империи и ее военная экспансия зависели от армии, состоявшей из солдат, рожденных в христианских семьях, связан с еще одним примечательным явлением: все султаны империи, за исключением самого первого, ее основателя — Османа, были рождены матерями, которые свою очередь не были рождены в исламе, а перешли в эту религию. И это тоже играло важную роль в единстве империи, состоявшей из очень разных частей.

Турция не была и не является сейчас христианской страной. Этот факт мешает европейцам воспринимать ее как часть Европы. При всей секуляризации европейской жизни христианство до сих пор является именно той религией, с которой борется и которую отвергает секуляризм. Для того чтобы восставать против религии, нужна хоть какая-то религия. В Европе это христианство. В Турции секуляризм восстает и отвергает ислам. Подобное сходство тем не менее не объединяет Турцию с Европой в достаточной мере, а даже разделяет их. Главенствующие религии хоть и объявляются как нечто устаревшее и отмирающее, до сих пор определяют жизнь в этих двух мирах в громадной степени.

Турция делится на две части — Стамбул и вся остальная Турция. Первый — светский город, вторая — консервативная, мусульманская страна. Секулярный характер жизни Стамбула усиливает его значение как одного из глобальных центров, городских агломераций, прочно стоящий на двух берегах одного из важнейших в мире морских путей — пролива Босфор, соединяющего Средиземное и Черное моря. Стамбул является мостом между Турцией и Европейским полуостровом, но он также и мост между Средиземноморьем и Россией. Это — ключевой город, разделенный Босфором.

Стамбул — это коммерческий центр. Гранд-базар представляет его старую, ориентированную на чистую торговлю экономику. Деловой центр города вмещает в себя новую экономику, в которой старые торговые навыки и привычки сливаются с современной промышленностью и постиндустриальными отраслями. Стамбул, как до него и Константинополь, — город космополит, который населяют люди, принадлежащие разным цивилизациям, верящие в разное, но объединенные приверженностью искусству делать деньги. Поэтому он также и многонациональный и многоконфессиональный город, который объединяет бизнес. Наиболее уважаемым времяпрепровождением в городе является ДЕЛО — это утверждение справедливо для всех, от держателей крохотных магазинчиков до крупнейших банкиров. В таких городах неизбежно живет какая-то встроенная в их ткань либеральность. Этот либерализм касается интересов деловых людей, которые выкладывают деньги на стол и которых за эту их способность никто не осуждает и не обсуждает.

* * *

Изменения в эту сторону произошли с падением Османской империи. Люди, которые пришли на смену старой элите, ведомые Кемалем Ататюрком, понимали, что Турции придется расстаться с ее империей и сфокусироваться на Анатолийском полуострове. Они также понимали, что Турция должна стать современным государством. Проиграв войну европейским державам, Ататюрк решим сделать Турцию европейской державой. По его понятиям это означало в первую очередь отделение религии от государства. Религия переводилась в разряд частного дела каждого человека, общественная жизнь лишалась какой либо связи с религией и ее внешними атрибутами. Для Турции это означало запрет на религиозные одежды для государственных деятелей и госслужащих и общее неодобрение демонстрации таких одежд в общественных местах для всех граждан.

У Ататюрка был комплексный взгляд на модернизацию как на сложную проблему. Он стремился к демократии, но одновременно понимал, что она может оказывать дестабилизирующее влияние на страну, находящуюся в переходном периоде и в тяжелом положении. Он видел другой инструмент модернизации — армию.

В каком-то роде армия является наиболее передовой и современной частью общества в развивающихся странах. Ее организация и повседневное использование продуктов современных технологий могут сделать армию движущей силой прогрессивного общественного развития — я думаю, что именно это было в мыслях у Ататюрка. С практической точки зрения армия должна была прежде всего гарантировать стабильность Турции и определить, в чем эта стабильность должна заключаться.

Он также понимал, что армия должна состоять из профессионалов в европейском понимании. Они должны полностью овладеть военным искусством и следовать этическому кодексу своей профессии. В этом заключалось глубинное превосходство профессиональных военных над профессиональными политиками, которых Ататюрк считал коррумпированными и преследующими только свои личные интересы бюрократами и карьеристами в отличие от честных солдат, верных своему долгу. Военные также очевидным образом превосходили представителей всех остальных групп населения страны потому, что те не были по-настоящему профессионалами в своем деле. С тех пор армия несколько раз вмешивалась в политические дела как гарант светскости, стабильности и этических принципов общества, в соответствии с принципами Ататюрка. Армия также являлась гарантом европейских принципов оценки по профессиональным качествам и реальным заслугам. И вообще, армейская организация должна была служить примером для турецкого общества в целом.

Ататюрк оказал сильное влияние на многие другие страны, например на Иран во времена правления шаха, на Египет при Гамаль Абдель Насере. Модель светского и одновременно милитаризированного государства хорошо прижилась в регионе. Но начиная с иранской антишахской революции светская модель устройства в исторических исламских обществах начала испытывать проблемы, вызванные нарастанием общей религиозности и религиозного фундаментализма в частности.

В течение девяностых годов эти проблемы медленно распространялись преимущественно в суннитских странах. Наиболее экстремальные формы, которые такая тенденция получила, можно наблюдать на примере Ирана и сети «Аль Каида». Но и в остальных исламских странах концепция доминирования светского и милитаризированного государства над обществом потеряла свою былую привлекательность, частично потому, что привлекательность потерял весь Запад, а частично и потому, что не заработали насеровские идеи, развивавшие концепцию Ататюрка.

Я подозреваю, что положение, согласно которому религия должна полностью переместиться в пространство приватной жизни, не выдержала испытания практикой традиционной жизни, в которой семья и клан во многом были сутью всей жизни людей, которую невозможно разделить на публичную и приватную. Христианство до сих пор не определилось до конца с тем, что следует отнести к чисто личному, а что — к общественному. Это разделение возможно в обществах с явным преобладанием светского образа жизни, для которого уважение к частной жизни каждого человека является непререкаемой аксиомой.

Ислам никогда, по сути, не допускал такого рода разделение, поэтому модель общества, выдвинутая Ататюрком, попала под серьезное внутреннее давление со стороны исламского традиционализма.

* * *

Турция была родиной секуляризма в исламском мире, но даже в ней не все проходило и проходит гладко. Вне Стамбула Турция остается консервативной и религиозной страной. В народе сильны националистические настроения, которые родственны некоторым положениям наследия Ататюрка, но одновременно и противоречат другим его идеям. В 2000 году в стране образовалась Партия справедливости и развития (по-турецки АКР), которая на выборах 2002 года одержала оглушительную победу. АКР претендовала на выражение интересов мусульманского большинства.

Она ослабила некоторые запреты на религиозные проявления (например, на ношение хиджаба женщинами на государственной службе и в университетах), но одновременно подтвердила свое стремление ко вхождению Турции в ЕС, свою верность принципам светскости в государстве и подконтрольности армии политическим институтам. В оппозиции АКР находится светская Республиканская народная партия (по турецки СНР), которая опасалась, что за внешней декларативной умеренностью правящая АКР собирается превратить Турцию в исламское государство. В рамках бурной внутриполитической борьбы партии обмениваются обвинениями.

Однажды мы прогуливались в окрестном районе Стамбула, называемом Чаршамба. Мне сказали, что это наиболее религиозная община во всем городе. Один знакомый ярый секулярист называл район «Саудовской Аравией». Район бедный, но жизнь там кипит. Там расположено много школ и магазинов. Повсюду на улицах играли дети, мужчины собирались группами по два три человека, что-то оживленно обсуждая и о чем-то споря. На женщинах были хиджабы и паранджи. В районе находилась большая религиозная школа, где молодые мужчины изучали Коран и другие религиозные предметы.

Район напомнил мне Уильямсбург в Бруклине во времена моей молодости — до масштабной перестройки. Тогда Уильямсбург был заполнен евреями-хасидами, повсюду располагались иешивы, улицы заполнялись детворой, мужчины что-то обсуждали у дверей своих магазинов. Тут, в пригороде Стамбула, эти воспоминания очень ярко пробудились — чувствовалось, что местные мгновенно распознали во мне чужака. Здесь я должен был бы написать, как много общего подобные сообщества в разных местах мира имеют между собой. Но главным является тот факт, что общие черты жизни в бедных, урбанизированных и глубоко религиозных окрестностях никоим образом не приводят к преодолению глубочайших различий между религиями, которым привержены жители этих сообществ. Как и к важности самого господства религий в их жизни.

Чаршамба ярчайшим образом высветила для меня проблему, с которой приходится иметь дело АКР. С этой проблемой столкнется любая турецкая партия, которая планирует однажды оказаться у власти. В Стамбуле очень много мест, районов, которые являются вполне европейскими по всем внешним признакам, которые посторонний немедленно почувствует, а также по внутренним ценностям, которые их жители имеют. Эти места все вместе занимают очень большую часть города. Но там также есть Чаршамба, есть деревни и города Анатолии, которые живут своей, отличной жизнью, которые абсолютно уверены в своем праве жить именно так. Этим сегодня нельзя пренебрегать.

Многие приверженцы светского пути развития Турции серьезно опасаются, что АКР намеревается ввести законы шариата. Эти опасения особенно распространены в среде профессионалов. Один из местных врачей, семейные корни которого уходят вглубь турецкой истории, сказал мне за ужином, что если АКР будет последовательно продолжать делать то, что она делает в настоящий момент, то ему придется эмигрировать в Европу. Неизвестно, решится ли он на такой шаг, если развитие событий дойдет до некоторой черты, но говорил он о своих намерениях после пары бокалов вина очень напористо и страстно. Такой взгляд на развитие событий все же является крайним — большинство убежденных сторонников светского характера развития турецкого общества понимают, что у АКР нет намерений подобного рода. Иногда даже казалось, что подобные страхи намеренно преувеличиваются с целью произвести большее впечатление на иностранца, которым в данном случае был я, в целях формирования соответствующего отношения к турецкому правительству.

Но мои мысли вернулись в Чаршамбу. Секуляристы могли игнорировать существование таких людских сообществ в течение долгого времени. Но теперь это время вышло. Я не вижу, как можно сегодня управлять Турцией без интеграции всех этих учеников религиозных школ, всех мелких лавочников в турецкое общество, как можно предоставлять эти замкнутые сообщества своей судьбе, учитывая те волны, которые прокатываются по всему исламскому миру. Это невозможно. Они являются частью все возрастающей важнейшей тенденции внутри исламского мира. Время, когда эту тенденцию можно было бы просто подавить, прошло. Теперь надо как то включить их в широкое общество, приспособить их к этому обществу. Или соглашаться на существование затяжного конфликта, который в других исламских странах уже не ограничивается одной только риторикой. Чаршамба являет собой крайний случай на общем фоне Стамбула, но, как часто бывает при рассмотрении крайностей, она высвечивает проблему наиболее наглядно.

* * *

Как уже отмечалось, Стамбул является пограничной территорией между Европой и исламским миром. В городе постоянно идет борьба европейских и исламских ценностей. Проевропейски настроенные турки просто очень сильно хотят присоединения своей страны к ЕС. Причем не из экономических соображений. Турецкая экономика, несмотря на некоторое замедление последних лет, находится в очень хорошей форме на протяжении десятилетия. Основные показатели Турции выглядят существенно лучше, чем у большинства европейских стран в последние пять лет.

Почему же наличествует такая тяга к ЕС? Потому, что Евросоюз видится гарантом господства светского устройства и либеральной демократии в Турции. Если страна становится членом Евросоюза, то это будет являться подтверждением того, что турки — европейцы в полном смысле этого слова. Исламисты относятся к европейской перспективе более спокойно. Они, впрочем, как и их противники, знают, что Турцию не возьмут в ЕС. Вхождение страны в ЕС означает свободу передвижения, что влечет увеличение числа мусульманских мигрантов. Европа этого не вынесет. Получается забавная ситуация: все понимают, что на полноценное членство в ЕС рассчитывать не приходится (если быть реалистами), но сам вопрос внутри турецкого общества — ты за или против евроинтеграции — является тестом, лакмусовой бумажкой для светского общества. АКР будет продолжать свой курс, так как если они в результате этого что то и потеряют, то немного.

Все современные проблемы и сложности берут свое начало в поражении Османской империи в Первой мировой войне. Турция потеряла все арабские земли к югу, большинство своих владений на Балканах. Остался только Анатолийский полуостров, бывший сердцем Османской империи и местом, где этнические турки исторически доминировали. Вообще-то граница полуострова начинается где-то в районе границы Турции с Грузией у Черного моря и идет по диагонали к Адане на Средиземном море. Турция простирается и к востоку от этой воображаемой черты через гористую местность, гранича с Грузией, Азербайджаном и Арменией на севере, Ираном на юго-востоке, Ираком и Сирией на юге.

Это все очень гористые места, причем чем дальше на восток, тем более труднодоступными они становятся. Ядро Османской империи, которое уже не поддавалось никакому дальнейшему распаду, ограничивается окружающими полуостров морями и восточными горами. Из-за таких естественных преград вторжение кого-либо в Турцию являлось очень трудным делом. Самим туркам в свое время потребовалось более ста лет, чтобы утвердиться на всем Анатолийском полуострове.

Чем дальше удаляемся от центральных турецких районов на восток или запад, тем меньшее значение имеют внутренние пограничные области, вмещающие в себя различные враждебно настроенные друг к другу группы. Тем более выходит на первый план пограничная природа всей Турции как большой пограничной территории между внешними мирами. К востоку, в направлении Азии и арабского мира, лежат земли, на которых, в атмосфере которых разлито напряжение и ощущение предвоенного состояния, постоянно случаются акты насилия и войны. Курдские регионы, Армения, Ирак, Азербайджан и Сирия — это все соседи Турции. Причем земли курдов находятся как на турецкой территории, так и в Ираке. В этой части страны как по ту, так и по эту сторону государственной границы Турции ситуация характеризуется постоянным насилием. Если же из центра Турции двигаться на запад, к Босфору и Европейскому полуострову, то уровень насилия заметно спадает, но вот политическая неопределенность может даже и становиться более серьезной.

* * *

Турецкие приграничные области вмещают в себя множество различных этнических групп, которые исторически могут быть расселены по обе стороны официальной границы. Наибольшая по численности и самая важная такая группа — курды, живущие на востоке и являющиеся, наверно, единственной многочисленной нацией, не имеющей своего государства. Они разбросаны по территориям Ирана, Ирака, Сирии и Турции и говорят на своем собственном языке. Это — одна из самых хрупких пограничных территорий в макрорегионе. Одна нация, рассеянная по четырем разным национальным государствам и погруженная в их культурные среды, может служить дестабилизирующим фактором бесконечно.

В регионе живут около 30 миллионов курдов, более половины из них — в Турции. Это означает, что из примерно 75 миллионов населения Турции 20 % составляют курды. Причем они не рассеяны равномерно по всей стране, а относительно компактно живут в восточной ее части и имеют прямые отношения с курдами в соседних странах. Такое расселение курдов только усугубляет эту проблему для Турции.

Один из самых почитаемых в исламской истории героев — Саладин — жил в двенадцатом веке, был султаном Египта и Сирии и воевал с крестоносцами. В «Божественной комедии» Данте поставил Саладина в один ряд с Гомером, Платоном и Юлием Цезарем как самого великодушного нехристианина. Он был героем для мусульман и держал христиан в страхе. Он был курдом…

Я упоминаю тут об этом факте для того, чтобы подчеркнуть, насколько странно то, что у курдов нет своей страны. После Первой мировой войны проходили серьезные дебаты о возможности образования отдельного курдского государства. Оно так никогда и не появилось по причине того, что ни одна из региональных сил — Ирак, Турция и Сирия — на это не согласились. Все эти страны стремились иметь свои границы по горным системам, что должно было увеличивать их защищенность и государственную безопасность. Курдское государство — в случае своего формирования — заняло бы территорию в центральных горных областях.

Перспективы направлений будущей внешней политики курдского государства были ни для кого не ясны и непредсказуемы. Курдистан, разделенный внутренними естественными горными барьерами, мог бы стать добычей соседних стран, которые опасались усиления друг друга. Иран мог бы продвинуться на запад вглубь турецких территорий, Турция — на юг вглубь Ирака и так далее. Не исключалось, что курды смогли бы консолидироваться и стать самостоятельной мощной силой, угрожающей всем. В общем, ситуация с курдами была в высшей степени неясной, поэтому раздел курдских земель межу Турцией, Ираном и Ираком имел очевидный смысл для этих государств.

Как мы уже неоднократно видели, нации обычно сопротивляются тем, кто отказывает им в самоопределении, курды — не исключение. Находясь на краю Европы, они во многих отношениях являются своеобразной национальной «аномалией». Но только не в своей готовности применять насильственные методы отстаивания своих национальных прав. В рамках турецкого государства часто ведутся какие-то переговоры, иногда происходят взрывы, организуемые боевиками Курдской рабочей партии (РКК) — главной курдской группировки. Взрывы случались и в Стамбуле, и в курдских регионах. В ответ турецкая армия организовывала облавы и рейды… И так далее. Регион бедный, религиозный и враждебный по отношению к туркам. Турки испытывают ответные чувства.

Однажды мы заночевали в курдском городе Догубаязит, расположенном недалеко от границы с Ираном. Турки имеют вполне нормальные отношения с иранцами, поэтому, когда мы двигались по направлению к границе, в нескольких километрах от города, то видели различные иранские фуры, свободно передвигающиеся в разных направлениях. У меня даже возникло чувство, что мы могли случайно заехать на территорию Ирана. В самом Догубаязите обстановка поменялась. Город выглядел значительно беднее Эрзерума, последнего турецкого города перед въездом в преимущественно курдские регионы. Разница бросалась в глаза и на улицах, и в отеле.

Мы легли спать в девять часов того же вечера, так как делать было особенно нечего, а инстинкт удерживал нас от поздних прогулок по городу. Чуть после того, как мы выключили свет, раздались два выстрела — казалось, что совсем рядом. Их разделяли пара секунд. Возможно, это был фейерверк, однако ранее мы не замечали никаких признаков того, что в городе было что праздновать. Кроме того, мы должны были заметить какие-то всполохи. Это точно не были какие-то звуки, возможные в результате позднего зажигания автомобиля. Больше всего это было похоже на два выстрела из пистолета. Для меня это прозвучало, как убийство или казнь. Потом, уже в другом городе — Ван — мне сказали, что это было вполне вероятно, но, скорее всего, не имело политического характера.

Великий шелковый путь продолжает жить. Только теперь главный продукт, который следует по нему, — героин. Он контрабандой попадает из Ирана в Турцию, а оттуда расползается по всей Европе. Главные наркодельцы — курды. Как и в любой контрабанде, правила тут устанавливают сами участники. То, что мы восприняли как казнь, вероятно и было ею, только в подоплеке была не политика, а наркобизнес. На пограничных территориях, как я уже неоднократно упоминал, всегда есть что то, что по одну сторону границы стоит дороже, чем по другую. И что стоит риска, связанного с перевозкой этого через границу. В этих местах проходит очень древняя тропа. Кто организует такую торговлю и кто получает основной барыш, я не знаю и не очень хочу знать.

Я упоминаю об этом эпизоде, чтобы еще раз напомнить, что нельзя рассматривать только политические аспекты, связанные с этим регионом, — экономика играет не меньшую роль.

* * *

Курдистан — не единственная точка возгорания на востоке Турции. Другой является Армения. Мы побывали в местечке Ани, находящемся прямо на границе с турецкой стороны. В Средние века там был город, являвшийся столицей одного из армянских царств. Армения вообще была первой страной в мире, принявшей христианство, а в Средние века большие территории сегодняшней Восточной Турции входили в армянские государства. Ани находится на ровном, плоском, сухом и продуваемом плато, которое пересекает пограничная река. Турки ведут там раскопки, что вызывает негодование армян.

Когда Османская империя пала, а туркам надо было определиться с границами своего нового государства, которые можно было бы защищать с военной точки зрения, в этих местах с неизбежностью произошли этнические чистки, в которых большое число армян было убито. Армяне это не забыли, а турки — не признали, в свою очередь предъявив встречные претензии по поводу того, как в то время вели себя армяне. Как и в Европе, историческая память народов долго хранит мрачные моменты. Сто лет для таких событий — это не срок. Древняя столица сейчас в руках турок, и Армения не имеет никаких возможностей тут что-либо изменить.

Двигаясь на северо-запад от Ани, вы попадете в город Карс. Это — турецкий город, но его здания выглядят очень по-русски. На самом деле, до Первой мировой войны весь регион был российским — Армения, Карс, Ани. Во время войны турки боролись с русскими, которые задействовали значительные силы у города Сарыкамыш в гористом районе Турции недалеко от российской границы. Турки послали около 90 тысяч своих солдат в атаку на русские войска зимой 1914–1915 годов. Битва продолжалась около недели. В результате нее около 80 тысяч турецких солдат погибло — по словам одного местного жителя, который однажды вечером рассказывал мне об этом эпизоде войны. Они замерзли насмерть. Произошло это в течение одной ночи или нескольких, сейчас не суть важно. Бойня, так характерная для Европы в период между 1914 и 1945 годами, имела место и здесь. Мы все еще в Европе…

Двоюродный брат одного моего стамбульского друга встретил нас в городишке Гёле примерно в часе езды от Карса. Вечером он повез нас через грязные проселочные дороги, проложенные среди голых холмов северо-восточной Турции, в маленькую деревню, для того чтобы повстречаться с одним 110-летним стариком — местным жителем. Им оказался представитель народности лазов, которая является одной из разновидностей грузин и которая в основном живет в наши дни на территории Турции. Старик, который был почти слепой и глухой, жил в двухэтажном доме, расположенном на склоне холма, вместе с еще тремя поколениями своих потомков. Его сын, в возрасте на вид между 60 и 70 годами, работал в городе, а внук, которому было чуть более сорока, являлся кем-то вроде старосты в деревне. Правнуку было четыре года, он вел себя очень застенчиво, но было видно, что незнакомцы в его доме доставляют ему удовольствие.

Лазы — южнокавказские грузины — составляли большинство населения деревни и некоторых других окрестных деревень в этой удаленной от основных центров местности. Ранее она контролировалась русскими, теперь — турками. Семья, в гостях у которой мы находились, была самой богатой в деревне, так как владела пятьюдесятью коровами. В этих богом забытых местах границы значили очень мало, к тем, кто правил в регионе в то или иное время, относились дружелюбно постольку, поскольку они не вмешивались в местную повседневную жизнь.

После третьей чашки чая открылась дверь, и внутрь вошла жена сына старика — крепкая женщина, вероятно, лет шестидесяти. Она с гордостью сообщила, что обихаживала коров, что было ее прямой обязанностью. То, что у семьи было больше коров, чем у кого бы то ни было в деревне, являлось поводом для гордости. Отсутствие многих зубов компенсировалось внутренней ее теплотой и обязательностью, было видно, что жизнь всей семьи крутится вокруг нее. Несмотря на то что деревня была классическим «медвежьим уголком», в доме был спутниковый Интернет, поэтому все могли в режиме онлайн узнавать текущие новости о том, что происходит за горами и холмами вне их ущелья. Было ли старику действительно 110 лет, или, может быть, только 90, я не знаю. Но все люди этой семьи, живущей четырьмя поколениями под одной крышей, прекрасно осознавали и чувствовали, что они живут хорошо, могут гордиться своей такой жизнью, и им не стыдно продемонстрировать ее гостю из далекой Америки.

Также стоит рассказать еще об одном эпизоде той поездки. Во время посещения Карса и места впечатляющей битвы при Саракамыше мы проезжали по пустынной долине, на которой было расположено только несколько деревень, которые никак не выглядели похожими на современную Турцию или на любую другую соседнюю страну. Они не были бедными, скорее всего, лучше всего их описать как пришедшими в наши дни из совершенно других времен. Источником энергии там был помет немногочисленного скота, которым владели местные жители. Это было все, что у них было. На этой территории не было ни деревьев, ни торфа. Помет складывался в кучи, внешне напоминавшие хижины и имевшие какие-то непонятные нанесенные на них знаки отличия. Дело было к вечеру субботы, пожилые женщины чем-то украшали эти кучи.

В каждой деревне, в которой мы побывали, перед каким-то одним домом стоял современный и чистый трактор. Его вид был тут даже более странным, чем «скульптуры» из навоза. Оказалось, что трактора были выделены каждой деревне в рамках какой-то государственной программы. Но тут не было простейшего электричества или какого-либо еще источника энергии. И это — в регионе, где в свое время восемьдесят тысяч человек замерзли насмерть. Мы были на самом краю Европы. Люди живут здесь спокойной жизнью, вынося то, что любой европеец сейчас не смог бы вынести.

* * *

По современному Великому шелковому пути перемещаются не только наркотики, но и нефть. И в этом деле также замешаны курды. Война в Ираке привела к фрагментации некогда единой страны. Одной из частей является иракский Курдистан, лежащий на северо-востоке, поблизости от границ с Турцией и Ираном. Давно было известно, что в этих местах есть нефть, но при Саддаме никто не был готов к освоению этих месторождений. После крушения его режима курдские регионы получили широкую автономию, а нефтяные компании решили рискнуть и стали разрабатывать тут нефтедобычу.

Этот факт поставил Турцию в двусмысленное положение. С одной стороны, турки категорически против какой либо курдской независимости где бы то ни было. С другой — они стремятся получить источники энергоносителей, альтернативные российским, чтобы уменьшить свою серьезную зависимость от России. В результате Турция рассматривает региональное правительство иракского Курдистана и в качестве полезного инструмента для обеспечения своих энергетических нужд, и как опасный прецедент, как подрывной элемент, как воплощение курдского национализма.

Мы не ставим здесь целью проанализировать энергетическую стратегию Турции. Наша задача — показать и рассмотреть сложность проблем, стоящих перед Турцией в ее политике по отношению к курдам, а также увидеть, каким образом сталкиваются интересы различных сил региона. Между иракскими и турецкими курдами существуют идеологические расхождения, даже трения, но и те и другие являются курдами… Турецкие курды видят на примере своих иракских соплеменников, что автономия возможна, они видят также чисто коммерческие перспективы. Туркам тут приходится идти по туго натянутому канату, следя за каждым своим шагом.

В точно таком же положении они находятся в связи с гражданской войной в Сирии. Турция враждебно настроена по отношению к светскому режиму алавитов, возглавляемому Башаром Асадом. Турки поддерживают суннитов, восставших против этого режима. Однако сирийские сунниты сами глубоко расколоты, причем некоторые группы являются крайними джихадистами и экстремистами, например, как те, кто образует так называемое Исламское государство. Турки очень осмотрительно подходят к своей вовлеченности в эту войну, опасаясь ее распространения на территорию самой Турции.

Они вообще ведут себя предельно осторожно в своих действиях вдоль южных и восточных границ, на этих пограничных территориях. Тут все очень сложно и запутанно, включая отношения с Кавказом, курдские проблемы внутри Турции, а также в Ираке и Сирии. Турки сталкиваются с дугой нестабильности вдоль своих границ, которая иногда оборачивается заманчивыми возможностями, иногда несет только угрозу. Эта дуга, можно сказать — полумесяц, фактически является одной из границ большой Европы: к востоку от нее — Иран, к югу — аравийские страны; все они уже не несут никаких европейских черт. Здесь, на краю Европы, все крайне нестабильно и очень часто выливается в откровенное насилие, которое экспортируется даже вглубь европейского полуострова вместе с турецкой эмиграцией в Европу и с миграцией в Европу через Турцию.

Во времена холодной войны одной из самых опасных и чувствительных точек возгорания был запад Турции — Босфор и та небольшая часть Европейского полуострова, которая до сих пор остается за Турцией. Советский Союз был безумно заинтересован черноморскими проливами: Босфор, Мраморное море и Дарданеллы являлись вожделенной целью русских с восемнадцатого века. Приз, маячивший на горизонте, — свободный доступ в Средиземное море, богатейший морской регион мира, от которого русский флот отделял только один последний рубеж. С установлением российского контроля над проливами страна получала бы полный доступ к Средиземноморью, а значит, почти автоматически превращалась из бедной континентальной страны в великую морскую державу, чей военно-морской флот мог бы на равных конкурировать с британским, французским и любым другим. Без контроля над проливами Россия оставалась только гостем в Средиземноморье, который имеет туда проход, только если Турция или какая-либо другая большая морская сила такой проход разрешает.

Сутью американской стратегии (во время холодной войны) было сдерживание Советского Союза. Ее неотъемлемой частью было недопущение перехода Турции и Греции под советский контроль или хотя бы серьезное влияние. Одновременно эти две страны время от времени приближались к полноценной войне друг с другом: по поводу ли островов в Эгейском море, кипрского ли кризиса или просто по причине многовековой вражды.

* * *

В данный момент все это, кажется, в прошлом. Русские успешно экспортируют нефть через Босфор, турки эту нефть охотно покупают. Греки попали в глубочайший кризис и не могут себе позволить даже помыслить о каком либо конфликте с Турцией. Вдоль береговой линии Анатолийского полуострова царит достаточное спокойствие, и имеются все шансы на то, чтобы так и продолжалось. Но все это благолепие не относится к северо-восточным границам Турции и к южным границам России по Кавказским горам. Сейчас Средиземное море не является акваторией, где существует серьезная военная угроза — за исключением спорадических действий Израиля или против Израиля.

Однако история учит, что Средиземноморье не может долго оставаться в относительно спокойном состоянии. И его водные просторы, и окружающие прибрежные территории слишком значимы для многих сильных геополитических игроков, а в их глубинах слишком много потенциальных противоречий. Сегодняшнее противостояние Соединенных Штатов и России, потенциальная возможность прихода в движение всей Северной Африки, которая непосредственно соприкасается с раздробленной и не слишком процветающей Южной Европой, открывают возможности для дальнейших конфликтов и конфронтаций.

Однако я считаю, что самым важным региональным фактором является подъем Турции — не всегда постоянный и устойчивый, но тем не менее, в общем и целом, страна становится все сильнее в то время, как ее соседи либо слабеют, либо оказываются погруженными в конфликты. Идея возврата к чему-то типа Османской империи — взрывоопасная концепция, особенно среди светски настроенных групп турецкого населения, которые видят в ней шаг на пути к введению шариата.

Турецкая мощь растет и, несомненно, будет оказывать все большее влияние на Европу и на Кавказе, и на Балканах, причем это ее влияние как целой страны будет сильнее, чем влияние турецких и других мусульманских иммигрантов.

Часть 3. «Горячие точки» России

Европейский полуостров и российский материк

Европейский полуостров ограничен с юга Средиземным и Черным морями, с севера — Балтийским и Северным. В самой восточной точке Балтийского моря расположен Санкт-Петербург. В самой восточной точке Черного моря — город Ростов. Мысленно проведя линию от Петербурга до Ростова, вы увидите, где проходит условная граница Европейского полуострова и материковой части Европы: все, что слева от нее, — полуостров, справа — материк Евразия.

Совсем недалеко от этой воображаемой линии расположены западные границы современной России. Государства Прибалтики, Белоруссия и Украина, которые были частями Российской империи и Советского Союза, являются самыми восточными странами Европейского полуострова, а исторически принадлежат и ему, и материку. На этих землях смешиваются и католическая, и православная ветви христианства.

На протяжении веков западная граница Российской империи сдвигалась и на запад, и на восток, охватывая и включая эти страны в состав империи или, наоборот, предоставляя их своей собственной судьбе. Во времена холодной войны Россия (в виде Советского Союза) де факто продвинулась вглубь самого полуострова, выйдя далеко за рамки этих пограничных территорий и контролируя территории вплоть до центра Германии.

Напротив, в исторической ретроспективе ни одна из стран Европейского полуострова не преуспела в установлении долговременного контроля над российскими территориями. Те, кто пытался это сделать — Наполеон и Гитлер, — оказались разбитыми. В общем, можно условно сказать, что два слоя стран образуют пограничную область между фрагментированным Европейским полуостровом и единой Россией: первый — по линии от Балтийских стран до Украины, второй — от Польши до Болгарии.

Полуостров и материк значительно отличаются друг от друга с точки зрения физической географии. Полуостров имеет относительно небольшой размер, простираясь примерно на 2400 км в своей самой широкой части между севером Дании и южной оконечностью Италии. Сужаясь от востока к западу, в самой своей узкой части — Пиренеях — полуостров имеет только около 500 км в ширину. Европейский полуостров является наиболее населенной частью Европы — и по общему количеству проживающего на его территории населения, и по концентрации различных наций.

Россия же просто огромна. Расстояние между севером и югом европейской части страны достигает 3300 км, а между западом (границей с Белоруссией) и Уральскими горами — около 1800 км. Конечно, на Урале Россия не заканчивается — она простирается на тысячи километров далее на восток, через Сибирь. Но исторически и геополитически Сибирь представляет собой скорее дополнение, придаток России, а не ее ядро. И, безусловно, Сибирь не является частью Европейской России.

Европейская Россия — это в основном плоская равнина, на которой единственными естественными преградами являются реки. В религиозном, этническом, языковом отношении Россия на порядки более однородна, чем Европейский полуостров. На полуострове царит многообразие и несхожесть, которые невозможно преодолеть, в России — однородность, которую невозможно разрушить. Действительно, несмотря на то что в России проживают более 100 различных народностей и этнических групп, 80 % населения являются этническими русскими.

Следующая по численности народность — татары — составляет менее 3,9 %. Это означает, что, вне зависимости от большого этнического разнообразия, ни одна из таких отдельно взятых групп не является существенной силой. Чеченские мусульмане могут быть горячими, вспыльчивыми, привыкшими к насильственным способам решения вопросов, но они не способны в какой-либо мере поколебать позиции Москвы. С другой стороны, религиозная идентичность важна — в России много мусульман. Но еще большее значение имеет идентичность этническая, особенно в условиях наличия у разных народностей своих языков.

Мусульмане России — это не единая группа, они очень разобщены по объективным причинам: из-за географического расселения, различных языков, приверженности разным течениям ислама, наконец, степени исламской религиозности.

* * *

Россия — континентальная страна. Большинство ее населения находится вдали от морских берегов. Это коренное отличие от стран Европейского полуострова, которые почти все имеют выход к морю. При этом морская торговля являлась важнейшей частью их жизни на протяжении многих веков, формируя особенности европейских экономик и культур.

Древнегреческий историк Фукидид в свое время указывал, что Спарта не обладала выходом к морю и была бедна, в противоположность Афинам, которые являлись морским государством и наслаждались богатством, появившимся в результате торговли со всем (древним) миром. Спарте приходилось довольствоваться только тем, что могло быть произведено ей самой. Фукидид также отмечал, что народы, жившие у моря и имевшие доступ к всевозможным благам и даже роскоши, постепенно становились мягкими и податливыми, в то время как «континентальные» народы были вынуждены справляться с трудностями жизни своими силами, что их закаляло и делало очень стойкими. Когда вы думаете о твердости русского солдата, вспомните эти древние слова — они, безусловно, имеют глубокий смысл.

Громадные различия в экономическом развитии России и стран Европейского полуострова проистекают из географических реалий. Население полуострова — более 500 миллионов человек, России — немногим более 140 миллионов. Суммарный ВВП стран полуострова составляет примерно 14 триллионов долларов или около 28 000 долларов на душу населения. Соответствующие показатели России — 2 триллиона и 14 246 долларов. Граждане стран полуострова в среднем более чем в два раза богаче россиян. Нужно также отметить, что расслоение общества по уровню доходов в России гораздо глубже, чем в Европе.

Россия в значительной степени обособлена. Жизнь в российском городе средних размеров разительно отличается от жизни в сопоставимом европейском городе. Россияне в среднем располагают намного меньшим набором благ, как материальных, так и нематериальных, — от карьерных возможностей до средней продолжительности жизни. Можно сказать, что относительная однородность России не привела к высокому уровню удовлетворенности жизнью и степени ощущения счастья. Солженицын в свое время утверждал, что русские как индивидуальные личности, несмотря на свою бедность, духовно гораздо выше жителей Европейского полуострова. Возможно это и так, однако это не отменяет того факта, что жить в России трудно.

Кроме морских торговых путей Европу объединяли также речные пути, которые приносили богатство и внутренним областям. Крупнейшая река Европейского полуострова — Дунай — являлась очень дешевым путем из региона Восточных Альп в Черное море. Рейн — это речной путь в Северное море, Рона — в Средиземное, Днестр — в Черное. Речные маршруты давали возможность участия в глобальной торговле не только морским портовым городам, но и внутренним регионам полуострова.

В России тоже есть реки, которые исторически имели важную торговую функцию, но большинство из них находятся на существенном удалении от главных российских центров. Торговля сильно зависит от наземного транспорта.

После распада СССР

Советский Союз прекратил свое существование в августе 1991 года. Все союзные республики, входившие в состав СССР, стали независимыми государствами. Впервые за много столетий все государства Европейского полуострова оказались свободны от подчинения России. Также впервые возникла ситуация, когда почти что каждый европейский язык стал государственным, обрел свою нацию. Что важно, впервые ровно за 500 лет сложилась ситуация, когда глобальным могуществом не обладало ни одно европейское государство. Европа стала местом, где множество не очень больших стран расположились на весьма ограниченном пространстве.

После подписания Маастрихтского договора развитие Европы пошло так, как было запланировано. Появлялись новые политические институты, росла и набирала силу европейская бюрократия, получила хождение новая валюта. Европейская экономика становилась все более интегрированной, да так, что снова начались разговоры о Соединенных Штатах Европы. В какой-то период нулевых годов это даже стало казаться возможным.

Повсюду царил оптимизм. Советский Союз распался, и страны к востоку от границ ЕС, освободившись от советской опеки, сразу же захотели присоединиться к ЕС. Европа вступила в период процветания. Те или иные ее части были успешными в разной степени, но в целом успешными были все. Европейские нации оставались суверенными. Они не отказывались от контроля над своим собственным будущим. Однако не существовало единой оборонной и внешней политики, реальным было только экономическое объединение. Представлялось, что этого достаточно. Необходимость военной защиты виделась архаичным пережитком прошлого, различие между внешней политикой и внешнеэкономической деятельностью виделось чисто академическим. Экономика вышла на первый план, экономика была тем, что только и имеет значение. Европа стала такой, какой обещал ее сделать Евросоюз, — мирной и процветающей.

Можно сказать, что с момента формального рождения до 2008 года ЕС успешно и быстро развивался. Затем в течение всего шести недель все вроде бы незыблемые столпы единой Европы стали рушиться. Процветание оказалось под угрозой, Европа вошла в реальный кризис. Вопрос встал так: за счет чего Европа сможет оставаться единой тогда, когда наступает время болезненных решений и необходимости жертв, а не только «приятностей» членства?..

* * *

7 августа 2008 года Россия вступила в войну с Грузией. Это событие коренным образом изменило взаимоотношения Европы и России, положив конец долгому периоду концентрации России только на внутренних делах. Также были развеяны иллюзии, что война между нациями в Европе стала невозможной.

Как всегда, глубинной причиной всех конфликтов последних пары десятков лет были скрытые и явные противоречия между националистическими и интеграционными тенденциями. Европа боялась национализма. Распад советской империи породил новые нации и освободил уже существовавшие. ЕС приветствовал эти новые свободные нации с их сложными и не всегда до конца устоявшимися интересами, одновременно опасаясь всяческого национализма. Новые национальные государства еще не были включены в структуры НАТО и Евросоюза, но стремились в них, так как были уверены, что членство в этих организациях обеспечит им безопасность, процветание и либеральное государственное устройство, основанное на общеевропейских ценностях. Одновременно, без сомнения, они не собирались расставаться с новообретенным суверенитетом. Таким образом, можно сказать, что в Европе появились и стали развиваться новые многочисленные внутренние противоречия, но это отпугнуло европейцев и не удержало их от смелых шагов.

«Старые» члены Евросоюза рассматривали экспансию на восток как гарантию мира в Европе и возможность отбросить Россию, как бы запирая ее вне европейского дома, одновременно предотвращая ее возвращение к утраченным позициям в будущем, создавая почву для процветания и политического либерализма в новых свободных странах. Самые смелые даже допускали присоединение России к Евросоюзу в должное время. Стремления к экспансии и присоединению к ЕС были обусловлены одним и тем же: процветание означает и гарантирует мир, а Европейский Союз гарантирует процветание. При этом точного определения, что есть суверенитет в новых условиях, не требовалось. Понятие суверенитета оказалось в подвешенном состоянии, не требующем детального разъяснения.

Европейский Союз так и не приступил к формулировке своей оборонной политики. НАТО продолжало существовать, несмотря на то что холодная война закончилась. Но альянс оказался в очень странном положении: историческое предназначение Североатлантического блока заключалось в противостоянии врагу, которого уже не стало. США были членом НАТО, являясь основной силой блока, в то время как европейские страны оставались слабыми в военном отношении.

Одновременно США оказались прямо вовлечены в войны в Афганистане и Ираке. Американская политика подрывала НАТО изнутри, фактически разделяя членов организации на тех, кто поддерживал США и сотрудничал с ними в их военных операциях, и тех, кто выступал против американских «резких движений». Были даже те, кто соглашался участвовать в одной из американских войн, но отказывался в другой. Способность НАТО к действию как единой структуры была ограничена, но блок включал в себя большинство европейских стран, хотя и не являлся чисто европейской организацией.

К 2008 году и НАТО, и ЕС значительно продвинулись на восток. У обеих организаций была общая цель: интеграция новых свободных стран Восточной Европы и — потенциально — бывшего Советского Союза в западное общество. Это означало большее, чем просто объединение оборонных и экономических усилий. Это требовало моральной и культурной интеграции. Членство в обеих структурах для Запада было знаком того, что новичок присоединяется к светской, многонациональной, миролюбивой Европе, принимая и разделяя общие ценности, приобретая полную поддержку всех членов на пути к процветанию, миру и вливаясь в общеевропейское культурное пространство.

Евросоюз для внешнего наблюдателя очень напоминал НАТО, только без Соединенных Штатов. Самое большое отличие заключалось в том, что Турция была членом НАТО, но не ЕС. Кроме того, были различия в участии Северных стран в этих организациях.

По мере того как внешние границы НАТО и ЕС двигались на восток, они оставляли за скобками европейской повестки Россию и пограничные государства — Украину и Белоруссию. И тут исключенная подобным образом Россия, с которой практически перестали считаться, неожиданно вернулась на европейскую историческую арену.

Вызов Путина

В результате падения коммунизма экономика России оказалась разрушена, широкое российское влияние исчезло. Владимир Путин оказался на вершине власти потому, что он представлял один из все еще функционировавших государственных институтов — тайную полицию. В свое время она была оплотом как царизма, так и коммунистического режима, фактически удерживая страну от распада. Очень многие ее чины успешно поучаствовали в хаотическом разграблении страны в девяностые, после чего перед ними встала проблема защитить награбленное ими самими и их приспешниками. В результате Путин и аппарат ФСБ пришли к власти. Режим, созданный Путиным, до настоящего времени определяет облик страны и влияет на все, что попадает в его поле зрения.

Путин и ФСБ провозгласили курс на защиту национальных интересов России. Конечно, Россия сильно уменьшилась в размерах (по сравнению с СССР), при этом существовали серьезные опасения в отношении ее дальнейшей дезинтеграции. Путин приступил не только к стабилизации экономики и социальной жизни, но и к восстановлению геополитической силы — для защиты стратегических интересов страны. Россия предприняла усилия по защите своих рубежей. НАТО и ЕС, которые тем временем уже расширили собственное влияние так, что включили в свой состав Балтийские государства, далее пойти не смогли.

В начале нулевых годов намерения НАТО и ЕС продвигаться все дальше на восток были очевидны. Соединенные Штаты и некоторые европейские государства стремились привести к власти в Украине прозападное правительство. Если бы Украина стала членом НАТО и если бы Североатлантический блок когда-нибудь восстановил свою военную мощь, то Россия оказалась бы практически слабо защищенной от вторжения с запада. Россия не могла игнорировать возможность такого развития событий. США начали поддерживать различные политические группировки на Украине, которые в глазах американцев и европейцев выглядели как демократические силы, с российской же стороны это виделось как усилия по насаждению в Киеве антироссийского правительства, что могло быть серьезнейшим шагом в деле развала самой Российской Федерации. В 2004 году «оранжевая революция» привела к власти как раз подобное правительство.

«Оранжевая революция» на Украине повлекла коренной пересмотр российских взглядов на политику США и Евросоюза. Она произошла в то время, когда Соединенные Штаты увязли в Ираке и Афганистане, а европейцы не представляли собой сколько либо значительную военную силу. России нужно было послать четкий сигнал, причем не столько американцам, сколько украинцам и другим странам — бывшим республикам в составе советской империи. Они выбрали для этого Грузию — кавказского союзника США. Обстоятельства начала войны были запутанными, Россия не выглядела блестяще и безупречно, но этого и не требовалось. Россия сделала все на достаточном уровне. Она нанесла Грузии военное поражение, тем самым сигнал был послан.

Украина и другие бывшие сателлиты сигнал поняли. Грузия апеллировала к НАТО и ждала натовской помощи. Не дождалась. НАТО к тому времени стало больше бумажным тигром, слабость которого прикрывалась фактом того, что никто в мире не мог осмелиться бросить ему вызов. Когда наконец-таки это сделала Россия и никто не бросился Грузии на помощь, европейский основополагающий интеграционный принцип — ЕС концентрируется на экономических аспектах, в то время как НАТО на оборонных — оказался под вопросом. Конечно, Грузия не была членом НАТО, но США поддерживали ее, как и ключевые партнеры по Альянсу, например Британия.

Грузинский конфликт был настоящим шоком для членов НАТО, которые до этого были уверены, что Россия никогда не сможет бросить вызов интересам Альянса или его ведущих членов. Состояние шока стало только глубже, когда французы договорились о прекращении огня, а Россия его демонстративно нарушила — без какого либо ответа. На Западе существовало убеждение, что Россия находилась в состоянии разрухи (по крайней мере, военной) и не желала рисковать. Эта уверенность, как и предположение, что НАТО является эффективной организацией, рассыпались в августе 2008-го. Это был шок, но еще больший шок только приближался. Российско-грузинская война обнажила бессилие НАТО, изменила стратегическую динамику на постсоветском пространстве и выдвинула новые долгосрочные вызовы Западу.

Однако по-настоящему серьезная дуэль между Россией и Западом произошла по поводу Украины — ключевого региона для России. Граница Украины и России протянулась более чем на 1100 километров, а минимальное расстояние от нее до Москвы составляет около 800 километров по плоской и открытой равнине. Через Одессу и Севастополь, украинские города, Россия имела доступ к Черному и Средиземному морям как для коммерческой навигации, так и для военных целей.

Если Украина вступит в НАТО и ЕС, то Россия окажется перед геополитической угрозой не только со стороны Балтии, но и Украины. Потеря доступа к территории Украины наносит серьезный удар по российской экономической политике.

Вхождение Украины в НАТО или даже ее союз с Альянсом являются открытой угрозой национальной безопасности России. Именно этот вызов сейчас стал очевиден.

* * *

Политика Америки и Европы по отношению к постсоветским республикам состояла в превращении последних в конституционные демократии и основывалась на абсолютной уверенности в том, что наступление там демократии само по себе стабилизирует эти страны и в конце концов интегрирует их в западные экономические и политические системы.

В результате и европейские страны, и США начали поддержку и финансирование неправительственных организаций (НПО), которые они считали продемократическими. Но с российской позиции НПО виделись только прозападными, а их финансирование рассматривалось как враждебный по отношению к российским интересам шаг.

То же самое произошло на Украине. Американцы просто не обращали внимания на то, как Россия воспринимает их вмешательство. А русские со своей стороны не верили в такую нарочитую наивность Запада.

В 1990-х годах Россия была не в состоянии отвечать из за своей слабости и внутренней фрагментированности. Американская и европейская позиция состояла в том, что у России вообще нет нужды давать какие-либо ответы, так как НАТО очевидно не является угрозой, а тесное сотрудничество с ЕС сулило только выгоды. США и Европа извлекали собственные выгоды из открывавшихся возможностей для своего бизнеса в России, считая, что все принципиальные трения остались в прошлом. Наряду с бизнесом в страну пришли полные добрых намерений и уверенные в собственной правоте НПО, которые относились ко всем не доверявшим им как к ретроградам и коррупционерам. В ментальности представителей этих НПО было заложено убеждение, что они несут только благо, поэтому все люди доброй воли должны воспринимать их как воплощение добра.

К 2001 году США оказались полностью сосредоточены на исламском мире, европейские армии были почти что полностью выхолощены, а НАТО едва функционировало. Российские сигналы об обеспокоенности деятельностью НПО в поддержку демократии полностью игнорировались как абсолютно абсурдные — казалось, что русские в этом вопросе просто шутят. Нужно сказать откровенно: и Европа, и Америка просто не уважали Россию, которая была слаба и бедна, а потому Запад мог позволить себе делать все что заблагорассудится.

Такое отношение Запада к России во многом способствовало созданию политической фигуры Владимира Путина. Важнейшим фактором, который сформировал запрос российского общества и элиты на приход лидера, стремящегося восстановить статус России как великой державы, стали события в Косово, провинции Сербии. Сербы были широко вовлечены в войны и военные преступления на территории бывшей Югославии. Когда в 1999 году разразился конфликт между сербским правительством и регионом, населенным преимущественно албанцами, Запад вмешался и начал кампанию бомбежек Сербии, продолжавшуюся два месяца.

Россия пыталась предотвратить западное вмешательство, но на это не обратили внимание. Русские поспособствовали прекращению огня и претендовали на участие в миротворческих силах в Косово. Это тоже было проигнорировано. Россия восприняла все это как проявления крайнего неуважения, хотя на самом деле это было просто безразличие. Так или иначе, терпеть далее равнодушие ли, неуважение ли стало более невозможно. Владимир Путин, который пришел на смену Ельцину, вознамерился сломать эту динамику, имевшую место начиная с 1991 года.

Путин был человеком КГБ. Его взгляд на мир отличал безжалостный реализм и минимум идеологии. Если честно, я сомневаюсь, что развал СССР стал для него полной неожиданностью. Как уже говорилось, КГБ был единственным государственным институтом в Советском Союзе, который не врал самому себе намеренно. Люди из КГБ еще в начале 1980-х годов, со времен Юрия Андропова, который являлся самой реально мыслящей фигурой в советском руководстве, были прекрасно осведомлены, что СССР находился в очень тяжелом положении. Страна нуждалась в преобразованиях и открытости для западного капитала, что могло быть оплачено за счет ресурсов, вытекавших из геополитических преимуществ СССР. Перестройка и гласность были главными частями горбачевского плана по реализации стратегии Андропова, направленной на спасение страны. Однако план провалился.

Путин, будучи величайшим реалистом, сразу же понял, что означает этот провал. Приватизация в России привела к превращению государственной собственности в частную. В стране, где законы не работали, собственность могла попасть только в руки сильнейших. А в СССР самые лучшие, самые способные, наконец, самые сильные работали в аппаратах спецслужб. Они приняли деятельное участие в создании российского олигархата.

Русские олигархи, русская мафия, бывшие сотрудники КГБ зачастую были одними и теми же людьми, всегда связанными друг с другом. Путин заложил основы своей власти в Санкт-Петербурге на этой базе.

Российская геополитика при Путине

В плане геополитики Путин оказался на проигравшей стороне, и это задевало его. Конечно, Путин осознавал, что Соединенные Штаты значительно сильнее России и обладают несопоставимыми возможностями. Он также понимал, что в долгосрочной перспективе Вашингтон имеет все рычаги влияния на страны Европейского полуострова, в частности на государства, расположенные на пограничных территориях. Но США увязли на Ближнем Востоке. Поэтому перед Россией открывалось окно возможностей не только для восстановления своего военного потенциала, но и оказания влияния и даже переформатирования прилегающих пограничных территорий, особенно Украины, таким образом, чтобы обеспечить наилучшую защиту российского государства.

Если ждать очень долго, окно может захлопнуться. Если начать действовать слишком рано, военные могут не успеть подготовиться. Но при зависимости Европейского полуострова от российских энергоносителей развитие ситуации в какой то степени оказалось заморожено. В этом тоже состоял его шанс.

Война с Грузией должна была подорвать американские позиции на этой пограничной территории, ослабить проамериканские и проевропейские силы в стране. Эта цель была достигнута. Очевидно, что США не стали бы вмешиваться, а Европа к тому же и не смогла бы. Российско-грузинская война изменила динамику развития региона.

Россия нанесла удар в одном направлении, усилив свои позиции на Кавказе и используя собственную стратегическую инициативу для укрепления позиций на Украине. Столкновение с Грузией носило чисто военный характер. По отношению к Украине было применено и открытое, и подковерное политическое давление перед лицом внутренней украинской нестабильности. На пограничных территориях нарастало напряжение.

Конечно, экономика играла важную роль, но и старые стратегические реалии являлись не менее значимыми. Россия вела бы себя очень неосмотрительно и даже безответственно, если бы не предпринимала соответствующих шагов. Такое мышление выглядит архаичным с точки зрения современного европейца, но Владимир Путин был обучен исходить не только из существующих геополитических реалий, но и из возможного самого негативного сценария развития событий в будущем. Его заявление о распаде Советского Союза как о геополитической катастрофе вполне укладывается в такую логику.

Для России просматриваются две возможные стратегии. Одна предполагает попытку продвинуться на запад по Европейской равнине так далеко, как это будет возможно. При этом достигается стратегическая оборонительная глубина, на свою сторону привлекаются промышленные и технологические ресурсы. Другая стратегия — достичь Карпатских гор и укрепиться там как на естественном барьере.

Предполагая, что Белоруссия остается на российской орбите, следует признать, что страны Балтии и Польша представляют собой серьезные препятствия на пути экспансии. Если же что-то случится в Белоруссии, то линия противостояния сдвинется на восток. Что касается закрепления на карпатском рубеже, то проблема состоит не только в Румынии, но и в Украине. Таким образом, перед Россией встают серьезные стратегические проблемы, наряду с уже имеющимися трудностями в экономике, которых почти невозможно избежать.

Однако Россия по своему потенциалу значительно превосходит все страны, находящиеся на линии Прибалтика — Белоруссия — Украина. Если обеспечить невмешательство третьих сил, то русские смогут просто пробить себе дорогу на запад. Они также смогут навязать свое огромное, может быть, даже решающее влияние на страны следующего ряда — на линии Польша — Румыния. Всему этому мешает потенциал ЕС и НАТО, если они вдруг решат сопротивляться такому развитию событий всерьез, а также осознание русскими того факта, что для них по настоящему нейтральная буферная зона выгодна не меньше, чем какая-либо оккупация.

* * *

Бывшие советские сателлиты присоединялись к НАТО и Евросоюзу, преследуя три цели. Во-первых, НАТО должно было обеспечить им военную защиту от России в будущем. Во-вторых, Европейский Союз должен был обеспечить им необходимый уровень процветания, который бы решил большинство внутренних проблем и послужил бы первым шагом к процветанию, уже сравнимому с передовыми странами. Наконец, интеграция в эти организации должна была послужить гарантией незыблемости либеральных устоев организации общественной жизни этих стран. Другими словами, цель была стать западными европейцами и окончательно победить авторитаризм и коррупцию.

Реальность достижения третьей цели зависела от осуществления первых двух. Но сегодняшнее НАТО — это бледная тень Альянса в прошлом. За исключением Соединенных Штатов и в значительно меньшей степени Великобритании и Франции, военные возможности НАТО минимальны. Реальная военная сила блока зависит только от степени участия США — неевропейской страны — в этой организации. Деятельность НАТО построена на принципе консенсуса, то есть одна страна может заблокировать принятие любого решения и осуществление любого действия. Евросоюз испытывает серьезные трудности, перспективы обретения общего процветания не очень-то просматриваются. Поэтому Восточной Европе стоит еще раз просчитать свои шаги, взвесить слабости и силу собственных стратегических позиций.

Жизнь в восточноевропейских странах сегодня очень достойна по сравнению с тем, что было ранее, но она далека от ожиданий времен падения коммунизма. Безработица высока, темпов развития нет. А так как эти государства стартовали с гораздо более низких позиций, чем другие европейские страны, то отсутствие роста для них составляет существенно более серьезную проблему.

Россия имеет в своем распоряжении два инструмента воздействия на восточноевропейские страны. Один можно назвать «коммерческой геополитикой». Как Россия сможет, не имея доминирующего влияния в этих странах, удержать их от шагов в нежелательном для себя направлении? Русские предложили свои инвестиции в энергетику, добычу и обработку минеральных ресурсов, в другие предприятия. Россия создала сеть зависимости от себя в различных отраслях промышленности, которая обеспечивает реальное влияние на принятие политических решений.

Второй, не менее важный инструмент, — это российские спецслужбы, которые глубоко проникли в большинство структур восточноевропейских стран как во время советской оккупации, так и после нее. У них есть компромат на всех, они знают все человеческие секреты, которые сами эти люди предпочли бы утаить от широкой огласки.

Русским нет необходимости быть открытыми шантажистами. Они действуют гораздо более тонко. Допустим, кто-то знает, что совершил нечто в своем прошлом, и понимает, что такое российские спецслужбы и что они, скорее всего, имеют документы на него. Такое осознание ведет к определенной самодисциплине. Этого ощущения не было до 2008 года и точно не было до 2001-го. Тогда преобладало чувство, что все былые поступки в том прошлом и остались. Но по мере роста неуверенности в ЕС и усиления России, которая не действовала слишком грубо, возникло понимание, что на всякий случай благоразумнее будет сотрудничать. Конечно, такие рассуждения не относятся к обычному гражданину восточноевропейской страны. Но любой вовлеченный в политику или большой бизнес человек, наверное, не раз про себя все это проговаривал. И этого достаточно для того, чтобы влиять на принятие решений.

Кроме того, возрастающее ощущение, что страны бывшего восточного блока оказываются предоставлены самим себе, никто всерьез не контролирует их, но никто и не готов предпринимать слишком большие усилия для решения их проблем, привело к тому, что некоторые из них, как, например, Венгрия, стали брать свою судьбу в собственные руки. А это объективно означает, что им невыгодно «дразнить» Россию, им надо попытаться выстроить с ней взаимоприемлемые отношения, которые вполне удовлетворят русских. Вместе с тем эти страны, конечно, не должны терять ориентацию на Европейский Союз, который через какое-то время может вновь обрести свой баланс.

В этом пограничном регионе все может повернуться в любую сторону, а позиции всех вовлеченных игроков постоянно претерпевают сдвиги.

* * *

Ситуация к северу от Карпат одновременно и проще, и сложнее. География проще — местность там представляет собой по большей части равнину, что приводило к повышенным ставкам на этот регион со стороны великих держав. Так, если Карпаты были под полным контролем России только в период холодной войны (и это не было нормой с точки зрения многовековой истории), то на территории к северу более ста лет сталкивались интересы России и Германии, происходила борьба за их влияние на Польшу и Балтийские страны. В результате граница между российской и германской зонами двигалась вперед и назад, приводя к исчезновению «промежуточных» государств под действием тектонических сил.

Проблема с русскими состоит в том, что их исторически толкает на запад их страх. Исходя из геополитических реалий, защитить Россию от угрозы с севера проблематично. С другой стороны, Белоруссия в качестве западного буфера незаменима. Белоруссия, скорее всего, согласится (или не будет сильно сопротивляться) на свое поглощение Россией. Многие белорусы даже приветствовали бы такое развитие событий, которое, с другой стороны, для Польши и Прибалтики означало бы воплощение в жизнь их ночных кошмаров. После многолетней борьбы эти страны пришли наконец к реальной независимости, но при таком сценарии им не останется ничего, кроме как бессильно наблюдать за сокращением пространства, в котором они могут маневрировать, — вплоть до его полного исчезновения.

Каждая из трех балтийских стран несет в себе заложенную бомбу, часовой механизм которой русские могут запустить в любую минуту. Во всех этих государствах наличествует многочисленное русское национальное меньшинство. Россия недавно дала понять, что не важно, где живут русские, — они всегда могут рассчитывать на защиту российского государства. Во всех других уголках мира подобная доктрина мало что значит, но только не здесь. Россия глубоко обеспокоена вхождением стран Балтии в НАТО и тем, что это значит для ее будущего. При этом русскоязычное население Прибалтики сталкивается с неприязнью и ощущает по отношению к себе дискриминацию.

Складывая все это воедино, можно легко представить себе простой сценарий. Из-за какого либо мелкого инцидента, реального или спровоцированного, русскоязычные в одной из балтийских столиц выходят на демонстрацию, полиция применяет, например, слезоточивый газ, вспыхивает взаимное насилие, в результате которого погибает какое-то число русских. Российские власти заявляют о намерении защитить своих «братьев» и требуют соответствующих прав, что отвергается правительствами балтийских государств.

Насилие нарастает, балтийские государства настаивают на том, что это их внутренние дела, обвиняют «пятую колонну» и российские спецслужбы в провоцировании беспорядков, требуя от России прекратить тайное и явное вмешательство в свои дела. Далее, например, серия взрывов приводит к многочисленным жертвам среди русского населения, в результате чего Россия вводит свои войска.

В настоящее время у российского государства есть много других неотложных дел, но если что-то пойдет не так, страны Балтии будут представлять серьезную угрозу национальной безопасности России. В российском менталитете заложено то, что что-то пойти не так может в любой момент. Из-за всего этого Прибалтика является и всегда будет являться тем местом, где Россия не сможет «расслабиться».

* * *

Центр пограничной территории Европейского полуострова располагается в области, где сходятся восточные границы Польши, Словакии, Венгрии и Румынии с западной границей Украины. От Польши до Румынии вдоль этих границ меньше 100 км, на которых встречаются пять народов, говорящих на различных языках. На очень небольшом клочке земли переплетаются пять разных национальных историй.

Это место является ключевым еще в одном смысле — оно разделяет пограничную территорию на ее северную и южную часть. Северная часть — это Европейская равнина, южная — холмистая, гористая местность, которую трудно пересечь. Равнинная Европа и горная Европа — это вообще две разные Европы. Север Карпатских гор, центр этой пограничной территории, служит также разделительной чертой между севером и югом Европы.

На этом участке земли в настоящее время действует мощнейший фактор — Соединенные Штаты, внешняя политика которых все больше фокусируется на регионе. Во времена холодной войны точки возгорания лежали на линии из центра Германии на юг. Теперь же эта линия сдвинулась на восток, на Украину, где Россия и Запад борются за влияние и верховенство, за превращение Украины в безопасную буферную зону — но ведь каждая сторона имеет собственное понимание безопасности.

Если Западу удастся победить в этой схватке, главная европейская пограничная территория сдвинется дальше на восток — туда, где проходит официальная граница России и Украины. Если верх возьмет Россия, эта территория останется там, где она есть сейчас и где веками шла борьба между Россией и различными силами, представлявшими Европейский полуостров. Результат борьбы за Украину, скорее всего, определит дислокацию американских войск на протяжении жизни следующего поколения. Политические карты там могут измениться очень быстро.

Рассмотрим, как эти карты изменились при жизни всего трех поколений. До Первой мировой войны Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Балтийские страны, Белоруссия и Украина просто не существовали как независимые государства. Пограничная территория была поделена между тремя великими державами: Австро-Венгрией, Россией и Германией, которая контролировала ее небольшую северную часть.

Карта этой пограничной территории поколения холодной войны, выглядит совершенно по иному. Австро-Венгрия исчезла совсем, Германия оказалась разделена, появилось много новых национальных государств, Российская (советская) империя продвинулась далеко на запад, и вся пограничная территория сдвинулась так далеко на запад, как никогда ранее. Но она приобрела еще и новое качество. Она перестала быть проницаемой: острый нож разрезал Европу на две половины с четкой определенностью.

Сейчас карта Европы выглядит совершенно иначе. Россия отступила на границы, которые она имела до того, как Петр Великий создал Российскую империю. Народы, веками не знавшие суверенитета, образовали независимые государства. Чуть более чем за 50 лет границы прямого неоспоримого российского влияния сдвинулись от центра Германии до Смоленской области — когда-то глубокой провинции в центре Российской империи.

Трудно кратко описать все особенности такой достаточно большой территории. Мы можем начать с ее самой маленькой части, которая сконцентрировала в себе все проблемы и опасности, всю неопределенность и двусмысленность, характеризующие регион. Молдавия является экстремальным случаем, но анализ того, что там происходит, поможет понять саму природу любой пограничной территории.

С 1800 года Молдавия была и частью Османской империи, и частью Российской империи, и частью Советского Союза, и частью Румынии, и независимым государством. Если вам не очень нравится положение, в котором находится Молдавия, — подождите несколько лет, и, я уверен, оно изменится. Глядя на размеры страны, можно сказать, что она не имеет большого значения в европейских делах. Но у нее есть одно важнейшее стратегическое преимущество — географическое положение. Язык страны — румынский, правда, разделенный на различные местные диалекты. Но русский язык распространен едва ли в меньшей степени.

В Молдавии происходило смешение русской, румынской и украинской культуры и образа жизни. Она также была одним из центров расселения евреев до прихода немцев во время Второй мировой войны. В истории еврейского народа памятен погром, случившийся здесь в 1903 году. Христианка умерла в еврейской больнице Кишинева. Русскоязычная газета опубликовала заметку об этом, обвиняя больничный персонал в том, что он отравил пациентку. В отместку было убито более пятидесяти евреев по всему городу, сообщения о погроме попали во многие газеты по всему миру. В частности, New York Times разместила статью об этом на первой полосе. Когда я посетил Кишинев, тот погром не выходил у меня из головы, но очень странным образом. В 1903 году гибель пятидесяти евреев в богом забытом местечке взволновала множество людей в разных странах. Если же сравнить это число с тем, что произошло с евреями 40 лет спустя, то этот погром воспринимается как невинная шалость.

Молдавия может казаться каким-то непонятным и темным местом на земле для тех, кто привык мыслить глобальными категориями, но ее важность от этого никуда не уходит. Страна расположена между двух рек: Прут является ее границей с Румынией, Днестр проходит очень близко от границы с Украиной. Недалеко находится крупнейший украинский порт Одесса — город, который на протяжении десятилетий и даже веков Россия использовала в качестве одного из своих основных окон в Черное и Средиземное моря. Захват города врагами — как это произошло во время войны, когда его заняли нацисты, — в значительной степени прерывал связи России с миром. Одесса и для Украины, и для России объективно является важнейшим стратегическим узлом.

Рядом находится Румыния, и Россия, и Украина заинтересованы в том, чтобы граница последней проходила не по Днестру, а по Пруту. От берегов Днестра до Одессы всего около 80 километров. Если какая-либо внешняя сила станет контролировать западный берег Днестра, то защита Одессы станет проблематичной. Место впадения Днепра в Черное море тоже недалеко, поэтому доступ Киева к морю может оказаться под угрозой.

* * *

В общем, вопрос о том, кто контролирует Молдавию, имеет большое значение. Для России и Украины — это как вопрос доступа ко всему Карпатскому массиву, так и вопрос национальной безопасности. Для Запада Молдавия может представлять интерес как плацдарм и трамплин для продвижения на восток. Поэтому неудивительно, что при подписании пакта между Гитлером и Сталиным, по секретному протоколу к нему Советский Союз получал право на аннексию Бессарабии, части современной Молдавии.

В 2014 году небольшое подразделение морских пехотинцев США принимало участие в военных учениях на территории Молдавии. Никто не ждет там неизбежного возникновения военного конфликта, но все заинтересованные стороны внимательно наблюдают за поведением друг друга и развитием событий в стране — не потому, что она сама по себе очень важна, а потому, что она является ключом к важнейшим вещам.

Официальная статистика говорит, что Молдавия является самой бедной страной Европы. В моей поездке туда со мной были моя жена и еще одна женщина — сотрудница моей компании. Обе — весьма серьезные и здравомыслящие особы. Однако, к моему удивлению, во время прогулки по центру Кишинева они все время занимались тем, что оценивали, сколько стоят туфли, которые надеты на проходящих мимо молодых женщинах. Я узнал от них, что, как правило, эти туфли были не из дешевых. Таким образом, в беднейшей европейской стране женщины могли в массовом порядке позволить себе обувь, которая стоит весьма впечатляющих денег.

В результате той прогулки мне стало известно много нового как о Молдавии, так и о жене и помощнице. Получается, что Молдавия не так уж и бедна, как я думал до этого, а жена и сотрудница, оказывается, обладают такими знаниями, о которых я даже не догадывался.

Еще более интересным оказался визит в городок Орхей недалеко от Кишинева. По статистике, это бедный городишко, но его улицы были просто забиты автомобилями, среди которых часто встречались BMW — отнюдь не самая дешевая автомобильная марка. Эти машины нередко были припаркованы у офисов различных банков, среди которых попадались крупные и всемирно известные, такие как Société Générale. В общем, масса BMW, семь или восемь крупных банков, хорошо одетые люди — это все отличалось от того, что я ожидал увидеть в стране до поездки.

Как часто бывает, официальная статистика не отражает жизненных реалий. Страна находится на пограничной территории между Румынией и Украиной. А это значит — между сферами интересов и влияния Евросоюза и России. Румынские банки сейчас — это уже европейские банки, приход туда каких-либо денег означает превращение их в европейский инвестиционный капитал, очищенный от каких либо сомнений в его происхождении. Этот капитал уже может свободно перемещаться по миру и расти абсолютно легально. Россияне и украинцы стремятся перевести свои капиталы в Европу, потому что кто знает, что с этими деньгами может статься в случае чего, если они останутся на восточной стороне Днестра?

Приднестровье — регион на восточном берегу Днестра — де-юре является частью Молдавии, но де-факто представляет собой непризнанное независимое образование. Кто-то называет его мафиозным государством, и это должно означать, что во главе его стоят организованные преступные сообщества, которые сделали регион центром незаконной деятельности — от наркоторговли до отмывания денег.

В Приднестровье правят бал российские олигархи, хотя если бы эта территория не относилась к Молдавии, то она должна была бы войти в состав Украины. Что происходит с деньгами, идущими через Приднестровье, — неизвестно. Эти деньги, каким-то образом поступающие в непризнанную республику, непонятными путями оказываются на Западе, в Евросоюзе, по пути туда исчезая и магическим образом вновь появляясь. Джон Ле Карре в своем романе «Особо опасен» называет этот феномен «липицианскими деньгами». Известно, что липицианские лошади рождаются черными, как вороново крыло, и лишь со временем становятся совершенно белыми. Алхимические опыты по превращению черного в белое являются основным видом деятельности в Приднестровье. Будущее этого региона туманно, поэтому время является врагом. Деньги нуждаются в быстрой отмывке.

* * *

В настоящее время молдаване имеют право получать румынские паспорта. Это право было предоставлено Румынией в одностороннем порядке, Украина и Россия не очень сильно этому сопротивлялись. Если вам удастся ввезти деньги в Молдавию и передать их в руки кого-то, у кого есть румынский паспорт и кому вы доверяете (а лучше, кто имеет основания вас бояться), то у вас появляется канал переправки своего капитала в Европейский Союз с его последующим абсолютно законным инвестиционным использованием. Процесс, конечно, сложен, но он объясняет и концентрацию банковских учреждений, и обилие дорогих машин на улицах, и отнюдь не дешевую обувь на ножках.

Почти на всех пограничных территориях контрабанда является процветающим бизнесом и основной предлагаемой услугой, в данном случае объектом контрабанды служат деньги. Это разительно отличается от того, что происходило в 1990-х, когда таким объектом были женщины. Считается, что огромное число «работниц» в легальных борделях Европы — молдаванки, которые пустились во все тяжкие в отчаянных попытках выжить в рушившемся вокруг мире. Тот бизнес пошел на спад, его активно вытесняет более привлекательная и прибыльная торговля деньгами.

Сфера влияния Европейского Союза и НАТО никогда не простиралась так далеко на восток. Ходят разговоры о присоединении Молдавии к Румынии. Европейцы не жаждут видеть Молдавию в своих рядах де-юре, и уж точно не сейчас. С другой стороны, достаточное количество молдаван имеют возможность делать слишком большие деньги на текущем статусе страны как транзитере между Россией и Европой, поэтому они тоже не горят желанием принять и выполнять строгие европейские правила.

Частично по этой причине Румыния до сих пор не присоединилась к Шенгенскому соглашению, которое позволяет всем обладателям паспортов стран ЕС свободно передвигаться внутри Евросоюза без пограничного контроля. Румыния испытывает постоянно возрастающее давление со стороны Европейского Союза, подталкивающее ее положить конец всей этой деятельности. Неясно и неважно, насколько эффективно Румыния сможет это сделать, — главное то, что контрабанда в том или ином виде была, есть и будет образом жизни на пограничных территориях. Молдавия является ареной борьбы процессов, присущих любой пограничной территории, со стремлением Румынии соответствовать всем европейским стандартам. Эти румынские намерения, скорее всего, достаточно искренние и внушают доверие, но они слишком многому противоречат.

Важно помнить, что этот регион, носивший разные названия, выполнял свою роль в тех или иных формах веками. Старые мечети, переделанные под церкви, смесь языков, таверны, в которых грузные, мрачно и свирепо выглядящие, хорошо одетые мужчины ведут неторопливые разговоры друг с другом, — все это свидетельствует о глубокой укорененности такого образа жизни. Как и историческая память о войнах, прокатившихся по этим землям, особенно о том 31 летнем периоде, когда регион был опустошен поочередно нацистскими и советскими войсками, а румыны сражались по обе стороны. В какой-то степени это и есть история Европы, грязная и отталкивающая в сравнении с сияющей чистотой современного Европейского Союза.

Эта пограничная территория опять представляет собой проницаемое со всех сторон и огромное пространство, даже более проницаемое для разного рода торговли и движения (легального или нет), чем до Первой мировой войны. Создается впечатление, что, как и в прошлом, большая и мощная сила с полуострова движется на восток — на этот раз Европейский Союз, заполняя «пустоту», образовавшуюся с отступлением России. Вопрос в том, действительно ли ЕС является «большой и мощной силой», или это только оптический обман.

Конечно, до сих пор неясно, насколько сверкающей Европа является в настоящее время. В частности, в восточных регионах, в старой Восточной Европе ситуация весьма нестабильна. Германия возродилась в качестве главной силы в Европе, динамика развития континента изменилась, США по отношению к Европе занимают все более отстраненную позицию стороннего наблюдателя, а поэтому европейцы опасаются, что Америка ничего не предпримет, если от нее потребуются какие-то шаги. Все это оставляет открытым вопрос, превратилась ли эта пограничная территория, которая была свидетелем ужасных конфликтов в прошлом, в спокойное место? Или ее ждет судьба, в чем-то сходная с судьбой бывшей Югославии…

Часть 4. Постсоветские войны

Общая обстановка

Трагические события XX века, массовые убийства, империализм — все это способствовало стремлению Европы доказать миру, что ей есть чем гордиться, продемонстрировать свою экстраординарность со знаком плюс. В частности, Европа хорошо усвоила тот урок, что война не стоит затрат (любых, не только материально финансовых) на нее, а поэтому в новом европейском обществе война осталась в прошлом. И это важнейшее достижение является тем, что Европа может предъявить миру в качестве образца, к которому надо стремиться, азам которого нужно учиться. По мере возврата процветания продолжительное мирное существование стало ключевым фактором возрождения континента.

Войны на Балканах и Кавказе не вписывались в такую парадигму, поэтому европейцам было очень важно убедить всех и себя в первую очередь, что эти конфликты не были по сути европейскими. Но они были ими, что говорит лишь о хрупкости мирного сосуществования народов.

Развитие событий в Югославии предоставило Европе еще один повод уклониться от признания европейского характера этой войны. Когда НАТО начало бомбежки Сербии в рамках войны за Косово, США взяли на себя основные функции в ней при второстепенной вовлеченности только некоторых своих союзников по Альянсу. Поэтому очень скоро в глазах многих европейцев данный вооруженный конфликт стал казаться американской войной, а не европейской. Психологически такое отрицание своей глубокой причастности к этим событиям являлось попыткой убедить себя в том, что конкретная и кровавая война — дело рук совершенно других людей и государств, в данном случае американцев. А истинные европейцы (то есть ЕС) продолжают оставаться в благостном и безопасном положении, мире и благополучии.

Балканы и Кавказ являются пограничными территориями, причем внутри них, как в русской матрешке, находятся другие, внутренние, пограничные территории. Каждая меньше предыдущей; посторонний наблюдатель будет постоянно удивляться появлению все новых и все более мелких таких территорий до тех пор, пока не спустится на уровень крошечных деревенек, которые тоже окажутся разбитыми на группировки, состоящие из отдельных семей, даже частей семей, — группировки, исторически противостоящие друг другу, не забывающие вековые обиды, очень редко эти обиды друг другу прощающие.

Неудивительно, что эти два горных региона стали аренами военных конфликтов. Мелкие нации имели гораздо больше шансов выжить в условиях «крайне пересеченной» местности, чем на равнинах и даже в лесах. Горы являлись естественной защитой местных народов от завоевателей, в крайнем случае — в горах легче укрыться. Но в горной местности труднее сформироваться нациям: естественная фрагментация народов приводила к тому, что семейные и клановые узы были значительно сильнее национальных. Горы очень часто являлись (и являются) местом, где существуют «протонации», в которых различные кланы объединены по большей части только одинаковыми или сходными языками и общей религией.

Горы нередко являются территорией, где нет единых законов. Если завоевателям не удавалось тем или иным методом преодолеть фрагментированность малых народов, то в таких условиях трудно ожидать повсеместного насаждения общей законности, несмотря на военное покорение. Те местные кланы, которым удавалось сохранить максимальную степень независимости от завоевателей, де факто и диктовали свои законы своим соплеменникам, что в условиях гор означало верховенство стародавних традиций. Когда наступали тяжелые времена, местным жителям было некуда обращаться за справедливостью или защитой, за исключением, может быть, союзников из соседней долины (если они были). Такая замкнутость и обособленность воспитывала воинственность и силу, готовность и способность переносить лишения и страдания, но также готовность и способность драться.

Хотя эти регионы мира и не смогли избежать сильнейшего геополитического влияния больших империй — не важно, только ли набирающих силу или клонящихся к упадку, — многообразие местной специфики так никогда и не было уничтожено. Подытоживая, можно сказать, что горные регионы были средоточием мелких, фрагментированных, но весьма жестких и даже свирепых этнических групп. Поэтому, когда ослабло внешнее давление, которое обеспечивало их подчинение имперскому центру, а также удерживало от междоусобиц, эти регионы взорвались.

Следует отметить еще одну особенность, общую для всех постсоветских войн. Они разразились на тех пограничных территориях, где соприкасаются друг с другом миры ислама и христианства. Босния, Албания, Косово являются мусульманскими регионами, Сербия и Хорватия — христианскими. В Азербайджане преобладает ислам, в соседних Грузии и Армении — христианство.

Получается так, что первые войны после падения коммунизма были войнами между исламом и христианством. Они послужили предвестником возрождения серьезной проблемы — распространения ислама в Европе. Конфликты носили открыто этнический характер, а не религиозный, но не следует забывать, что они были всплесками вековой вражды в новых условиях, принявшей новые формы, взявшей новые лозунги, но имеющей все те же корни, что и много-много лет назад. Старые точки возгорания, какое-то время тлевшие где-то очень глубоко и почти невидимо, вновь стали самыми настоящими горячими точками.

Балканские войны

Взрыв на Балканах оказался как самым кровавым, так и наиболее заметным для внешнего (по отношению к региону) мира.

После Первой мировой войны западная часть Балканского полуострова объединилась в одно государство — Югославию. В его составе оказались народы, разделенные и этническими, и религиозными признаками, имевшие очень давнюю историю взаимной вражды — как и все остальные народы Европы. Для решения основных проблем этих народов все они были собраны под одной крышей федеративного государства в надежде, что таким образом конфликты удастся преодолеть. Федерация распалась в год подписания Маастрихтского договора. Распад сопровождался тем, что остальная Европа хотела бы считать давно преодоленным. Многие европейцы воспринимают Балканы как «не совсем Европу», поэтому произошедшее там рассматривается как непоказательное для современной Европы. Удобное представление, но не вполне корректное. Балканы являются не только географической частью Европы, но и важнейшей частью ее истории. Вспомним, что сказал еще в 1888 году «железный канцлер» Отто фон Бисмарк: «Если в Европе еще когда-нибудь случится война, то из за какой-нибудь ужасной глупости на Балканах».

* * *

Отец часто советовал мне держаться подальше от Балкан. Он говорил, что это темное местечко, где тебя могут запросто убить из-за мелочи в кармане или за неосторожный взгляд. Во Франции перед Второй мировой войной слово «Балканы» ассоциировалось с насилием и нецивилизованным поведением, да и вообще оно было синонимом слова «бандиты». Однако в какой-то момент мне показалось, что ситуация изменилась к лучшему. В эпоху холодной войны Югославия рассматривалась как образец приверженности западным «просвещенным» ценностям, в сравнении с остальными социалистическими странами. Потом наступили 1990 е, и Балканы — по крайней мере та их часть, которая называлась Югославией, — очень быстро вернули себе свою старую репутацию.

Балканы представляют собой крайне раздробленный, фрагментированный регион, зажатый между тремя важными центрами силы: Турцией на юго-востоке, Россией на востоке и северо-востоке, странами с преимущественно германским укладом и культурой на северо-западе. В этом регионе веками сталкивались интересы великих европейских империй. Однако на протяжении всей истории получалось так, что Балканы сами по себе не являлись главной целью империй, которые через эти территории стремились к другим, более важным для себя целям. Поэтому господство каждой из великих держав не было очень длительным. Балканы выполняли для них функцию либо оборонительного вала, либо трамплина для дальнейшей экспансии. В XIV веке турки прошли через полуостров на север, рассчитывая на более существенные завоевания. Потом с севера по региону прошлись Габсбурги, вытесняя турок обратно. В XX веке СССР рассчитывал получить доступ к портам Адриатики, но этого достичь не удалось, так как югославские коммунисты разругались с советскими. Советский Союз был вынужден ограничить зону своего влияния Румынией и Болгарией.

Все эти волны имперских экспансий, прокатывавшиеся по региону, накладывали на него свой отпечаток: мусульманские области в одном месте, католические — в другом, православные — везде; в общем, сформировалась настоящая этническая и религиозная мешанина. Новые завоеватели оставляли среди местных народов следы своих культур, но либо были не в силах уничтожить то, что сохранилось от предыдущих, либо просто не считали это важным для себя делом.

В результате получилось, что эти внешние силы в среднем никак не изменили геополитические реалии взаимодействия и противостояния местных мелких и враждебных друг к другу этнических групп, которые становились все более суровыми и непримиримыми. И чем больше завоевателей проходило через земли, на которых жили эти народы и этносы, тем все более закаленными и жесткими они становились. В конце концов, если бы кто-то поставил себе задачу по искоренению либо самих этих народов, либо вражды между ними, то он понял бы, что она трудновыполнима и, скорее всего, принесет слишком много проблем.

Балканы взорвались, когда наступил редкий исторический момент ослабления внешнего имперского давления на регион: СССР распался, США не посчитали, что получат какие-то выгоды от своего прямого вмешательства, Германия была сконцентрирована на решении проблем, связанных с объединением и интеграцией восточной части в западную жизнь, Турция занималась собственными внутренними делами. В результате югославским народам была предоставлена свобода, невиданная со времен возникновения этого государства.

Безусловно, имелась связь между отсутствием внешнего давления и случившимся внутренним взрывом. В эпоху холодной войны и НАТО, и Варшавский договор рассматривали Югославию как одну из арен своего противостояния. Югославы опасались слишком сильного советского влияния, которое могло перейти в диктат, поэтому НАТО воспринималось как некий уравновешивающий фактор. Вместе с тем во внутренней политике требовалась железная рука, чтобы удерживать все народы страны в едином государстве.

К началу 1990-х сложилась ситуация, когда Советский Союз распался, соответственно, для НАТО Югославия перестала быть геополитической ареной противостояния, а Тито вот уже десять лет как был в ином мире. Исчезли и внешние, и внутренние сдерживающие факторы, ранее успешно подавляемый антагонизм вырвался наружу.

* * *

Югославия была страной, испещренной внутренними разграничительными линиями, где почти все могло интерпретироваться по-разному, в зависимости от того, с какой стороны на это смотреть. Даже маленький мост между двумя берегами небольшой речушки мог быть пограничной землей. Боснийский писатель Иво Андрич получил Нобелевскую премию по литературе за свою книгу «Мост на Дрине». В ней он описывает мост, вокруг которого крутилась жизнь и христиан, и мусульман:

«На мосту и на его балконах, возле него и во взаимосвязи с ним течет и развивается, как мы увидим, жизнь обитателей городка. Хроника событий личного, семейного и общественного характера изобилует ссылками на мост. И в самом деле, дринский мост — место первой прогулки и первых игр всей здешней детворы. Дети христиан с левого берега Дрины в первые же дни своей жизни проделывали путь через мост, ибо в ближайшее воскресенье их несли крестить в церковь. Но и все другие дети тоже, и те, что родились на правом берегу, и дети мусульман, вообще не знающих обряда крещения, по примеру дедов и отцов, большую часть детства проводили возле моста».

Андрич сознательно, но вместе с тем и иронично передавал ощущение порядка и мира. Он прекрасно представлял себе различия между двумя народами, ту скрытую неприязнь, возможно, даже ненависть, которые они испытывали по отношению друг к другу в равной мере.

Пограничная территория может быть пугающим местом. Но пограничная область «второго порядка» (то есть «вложенная» в другую, бóльшую пограничную территорию) пугает вдвойне: вырвавшись из центра одной конфронтации, человек попадает в другую, в другое неблагополучное место. Люди цепляются друг за друга из опасения потерять то, что для них привычно, то, что они любят. Этот страх заставляет их ополчиться и нападать на тех, иных, кто на другой стороне моста. Абсолютно иррациональный страх перед другими людьми, находящимися, может быть, очень далеко, имеющими свои, но другие страхи. Или перед теми, кто настолько силен, что не боится ничего. На пограничных территориях жизнь не такая беззаботная, а страхи не такие уж и беспочвенные.

Как мы видели уже очень много раз, последствия таких страхов и озлобления могут отражаться на жизни всей Европы. В 1912 году Сербия и Черногория в союзе с Грецией начали войну с Турцией, которая все еще имела какие-то владения на Балканском полуострове. Конфликт закончился достаточно быстро. В результате него Турция продолжила свое медленное — в течение века — отступление с когда-то завоеванных позиций.

В 1913 году война разгорелась снова. На этот раз Болгария, не удовлетворенная итогами предыдущих войн, напала на Македонию. Греция присоединилась к Болгарии. Румыния, наоборот, выступила в союзе с Турцией против Болгарии. Небольшие страны, даже отдельные регионы этих стран, которые смогли действовать более или менее самостоятельно, образовывали калейдоскоп постоянно и быстро меняющихся союзов. Никто не верил никому, каждый имел опасения насчет намерений каждого.

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены в июне 1914 года членом сербской тайной группы «Единство или смерть» Гаврило Принципом послужило толчком к началу Первой мировой войны. На Балканах все боялись друг друга, все готовились к худшему. Как показала история, эти страхи не были напрасными.

После окончания Первой мировой войны победители пришли к соглашению о том, что на западных Балканах необходимо создание многонационального государства. Католические Словения и Хорватия, православные Сербия и Македония, Босния и Герцеговина (которая считается мусульманской, но в которой имелось и имеется большое сербское православное население) были объединены в одну нацию. Хотя этническая и религиозная рознь была единственным фактором, общим для них всех. Положение усугублялось еще и тем, что повсюду все эти народы были перемешаны друг с другом в различных пропорциях, не существовало сколько-нибудь обширных этнически «чистых» территорий. Везде имелись национальные и религиозные анклавы. Господствовало всеобщее разделение.

Решение балканских проблем крупнейшие европейские державы видели в создании союза, который должен был опровергнуть пророчество Бисмарка. Государство, основанное в 1918 году, первоначально называлось Королевством Сербов, Хорватов и Словенцев, что само по себе наглядно демонстрировало степень разделенности народов. (Просто невероятно, как можно было в то время, когда повсеместно рушились монархии, а остававшиеся короли были лишены реальной власти, привести на трон столь неоднородного государства именно короля Сербии.) Тем не менее король Александр сохранял и видимое, и реальное единство страны практически диктаторскими методами вплоть до нацистского вторжения в 1941 году. Под ударами Гитлера союз развалился, все загнанные вглубь чувства взаимной ненависти выплеснулись наружу. Одни группы стали союзниками немцев, другие начали бороться с оккупантами, третьи, игнорируя внешнее вторжение, открыто возобновили местную вражду, воюя друг с другом.

* * *

После окончания Второй мировой войны единство было восстановлено, внутренние раздоры погашены уже другой диктатурой. Маршал Иосип Броз Тито железной рукой подавил все внутренние конфликты, создал коммунистическое государство, в рамках которого были сделаны известные уступки в пользу отдельных республик, составивших федерацию. Тито также удалось избежать установления советского господства. Проводя существенно более либеральную экономическую политику, чем остальные социалистические страны, Югославия к концу 1960-х годов построила наиболее динамичную экономику из всех государств, руководимых коммунистическими партиями.

Во время моих посещений Белграда, Загреба и Любляны в 1974 году я мог увидеть разительный контраст с тем, что было в Праге или Варшаве, не говоря уже о городах Советского Союза. В рамках существовавших идеологических ограничений, с учетом географических реалий Югославия жила очень даже хорошо.

Я помню маленький и красивый городок Блед в Юлийских Альпах. Там было нечто совершенно пленительное, что невозможно было найти где бы то ни было в Восточной Европе. Представители, как мне казалось, югославской элиты прогуливались по берегам озера, обедали в ресторанчиках, из которых открывался замечательный вид на воду и горы и посетить которые я не мог себе позволить. Когда я попытался заговорить с некоторыми из них, оказалось, что это вовсе не такая уж и элита, а бюрократы среднего уровня и мелкие бизнесмены.

Я остановился в небольшом пансионе, в комнате с красивыми окнами и кроватью, на которой была пуховая перина. У владельцев пансиона имелось в собственности несколько домов, поэтому они сами могли жить где угодно.

Австрия находилась с другой стороны горы. Туда вели бесчисленные горные тропы, которые, правда, на картах обозначены не были. Югославам не было дела до того, кто покидает их страну, — это австрийцам нужно было беспокоится о том, кто к ним въезжает. В 1974 году в социалистической стране с красной звездой, которая маячила всюду, это было поразительно.

После смерти Тито в 1980 году страна начала постепенно разваливаться. Составлявшие федерацию республики приняли решение о том, что президент будет выбираться на ротационной основе от восьми субъектов. Это был единственно возможный компромисс, на который согласились все стороны. В результате него были упразднены те реальные связи, удерживавшие страну от распада с момента ее основания, — монархия или диктатура. Всегда существовавшие национальные различия были институализированы и де-юре.

Когда в 1989 году доминирование Советского Союза в Восточной Европе сошло на нет, под угрозой оказалось то «силовое поле», которое удерживало югославские республики в составе единого государства. Коллапс коммунизма снял последние идеологические и моральные основания для существования коммунистического режима в Югославии. Что осталось? Союзные республики, враждебные сообщества и группы внутри каждой республики, оружие, которое было во многих домах. В 1970-х годах на центральном вокзале Загреба, столицы Хорватии, я заметил солдат, находившихся в увольнении и направлявшихся домой на выходные, — они имели при себе оружие. Послевоенная Югославия была пронизана духом партизанского движения; вообще, это государство было основано партизанами, воевавшими с немцами. Этот дух передался уже регулярной армии и жил в ней все эти десятилетия. Он также способствовал последовавшему общественному взрыву. Представьте себе, какой короткой может быть дистанция к вооруженному насилию, если возлияниям сливовицы (местного традиционного очень крепкого сливового бренди, небольшое количество которого может вывернуть вас наизнанку) сопутствуют автоматы, сложенные рядом.

В 1991 году разразилась война между Хорватией и Сербией — старыми заклятыми друзьями. В результате мирная и вроде бы процветающая федерация превратилась в мини холокост.

Вообще-то вражда между сербами и хорватами имеет давнюю историю. Во время Второй мировой войны Хорватия была союзником нацистов, а Сербия — центром Сопротивления.

Католическая Хорватия тяготела к другим народам европейского полуострова: хорваты чувствовали духовное родство с Италией, Австрией, Венгрией, Германией. Частично это родство имело культурный подтекст, частично — военный, так как хорваты все время чувствовали угрозу от значительно большей по населению Сербии и искали союзников для своей защиты.

Сербы — православный народ, даже сербские коммунисты ощущали некую связь с русским православием. Коммунисты попытались преодолеть местный национализм. Усташи, хорватские нерегулярные вооруженные формирования, помогали нацистам в преследовании коммунистических партизан, многие (но не все) из которых были сербами.

В общем, между сербами и хорватами случалось многое, что они не могли друг другу простить. Вражду загнали вглубь, но она никогда не была преодолена и никуда не делась.

* * *

Однажды в начале 1970-х я провел вечер в компании загребских марксистов недалеко от местного университета. Они не были сталинистами, скорее их можно было назвать «новыми левыми». Это были образованные мужчины и женщины, обладавшие глубокими философскими познаниями, которые явственно позиционировали себя наследниками идей эпохи Просвещения. Они видели свою миссию в создании в Югославии новой модели социализма, более гуманной, чем общество, в котором они жили, несмотря на то что это общество было просто верхом либерализма, по сравнению с тогдашними режимами, например, Румынии, Чехословакии или Советского Союза.

Сливовица лилась рекой, я решил подискутировать с ними о людях, с которыми до того встречался в Белграде. Не сразу, но вполне ощутимо общее настроение изменилось. Вечер закончился тем, что вполне образованный и именитый философ стал плевать на пол и сыпать проклятия тому городу, той стране и ее животным — он все время называл сербов животными. Вообще-то это был человек, которого я с легкостью мог бы представить себе на какой либо американской университетской кафедре. Но после изрядной дозы спиртного, когда ночь клонится к утру и тянет резать правду-матку, он стал просто хорватом, неспособным ни забыть, ни простить то, что случилось с его народом при господстве сербов. Просвещение растворилось в утреннем небе.

Вы могли бы сколько угодно углубляться в исследования истоков этой ненависти, но факт остается фактом: она жила в этом просвещенном человеке, он был тем, кем он был, и никуда от этого не деться. Память его прадедов — его память. Вся сила идей Просвещения не смогла изжить ее темные стороны. На Балканах, впрочем, так же как и во многих местах остальной Европы, память, как правило, сохраняет только самые горькие моменты, выводя на передний план ярость и злобу. Ненависть может быть подавлена политической диктатурой, может быть смягчена материальным благополучием, может считаться неприличной и недопустимой в образованном и просвещенном обществе. Но как только эти ограничители по какой-либо причине исчезают, наследие прошлого проявляется вновь.

Война перешла в стадию бесконечных многосторонних стычек, политических маневров и военных союзов, столь запутанных и сложных, что даже владение искусством шахматной игры, которой увлекаются все югославы, не поможет вам разобраться, что же там происходило. Разворачивавшийся конфликт вылился не только в военные сражения, но и в концентрационные лагеря, которые по царившему там голоду и насилию мало в чем уступали нацистским, хотя, конечно, им было далеко до индустриальной эффективности немцев. В Боснии имелись общины сербов, хорватов и мусульман, все они воевали друг с другом. Северная сербская часть Боснии располагала наибольшими ресурсами. Опираясь на них, боснийские сербы продвинулись на юг и блокировали мусульманскую столицу — Сараево. Ситуация до боли напоминала средневековые осады городов, за исключением артиллерийского огня.

Я был в столице Республики Сербской, городе Баня Лука, примерно через 14 лет после окончания той блокады. Город выглядел абсолютно мирно и казался процветающим. Послеполуденная воскресная прогулка по центральным улицам создавала впечатление весьма спокойной и благополучной жизни. В центральном парке два человека двигали громадные шахматные фигуры, собрав вокруг себя дюжину болельщиков. Мороженое оказалось вкусным, кафе при гостинице было заполнено хорошо одетыми молодыми людьми. Пройдя дальше по улице, я увидел здание, на котором красовался логотип KPMG. В центре столицы непризнанной республики, которая живет под своим собственным, а не боснийским флагом, можно было наблюдать очевидный знак современной цивилизации — вывеску одной из самых уважаемых и крупнейших американских аудиторских и консалтинговых фирм.

Меня внезапно поразило вот что: до этого я не воспринимал как нечто странное и удивительное тот факт, что вывески на зданиях в большинстве своем либо были на английском языке, либо содержали английские слова. Во времена моей молодости вторым языком в Боснии был немецкий. А здесь, в сердце мятежного региона, бунт которого Америка вообще-то стремилась подавить, все внешние признаки указывали на то, что местные жители с энтузиазмом считали все старые обиды безвозвратно отошедшими в прошлое.

Дорога от Баня Луки на юг шириной только в две полосы имела хорошее покрытие, по сторонам от нее всюду виднелись стройки. Очевидно, что местные деловые люди рассчитывали, что бизнес вдоль этой дороги, ведущей к Сараево, будет успешным. По мере приближения к Сараево объемы дорожного, жилищного и коммерческого строительства только возрастали. На главном въезде в столицу движение было очень плотным даже после полудня, улица шла вдоль реки к центру старого города. Там стояли причудливые старые здания вдоль извивающихся улочек. Летним вечером под холмами, где живут люди, в кафе и ресторанах звучала музыка и кипела жизнь.

* * *

Немногим более чем десять лет до этого Баня Лука была штаб квартирой Ратко Младича, лидера Республики Сербской. Тогда дорога на юг была забита военной техникой, артиллерийскими установками, которые по прибытии в окрестности Сараево безжалостно обстреливали боснийскую столицу. Конечно, это был не самый страшный ад, который видела Европа за всю свою историю, но с 1945 года и по сегодняшний день на континенте не случалось ничего более жестокого, чем та осада.

Я был поражен, как быстро Босния отстраивается после всех войн 1990-х годов. Причем отстраивается не только путем расчистки развалин и возведения новых зданий, но и в смысле морально психологической реабилитации своего населения. Термин «разрушенный войной» часто, может быть, даже слишком часто употребляется по отношению к территориям, но он применим и к человеческим душам. Люди, прошедшие войну, обычно выглядят также разрушенными войной. Но это не относилось к жителям Баня Луки и Сараево. А дорога, которая повидала сотни единиц военной техники, стала… просто дорогой. Видимые последствия войны оказались ликвидированы. Но люди, молящиеся по вечерам в мечетях Сараево, которые только этим и отличаются от остальных европейцев, и люди, играющие в шахматы в центре Баня Луки, ничего не забыли и ничего не простили. Ими события пятисотлетней давности или 1995 года воспринимаются так, словно они произошли только вчера. Очевидно желание выглядеть так, как будто все забыто. Но не обольщайтесь — это только желание, никакой амнезии там нет.

Остальная Европа смотрела на Югославию как на некий европейский атавизм, некое доисторическое чуждое образование. В «настоящей» Европе больше не может быть ужасных войн между нациями. «Настоящая» Европа более не отправляет людей в концлагеря по признаку этнической принадлежности. «Настоящая» Европа более никогда не может вызывать чувство отвращения у остального мира. А так как югославы проделали в 1995 году именно то, от чего «настоящая» Европа уже давно избавилась, то их полагалось считать «не совсем европейцами». Непонятно, кто они на самом деле, да это и неважно, но то, что они олицетворяют противоположность европейским ценностям, европейскому духу, было очевидно.

Однако, с другой стороны, когда в 1912 году начались локальные балканские войны, о югославских народах могли быть сказаны точно такие же слова. То, что последовало за этими войнами уже в остальной Европе, на порядки превзошло все ужасы, случившиеся тогда на Балканах.

В Сараево мы остановились в небольшой гостинице, которая принадлежала пожилой и очень вежливой женщине, невысокого роста и немного полноватой. Она напомнила мне моих теть, когда хлопотала вокруг нас, стараясь сделать наше пребывание максимально комфортным. После некоторого подталкивания с моей стороны и колебаний с ее она заговорила спокойным голосом о днях бомбардировок людьми из Баня Луки.

Я рассказал ей об увиденной там вывеске KPMG над офисом этой компании как о символе того, что этого больше никогда не случится. Она грустно улыбнулась и ответила, что в этих местах вопросы войны и мира не зависят от денег и что войны вернутся, но «сейчас у нее есть гостиница». Она наслаждалась не самим состоянием мира, а тем, что в данный момент отсутствия войны было достаточно, чтобы она полностью отдавалась своему делу. Ее скромные запросы и ожидания от жизни, конечно, являлись ее личным делом, но для всех других это было одним из напоминаний о существующих реалиях.

* * *

Конкретные детали этого раунда балканских войн несущественны для нашего повествования. Следует осознать значимость их последствий. Войны имели место, погибли люди, многие — ужасной смертью. Войны закончились, когда под давлением США прошли переговоры о мире. Затем Америка начала войну с Сербией за регион Косово с преимущественно албанским, то есть мусульманским, населением, который сербы рассматривали как критически важный для сохранения своей национальной идентичности. Действительно, битва на Косовом поле 1389 года до сих пор не забыта. Сегодня она имеет такое же значение, как и шесть веков назад.

Европейцы не смогли ни предотвратить новые балканские войны, ни остановить их. Когда военные конфликты закончились, европейцы организовали только наблюдение за перемирием. Нужно отчетливо понимать, что главной причиной прекращения вооруженного противостояния стало полное физическое и моральное истощение всех воевавших сторон.

Однако, как и ранее, война закончилась, но ничего так и не оказалось решено, никакие вековые проблемы. Представление, что в новейшее время в Югославии не может случиться кровопролитие по типу 1912 и 1913 годов, оказалось иллюзией. Враги остаются врагами, и неважно, под какими флагами они продолжают жить. Многие почему то до сих пор верят, что стоит только всем югославским народам оказаться под крышей Европейского Союза, как все их противоречия сойдут на нет.

Не совсем понятно, на чем основан такой оптимизм, но, действительно, большое число людей этого страстно желают и не менее страстно в это верят. Другие, скептики, знают, что через какое-то время случится очередной раунд. Сторонники ЕС выглядят энтузиастами. Те же люди, с которыми я лично общался и которые считают, что грядут новые войны, пребывали в более мрачном настроении. Я воспринимаю их позицию более серьезно.

Западные Балканы являются точкой возгорания по своей внутренней исторической сущности. Кроме того, масла в огонь подливают внешние силы: Турция возрождает собственное влияние в соседних регионах. Европа слаба и в известной мере расколота по интересам — мощнейшей Германии грозит отчуждение от остальной многонациональной Европы. Никакие глубинные проблемы, присущие народам, живущим на территории бывшей Югославии, не были решены. Факторы, действующие в пользу поддержания мира в регионе, понемногу утрачивают свою значимость. Необходимо тщательно проанализировать все аспекты возрождения вроде бы позабытых великих держав, которые объективно сохраняют свою заинтересованность в регионе, как экономическую, так и военную. Это может быть дорогой и к успешной торговле, и к войне. Не следует забывать и факт многолетнего присутствия американских войск в Боснии и Косово.

Кавказские войны

Теперь обратим свой взгляд на Кавказ — горную систему, которая лежит между Черным и Каспийским морями. Она является сухопутной границей, разделяющей континентальную Европу с Анатолийским полуостровом и Персией. Кавказ также может рассматриваться не как граница, а как мост между этими мирами.

Кавказские горы состоят из двух хребтов. На севере расположился Большой Кавказ с Главным кавказским хребтом и самыми высокими и наиболее скалистыми вершинами во всей Европе. Эльбрус имеет высоту 5642 метра над уровнем моря. Южнее лежит более низкий Малый Кавказ, горные кряжи которого напоминают Балканы — они тоже скалистые и труднодоступные. Между этими горами находится равнинная территория, холмистая на западе и практически плоская на востоке. Эта равнина окружает реку Куру, которая берет свое начало в горах Восточной Турции, течет на восток и впадает в Каспийское море. На западе равнина простирается за пределы бассейна Куры и упирается в Черное море. Два закавказских народа — грузины и азербайджанцы — живут по большей части именно на этой равнине. Третий народ — армяне — населяет гористые области южного Малого Кавказа.

Кавказ окружен тремя важными мировыми центрами силы, два из которых также соседствуют с Балканами: Турцией на юге и юго-западе, Ираном на юго-востоке, Россией на севере. Каждая из этих трех сил в разные времена пыталась установить свой контроль над всем Кавказом, но, как правило, регион оказывался поделенным между ними в разных пропорциях.

Горы являлись и естественными границами между ними, и защитными линиями. Формальные линии границ не значили почти ничего, если одной из сторон удавалось отвоевать себе надежный плацдарм. Горы даже более низкого Малого Кавказа представляли собой настолько существенные препятствия для армий, что никакие серьезные силы не могли продвинуться вглубь территорий, уже занятых другим государством.

* * *

Большой Кавказ имел важнейшее стратегическое значение для России. К северу от него лежит совершенно плоская местность, являющаяся юго-восточной оконечностью Великой европейской равнины. В военном плане такую территорию очень трудно защищать от врагов, которые, не встречая естественных преград, могут оказаться в опасной близости к центральным областям России. Поэтому Северный Кавказ выступал тем регионом, из которого Россия не могла позволить себе уйти даже после распада Советского Союза, даже перед лицом исламского сопротивления русскому присутствию, принявшего крайние формы в Чечне и Дагестане.

Исторически России требовалось продвинуться как можно южнее, чтобы отбить охоту к любому нападению у потенциальных противников. В XIX веке русским удалось, пользуясь ослаблением и Османской империи, и Персии, прорваться через долину Куры к Малому Кавказу и поглотить Грузию, Армению и Азербайджан. Вскоре после Октябрьской революции эти страны получили независимость на короткое время. Но советская власть вернулась и интегрировала эти страны в Советский Союз, восстановив прежние имперские границы. Турция была очень слаба, Иран еще слабее, поэтому никто ничего не смог противопоставить советскому натиску.

Включением в свой состав практически всего Кавказа СССР добился трех целей. Во-первых, гарантии того, что он не потеряет контроль над Большим Кавказом. Во-вторых, надежная граница по югу Малого Кавказа сыграла свою роль во время холодной войны, когда Советы опасались американского нападения со стороны Турции и Ирана. Наконец, вероятно самое важное, Советский Союз получил в свое распоряжение крупнейшее в Европе нефтяное месторождение — около Баку, столицы Азербайджана.

Нефть Баку явилась одним из важнейших факторов, способствовавших последующей индустриализации СССР. У меня есть очень большие сомнения в том, что без бакинской нефти Советский Союз смог бы выжить во Второй мировой. Гитлер понимал, что, взяв Баку, он стопроцентно выигрывает войну. Немцы были остановлены на Кавказе как советскими войсками, так и тем, что Кавказские горы оказались непреодолимым препятствием на пути в Баку. Немцы проиграли войну в значительной степени потому, что их победил Главный кавказский хребет.

Падение Советского Союза тоже фактически началось на Кавказе. Гейдар Алиев был членом советского Политбюро, а до этого возглавлял в Азербайджане местный КГБ. Отстраненный Михаилом Горбачевым, он вернулся из Москвы в Азербайджан в уверенности, что СССР не сможет сохраниться в прежнем виде при власти Горбачева. Он ждал, когда придет его время, и исподволь готовил политическую почву для отделения Азербайджана от Советского Союза в целости и сохранности.

Примерно в это же время произошло драматическое событие, которое почти никто не заметил. Провинциальный парламент одной из областей Азербайджана обратился к Москве за разрешением выйти из состава Азербайджана и присоединиться к Армении. Горбачев отверг просьбу, опасаясь, что в противном случае может возникнуть целый вал подобных просьб от других регионов о перекройке границ внутри Советского Союза. Сталин оставил в наследство зачастую произвольно сдвинутые исторические границы. Во многих случаях исторические резоны, по которым устанавливались те или иные границы, были весьма туманными. Поэтому Горбачев опасался, что запущенный процесс пересмотра границ может стать сильным фактором, дестабилизирующим всю страну.

Корни проблемы лежали в политике предшествующего советского руководства, которое меняло границы союзных республик, исходя из политических интересов, перемещало их население, иногда проводя массовые депортации, исходя из стратегических соображений. Во время Второй мировой войны азербайджанцев депортировали в Среднюю Азию. Вообще, в период войны состав населения кавказских республик подвергался постоянным изменениям. Армянам было разрешено переселяться в азербайджанский регион, известный как Нагорный Карабах. За несколько лет территория, на которой раньше жили азербайджанцы, стала преимущественно армянской.

По мере ослабления Советского Союза и его окончательного распада отказ Горбачева санкционировать переход контроля над Нагорным Карабахом от Азербайджана к Армении стал значить все меньше и меньше. После того как Армения и Азербайджан стали независимыми государствами, трения между ними только нарастали. В столкновениях гибли и те, и те: армяне гибли в Азербайджане, азербайджанцы — в Армении. Зимой 1992 года, примерно в то же время, когда разразилась война на Балканах, Армения вторглась в Нагорный Карабах. Две вновь образованные независимые страны, напичканные советским оружием, оказались в состоянии войны друг с другом. Более 800 000 азербайджанцев и около 250 000 армян стали беженцами. Приблизительно 30 000 азербайджанцев и 6000 армян погибли. Война была остановлена в 1994 году, но проблема, ее вызвавшая, решена не была. Конфликт продолжает тлеть, раны — гноиться. По обе стороны границы работают снайперы, резолюции ООН игнорируются обеими сторонами.

* * *

Когда я впервые посетил Азербайджан через более чем десять лет после окончания войны, меня приветствовал правительственный чиновник. Он немедленно отвез меня к мемориалу памяти о тех, кто отдал свою жизнь за независимый Азербайджан, где я должен был возложить цветы. Группа телевизионных репортеров со своими камерами ожидали своей очереди, чтобы взять у меня интервью.

Первый заданный мне вопрос был о моей позиции по нагорно-карабахскому конфликту. Это была моя первая поездка в страну, и я, конечно, был осведомлен об этой проблеме, но не имел представления о том, какие страсти она все еще вызывает. Очень трудно это почувствовать до тех пор, пока не побываешь на месте. Я ответил уклончиво, но согласился, что резолюцию ООН следует соблюдать. Я совершенно искренне удивился, почему там для кого-то важно мое мнение по этому вопросу.

То интервью, а также другие, последовавшие за ним, были размещены в Интернете. На меня немедленно набросились армяне, обвинив в том, что азербайджанцы мне заплатили за то, что я в первую очередь посетил Азербайджан, а также сказал теплые слова о Баку, который на самом деле является очень привлекательным городом. Все мои заявления трактовались однозначно: меня купили азербайджанцы. В общем, обе стороны требовали решения их собственных проблем от Соединенных Штатов, хотя, в конце концов, никто кроме них и за них эту проблему решить никогда не сможет.

Очень легко со стороны воспринимать различные политические страсти, охватывающие других, как нечто иррациональное и вводящее всех в заблуждение. Мы полностью проникаемся своими собственными привязанностями, своей любовью, своей ненавистью. Мы воспринимаем свои чувства абсолютно серьезно. Но зачастую, когда мы сталкиваемся с проявлением точно таких же чувств со стороны других людей и целых народов, нам кажется, что они — эти проявления — носят легковесный и даже патологический характер. На самом деле у всех нас есть своя память. Практически все народы планеты Земля, за исключением, может быть, самых-самых в данный момент мощных, чувствуют себя жертвами какой либо несправедливости.

Это верно для Балкан, это безусловно верно для Кавказа. Неумение понять и осознать глубинные чувства других народов может привести к фатальным политическим ошибкам. Человеческой натуре зачастую свойственно рассматривать нечто очень важное для другого человека как дурь и блажь.

На Кавказе я научился понимать, что значит историческая память народа и его пассионарность. Кстати, замечу, что азербайджанцы мне так и не заплатили…

Выводы

На Балканах и на Кавказе открыто проигнорировали благостные разговоры о новой Европе. Войны в этих регионах, включая российско-грузинское столкновение в 2008 году, разразились как раз в то время, когда Европейский Союз оформлял свое появление и существование. Страсти, которые правили Европой до 1945 года, вырвались наружу, пусть и не в самом Евросоюзе, но в Европе, а в случае Балкан даже на Европейском полуострове.

Некоторые европейцы не посчитали себя в какой-либо мере причастными к этим конфликтам, рассматривая Балканы как примитивную и отсталую часть Европы, а Кавказ — как не Европу вовсе. Тем не менее примитивна эта часть или нет, никогда не следует забывать, что именно на Балканах началась Первая мировая война, а Северный Кавказ, Чечня и Дагестан являются ареной, на которой Россия борется с исламистами. Чтобы стало возможным оградить Европу от влияния этих конфликтов, требуется постоянное переосмысление того, что же есть современная Европа. Необходимо признать, что войны в Европе не закончились с распадом Советского Союза и созданием Союза Европейского.

Надо одновременно видеть и признать, что никаких войн на территории Евросоюза не было. Это может быть достаточно серьезным аргументом за то, что ЕС способен успешно управлять внутриевропейскими конфликтами и не допускать их перехода в неприемлемую фазу. Но это ведет к следующему вопросу: а что будет, если по какой-то причине проект Европейского Союза окажется неудачным, сам Союз фрагментируется или просто перестанет эффективно справляться с вызовами времени? Если ЕС является структурой, которая обеспечивает мирное существование Европы, то что может случиться при разрушении этой структуры? Что будет сдерживать Европу?

Я попытался доказать, что Евросоюз стоит перед лицом кризиса, справиться с которым нелегко. ЕС продемонстрировал уже достаточно много провалов, вопрос заключается в том, сможет ли он найти новый баланс внутри себя. Я утверждаю, что не сможет, потому что его проблемы носят структурный характер, ведущий к постоянным сбоям, а может быть, и к провалу. Если правдой является то, что европейская интеграция привела к «отмене» всех конфликтов и без нее конфликты наподобие балканских и кавказских вернутся, тогда Европу ждет такое будущее, которое серьезно отличается от того, что большинство европейцев видит в настоящий момент.

У Европы много старых традиций. Одна из них — постоянное возрождение конфликтов в ее некоторых географических точках.

Заключение

Итак, история европейских конфликтов далека от своего конца. Основы европейской геополитической архитектуры не изменились: небольшой континент, фрагментированный на множество мелких частей, состоящий из большого числа национальных государств. Некоторые их них преодолели свои многовековые чувства обиды и горечи по отношению к соседям, оставили их в прошлом. Но вражда между народами до конца побеждена не была. В некоторых регионах она определяет почти все, в других — затаилась где-то очень глубоко, так что ее почти не видно. Одно точно — злые чувства одних народов по отношению к другим живы во многих местах Европы.

Период с 1945 по 1991 годы был временем мира в Европе, но не благодаря европейцам. Мирное сосуществование было, можно сказать, навязано извне — Соединенными Штатами и Советским Союзом. А вот период с 1991 по 2008 годы явился как раз европейским достижением, которое, однако, однозначно показало лишь то, что во времена необычайного процветания и занятости Германии проблемами своего объединения европейцы способны воздерживаться от войн друг с другом. Хотя даже при таких обстоятельствах полностью от войн избавиться не удалось — хорошо только, что они не затрагивали сердцевину Европы.

Для Европы пришло время новых испытаний, тестов на устойчивость после того, как стала понятна завышенность первоначальных ожиданий от Евросоюза, как начала расти обеспокоенность по поводу немецкой экспансии, пусть мирной, как Россия вновь заявила о себе. Очертания будущей Европы зависят от того, как разрешатся противоречия, связанные с перечисленными факторами.

В настоящее время Европа является территорией небольших локальных горячих конфликтов и небольших, не слишком пока еще опасных точек возгорания. Какая-то общеевропейская война, если она не дай бог случится, очень меня удивит. Однако еще больше меня удивит отсутствие в будущем существенных конфликтов между различными частями континента.

Вообще, Европа — это обычное место на планете, войны там вызывались не неспособностью выучить уроки истории или плохими манерами. Они проистекали от столкновений различных интересов, доходивших до такой степени, что последствия ухода от войны казались худшими, чем последствия от ее ведения. Невозможно отменить конфликты с помощью только очень большого желания, невозможно выйти за пределы человеческой природы, основываясь только на эфемерной «доброй воле». Это — трагическая правда, но, я уверен, это так и есть.

Европа утратила свое былое место в мире, но до сих пор остается крупнейшим экономическим центром. Но торговля, коммерция, являясь частью того, что зовется «мягкой силой», серьезно зависят от обеспечения национальной безопасности европейских стран. А под этим понимается и доступ к основным океанским и воздушным торговым путям, и желание других позволить вам вести торговлю вообще, и защита ваших инвестиций на других концах земли. Европа остается передовой и технологически продвинутой экономической силой. Отношения с некоторыми европейскими странами остаются весьма выгодными для их партнеров, способность в эти отношения вмешиваться и как то их портить может принести немало неприятностей другим народам. Это все очень нетривиальные аспекты того, что понимается сегодня как мощь государств на мировой арене.

Однако способность заставить другие страны уважать права европейских инвесторов, выполнять принятые на себя обязательства базируется только на соображениях выгоды, которые эти другие страны смогут получать и в будущем при соблюдении текущих правил игры и которых они лишатся при нарушении этих правил. «Твердая сила», на которой ранее базировалось европейское глобальное экономическое господство, ушла в прошлое. Другие мировые центры, такие как Китай, Россия, США, могут предложить сходные выгоды от сотрудничества с ними, а риски от нарушения договоренностей с ними значительно выше. В настоящий момент это соображение, может, и не является решающим, но по мере дальнейшего расхождения интересов глобальных сил, по мере того как Европа все в большей мере оказывается посередине между этими силами, отсутствие «твердой силы» может все больше и больше сказываться. Повторяю, быть богатым и слабым — очень опасное состояние.

Можно сказать, что Европа живет в мире волков. Кое-кто из них уже стоит на ее пороге, другие — появляются и приближаются. Такие страны, как Германия, Франция или Великобритания, имеют экономические возможности играть в этой лиге, большинство европейских стран — нет. Даже перечисленные три имеют в своем распоряжении только экономические рычаги. Они не могут конкурировать с Соединенными Штатами по всем направлениям — это самое главное, что надо понимать о сегодняшнем положении Европы. Теоретически любая страна, способная представлять военную угрозу, может заставить Европу подчиниться своему видению решения каких либо проблем; или проигнорировать проблему в надежде, что все само собой рассосется; или капитулировать; но — в данный момент — точно не вынудить драться.

* * *

Важнейший конфликт уже разгорелся — это борьба полуострова и материка в пограничной зоне между ними. Основное поле сражения — Украина, так как Прибалтика уже является частью ЕС и НАТО.

Суть проблемы — геополитическая. Для России Украина является южным буфером. Если она становится сферой преимущественно влияния ЕС и НАТО, даже входит в НАТО, то альянс приблизится к Волгограду (ранее — Сталинграду, который Советы в свое время защищали ценой сотен тысяч жизней), находящемуся всего в трехстах километрах от украинской границы, почти так же, как в свое время гитлеровские войска во время Второй мировой войны. А если в Белоруссии, зажатой между Украиной и Балтийскими странами, тоже сменится режим, то Смоленск, который когда то находился почти что в центре Российской империи и Советского Союза, превратится в пограничный город. Весь Европейский полуостров окажется в руках потенциально враждебных сил.

Русские прекрасно понимают, что намерения могут меняться очень быстро. Допустим, что Европа и США имеют только самые благородные помыслы. Русские помнят на примере своей собственной истории, как скоро намерения — даже возможности — могут измениться. Германия была слабой, разделенной и едва вооруженной страной в 1932 году. К 1938 году она стала сильнейшей военной державой на полуострове. Ее намерения и возможности изменились с головокружительной скоростью. Россия все это хорошо помнит, так же как помнит и Крымскую войну. Она просто обязана готовиться к худшему, потому что худшее, как правило, сбывалось.

Для России Украина значит невероятно много. Конечно, она много значит и для Европы, которая тоже нуждается в буфере между собой и Россией. Россия стремится возродить буферную зону на своих западных границах. Европейцы и американцы хотят лишить русских этого буфера и получить возможность прямого влияния на поведение России. Однако Россия пытается двигаться на запад, а поэтому для европейских стран, особенно на востоке Европы, приобретает свою актуальность вопрос о том, насколько далеко русские захотят пойти.

Логичным было бы для восточноевропейских стран увеличить свои оборонные возможности. Но это будет очень хрупкий альянс. Он будет включать в себя длинную и относительно узкую полосу земли, с военной точки зрения слабо защищаемую, а с экономической — имеющую различные интересы. Он неминуемо будет нуждаться в серьезной поддержке остальных стран Европейского полуострова: в облегчении бремени экономических трудностей и в военной солидарности на деле.

Конечно, ключевым фактором является поддержка со стороны Германии. Германия может попытаться найти противовес России, поддержав восточноевропейскую коалицию. Или даже встать на путь политики отбрасывания России.

Пограничная территория между Россией и Германией в настоящее время является очевидной точкой возгорания. Для России — эта точка не единственная на карте ее периферии. Кавказ остается даже не просто точкой возгорания, а иногда локально превращается в полноценную горячую точку. Россия внесла свой вклад в повышение там температуры противостояния, заключив долгосрочный договор с Арменией и послав туда значительные военные силы. Поддерживаемая Западом Грузия оказалась зажатой в клещах между собственно Россией и Арменией. Союз России с Арменией также потенциально угрожает Азербайджану — основному альтернативному источнику энергоносителей для Европы.

* * *

Все события на Кавказе в той или иной мере затрагивают Турцию и вовлекают ее в кавказские конфликты. Враждебные отношения между турками и армянами подогреваются исторической памятью о бойне, устроенной сто лет назад. Еще с одной стороны — Турция зависит от поставок энергии из России, и до тех пор, пока она не найдет им реальную альтернативу, она не сможет по настоящему каким либо образом бросить вызов России. А найти замену всей российской нефти для турок будет очень сложно. Есть еще один аспект — падение СССР привело к образованию очень удобной для турок буферной зоны между ними и Россией. Турция, естественно, не хочет, чтобы российское влияние в этой зоне выросло настолько, что привело бы к смещению пограничной территории между двумя странами на линию, существовавшую во времена холодной войны. Поэтому в регионе, особенно в Азербайджане, происходит постоянная политическая дуэль между Турцией и Россией.

Турция находится в очень сложном положении. Она — на пути к становлению в качестве великой державы, но пока до такого статуса еще далеко. Страна в данный момент испытывает циклический экономический спад, сопровождающийся возрастающей внутриполитической напряженностью. Однако все это не обещает принять затяжной характер. Турция обречена стать великой державой из за своей экономической мощи и из за хаоса в соседних странах, который открывает перед турками большие возможности как в торговле, так и в инвестировании. Но этот хаос также грозит вовлечением Турции в конфликты у своих границ.

Интересы Турции простираются также и на черноморский бассейн, поэтому она не может оставаться совсем в стороне от украинских событий. Интересы Турции — и в Сирии и Ираке, и на Аравийском полуострове, и в Иране, и на Балканах. С ростом напряженности на Черном море, нестабильности и насилия — к югу и востоку, единственным регионом на турецкой периферии, который выглядит сейчас не как точка возгорания, являются Балканы. Но, как мы хорошо знаем на примере многих прошлых веков, спокойствие там — временное явление… В общем, за исключением границы с Европейским полуостровом, Турция просто окружена точками возгорания.

Отношения Турции с Европейским полуостровом должны рассматриваться в более широком контексте отношений Северной Африки и полуострова, которые распадаются на два направления. Первое — энергетическое сотрудничество с поставками энергоносителей в Южную Европу преимущественно из Ливии и Алжира. Этот поток исключительно важен для Европы как сам по себе, так и в качестве альтернативы российских источников энергии. И Алжир, и Ливия превратились в нестабильные страны, особенно Ливия, где бушевала гражданская война, а французы и итальянцы склонялись к необходимости интервенции. В результате Франция начала наносить воздушные удары, обратившись к США за поддержкой. Французы нуждались в данных американской системы АВАКС (AWACS) для эффективного управления бомбежками. Стало ясно, что французы не в состоянии самостоятельно вести эту операцию, что привело к вовлечению в нее США, причем в качестве главной силы. Надо отметить, что американцы не были в большом восторге от этого, особенно учитывая все последствия своего участия.

Европейцы понадеялись на Соединенные Штаты и в решении других острых конфликтов в регионе, например в Египте. США оказались не готовыми к такой роли, которую они могли себе позволить играть в прошлом. Мы стали свидетелями, как египетские проблемы вышли за пределы страны. Дело в том, что у США нет критически важных интересов в Северной Африке, за исключением борьбы с радикальным исламизмом. Смена режимов не является тем, на что американцы могут нацеливаться в регионе. А вот для европейцев надежные энергетические поставки имеют важнейшее значение, их обеспечение критично.

* * *

Второе направление взаимодействия Европы с Северной Африкой, которое выливается на наших глазах в огромную точку возгорания (уже даже не точку, а целую территорию), — это массовая миграция. В свое время дорогу иммигрантам открыла потребность европейских экономик в дешевой рабочей силе. В настоящий момент присутствие миллионов иммигрантов привело к росту внутренней напряженности в европейских странах до такой степени, что возникла угроза существованию зоны безвизового перемещения внутри ЕС, в которую входит большинство членов Евросоюза. Такая страна, как Дания, хочет вообще заблокировать въезд мусульманских иммигрантов. Наличествует консенсус по поводу того, что необходимы ограничения для таких иммигрантов. Все это представляет собой серьезнейшую проблему для Северной Африки и может повлечь рост антиевропейских настроений, которые легко трансформируются в террористические акты или в бунты против существующих режимов североафриканских стран. При развитии событий по плохому сценарию европейцы окажутся вовлеченными в тяжелые конфликты, хотят они того или нет.

Проблемы Европы с исламским миром выливаются и в чисто внутренние процессы, связанные с ростом влияния европейских крайне правых партий. Одним из неизбежных последствий финансового кризиса, сопровождающегося массовой безработицей, стало разочарование людей в традиционных политических партиях и в общеевропейских ценностях и идеях.

В результате крайне правые разных стран, от Венгрии до Франции, строят свои кампании на общей для них всех враждебности Европейскому Союзу и на крайних антииммигрантских настроениях, иногда перерастающих даже в акты насилия. Эти партии выдвигают на первый план защиту национальных интересов своих стран в противоположность транснациональным интересам европейских элит. Крайне правые пока еще не достигли такого уровня массовой поддержки избирателей, который позволил бы им получить в свои руки рычаги реального государственного управления. Однако уже имеются случаи, когда отдельные крайне правые деятели привлекались в правительства стран в рамках коалиций. В общем, эти партии быстро растут и обретают серьезное влияние…

Старые исторические европейские точки возгорания — долина Рейна, Ла-Манш и другие — остаются в общем и целом спокойными. Франко германские противоречия нарастают, но до точки закипания очень далеко. Глубоко под видимой поверхностью событий все еще живут движущие силы конфликтов — романтический национализм, который подвергает сомнению законность передачи многих властных полномочий на наднациональный уровень и постоянно подпитывает старинные межнациональные предрассудки. Крайне правые партии при этом — это только верхушка айсберга, которой, однако, ни в коем случае пренебрегать нельзя. Подводная же его часть — это возрастающее общее беспокойство по поводу последствий утраты суверенитета в экономической области на уровне отдельных стран.

Сегодня практически все точки возгорания находятся на внешних границах Евросоюза, но и сам ЕС подвергается серьезным испытаниям на прочность. Можно условно выделить четыре группы, которые сами по себе являются «мини евросоюзами»: Германия и Австрия, все другие страны Северной Европы, средиземноморские страны, наконец, страны на пограничных территориях, которые вынуждены сталкиваться с Россией, стремящейся восстановить свои позиции на исторических пограничных территориях. Европейское Средиземноморье сталкивается с массовой безработицей, превышающей по масштабам ту, которую имели США во времена Великой депрессии. Ситуация в североевропейских странах значительно лучше, но никто из них не может сравниться с Германией.

Драматические различия в условиях и интересах, характерные для различных частей Европейского Союза, определяют линии его фрагментации. Каждый из этих регионов глядит на происходящее в мире своими глазами, а разница во взглядах часто бывает непреодолимой. В самом деле, трудно себе представить, как можно совместить взгляды и интересы четырех Европ, каждая из которых, в свою очередь, дробится на отдельные национальные государства и возвращается к своим историческим корням, пагубное влияние которых европейцы хотели преодолеть.

Европейский материк, который никогда до конца и не был никем побежден, но и никогда не ощущал себя в полной безопасности. История современной Европы началась в 1991 году, когда распался Советский Союз и появился Союз Европейский. В 2014 году Россия громко заявила о своих интересах, точка возгорания между ней и Евросоюзом вышла на поверхность, история началась заново. Поразительно, как недолго прожили европейские фантазии о том, что возможно. Также поразительно, что возвращение самой опасной точки возгорания в Европе произошло в 2014 году — ровно через сто лет после начала Первой мировой войны, когда Европа начала свое путешествие в ад.

* * *

Представление о том, что Европа раз и навсегда отказалась от военной силы как метода разрешения конфликтов, является фантазией. Это было не так и на протяжении жизни ушедшего поколения, это так и останется для поколений грядущих. Мы уже видим, как Русский Медведь поднимается на задние лапы, требуя назад хотя бы часть того, что у него когда то было. Мы также видим, как Германия мечется между своими национальными интересами и интересами Евросоюза в обстановке, когда они более не совпадают.

Люди ввязываются в войны не потому, что являются идиотами или по причине невыученных исторических уроков. Они прекрасно осознают боль, которая неотделима от этих войн. Они воюют из чувства долга, из-за того, что жизнь заставляет их драться. Европейцы — такие же люди, как и все остальные. Они также сталкиваются с необходимостью трудных, даже ужасных решений, как и люди других частей света. Как и их европейские предки. Им придется выбирать между войной и миром, и так же, как иногда в прошлом, они время от времени будут выбирать войну.

Ничего не закончилось. Для человечества ничто, более или менее значимое, не заканчивается никогда.

Content

Джордж Фридман
Горячие точки геополитики и будущее мира

Часть 1. «Горячие точки» Европейского Союза

Часть 2. «Горячие точки» Средиземноморья

Часть 3. «Горячие точки» России

Часть 4. Постсоветские войны

Заключение