Василий Андреевич Пулькин

Возвращение в сказку

От автора

Живу я теперь в городе, но нет года, чтобы летом не приехал погостить в родную деревеньку, что уютно расположилась на живописном берегу Капшозера. Посидеть с удочкой на зеленых берегах. Покупаться в чистых ее водах. Полакомиться ягодами, которых в здешних лесах много и разных.

В свои Нюрговичи из Кировска на Неве, где я проживаю по воле судьбы, еду на комфортабельном «Икарусе» мимо новых поселений, как грибы после дождика выросших за последние годы: крупнейшей в Европе птицефабрики «Синявинской», животноводческих комплексов, зданий сельских ПТУ, нового Тихвина, каменного поселка совхоза «Тихвинский Бор», по чудесному шоссе. А дальше пересаживаюсь на местный автобус и качу аж до самых Харагинич, куда еще совсем недавно и пешком-то не пробраться в распутицу было.

Остальные же шесть километров иду прямиком, преодолевая крутые горы и болота, по тропе, проложенной еще далекими предками.

Родную Вепсию я начинаю ощущать уже от реки Сясь («сяськ» — «муха»), берега которой еще совсем недавно заселяли вепсы. Дальше почти все названия селений, рек, речушек, урочищ: Кайвакса («каксь ваксад» — «два вершка»), Сарожа («сар» — «лесная чаща»), Пялья («пяльдяс» — «подниматься»), Уляндех (высокое место) и другие — вепсские.

Еду я мимо этих мест и невольно перебираю в памяти некоторые эпизоды из истории народа, некогда широко расселившегося по северо-западу России, а теперь живущего в пределах северо-восточных районов Ленинградской области, на побережье Онежского озера да на западе Вологодской области, в селах с чисто вепсским населением.

По поводу того, откуда появились здесь вепсы, среди ученых согласия пока нет. Одни считают, что пришли они с Восточной Прибалтики. Другие полагают, что весь сформировалась на исконной территории. Третьи выдвигают гипотезу восточного происхождения вепсов.

Может быть, расселившись здесь в отдалении от городов и крупных поселений, вепсы сумели до сих пор сохранить свой чудесный язык, обычаи, традиции, фольклор…

Когда я еду в родную деревеньку, сердце мое наполняется тихой радостью. И понятно. Ведь я возвращаюсь в свое детство, в эту удивительную сказку. И всю дорогу вспоминаю своих родителей, учителей, школу, соседей — всех, кто в моей жизни сыграл важную роль и оставил глубокий след в сердце…

Мама

Наша матушка в нужный момент всегда оказывалась рядом с нами, ребятишками. Бывало, холодной ночью мы растолкаем во сне куда-то одеяло, под которым спим все пятеро, она непременно подойдет и прикроет. «Как она в такой темноте это видит? — всегда гадали мы. — А может, она вовсе не спит по ночам? Вечером ляжем, она еще работает, утром встанем — она уже на ногах».

Однажды сгребла мама высушенное сено, а я тут же, в лесочке, на краю поженки драл ивовую кору и по неосторожности сильно поранил топором ногу. Когда я закричал, мама подбежала ко мне, осмотрела рану, приложила листок подорожника и, замотав ногу какой-то тряпицей, подняла меня себе на спину и понесла в Корбеничи в медицинский пункт. А это — восемь километров.

Сено уже сухое лежало возле стоговища, а на небе копились дождливые тучи.

— Сено, сынок, ежели и замокнет, так высохнет и завтра, а нога твоя — не сучок на дереве. Поди знай, что да как.

Мы любим свою маму. По возможности стараемся не огорчать, выполняя все ее просьбы. Что скрывать, были случаи, когда не все у нас получалось ладно, но тут мама не бросалась на нас с криком или ремнем, а садилась на лавку и говорила как можно спокойнее и тише: «И просила же я вас, мои хорошие, не баловаться. Оно же никогда до добра не доводит». А если мы возражали, то она вместо нареканий рассказывала какую-нибудь быль или сказку.

Как-то раз, помнится, за ужином она говорит моей сестре Марии:

— Завтра утром мы с отцом пойдем на покос на Лисью гору. Я затоплю печь, сварю завтрак, потом посажу туда хлебы. Как они будут готовы, вытащишь и принесешь нам на покосы.

— Ой! Это далеко. Я боюсь, — захныкала Мария.

— Ты же у меня девочка добрая, послушная. А такой в лесу нечего бояться, ей даже звери и те помогут.

— Да уж… помогут…

— А вот послушай, — сказала мама и начала рассказывать. — Давным-давно, а может, и не совсем, жила в нашей деревне семья: муж, жена и сын, которого звали Минька. Был он добрым и ласковым мальчиком. Ладно. Вот раз родители, отправляясь утром на покос, ему наказывают: «Когда солнышко заглянет в среднее оконце, вытащишь из печи хлебы и принесешь нам поесть. Мы будем работать на Лисьей горе». — «Хорошо, мамушка, папушка, сполню», — отвечает.

Родители ушли, а Минька оделся, сел к среднему окну. Чтобы не прозевать время тащить из печи хлебы, на улицу не бегал, все ждал, когда солнышко заглянет в среднее окно.

Дождался Минька этого часа, вытащил хлебы, смочил их сверху холодной водицей, чтобы корочка стала румяной и не жесткой, сложил в кошель, закинул за спину и побежал к родителям. Чтобы принести еду родителям побыстрее, Минька пошел не по дороге, а прямиком через лес. Бежит Минька не оглядывается, уж уставать стал, а поженки, где работают родители, и не видать.

«Когда я из дому вышел, — соображает, — солнышко глядело на меня справа, а сейчас оно глядит сзади. Верно, я не туда иду». Подумав так, повернулся Минька к солнышку правым боком и потрусил дальше. Уже и ноги у него ноют: устали бежать, и руки болят: исцарапал их Минька о колючий кустарник. Отдохнуть бы ему часок, да как можно, когда мамушка с папушкой голодные работают.

Солнце уже высоконько поднялось, а дороге конца краю не видать. Остановился Минька, пригорюнился. Вдруг слышит треск сучьев. Оглянулся и видит: волк на зайца напал, разорвать хочет.

Минька загородил зайчика своим телом, а волку говорит: «Не трогай зайчика. Ежели ты голоден, то я накормлю тебя».

Облизнулся волк, присел на задние ноги.

Минька снял со спины кошель, достал ковригу хлеба, отрезал толстый ломоть, подал волку: «На ешь…» Волк съел хлеб, облизнулся вновь и сказал: «Спасибо, мальчик. Я теперь сыт». И пошел своей дорогой.

Накормил Минька и зайчика хлебом. Зайчик поел и говорит: «Благодарю покорно. Ты спас меня, накормил. Может, и я тебе чем смогу помочь?»

Минька рассказал ему о своей беде. «Не унывай, мальчик. В лесу живут у меня не только враги, но и друзья. Где твои родители? На Лисьей горе. Заплутал ты малость. Ну да ничего». Зайчик пошлепал ушами, потопал ножками. И перед ним появился высокий лось с огромными рогами. Такими огромными, что Миньке и не достать до их концов. «Зачем позвал, зайчик?» — спрашивает лось. «Затем, что этого мальчика надо отвезти на Лисью гору. Там у него родители работают, а он заблудился». — «Это я мигом», — отвечает лось и, чтобы Миньке легче было залезть на него, опустился на колени.

Сел Минька на лося, уцепился руками за рога и скоро был уже на Лисьей горе. Рассказал родителям, как добирался сюда.

«Чего ж удивляться?! — сказал отец. — Звери наши братья. Они, как люди, на добро добром отвечают».

Мария, конечно, сразу же и ответила:

— Ладно, мама, не беспокойся. Принесу я завтра вам на Лисью гору еду…

В другой раз, когда брат Леша принес домой с деревни чужую вещь, мама усадила нас всех возле себя и рассказала быль о том, как однажды Ерема отучил соседа воровать.

— Жили-были, — рассказывала она, — в соседней деревне трудолюбивый мастеровой мужик и ленивый. Мастеровой мужик ломил с утра до ночи круглый год, а богатства накопить не мог. Ленивый же целыми днями лежал на печи, а ел калачи, как сыр в масле катался. В деревне все догадывались, что ленивый живет воровством, потому что то у одного, то у другого что-то да терялось. Жаловались и в соседних деревнях, что вещи теряются, но не пойманный — не вор. И вот мастеровой мужик раз надумал изготовить ловушку, чтобы поймать вора. Построил он ее в своем доме тайно от людей и направился с женой в гости, к теще в соседнюю деревню. «Куда, сосед, направился?» — спрашивает. «Пошел на суточки-другие в Харагиничи погостить у тещи». Ленивый обрадовался. Он знал, что незадолго перед этим мастеровой мужик вернулся с заработков, откуда привез воз пшеничной муки, и отвечает: «Ну, ну, валяй. Счастливого пути».

Ночью ленивый забрался в дом мастерового мужика, взвалил на себя мешок муки, а когда стал выходить из дома, тут и попал в ловушку.

Возвращается хозяин домой и видит ленивого в ловушке.

«Выпусти, — взмолился вор, — век тебе служить буду». — «Выпущу, ежели перед односельчанами признаешься, что все эти годы их обворовывал».

Делать нечего — пришлось тому признаваться.

— Сраму-то сколько было?.. — протянула Мария.

— Не без этого… Вот и Лешке захотелось, чтобы его стыдили.

— Мама, я больше воровать не буду никогда в жизни, — сказал Алексей. — А краденое отнесу обратно и попрошу прощенья.

— Дай бы ты, бог! — протянула мама.

Больше никто из нас в жизни ничего чужого не брал без спроса.

Однажды, когда речь у нас зашла об отце, который в то время находился в больнице, мама рассказала нам такую историю:

— Корбинский купец Ананьев раз встретил возле нашей деревни двух мальчиков. Ему захотелось над ними попотешиться.

«Спляшите, дам по двугривенному».

Один из мальчиков умел плясать и не стал долго думать — сплясал и тут же получил обещанную монетку.

«А чего же ты стоишь истуканом? Или деньги тебе не нужны?» — спрашивает купец у второго мальца.

Тот плясать не умел, но был сообразительным: «Я могу показать только одно коленце». — «Ну кажи».

Мальчик быстренько прибавил дырку на своей штанине и ткнул пальцем в голое колено. «Вот, смотрите…»

Находчивость мальчика понравилась купцу. «Ну, молодчина! Ну, молодчина! — хлопая по плечу, улыбаясь, хвалил он мальчика. — На вот тебе целый рубль».

— Кто же был тот сообразительный мальчик? — спросили мы у мамы.

Она улыбнулась:

— Так, поди, и сами догадались?

— Не отец ли наш?

— Кто же, как не он…

Мама всегда говорила об отце с уважением. От отца, между прочим, мы тоже о матери не слышали никогда плохого слова. Верно, они очень уважали друг друга и потому даже намеком боялись испортить это чувство.

«Как-то она теперь? Постарела, верно? Ведь под старость каждый год значит очень много».

Вспомнил я и про своих братишек и сестренок. Вспомнились все обиды, которые пришлось им нанести. Особенно терзался я своим поступком в отношении к брату Ивану. Ловили мы с ним рыбу на Эное. Мне тогда было, может быть, лет восемь, брату — шесть. И вот на удочку Ивана клюнул лещ. Широченный, желтый. Вытащив рыбину на берег, он отцепил его с крючка, но удержать в руках не сумел, и рыбина с высокого крутого берега плюхнулась обратно в воду. В тот жаркий солнечный день рыба клевала очень плохо. Время уже клонилось к вечеру, а в наших торбах пока лежало только по нескольку маленьких окушков да плотиц. А без рыбы домой возвращаться просто не имели права. Потому что в тот год хлеба у нас было мало и мы питались одной рыбой. И вот я со злости, что брат упустил такую добычу, двинул его удилищем, да так сильно, что оно даже сломалось.

— Не буду я больше с тобой рыбалить! — закричал брат и, бросив удочку, побежал к дому.

Я все же уговорил его остаться со мной. Но после этого случая между нами уже той близости, что раньше, никогда не было.

Может быть, этот неприятный и неприглядный поступок мой повлиял на дальнейшее мое поведение, все время заставляя сдерживать себя.

Рыбы-то под вечер нам наловить удалось, поймали даже форели, но есть не пришлось.

А случилось это вот как.

Следующее утро было солнечным. Через раскрытое настежь окно в дом струился ласковый прохладный ветерок. Вся наша многочисленная семья сидела за завтраком. За столом у каждого свое место, закрепленное в первый наш самостоятельный присест за него. В красном углу сидит отец. По правую и левую руку от него, плотно прижавшись друг к другу, мы, три брата и две сестры. Место матери с краю стола перед самоваром, непременным атрибутом застолья, но пока ее место свободно — она хлопочет возле печи. Присмиревшие, мы ждем, когда мать вытащит рыбник.

За столом тихо. Ждать всегда тяжело, и мама это понимает.

— Кабы от меня это зависело, — разводит она руками, уже в который раз сняв заслонку и поглядев в печь. — Чего сегодня пирог не румянится?.. — Она тяжело вздыхает, садится на лавку и, сложив на коленях руки, направляет взгляд куда-то вдаль.

Но вот в очередной раз мама открывает заслонку в печи и улыбается.

— Наконец-то! — с радостью произносит она, деревянной лопаткой вытаскивая румяный рыбник.

От него идет сытный и приятный дух. Ведь такое, чтобы рыбник был из белой муки да с форелью, случается весьма редко. А какое это объедение! Пропитанный рыбьим жиром и солоноватый, рыбник не идет в сравнение ни с каким другим кушаньем.

Вот мама сейчас выложит рыбник на стол, отец разрежет его, как он это делает всегда, и, положив перед каждым по кусочку, скажет: «Ешьте, дети!» Но на этот раз получилось по-иному.

Не успела мама вытащить рыбник из печи и положить перед отцом, как в дом вошли трое ребятишек: девочка и два мальчика.

— Подайте, горемычным погорельцам милостыньку, — сказали они в один голос, поклонившись.

— Милостыньку?! — переспрашивает отец, оглядел застолье, вынес рыбник и отдал ребятишкам.

— Нате, нате, милые, кушайте на здоровье, — сказал он со слезами на глазах. Потом повернулся к столу и как бы стал оправдываться перед нами:

— Ладно, дети… Мы уж как-нибудь чайком сегодня обойдемся… Поймите, дорогие, не мог я иначе…

— Да что уж там… Все правильно, — сказал я.

И еще вспомнилось.

С вечера я дал себе задание встать пораньше. Завтра, в воскресенье, утром у нас была назначена встреча с бывшими одноклассниками в Корбеничах. С некоторыми из них я не виделся три года. Но, поздно вернувшись с рыбалки, я уснул лишь на утренней зорьке. Когда же проснулся, солнце в чистом небе стояло уже высоко. «Проспал, засоня!» — выругался я, натянул на себя штаны и метнулся в избу.

Мама хлопотала возле печи. Отец, сидя за кухонным столом, намазывал топленым маслом теплые пироги.

— Я же просил вас разбудить меня на зорьке, — упрекнул я родителей.

— Мы тебя пожалели. Сегодня же воскресенье, думали, пускай поспит, — как бы оправдывался отец.

— Рубашка-то, мама, готова?

— Да не успела я, сынок… К Лене отнесла. Сейчас сбегаю к ней, может, уже…

— Я сам.

Отец заулыбался в усы:

— Иди, иди, мать. А ты, — обратился он ко мне, — сам будешь, когда женишься…

— Чего это? — не понял я.

— Попросишь свою, скажем, Марфу: «Принеси-ка мне с изгороди онучи», а она тебе в ответ: «Не барин, принесешь и сам». Понял?

— Ты это из своего опыта?

— И из своего тоже… Хотя скажу, сын, ежели бы тебе досталась жена вроде нашей матери, счастливым человеком был бы.

Мама от этих слов будто расцвела. Со счастливой улыбкой пропорхнула по избе, как бы показывая: «Глядите, дети, вот я какая!» И скрылась за дверью.

Я достал утюг, загрузил его углями.

— А ты, Ваня, ботинки ему почисти, — распорядился отец.

— Он пускай своим делом занимается, — сказал я. — Сам же говорил, я не барин…

Давно я уже заметил, что чем больше мы взрослели, тем реже отец повышал на нас голос, приказывал, как раньше, а больше просил, даже порой советовался с нами.

— Как вы думаете, — однажды обратился он к нам во время обеда, — кому раньше будем справлять сапоги — Ване или Марии?

Большинство из нас сказали — Марии. И он, очень довольный, ответил:

— Мне тоже сдается, что Марии. У Вани они ишшо справны.

После того как я стал учителем, отец, гордый, с улыбкой на лице, говорил соседям:

— И мои детишки потихонечку, помаленечку стали выходить в люди. Конечно, за это надо спасибкать Советскую власть. При Николае такого б чуда не случилось…

Младшим моим братьям и сестрам, которые еще ходили в школу, неустанно повторял:

— Вот Василий как старался учиться, так ученым человеком стал, а вы больше головами пустыми трясете да собак по улице пужаете. Нет, чтоб лишний разок чего почитать.

Он уже позабыл то время, когда, завидя кого-нибудь из нас с книгой в руках, кричал:

— Что ты в эту штуку-то уперся? Марш помогать матери скотину управлять!

Теперь же будто его подменили, говорил другое:

— Книга, дети, дело серьезное. Это — добрый свет. Вот нам с матерью учиться некогда было, так и живем словно в потемках.

А в свободное время, которого, правда, у него было совсем мало, и сам садился за книгу и с серьезным видом складывал слова.

Принесла мама от Лены рубашку, передала мне, предложив:

— На померяй. Посмотрим, хорош ли ворот вышел.

Я отмахнулся:

— Сначала костюм отглажу.

Тут вмешался отец, посоветовал мягко:

— Ты мать послухай, сын. Она дело тебе говорит. Может, что переделать придется, так ты покамест ботинки свои лижешь, она и сделает.

Поставив утюг, я надел рубашку. Она оказалась в самый раз.

— Теперь галстук прикинь.

— Куда он в такую жару? — возразила мама.

— Молчи! — прикрикнул отец на нее. — Ну, ты сам покумекай: какой тилигент без галстуху? А ну накинь!

На пороге появилась разодетая моя двоюродная сестра Лена.

— Ой, как рубашка к этому галстуку идет! — Сухое продолговатое лицо ее зарделось, большие голубые глаза сияли.

— Что вы, сговорились сегодня, что ли? — обиделся я, но галстук примерил. Черный, с желтыми полосками.

— Во парень! — Лена подняла вверх большой палец. — Если бы не была я двоюродной сестренкой, ей-богу, напросилась бы сама тебе в жены.

— Двоюродных раньше даже и поп венчал, а теперь сельсовет всяко запишет. Так что ежели слюбились, так благословляем, — пошутила мама.

— Да ну вас, — застеснялся я. И в самом деле я к Лене был неравнодушен. Отошел в сторону и стал одеваться.

Мать, отец, братья, сестрички мои, все, кто был дома, рассматривали меня, улыбались, завидовали.

— Хошь свой, а хвалить не стыдно, — сказала мама. — Хошь бы обошли его напасти…

— Ен парень смирный. Время сейчас мирное. Что может случиться?

— Так-то оно так, батя… Да все равно родителям приходится думать о своих детях. Пока они маленькие, печешься, чтобы были обуты, одеты, накормлены. Вырастут — чтобы дуростей не наделали каких.

— Знать надобно: малые детки — малые бедки, большие детки — большие бедки…

Но встречи у нас в Корбеничах не получилось. Вернулась из сельсовета сестра Лена, она работала там секретарем, и заявила, что началась война с фашистами и что призывники должны будут завтра отправляться в дорогу.

Первый учитель

Пока тепло, до школы босиком добежать только в охотку. Но вот совсем пожухла трава, стало прихватывать ее по утрам инеем. До школы стрелой летишь, а все одно прибежишь — ноги красные, как у гуся лапы. Говорил я отцу, а он: «Потерпи, сынок. Сладим тебе обутку. Извернусь только чуток с деньгами».

Никак ему пока не извернуться. Приходится материны сапоги надевать, не то — сидеть дома.

Дров в школу еще не завезли. А пора бы. Председатель колхоза Шомбоев все обещает: «Будут, будут…» Вот и ждем, сидим в классе нахохлившись, как воробьи в стужу. Кто что на себя натянул. Учитель наш, Алексей Иванович, в шинель кутается, покашливает. Он больной, на гражданской войне раненный. Ему нельзя простуживаться. Потому нет-нет, а прихватишь из дома полено. Но это не дело. Да и дома косятся.

Алексей Иванович уже и к мужикам обращался:

— Помогите школе.

— Ты, Иваныч, человек казенный, — отвечают, — и заведение твое казенное. Пускай казна тебе и помогает, что ж мы-то?

— Так ведь ваши же дети!

— А что дети? Ты у нас человек новый. Вот погоди, морозы ударят, запуржит, дети все по домам на печах сидеть будут. Один останешься в школе. Учи тогда хоть себя, хоть печку.

Дров, конечно, в лесу много. И лес рядом. Но у нас тогда не было лошади. Отец еще только собирался завести. Мы с Егором пристали к его отцу.

— Пап, съездим в лес, а?

— Дядя Федя, холодно же в школе. Нам-то что. Мы посидели и ушли. А учителю целый день в ней…

— Ну, черти, вцепились оба, как клещи, — сердито отмахивался дядя Федя, но наконец сдался: — Будь по-вашему.

На другой день с утра справили мы их Тучку, взяли пилу, топоры, поехали в лес. Свалили три осины-сухостоины. Хлысты — на смычки, поехали обратно.

Приезжаем. Тихо во дворе, урок идет.

— Чего там, может, и попилим сразу, — предлагает дядя Федя.

— Давайте, — говорит Егор.

Пилим, колем. А надо сказать, что окна класса выходили как раз на нашу сторону. Так что мы видели Алексея Ивановича, а он нас. Но по его лицу не заметно было, чтобы он доволен был.

Бабушка Ксения прогремела коровьим боталом. Урок кончился, к нам выбежали ребята и вышел Алексей Иванович. Он подошел к дяде Феде.

— Большое спасибо вам, Федор Васильевич, — пожал ему руку. — Вы нас просто спасли.

— Да что я, — смутился дядя Федя. — Это они все. Пристали — поедем да поедем…

Алексей Иванович почему-то строго посмотрел на нас, потер переносицу и вдруг сказал:

— А вы, Василий и Егор, сегодня останетесь после уроков.

— За что? — заревел Егор. — Я же ничего не сделал!

— Балует? — заволновался дядя Федя. — Вы уж, ежли что, мне скажите. Я с ним поговорю…

— Да нет, — улыбнулся Алексей Иванович. — Пожаловаться на Егора не могу. А оставлю их потому, что пока вы ездили в лес, прошло два урока. А мы начали новое, вот и будут наверстывать.

— А-а, — успокоился дядя Федя. — Понятно теперь. Что ж, надо…

За нашим разговором ребята кто колет, кто складывает в поленницу, кто в школу охапки тащит.

Прогремел звонок.

Отсидели мы с Егором положенное со всеми, остались только вдвоем.

— Прямо как двоешники, — с обидой проворчал Егор.

— Ну что, ребята, начнем? — сказал Алексей Иванович. — Лучше бы ко мне перебраться, но у меня прохладно.

— А давайте затопим! — обрадовался Егор.

— Нет, оставим дрова для класса.

— Так и спать ляжете в холодной комнате?

— Это ничего…

— Как хотите, а я не согласен, — вдруг сказал Егор. — Надо затопить у вас и к вам перебраться. Потому что сейчас все равно придет бабушка Ксения, убираться начнет. А дров мы еще привезем, ежли что.

Егор вышел.

— Ну, брат, и хитер, — с улыбкой вслед ему сказал Алексей Иванович. — Лишь бы от учебного дела подальше, — но спорить не стал.

Комната Алексея Ивановича была в конце короткого коридора, налево. В ней помещались: стол у окна, кровать, два стула, этажерка с книгами и большая географическая карта во всю стену.

Затопили печь. Дрова схватились весело, разом. Громкий треск поленьев обещал скорое тепло.

— Праздничный фейерверк, — задумчиво произнес Алексей Иванович, присевший на корточки у печной дверцы.

— Алексей Иванович, вы нам пока про войну. Про гражданскую расскажите.

— Про Перекоп. Как вы воевали, Алексей Иванович.

— Э-э, нет. Сколько можно об этом рассказывать. И потом, пора делом заняться.

— Алексей Иванович, ну чуток только, как…

— Стоп! Займемся устным счетом.

Егор было заскучал, потом вдруг поднял голову, посмотрел на стену, вдоль которой стояла кровать.

— Алексей Иванович, а кто это у вас висит? Ваш дедушка?

— Где висит? — с недоумением спросил учитель.

— Вон, на стене.

Алексей Иванович недовольно взглянул на Егора.

— Во-первых, не «кто», а «что» — портрет. Во-вторых, не дедушка, а мой учитель.

— Ваш учитель?

— К сожалению, — неожиданно смутившись, сказал Алексей Иванович, — я его никогда не видел. Никогда с ним не встречался. Да и не мог встретиться…

— А как же он вас учил?

— Как?..

Алексей Иванович не сводил глаз с портрета. Лицо его стало печальным. Он рассеянно тер переносицу и, казалось, совсем забыл нас.

— Это портрет учителя учителей. Великого педагога Генриха Песталоцци… Удивительный был человек… — тихо сказал он.

Алексей Иванович опять помолчал. Потом, взглянув на нас, вдруг оживился.

— Это хорошо, что вы о нем спросили. Знаете, ребята, — он быстро подошел к столу, взял карандаш, — Песталоцци родился более двухсот лет назад. А точнее, в тысяча семьсот сорок шестом году. Очень давно. Вот в этой маленькой стране. Видите? Она, пожалуй, не больше нашего вепсского края. Называется Швейцария. Отец Генриха был хирургом. Умер он очень рано. Мальчику было тогда пять лет. Мать Генриха осталась с тремя детьми. Жили очень бедно, но очень дружно. Генрих был старшим. Здесь, в семье, он научился любить людей, потому что видел каждую минуту, как любят друг друга мать, сестра и брат.

Генрих пошел в школу. Но там ему приходилось плохо. Он был слаб, некрасив. Учителя считали его тупицей, а школьные товарищи чудаком. Они его так и дразнили: «Вот чудак из чудаков, из страны дураков!» А между тем, ребята, этот неуклюжий, хилый мальчик с великой горячностью, не раздумывая, бросался на защиту слабого, сколько бы у того ни было обидчиков. Тут Генриха ничто не могло остановить. Такое уж у него было сердце.

Ему даже не удалось толком получить настоящее образование. Но именно в этом человеке с годами проснулся редкий дар учителя.

Песталоцци организует школы и приюты для бездомных, нищих детей, у которых не было ни пристанища, ни хлеба. Он написал много книг о том, как надо учить детей. В его воспоминаниях есть такие слова: «Я сам жил, как нищий, для того, чтобы научить нищих жить по-человечески».

За первую книгу об учительском труде ему была присуждена золотая медаль. И ее, эту медаль, пришлось продать. Потому что нужны были деньги, чтобы кормить и учить детей. Неудивительно, что дети любили этого человека. А Песталоцци всю свою жизнь оставался нищим, но стал гордостью Швейцарии. Слава о нем прокатилась по всему миру. Его приглашали в другие страны, но он не захотел покинуть родину. В тяжелых условиях жил и работал этот учитель. Бывало, в школе холодно, не на что купить топливо…

— Алексей Иванович, — перебил Егор, — он, как вы…

— Почему как я? — опешил Алексей Иванович.

— У вас тоже это… с дровами худо.

Мы с Алексеем Ивановичем переглянулись и засмеялись.

— Нет, Егор. Мне куда легче, чем Песталоцци, — сказал наш учитель. — Мы с вами живем в другое время. Новая жизнь надвигается. Новое государство строится. За него-то я и воевал под Перекопом. За такое, которое думает и о тебе с Андреем…

— Где ж думает?..

— Опять ты про дрова?.. Будут дрова, Егор. Посмотришь. Так вот, Песталоцци…

Мы слушали Алексея Ивановича, смотрели на лицо учителя учителей в рамке, и нам казалось, что мы давно знаем этого человека.

— На могиле Песталоцци есть такие слова, ребята: «Все для других, ничего для себя». Вот какая это была душа, — закончил наконец Алексей Иванович.

Он опустился на стул. Лицо его, обычно бледное, сейчас раскраснелось. Левая щека слегка подергивалась. Он долго молчал, пальцем потирая переносицу, словно что-то вспоминал и никак не мог вспомнить.

— Так! За чем дело стало? — спохватился он вдруг. — Раскладывайте на столе тетрадки, пишите сегодняшнее число. Помните, какое сегодня число?

В это время за стеной раздался шум, словно рухнула стена.

Егор было вскочил.

— Оба сидите! — строго сказал Алексей Иванович и вышел.

Вернулся он вскоре.

— Дрова привезли, — сказал спокойно.

— Ур-ра!

— Тихо! Какое вы там число написали, дайте-ка я гляну. Восьмое октября? Правильно.

Снегири

От страха и волнения лицо у меня полыхало огнем. Волосы на голове взъерошены, дыбятся щетиной швабры. Я боялся толком вздохнуть: вдруг старый отцовский пиджак свалится с плеч Боялся переступить с ноги на ногу: вдруг распустятся подвернутые отцовские штаны. Босоногий, нелепо застыв, стоял я впервые посреди пятого класса Корбенической семилетки. Стоял, вцепившись обеими руками в большую сумку из точивного полотна, крашенную луком.

— Будешь сидеть вот здесь, — подведя меня к четырехместному столу, спокойно, совсем по-домашнему сказала учительница голосом, похожим на мамин.

Я немного успокоился. Но не успел сесть, как девчонка слева толкнула меня локтем.

— Ты, Еж! Откуда такой взялся?! — так и прилепила мне прозвище.

В ее больших серых глазах расходились круги недовольного изумления. Маленькая ямочка на подбородке, порозовев, дрогнула, вздернутый носишко покрылся мелкими морщинками — она беззвучно смеялась.

— Ну ты!.. — прошипел я. — Тебе не все одно?!

— Не все одно. Тут Поля сидит.

— А теперь я сидеть буду. Я сюда учительницей посажен.

— Еж несчастный. — Белое личико негодующе скривилось. Казалось, она вот-вот заплачет. Но нет, показала мне язык и отвернулась.

Ее звали Маша. Машка — букашка — таракашка — промокашка — все эти прозвища так и остались лишь в моей голове. Они мне казались куда менее обидными, чем Еж, и я только злился на себя.

Несколько дней мы не столько бранились, сколько показывали друг другу язык. Кончилось это так:

— Федоров, Антонова, встаньте!

От неожиданного окрика я втянул голову в плечи. И вдруг, поймав ее презрительно-насмешливый взгляд, вскочил с шумом.

Не отрывая глаз от исцарапанных досок парты, стояли мы с ней довольно долго.

В конце октября разом навалилась зима. Ядреная, снежная, с крутыми морозами. Как-то Клавдия Валентиновна оставила нас обоих после уроков. Попались мы с невыполненным домашним заданием. А была суббота. В такой день каждый старался прибежать домой в свою деревню пораньше. Родители на лесозаготовках, надо было убрать в доме, истопить к их приходу баню. Строгость Клавдии Валентиновны обернулась для нас громом среди ясного неба.

Оставила учительница только нас и потому, уходя, заперла школу на ключ.

Сидели мы молча, в разных углах.

Очень скоро нам было уже не до задач. Становилось все холоднее. Изо рта выбивался не слабый парок, а целые клубы. Ноги невольно постукивали друг о друга. В тот день корбенская молодежь собиралась в Нюрговичи на посиделки. Собиралась туда и наша учительница. Может быть, она забыла про нас?

— Что делать?

В который раз оборачиваюсь к Маше и вдруг вижу: мой «враг» тихо ревет, уткнувшись в тетрадку. Наконец-то я был отмщен. Но странно, утешение мое оказалось коротким и безрадостным. Видно, не в ту минуту пришло.

— Нечего реветь, — сказал я. — Надо бежать.

— Как? — ответила она не сразу. — Дверь-то на замке.

— Шут с ней, с дверью. Через окно вылезем.

— Боюсь я.

— Замерзай тогда…

— Ругать потом будут.

— Пускай. Поругают-то один раз. Стерпим.

Она ничего не ответила, только зябко повела плечами.

Я вышел из класса. Кладовка оказалась незапертой.

Вернулся я с топором. Ковырнул фрамугу. Толкнул окно, поддалось с треском.

Бросил сумку с учебниками в снег.

— Чего сидишь?! Пошли.

— А что скажем, когда спросят, почему ушли?

— Скажем, что не дождались. А уроки дома вызубрим. Завтра-то воскресенье.

Маша дрожала. Я поддерживал ее за посиневшие ледяные руки и невольно торопил:

— Чего ты там, копуша. Держу же!..

Об этом случае мы скоро забыли. Она по-прежнему называла меня Ежом, вкладывая в прозвище всю свою неприязнь. Все так же презрительно фыркала, морщилась, когда я обращался к ней. Правда, языки мы уже не показывали. Подросли, что ли?.. К тому же я как-то перестал ее замечать: хватало ребят-приятелей. Есть в классе Антонова, ну и есть. И так до самого конца учебного года. Но вот пошли мы в шестой. Я стал жить в общежитии школы. Оно размещалось в доме бывшего купца. Просторном и гулком, с густо скрипевшими половицами. К себе в деревню ходил только по воскресеньям. Помочь по дому да запастись продуктами на неделю.

Где-то в середине сентября случилось нам с ребятами переезжать озеро на осиновой долбленке. Была с нами и Антонова. До берега оставались какие-то метры. Кто-то из ребят поднялся, прыгнул, чтобы принять лодку, но оступился, упал в воду. Лодка дернулась назад и опрокинулась. Теперь и мы пятеро барахтались в ледяной воде.

Маша оказалась рядом. Захлебывалась, неумело молотя руками по воде, она даже не пикнула. «Ну, вредная!..» — мелькнуло у меня в голове, когда я схватил ее за косички, потянул к берегу.

— Беги домой, — сказал, помогая ей дотянуться до кустов, за которые уже можно было держаться.

— А сумка с кни-игами… — зубы ее стучали, я едва понял.

— Тьфу! Тут чуть не утонули, а она про книги!..

Чертыхаясь, я снова полез в воду. Только взглянул с завистью вслед ребятам, побежавшим отжиматься в кусты.

Зато как же я обрадовался, когда углядел наконец ее красный портфель. Забыл и про холодную купель, и про то, что где-то на дне осталась лежать моя торба с недельными запасами продуктов.

Выбираюсь на берег, смотрю: Машка. Мокрая, с липнущей к телу одеждой, согнувшаяся в три погибели, вся трясущаяся от озноба.

— Да ты что?! Оглохла, что ли?!.. — закричал я. — Дуй домой!

Она испуганно посмотрела на меня. Я бы, наверное, крикнул еще раз, только бы увидеть в ее глазах этот испуг снова. Но она повернулась вдруг, а потом побежала.

Я вспомнил, что портфель ее остался у меня в руках, и припустил следом.

Как мы добежали до Озровичей, до ее дома — не помню.

— Господи! — всплеснула руками Машина мать. — Где ж это вас так угораздило?.. — Она хмуро, поджав губы, взглянула на меня, словно во всем виноват был я.

— Вот… Машины книги… Просушить только… — Я развернулся, но на последней ступеньке крыльца был схвачен за ворот расторопной рукой. Та же рука втолкнула меня в дом.

Очнулся я на теплой печи. В чьей-то, изрядно большеватой для меня, одежде. Рядом сидела, тоже переодетая, Маша, глаза ее насмешливо искрились, словно только что раздалось: «Антонова, Федоров, встаньте!» Взглянув на меня, Маша прыснула от смеха, прикрывая рот ладошкой.

— Грейтесь, мои дорогие, грейтесь, — уже совсем другим, успокоенно-певучим голосом говорила тетя Настя, подавая нам теплые калитки [1] с горячим молоком в больших алюминиевых кружках.

Я жадно кусал мягкие калитки и был готов хоть сейчас в омут студеный. В голове мелькнула блаженная мысль: «Теперь-то я здесь буду бывать часто…»

Нет, преждевременно она мелькала — эта мысль…

Провожая меня, тетя Настя сказала:

— Так ты, зятюшко, теперя захаживай к нам почаще.

От этого «зятюшко» я сыпанул с крыльца как ужаленный крапивой. И уж не скоро вспомнил дорогу к Машиному дому. Зато Маша с тех пор не называла меня Ежом. Редко-редко — Ежиком…

Поразительно, что может сделать с человеком одно и то же слово, по-разному произнесенное…

Не знаю, оттого ли, но с тех пор я стал как-то лучше учиться. Бывало, и ночь просижу над книжкой. В школу норовил прийти пораньше. Мало ли, вдруг ей надо будет в чем-то помочь. Правда, я знал, что она не попросит. А сам я вряд ли осмелился бы предложить. Но все же…

Раньше того за мной не водилось, а тут стал заглядываться в зеркало. Торчащие, непослушные волосы раздражали меня. Я пытался с ними что-то сделать, как-то пригладить. Даже несколько раз принимался стричь. Но не было с ними сладу — выходило еще хуже. «И нечего обижаться на Ежа», — думал я, невольно всматриваясь в свое лицо.

Первым, кто заметил странные для меня самого перемены, была Шура Громова. Тоже моя одноклассница, тоненькая, со смуглым скуластым лицом, ростом выше меня на целую голову. То, что она заметила, я понял не сразу.

На Ноябрьские, после торжественного концерта, начались игры…

Играли в «ручеек». Я, конечно, с бьющимся сердцем, не смея себе в этом сознаться, ждал, когда меня выберет Маша. Но она будто не видела меня. Болтала, смеялась с девчонками. А когда поворачивала голову в мою сторону, то рассеянно хмурилась и смотрела куда-то мимо.

— А я-то попроворней твоей Маши… — шепнула Шура.

Ее горячая сухая ладошка крепко схватила меня за руку. Я молчал, краснел, надувался, но каждый раз шел за ней. Она нагибалась, стараясь заглянуть мне в глаза. Я отворачивался.

— Какой ты у меня шелковенький сегодня, — говорила она, — не то что тогда…

Шутя напомнили мне, как несколько дней тому назад играли мы во дворе общежития в прятки. Дальний конец двора был завален колхозными снопами ржаной соломы. То-то было радостно!.. Когда водить выпало Маше, я спрятался, прикрывшись снопом соломы, за углом общежития. Найти меня было легче легкого. И только я затих, как кто-то навалился сзади, закрыл лицо руками.

— Вот я тебя и укараулила!

— Маша! — ошалело вскрикнул я.

— Нет не Маша.

Это была Шура.

Униженный вырвавшимся признанием, сгорая от стыда, набросился я на нее с кулаками.

— Катись-ка отседова, жирафа долговязая!

Я толкнул ее, она упала. Долго лежала, видно, все еще надеялась, что я подойду. Молча смотрела на меня и только улыбалась сквозь слезы. Потом встала, потирая колено. Пошла, не оборачиваясь, медленно, волоча ушибленную ногу…

Я устал от собственной скованности, неловкости рядом с ней. Но тут кончили играть, стали расходиться по домам, я вздохнул с облегчением. Кой-кого назначили убирать классы. Увидев, что Маша остается, остался и я. Я ничего от нее не ждал. Но уйти просто так был не в силах. Саднила смутная вина перед ней. В чем именно — разобраться я не мог. Еще тягостней было бы оказаться рядом с Громовой на улице. Уходя, она все пыталась поймать мой взгляд, но я делал вид, что очень занят уборкой.

Наконец вышли и мы. Маша впереди, я — за ней тенью. На крыльце она обернулась, погрозила мне пальцем и чему-то улыбнулась. Будто камень с души свалился. Плечи мои вдруг раздались вширь, грудь поползла колесом вперед. Весело забилось сердчишко.

Было уже поздно. Подмораживало. Из-под ног летел сухарный хруст. В небе клочьями дыма тянулись рыхлые тучи. В промоинах между ними звонко и празднично высверкивал надраенный таз луны.

Я представлял себе, как мы пойдем по темной глухой улице, потом лесом, как Маша будет пугаться, а я — посмеиваться, но не очень, не обидно, как доведу ее до дому и потом побегу к себе в общежитие. И так бы оно и было, если бы за нами не увязался Ваня Кустов. В школе его звали Губошлепиком. Когда он говорил, толстые губы у него пришлепывали, будто блины на сковородке переворачивали. Я этому Ване и так, и сяк, мол, дуй своей дорогой. Но он все не понимал, все твердил:

— Вместях самый раз идтить. Вместях веселее.

И болтун Ваня задал нам веселья…

— Шла Корбенская Марфа из Усть-Капши. Тоже ночью дело было, — шлепал Ваня. — Дошла она до ручья. «Напьюсь», — думает. А у Ведхийне [2] разрешения спросить забыла. Наклонилась она, тут ее ктой-то цоп за волосы. Видит: старик худющий. Бородища, усищи, уши с лопату — торчком. «Ты который раз пьешь воду без спросу?» — говорит. «Ведхийне, Ведхийне, — догадалась Марфа, запричитала, — прости меня. Век больше такого не сделаю и детям накажу». — «Не могу простить», — отвечает Ведхийне. А та еще пуще заливается: «У меня дома пятеро! Один другого менее, помрут без меня». — «Назови, кого за себя отдаешь, тогда отпущу». С перепугу Марфа ум потеряла. «Егоршу бери уж», — говорит. Отпустил ее Ведхийне. А через два дня утонул ее Егорша. Младшенький. В луже утонул. — И без всякой остановки Ваня перешел к другой истории: — А вот тот случай был со скелетом…

И когда Ваня отстал от нас, мы с Машей дрожали, как листочки на осине. А нам идти еще дальше, лесной дорогой. Она вдруг вцепилась в мою руку.

— Тебе не страшно?

— Не-а, — отвечаю, а сам едва рот раскрыл.

— А мне страшно. Ноги не идут. И зябко уж что-то…

Вся она дрожала, как тогда, когда я ее вытащил из воды. Мне казалось, от страха.

— Давай, — говорю, — петь. Когда поешь, ничего не видишь и не слышишь.

Я собрался с духом, заорал:

— «Три танкиста, три веселых друга!..»

Но видно, пение мое нагнало на Машу еще больше страху. Она внезапно оборвала меня:

— Тише, ты!..

У меня и голос осекся. И до самого ее дома не проронили мы ни слова.

Лишь поднялась она на крылечко, лишь хлопнула дверью, задал я стрекача в обратную. Зайцем от гончих катился по дороге. В сторону высокого, густого, к самым ушам подступавшего леса, не смотрел: мерещился скелет.

В двери школьного общежития я чуть не врезался головой. Забил в нее кулаками что есть мочи.

— Кто такой?! Чего гремишь?..

Я оглянулся. На дороге стояли сани.

Волосы у меня на голове шевельнулись. Кто это? Не за мной ли приехал?.. Но почему в санях?.. Почему говорит таким знакомым голосом?..

— Чего гремишь, спрашиваю?

— А вы кто, дяденька? — наконец-то выдавил из себя.

— Нойдальский Максим я. А ты?

— А я… Я Нюрговского Андрея сын Василий! — выпалил обрадованно, задыхаясь, узнав наконец Максима — веселого мужика, каждый год приходившего к нам в деревню на праздник. Так задорно отплясывающего под озорные частушки, которые тут же и сочинял. Приплясывал он забавно: нарочно согнувшись в дугу, с хитрой усмешкой, глядя только на ноги, словно они были чужие, плохо слушались и за ними нужен был глаз да глаз. Будто помеху, отводил он в сторону рыжую окладистую бороду, так потешно, что нельзя было смотреть на него без смеха.

— Чего ломиться, людей будить, — сказал Максим. — Поехали, домой довезу. По пути мне.

От привалившей радости я с разбега ухнулся в сани. Охапка духовитого свежего сена мягко просела подо мной. Колючие травинки полезли в лицо.

— Ты чего ж по ночам шастаешь? — весело спросил Максим.

— Да так… Девчонку одну в Озровичи провожал…

Максим присвистнул с сочувственным пониманием, дернул вожжи.

— Никак влюбился?

— Не-е… Раненько мне это еще.

— Чего-о?! Сколько же тебе годков? Чай, сопли уже не текут?

— Кой сопли!.. Четырнадцать уже.

— Фъю-ю! — присвистнул Максим. — А говоришь — рано. Я вот в тринадцать… Втемяшился, ровно твой топор в сырой кряж. Да так крепенько, что в шестнадцать прибежал с посиделок домой к маме, говорю: «Не разрешишь на Верке жениться, повешусь». — «Чем вешаться, — отвечает, — лучше уж женись. Через годок-другой. Я хворая, пора и ухват передать. Пускай Верка большухой в доме станет». Оженились. Дружно мы зажили, да умерла она вскорости… — Максим надолго замолчал. — После ее смерти десять годков бобылем ходил, — сказал он наконец. — Уж и матери не стало — еще пять лет после ее один жил. Потом оженился. На хорошей. Везучий я, брат! Только Верочка моя все с памяти не идет. Эх любовь, любовь — колесо крученое, плеть верченая!.. Все мы смертные ею живем. Кто к земле-матке, кто к Марфе-тетке. Ну а уж самая-то сладкая — это к красной девице. Через ту любовь жизнь не кончается на земле. Ты вот послушай такую сказку. Про любовь. Или тебя в дрему потянуло?

— Да нет, дядя Максим, — отозвался я торопливо, довольный, что не обо мне речь.

Мерный звук копыт, слабый скрип саней, близость неравнодушного слушателя настроили Максима на лад долгого откровения. Ему не терпелось начать. Но не без малого куража для затравки.

— Не знаю, слыхал ли? Ежели слыхал, то и рассказывать нечего.

— Дя-дя Максим… — проканючил я.

— Ладно, — решительно сказал он. — Любовь, друг, дело серьезное. Сказка тоже штука серьезная.

Жили-дружили Иван Миронов и Семен Ананьев. Оба бедные. У Ивана — сын Лука, у Семена — Феня-дочь. Сдружились с самого измальства и ихние детишки. А когда подросли они, как вот вы с Машей, и слюбились. А тут вдруг как-то совсем неожиданно Семен разбогател. Одни говорили, что ен, когда ездил в Мурман на лесоповал, будто у кого там денег много в карты выиграл. Другие — будто ен клад нашел. Кто что болтал, а Иван все в бедности. И тогда у Семена с Иваном дружба пошла врозь. А к тому времени Феня с Лукой повзрослели и любовь у них дошла до того, что они стали поговаривать о свадьбе. Семен пока этим разговорам не верил. «Какая может быть пара бедняка с богачкой?» — думал он. А дело-то и в самый раз до серьезного у Фени с Лукой дошло.

Однажды вечером Лука в ноги отцу: «Поехали, тятя, сватать». — «К Фене, что ли?» — «К ей…» — «Пустое, сын, затевание. Черт ангелу не пара. Они теперь от нас нос воротят». — «Так ведь любовь, тятя… Не понимает она того». — «Любовь не понимает, да мы понимаем-смыслим». А Лука свое: «Поехали, тятя». Глянул Иван на сына, видит: совсем с лица парень спал. Махнул рукой: «Ладно. Попыток не убыток».

Снарядились. Сапоги Луке даже у соседа заняли.

Приезжают к Семену. Тот брюхо свое выпятил, говорит, кривя губы: «Напрасно дорогу мяли». — «Так ведь у них это… любовь!» — кричит сгоряча Иван. «Любовь — что. Зубная боль — вот что. Охолони ее временем, она и пройдет», — отвечает Семен.

С тем и попятились домой сваты.

«Что я тебе пел?» — упрекает сына Иван. «Так ведь Феня сама звала». — «Дурачок, ей, может, посмеяться охота. Цену себе набить. Тем девка и дороже, чем больше до нее парней сватается». — «Феня моя не такая», — говорит Лука. «Ну уж…» — «Вот увидишь, тятя».

Лука с той поры нет-нет да и забежит к Семену поплакаться. Чтобы, значит, дочку за него выдал. Да и Феня отцу говорит: «Только он мне любой». Семен-то про себя думает: «Это мы еще посмотрим-поглядим». А сам в дом женихов для Фени зазывает. А она свое: «Не пойду ни за кого, окромя Луки». Стал задумываться Семен: «Время-то идет, дочка вянет… Надо бы от Луки отвязаться…»

Вот приходит к нему снова Лука. Семен и говорит: «Ты знаешь, я заболел такой болезнью, что вылечиться могу только медвежьим молоком. Принеси-ка мне бутылочку, а Фене жемчужные бусы — подарок. Только не вздумай покупать все это. Принесешь, считай, девка твоя. Нет — на себя пеняй». — «Да я для Фени звезду с неба достану!» — совсем парень на радостях ошалел. Побежал домой. Стал в дорогу собираться. Тут только дошло, что не в огород ему морковки подергать. Задумался. Шутки ли — медведицу подоить. Да и жемчуга столько набрать. Где ж это умудриться. Но делать нечего, отправился в лес. Мамушка надоумила его по пути к знахарю Еше зайти. Зашел. Так, мол, и так, накажи, будь добр, как мне быть, что делать, помоги горю моему.

Еша поколдовал, поколдовал чегой-то у печи на горячих углях, молвит ему: «Поможет тебе один Мец Ижанд. [3] Да вот беда: встретить его, старика, не так-то просто. Потому как он каждый день разный: то зверь, то птичка, то букашка-козявка. Распознаешь его в ком, тут тебе и поможет, ежели сперва его ничем не обидишь».

Вот ходит Лука по лесу. Комарье-то его кусает, овод-то жалит, волки-то набрасываются. У медведя в лапах и то побывал. А раз с дерева на спину ему прыгнула рысь.

Как-то к вечеру горюет Лука, сидя под елкой. Перед ним две бабочки. Счастливые, вкруг цветка порхают. Радуются, любят друг дружку. Пуще того затосковал Лука о невесте, как глянул на подарок — Фенин платок.

«Сколько-то мне еще искать тебя, добрый Мец Ижанд?..» — простонал.

Тут хрястнули рядом сучья. Видит Лука: перед ним медведиха. «Добрый Мец Ижанд, не ты ли это?» — «Угадал парень, — отвечает медведиха. — Все время около. Раз даже комариком сидел у тебя на руке. Укусил больно, а ты даже не спугнул меня. Говори, зачем тебе понадобился?»

Рассказал Лука.

«Уважительный ты парень, — говорит Мец Ижанд. — В лес без спросу не заходил. Не забывал проситься на ночь. Дам тебе молока». Нацедила ему медведиха горшочек и говорит: «А жемчуг найти — я тебе помочь не смогу. Проси у Ведхийне».

Поклонился Лука, поблагодарил — и домой. По дороге опять к старому Еше завернул, рассказал о своей удаче. Спросил о Ведхийне, как найти его. «Это, брат, дело не шуточное. Выдержишь ли?…» — «Выдержу, дедушка, — отвечает Лука. — Наставь только». — «Ладно. Слушай. Ровно восемь недель, день в день выходи к озеру в полночь, на утренней заре, в полдень и на закате. Да все в одно и то же время, да в одном месте. Как придешь, так бросай в воду пясточку табака и корочку хлебца. Ежели все будешь делать как надо, выйдет к тебе старик…»

Было у Луки только «спасибо» от всей души. С тем и откланялся знахарю. По дороге домой завернул к Семену, отдал молоко и стал на озеро выходить.

В последнюю ночь поднялся к Луке человек с длиннющими зелеными волосами и бородой. «Для чего ты меня тут так терпеливо выжидал, добрый парень?» — спрашивает.

Лука свою печаль ему и поведал.

«Так и быть, выполню твою просьбу. Только не вдруг, — отвечает Ведхийне. — Погоди, пока воду затянет ледком. Как затянет, поставь по льду кругом озера стаунки на рыбу. Каждый ровно через сто сажен. Сделай это за одну ночь. И чтобы без помощников — все сам. Как расставишь стаунки, ровно через сутки сними их. Ежели все сделаешь толково, попадутся тебе щуки с жемчужными раковинами в брюхе. Раковинки доставай, чтобы щуки живы остались. Умудришься — твой жемчуг».

Обрадовался Лука. Поклонился Ведхийне до самых мокрых камушков.

Дома Лука подумал: «Обойду-ка я сперва озеро по берегу и сделаю на деревьях затески через сто сажен. Заодно посчитаю, сколько надо стаунков. Потом наделаю коротеньких колышков. Озеро встанет, по наметкам и набью те колышки».

Вот затянуло озеро льдом. А на Михайлов день окреп он. Ночью пошел Лука ставить стаунки. На наживу было у него ведро носары [4] загодя приготовлено.

Пошел он на другой день проверять. Поднял первый стаунок — ничего. Второй — то ж. То ж и в третьей лунке. Пригорюнился. Идет к четвертой. Глядь, а там щука. Прыгает, не дается в руки. Тут будто кто шепнул ему, а Лука повторил: «Не пугайся ты. Отдай мне жемчужную раковину, я тебя и отпущу с богом». Только он эдак молвил, щука и выплюни на лед раковину.

Руки у Луки трясутся. Открывает ножичком раковину. Видит: жемчужина. Совсем от радости потерял голову. Шутка ли — две горсти жемчужных раковин наковырял. Как раз на бусы. Той же ночью насадил их на нитку, а утром — к отцу Фени. Так, мол, и так…

Семен глаза выкатил. Нюхает молоко медведихи, бусы пальцами мнет, на свет разглядывает. «Да, — говорит, — прыткий ты парень. Только это, брат, еще не все…» — «Как так не все?!» — удивился Лука. «Пустяк один остался…» — «Какой пустяк, говори скорее!» — «А такой… Феня твоя посажена у меня на чердак. Ни дверей, ни окон там нет, окромя лаза из родительской спальни. Да и тот на замке. А ты вот изловчись да надень ей на шею бусы. Уж тогда считай, что твоя она. Сроку тебе на то — суточки. Понял?..» — «Как не понять», — опустил голову Лука. Будто во сне от Семена вышел. А у Семена-то своя думка была: выдать Феню насилу за мужика аж из самого Тихвину. Тоже богатенького. Аккурат следующим днем собирались дело уладить.

Ну, вышел Лука, куда идти — сам не знает. Только привели ноги опять к тедай мезю. [5] Послушал его старый Еша, говорит: «В том помочь может один Коди Ижанд [6] Семенова дома. Да не с руки ему тебе помогать. Ты рассуди: живет он за самой теплой печкой в доме. А печи хозяин топит. Что ж ему супротив идти, ежели хозяин на дрова не скупится. А Семен богатый, дров не жалеет. Так-то… придется тебе, парень, отступиться…»

С горя Лука едва ноги домой приволок. Мать аж за сердце схватилась. «Сыночек, что с тобой? Никак новая напасть?..»

Рассказал Лука, облегчил душу.

«Что ж, сынок, Еша прав. Коди Ижанд своим хозяевам покорный, — говорит мать. — Только ежели Феня тебя любит, то уж, верно, сиднем не сидит. Уж точно. Стал бы ее Семен на чердак запирать. Ты вот что, тайком проберись в Семенов дом, а там уж как бог даст, да как голова подскажет…»

Поцеловал Лука мамушку за совет, прилег отдохнуть, подумать.

Только засумерилось, он уложил бусы в Фенин шелковый платочек, пошел. Пробрался в сени, схоронился под лестницей на чердак: мол, будь что будет.

До полуночи простоял, с ноги на ногу переминаючись. Вдруг слышит: у него под ногами кошка заныла. Видно, впотьмах хвост ей прищемил. Поднял он ноги, кошка шмыг по лестнице вверх. Тут чуть слышно раздался мышиный голосок: «Кто ты, спаситель мой?» — «Я Лука», — отвечает он тихо. «A-а, знаю, ты Фенин жених. Она меня утром тоже спасла, из мышеловки выпустила. Уж как убивается Феня по тебе, знал бы!.. Помогла бы вам, да где мне такой махонькой…»

Тут-то и стукнуло Луку в голову: «Кому же еще и не помочь, как не тебе, — говорит. — Затащи своими ходами нитку бус к Фене. Пускай она наденет их да отца зовет. А ему пускай скажет, что это Лука надел. Сумеешь?» — «Это-то я сумею!» — обрадовалась мышка.

Шмыгнула она в норку, только бусы по маховому пазу торкнули.

Стоит Лука на прежнем месте, прислушивается. Вдруг скрипнули половицы, свет в дальней комнате зажгли. Тут Лука не будь дурак ноги в руки — и к дому.

Не успел он дух перевести, как за ним от Семена бегут. Так, мол, и так… ждет вас всех хозяин сегодня к обеду.

Так-то и добыл Лука свое счастье. Любовь на замок не упрячешь, верно я говорю? — Максим весело рассмеялся, заворачивая лошадь к нашему дому.

…Весь следующий день показался мне на удивление долгим. С утра помогал матери убираться. Потом возил навоз на колхозное поле. Уже к вечеру вили с отцом веревки. И чем бы ни занимался, не отпускало меня смутное тревожное предчувствие. И вместе с тем то и дело вспоминался бедный Лука из сказки Максима. И не просто Лука, а будто он — это я. Поставить же Машу на место Фени не хватало духу. Мысли начинали путаться, я чувствовал, что краснею. Зато сладко думалось о завтрашнем дне. Как никогда раньше хотелось, чтобы поскорее наступило утро и можно было бы бежать в школу. Там, я думал, лишь увижу Машу, тревога моя сразу растает. Как вчера, когда мы вышли на крыльцо школы, и растаяло мое нелепое чувство вины…

Вскочил я с первыми петухами.

— Куда в такую-то рань? — окликнула мать.

— Дежурным назначили.

— Вечером-то не говорил… Поешь хоть.

Наскоро перекусив остатками праздничных блинов с брусникой, я выскочил из дому.

В школе я был часа за полтора до звонка.

Тетя Лиза, уборщица, топила печи.

— Никак мне помощника ветром надуло, — сказала она громко прозвучавшим в пустом коридоре голосом. — Давай-ка разливай чернила по чернилкам.

Начали подходить ребята. Обстукивали на крыльце ноги, шумно возились, хлопали дверьми.

Скоро и звонку греметь. Держа его за «язык», тетя Лиза уже прохаживалась по коридору, то и дело раздавая добродушные подзатыльники гомозившейся малышне.

С жестяным звоном загремел звонок.

Первым — урок географии.

Иван Андреевич отметит в журнале отсутствующих.

— Кто скажет, что с Машей Антоновой?

— Заболела, — отозвался Витька Комлев. — Мать ейная поутру забегала к нам.

— Не «ейная», а ее.

— Я и то говорю, — пробубнил Витька.

— Ты, Комлев, снесешь ей домашнее задание. Не забудь.

— Ла-адно.

«Заболела, — горячо вертелось у меня в голове, — заболела… Тогда в озере искупалась — и нипочем, а тут — заболела… Но почему Комлев? При чем тут Комлев?!»

Такого дня у меня еще не было. На уроках сидел тихо, но ничего не слышал, ничего не понимал.

В конце последнего урока я увидел перед собой листок, на котором аккуратным, совсем не моим почерком было записано домашнее задание по всем предметам.

Я тупо огляделся по сторонам. Все так же, будто в тумане, обернулся и увидел совсем близко застывшие в напряженном ожидании глаза Шуры Громовой.

— Пока Комлев чухается, ты и сбегаешь… — горячо шепнула она.

— Без тебя знаю! — с неожиданной злостью окатил я ее.

Я выбежал на улицу со звонком, забыв и сумку с книгами, и котомку с продуктами.

Бежал быстро. Все же дорога показалась мне долгой.

Вот и знакомый дом. Высокий, с соломенной крышей и березой под окнами.

— Запалился-то как! — встретила меня тетя Настя. — Случилось что?

Она сидела на рундуке, терла рукой поясницу.

— А Маша как?

— Плоха твоя Маша. Застудилась где-то.

Я смешался.

— Вот… задание школьное… ей… Я каждый день приносить буду. Поправилась бы только… А уж я…

Я говорил громко, все поглядывая на дверь в другую половину. Но оттуда — ни звука.

— Эк ты жалостливо, — усмехнувшись, сказала тетя Настя. — Ты не волнуйся. Дело молодое, поправится, надо думать.

Только сейчас разглядел я усталое бледное лицо тети Насти с опустившимися по-старушечьи углами губ. Она зябко куталась в серый полушалок.

— Никак и вы больны?

— Что-то тоже не можется. Собираюсь по воду, да вот не встать чего-то.

— Ведра-то где у вас? Я мигом!..

— В сенях. Там и коромысло.

Гремя ведрами, я бежал по тропе к озеру.

Наконец-то нашлось оправдание моему приходу.

Я спешил. Спешил наполнить кадку. Так спешил, будто с последней каплей у всех людей на свете должна была начаться счастливая жизнь. Даже без насморков.

В такую-то минуту вселенского азарта столкнулся я на крыльце с Витькой Комлевым.

— А ты с чего здесь?! — удивился тот.

— Не видишь? Воды натаскать надо.

— Вижу, запрягся… Машка-то как?

— Болеет.

Витька пристально посмотрел на меня, покачал головой.

— Задание-то отдал?..

— Отдал.

— Шустрый ты. Знал бы, не тащился…

Витька ушел.

Все с тем же азартом я натаскал в дом дров. Что сделать еще — не знал.

Стал прощаться.

— Да куда же ты, зятек? Перекусил бы.

Но я уже выбежал на улицу.

Шли дни. Каждый раз после уроков я отправлялся в Озровичи. Желание увидеть Машу пересиливало страх снова услышать «зятек». На слово это налипло и другое. В школе и в общежитии надо мной посмеивались. Прав был Нойдальский Максим: «Любовь под замок не упрячешь». Но тогда я еще стыдился этого терпкого взрослого слова. Не было его у меня и в мыслях.

Насмешек я сначала не замечал. Потом делал вид, что не замечаю. В конце концов стал огрызаться: «Да, хожу. А вам что за дело?» На какое-то время языки прикусывали.

Все эти подначки показались мне ребячьей ерундой после того, как однажды, придя к Маше, я застал ее одетой, сидевшей за столом у окна.

Она нетерпеливо махнула мне рукой, подзывая, и снова приникла к окну. Я подошел, склонился.

В замороженном окне была продышана дырочка.

Завиток светлых Машиных волос коснулся щеки; у меня перехватило дыхание.

До меня не сразу дошло, хоть я и видел, что там, за окном, на серебристой от инея ветке березы сидели два распушившихся снегиря. Их слабые нежные голоса хорошо были слышны.

Маша тихо рассмеялась. Она подняла голову. Облако внезапного беспричинного счастья окутало нас. Я смеялся вместе с ней. И так свободно было на душе, так радостно.

И снова наклонился я, с томительно замирающим сердцем касался ее волос и застывал, боясь шелохнуться, словно неосторожным движением мог спугнуть птиц. А они все сидели. Алыми сгустками зари…

Маша поправлялась. Я уже знал день, когда она придет в школу. Накануне я долго бродил по лесу, что-то распевал во все горло, будто оглохший весенний глухарь.

Спал я плохо, видел во сне березу, снегирей, лицо Маши. Странно, каждый раз по нему текли слезы. Позабыв всякий стыд, не находя слов, не зная, как утешить, я касался губами ее приспущенных век, и невыразимая горечь и соль сладко тяготили сердце. Я просыпался. «Да ведь это сон… сон…» — твердил разочарованно. Но вчерашнее счастье накатывало теплой волной, смывая минутное разочарование…

Встал ни свет ни заря, прихватив сумку, неслышно выскользнул из общежития.

Небо над головой было сплошь серым, будто напитавшийся водой мартовский снег. Истончавший, сходивший на нет яркий месяц в дымчатой опушке был еще высоко, но оба рога его уже устало клонились к земле.

От крепкого утренника пар изо рта стоял у губ плотным клубком. На глаза навертывались слезы. Волоски ресниц тяжелели, покрываясь льдистым чехольчиком, слипались. Но по всему было видно, что день разгуляется, будет солнечным, тихим, с чистым голубым небом.

Я уже ушел далеко за околицу по дороге в Корбеничи. Все выбирал кусты погуще да поближе к обочине. «Притаюсь, — замышлял, — и как она чуть пройдет мимо, напугаю серым волком. Вот смеху-то будет!..» Но тут же, запоздало вспомнив, одергивал себя с укоризной: «Она после болезни, а я — пугать… Нет, лучше я ее тихо окликну. Тоже — врасплох. И тоже весело…»

Наконец я выбрал ивняк, тянувшийся густым, путаным забором вдоль дороги на повороте. Над ивняком возвышалась матерая сосна, и кусты будто просились погреться под полами ее просторной избы.

Из-за сосны было хорошо и далеко видно.

Стал ждать. Сначала все смотрел на дорогу, но вскоре почувствовал: зябнут ноги. Утоптал снег, получился пятачок, на котором можно было погреться.

Неожиданно надо мной тенькнула синица. Я даже вздрогнул. Поднял голову. Погрозил кулаком: «Ты чего?! Сорока, что ли?..» Птичка испуганно вспорхнула. Мягкий комок снега упал мне на лицо. Тонкая, вмиг почерневшая ветка еще раскачивалась. Я вспомнил березу под Машиным окном; щеке моей стало жарко…

Машу я увидел совсем неожиданно, прямо перед собой. Но кто это?.. Рядом с ней Комлев.

Они о чем-то громко говорят, но слова не долетают до меня. Я только вижу. И только Комлева.

Разом померкло утро с порозовевшим снегом на деревьях…

Они уже были далеко, когда я бросился кружным путем в обгон. Я бежал к школе. «Там-то я ее встречу одну. Должен же когда-нибудь Комлев отойти, — думал я. — Только бы успеть…»

К школе я вышел тяжело дыша, весь в снегу, мокрый. От головы валил пар, шапка осталась где-то в кустах.

— Смотрите-ка, смотрите! Шатун из-под коряги вылез!

— Да никак это Машин жених!

— Машка его на Витьку Комлева променяла!

— Эй, жених в отставке, где тебя носило?! — громко, тыча в меня пальцем, вместе с другими смеялся Колька Теплов, розовощекий крепыш.

Я уже не соображал. Все мои обиды, боль и стыд сошлись в эту минуту на Колькиной переносице.

— Молчи, дурак, а то!..

Колька шагнул навстречу, выпятил грудь. В глазах его стоял спокойный холодок.

Любитель подраться, Теплов был сильнее, шире в плечах. Но сейчас я бы сладил и с двумя такими.

Я рванул его за ворот так, что мы оба не устояли. Рухнули, как подкошенные. Сцепившись клубком, покатились, норовя достать друг друга кулаком в лицо.

Ребята обступили нас, загалдели с веселым равнодушием:

— Гляди-ка, гляди-ка! У Кольки сопатка потекла!

— Так его, жених!

— У жениха-то тоже!.. Ха-ха… Губа грушей надулась!

— Нацеловался!

Неожиданно круг обступивших качнулся и распался.

— Дурачье! Бесстыжие! Чего ржете?!

Шура Громова, с перекошенным лицом, с тонкими руками, далеко высунувшимися из рукавов короткого пальтишка, набросилась на Кольку. Маленькими костлявыми кулачками молотила она его по спине, вскрикивая:

— Отстань от него! Отстань! Чего ты к нему пристал?!

Обескураженный, Колька поднялся на ноги, отплевываясь, сморкаясь в сторону, растерянно отворачиваясь от слабых Шуриных ударов.

— Чего ты! Чего ты?.. Не я первый начал, если хочешь знать.

— Вот дура! — кричали ребята. — Нашла кого защищать — Ежа!

— Да у них с Антоновой любовь! Тебе-то что за дело?..

— Чего-чего-о?!

Все обернулись.

На крыльце в накинутом на голову материнском платке стояла Маша. Она хмурила белесые брови и холодно-прищуренным взглядом смотрела на Громову.

— Больно мне нужен этот ваш Еж. Пусть себе берет, кому нужен…

Я шел, едва переставляя ватно-подгибающиеся ноги.

Саднило разбитое лицо. Тупо гудело в голове.

Все, что минуту назад полыхало во мне, сгорело дотла и будто ветром выдуло. И такая боль была во всем теле, такая усталость, что хотелось свалиться посреди дороги, закрыть глаза и уж больше не просыпаться.

— Вась, а Вась… Куда же ты?.. — Шура едва-едва трогала меня за плечо, всхлипывая: — Васенька…

Я остановился. С трудом разжал губы.

— Уйди. Уйди-и, слышишь…

Она испуганно отшатнулась и так осталась стоять.

Дорога пошла под уклон. Солнечные блики от санных следов слепили. Закрыв глаза, чувствуя, как кружится голова, я остановился, чтобы перевести дух.

Я увидел озеро с длинной черной прорубью. У проруби кто-то поил лошадь.

— Лешка, здорово! Никак мимо. Чего не отвечаешь?

— A-а, здравствуйте, дядя Максим.

— Эк тебя разукрасили! Подрался, что ли?

Я кивнул головой.

— Небось из-за той девчонки. Угадал?

На глаза навернулись слезы. Я закрылся рукой, заревел в голос, будто запруду прорвало.

— Угадал, значит… — глухо сказал Максим, пригибая меня к темной воде. — Давай-ка сюда рыло ушкуйное.

Он водил мокрой, стылой пятерней по моему лицу, приговаривая:

— За девку, парень, драться незазорно. А то какая ж тут любовь. Так… шуры-муры одни…

— Да не нужен я ей, дядя Максим! Не нужен… — гундосил я, сморкаясь в заскорузлые пальцы.

— Кто ж тебе это сказал?

— Сама. При всех.

— Ну дурак! — Максим дернул меня за волосы. — Да какая же девка тебе при всех признаваться станет?! Это жизнь, а не сказка про Луку и Феню. Эх, молодо-зелено! На, утрись…

Тетя Дарья и дядя Федя

В шапке-ушанке, в мужской рубашке, подпоясавшись полотенцем и в шароварах, заправленных в сапоги, стоит тетя Дарья посреди избы с тарелкой, прикрытой тряпицей, и улыбается. Она обычно приходила к нам ранним утром, как только в своем доме затапливала печь и ставила туда ведерные чугуны, И сидела у нас, рассказывая моим родителям о своих похождениях в молодости или о вечерних событиях, которые сама узнавала, обойдя всю деревню.

В тот раз, как мне помнится, она рассказывала про милиционера, который проезжал через деревню.

— Ен на лошади верхом остановился напротив меня, этот мужичок, и спрашивает: «Бабушка, как мне проехать в Нойдалу?» — «В Нойдалу, говорю, батюшка, можно ехать вот по той Катерининской дороге и вот по той Николаевской», — указываю в сторону Катькиной и Николаевой изб. Ен выпучил глаза, смотрит на меня и не знает, что и ответить. Я вижу, что он растерялся, и добавляю: «Дуй тогда, кормилец, вон по той, по Александровской, — и показываю в сторону Сашки Медведева избы. — И покамест до Нойдалы не доедешь, все держись правой руки». Заспасибкал ен меня всю да и поехал дальше. А мне-то его и жалко стало. Ведь пути-то ему, желанному, пятнадцать верст да с хвостиком еще, а вдруг у его во рту с утра крошки не было. Дело-то это случилось в полдень. Кричу ему вослед: «Кормилец, а ты обедал где?» — «Не-е…» — трясет головой. «Так вернись, заходи ко мне, поешь чего». Ен не стал отнекиваться, лошадь поворотил, и в дом. Ну я его калитками овсяными с молочком топленым накормила. Спасибкал, спасибкал опять да до пояса кланялся, кланялся, будто я какая царица. Зову на прощанье-то: «Обратно поедешь, так буде к вечеру, ночевать заверни, а днем, так поесть чего». — «Спасибо, говорит, ты добрая». — «Да как же, отвечаю, где же тебе, бедному, иначе и поесть-то?» Так вот с милиционером, мачка, и познакомилась я, — хвастала она.

В тот же раз рассказала, как однажды девчонкой еще в осеннюю пору на лошади, впряженной в смычки, ехала она с возом домой и по дороге утеряла свою котомочку. Хватилась потеряшки, да где там — нету! Тут верхом на лошади догнал русский мужик. Тетя Дарья и сейчас-то плохо по-русски, а тогда и вовсе не умела.

— Вот я и спрашиваю мужика: «Случаем не нашел ли моей потеряшки?» — «Что за потеряшка?» — спрашивает мужик. «Да шовгунок, а в шовгунке в том, дергунком перевязанном, два коканца да три суримканца». [7] — «Нет, девочка, не нашел».

В тот раз тетя Дарья принесла нам кусок мяса. Вообще, она никогда не приходила к нам с пустыми руками, а имела привычку приносить гостинец.

Поговорить она любила. Мама уже выгребала из печи угли в тушилку, а она все еще сидела и рассказывала. И вдруг спохватившись, что сидит долго, она ударила себя по лбу ладонью и запричитала:

— Ой я ведьма. У меня ведь, поди, и горшки с картошкой там лопнули?! — Побежала домой…

Вспомнился мамин рассказ о тете Дарье:

— Чудесная, сильная женщина была. Пускай ей земля будет пухом.

Вообще, когда она видела из окна своего дома проходившего по дороге чужого человека, обязательно выскакивала на крыльцо и зазывала в дом. А если дело клонилось к вечеру, то оставляла и на ночлег. «Ну ты, Дарья, и добрая», — бывало, скажет кто-нибудь. Она даже удивится: «А я со своими домочадцами разве ж в людях не бываю? Живи для людей, и они поживут для тебя».

Однако у тети Дарьи были в характере и изъяны. Иногда она могла обидеть ближнего человека, и очень больно.

Она вышла замуж за вдовца дядю Федора Шомбоева с сыном на руках. Потом у нее появились и свои дети. И она почему-то невзлюбила приемного сынишку Сашу. Ей казалось, что дядя Федя своему первенцу уделяет больше внимания, чем остальным детям.

Нелюбимого Саньку она с самых юных лет стала привлекать к делу. Бывало, затопит печь, разбудит его, посадит малютку возле печи и, чтоб тот не уснул, дает ему какую-нибудь работу: прясть, мотать нитки с веретена в клубок, чистить картошку, даже вязать кружева, а сама убежит на деревню.

Уже взрослого Саньку никуда, даже на посиделки, она не отпускала, не давши ему с собой какой-нибудь работы.

— Вот возьми, — скажет, — прялку и кати с богом, и смотри без двух веретен пряжи домой не возвращайся.

— Я же не баба, чтоб с прялкой-то туда ходить, — как-то раз возразил ей Санька.

Действительно, с работой на посиделки ходили только девушки. Так у вепсов было принято испокон веков.

— Без дела тебе там сидеть некогда. Вишь, сколько вас у отца собралось. Коли работать там не желаешь, сиди и пряди дома, — скажет.

Вначале, естественно, над Санькой ребята подтрунивали. Но потом к этому привыкли, и Санька уже не чувствовал себя белой вороной. Так до ухода в армию он и ходил на посиделки с женскими занятиями.

В общем, Санька не видел свободной минутки. Только и слышно было в доме: «Санька, иди принеси…» «Санька, поди сделай…» Он, привыкший не перечить родителям, шел и делал.

— С работой-то ты, Саня, и не увидишь, как пролетит молодость, — однажды сказала ему моя мама.

Он улыбнулся в ответ:

— Что поделаешь, тетя Лиза, коли судьба мне выпала такая.

Санька, помнится, долго никак не осмеливался сплясать кадриль. Невысокий, широкоплечий, длиннорукий и чуть сутулившийся, он словно стеснялся сам себя. Сидел где-нибудь в уголке и работал себе. Мне даже жалко становилось его. Временами хотелось подойти к нему и упрекнуть его во всеуслышание: «Ты чего сидишь-то. Али хуже других?» И вот однажды случилось неожиданное. Подходит к нему Егор Пальцев и с ехидной улыбочкой говорит:

— Девица, брось пряжу и иди со мной кадриль плясать.

Саньке не понравилось такое обращение и он ощетинился:

— Какая я тебе девица?!.

— А кто же ты тогда? Ха-ха! Теленок?

Санька отбросил прялку да так поддал Пальцеву, что тот, пролетев через всю избу, головой открыл дверь и очутился в сенях.

Очухавшись, он пошел на Саньку, чтобы дать сдачи, но тот опередил его и толкнул еще сильнее. Почесав, лежа на полу, ушибленный затылок, Ешка решил принять все это за шутку. Протянув сквозь зубы: «Да, крепка, однако ж, эта барышня на руку… Ох и крепка». Он встал и, словно ничего не случилось, под общий смех ребят и девчат уселся на лавку. А Санька выбрал себе в напарницу самую красивую, Анну Бойцеву, и стал плясать кадриль. Да так красиво, что все другие пары даже остановились, засмотревшись на них.

С того вечера Саньку все признали. Даже тетя Дарья изменила к нему свое отношение.

Но это было уже перед призывом в армию.

Прощаясь с моей матерью, он сказал ей:

— Больше моей ноги не будет в этом крае.

Мама, посочувствовав ему, ответила со слезами на глазах:

— Мы же по тебе будем скучать. Ты хоть в гости-то иногда заглядывай.

— А там видно будет, тетя Лиза, — ответил он.

Прослужив три года, он остался жить и работать в Ленинграде.

А вскоре началась война, и Санька погиб в первые же ее дни. Так и не удалось ему побывать в своей деревеньке, по которой он очень тосковал. Это мы знали из его письма к нам.

Дядя Федя, любивший своего сына, сильно убивался, что не удалось с ним свидеться. Жалела потом и тетя Дарья: «Я, я, проклятая, во всем виновата».

Дядя Федя, муж тети Дарьи, был одним из тех людей, кто настраивал человека только на хорошее. И терпел в какой-то мере строгое и порой несправедливое отношение своей жены к первому своему сыну только потому, что, во-первых, не хотел в доме ссор, а во-вторых, считал, что никакая работа человека испортить не может. А потом ведь при нем тетя Дарья по отношению к Саньке вела себя по-иному. Но дядя Федя по зимам обычно бывал на заработках далеко от дома, и ему не всегда ведомо было, как с его сыном обращается приемная мать.

Дядя Федя был очень трудолюбивым человеком. Я никогда не видел, чтобы он сидел сложа руки. Уже старый и тяжело больной, он и тогда находил себе какую-нибудь работу. Заехав как-то в свою деревню, я зашел к старикам. Дядя Федя сидел за столом, и пока тетя Дарья подавала на стол, все что-то перебирал пальцами. Я не удержался, спросил у него:

— Чего это, дядя Федя, у тебя пальцы-то все время будто что-то перебирают?

В ответ я ожидал услышать слезливое признание: «От болезни», но услышал совсем другое:

— По работе, сынок, по работе тоскуют. Вишь, теперь хворой я стал, работать-то не могу, а они без работы скучают.

Сказано это было с тоской в голосе.

Обычно всегда серьезный, дядя Федя иногда мог и пошутить.

Однажды мама, подавая мне кузовок ржи, сказала:

— Иди попроси у дяди Феди помолоть это на его жернове.

Дядя Федя сидел на крыльце и чинил грабли.

— А, Васятка, чего пришел?

— Не пустишь, дядя Федя, помолоть на твоем жернове?

Он тряхнул головой и, уставив на меня строгий взгляд, сказал:

— Не пущу, не пущу!

Я поплелся домой, думая на ходу: «Что же это с дядей Федей-то случилось?»

Мать спросила:

— Что, жернов занят?

— Да вроде не занят, но чего-то не разрешил.

— А как ты спрашивал-то?

Я передал ей свои слова. Мама засмеялась:

— Так, сынок, у него такая привычка. Ежели кто так спросит, тому и откажет. Ты иди снова и скажи: «Дядя Федя, разреши, пожалуйста, помолоть на твоем жернове». Он и разрешит.

— Да как-то боязно.

— Иди, иди. Ты же знаешь, что он добрый.

Я вернулся обратно.

— Что, снова пришел?

— Пришел, дядя Федя. Уж разреши, пожалуйста, помолоть на твоем жернове.

— Мели, мели, милый.

Он поднялся вместе со мной на сарай, направил жернов и даже помог мне смолоть половину кузовка.

О том, что дядя Федя был добрым человеком, я и сам знал.

Однажды мы с братом Иваном ходили по грибы. Набрали их по корзине и присели на край лесного поля отдохнуть. Есть захотелось. И вдруг Ваня побежал на поле и притащил две репины. Мы быстро окорили их и только-то положили по куску в рот, как на наши плечи легли грузные руки. Мы оторопели и оглянулись. За нами на корточках стоял дядя Федя.

— Ой! — вскричали мы и хотели подняться и убежать, но он задержал нас. Присел рядом и серьезно так говорит:

— Что, братья Федорята, попались?..

— Прости, дядя Федя, уж на этот раз…

— А, струсили! Не бойтесь, не буду драть. Я ведь эту репу посеял для путников… У нас ведь, у вепсов, это испокон веков водится…

— Мы не знали.

— Так знайте. А началось все вот с чего, — сказал он. И рассказал нам сказочку: — Давным-давно, так давно, что этого теперь никто не помнит, ездил один мужик по каким-то делам в Новгород. Там на ярмарке русский человек угостил его пареной репой. Съел мужик один кусочек, и ему она очень понравилась. В вепсских краях о таком овоще тогда еще и слыхом не слыхивали. Мужик раздобыл на ярмарке семян репы, вернулся домой, поведал своей жене как великую тайну об удивительной репе и просит у нее совета: «Куда бы нам ее посеять, чтобы никто не смог увидеть-углядеть?» — «Сей на лесное поле в Горелом бору, в рожь», — отвечает та, не долго думая.

Ладно. Посеял мужик репу в суках под рожь. Пришла пора убирать рожь, а репа только-то силу набирала. Выжали рожь, убрали в стог снопы. А тут и репа высунулась из стерни. Шли мимо поля люди, увидели растения, попробовали. Им овощь тоже понравилась, и по одной до осени всю и перетаскали. У вепсов не возбранялось сорвать на поле стручок гороха или какой-либо плод и съесть тут же. Если же он выносил сорванное домой, то это считалось за воровство. Пришел мужик с женой убирать репу, а там пусто место. Поохали, поахали да с тем домой и воротились.

Пришла снова пора репу сеять.

«Ну, куда сей год посеем?» — опять спрашивает мужик. «В огород за домом, в лен. Все на глазах будет».

Ладно. Посеял он репу в огороде за домом в лен. Растет она на удивление. Радуются мужик с женой: с овощами в этом году будем. Но вот убрали лен, а репа еще только в рост пошла — жалко такую махонную убирать им. Опять углядели-увидели овощь люди да всю по одной-одной и перетаскали… Погоревали мужик с женой. Да что поделаешь, коли сами и проворонили.

Пришла снова пора репу сеять.

«Куда теперь-то ее посеем?» — спрашивает мужик. Жена и говорит: «На крышу. Никто и не догадается». — «На крышу так на крышу», — не стал спорить с ней мужик.

Ладно. Посеяли репу на крышу.

А там она вовсе не выросла: еще семенами все птицы выклевали.

Пришла снова пора репу сеять. Снова спрашивает мужик у жены: «Теперь-то куда репу сеять будем?» — «А хватит, мужик, от людей репу хоронить. Давай семенами поделимся с односельчанами».

Так мужик и сделал. И с тех пор растет она у всех вепсов. Нарекли они ее своим и никому не понятным именем «нагрыж», и едят теперь и пареную, и вареную, делают да пьют из нее квас. И всем ее хватает…

Дядя Федя всю жизнь был очень спокойным, рассудительным человеком. Никто в нашей деревне не помнит, чтобы он с кем-нибудь повздорил. И все казалось, что дядя Федя не отгонит от себя и мухи. Такое мнение о нем сложилось и у меня, пока однажды я не зашел к ним в дом и не увидел на Ешкиной рубашке три георгиевских креста.

— Откуда они у тебя? — спрашиваю.

— Отцовы! — отвечает.

Я от учителя литературы Виктора Федоровича Аксенова слышал, что Чапаев был полным георгиевским кавалером, и знал, что это высший солдатский орден в царской армии и что дается он за исключительные подвиги на фронте. И удивился:

— Да ну?! Где он их взял?

В это время в дом вошел сам дядя Федя. Он и ответил:

— На войне, конечно. Каждый этот крест, братец, стоил мне глубокой раны. Но и врагам попало от меня.

— Смелый ты! В кино видишь атаку и то страшно, а тут…

— А думаешь, мне не было страшно? Но когда идешь в бой, о страхе как-то и не думаешь…

Тогда я только понял, почему в его доме никогда не было ссор. Бывало, вспыльчивая тетя Дарья, если начнет на кого-нибудь кричать, то стоит дяде Феде сказать только: «А ну замолчи!» — та сразу и остановится.

Уважали его и односельчане.

Однажды я был на собрании в нашем колхозе. На должность председателя выдвинули сразу две кандидатуры: Егора Пальцева и Григория Шомбоева. Голоса разделились. Тогда встал дядя Федя и говорит: «Я, мужики, не хаю Егора, парень он работящий, в грамоте кумекает, но молодоват да и живет пока умом своих родителей. Григорий же Шомбоев мужик хозяйственный, самостоятельный и крестьянин хороший. И в грамоте разбирается. Уж ежели из них выбирать, так надо Григория, конечно». И спор был разрешен в пользу Григория.

Вот такими были тетя Дарья и дядя Федя.

Дядя Егор

В гости из Брестской области каждый год приезжает в Нюрговичи мой двоюродный брат, сын дяди Егора, Гриша. Он останавливается у брата Вани. Гриша — подполковник в отставке. Живет после демобилизации в Белоруссии.

— Каждый раз собираюсь съездить летом в санаторий. Но как только лето наступает, места себе не нахожу — тянет сюда. Ночами спать не могу. Побуду здесь, в родной деревеньке, — и опять до следующего лета конь конем бегаю. Вроде в хороший санаторий съездил. И так вот каждый год, — как-то говорил он мне при встрече.

Рады здесь его приезду. Мужик он неприхотливый, непьющий, степенный. А главное, очень похож на своего отца, которого здесь уважали, даже любили. Да и похож он на дядю Егора не только лицом, но и характером. Так же смеется, жестикулирует при разговоре, даже ходит, широко расставляя ноги. Ну и конечно, добротой своей. А доброту здешние люди ценят, пожалуй, превыше всего. Без подарков он сюда никогда не приезжает. И хотя каждый раз его упрекают за это, однако рады, что их не обошли вниманием, и при случае похвастают: «Вот этот платочек в прошлом году мне Гриша привез, а вот это платье в позапрошлом…»

В прошлом году собрались здесь все четверо сыновей дяди Егора. Вася приехал из Томска, Коля из Тихвина, Женя — из Пяльи. Приезжала к ним и сестра Шура из Тихвина.

Сам дядя Егор был для меня как бы вторым отцом. И всю жизнь от самого детства меня сопровождали его добрые советы и помощь. А помню я его с тех самых пор, когда вдруг однажды утром встал он перед моими глазами улыбающийся. «На, милый», — сказал он, подавая мне плюшевого зайчика и коробку леденцов. Он тогда возвратился с заработков из Мурманска. И потом, откуда бы ни приезжал, всегда привозил ребятишкам игрушки и обязательно конфеты.

Помнится мне и его свадьба. Правда, не сама свадьба, а ужин после свадьбы. Тогда дядя Степан, мешая пшенную кашу в большом глиняном горшке деревянной ложкой, расколол его и каша высыпалась. Почему-то поднялся такой хохот, что я даже сейчас помню лица и позы сидящих за столом людей.

Когда мы жили еще в одной семье с ним, я не помню случая, чтобы он когда-нибудь на кого-нибудь повышал голос. А бывало, если в доме кто-то зашумит, он тому так тихонько скажет: «Ну что ты раскричался, ведь в доме глухих нету». И сразу наступала тишина. Потому что его все уважали. А бывало, когда осенью он начинал шить сапоги, то первой шил их моей маме. И из самой мягкой кожи. А потом уж всем остальным, даже своей жене Зое, которую он любил без ума. «Ты уж не обижайся, Зоя, — как бы оправдывался он перед женой, — но так уж у нас было принято». Тетя Зоя понимающе кивала ему головой и отвечала: «Ну конечно, что и говорить».

А жили мы в тесной избенке с семьей дяди Егора вместе потому, что братья никак не могли решить, с кем же будет жить бабушка Анисья. Когда же спрашивали у бабушки, с кем она останется, она отвечала: «Вот у меня на руке пять пальцев, прищемите любой из них, мне будет одинаково больно».

Дело с разделом помогла уладить сама судьба. Правда, очень печальная. Неожиданно умерла тетя Зоя, оставив на руках дяди Егора троих малых детей. После дядя Егор женился второй раз, и тогда спор о том, с кем должна остаться бабушка Анисья, решился сам собой. Но и после раздела еще с год, а то и больше, по вечерам мы собирались то у нас, то у дяди Егора на ужин за общим столом.

А по воскресеньям прямо с утра мы уходили к дяде Егору и целый день проводили там. Хлебы же для обеих семей всегда до самой своей смерти пекла бабушка Анисья. Ковриги у нее получались большие, высокие, с румяными корочками.

Дядя Егор, выучившись грамоте самоучкой, работал продавцом в кооперативном магазине. В то время довольно часто продавцы увольнялись. Умный от природы и тарковитый, [8] дядя Егор умел контролировать себя. Он через каждые десять дней делал себе ревизии, а за продукты, которые брал домой, платил деньги. Однажды я это видел своими глазами. Я в то время учился в Корбенической семилетке. После занятий в субботу я зашел к нему в магазин, чтобы купить для дома буханку белого хлеба и сахара.

— Ты домой сейчас? — спросил он у меня. — Обожди маленько, вместе пойдем.

Работая в Корбеничах, он жил в Нюрговичах и ежедневно ходил к ночи домой за восемь километров.

В тот раз он отвесил себе несколько килограммов трески, селедок, еще чего-то, взял пару буханок хлеба. Прикинул стоимость этих продуктов на счетах, вынул из кармана кошелек, отсчитал нужную сумму и положил в общую кассу, которую тут же забрал с собой, чтобы попутно сдать на почту.

— Дядя Егор, а ты тоже за продукты платишь деньги? — удивился я.

— А как же, племянничек. Продукты-то я беру государственные. А оно мне за работу деньги платит.

Когда же к нему в магазин приходили дети, он, отпустив товар, вместе с ним посылал родителям записочку, где указывал вес и стоимость их.

Доверял он людям и в долг.

— Ладно, пока свои положу. А когда разбогатеешь, принесешь, рассчитаешься.

«Доброта без разума пуста», — говорит русская пословица. Дядя Егор делал все с разумом.

Я был свидетелем одного любопытного разговора дяди Егора с братом Степаном, вернувшимся из Сибири, где он прожил несколько лет. Увидев, что дядя Егор отпускает товар в кредит, вкладывая в кассу свои деньги, упрекнул его:

— А ты не боишься, что они тебе долг-то не вернут?!

Дядя Егор ответил:

— Нет, брат. Когда делаешь добро людям, и сам без беды проживешь.

— Ты думаешь, все они честные?

— А я, брат, всегда людям верю. Так вот с детства привык.

— Завидую я тебе, — промолвил дядя Степан. — Наверно, я потому и невезучий, что в каждом человеке вижу жулика.

Дядя Степан, не умея уживаться с соседями, мотался всю жизнь с места на место, пока наконец, уже под старость, не остановил своего выбора на станции Залари Иркутской области. Там и сейчас живут оставшиеся в живых после войны его дети.

Невысокий, с размеренной легкой походкой и улыбчивым лицом, украшенным пепельного цвета усами, в простом хлопчатобумажном костюме и в сапогах — таким мне и запомнился на всю жизнь дядя Егор.

В 1938 году он перешел работать в лесопункт, проработав продавцом пятнадцать лет. Был кассиром, потом счетоводом. Свой переход на другую работу он объяснил моему отцу: «Знаешь, браток, работая в лавке, я вечно жил впроголодь. Все время боялся лишнее взять, чтобы, не дай бог, растраты не наделать».

Действительно, работая в магазине, где в то время уже были любые продукты и товары, он сам, жена и дети ходили в самой простой хлопчатобумажной одежде. А обувь всем им он шил тоже сам из кожи, выделанной дома.

Контора лесопункта, где он теперь работал, располагалась в Нойдале за пятнадцать километров от Нюргович, и он с семьей выехал туда, заняв небольшую комнатушку на нижнем этаже двухэтажной конторы.

В соседней с ним комнате, почти такого же размера, проживала семья главного бухгалтера Семена Антонова.

Годом раньше умерла моя бабушка, и детей в семье дяди Егора теперь воспитывала вторая его жена, тетя Нюша, которая оказалась женщиной весьма покладистой. К приемным детям, Грише, Шуре, Вере, она относилась так же, как и к своим троим детишкам.

С первого дня появления тети Нюры в доме дяди Егора приемные дети стали называть ее мамой. И до сих пор они называют ее только так. Она на самом деле по-настоящему заменила им родную мать и никогда ни словом, ни делом не дала повода усомниться в этом.

Мне посчастливилось. В 1940 году я был назначен учителем в Нойдальскую начальную школу. В ту деревню, где теперь проживала семья дяди Егора.

— Жалко, что шумно у меня, — как бы с сожалением говорил он, — а то места-то и тебе бы хватило. Ну да ладно. Сделаем так: ночевать будешь у Огрофены, а обедать у нас. И хоть раз вовремя на обед не зайдешь, будем обижаться.

— Ладно, дядя Еша, — отвечаю.

— Не ладно, а обязательно! — вставила тетя Нюша. — Огрофена днями на работе. И что же ты, голодным сидеть там будешь?

И если, бывало, я иногда задерживался на обед, они без меня не садились за стол, а посылали кого-нибудь из детей разыскать меня. Я жил в этой большой и дружной семье как в родном доме. И работалось мне здесь легко. Заведующая школой оказалась тоже очень умная учительница, вепсянка из Харагинич Анна Алексеевна Иванова.

А если, бывало, возникали у меня житейские проблемы иного плана, чем питание, тоже на помощь мне приходил дядя Еша. Однажды мне понадобилось купить костюм. Работая уже учителем, я все еще ходил в хлопчатобумажном костюмчике, купленном в Петрозаводске два года тому назад соседом по дому Василием Долиновым за двадцать рублей. Серенький, когда-то по росту и модный, он теперь поизносился и оказался мал. В магазине же висел шерстяной костюм по моему росту. Он стоил шестьсот рублей. Четыреста я наскреб. Правда, продавец Петр Михайлов заверил меня, что недельку костюм попридержит. «Где я найду еще двести рублей?» — все время мучил меня вопрос. К дяде Егору я обращаться не смел: «Где он возьмет такую сумму при заработке триста рублей в месяц?»

Однажды за обедом дядя Егор и говорит мне:

— Пора, верно, костюм-то тебе сменить, племяш?

— Да все денег не накопить…

Он встал из-за стола, подошел к платяному шкафу, вынес мне тот самый костюм, что я намеревался купить в магазине.

— На, носи.

Я растерялся. Гляжу на него, а сказать, не знаю, что.

— Ну что ты. Попробуй надеть, — посоветовала тетя Нюша.

Я быстренько оделся.

Дядя Еша с тетей Нюшей заулыбались довольно. Черный, в серую клеточку костюм будто был сшит специально на меня.

— Спасибо, — сказал я. И, достав накопленные четыреста рублей, подал их дяде Егору. — А остальные двести отдам с получки…

— Отдашь, отдашь. Скоро вот сплавные работы начинаются. Я договорился с Рогозиным, он тебя возьмет на время в мастера на Эною.

Я стал снимать костюм.

— Стоп. Зачем? — остановил меня дядя Егор. — И не снимай больше с плеч. Носи. В нем ты теперь на учителя стал похожим, а в том больше смахивал на овечьего пастушка.

Я послушался совета дяди Егора и проходил в этом костюме до призыва в армию. Потом братья доносили.

Через какое-то время комсомольская организация порекомендовала мне вступить в партию. Одна рекомендация члена партии у меня уже была, нужна была еще другая. И я опять к дяде Еше.

— Решил вступить в нашу партию? — спросил он.

— Решил, дядя Егор.

— Верно и сделал. Кому, как не учителю, быть партийцем. С удовольствием дам тебе рекомендацию.

Тут же он сел, долго очень сочинял ее и, подавая мне, сказал:

— Коммунист, племяш, — это звание ответственное. Смотри не урони его.

— Постараюсь, дядя Егор.

— Я тебе верю! — Он ласково коснулся рукой моего плеча и заулыбался.

Скоро началась война. И в партию я вступил уже на фронте.

На войне дядя Егор тоже был, но только совсем недолго. Уже в августе 1941 года в боях под Лугой, тяжело раненного, его нашли на поле боя, отнесли в медсанбат. Домой он вернулся в 1942 году инвалидом второй группы. И уже на второй день пошел на работу, сначала бухгалтером Ребово-Конецкого, а затем Межинского лесопункта, контора которого располагалась в Пялье, за пятьдесят километров от Нойдалы. А вскоре переехала туда и его семья. Тут дядя Егор и проработал до самой пенсии.

— Даром, что самоучкой выучился грамоте, а был первым бухгалтером в леспромхозе. А квартальные и годовые отчеты так составлял, что не подкопаешься, бывало, ни к одной цифре и букве, — говорил как-то мне главный бухгалтер Капшинского леспромхоза Александр Иванович Цветков, сам человек очень аккуратный и добросовестный.

Частенько дядю Егора посылали в другие лесопункты для помощи в составлении отчетов. Я видел, чего ему стоило составление этих отчетов. Он не только сам в это время не спал, но не давал отдыха и своей дочери Шуре, которая работала у него счетоводом. Да он и не умалял ее заслуг:

— Красен-то я теперь только из-за Шуры. Лямку-то основную она за меня тянет.

Но Шура тут же возразила:

— И не говори, тятя, пока я только думаю, как написать какую-нибудь бумагу, она у тебя уже и готова…

Шура пошла по стопам отца и очень долго потом проработала бухгалтером в лесопунктах и даже в леспромхозе.

Хотя жили мы с дядей Егором в разных местах, но встречались довольно часто. Работая в Корбенической школе после войны и одновременно будучи секретарем территориальной партийной организации, а затем и в аппарате райкома, я часто проходил через Пялью и всегда оставался гостем Егора. Впрочем, у него в доме находили приют все вепсяне, которым нужен был в Пялье ночлег. Иногда в небольшой избенке собиралось столько народа, что думалось: а как они все разместятся здесь? Я всегда удивлялся терпению хозяев и однажды даже рискнул спросить у дяди Егора:

— Как вы можете терпеть годами такое?

Он посмотрел на меня очень сердито:

— Не на улице же людям ночевать?

У меня чесался язык еще добавить ему, что в деревне много домов. Могли бы переночевать и в других избах. Но он, верно сообразив, что ответил мне не очень любезно, прибавил:

— Надо радоваться, племяш, что ты надобен людям.

Тетя Анна была под стать дяде Егору. Иначе такое долго бы продолжаться не могло.

Однажды мне вновь повезло. В апреле 1954 года я, работая тогда секретарем райкома по зоне Пашозерской МТС, был избран председателем колхоза «Авангард», центральная усадьба которого располагалась в деревне Андрониково, где жил дядя Егор.

Я радовался тому, что в трудное для меня время рядом оказался человек, совет которого мне стал нужен с первого дня работы здесь.

На второй день после собрания, обойдя колхоз, я пришел к дяде Егору совсем расстроенный.

— Ну что не весел, что голову повесил? — спросил он.

— Есть от чего.

— Рассказывай.

— До выпаса скота еще два месяца, а в колхозе не хватает кормов.

— Сложный вопрос, — сказал он через какое-то время. — Зимой корма не растут. Но ведь из каждого положения есть выход. Вспомни вепсские сказки.

— В сказках все проще.

— Проще?! Кто тебе сказал? Людьми же сказки-то придуманы.

Очень жаль, что скоро его не стало. Хоронили его всем пяльинским миром. Было много слез. И понятно. Покинул нас человек, который нужен был всем. Его будут помнить долго… Потому что он был человеком долга, правды, добра.

Объездчик

В семье Петра Ивановича Носкова, невысокого, полного старика, кроме жены, тети Анны, было еще два сына — Ваня и Коля — да дочка Мария. Носковы не были местными жителями. Они перебрались к нам из Корвалы, куда, в свою очередь, приехали, по слухам, еще до революции, откуда-то из-под Питера, спасаясь от преследования главы семьи за вольнодумство царскими властями. А здесь он, человек, знавший грамоту, вначале работал приказчиком у лесопромышленника Корнышева, по зимам выполняя обязанности десятника, летом — лесника, весной — мастера по сплаву. Когда я узнал Петра Ивановича, тогда он работал уже объездчиком в местном лесничестве и у него среди деревенских и не было другого имени, кроме как Объездчик. За глаза все его так и звали. А его жену, тетю Анну, Объездчиха.

Сыновья Носковых тоже пошли по отцовскому следу. Старший, Иван, хотя и образование у него было всего лишь начальное, начав с десятника в лесопункте, по очереди занимал должности начальника лесопункта, главного инженера, стал потом директором леспромхоза. Николай же до призыва в армию тоже работал десятником местного лесопункта.

Носковы проживали в нашей деревне на квартире у Шомбоевых. Мы, ребятишки, частенько забегали к ним послушать граммофон. Тетя Анна была женщиной доброй и никогда не отказывала нам в удовольствии. Она выносила из другой комнаты ящик с большой трубой, ставила на стол, сама усаживалась рядом и спрашивала:

— Ну что же вам сыграть?

— Все, что хотите, тетя Анна.

— Ладно, — отвечала она и заводила машину.

Мы сидели не шелохнувшись, боялись кашлянуть, чтобы ненароком не испугать певца или певицу. Сейчас я даже и не помню названия тех песен. Но хорошо помню и всю жизнь не забуду интереса, с каким мы вслушивались в это чудо.

Петр Иванович был дружен с моим отцом и довольно часто хаживал к нам. Они усаживались где-нибудь в сторонке — летом чаще на крыльце — и, покуривая, беседовали. Мама летом и осенью любила угощать Петра Ивановича ягодами. Он с охотой их ел и похваливал.

— Обожаю ягоды. В лесу-то вдоволь их ем, ну и когда увижу их в деревне, оторваться не могу, — говорил он с улыбкой.

Петр Иванович ходил в неизменном полупальто, подпоясанном широким ремнем — патронташем, в кожаной кепке, с сумкой на боку и ружьем.

В Нюрговичах семья Носковых проживала до 1932 года. Потом Петр Иванович высмотрел красивую горушку на берегу Сарки возле соснового бора, выстроил себе пятистенку с чердаком под тесовой крышей. Разделал рядом с домом огород, несколько поляночек под посевы и стал себе поживать там.

И хотя теперь усадьба Петра Ивановича располагалась в четырех километрах от нашей деревни, я там бывал частым гостем. Любитель порыбачить, я часто ходил на Энарвушку мимо его дома, и когда, бывало, Петр Иванович видел меня в окно, окликал.

— Чего это ты, Васек, мимо-то проходишь? — спрашивает он. — А ну заходи.

Я был рад приглашению. Знал, что в этом доме непременно угостят чем-нибудь вкусным. А то заходил сюда и по делу. Мама, принося из лесу ягод, говорила мне:

— Детей-то у Носковых малых нет, а самим старикам, поди, собирать ягоды-то и некогда, а они их любят. Сходи-ка, занеси им коробочку.

Я это всегда делал с удовольствием.

Дядя Петя часто рассказывал мне какие-нибудь интересные случаи. Чаще лесные были.

— А не боитесь вы одни-то ходить по лесу? — спросил я его как-то.

— А кого мне там бояться. В лесу я свой человек. Вот раз я иду, — стал он рассказывать. — Под осень уже дело-то было.

Иду, смотрю себе под ноги, чтобы не споткнуться. Слышу: сучья трещат. Поднимаю голову и вижу в шаге от себя медведя на задних ногах. Что мне, старику, взбрело в голову сказать: «Здравствуй, Миша!» И тяну ему свою руку. И какое было мое удивление, когда медведь протянул мне свою лапу. Я трясу ее и не знаю, что дальше-то делать? Одеревенел с испугу. Думаю: как другой лапой сейчас шлепнет меня по шее, столько мне и жить. Но медведь кивнул головой, вроде попрощался со мной, убрал свою лапу, повернулся ко мне задом и тихонечко поплелся своей дорогой. А я еще долго стоял, пока не опомнился. Вот так, малец. Так что, оказывается, бояться-то в лесу и нечего, раз медведь и тот такой любимый оказался.

— Неужели такое могло быть, дядя Петя?

— А отчего и нет? Читал, верно, «Спартака»? Ежели помнишь, так там самого героя тоже спас лев. Звери, брат, доброту не меньше людей ценят и отвечают им тем же.

Я вспомнил, что Петр Иванович никогда не расстается с ружьем, но ни разу не видел, чтобы он когда-нибудь из лесу нёс добычу, и меня осенило спросить:

— А вы, что, никогда и не убиваете зверья?

— Нет, милок, не убиваю. Зачем? Они же тоже жить хотят.

— Зачем же вы тогда ружье-то носите?

— Для людей.

— Неужели люди страшней зверей, дядя Петя?

— Страшнее, милок. Вот сколько лет хожу по лесу, а ни один зверь не тронул меня. А вот люди… Бывало, и угрожали…

Однажды он окликнул меня, напоил чаем с конфетами и говорит:

— Ты не будешь возражать, если напрошусь к тебе в напарники?

— Я рад буду, дядя Петя.

— Червей-то у тебя хватит или покопать еще надо?

Червей дождевых тогда в деревне было много. Я, к примеру, копал их всегда у себя на завалинках. Раз копнешь, бывало, лопатой и наберешь целую червятницу — берестовую кошелку с плотной крышкой. В такой посуде черви даже в жаркую погоду сохранялись очень долго. У меня в тот раз была полная кошелка их.

— Должно бы хватить, — отвечаю.

— Ну и хорошо. А куда мы с тобой пойдем?

— На Эною.

— А что, если порыбачить на Энозерке с лодки?

Я всегда мечтал об этом. Озеро очень рыбное, а берега вязкие и мелкие, и без лодки на этом озере рыбалка неудобная. И мы, мальчишки, проходя по берегу озера на Эною, всегда завидовали рыбакам, ловившим на озере с лодки…

— Да я с охотой, дядя Петя.

— Ну, тогда потопали.

Он взял удочки, весело бросил за спину кошель, и мы по узкой, извилистой тропинке, на каждом шагу спотыкаясь о корни, выступающие из-под земли, пошагали на озеро.

— Я чего тебя пригласил порыбачить на Энозерке, — заговорил по дороге Петр Иванович, — видишь, погода-то пасмурная. Может, даже и дождик пойдет… в такую погоду на том озере рыба всегда берет хорошо. Я тут частый гость — повадку ее уже изучил…

Мы подошли к озеру, вытащили из укрытия лодку и спустили ее на воду. Осиновая долбленка была вместительной. Мы уселись в нее и поплыли к островку. Петр Иванович остановил лодку в осоке, загнал в дно озера кол, привязал к ней лодку, и мы, нацепив на крючки червей, бросили удочки в воду. И рыба не заставила нас долго ждать. Скоро на дне лодки затрепетали окушки, плотвички. За короткое время их набралось столько, что Петр Иванович предложил:

— Теперь мы с тобой будем на них ловить крупных рыбин на стаунки. — Петр Иванович вытащил из кошеля целую связку крючков. Я привык видеть стаунки на рогульках, которые подвязывались к одному концу ваги, а другим втыкались в дно берега. У Петра же Ивановича стаунки были намотаны на деревянные плашки. Он нанизывал наживку на крючок и, размотав с полметра лески, бросал плашку в озеро.

Я попросил его разъяснить, почему он так делает.

— Понимать надо. У нас рыбешки мертвые. На такую наживку рыба берет с неохотой. А тут плашку волной покачивает, носит туда-сюда, а крупная рыба думает, что рыбинка сама бегает.

— У кого вы научились этому, дядя Петя? — спросил я.

— Жизнь научила. Вот и ты проживешь с мое, так тоже что-то новое выдумаешь. Мы, милый, тем и отличаемся от животных, что все что-нибудь да выдумаем. Один — одно, другой — другое, а от этого обогащается опытом человечество. Фантазии и выдумке человека и границы не будет. И чем дальше, тем выдумывать люди будут вещи все мудренее. Опыт-то богаче у человека.

Меня брало сомнение, что этот способ будет удачным. Я всегда считал, что щуки обычно кормятся у берега, подкарауливают жертву, прячась в траве. А тут стаунки плавают по озеру.

Поставив стаунки, Петр Иванович подогнал лодку к берегу, развел костер, вскипятил чай и, разложив обед на своем пиджаке, предложил мне присесть рядом. Я тоже достал из сумки бутылку молока, кусок хлеба. Пока обедали, засветило солнышко, подул ветер.

Петр Иванович убрал остатки пищи в кошель, надел пиджак, потянулся.

— Теперь давай поспим часок-другой, — сказал он.

— А что, больше и удить не будем?

— Разве же мы не удим? — смеется.

Я, не поняв шутки, поднял на него удивленные глаза.

— Пусть те ребята, что пустили мы с тобой по озеру, поработают за нас, а мы будем тем временем отдыхать. Рано ведь, верно, встал-то сегодня?

— С петухами.

— Ну так вот. Человеку положенное время спать полагается. Ложись, ложись, милый.

Я подчинился и скоро под шелест травки, листьев прибрежного леса и шума озерных волн пригретый солнышком заснул.

Когда Петр Иванович разбудил меня, то солнце уже клонилось к закату.

— Ну, милок, давай-ка проверим, как поработали наши парни.

Выплеснув воду из лодки, мы поплыли к стаункам.

На первой же от берега снасти затрепетала килограммовая щука. Всего мы в этот раз поймали десять щук, одна из которых тянула почти шесть килограммов, — это мы определили потом уже, в Сарке, на безмене, да пять окуней.

— Бери себе сколько сможешь унести, — сказал Петр Иванович, высыпав на крыльцо рыбу из кошеля.

— Мне бы, если можно, так хотелось бы взять вон хоть ту рыбину, — робко сказал я. Конечно же я хотел похвастать перед своими одногодками и забрать самую большую, но я указал на щуку килограмма на три.

— Я же говорю, что можешь забрать хоть всех.

— Мне, дядя Петя, и одной хватит.

— Одной? Ну тогда бери вот эту. — Он взял на рогулину шестикилограммовую щуку и подал мне.

— Спасибо, дядя Петя! — воскликнул я и, от радости забыв даже сказать «до свидания», не помня под собой земли, помчался к дому.

Щука оказалась такой огромной, что хвост ее волочился по земле, хотя голова лежала на моем плече. По деревне я прошел нарочно медленно, чтобы могли увидеть мой улов.

— Смотрите-ка, смотрите-ка, Ондреев-то пацан какую чуду несет! — кричала, стоя на крыльце, тетя Дарья.

Выбежали со всех дворов ко мне ребятишки и спрашивали наперебой:

— Где ты такую рыбину-то сумел поймать?

А я, счастливый от такого внимания, отвечал им с гордостью:

— Ну конечно же не на Волчьей горе.

Петя же Шилов и тут съязвил, прибежав ко мне последним:

— А ты, случаем, не дохлую нашел?

Дяди Федин Егор, узнав от матери о моем улове, прибежал к нам и напросился помочь разделать рыбину.

Мы с ним очистили щуку на озере, нашли в ней шесть уже наполовину заржавевших крючков. Значит, она уже самое малое шесть раз уходила от рыбаков, а вот нам в конце концов и попалась.

Егор, разбирая крючки, поднял один к моим глазам и крикнул от удивления:

— Так этот же наш крючок!

— Да ну? Как ты узнал?

— У нас все крючки широкие, но коротконогие. Отец их года два тому назад привез из Паши. Больше ни у кого в деревне таких крючков нет.

И он рассказал случай, который произошел с ним в прошлом году на Энозерке, куда они ездили с дядей Федей порыбачить с плотика.

— Ох, брат, и сильная же была! Как ты ее только и выловил? — в конце рассказа спросил Егор.

— Словил ее Петр Иванович Носков. Мы с ним ловили на пару.

— Я так и подумал. Ты бы ее не осилил… Сорвалась бы. Она хитрая была. Отец мне говорил, что, если большой щуке удалось сорваться с крюка один раз, тем же приемом она будет стараться сорваться и второй раз.

— И рыба-то, оказывается, теперь научилась хитрить, — говорю.

— Будешь хитрая. Всем жить хочется, — сказал Егор и посоветовал: — Ты вот голову-то возьми да высуши и потом повесь на стенку. Память хорошая будет.

Я послушал Егора. Не один год потом она висела у нас на стене. Было приятно слышать, когда гости нашего дома рассматривали единственный экспонат моего «музея» и спрашивали: «Кто же из ваших мужиков словил такую щуку?» А родители с радостью отвечали: «Да наш Василий. Кто же еще?» Потом как-то мама нечаянно задела ее концом ухвата, и она, упав на пол, рассыпалась.

С Петром Ивановичем мне приходилось бывать не только на рыбалке. Когда я подрос, он однажды взял меня к себе в помощники на учет древесины в делянках на берегу Питькярви.

— С благодарностью отпускаю, — сказал отец.

— А сам-то он как на это смотрит? — кося на меня глаз, спросил он.

— С вами, дядя Петя, хоть куда готов!

— Ну и ладненько, — усмехнулся он, — значит, завтра утречком прибеги ко мне, и мы отправимся. Брать ничего из дому не надо, кроме ложки да кружки. Об остальном я позабочусь сам. Да не забудь одеться потеплее. Ночевать будем в бараке, а ночи теперь холодные уже.

Дело это было в конце августа. И белые ночи, так украшающие нашу северную летнюю погоду, уже угасли: стали непроглядно темными, прохладными и длинными.

По дороге в Питькярви Петр Иванович рассказал мне, чем будем там заниматься.

— Работа, милый, очень ответственная, — сказал он.

Я весь вытянулся, навострил уши, стараясь не пропустить ни слова из того, что он станет говорить.

— Мы с тобой, — продолжал он, — будем маркировать специальную древесину: резонансовую ель, фанерную березу, мачтовую сосну… В той делянке зимой организуют выборочную заготовку ее. Не исключено, что часть той древесины пойдет за границу. Так что мы должны с тобой работать очень аккуратно.

От этих слов я даже как бы повзрослел на несколько лет.

— А я-то что там буду делать? — спрашиваю.

— Деревья, конечно, буду выбирать я сам. Твое дело краской по трафарету наносить на них номера и время маркировки. Работа не сложная. Надеюсь, справишься.

— Да стараться-то я буду, дядя Петя. Но вы бы хоть маленько рассказали мне об этих деревьях. Я ведь о них ничего не знаю. К примеру, что такое резонансовая ель?

— Расскажу. Слово-то «резонансовая» не русское, потому вроде и непонятное. А на самом деле все просто оказывается. Резонанс — это вроде «эхо». — Он громко крикнул: — Э-э-хе-хе!

Лес тысячеголосным эхо ответил: «Э-хе-хе-хее-е!»

— Вот, примерно, что такое резонанс. Ну а если проще сказать, то такая ель идет на поделку гитар, балалаек, пианино, роялей… Брякнешь по струнам или по клавишам — так чтобы звук тот не пропал, а усилился бы. Ель, оказывается, имеет способность не только поддерживать звук, но усиливать и сохранять чистым.

— Вот оно что, — протянул я. — Ну а…

— Понятно, — не дал мне договорить Петр Иванович. — Что касается березы, то ты и без меня знаешь, что из нее делают фанеру. Но мы будем выбирать такие березы, из которых будет выделываться сверхпрочная фанера. А потому такая фанера должна быть абсолютно чистой. Такие березы редки. Ну а что касается сосны мачтовой, то тут тебе, верно, все ясно. Такая сосна пойдет на корабельные мачты. Потому сосны эти должны быть высоки, стройны и, как говорится, без сучка и задоринки. Ну, вот пока так.

— Теперь мне стало ясно, дядя Петя.

— Ну и ладно. Остальное поймешь на месте. — Петр Иванович закурил и продолжал: — Как я вижу, ты парень любознательный. Правильно, брат. Таким человек и должен быть. Мы сейчас живем в такое время, когда каждый человек должен быть деятелем. Мы же теперь для себя работаем. В хорошее, брат, время ты родился, в хорошее. Ну да и мы тоже… Я сам-то, считай, до шестнадцати лет не имел возможности учиться ни грамоте, ни ремеслам… Все это время был на побегушках. Потом, когда повзрослел, понял, что время это прожил зря. Вот тут-то и взялся за ум. День и ночь, лишь выпадает свободная минутка, зубрил грамоту, учился ремеслу. Но ведь потеряно-то было много времени, а уж что с воза упало — то пропало. Времени не вернуть. Потому я сейчас, испытав это все на своем опыте, тебе и толкую, чтобы ты, милок, зря не потратил этого дорогого времени, когда и память светла и голова еще мусором не забита. Скажи, чего ты за вчерашний день узнал нового?

Я помотал головой, вспоминая, и ответил:

— Утром я пожаловался матушке, что живот заболел. Она мне дала поесть сухой черники, и живот болеть у меня перестал. Да еще, когда я матери сказал, что вы во сне приснились, она ответила, это к радости, потому что привиделся хороший человек. И вот я с вами… Ну а сегодня, дядя Петя, я узнал очень много нового.

— Ну вот так, милок, помаленьку у любознательного человека и копятся знания…

С разговорами дорога прошла незаметно.

На всем пути я наблюдал за лесом и удивлялся. Чем дальше мы уходили от деревни, тем лес становился все чище и светлее.

Особенно захламленным был возле деревни.

— И чего, милый, удивляться? — сказал он. — Ведь лес захламляют люди. Сам же он всегда чистый. Природа, милый, во всем любит порядок. Так она уже устроена. А такую чистоту лесу помогают поддерживать обитатели: звери, птицы, насекомые. Вот возьми хотя бы эту же упавшую березу. Стоило ей свалиться, как тут же в ней завелись насекомые, короеды, мураши — и дерево разложили. — Он пихнул дерево ногой и оно рассыпалось. — Скоро оно развалится совсем. Из земли выросло, в землю и превратилось…

Но вот мы с Петром Ивановичем стоим на лесосеке, где нам предстоит работать.

— Сегодня мы с тобой устроимся на жительство, а уж завтра с утречка и возьмемся за дело, — говорит Носков.

— А может, хоть пару дерев промаркируем? — Мне не терпелось сразу же и приступить к делу, и потому я все время водил взглядом по деревьям, пока не остановился на толстой, высоченной березе. Я подбежал к ней и крикнул Петру Ивановичу: — Я нашел фанерную березу!

Дядя Петя подошел, осмотрел дерево:

— Нет, милый, эта береза нам не подходит.

— Отчего же?

— А оттого, милый, что она с гнилью.

Я поднял на него удивленные глаза.

— Чего она гнилая-то?

Он ткнул пальцем в маленькую желтую точку, место бывшего сучка, и отвечает:

— Вот видишь. Гниль от этого сучка пошла внутрь. Конечно, будь береза здорова, фанеры из нее вышел бы не один кубометр, но она годится только на дрова.

Через какое-то время я подвел его к высокой, стройной сосне. «Уж эта-то обязательно подойдет!» — мыслю про себя. Петр Иванович несколько раз обошел дерево, водя взглядом с комля до вершины, а потом, вздохнув, сказал:

— Опять не могу тебя обрадовать, друг.

— Ну здесь-то что за порок?!

— А это дерево все от комля до верхушки гнилое. Видишь, верхушка-то сухая.

— Так ведь только верхушка…

— Как ни странно, милый, а дерево начинает гнить с комля.

— Так нам, пожалуй, и десятка нужных дерев не набрать будет, — опечалился я.

— Найдем, брат. Отдохнем хорошенько, а с утра только маркировать успевай. Я уже здесь бывал, есть тут нужные деревья.

Петр Иванович двинулся вдоль берега. Я поплелся за ним. Вскоре мы подошли к бараку, длинному низкому строению под тесовой крышей. Барак был еще совсем крепким, даже все окна целы. Мы зашли в помещение. В нем было прохладно. И хотя печка оказалась целой, но чтобы согреть такое помещение, нужно было бы топить ее не одни сутки подряд, без перерыва. У нас такого времени не было.

Мы облюбовали себе угол, сложили вещи. Потом развели костер, вскипятили чай. Поужинав, настелили на нары хвойных лапок. С заходом солнца над озером поднялся туман. Вскоре он окутал и берег вместе с бараком. И хотя мы за дорогу изрядно устали, на свежем месте заснуть никак не могли. И я тогда спросил Петра Ивановича:

— Правда ли, что вы, как рассказывают, по-чудному поженились с тетей Анной?..

Он немного подумал и ответил:

— Ну все одно, как рассказывается в одной вепсской сказке. Хочешь послушать?

— Ага.

— Жила-была в одной деревне семья: муж, жена да их сын по имени Ольша. Жили, жили, а потом по весне хозяйка простудилась и скоро померла. Худо стало в доме без хозяйки. «Поехали сватать», — говорит отец Ольше. «Твоя воля, батюшка», — отвечает Ольша. Он был парнем послушным.

В тот же вечер они и сосватали соседскую девушку по имени Маша. Свадьбу договорились сыграть через две недели — до начала посевной, пока время свободное.

Но вот пошла однажды Маша в лес и домой не вернулась. Вообще в той деревне нет-нет да и терялись в лесу люди. Пойдут за чем-нибудь туда и назад не возвращаются.

Всполошились Машины родители, Ольшин отец, а пуще того сам Ольша. Марусю он любил с детства. «Без нее и мне жизни не будет» — так он сказал родителям Маруси.

Трое суток всей деревней проискали ее — нигде не нашли.

«Пойду сам еще поищу, может, где и встречу», — сказал Ольша отцу, бросил кошель с харчами за спину, топор за пояс — и в дорогу.

Ольша был парнем ростом хотя и невысоким, но широким в плечах и силы немереной. Одной рукой он поднимал бревно с земли. Но был человеком тихим — за всю свою жизнь не только человека или зверя не обидел, но даже, наверное, комара не убил. Но не этим, быть может, он славился в деревне и уважением пользовался, а своим умом, живым и смекалистым, ловкостью да добротой…

Вот он день за днем, неделя за неделей ходит кругами вокруг деревни, все дальше и дальше углубляясь в лес. Шарит под каждым кустом, деревом. Заходит на сухие кочки в болотах… Месяц отходил, а Маши нигде не встретил. Уставать уже стал, но домой возвращаться не хочет. «Какая уж мне жизнь без Маруси?»

Но вот как-то однажды под вечер так заморился, что, не спросив разрешения у лесного хозяина Мец Ижанда, присел под густую елку и заснул крепким сном. Но спать долго ему не пришлось: кто-то разбудил. Он открыл глаза и перед собой увидел не человека, не зверя, не птицу и не рыбу, а огромное чудище.

«Вот ты и попался мне наконец-то! — сказало чудище. — Почему разрешения на ночлег не спросил?» — «Виноват, извини», — опомнившись, сказал Ольша. «Нет, мил человек, этим ты от меня не откупишься». — «Что я должен сделать?» — «У меня для всех провинившихся мера одна: отгадаешь три моих загадки, выполнишь три моих задания да три желания — отпускаю на все четыре стороны. Не справишься, превращу тебя или в зверя, или в мошку какую-нибудь, и будешь служить мне всю свою оставшуюся жизнь». — «Ну что поделаешь, коли провинился, загадывай свои загадки, — говорит Ольша. — Только перед этим скажи, у тебя ли моя невеста по имени Маша? И освободишь ли ее из плена, если я выполню все твои задания?» — «Да, есть такая у меня. Но прежде чем просить об этом, справляйся со своими заданиями», — говорит чудище. И загадывает первую загадку: «Отгадай, что такое будет: „В черном лесу квашня киснет?“ Ответ дашь, пока я до пятидесяти считаю».

Подумал Ольша и ответил: «Муравейник». — «Точно. А теперь вот отгадай эту: „Изнутри кусочек, а снаружи горбушка“».

В это самое время из-за облака выглянул серп луны. Ольша смекнул и, не раздумывая, выпалил: «Серп лунный». — «Опять угадал. Но вот сумеешь ли отгадать эту загадку: „В одном бочонке двоякое вино“».

И Ольша снова нашел быстрый ответ. Он только что съел тетеревиное яйцо. И подумал, что это не иначе как о нем загадка. «Яйцо». — «Молодец! С загадками ты справился лихо. Но вот хватит ли у тебя ума да сметки справиться с моими заданиями? Легких ведь я тебе давать не буду». — «Не тяни, лесное чудище, давай твои задания». — «Сосчитай на небе звезды. Сроку тебе на это ровно до восхода солнца».

Ольша и считать не стал, а сделал вид, что считает, стал думать о Маше: где она сейчас?

Вот взошло солнце, погасли на небе звезды, чудище и спрашивает: «Ну как, ответ готов?» — «Готов, чудище. На небе сорок миллионов сто тысяч двадцать одна звезда», — «Неправда, их там больше!» — не соглашается чудище. «Не веришь, так посчитай сам». — «И посчитаю!» — сказало чудище. И как только вечером зажглись на небе звезды, стало считать. Но, посчитав час с небольшим, устало и махнуло крылом. «Наверно, ты прав, — сказало оно и дало новое задание: „Пройдись передо мной так, чтобы не коснуться ногами земли“».

Ольша обрадовался, получив такое задание. Он, как помнит себя, умел уже ходить на ходулях. Ольша сейчас же вытащил из-за пояса топор, срубил две елки, сделал из них ходули и лихо прошелся перед чудищем на них.

Чудище только крякнуло да помотало головой: «Тебя, человек, не испугаешь никаким заданием! Ну вот сумеешь ли ты выполнить третье мое задание. А оно будет таким: продержи на голой ладони целую ночь живой огонь и чтобы руки не сжег».

И это задание оказалось по плечу Ольше. Он с детства ходил по лесу, видел да держал в руках червячков-светлячков, которые ночью светятся. Он разыскал такого вот червячка, положил на ладонь, подошел к лесному чудищу с ним.

Тот как увидел его со светлячком, сказал: «Выполнил ты и это задание. Теперь выполни три моих пожелания: досыта накорми меня, потом досыта напои, затем усыпи. Выполнишь это, я тебя отпущу на все четыре стороны. А нет, пеняй на себя — уговор дороже денег».

Ольша подумал немного и пошел за едой для лесного чудища. Скоро он прибил кабана, снял шкуру, мясо разрубил топором на части, потом очень густо засолил, соль у него была прихвачена из дома. Затем сплел из бересты большую корзину для кипячения воды, по дороге к лесному чудищу сорвал сон-травы (унихийн) и, подойдя к лесному чудищу, отдал ему мясо, а пока тот ел, вскипятил воды, заварил сон-травы и дал запить ею соленое мясо. Лесное чудище как только напилось, так скоро и заснуло крепким сном. Ольша сел с ним рядом и тоже заснул.

Ну а когда оба проснулись, чудище и говорит: «Ну что ж. Я тебя отпускаю — иди себе своей дорогой». — «Да как же я пойду-то без своей невесты Маши?» — «За невесту ты должен выполнить еще одно пожелание. Сумеешь, так и быть, отпущу и ее, нет — пеняй на себя. А пожелание мое только одно: одолеешь меня в борьбе — невеста твоя. Нет — на нет суда нет. Но прежде давай потягаемся с тобой в том, кто из нас свистнет сильнее».

И лесное чудище свистнуло так сильно, что листья посыпались с деревьев и чуть не лопнули у Ольши перепонки в ушах.

«Теперь твоя череда свистнуть», — говорит лесное чудище.

Ольша знал, что ему не свистнуть сильнее лесного чудища, и он тогда пошел на хитрость.

«Чтобы у тебя, лесное чудище, не лопнули в ушах перепонки, накройся моим балахоном», — сказал он, скинул с себя балахон и подал чудищу. Как только оно прикрылось балахоном, Ольша взял палку да как двинет ею по голове чудища, тот от сильного удара зашатался и чуть с ног не свалился. Потом сбросил балахон и долго тряс своей лохматой головой. А как только опомнился, так и говорит: «Если ты сумел свистнуть сильнее меня, так и в борьбе победишь. Ты удалее меня оказался не только умом, но и силой. Так и быть, получай свою невесту». Он подал кому-то голосом сигнал, и скоро перед Ольшей встала Маша. Лесное же чудище тут же и исчезло. А Ольша с Машей взялись за руки и счастливые явились домой, а тут и свадьбу сыграли. И теперь живут-поживают счастливо.

Правда, в нашей истории всего-то этого, что в сказке, не было, кроме того, что Аннушка, будущая моя жена, действительно была заблудивши в лесу и нашел ее именно я на четвертый день. И вот вскоре женился на ней…

Петр Иванович, сказав это, пожелал мне спокойной ночи и скоро захрапел, а я заснуть никак не мог. Не только впечатления дня мне не дали покоя, но страх впервые оказаться ночью в далеком лесном бараке, хотя и почти рядом со взрослым человеком, где в каждом углу мерещился то домовой, то леший, знакомые по рассказам своих родителей, знакомых.

Через какое-то время барак осветился бледным холодным светом луны и мне стало совсем холодно. Но разбудить Петра Ивановича, чтобы попроситься к нему поближе, я постеснялся.

Вдруг скрипнула дверь. Я повернулся и на пороге увидел бородатого старика. Он был босой, без головного убора, во всем белом. Старик медленно двигался ко мне.

Я пытался позвать на помощь Петра Ивановича, но язык мой словно прилип к нёбу, а челюсти так плотно сомкнулись, что я не мог разжать их. Тем временем старик молча схватил своими холодными пальцами за горло и стал душить. Я крутился, вертелся, пытаясь освободиться, но никак не мог, и я стал терять уже сознание, как вдруг пальцы его ослабли, и я во все горло заорал:

— Петр Иванович! Петр Иванович! Спасите!

Старик все еще был перед моими глазами.

— Что с тобой, милый?

Старик тотчас же куда-то исчез.

Я рассказал ему о случившемся.

— Это все тебе приснилось, милый.

— Да нет же. Все это было наяву, — доказывал я. Но он мне не верил. Твердил одно: «Успокойся, это сон».

Мы с ним спали в метрах трех друг от друга. И он предложил мне перенести свою постель к нему. Я с охотой это сделал. Но заснуть все равно, пока не засветлело окончательно, не смог. И только на утренней зорьке вздремнул. А когда проснулся, то было уже десять часов. Петр Иванович разбудить меня пожалел.

Мы прожили с ним в том бараке две недели, но больше такого я ни разу не увидел. Потом дома я рассказал о случае со стариком маме.

— Это, сынок, был сам Ичхейне, [9] — сказала она, — он или в раннем детстве, или уже в позднем, как вот к тебе, даже к пожилым иножды приходит в жизнь обязательно. К одному, чтобы забрать у него жизнь, к другому — вселить в его тело болезнь, третьего — попугать только. К тебе, верно, приходил, чтобы только пугнуть. Так это, сынок, хорошо. Говорят, что тот, кто после прихода его останется здоровым, тот будет жить долго.

Когда повзрослел, я понял, что старик в белом мне все же приснился. Прав был Петр Иванович.

После завтрака, который Петр Иванович приготовил, пока я спал, мы направились на участок — обширную сухую горбовину, поросшую вековыми деревьями, среди которых особенно выделялись стройные высокие березы, сосны и ели. Крупные деревья тут располагались, как дома в деревне — каждый на своем участке, не касаясь даже ветками. И каждое со своим миром молодых растений и кустарников. А сколько под этими деревьями было грибов?!

Петр Иванович, глядя на них, даже как-то сожалел:

— Сколько, Васек, добра-то тут пропадает. Природа щедра. Даже очень. Но мы иногда с голодухи пухнем, а лишнего шагу не ступим, чтобы собрать вот такое богатство.

Я с любопытством разглядывал урочище и все время думал, почему же в молодом лесу деревья и кусты растут настолько плотно друг к другу, что порой без топора через этот лес и не пройти, но додуматься до причины не смог и спросил об этом у Петра Ивановича.

— Этот вопрос в твоем возрасте и меня волновал. Сам тоже до истины дойти не смог и спросил у отца. Он мне ответил так: «Пока, говорит, люди маленькие, то они тоже в семье, хоть сколько их пусть будет, вроде друг другу и не мешают. Тогда им и пищи не так много надо, обуви, одежды. Но вот когда начнут подрастать, то в доме становится тесно и пищи не будет хватать… Тогда родители начнут думать, куда их устроить: дочек стараются выдать замуж, сыновей куда-нибудь в люди отправить или поженить и отделить от семьи. Ну, с людьми все понятно. Люди разумны и передвигаются. А что делают деревья? А они тоже борются за жизнь, но сила у них оказывается неодинаковой. То дерево, у которого корни развились сильнее, умудряется больше пищи себе захватить, а деревце, у которого корни послабее, — чахнет и высыхает. Ты парень любознательный, верно заметил, что в молодых еловых чащах возле каждого деревца взрослого стоят десятки высохших». Вот такой ответ дал тогда мне мой отец.

— Значит, и деревья потихонечку воюют между собой?

— Воюют, милый. Жизнь — это борьба. Борьба с врагами, с болезнями, с самим собой. Кстати, эта борьба самая трудная.

С первого часа нашего пребывания в лесу Петр Иванович находил нужные деревья. Я только успевал отмечать их. В первый день мы нашли с ним пятьдесят деревьев. Дядя Петя нашей работой остался доволен. Весь день был весел и рассказывал мне всякие истории из своей жизни. Работу мы в первый день закончили раненько. Солнышко еще было высоко, когда сказал он:

— А на сегодня хватит. Идем на отдых.

— Чего это так рано-то? — расстроился я.

— К любому делу, милый, надо привыкать исподволь. Плохо, если в самом начале на работе надорвешься, — она тебе сразу и опостылет. Надо, чтобы ты шел каждый день на работу с охотой, как на праздник. Вот у меня был случай. Когда мне исполнилось только десять лет, мама дала мне косу в руки и говорит: «Ну, ты теперь парень большой. Не отставай от меня». Я день целый и махал, стараясь быть рядом с ней. Самолюбивым я был мальчиком. Хоть и чувствовал, что из последних сил работаю, а не хныкал. Помахал вот так с непривычки-то денек, а на другое утро уже и встать не могу. Руки-ноги не шевелятся. Целую неделю потом приходил в себя. С тех пор сенокоса я боюсь, как каторги. И уж делаю это дело с такой неохотой, что, если бы можно было не делать, не стал бы… — Петр Иванович улыбнулся чему-то и продолжал: — Да что там работа… Вот раз в дороге переел мармеладу и с той поры на него смотреть не могу на всю жизнь. Так что, милый, всему надо знать меру. Потому и слушайся меня.

По пути к бараку еще до Курген со (Журавлиное болото) мы набрали грибов.

— А на нем, — остановившись на краю болота, сказал Петр Иванович, — мы с тобой наберем морошки. Здесь она любит расти.

— Дядя Петя, а почему это болото называется Журавлиным?.. — заинтересовался я.

Дядя Петя весело посмотрел на меня и сказал:

— По этому поводу в народе ходит вот такая сказка.

Однажды какой-то мужик засеял горохом полянку на краю болота. И повадились в горох журавли. Гонял, гонял он их с поля, а потом взял и поставил в горохе силки. На другой день смотрит: в силках запутались журавли.

«Как же я их всех домой-то унесу?» — зачесал мужик в затылке.

Была у него с собой веревка. Вот он и сообразил: привязать одним концом ее к березе, а потом стал по одному привязывать к веревке журавлей. Вяжет, а журавли крыльями машут, жалобно кричат.

Навязал, сел на краю поля, смотрит и радуется: «Ишь как я ловко управился! Теперь будут у меня щи с мясом». А потом думает: «Как же дальше-то быть? Ежели я их прибью, то битых-то мне и за два раза, пожалуй, не унести будет?» Подумал, подумал и решил, что поведет их, как баранов, на веревке.

Отвязал он веревку от березы, уцепился за нее покрепче, махнул на журавлей вицей: «Ну, пошли!..»

Журавли закурлыкали, замахали крыльями, и не успел мужик оглянуться, как оказался в воздухе. Перепугался, кричит не своим голосом: «Ой! Куда вы меня? Не надо! Отпустите!..»

Только журавли не слушают его, еще сильнее машут крыльями и поднимаются все выше и выше над болотом, над гороховым полем.

Зажмурил мужик глаза, разжал руки и как кувыркнется с неба на землю. Угодил в самое болото, пробил его до дна и прямехонько очутился у чертей болотных, местных хозяев. А черти эти дружили с журавлями и потому очень обрадовались, когда мужик этот к ним попал.

«Будешь еще над нашими друзьями издеваться?» — спрашивают черти болотные. «Ой, отпустите меня, пожалуйста, господа черти! — взмолился мужик. — Век больше журавлей пальцем не трону да и другим закажу, чтобы не только журавлей, но ни одной животины в лесу не обидели». — «Ну, если сам обещаешь да и другим закажешь — ладно, иди». Отпустили черти мужика. То ли они вообще были ребята добрые, то ли поверили мужику. Однако с тех пор никто на этом болоте журавлей не трогает. И по сей день продолжают прилетать на него выводить свое потомство.

— Вот как, оказывается… — протянул я. — Сказка мне очень понравилась.

— Так это было или по-иному, а разговор в народе идет такой, — сказал Петр Иванович…

Утром, пока я спал, Петр Иванович, поставив на озере стаунок, поймал еще и небольшого щуренка. И ужин у нас в тот вечер был прямо-таки отменный.

Чудесным праздником для меня были дни, проведенные рядом с Петром Ивановичем. Я их запомнил на всю жизнь. Сколько всяких премудростей я узнал от него за это время! А главное, настолько полюбил лес, вообще природу, что, закончив семилетку, сначала проработал на лесоповале, потом поехал на курсы мастеров в Хвойную. И когда после окончания курсов, за неимением вакантной должности мастера, был назначен пожарным сторожем в лес, я не стал возражать. Хотя мое назначение отец принял с явным недовольством.

— Учился, учился и доучился!..

Правда, мама возразила ему:

— Да что ты, разве какая работа бывает позорной? И не должность красит человека, а человек место. Вот дядя Вася Шилов из Питькярви век свой пастухом проработал, да люди почитали его лучше другого служащего.

— А хоть платить-то тебе сколько будут? — спросил отец.

— Сорок рублей…

— По Сеньке и шапка, — сказал, сгреб с вешалки балахон и скрылся в сенях.

— Да не сердись ты на отца, сынок. Ты еще совсем молодой. И работа та как раз по твоим костям будет. А поработаешь хорошо на той должности, смотришь, и мастерство доверят. По лестнице, сынок, подниматься надо всегда по ступеньке. Через ступеньку будешь скакать, можешь сорваться и полететь вниз. — Она по привычке погладила меня по голове. — Ну с богом, как говорится. Только у меня к тебе один совет имеется. Сходи к тедаймезю Еше или к нойдальской Анне. У них чертенята есть. Пускай тебе хоть по одному в товарищи дадут. Иначе тебе не справиться будет с таким-то широким угодьем… — А подумав немного, махнула рукой: — Да и с другой стороны, взять чертенят — надобно помнить все время о них. Ведь они все время при работе должны быть. Ежели, к счастью, так и без них обойдется. А что и случится, так что на роду написано. Разве же можно укараулить тебе такой широкий лес от каждой спички, окурка. Да у нас по летам и грозы бьют шибко.

— Я уж, мама, буду надеяться на свои силы. И послушаюсь тебя: по лестнице не буду скакать через ступеньку. — Смеюсь.

— Это, пожалуй, сынок, вернее всего…

Я всю свою жизнь помнил совет матери. В школе я начал с учителя начальных классов, затем работал заведующим начальной школой, потом директором семилетней, восьмилетней, средней школ. В райкоме начинал инструктором, затем работал секретарем, вскоре стал вторым секретарем…

Петр Иванович, узнав о моём назначении, посоветовал мне:

— Ты по лесу не бегай, а ходи по деревням да веди с людьми разъяснительную работу. Научишь людей относиться к лесу как к своему добру, тогда порядок будет. А один в поле не воин. Хоть летай по нему на ковре-самолете, все одно за всем не угонишься, всего не углядишь.

Я учел совет моего доброго наставника, но все равно в лесу бывал каждый день. Да и необходимость заставляла. Приходилось на видных местах у развилок дорог вешать всякие плакаты, призывающие охранять лес. А потом все тропы, ведущие от деревни к деревне, — лесные. Идя по ним, как удержишься, чтобы не свернуть в лес?

И я ходил по лесу. Прислушивался к песне ветра, шелесту листвы. Присматривался к воде на озерах, к зелени травы, цветущим деревьям, к грибам, к спелой грозди брусники. Порой останавливался перед муравейником или яркой палитрой сочных красок на осеннем лесе и думал над тайной природы, над ее организованностью и умением приспосабливаться к быстро меняющимся условиям.

Иногда в дождь я шел по мокрой земле. В кирзовых сапогах квакала вода. Но я не обращал внимания. Мне даже эта песня нравилась.

И потом, когда я работал бракером, [10] Петр Иванович не оставлял меня без внимания. Учил — и не столько работе с лесом, сколько с людьми. Однажды, расстроенный неприятным разговором с лесорубом, который попытался сдать мне еще раз уже принятый у меня лесоматериал, предварительно отпилив торцы с отметинами, возвратившись в барак, где я проживал, встретил Петра Ивановича.

Узнав о случившемся, он усадил меня рядом.

— Ты пойми, милый, что работаешь с людьми, а не с чурками. А что человек — то характер, и потому к каждому надо иметь свой подход. Так что прежде чем подойти к нему, посмотри, какое у него настроение. Чувствуешь, что весел, — начни разговор, и не всегда с главного, а сначала поговори о чем-нибудь постороннем, а то пошути чего-нибудь, а потом уж и к основному делу приступай. Ну а если человек чем-нибудь расстроен — отстань от него в то время.

Я всю жизнь старался следовать этому его совету. До самого ухода в армию чувствовал дружескую поддержку Петра Ивановича.

Дедушка-мамаша

— Сколько в нашем народе старых людей живет, а никто не видел его молодым. Как я стала помнить, — рассказывала мне семидесятипятилетняя бабушка Анисья, — ен всегда был дедушкой.

О своих годах дед Еша не любил распространяться, а спросишь, бывало, — отмахнется: «А сколь, милок, есть — все мои, да я и сам не помню, — и всегда добавлял при этом: — Не годами, родной, живет человек, а делом… А у меня, как сам видишь, дел никаких».

Но это он скромничал.

— Дедушку Ешу в народе век помнить будут, потому что он жил не для себя, а для людей, — говорил мне отец.

Нет в деревне человека, который бы не получил от него помощи. Чуть что, все к нему: кому надо рожь смолоть, кому в долг коробочку муки, а то полечить от какой болезни. Я сам испытал однажды силу его «заговора». Как-то заболел у меня зуб. Медпункт от деревни за тридцать километров. На дворе осенняя распутица. Нигде места не нахожу. Мама советует:

— Не сиди. Беги к деду Еше. Пускай чего поделает.

Я послушался.

Дедушка Еша нарезал ломтик лука, посыпал солью. Потом погладил меня по голове и говорит:

— Я буду говорить тебе мудрые слова, а ты, Васятка, думай про себя: «Зуб у меня уже не болит. Зуб у меня уже не болит».

Он подвел меня к печи и стал нашептывать. Он шевелил губами, а я внушал себе: «Зуб у меня уже не болит…»

Кончив шептать, он велел мне положить ломтик лука на зуб.

— А теперь беги домой, ложись на печь да лежи там, пока боль совсем не утихнет, — посоветовал он.

— Дедушка Еша, у меня уже он и не болит.

— Это хорошо. Он болеть и не должен, раз ты поверил, что мои слова тебе помогут. Но все одно на печи полежи малость.

Зубы у меня болеть перестали. Не знаю, то ли от лука, а то ли оттого, что на печи согрелся, а может, оттого, что я внушал себе и ему сильно поверил…

Рано овдовев, он вырастил двух сыновей да дочку, оставшихся от матери совсем маленькими. Верный своей любви к первой жене, он не стал жениться второй раз, объясняя это совсем просто: «Другой такой мне не найти, а потом жениться на другой — изменить первой жене, а она мне-ка была верной по гроб».

И с тех пор не знал он иного имени, как «дедушка-мамаша». Кто-то первый назвал его так, да и осталось за ним это прозвище. А он и не сердился. «Ничего, ничего, — начнет, бывало, успокаивать человека, который, назвав его мамашей, вдруг застыдится, — это же не позор какой. Мамашей-то другую и мать даже свои ребята не зовут».

В тяжелую минуту для каждого человека дедушка Еша находил нужное слово для успокоения.

— Помог суседу, — говорил он как-то мне, — все одно что себе сделал. Потому как суседство басится дружбой, как стол хорошими пирогами.

В избенке деда Еши всегда бывал народ. Особенно по зимним субботним дням. Мужики приходили сюда играть в карты. Сам дед Еша не играл. Его сыновья тоже. Они сидели рядом с играющими и молча наблюдали за игрой.

До самой смерти дед был ходок на ногу, зорок на глаз и чуток на ухо. А ведь он прожил далеко за сто лет.

Бывало, идешь с ним по лесу, он туда-сюда вертит головой, прислушивается. Лес Еша знал как свою ладонь. Читал он каждый след зверя и пташки как по книжке. По голосу смог определить их. Иногда, бывало, скажет: «Хочешь, я призову сейчас сюда рябчиков?» — «Хочу», — ответишь. Он сейчас же вынет из кармана манок и запоет. Смотришь, тут же и подлетит стайка рябчиков. «Вот видишь», — радуется. Однажды мы ходили с ним за грибами, и я видел, как он в лукошко забрал маленький муравейник.

— У Лавандехярвушек на горбушке стали чахнуть деревья, надобно им лекарей подкинуть, — пояснил он.

— Да разве муравьи могут лечить деревья? — поднял я на него удивленные глаза.

— Еще как! Вот сам посмотришь. На том месте через годок-другой лес будет как свеженький.

— А как же они лечат? — не унимался я. Потому что было мне тогда только семь лет и до него мне никто не рассказывал такие вещи.

— Они же едят всяких мошек, червячков, которые точат деревья. Да я тебе покажу — их сам увидишь.

Действительно, на том месте, о котором он вел речь, была масса засохших и начинающих засыхать деревьев. Еша ковырнул своим длинным и толстым ногтем кору ели и, указывая мне на червячков, сказал:

— Вот они, вредители! Этих-то мурашки и любят. Видать, дятлы не справились со своим делом. Мало их, верно, а деревьев больных много. Хоть, как сам видишь, и стараются, — указал он на дятла, выстукивающего ствол дерева, и добавил, высыпая под густую вековую ель из корзины муравьев: — Вот тебе помощников принес. Эти трудяги не подведут. — Так он обратился к дятлу.

— А дятлы, разве они тоже деревья лечат? — спросил я.

— А на что же они созданы? — ответил он вопросом. — Это их кровное дело. Посмотри вон на ту ель, видишь — глубокая рана на стволе? Ее когда-то дятлы вычистили, — он постучал пальцем по рубцу, — а потом она по весне соком залилась и теперь ель здоровая стала, а не угляди дятел этого вовремя, зачахла бы. Ведь лес, как и народ, живет обществом и силен дружбой. А иначе бы он весь давно погиб. Лес только говорить да ходить не может, а в остальном он, как и народ. В лесах, милок, каждая букашка, зверек и пташка к месту. Ни единой бабочки, ни кузнечика лишнего нету. И у каждого свои заботы: кто лес охраняет, а кто для тех кормом становится. Все, милый, к месту и к делу. Никто никому не мешает. Окромя человека, — добавил дед. — Ему все мешают. Вот он и бьет по неразумию. А не думает о том, что он будет делать, когда один останется. Правда, покамест в наших краях живности хватает, потому как лес еще живет. Человек должен беречь всю земную красоту. Вот вырастешь, Васятка, тогда и поймешь все это.

Я вырос и понял: дед Еша был во всем прав. Все в природе взаимосвязано. Я убедился в этом не один и не два раза. А теперь твержу это всем и по любому поводу.

Каждый житель деревни знал, что дед Еша за всю свою жизнь не убил ни зверька, ни птицы. На дрова и то выбирал сухостой. И век свой прожил в полуразвалившемся домишке не от лени, а оттого, что жалел срубить здоровое дерево. То же самое внушал и своим сыновьям. Помнится мне последняя встреча с дедом Ешей. Когда я подошел к нему, он сидел на завалинке. Рядом лежала суковатая дубина. Лысая голова блестела на солнышке, как начищенный к празднику самовар. Бороденка жиденькая. Усы, прокуренные, желтые, топорщились кверху. Лицо — что выбеленное на весеннем снежном насте полотно. Когда-то большие глаза прикрыты свисшими густыми, седеющими бровями. Опустив голову, дед дремал. Я уселся возле него.

— А, Вася! Что, за рыбой не побежим? — спросил он, улыбаясь. Как он меня увидел, я не понимаю.

— Я бы пошел…

— Нет, милок, я свое уже отходил, — засмеялся, поднимая голову.

— Что, заболел?

— Пенять не могу на внутренности, а вот ноги перестали носить. Теперь вся надежда вот на этого коня, — он поднял палку, потряс ею. — Житуха вроде бы становится приятственная: корма стало хватать, а табак сам рощу. Вот ранешнее время было — вспомнить страшно. Как точивную рубаху оденешь, родившись, в такой и на сватовство едешь, а лучшая обувка — лапти. Я, окромя их, ничего другого и не нашивал. Вот только год как сапоги справил. Да так и не привык их носить — валяются.

— А вы, дядя Еша, всю свою жизнь прожили в своей деревне?

— По молодости лет как-то подался было в Питер к Путилову на завод, да через месяц потянуло обратно домой.

— Отчего же это?

— И сам понять не могу. Верно, есть такое в наших краях, что манит сюда. Посмотри вокруг — благодать какая! Вода в реках и озерах чистая-пречистая, что слеза. А снег зимой такой белый — глаза слепит. Воздух же иной раз по летним дням аж звенит. И всегда пахнет приятственными своими запахами. Весной цветами, летом сеном да хлебом, а осенью в нем каких только запахов и нету: тут тебе ягодные, травяные, болотные… Говорят, — продолжал дед Еша, — что земля наша плохо родит. Да врут все. Нет плохой земли — есть плохие пахари. Наша земля не капризна: ни суховеев, ни наводнений тебе, как в других местах, не знает. Холи ее, милую, как хорошую жену, так она тебя всегда одарит урожаем. Надо только к ней подходить по-человечески. Потому-то, может, я и люблю свои чухарские края.

Дед Еша всю свою жизнь твердил людям, что надо верить в себя. «А ты поверь, что так и будет, как ты желаешь», — говаривал он. Никогда он страха на человека не нагонял.

— Человек, — говорил он однажды мне, — самый сильный на свете. Но сила его не пойдет на пользу, если он не будет добрым и честным.

Да еще советовал всему учиться у природы. Как-то он рассказывал мне:

— Раз я иду по лесу. Смотрю: на ветке паук сеть плетет. Плел быстро, ловко. Пока он вязал, я все смотрел и старался понять, из чего и как он делает. Заела меня тогда зависть. Я мальчонкой вроде тебя был, ко всему еще только учился. Спросил бы у самого паука, как он так ловко делает, да паук говорить-то не умеет. Ладно. Прибежал домой, взял моток ниток суровых, сел к окну и давай мудрить. Только никак ничего у меня не получается. Я и так, я и эдак. До пота промучился, а все бестолку. Спать лёг. И вижу во сне. Я будто в лесу рассматриваю паучью сеть. Паутину рассмотрел и подивился: связано крепко, красиво и все к месту. Ни одной петелечки лишней. Стою и чешу затылок. Паука на месте нет. «А ну-ка, сниму сеть с веток, унесу домой и там разберусь во всем», — подумал. И тут услышал тонкий голосок: «Чему дивишься, человек?» Я думал, что это говорит Мец Ижанд. Оглянулся — нигде никого не увидел и отвечаю: «Да вот никак не могу взять в толк, как это у паука так ловко получается?» — «Так и у меня спервоначалу ничего не получилось», — отвечает тот же голосок. Я только тут понял, что это говорит-то со мной сам паук. «И как же научился?» — спрашиваю. «А трудом все, трудом. Раз не вышло, два не вышло, а на третий и получилось. И ты так делай, и у тебя получится». Утром встал и снова принялся за дело. И научился же. И не только сеть вязать, а многому другому.

Когда я об этом рассказал маме, она сказала:

— Вот так дядя Еша понимал жизнь. Долго он прожил, а обиженных на себя никого не оставил. Со всеми умел ладить, и не только с людьми, а даже со всякими животными и птицами.

Дедушка-мамаша был умным человеком и так называемым «волшебством» занимался не за тем, чтобы зарабатывать себе на пропитание, а с целью помочь людям в беде, в горе. Утром, днем, ночью, поздним вечером заявись к нему — дверь всегда открыта. И в просьбе не откажет, а чем может — поможет.

— А ты веришь в то, что дедушка-мамаша людям помогает? — спросил я однажды маму.

— Верю я, сынок, в то, что человека можно заставить поверить. И дедушка Еша тут правый. Он человеку уверенность дает своей приветливостью, ласковыми словами. Зовет быть сильным. Вот ежели ты не поверил бы, что сможешь выучиться на учителя, ни за что бы им не стал. Я это на себе тоже испытала. Помнишь, когда мы с тобой зимой в озеро попавши были? Ежели бы я тогда не поверила, что сумею продержаться на воде, пока помощь придет, — потонула бы. А как все время твердила себе: спасусь, не потону, так и осталась жива. Другой раз, бывало, на осиновке по волнистому-то озеру направишься на другой берег и ежели в уме держишь, что обязательно переедешь — как пить дать, — переедешь без греха. А когда еще на берегу оторопь тебя возьмет, тогда обязательно опрокинешься. Лучше и не пытайся переезжать. С твердой верой, сынок, любое дело осилишь. Когда тебя в председатели колхоза избрали и ты об этом мне рассказал, я спросила у тебя: «Дело-то, сынок, новое. Сумеешь ли ты справиться?» Ты ответил: «Да вроде бы должен справиться». И ведь справился…

— Верно, мама, справился… Но не так уж, верно, хорошо…

— И не говори. Иначе бы тебя после колхоза снова в райком не избрали бы секретарем. Туда кой-кого не берут…

Я не стал с ней спорить.

— Так вот опять о дяде Еше, — сказала мама, — прожил всю свою жизнь в скособочившейся избенке с соломенной крышей. Нижние венцы, пожалуй, до окон в землю уходили. Так что ежели взрослый человек надумал в его окно посмотреть, то надо было бы ему на колени встать. А все это оттого, что раньше дом топился по-черному. Ты, верно, таких домов уже и не застал?

— Застал, мама. Ведь в таком доме почти до самой войны жила семья Егора Кудряшова.

— И верно. Да и ты еще родился в такой избе. До самой революции, считай, в деревне у нас большинство домов топилось по-черному. Ну да и в таком доме жить можно было, коли хлеб да согласие были там. Хлеб да согласие, сынок, главное в семейной жизни. Согласие от любви друг к дружке, а хлеб — от трудолюбия хозяев. Так что хлеб да согласие — два брата. Друг без дружки никуда. Я вот сейчас смотрю на людей. В сравнении с прежним, считай, как сыр в масле катаются. Одеть не знают что. Даже на работу ходят лучше, чем раньше мы ходили на праздник. Едят каждый день, как раньше на праздники не ели. А обуви и говорить нечего, — окромя лаптей, и обувки не знали. Сейчас у каждого и сапоги, и щиблеты, да не одни. А чуть ежели дырка образовалась, так и в сторону бросают. Так вот о Еше, — прибавила мама. — В такой избенке он и прожил всю свою жизнь. А когда она построена — никто не помнит. Еша как-то говорил мне, что это первый дом в нашей деревне, который сохранился после литовского нашествия. Такие злые люди в наши края, говорит, заявивши были. Взрослых людей поубивали. В нашей деревне, говорит, поубивали всех, а домишки, что были, сожгли. И чудом только уцелела его избенка, а в той избенке девчонка. Якобы Ешина прабабушка. Она спряталась за печкой. А избенка, подожженная, не сгорела, потому что, как только ее запалили и сами ушли, начался грозовой ливень. Домишко-то и сохранился. От этой девчонки, Ешиной прабабки, мол, и опять восстановилась деревня. Так это было или нет, свидетелей тому делу нет. А деревня живет.

Медведевы

— А ты помнишь ли самого-то Павла? — спросила у меня мама, когда разговор коснулся этой семьи. — Умер-то ведь он давненько уж…

— Помню, мама…

И мне вспомнились встречи с ним.

Дядя Павел, высокий, плечистый, сутулый, темнолицый, с густыми седыми волосами, свисающими на плечи, рубашка навыпуск, в брюках, заправленных в сапоги; сидел он на своем крыльце с цигаркой в руках, зажмурив один глаз, дымил. Я подошел к нему и стал любоваться так искусно выпущенными кольцами. Даже и мне захотелось курить. Верно, он понял мое желание и, улыбнувшись, спросил:

— Что, захотелось выпустить колечко?

Я осмелился ответить:

— Хочу, дядя Павел.

— А не боишься, что больше не вырастешь?

— Почему же?

— Потому что кто с малолетства начинает курить, тот так маленьким и остается и скоро состарится. Что, не веришь? А Егорушку знаешь?

— Того маленького горбатенького старичка с багорком в руках.

— Того самого. А таким маленьким и стареньким он стал потому, что совсем рано начал курить. Ежели хочешь вот таким стать, на пососи, — он протянул мне цигарку.

Я замахал руками и затряс головой:

— Нет, дядя Павел, не хочу!

Не знаю, от того ли предупреждения, или от чего другого, но я курить начал только после войны, уже в возрасте двадцати четырех лет, да и скоро бросил. И с тех пор больше не курю. Да и многие мужчины в нашей деревне не курили. Может быть, даже не без помощи дяди Павла случилось это.

А тогда дядя Павел ушел в дом и вынес оттуда блюдечко с мыльной пеной и несколько соломинок.

— Садись-ка вот лучше со мной рядом да запускай-ка эти кольца, — сказал он, предварительно надув большой и очень красивый пузырь. — Эта работа, пожалуй, для тебя будет пользительнее.

Я сидел и дул пузыри, а он, наблюдая за моей работой, подбадривал, похваливал, подзадоривал, а временами и сам принимался за это дело.

Иногда он нас, мальчишек и девчонок, заставлял принести глины, замешивал хорошенько, пока она не становилась вязкой и однородной массой, и учил лепить всякие игрушки — петушков, лошадок, баранов, свистульки…

Однажды он снял с изгороди длинную сухую жердь еловую, нарезал из нее рюхи, биты и научил нас играть в городки.

— Чем вот попусту-то бегать по деревне да собак дразнить, лучше тренируйте-ка свои глаза да руки. Это в жизни пригодится, — сказал он, первым бросив палку.

Игра эта нам очень понравилась, и мы все свободное время играли в нее.

— Медведями их прозвали потому, что хозяин дома сам Ювсюк был похож чем-то на косолапого. — Опять мне вспомнился мамин рассказ. — Но старик, скажу тебе, был с людьми смирный и дома тоже хозяйствовал не криком, а рассудком. Ты, верно, его и не помнишь?

— Не помню.

— Так и я его тоже помню очень мало. Как сквозь сон. Да разговор пойдет у нас не о том старике, а о Павле и его детях. Мы ведь, сынок, привыкли помнить людей только до третьего колена. Вот и я своих родичей помню только до своей бабушки да дедушки. И то по материнской линии. Ну, так вот о Павле Медведе. Он женился уж очень чудно, вроде как в сказке. Как-то однажды в воскресенье, когда семья сидела за обеденным столом, в дом к ним входит девушка. Рваная, с корзиной в руках. Остановилась у порога, поклонилась и просит: «Подайте милостыньку». — «Милостыньку? Подадим», — сказал Павел. Он вышел из-за стола, вынес несколько калиток. А потом, близко разглядев ее, говорит: «А ну-ка раздевайся, красавица, да садись с нами обедать». Помог ей снять с себя корзину, усадил за стол рядом с собой. Девушка оказалась личиком басонька.

«Откуда ты сама-то, милая?» — спрашивает Павлова мать. «Из Ярви я, сиротка…» — «Сиротка? Ай-ай…» Павел еще раз посмотрел на нее внимательно и говорит: «Знаешь, милая, ты мне приглянулась. Ежели не будешь супротивничать, так я бы женился на тебе».

Пожала плечами девушка, которую звали Анной, да и кланяется: «Ежели твои родители перечить не будут, так я согласная. Уж буду тебе ласковой женой, а твоим родителям послушной рабыней». — «Мне не раба нужна, а жена, детишкам, ежели пойдут у нас, мать, а моим родителям — дочка послушная…» — «Буду стараться, чтобы угодить… А ежели что будет не так, учите. Всех буду слушать…»

Так вот и осталась Анна в семье Павла. Скоро дети у них пошли. Трое сыновей да пятеро дочек. Правда, дочек только одна в живых осталась. Таня, что за Петра Шилова выдана была. А сыны Сашка, Яшка да Лешка выросли. Сашка да Яшка в своей деревне жили, а Лешка, тот после службы в армии остался в Питере. В войну погиб. Сашка же перед войной уехал в Сибирь да там до сих пор и жил. А Яшка, тот с войны вернулся и работал дома в колхозе. Детей пятерых вырастил. Все работящие вышли. В родителей, стало быть. Да и понятно: какой пень — такой и отростень. Сам-то Яшка с войны инвалидом вернулся, да на всех работах стахановцем был. Что в лесу нормы ломить, что в колхозе косить, пахать ли, плотничать ли — ничто из рук у него не валилось. Везде и всюду на первом месте. Да и добрый был. Когда ни зайди в дом, уж без того, чтобы не угостить, не выпустит. Когда сидят за столом — за стол посадит. Ежели утром в воскресенье зайдешь, и калитки жена с печи тащит, заставит калитку съесть. В другое какое время зайдешь, конфетка есть за душой — и ту тебе сунет. Вот таким мужиком этот Яшка был.

Помню я его еще с мальчишеских лет. Как-то мы с братом Ваней однажды рыбачили на Сарке. Рыбная речка была. И какая только рыба не водилась в ней. В другой раз в освещенном солнышком омуточке увидишь рядом плавающих и подлещиков, и форелей, и язей, и хариусов, и щучек, и плотвичек, и окушков, и пескарика…

Диву даешься: «Как они тут мирно уживаются?» Правда, на солнышке рыба клевала плохо. Но стоило закинуть удочку в тенек, как за червячок уже хватает какая-нибудь рыбешка. Как-то рыбачили мы на Сарке с братом Ваней. В тот раз дядя Яков на Сарке сенокосничал и в омутке за мельницей совершенно голыми руками вытаскивал из-под берега реки одну за другой форелины и выкидывал на берег, где их подбирал его сынишка Сашка.

— Как это тебе удается, дядя Яша? — спросили мы, как только он вылез из воды.

— Вот удается…

— Научи.

— Нет, мальцы!

— Ну, дядя Яша, — заканючили мы, — уж пожалуйста…

И хотя он своими секретами делиться не любил, на сей раз уступил.

— Ну глядите.

Углядев посреди омуточка форелинку, он осторожненько подошел к рыбке, опустил правую руку перед ее головой, а левую к хвосту, он начал сводить их, и когда левой рукой добрался до жабр, зажал пальцы и вытащил рыбу из воды.

— Вот так, мальцы, — сказал он.

Мы смотрели, как зачарованные, зная строптивый характер форели. Сколько раз бывало, что, сорвавшись с крючка на сухом бережку, она тут же снова оказывалась в воде. А человек ловит их голыми руками, и не по одной рыбешке, а целыми корзинами, да каких рыбин!

Но долго нам не удавалось ловить форель методом дяди Якова. Наконец научились. Оказалось, весь секрет в том, что надо очень осторожно подойти к ней и на нужном расстоянии расставить руки, чтобы она на миг опешила, а потом, не мешкая, словить ее…

В другой раз мы от дяди Якова научились голым крючком ловить хариусов, рыб не менее осторожных, чем форель.

Вообще, рыболов он был отменный. Да и не только рыболов. Сильный и смекалистый от природы, он одинаково ловко косил, пахал, валил лес. Мне приходилось целую зиму работать с ним рядом на лесозаготовках. Пока я, бывало, в большой снег подбирался к дереву, он уже валил его. Мне, чтобы отрубить сук, приходилось ударить по нему топором несколько раз, он же за один взмах отрубал несколько сучьев. А пока я отрубал сучья с одного дерева, он успевал обработать дерева три. Частенько я обращался к нему за советом, но он всегда отвечал: «А ты смотри и сам смекай». Я смотрел и смекал. Научился я от него многому, хотя так и не достиг ни в одном деле его мастерства.

Умение его ловить рыбу вызывало у нас, мальчишек, а порой, и у взрослых хорошую зависть. И каждый стремился попасть с ним на рыбалку. Естественно, такое желание было и у меня. Однажды шли мы с ним из Корбенич вместе. Разговорились о рыбалке, и он предложил мне:

— Завтра поутру прибеги ко мне, сведу уж я тебя на Кольмярвушку.

Кольмярвушка от деревни километрах в шести поверх по Эное… Остановившись на берегу нижнего озера, мы быстренько направили снасти.

Яков определил:

— Ловить, малец, будем так: ты мелких рыбешек, я на них крупных.

— Согласен! — с радостью ответил я.

Крючить щук мне было еще не под силу. Да и не умел еще. Подвернулся случай научиться. И я был рад этому. Яков же был мастером и по этому виду ловли. Скоро у меня клюнула плотвичка. Он нацепил ее на крюк как живца и тут же вытащил небольшого щуренка.

— Вот так, малец! — улыбаясь, сказал он, усыпляя рыбину и заталкивая в кошель за спиной.

Я с большим старанием и охотой целый день ловил мелочь на наживку. Яша — щук на них. День выдался пасмурный. Временами даже моросил мелкий теплый дождик. В общем, время было самое пригодное для рыбалки. К вечеру большой кошель за спиной Якова был туго набит рыбой.

С заходом солнца мы вернулись в деревню.

— Спасибо тебе, малец, за компанию, — передавая мне кошель, сказал он.

Я опешил:

— Как это? Вы мне даете всю рыбу?

— Да, бери. Я знаю, у вас хлеб кончился. Пускай мать высушит и на Хмель-озере поменяет на зерно… Бери-бери! У меня дома рыбы навалом.

Вот таким добрым и человечным мне и запомнился дядя Яша Медведев.

Сокровенное

На второй день после моего приезда в Нюрговичи мама простыла и слегла в постель. Мы всполошились, предлагая ей то лекарство, то чай с малиной…

Через несколько дней ей стало полегче, но на улицу выходить она еще боялась. Мы с племянником Колей сходили за ольховыми чураками, и я, устроившись на дворе возле дровяника, принялся мастерить шкатулку. Опыт в этом деле у меня уже был. А натолкнул на эти поделки меня один товарищ. Однажды я был у него и увидел красивую, изготовленную из кусков фанеры, шкатулку. Кручу в руках и любуюсь.

— Да вот несложная вещица, а ведь самому и не сделать, — сказал хозяин квартиры, будто дразня меня.

— Отчего же? Не боги же горшки обжигают.

— А ты вот попробуй и увидишь, что руки-крюки, — как бы щекотал он мое самолюбие.

— Попробую!

— Попробуешь? Ну-ну, пробуй… Потом не позабудь только показать мне свое изделие.

И так увлекся этим делом, что в каждый приезд к матери в Нюрговичи делал по нескольку заготовок, которые доделывал уже дома. Я даже постарался перефорсить того неизвестного мастера — и делал шкатулки из цельного куска ольхи. Лучше этого дерева для поделок трудно найти в наших лесах. Оно имеет свой приятный красноватый цвет, а сердцевина — даже своеобразный рисунок. Инструментом у меня были топор, долото и ножик, которыми я владел еще с детства.

Вышла ко мне и мама, закутанная в толстый шерстяной платок, в зимнем пальто и в валенках. Она присела на осиновый толстый чурак. Слово за слово, и мы разговорились. Поговорили о том о сем. Потом вдруг мама стала рассказывать о себе. Вначале я подумал, что услышу уже известное, но чем дальше она рассказывала, тем я больше убеждался, что многое слышу впервые. Может быть, все это она до поры до времени держала в себе, потому что все это было ее сокровенное. А теперь посчитала, что настало время высказать все это. Я отложил заготовку.

— Вышла замуж я в эту семью, — рассказывала она, — уже не молодой по тем временам — на двадцать втором году жизни. А случилось это все потому так, что в нашей большой и многодетной семье я была предпоследней дочерью у родителей. И меня оберегали, считая все еще девчонкой. Хотя в лес на повал послали и молоденькой еще. Да и верно, родителям свои дети всю жизнь кажутся молодыми. Вот тебе скоро стукнет шесть десятков, а для меня ты все еще ребенок. Так и моим родителям казалось. Не говорю, женихи ко мне стали присватываться уже с шестнадцати лет. Но родители мои и слышать не хотели о замужестве. «Что вы пристали к ней? — бывало, отвечает очередному свату отец. — Она еще у нас ребенок». А я сидела и помалкивала. Тогда ведь не сейчас. Против родителей не скажешь лишнего. Да я и сама за тех женихов выходить не хотела, у меня жених свой был, твой отец. С ним мы познакомились еще до германской войны. Из себя ничего, красивый. Одет просто, но всегда аккуратно. С людьми вежливый, обходительный. Он мне с первого раза понравился. После третьей встречи он и сказал мне: «Сватать сей осенью приеду». Я ответила: «Приезжай». Но свадьбы сыграть не удалось: взяли его на войну. И уж поженились после гражданской.

Памятная была свадьба. Пока мы из Корбенич вечером ехали домой, по всей дороге молодежь жгла снопы соломы. И мы ехали по огненному коридору. Красотища была!

Думалось, что словно в этом огне сгорает вся твоя прежняя жизнь и с порога женихового дома начнется новая. На крыльце встретили нас твоя бабушка с родным дядей Федором Кулаковым, деда твоего в то время уже в живых не было. Он рано помер. Благословили нас. Тут же на крыльце девушки песню нам спели. Потом я всех родственников, начиная с матери мужа, потом тетушек, дядевьев, сестер его, братьев одарила подарками: кому дала полотенца, кому рубашки… Затем свадьба уселась за стол. Горланили песни. Голоса звонкие. Хорошая свадьба была! Очень!..

Вот так моя жизнь замужем и началась, — мама опять задумалась, смахнула слезу. — А замужем-то всякого натерпелась: и хорошего и плохого. Правда, нечего зря говорить, плохого видела меньше, чем хорошего. Спасибо твоей бабушке, старушке Анисье, человеком хотя и строгим была, но добрым оказалась. Мужьи братья ко мне тоже относились хорошо. Особенно младший из них — Егор. Спасибо ему. Да и после он был ко мне и к вам добрым. Чуть что, сейчас же на помощь бежит.

Ну вот, прошла шумная свадьба. Потом прошла суббота, воскресенье. Меня в эти дни чуть ли не на руках носили. «Не хочешь ли того, этого?» — спрашивали все, начиная от мужа, кончая сестрами его. И я думала: вот попала в дом! Житье, верно, будет у меня — рай. И напрасно пугали замужеством. Все зависит от людей, а не от привычек… Так думалось мне. Я даже в эти дни и не заметила, что домишко совсем ветхий у моего мужа и топится он по-черному. И что все стены прокопченны. И что в избе вечно пахнет дымом… А во время свадьбы я всего этого и не заметила, была как в угаре. Но вот наступил понедельник. Заснула крепко после двух суток свадебной кипотни. Да и до свадьбы, считай, недели две, покамест прощалась со своими подружками, каждый вечер толковали с ними до полуночи. Так что поспать-то надо было, чтобы досыта выспаться. А тут только заснула, и трясут меня. Слышу, чей-то голос призывает: «Вставай, засоня, на работу пора!» А я глаз открыть не могу, словно веки слиплись воедино. Наконец-то кто-то растолкал меня. Отец твой стоит уже одевшись и тихонько поколачивает меня по щекам. Кое-как с его помощью оделась, вышла на улицу, а как дошла до дому и не помню, на ходу спала. Слышу сквозь сон чей-то женский голос пеняет твоего отца: «Ну и жену себе отхватил, на ходу спит!» Слышу, шутит отец твой им в ответ: «Выспится, проснется. Век же спать не будет». Потом как умылась, поела чего и пошла снопы молотить на гумно, тоже не помню. И как молотила все утро, тоже не помню, все будто во сне делала. А за завтраком снова заснула. Руку протянула за щами да так ложку и оставила в них. Как потом вечером на постели оказалась, опять не помню. Проснулась я уже на следующее утро, как петухи загорланили, сама. Отец твой спрашивает у меня: «Что ты в прошлые сутки наработала?» — «Какие сутки?» — спрашиваю. «Так мы же с тобой уже третьи сутки живем», — смеется. И рассказывает, что и как я делала. Мне и стыдно и смешно. «Ну и ну, — качаю головой. — Вот так бабу себе взял. Морочиться со мной будешь». — «Что поделаешь, раз уж опростоволосился», — смеется. «Так ты, пока не поздно, отправь-ка меня домой». — «Нет, — отвечает, — мне такая, какая ты есть, хороша». И не могу обижаться. Держал он меня справно. Дружно мы с ним прожили, — мама опять всплакнула, вытерла мокрые глаза концом платка и продолжала не торопясь.

А спервоначалу замужем-то трудно пришлось. Я тебе уже говорила, что дома меня оберегали от лишней работы. Мама у меня хотя с виду сухая была, но женщина жилистая. На здоровье никогда не жаловалась. И работящая. Окромя ее еще старшая сестра Катя в семье была. Она, пожалуй, в один год со мной замуж вышла. Тоже охотница работать. Так вдвоем они меня и оберегали от лишней работы. К печи, пожалуй, и не подходила я. Стряпни тоже никогда никакой не готовила. Правда, вышивать да шить я научилась рано, с малолетства. Ту работу всю жизнь люблю. Ткать тоже спозаранку меня научили. Спасибо за это маме. А вот стряпничать не научилась. А тут как-то через неделю, как замуж вышла, свекровушка моя, твоя бабушка Анисья, заболела. Легла и лежит — не встает. Наступило воскресенье. Надо калитки печь. Такая уж у нас в деревне привычка. Хоть все сусеки подмети, а на сканцы муки собери да калиток напеки… Встала я еще далеко до петухов, приготовила теста. Это-то я сумела сделать, у мамушки высмотрела, да и немудреное дело-то. А вот слушай, что у меня дальше получилось… Приготовила я тесто, наделала комочков, взяла скалку и начала катать. Сканец у меня рвется. Мучалась целое утро и ни одного сканца не приготовила. И плакала-то я, и поойкала-то я, и маму-то бранила, что не научила меня простому делу. И себя-то за косу дергала, стыдила. Делай что хочешь, как не умеешь, так вдруг не научишься. Делать нечего, подошла к свекрови. Так, мол, и так, мама, у меня сканцы не получаются… Старушка пробурчала что-то себе под нос да стала здыматься с постели. Я уже и обрадовалась, как в избу вваливается по каким-то делам Дарья, мужья сестра. Подходит к печке, а там угли уже погасли, а у меня еще не у шубы рукава. «А я к вам горяченьких калиточек есть забежала — накормите». — «Да вот…» — развожу я руками, и со стыда у меня лицо загорается. «Что же ты такая безрукая замуж-то выскочила?» — скалит снова зубы. «Да вот такая уродилась», — плачу. «А раз такая, так вот куды дорога. — Берет меня за рукав и подводит к двери. — Катись к своей мамушке!»

В дверях-то столкнулась с твоим отцом. «Чего это ты?» — спрашивает. Я заревела. Он догадался, что к чему, да Дарью как тряхнет за косы. «Ежели хоть раз еще тронешь пальцем, в дом больше не пущу и сестрой звать не буду! — кричит. — Поняла?» — «Да я пошутила, братец», — пятится Дарья. «Хороши шутки!» Да я тебе еще не все рассказала. Как затопила я печку-то, дым весь в избу пошел: забыла открыть дырку в потолке. Отец твой разобрался, что к чему. Принес снова дров, растопили мы с ним печку. А как растопилась она, поставили горшки с картошкой вариться, потом еще чугунный ведерный горшок воды для пойва скотинке. Я со сканцами-то этими и про скотину забыла. Ондрий все это сделал за меня, а когда управился со скотом, умылся, засучил рукава и взялся за скалку, а я сканцы начинкой заправлять стала. Вдвоем-то с калитками и сладили… А тут как-то осталась одна в доме. Бабушка Анисья ушла на недельку к дочке Насте. Ну тут я сукать сканцы и научилась. Правда, спервоначалу у меня получались в сравнении с бабушкиными нераженькие. Ну а потом уже, смотрю, Ондрий с Егором едят, нахваливают мои кропаши [11] и спрашивают, чувствую, не понарошку: «Которая из баб сегодня калитки-те пекла?» — «Невестушка моя», — с улыбкой ответила им старушка Анисья.

Тот случай мне был большой наукой. Тогда я еще зареклась, что ежели у меня будут дочери, так я с пеленок стану учить их домашнему-то делу. И не могу обижаться. Дочки мои и хлебы умеют печь, и калитки готовить. Правда, у Нюры, хотя она и меньшая, а получается лучше, чем у Марии. Младшенькая рукастей у меня вышла… Детей, сынок, к делам надо сызмальства приучать. Некоторые родители жалеют детей: мол, вырастут, тогда наработаются. Враки все это. Верно, сызмальства детей не надо перегружать работой. Надо, чтобы они всякое дело делали играючи. Ты спервоначалу возбуди у ребенка интерес к делу, а как желание у него появится, так уж дай ему наработаться вдоволь. Верно, человек поймет, что к чему, только тогда, когда сам своим нутром и руками к чему прикоснется. Со стороны всегда кажется тебе, что это дело, мол, меня никогда не касается. Особенно нам, людям деревенским. Мы должны уметь и жать, и пахать, и на дуде играть. Коли что я увидела и руки к чему приложила, то у меня скоро не скоро, но получилось. Скажем, вот лапти плести. Однажды я высмотрела у своего отца, как он их плетет, и шутя ему и говорю: «А я, пожалуй, тятя, тоже смогу сплести их». — «Ну попробуй!» — отвечает и сует мне в руки моток бересты. «Ты мне только помоги начать», — прошу. «На, смотри!» — говорит. Он начало сделал, а я потом быстро лапоть и сплела. До задника. Ну тут опять крутила-вертела, задник не выходит. Он опять показал. И готов лапоть. А второй уж я сама сплела без всякой помощи. Потом научилась плести из бересты всякие пузики, лукошки, игрушки.

— Да, игрушки ты плести мастерица, — говорю. — Помню, попросишь тебя зайчика сплести. Смотришь, а он уже и готов.

— Глаза, сынок, только боятся, а руки человечьи все могут. Вот ты взялся как эти ящички строить, так выходят у тебя такие баские. — Мама, поправив на голове платок, бросила взгляд на место бывшей избенки деда Еши. — Не забыть мне еще один случай. Золовка Дарья однажды говорит мне — это было в первый месяц после нашей свадьбы: «Сходи-ка, баба, — так она нас, своих невесток, звала, — намели-ка у деда Еши на жернове муки». Конечно, это дело мне знакомо. Сызмальства приходилось на ручных жерновах молоть и ячмень на крупу, горох на начинку к колобам и калиткам, овес на блины. Для каждого сорта нужна была своя сноровка. И отвечаю: «Где рожь-то?» — «На печи», — отвечает. Я в берестяной пузик наскребла курьим крылом зерно и побежала к деду Еше. «Ну, думаю, здесь-то я покажу свою прыть». Сила у меня была. Попросилась у деда Еши на жернов и без всякой передышки, насыпав ржи в жернов, стала покручивать. Раньше, прежде чем молоть зерно, бывало, пробуешь на зуб, сухое ли оно. А тут и в ум этого не пришло. Смотрю, а из-под жернова вылетают приплюснутые зерна. Хватила на зуб, а оно совсем сырое. Верно, Дарья решила снова надо мной посмеяться. Я быстренько собрала зерна с жернова в кузовок и с красным от стыда лицом побрела домой. «Что, уже и готово?» — спрашивает Дарья с усмешкой. Присела я на рундук и заплакала. Плачу и думаю: «Соберу сейчас свои манатки да уйду-ка я домой. Верно, не по дому я здесь». Тут возвращается бабка Анисья. Увидела, что я плачу, присела рядышком, положила свою руку мне на плечо и, узнав, в чем дело, не стала уговаривать меня, а стала рассказывать про свою жизнь в этом доме.

«Пришла я сюда из Нойдалы, из семьи Поваренкиных, — начала она. — Большая, дружная семья была у нас. Помню, как муравьи чуть ли не круглые сутки в поле да в лесу. Дождь не дождь, слякоть не слякоть, мороз не мороз — все на работе корпишь. Другой раз, думаешь, что уж больше и не выдержишь, а в тепло попадешь, чайку горяченького хлебнешь, и сразу оклемаешься…

А замуж я пришла в эту семью еще совсем молоденькой. Раньше как было? Только успеет девка подрасти, глядишь, родители тебе уже и жениха ищут. Другой раз отец без стеснения скажет иному парню: „Обрал бы ты, милый, дочку у меня с глаз. Она у меня в семье лишний рот, а тебе в доме работник нужен“. Да и не спросят у тебя, хочешь ли ты за него замуж, — выдадут и делу конец. Так поступили и со мной — выдали в шестнадцать лет. Скажу тебе, и жизни-то я увидеть еще девичьей не успела. Сызмальства жила в поле да в лесу. Даже сама не помню, сколько мне лет было, как начала я работать. Верно, с самого малого. А в лес меня отец повел на шестом году. Помню, однажды осенью одел, обул еще до первых петухов и сказал: „Ты, дочка, большая теперь. Пора тебе идтить на лесоповал“. Я еще не понимала, что это такое. А делянка была в Кольмярвушках, в семи верстах от дому. Шла я, шла по снегу, устала. Села и больше не могу подняться с места. Отец взял меня к себе на плечо, а как только дошли до делянки, без всякого отдыха пилу сунул мне в руки. И вот с того времени я каждую зиму жила в лесных станах. Домой-то ходила только по субботам в баню… Ну а зима кончится — опять с самой весны в поле. У самих, я уже говорила, земли было мало, так нанимались в работники к богатым хозяевам. И работали, считай, за одни харчи. А сюда перешла жить, работы не убавилось, а еще прибавилось. Старушка, мать мужа, скоро умерла, она хворая была. Все хозяйство легло на мои плечи. Правда, не ахти какое и хозяйство-то было. Овечка, коровенка, помню, комлатая, невысокая. Лошади не было. Одно меня удерживало здеся — муж любой оказался. Не грубый, не так высокий, но и не низкий. На лицо ладный. Ласково ко мне относился. Нельзя обижаться на него. Меж собой зажили мы дружно. Но вот работы было невповорот. А была я еще молоденькая. Росла-то в большой семье и вроде тебя тоже всегда была как бы в стороне от печи. Правда, остальное-то все по хозяйству справлять умела: мыть полы, белье, топить баню, кормить скотину, доить корову. Даже шить и вышивать умела. В то же время позорным считалось, ежели девушка не умеет рукодельничать. А тут мне с первого денечка, как я сюда пришла, надо было возиться с печкой. Картошки, скажу тебе, сварить не умела. Другой раз сварю суп, Федор начнет есть и спрашивает: „Какая это сегодня у тебя каша? В толк взять не могу“. — „Вкусно?“ — спрошу. Сперва рассмотрит меня, будто видит впервые, и ответит с ухмылкой: „Да есть вроде можно“. Хорошо, что никогда не упрекал. Правда, как сватать приехал, так я ему призналась, что стряпать не приучена. „А не боги валенцы катают, такие же мужики, как и я“. И обижаться на него я не могу. Ладный мужик оказался. Жалко только, что жить вместях долго не пришлось. Простудился как-то по весне в бураках на Капше да скоро и помер. А я осталась с шестью детишками на руках, один другого меньше.

А узнал-то он меня совсем случайно. Ездил на лошади в Белозерщину с горшками. На обратном пути остановился в нашей деревне покормить лошадь. Пока лошадь отдыхала, он зашел на посиделки. Я раньше и не видела никогда, хотя как-то раз или, может, два, бывала у них в деревне. Ну, в походной одежде он мне сразу-то и не понравился. В балахоне поверх овчинки, ремнем подпоясавшись. В точивных синих штанах, в подшитых валенках, бородатый, усатый, рыжий. Показался старичком. Потом вздумал кадриль сплясать. Сбросил свою одежду. Смотрю ближе, так он и вовсе молодой. Пригласил меня на пару. Я не стала отнекиваться — пошла, встала рядом. А как начали кадрилить, смотрю, так он ладно да бойко подкручивается да каблуком дробит… А возьмет меня за руки, чтобы покрутить или прогуляться к напарникам, так ловко это делает. Обращается вежливо, с ухмылочкой. Я стала попристальней на него смотреть, даже подумалось: „А не суженый ли?“ А как подошла пора на пару сплясать, оказался он таким бойким, что все только и смотрят на него. Таких он кренделей навыкидывал ногами… Он уехал потом, а у меня по нему сердце и стало сохнуть. Прошел год, и как-то однажды поздним осенним вечером слышу, звякнул колоколец на дуге и затих у нашего дома. У меня сердечко екнуло. „Сваты, подумалось. К кому? Ежели ко мне, так хоть бы тот нюрговский парень“. Слышу, колотят в дверь. „Входите!“ — отвечает не сразу отец и зажигает лучину. Я закрыла голову одеялом — один глаз только на воле. Гляжу, он в дверях стоит с каким-то мужиком бородатым. „Неужели ко мне?“ А бородат-то и говорит: „Здравствуйте!“ — „Здравствуйте! — отвечает отец. — Проходите, рассаживайтесь…“ — „Мы не рассиживать сюда за столько-то верст ехали, а сватать, — говорит бородатый, — у нас есть жених Федор, а у вас невеста Анисья“. Ну, тут я вижу, мать за самовар берется. Отец гостям велит раздеваться. И началось сватовство. Отец с матерью со сватами разговаривают, я оделась и стою у печи, плачу. Не, не от обиды, а так положено. Вижу, сговорились. Федор ко мне подходит, говорит, что я ему с той посиделки приглянулась… Я не стала лукавить, ответила: „И ты мне-ка тоже…“ Через две недели и свадьбу сыграли… А вот прожили недолго, но детей нажили много… Ну вот, осталась я от него с шестерыми: с тремя сынами да тремя дочерями. Стала думать, куда их рассовать, устроить. Самой с ними не обадать. Скоро дочь Настю замуж убрали на Берег. Младшую Дарью взял к себе в дом вроде как за дочку Федора брат Кулаков. А потом он через несколько лет выдал ее замуж за вдовца Федора Шомбоева с двумя детьми на руках. Старшего сына, Степана, взял к себе в дом родной Федора младший бездетный брат Митрий. Он у него так и прожил потом всю жизнь. Оставалось на руках у меня два младшеньких сына, Ондрий и Егор, да средняя дочка Огрофена. Тут стало легче. Средненькая уже была хорошей помощницей мне. Сыны, пока малые были, по летам рыбачили, собирали ягоды, грибы на зиму впрок. Как подросли, так стали помогать уже в поле и в лесу. Вырастила детей. Огрофена басконька да форсиста была. Много женихов сваталось к ней, а я все не отдавала ее. Боялась помощницы лишиться. Прошел год за годом, сыночки подросли, а Огрофена старела, и уж охотников замуж-то ее взять и не стало. Как-то пошла она на Михайлов день в Нойдалу. И к ней стал свататься парень, один был сын у родителей. Филей его звали. Корявый был, петуху клюнуть некуда, везде на лице рубцы оспы. Росточком мал, да еще и гнусавенький. Огрофена и говорит ему прямо в лицо: „Чем за тебя, так лучше в омут головой“. Но недаром умные-то люди предупреждают строптивых: „Не плюй в колодец, может, пригодится напиться“.

Через несколько лет, насидевшись в девках, она все же решилась выйти за того Филю замуж: а никто другой не брал, а девкой-вековухой оставаться не пожелала. Жизнь, мачка, своего требует… Ох, и помучилась она с ним. Да недолго. Умер от чахотки. Но, правда, остались у нее дети — сын да четверо дочек. Мучилась она при его жизни, а еще больше — после. А как подросли — всех по миру пустила милостыньку собирать. Сашка, ее сын, не один год у нас в деревне скотинку пас. Красивый был, смирный. На последней войне погиб. Жалко, уважительный был человек».

— Да и Огрофена-то сама была доброй, — вставила мама. — А ведь годы-то тогда голодные были…

— Я всегда больше к дяде Егору бегал. Как захочется поесть, так к нему бежал. И каждый раз угадывал к обеду. А может, он не обедал, пока я к ним не приходил. На мое счастье, он тогда в лесопункте счетоводом работал…

— Вот уж кто добрый-то был, так добрый… Таких людей, сын, как дядя Егор, раз-два и обчелся…

Мы помолчали с ней, вспомнив дядю Егора. Но мама снова заговорила:

— Ладно. Надо же мне тебе досказать, что мне тогда передала бабушка Анисья, — продолжала она.

«Потом сыны на войну германскую пошли, все трое, в одной роте служили… В то время я жила у Дарьи. А когда вернулись, так я Ондрия и поженила на тебе. Так что жизнь, милая, прожить — не поле перейти. Всего натерпишься, навидишься. Только сам будь человеком, так и люди рядом с тобой будут людьми».

Так тогда она и заговорила меня. И я осталась жить. А потом уж и не пеняла на плохую жизнь — свыклась.

Мама договорила и, пожаловавшись на головную боль, ушла в избу, а я, оставшись один, вспомнил свою бабушку.

Однажды в летнюю пору мы с двоюродным братом Матвеем, сыном дяди Степана, играли в чирок, и он нечаянно поранил мне бровь. И хотя я сам виноват в том был, подставил под удар голову, со злости, себя не помня, подбежал к нему, уцепился руками за лицо и рассек губу. Он закричал от боли. Тут как из-под земли вынырнула бабушка. Она всплеснула руками и запричитала:

— Ай-ай-ай! Батюшки! Здеся-то что деется! Кто вас, сатанята, так украсил-то? — Она ладонью прошлась по нашим спинам и закричала: — Бегите живее за мной, бесенята!

Мы безропотно поплелись за ней.

Два самых любимых ее внука и неразлучных друга поссорились, даже подрались.

Оставив нас на крыльце, она зашла в дом, вынесла оттуда горшок теплого кипятка, тряпицы, осмотрела наши раны, приложила к моей ране листок подорожника, замотала голову тряпицей. Затем принялась за братову рану.

— Ну как ты, поганец, умудрился ему рот-то порвать? — шумнула на меня. Молчал и Матвей. Злость у меня прошла, и я стал понимать, что виноват во всем я. Я пыхтел, сопел со стыда.

Бабушка тем временем возилась с братом.

— И как я заклею тебе ее, супостат? — сказала она. Снова сходила в избу, принесла оттуда яйцо, бутылочку настоя березовых почек. Уселась рядом с нами и, сердито бормоча себе под нос: «Все, чертенята, только работы бабушке прибавляют», осторожно разбила яйцо, сняла кусочек скорлупки, сорвала с нее пленочку, обработала Матвееву рану настоем, приложила к ранке пленку от скорлупки. — Походи молча с открытым ртом, — посоветовала она брату. — И что б у вас не было времени больше драться, ты, Матвей, беги к Минанкондушку, посмотри, нет ли в поле там овец, а ты, — стукнула меня ладонью по голове, и сунув яйцо в руку, — иди в избу и пестуй сестренку.

На второй день, встретившись с Матвеем, мы снова, не поделив чего-то, поссорились. Бабушка взяла нас за уши, усадила рядом, спросила:

— Ну чего опять поцарапались? Что, места мало вам?

Мы стали оправдываться.

— Ладно. Молчите! — прикрикнула она.

И рассказала:

— Как-то раз на дворе под вечер повздорили лошадь, корова, собака, петух и кошка: кто же из них в хозяйстве главный. «Я!» — говорит лошадь. «Нет, я!» — мычит корова. «Не ты и не ты, а я!» — блеет овца. «Не ты, не ты и не ты, — гавкает собака, — а я!» — «Нет уж! — кукарекает петух. — Без меня ни один хозяин не обходится». — «Врете вы все. Самая главная в хозяйстве — это я!» — выступает вперед кошка.

Дело у них уже подходило к потасовке, если бы в это время не вышла во двор хозяйка. «Что у вас тут?» — спрашивает. «Рассуди нас, хозяйка, кто из нас самый главный в твоем хозяйстве?» — «Да успокойтесь вы, — отвечает, — все вы дороги мне в хозяйстве, помощники верные. Вот ты, кошка, ловишь мышей. Ты, Кутик, дом стережешь от воров. Ты, овечка, шерсть даешь мне для валенок и кафтанов. Буренушка молочком меня поит. Ну а без Серого куда мы с вами все бы делись? Без него и дом бы наш был сиротой. Так что все вы, мои милые, моя опора. И больше об этом не спорьте». И после этого жили все мирно да дружно, даже кошка с собакой… Вот, животные с одного раза поняли, а вы же люди, и как вам не стыдно каждый день ссориться? Сколько раз я вам должна еще повторять, что люди должны меж собой жить согласно?

— Мы, бабушка, больше не будем, — сказал я.

— Не будем, — вторил и Матвей.

— Ну ладно. Верю я вам, сатанята, — заулыбалась бабушка. — Молодцы, что поняли.

Бабушка жила не с нами, а со своим младшим сыном, дядей Егором. Пожалуй, его женитьба и послужила поводом для раздела наших семей. Однако и после раздела бабушка продолжала ухаживать за нами. Особенно летом, в горячую пору сенокоса и уборки хлебов. Пока родители в поле, мы были с нею. Мы тогда, конечно, не понимали, как тяжело нянчиться пожилой женщине с шестерыми ребятишками.

А вот бабушка Анисья, несмотря на старость, справлялась с большой и шумной компанией, в которой старшим не было и шести лет. Но она умела так завлечь нас чем-нибудь, что при этом еще и сама умудрялась каким-нибудь делом заниматься. В ненастные дни, бывало, расстелет половики, старые одеяла, балахоны, кафтаны и пускает нас ползать. При этом за каждым младшим закрепит старшего. И не как попало, а зная, кто к кому тянется. Набросает нам всяких безделушек, и возимся мы себе на утешение. А она тем временем, качая в люльке самого малого ребенка ногой, рукой еще что-то да делает по хозяйству. Чаще всего прядет, шьет, плетет из бересты. Если же погода позволяет — выводит всех на улицу.

Воспитываясь в единой семье под влиянием бабушки, мы так подружились со своими двоюродными братьями и сестрами, детьми дяди Егора и тети Дарьи, что и поныне считаем их за родных.

Как бы хотелось, хотя бы во сне, вернуться в детство! Но детство почему-то никогда не снится. А вот война снится очень часто. Многое забылось из детской жизни. Но вот бабушка Анисья всегда перед глазами. И сейчас, когда я пишу эти строчки, она, худенькая, улыбчивая, будто сидит передо мной и хочет спросить: «Что ты, внучок, все колотишь на своей машинке?» Интересно, если бы она узнала, что бы она мне ответила? Может, сказала бы: «К чему ты все это ворошишь? Кому это нужно?» А может быть, благословила бы, сказав: «Давай пиши, пиши, пусть, внучок, люди знают о вепсах, людях, которым хотя и жилось в прошлом очень трудно, но они всегда оставались честными и преданными братству…»

После обеда пошел дождик, и я остался в избе. Мама присела ко мне на диван со стареньким пальто и ножницами стала резать его на узкие лоскутки, которые потом мотала в клубки. Тут же и объяснила:

— Хочу осенью половики соткать. Самим-то уж, пожалуй, и не надо — наткали девки в прошлом году. Так, может, ты сколько заберешь, а то Коля, внук…

Мама всю жизнь думает о других. Я ни разу в жизни не слышал, чтобы она хоть заикнулась о том, что хочет себе что-нибудь купить или сшить. Только и слышишь: «Девкам-то надо бы справить по платью к празднику». Или: «У Коли-то сапоги, кажись, с открытыми носами, так что же вы сидите-то, али простудить парня-то решили?» А то услышишь и такое: «Грибы-то пока еще растут, так сбегали бы, девки, в лес, принесли бы по корзине. Лешка-то, поди, там на лесозаготовках ворочает, так и некогда самому-то собрать. Все бы литру какую взял у нас…»

— Вот так, сынок, всю жизнь, с тех пор как я очутилась в Нюрговичах, и кручусь, как колесо тележное. А удержалась я здесь, потому что бабушка Анисья ласковой ко мне оказалась.

Мастер

Мы с женой собрались в лес за грибами, а корзинок свободных не оказалось.

— Сплести, что ли? — задумался я вслух.

— Материала-то у тебя под руками нету, — возразила мать.

— Болото рядом. Сбегаю, принесу сосновый чурак, наделаю лучины… И тебе корзину сплету.

— Ну гляди…

Я вышел в сени, чтобы взять пилу и топор, и увидел у нашего крыльца деда Ваню, который держал на плечах целую вязанку корзинок.

— Терхвут, терхвут! — сказал он улыбаясь.

— Доброе утро… Зверь на ловца бежит, — радуюсь. — Продаете?

— А то чего же я их ношу?! Надо?

— Я бы взял парочку.

— Плати два рубля.

Я отдал деньги, выбрал две корзины…

— Мужик на все руки от скуки! — с уважением отозвалась мама, когда дядя Ваня отошел от нашего дома. — И послухмянный. Только попроси чего, мигом сделает… И сам тебе принесет. Даром старый — восемь десятков отжил, а все еще легок на ногу, востер на глаз и чуток на ухо. Другой раз смотришь, рано поутру бежит из леса уже с мотком бересты или поленом сосняка для лучины. А то с кошелем за спиной на Сарозеро порыбачить. Без дела денька не усидит. Такой всю жизнь удалый…

Скоро мне понадобились берестяные лукошки для сбора ягод, и я не задумываясь направился в деревню Берег к дяде Ване. Благо, это от моих Нюргович всего в километре.

Дядя Ваня сидел на крыльце, обложенный мотками бересты, и плел кошель. В его руках дело двигалось так быстро, что пока я переводил дух с дороги, он выкинул к моим ногам готовую вещь. Я взял кошель в руки. Это была настоящая картинка.

— Ловко! — подивился я. — Хоть бери и сейчас же неси в музей.

— А чего, малец, удивляться, век сижу на этом деле, — с улыбкой ответил он.

Я осмотрелся. Вокруг него везде на полках стояли уже готовые лукошки, корзинки, лапти, кошели… Под скамейкой лежала толстая пачка лучины…

Предупредив мой вопрос, он заговорил:

— Покушать, да послаще, и старичкам хочется. Вот, брат, и приходится промышлять… Да, правду сказать, и от заказов нет отбою. Вот и ты ведь пришел не без дела?..

— Угадали. Мне надо два лукошка. На полведра каждое…

— Сделаю, сделаю. К вечеру принесу…

— Хорошее у вас ремесло. Другой бы тоже хотел сделать, да руки-крюки, — нахваливаю я его.

Дядя Ваня заулыбался:

— Да… Меня, брат, бог не обидел этим. А правду сказать, все зависит от желания. Дела эти немудрены. Смолоду у меня тоже не получалось. Но я не отступил. Чем хуже выходило, тем злее становился. Другой раз двое суток подряд спать, бывало, не лягу, а своего добьюсь. На тяп-ляп редко что выходит… Вот ты грамоте тоже научился не вдруг?..

— Верно… Много вы, дядя Ваня, умеете!.. — опять позавидовал я.

— Да… Легче, пожалуй, назвать, чего я не умею, — сказал он и стал перечислять: — Лапти, кошель, сапоги, кошелку, лукошко, солонку, мячик, игрушку из бересты сплету; сапоги из кожи сошью; валенки из шерсти скатаю. Борону, соху, дровни, кадушку, ведро, ушат смастерю. Лодку из осинового бревна выдолблю. Дом построю. Печку сложу. Сети, мордушку, невод, бродец свяжу… — Он назвал еще добрых десятка два вещей, которые он умеет делать…

На обратной дороге к маме мне вспомнился прошлогодний приезд в Нюрговичи. Когдя я зашел в дом к маме, она сидела за ткацким станком. Меня это удивило. С детских лет видел, как много труда надо затратить, чтобы приготовить домашний холст. Поэтому лишь поздоровался с ней, так сразу же и спросил:

— Зачем же ты на старости лет затеяла полотно ткать? Ведь теперь у тебя есть деньги, чтобы купить материал в магазине.

— Да не полотно я тку, сынок, — начала она как бы оправдываться, — решила половиков наткать… Этим делом сейчас просто заболели деревенские бабы. Пожалуй, нет дома, где бы не стояли станки. Смотрела, смотрела да и решила тряхнуть стариной, показать свое мастерство… Да и что теперь старухе и делать-то? Внуков маленьких нету. Без работы сидеть не привыкла. Набралась куча старой одежды. Прошло время, когда всякую рвань чинили да носили… Теперь увидят на каком платьишке проеденную молью даже малую дырку, и уже ту вещь бросают в сторону, на грязную работу одеть стыдятся. Как-то говорю своим девкам: купите-ка ниток, так барахлишко-то старое я хоть в дело пущу, а то валяется повсюду… Вот сижу себе да потихонечку-помаленечку гоню аршин за аршином…

Я подошел к ткацкому станку поближе, хорошенько рассмотрел ее работу.

— Мама, ты же настоящая мастерица! Смотри, какой красивый узор у тебя получается! Ну-ка покажи, как ты это делаешь.

Она улыбнулась, повернулась лицом к станку, взяла в руки полоску материала.

— Вот смотри…

И набрала ряд, второй, третий…

— Эта работа, сынок, мне по душе, для радости старческой. Вот сижу тюкаю и не могу нарадоваться, когда вижу, что узор-то хороший получается…

— Рисунок-то из головы берешь или у соседей высмотрела?

Мама будто обиделась. Искоса посмотрела на меня, бросила сердясь:

— А что, у меня головы своей нету?

Пришлось извиниться.

Действительно, помнится, за что бы ни взялась мама: тканье, пряжу льна или шерсти, стирку, вязание кружев — все у нее получалось дельно да ловко. К каждому празднику она нам, ребятишкам, и отцу ладила какие-нибудь обновы: рубашки, платьица, штаны… Если она шила рубашки или платья из точива или белого коленкора, то ворот рубашки, подол, концы рукавов непременно вышивала красными узорами. И узоры никогда не повторялись у нее, а выдумывала каждый раз все новые.

Умела мама изготовить многие вещи и из бересты: сплести лапти, кузовок, кошель заплечный, чехол для точильной лопатки, солонку, разные игрушки…

Мама встала из-за станка, поставила самовар, накрыла на стол, и уже за чаем мы продолжили начатый разговор о мастерах вепсского прикладного искусства.

— Чего удивляться, сынок. Раньше у нас жизнь была такой, что заставляла крутиться как белке в колесе. Бедно в наших краях люди жили. А голь, говорят, на выдумки лиха. Теперь-то что не жить?.. Люди не знают, что на себя надеть, что обуть, что есть-пить. А мы — все, что ели, во что одевались, обувались, было сделано и добыто своими руками из земли да леса. Но каждому же человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, не все под силу. Вот и выделялись в деревнях мастера. Один, скажем, мог класть печи, другой — плотничать, третий — катать валенки, четвертый — тачать сапоги, пятый — в кузне мастерить, шестой — лодку-долбленку сладить, седьмой — лапти сплести… Во всем, сынок, сметка да сноровка с ловкостью нужны… Ой, и ловкие же люди бывали! Да далеко и за примером ходить не надо. Возьмем твоего дядю, моего родного брата Михаила. Чего только не умел делать! Деготь из бересты гнал; из молодых сосновых корней плел всякие солонки, сахарницы, шкатулки, корзины, даже стулья и люльки… Да легче назвать, чего он не умел делать, чем умел. А вещи из его рук выходили прямо-таки чудесные: красивые да ладные, на них смотришь, смотришь и все смотреть хочется. Недаром же многие его поделки выставлены в ленинградском музее каком-то…

— В Музее этнографии, мама, — подсказал я.

— Ну, где-то там… — махнула она рукой. — Так вот теперь на них люди со всего света дивятся-любуются… Да удивляются, верно: мол, вот какой мастер Михаил сын Иванов из Чухарского края! Молодец! Сам умрет, а память о себе оставит на вечные времена в своих работах…

Но самыми-то большими мастерами у нас считались те, кто умел плотничать. Сруб избы поставить — дело нехитрое, каждый чухарский мужик умел. Даже некоторые женщины. У них тоже из рук топор не выпадал. А плотницкое да столярное дело не каждому было по плечу. Это только говорят, что не клин да не мох, так и плотник бы сдох. Плотницкий да столярный огрех мхом да клином не закроешь. Тут нужна аккуратность, сноровка, острый глаз да верная рука. Тюкнул чуть посильнее острым-то топором — и вещь спорчена, делай все заново. У нас в роду был такой плотник-столяр. Это наш зять, муж твоей тетки Насти, сестры твоего отца, Михаил Мецоев. Вот мастер так мастер был, из всех мастеров мастер. За что ни брался, все выходило у него. С виду он был обычный мужик: ростом невысокий, не то чтобы плечистый. Ну сказать, так не поверишь. Бывало, пока Настя в воскресенье утром для своей большой семьи калитки да колобы печет, он выдолбит осиновую лодку, распарит на огне да на себе и притащит из лесу. А как-то раз в споре с мужиками залез под лошадь и поднял ее с земли. Вот такой был сильный. Но не об этом разговор-то у нас, а что плотник-столяр был отменный. Он один поперечной пилой мог заготовить бревна на сруб дома, построить его, поставить окна, двери, сделать рамы, остеклить, сложить печь, изготовить нужные шкафы, всякие студницы, залавки и все, что в доме нужно, и пустить хозяев туда жить. И делал он все это не как-нибудь, а толком, ладом да красиво: окна и двери обязательно украсит нарезными наличниками. На конец крыши обязательно приделает фигурку петуха или голову лося, а то медведя…

— Скульптурой те вещи, мама, называются, — вставил я.

— Этого, сынок, я не понимаю. Грамоты-то у меня всего школьный коридор, когда там уборщицей работала так… Это я в шутку, а серьезно, так всего несколько недель с Нюшей на руках как-то зимой, уже при колхозах, ходила по вечерам в школу. Сам понимай, какая там учеба была… Ну а что в доме было, тоже все почти было изготовлено из дерева…

Мама сказала это и о чем-то задумалась, а я тем временем вспомнил обстановку в нашем доме в ту пору. Вдоль стен стояли широкие деревянные лавки, в красном углу стол на крестовинах. Возле печи, которая занимала чуть ли не треть комнаты, кадка с водой ведер на шесть, наверху которой деревянный корец, изготовленный из березового капа в виде утки. У стен возле печи залавка для продуктов, на ней стоит квашня, а на стене рядом висит студница для посуды.

В противоположном от печи углу — деревянная кровать. Посуда: блюдца, миски, ложки, корытца для разделки мяса и овощей — в основном тоже вся деревянная… Еще множество вещей, изготовленных из дерева, лежало в кладовке, пристроенной в холодных сенях и на сарае, а то в амбаре: всевозможные кадки для засолки — закваски — запарки грибов, капусты, ягод, ушаты, ведра, тазы, коромысла, дуги, мяла, сохи, бороны, дровни, санки, корыта… Да разве можно перечесть все, что изготовлялось из дерева!

— И все, сынок, делалось для нужды в хозяйстве, — будто услышав мои мысли, продолжала мама, — и ничто не делалось без умысла… Все, что делали люди, было для пользы да надобности. Даже вот избу ставили и то с рассуждением, чтобы душе угодно было…

В русских селах все дома больше стоят вдоль дороги лицом друг к другу. А чухарские же селения — это куча домов лицевой стороной куда попало. А ты разумеешь, отчего это так? — обратилась она ко мне.

— Нет, мама, не задумывался я над этим, — тряхнул я головой.

— Русский человек тоже не понимал, почему вепсы дома ставят так чудно. Деревни при такой постройке получаются все какие-то круглые что ли: что в длину, то и в ширину. А дело-то все вот в чем, оказывается. Скажем, твой отец задумал ставить новую избу. Выбрал он место рядом с домом своего младшего брата Егора, с которым вместе проживала его любимая матушка, твоя добрая бабушка Анисья. Конечно, отец долго думал, прежде чем решиться, куда лицом повернуть дом: на солнечную сторону, откуда в окно будет видно его тоже любимое озеро, или в сторону избы брата Егора, который уже стоит лицевой стороной к озеру. И решил все же поставить ее окнами к дому брата, чтобы летом он мог открыть их и увидеть в них свою матушку. Скажем, у другого в озере потонул близкий человек, и он на озеро смотреть не может. Тот ставит дом лицом в обратную сторону. У третьего в доме напротив будет жить его недруг, и он ставит дом задом к дому своего неприятеля… Вот и ставили люди дома лицами в разные стороны, кому куда удобнее… Потому ни одну вепсскую деревню не увидишь длинной, они все небольшие и кучные…

Разговор этот меня увлек настолько, что мама едва успевала отвечать на один мой вопрос, как я подкидывал ей очередной.

— Помнится мне, как до самой войны девушки на посиделки ходили обязательно с какой-нибудь работой. То вышивали что-нибудь, то плели кружева, а то шили какую-нибудь вещь, пряли… Что-то теперь от всего этого отвыкли. Уж редко увидеть женщину за такой работой…

Мама как-то сразу посерьезнела, махнула рукой:

— И не говори, сын. Теперь девушкам, да и женщинам, жить одна радость. Кончил работу — и отдыхай кто как умеет. А я тебе скажу так: хорошо это и плохо. Работа, сынок, ведь никогда людей не портила. А от дури всякой стерегла. За работой-то люди меньше безобразничали да чудили… Сейчас такое время пришло, что люди считают отдых бездельем. Правда, теперь другие времена пришли и другие порядки входят в привычку. Я вот гляжу другой раз, как люди сидят у телевизоров и смотрят, как там дерутся без передыху или винище хлещут, так у меня сердце холодным становится. И не стерпишь, упрекнешь своих: «Как вам не стыдно на срамоту-то эту глазеть?! Лучше бы каким путным делом занялись». Улыбнутся и скажут в ответ: «А для чего телевизоры придуманы?..» Или молодежь теперь другой раз сидит с транзистором или гитарой в руках возле дома на скамейке, и всю-то ночь напролет бренчат себе, сами не понимая что. Людям покою не дают. И это считают за отдых. А мы в детстве и в молодости бездельничать не могли, совесть не позволяла. Да и родители не давали. Уже с пяти лет с собой брали в поле. Они работали, и ты работай. Другому, может, и не хотелость работать, да куда денешься. А потом мало-помалу и он втягивался. А уж что в привычку вошло, от того трудно отвыкнуть. Бывало, скажем, я прибегу с поля, поем чего и сразу сажусь за прялку или примусь за починку белья или шитье. За работой и отдыхаю. И вот живу на свете уже девятый десяток. А мой братейник Михаил уже десятый десяток разменял, да без работы денька не усидит. В прошлом году еще баню построил… Сестренке Катерине тоже десятый десяток, так та еще без очков нитку в игольное ушко вденет. И тоже без дела минутки не усидит. Смотришь: только что картошку для коровушки готовила, а уж сидит с прялкой… Да раньше без дела, особенно девушкам, и сидеть-то некогда было. Ведь каждая мечтала замуж выйти. А девушку-бездельницу, хоть пусть она и будет какой хочешь красивой, замуж-то кто возьмет? Раньше ведь парни на красу не очень-то смотрели, выбирали работницу. Потому что женились-то они по нужде — понадобился в семье лишний работник. Другой раз и в пятнадцать лет уже мужиками парнишки становились, а девушки выходили замуж и в четырнадцать. Были на моем веку даже случаи и такие. Так что к этому времени у невесты уже должны быть в запасе вещи для приданого. А у нас, чухарей, было принято невесте все изготовить своими руками и из полотна, самой же сотканного. Да и приготовить надо было немало. Семьи тогда были большими, родственников у жениха могло быть порядочно, а невеста каждого должна была одарить подарком: вышитыми обязательно полотенцами, рубашками, простынями, станушками… А для жениха должна была быть приготовлена еще и рубашка, вышитая узорами по вороту, рукавам и подолу. Эту рубашку жених одевал перед праздничным столом после венчания в церкви. Этим он показывал, что холостяцкая жизнь у него кончилась и начинается новая — семейная.

А узоры каждая выдумывала сама. Тут все зависело от человека, от его сноровки… Хотя и узоры, из каких там частей составлялись, были одинаковыми. Люди ведь не машины, и брали они все что видели: от цветочков, древесных листочков, веточек, птичьих перышков, снежинок, а то составляли из разных кружочков, угольничков, линий, всяких зигзагов, еще из чего. И потом из всего этого каждый себе и мудрил узор, чтобы красивше сделать и не повторять другую мастерицу…

Ох, и рукодельницы были! Да пожалуй, и сейчас еще у каждой пожилой женщины в доме найдется что-нибудь из тех вещей: полотенца, простыни, станушки, юбки, рубашки, кружева всякие. Теперь, видишь, молодежь не очень-то приучена к такому труду. Стараются все торговое купить. А я скажу тебе так: разве же можно сравнить свою вещь с торговой? Да ни в жизнь. Гордости-то у человека сколько, если он сумеет изготовить стоящее что-то. Да и самой можно срукодельничать вещицу, что нигде ты такой и не купишь, и не увидишь, а главное-то, может, и не в том, что она лучше или хуже торговой, а в том, что ты ее сотворил своими руками. Душу осчастливил, приятное себе и близким сделал. Да после первой удачной вещи захочется сготовить и другую, и третью, а потом это войдет в привычку, и уж человек с делом в руках в любую свободную минутку…

Мама подошла к сундуку, выложила оттуда на стол несколько полотенец, рубашек, станушек, кружева…

Я рассмотрел их и воскликнул:

— Да этим вещам и цены нет! Им и место только в музее!

— А тут, в деревне, уже побывали какие-то люди из Ленинграда, да не раз. И что можно было, уже и забрали. Ко мне вот тоже одна женщина три года ходила, все икону клянчила-выпрашивала. Не выдержала — подарила. Взамен она вот эту доску с намалеванным под святого Михаила Архангела мне сунула. Так что все лучшее уже там лежит.

Я старался узнать у мамы еще что-нибудь о вепсских умельцах.

— Еще на моем веку старики изготовляли хорошие поделки из лосиных рогов, костей других животных — разные украшения: бусы, подвески… — говорю я маме, — а в старину изготовляли всякие вещи из металла, который сами и выплавляли. Я такие вещи видел сам в музеях Ленинграда, Петрозаводска…

— Да, — подтвердила мама. — Из лосиных рогов и костей еще твой дед Ваня, а мой отец, готовили разные штучки: гребенки, гребешки, гребни, ложки, спицы для вязания, броши, иглы для подшивки и ремонта изделий из вязаной шерсти, валенок… А в кузне Гришка, наш деревенский мужик, ковал всякие ухваты, клещи, омеши, кочерги, серпы, косари, топоры, подковы… Да что угодно он мог сковать. А гончары в нашем крае были только на Ояти, в соседнем районе. Там делали не только горшки, но всякие детские игрушки в виде петушков, бычков, лошадок, медведей, лис, кошек… Они тоже старались сделать вещи из глины не как-нибудь, а с толком — украшали их всякими рисунками… Говорят, что и теперь там продолжают делать вещи из глины, да еще красивее…

— Мама, да и сейчас во многих вепсских деревнях можно встретить еще искусных плотников, столяров, людей, умеющих из сосновой лучины, бересты, ивовой лозы, дерева производить всевозможные вещи, широко применяемые в быту…

— Да и далеко ходить не надо. На Берегу живет и поныне Иван Быстров — мастер на все руки…

— И надо, мама, надеяться, что это искусство вепсских умельцев будет и дальше переходить из поколения в поколение и оно никогда не иссякнет.

— Надо думать…

Бывший председатель

Как-то к нам зашел Федор Иванович Торяков, бывший председатель колхоза.

— Терхвут тийле! [12] — сказал он и поклонился чуть ли не до пояса. Широкое лицо расплылось в улыбке.

— Терхвут и синий! [13] — ответила мама и, указав на диван, добавила с вепсской обходительностью: — Садись, побеседуй.

— Сидеть-то хорошо, да вот боюсь, — он указал на тучу, надвигающуюся на деревню, — не испортила бы у меня дела.

— Что, травы где накошено есть? — спросила мама.

— На Ойназое поженка выкошена. И сена-то копенка всего. Вот иду к Ивану Андреевичу попросить коня — вывезти на сарай.

— Сена-то у тебя, поди, уже года на два припасено? — сказала мама.

— Не-е, — махнул он рукой. — Только на зиму-то. А ежели правду сказать, так задумка-то была такая. Дело-то к старости идет. Вдруг незаможется. А от коровушки отстать как-то жалковато.

— Тебе ли, Федор, жаловаться на здоровье. Дня в жизни, верно, не баливал.

— Болеть-то, сама знаешь, когда нам было?

Мама засмеялась. Весело, задорно, как ребенок.

— И правда, Федор. Вот мне тоже болеть некогда было. А ведь болезнь-то другой раз придет и неожидаючи. Как вот раз со мной приключилось. Не попади ты тогда с мужиками рядом, пошла бы ко дну.

— И не говори. Попавши ты крепонько была тогда… Поди, скоро уж будет девяносто, как ты по белому-то свету топаешь?

— Топала Пелагия, тетка девяносто шесть, да на девяносто седьмом неожиданно смерть-то ее и прихватила, а ведь часу в жизни тоже не баливала.

И оба замолчали.

— Да. Поди вот знай, сколько еще жить придется? — первым после долгого молчания подал голос Федор Иванович. — Вот Самсон какой кряжистый мужик был, вовек не баливал, а летось как дерево в бурю свалила его болезнь в один миг. Да и мы с тобой, баба, два века жить не будем, — сказал он как-то даже весело, словно говорил о чем-то совсем не касающемся его. — Но пока живем, о жизни и думать надо. Вот сено нужно бы на сарай достать. Иван-то Андреевич дома али в бегах?

— Кто его знает. Может, где и в поле. Иди гадай. Бригадирово дело сейчас горячее… Вот шефы в Заполье работают, так, может, туда побежал…

По окну ударили дождинки. Федор Иванович подбежал к раме, всполошился.

— Пошел все же дождь-то! — посетовал он. — Не успел, вот незадача. — Он призадумался на миг и вдруг опять заулыбался: — А ладно. Сено у меня в копнушках. Привезу и завтра. Пойдем-ка лучше ко мне, чайку попьем.

— Мы только что из-за стола, — отозвалась мама.

— Будто чашки чая не войдет?

— Хочешь, иди, — говорит мне мама, — а я прилягу малость. К дождю-то что-то голову заломило.

— Может, и к дождю.

— А то идем. Чаю у меня и на тебя хватит, — засмеялся Федор Иванович. — Озеро рядом, а чаю в магазине полнехонько.

— А когда у тебя для людей чего не хватало?

— Людям даешь — сам богатеешь.

— Правда твоя, Федор.

И я пошел к Федору Ивановичу.

Через несколько шагов он остановил меня:

— Ты иди к нам, а я заверну к Марье Долиновой. У меня к ней срочное дельце имеется.

Я сел на крыльцо его дома. Вдоль всей стены и сарая по-хозяйски расставлены, развешены бороны, сохи, дровни, деревянные вилы, грабли, косы, всякие деревяшки — заготовки для косовищ, грабель. На подоконнике крытого крыльца, под лавками лежали топоры, молотки, точильные бруски, напильники, банка с гвоздями, мотки бересты, недоделанное корыто для разделки овощей… Все говорило о том, что здесь живет человек хозяйственный. Таким, пожалуй, он был всегда. Бывало, когда чего недоставало у нас в хозяйстве, отец или мать говорили нам:

— Бегите к дяде Федору Торякову, попросите.

Мы шли к нему и ни разу не возвращались с пустыми руками. «У Федора есть все, окромя, пожалуй, птичьего молока» — так о нем отзывались односельчане.

Пока я рассматривал его хоромы, вернулся и сам хозяин.

— Заставил скучать?

— Не скучал я, а разглядывал ваше богатство. Чего только нет тут. Повесь на стене объявление, что здесь этнографический музей, и каждый свежий человек поверит.

— Хозяйство, брат, вести не бородой трясти, — смеется. — За каждой вещью на деревню не побежишь. Вот и приходится иметь. Да и в деревне вдовы были… война-то, брат, осиротила не одну семью. Нужно было людям помогать. А потом, когда председателем избрали, так тогда, считай, сам бог велел заботиться о них. Ведь руководитель колхоза тот же отец для семьи. Всех и снабжал косами, вилами, граблями. Ну да ладно. Идем-ка в избу. Чего-либо поклюем. Жена-то у меня в Корбеничи в медпункт ускакала еще вчера, так я на эти сутки холостяжничаю.

Он очень скоро собрал на стол. Здесь был рыбный курник, жаренные на сметане грибы. Яйца. Салат из луковых перьев, тарелка свежей малины и черники… Поставил самовар. Уселись мы с ним. Он налил по стакану чая, отпил глоток и стал рассказывать.

— Хозяйство у меня, брат, теперь богатое: две коровы, годовалый бык, два теленка, овцы. А курам жена и счету не знает. Получаем с женой хорошую пенсию, — все это он говорил шутя и посмеиваясь, наводя на столе порядок. — Куда мне деньги девать? Вот коплю на книжку, а зачем они мне там? Детей-то у нас нет. — Сказав это, он тряхнул своей массивной головой и, посмотрев на меня, продолжал: — Теперь в деревне живем, как в городе.

Я сидел и, как ученик, внимательно слушал его.

— Да-а, — протянул Федор Иванович задумчиво и, почесав в затылке, чему-то улыбнувшись, глядя на меня своими большими из-под кустистых бровей светлыми глазами, стал рассказывать дальше: — Считай, живу я в деревне девятый десяток. Может, и до сотни доживу. Что теперь не жить да не радоваться. Здоровье позволяет… Так вот, когда я был еще мал, в деревне не было и десятка домов. С краю от Берега жил старик Медведь. Кряду с ним наш дед Торяк, тогда же всех по прозвищам обзывали, с тем рядом, вон на той горке, где сейчас дом Егора Пальцева стоит, был дом Кулака Федора. Потом подряд стояли дома Братьев Шомбов Ивана да Михаила. Трубки Говроя, Кудряша, Долина и Сормова Арси с Кяги Лексеем. И кажись, все. А к началу последней войны в деревне было уже домов за двадцать. А ежель бы войны не было, так, верно, уже к полсотне набралось бы. Хороший народ в те времена у нас в деревне жил. Веселый, дружный. Зависти меж людьми не было никакой. Потом в колхоз записывались тоже все скопом. Правда, несколько деньков поотнекивались было. Боялись, что все общим сделают. Пугали и люди. Слухи разные пускали. А как заслышали, что как жили семьями, так семьями и жить будут, что только работать вместях будут, чтобы, значит, в деревне не расплодились кулаки и чтоб они на себя людей работать не заставляли, так все и записались. Батько твой, кажись, первым кресты напротив своей фамилии в записной ведомости поставил. С тридцать второго года и работать скопом стали. Да и не привыкать нам было эдак работать. Всю жизнь, считай, деревенские люди к обчей работе приучены были. Лесозаготовки, сплавные работы — это же артельные дела. Потом в деревне то у одного, то у другого всякие скопы скоплялись: ну там печку сбить, сруб дома поставить-поднять, а кто и на сенокос людей собирал, а то урожай собрать. Молотьба тоже артельное дело… Так вот когда в колхозе стали работать, так вроде век вместе были. На покос из деревни выходило до ста косарей…

Федор Иванович вздохнул и углубился в думы, а я тем временем вспомнил годы его руководства колхозом. Помнится мне собрание, когда его избирали председателем.

— Вот что мужики и бабы, — сказал он, когда выдвинули в руководители артели его кандидатуру, — попробую я председательствовать, ежели к делу изменим отношение.

— Что ты имеешь в виду? — крикнул с места кто-то.

— Вот что… — оглядываясь вокруг себя и стараясь заглянуть каждому в глаза. — Ежели работать будете так, как работали при единоличном хозяйстве или в первые дни, когда в колхоз вступили. Тогда голосуйте. Только смотрите, чтобы потом не пожалели.

— Не будем, не будем!

Вот так и стал Федор Иванович председателем. В первое же утро поднялся он еще до петухов, оделся потеплее, осень же на дворе поздняя была, подпоясался ремнем, за который сунул топор, и давай деревню обходить, наряд давать. А что кому делать, он придумал ночью. Спозаранку народ и вышел на работу. И Федор Иванович рядом с ними. Зато в первый же год колхоз с последнего места на первое в сельсовете перешел. О колхозе хорошая весть дошла и до района. На одном большом районном активе Федору Ивановичу предоставили слово. Мол, расскажи, как ты сумел за такой срок колхоз поднять? Он встал за трибуну, оглядел зал да и говорит:

— А решили мы с колхозниками на пустые разговоры времени не терять. Все время отдаем работе. Собрания тоже проводим прямо в поле. Вот весь наш опыт. Одним словом, работаем, как и положено крестьянину. Вместе, дружно и все, в том числе и председатель наравне с колхозниками.

Дружным одобрением встретил зал эти слова Торякова.

Личный пример, да если он добрый к тому же — великое дело. Федор Иванович — мужик трудолюбивый и рачительный. У него в своем хозяйстве каждая вещь на своем месте. И ничто не валяется — все в сборе. Кроме всего прочего, он человек мастеровой. Любую вещь в хозяйстве умеет сделать. Он и жнец, и кузнец, и на дуде игрец. И крестьянскую знает мудрость: «Сани готовь летом, а телегу — зимой». Летом старики вязали у него дровни, зимой же ремонтировали телеги. Когда колхозы объединили, Федор Иванович был избран заместителем председателя, но привычки своей ходить с топором за поясом не изменил. Не сидел в правлении и не дымил папироской, кстати он с роду не курил, а ходил по бригадам и, где понадобилась его помощь, брался сам за работу. Когда же стал здесь совхоз, он еще долго работал бригадиром. Теперь уже несколько лет на пенсии. Но когда есть потребность в его руках, никогда не отказывает — спешит на помощь. Когда, бывало, кто-нибудь спросит у него: «Отчего ты, Федор Иванович, в такие годы так молодо выглядишь?» Он с улыбкой отвечает: «Работа, брат, человека на этом свете держит, а не лень». В этих словах весь Федор Иванович.

В это время загремел гром. Мы одновременно выглянули в окно. Тяжелая черная туча, ворча и громыхаясь, поднялась из-за южного горизонта, загородила солнце. И в избе сразу как-то потемнело.

— Гремит ровно как при артиллерийской подготовке, — усаживаясь на свое место, сказал Федор Иванович. — Вот страшное время было — это война.

— Да, Федор Иванович, страшное. И не приведи господи, чтобы все это повторилось.

— Не приведи господи. Ты хорошо сказал, — он тряхнул большой седой головой так сильно, что густой клок свалился ему на лоб, закрыв глаза. Он пятерней водрузил его на место и продолжал: — А как началась война, я в тот день пахал поляночку в Редукорби. Возвращаюсь домой, а Таня в коридоре как бросится мне на шею с вяком. Я и опешил:

— Что случилось-то, говори скорее?

— Война ведь, Феденька, началася.

— Война? С кем?

— Говорят, немцы напали на нас…

— Этого еще нам не хватало! — крикнул я и побежал к твоему отцу. А он сидит за столом напротив вас, плачет. А в армию призвали меня четырнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года. И попали мы пятеро земляков в шестьсот пятнадцатый артиллерийский полк. Он стоял на Царицыном озере под Тихвином. В августе оттуда направили наш полк под Петрозаводск на Святозеро, что рядом с городом Пряжа. Скоро нас здесь немцы взяли в окружение. Это было в начале сентября. В окружении были четверо суток. Удалось нам из окружения вырваться. При отступлении в Петрозаводск двадцать девятого сентября меня ранило. Раненого перевезли в Шую, потом в Сороку. В деревне Нюхча в новом деревянном доме был госпиталь. Там и лечился. После выздоровления через Вологду, Череповец, Тихвин попал в Волховстрой. Оттуда под Шлиссельбург, в деревню Липки. Это было уже в декабре сорок первого года. Ну, да что я тебе рассказываю. Лучше вот сам взгляни на это. — Федор Иванович достал из сундука пачку грамот и кучу медалей.

Я их с удовольствием и завистью рассмотрел. И предполагать не мог, что он такой герой. Да и сразу после войны как-то не принято было распространяться о своих военных заслугах. Видимо, пережившие такое страшное время люди просто не хотели ворошить прошлого. Наград тоже не носили. И порой рядом с тобой бок о бок жил настоящий герой войны, о котором надо бы было писать и рассказывать всем и каждому, а о нем и знали-то только, что был на войне. Одних грамот с благодарностями у него восемь. Это и за овладение городом и крепостью Людмен (Новогеоргиевск), за Нарвский плацдарм, за овладение городом Бютов, за Гдыню и за Росток… И наконец, благодарственное письмо за подписью маршала Жукова. А там еще и медали «За отвагу», «За боевые заслуги»… Послевоенные грамоты за всякие колхозные и совхозные дела.

— Ну и солдат же ты, Федор Иванович, прямо герой!

— А я и мужик неплохой, колхозник…

Вышел на пенсию Федор Иванович в 65 лет. Это по документам. Но он и сейчас в строю. Стоит слово сказать бригадиру, чтобы Федор Иванович вышел на работу, и он уже бежит. И работает как молодой, с юношеским задором и опытной сноровкой…

Проснувшись рано утром, я хотел идти помочь Федору Ивановичу привезти сено, но он уже возле дома выгружал воз.

Прогулка в лес

— Ишь комарье-то как разыгралось. Не иначе как к вёдру, — встретив меня на крыльце, сказала мама, указывая на тучу поющих свою песню комаров.

С вечера шел дождь, мелкий, нудный. Мама такой дождик называет грибным. Шел он и утром. Но пока мы завтракали, перестал, небо прояснилось.

— А не сходить ли нам, мама, в лес. Давненько я там не бывал, стосковался.

Действительно, выросший в лесу, я и дня не мог прожить, не побывав в нем. А когда приходилось выезжать в город, скучал по лесу.

— Пойдем, пойдем, — ответила мама и быстро собралась.

Мы шли с ней не спеша и вспоминали прошлое. Мы говорили с мамой друг другу: «А помнишь?» — и цепочка памяти, будто ниточка из клубка, тянулась длинно-длинно.

— Временами я вчерашнего дня не помню, — призналась мама, — а тут вспомнилось даже то, что было в далекой молодости.

Да. Свойство памяти чудесное. Есть на свете люди, у которых память очень цепкая, сильная. Такой человек помнит все мелочи своей жизни, прочитанные книги… в жизни я встречался с такими людьми и всегда удивлялся им.

Блеснула в эти дни памятью и мама. За долгую жизнь среди вепсов мне приходилось слышать множество всевозможных примет, разного рода мудростей по всякому поводу, но я помнил их очень мало. Мама же за один раз рассказала мне их столько, что я еле успевал их запоминать. Вот некоторые из них:

«Кошка поднимается на печь летом — к холоду». «Сосульки длинные — весна будет длинная». «Камень мокрый — к непогоде». «Паутина на траве — к хорошей погоде». «Кошки скребутся — к дождю». «Гуси улетают — жди снега». «На натертую ногу или нарывающий палец прикладывают папоротник, он вытягивает жар». «От головной боли используют высушенный лесной хмель». «При кашле и простуде пьют чай, заваренный из высушенных корочек морошки, или настой брусничного листа, запаренного без воды в чугуне в горячей печи». «На нарыв кладут лепесток мать-и-мачехи, намыленный мылом». «При сильных болях в животе едят можжевеловые ягоды». «При ломоте в костях выпаривают герань и прикладывают к больным местам». «Собранные травы надо оставить на ночь на земле, чтобы их хорошенько смочила роса…»

Утро следующего дня на самом деле оказалось теплым, солнечным. И мы с мамой опять направились в лес.

— Люблю я, сынок, по лесочку ходить-бродить. Ох, и люблю, — призналась она. — Здесь вроде ты в гостях у добрых хозяев. Все двери открыты. Все угощения для тебя. Не ленись только. Ешь, пей, собирай впрок.

Мы подошли к Сильмсо, и мама смело завернула на болото.

— Идем чернички поедим.

— Какая здесь черничка, когда, поди, десятки человек уже перед нами побывали…

— Ты молчи и иди себе. И для нас найдется.

На самом деле с краю по одной-две, а чем дальше в глубь болота, то все больше и больше попадались нам сочные и вкусные ягоды. И я удивлялся:

— Неужели сюда никто не заходил? Болото-то рядом с деревней, никак не обойти его…

— Болото-то, сынок, рядом. Ягодки — те прячутся так, что иному они за комки моха покажутся… Ты замечал иножды: в лесу ходишь и собираешь грибы. Одному они не попадаются, а другой по тому же следу идет и собирает их.

— Истинная правда, — отвечаю. — Ходили мы на днях с Верой за ними. Она ходила по моему следу и клала в корзину гриб за грибом, а я их не видел. Она собрала полную корзину, я же пришел с пустой.

— Вот, вот, вот, — подтвердила мама. — Что я тебе говорила? Природа, сынок, любит во всем порядок.

По болоту росла не только черника. Была здесь и голубика, и клюква, правда, еще не спелая. По сухим кочкам попадались кисти поспевающей брусники.

Мы по крутому склону боковины поднялись на обросший кустами и мелким березняком увал. Я присел на осиновый пень.

— Давай немножко посидим. Дыхание что-то запирает.

Мама посмотрела на меня внимательно:

— Раненько это у тебя… А я, час сказать, этим не страдаю. — И присела рядом на упавшую березу. — Поляночка-то эта дяди Васи Чистякова, — заговорила она, отдышавшись. — Ровно сто лет старичок прожил. Да, правду сказать, человеком был очень ладным. Такую длинную жизнь прожил, а худого слова о себе не оставил. Самое его плохое слово было: «Ой, ты бес, ты бес». И это-то слово говорил не зло, даже ежли и сердился. А шутник какой был! Уж не пройдет мимо ни ребенка, ни взрослого, чтобы не пошутить. Но шутки у него были не злобны, а скорее добрые. Есть люди, которые смотрят, как бы укусить шуткой другого человека, а то над его недостатком посмеяться. Этот же пошутит всегда об чем-нибудь постороннем. Другой раз скажет ребенку, который отчего-то плачет: «Смотри-ка, как облачко-то пляшет, а ты плачешь». Или: «Гляди-ко, гляди-ко, как солнышко-то улыбается. Улыбайся и ты». А то больше шутит про себя. Другой раз увидишь его с палкой в руках и скажешь ему шутя: «Что-то сегодня, дядя Вася, не на Вороном, а на суковатке поехал». Он улыбнется и скажет: «Да пускай Вороной сегодня отдохнет». Дядя Вася до девяноста пяти лет проработал в колхозе. И работал только на лошади. «Отберут у меня сивку-бурку — и я умру, — говорил он. — Только благодаря лошади я и держусь на этом свете». Зимой, летом, осенью, весной — всегда на лошади. Только повозку меняет. Утром иножды начинает запрягать лошадь, так подумаешь, что он уснул. Час, а то и дольше возится вокруг нее. У другого человека раз-два и упряжка готова, а дядя Вася запрягать не торопится: пока не проверит всего, не подгонит сбруи по телу, чтобы нигде комар носа не поточил, все вокруг лошади проходит. Чтобы уж ни одна лишняя мусоринка не мешала. Зато никогда с возом в дороге не сиживал. Воз тоже укладывал очень медленно. Ежели, скажем, возит сено, то так уложит, утопчет, что ни одна сенинка с его воза не свалится. Возы возил небольшие, чтобы не перегружать лошадь. Лучше лишний разочек съездит.

До войны мужики ездили в подводы аж в Тихвин. У большинства на дорогу уходило четверо суток. Дядя Вася всегда ездил целую неделю. А если, бывало, его упрекнет продавец, почему, мол, долго, он с улыбочкой ответит тому: «Я же ездил не на бревне, а на лошади. А она с душой. Зачем же ее без ума-то гнать буду?»

Дядя Вася любил лошадей, а те в свою череду его. Раз он в дороге заболел, да так тяжело, что даже потерял сознание. А погода была вьюжная, снежная. Так лошадь не остановилась на дороге, а ночью по заваленной по колено снегом дороге привезла его домой из самого Пашозера…

А то, вот, хочешь, сказку расскажу тебе, тоже с давних пор помню.

Как Аким от лени отвык

В семье крестьян Ивана да Марии в Корбое был единственный сын Аким.

Родители сына жалели, и Аким с утра до ночи слонялся без всякого дела по деревне.

Вот стукнуло Акиму десять лет. Отец и говорит ему: «Пойдешь с нами хлеб убирать». — «Вот еще что выдумали!» — «Ну дак, сынок, не будешь же всю жизнь на нашей шее сидеть… Мы же не вечные». — «А там видно будет».

Прошло еще немного времени, и как-то совсем неожиданно для Акима родители померли.

Делать нечего. Пришлось ему за дела приниматься: печку топить, корову доить, в поле работать… А работать-то Аким не привык. Поедет пахать, лошадь пустит гулять, а сам под куст завалится — дрыхнет. А то выйдет с литовкой на прокос, все по сторонам глядит. А увидит зверька или птичку — возгрустнет, позавидует: «И чего я зверем не уродился!»

С ленью-то своей Аким не запас к зиме ни кормов для скотинки, ни хлеба себе. Лошадь да корова от бескормицы подохли. Барахлишко, что у родителей было добыто, проел. Было уже однажды с корзиной по миру пустился, да стыд удержал. И пошел он раз поутру, куда ноги вынесут. Вот идет он по дороге лесной без мысли в голове. Мимо пробегает волк. Он и позавидовал: «Хоть бы кто превратил меня в волка!» Да видать, сказал в неурочное время. Не успел он так вымолвить, как перед ним встало диковинное существо: тело медвежье, лицо человечье, ноги птичьи, вместо рук крылья.

«Ты желал быть волком, так будь им!» — сказал он, топнул лапами, хлопнул крыльями, произнес какие-то волшебные слова, дунул на Акима — и тот не успел рот открыть, как превратился в волка.

Бежит по лесу, зубами пощелкивает, по-собачьи завывает.

Есть ему захотелось. Притаился он за вересковым кустом, стал ждать: не зазевается ли какой зверек? Долго ждал. Наконец увидел зайчика. «Вот я тебя сейчас!» — думает. А когда зайчик подошел к нему поближе, Аким-волк щелк зубами и бросился на него.

Но зайчик, увидя волка, не растерялся, скокнул — и в обратную сторону. Да так быстро дал тягу, что Аким-волк только его и видел. Волк злыми глазищами туда-сюда водит-поглядывает. Нигде зайца нет. Сел на задние лапы, взвыл от злости. Да и как ему было не злиться: какой-то там зайчонка с носом оставил. Пустил Аким-волк слезу и потрусил дальше. Скоро повстречался ему лосенок. «Ну, этот-то теперь будет в моих зубах!» — подумал — и мах к лосенку, чтобы зубы свои тому в горло запустить. Ну тут тоже у него ничего не вышло. Рядом, за ивовым кустом, стояла мать. Она как двинет волка задними ногами, да так ловко, что волк, как мячик, отлетел в сторону и растянулся на земле. Долго волк приходил в себя. А как опомнился, стал облизывать больное место. Затем встал и побрел дальше. Голод не тетка. Не хочешь, да побежишь. А волка только ноги и могут прокормить. Бежит и думает: «А не пристать ли к волчьей стае? Может, в ней мне легче будет кормиться?» Раз он привык жить за счет других, так и тут хочет выгадать.

Скоро не скоро, но все же он встретил волчью стаю. Хвостом завилял, головой покачал — ластится. Вот волчья стая остановилась. Сели волки на задние ноги, воздух нюхают. К Акиму-волку подходит матерый волчище, вожак. Обошел вокруг него, обнюхал, а потом как ощетинится, да как набросится на него, да давай трепать. Видать, почуял человечий запах. Аким-волк не знал волчьих повадок. Освободился он от волчьих зубов да сам хотел волка куснуть. Но тут к нему бросилась вся стая. И полетели от Акима-волка клочья шерсти да мяса. Каким чудом он уцелел, понять и сам не может. А когда опомнился, отполз в глухую еловую чащу, сел под корни упавшего дерева и целую неделю вылизывал свои раны.

Сухой, кожа да кости, обессилевший, голодный, побрел он по лесу. Идет, от ветра шатается. Нигде никакой пищи не нашел и надумал сходить в деревню, там чем-нибудь поживиться.

Пришел в деревню. Так на окраине встретил собачонку, обрадовался, стал к ней ластиться. А как только оказалась собачонка рядом с ним, он оскалился, чтобы запустить зубы в тело бедняжке. Но опять не повезло. Вышел из дома хозяин и, увидев волка, с палкой бросился на него да хватил обессилевшего. У Акима-волка из глаз даже звезды посыпались. Ударь хозяин еще раз, Аким-волк бы околел.

Вернулся он в лес, сел под заветную ель, горючими слезами облился. Снова человеком стать хочет.

«Чего это расплакался-то?» — слышит рядом ехидный голосок.

Поднял глаза Аким-волк. Пред ним Мец Ижанд.

«Хочу снова стать человеком…»

Леший тряхнул головой: «Рано еще… Ты этого не заслужил». — «Ну, тогда помоги мне превратиться хотя бы в птицу»… — «Вот это можно».

Леший топнул лапами, хлопнул крыльями, прошептал какие-то волшебные слова, дунул на Акима-волка — и тот превратился в дрозда.

Махнул крыльями Аким-дрозд и поднялся в воздух. Вот радости-то было у него!

Летит — песню поет. С неба на поля, леса, покосы, озера, болота, деревни смотрит — любуется. Вся лесная и человечья жизнь у него на виду как на ладони…

Летит, мошек на лету хватает. Сытый, счастливый…

«Теперь я заживу, — думает, — никаких тебе забот-хлопот».

Весною дело-то уже было. Птицы в родные края возвращались с дальней зимовки.

Прилетел он к своей родной деревеньке, сел на ивовый куст на берегу озера, песенку запел. Слышит, ему кто-то подпевает. Оглянулся вокруг. На каждом кустике дрозды сидят по парочкам. Оказалось, что они в брачные игры играют. Скоро к нему на сучок присела дроздиха, свою любовную песню запела.

Не выдержало сердечко у Акима-дрозда, влюбился.

Вспорхнула дроздиха с куста, и он подался за ней. А там они скоро на ивинке, склонившейся к самой воде, гнездышко устроили. Дроздиха яичек наложила, села птенцов выводить… И вот тут-то кончилась у Акима-дрозда легкая жизнь. Пока дроздиха птенцов выводила, разочку с гнезда не поднялась. Пришлось Акиму-дрозду чуть ли не сутки кругом ей червяков дождевых таскать. А дроздиха — птица прожорливая. Ну а когда появились птенцы, работы ему прибавилось. Надо было кормить не только саму дроздиху, но еще и птенцов. Дроздиха, его супруга, опять, пока из гнезда не выпорхнули птенцы, никуда не вывалила. Все сидела в нем. Супругу же своему продыху не давала. Чуть тот зазевался — она грудью своей вытолкнет его из гнезда, сердито выкрикнет: «Не рассиживай, тащи корм. Видишь, детишки плачут…»

Радостно вздохнул Аким-дрозд только тогда, как птенцы из гнездышка вылетели, сами себе корм стали добывать.

Но не успел он прийти в себя, как наступила осень. Надо было лететь в далекие страны. Вот где он снова горюшка-то схватил! Дождь не дождь, гроза не гроза, ветер не ветер, а он должен лететь. От ежедневного изнурительного полета под крыльями образовались большие кровяные мозоли. Многие птицы погибли в пути. Но Аким-дрозд все же долетел в теплые края. Тем более, зимуют-то дрозды рядом, в Крыму.

Опять не успел он прийти в себя и пообкормиться после дальней дороги, как наступила пора возвращаться в родные края.

Летит и думает: «Только доберусь до дома, сразу попрошу лешего, чтобы он сделал меня человеком. Верно, я уже заслужил это?..»

С большим трудом, с разными приключениями, но все же однажды ранним утром оказался снова возле своей деревеньки. Уселся на сучке заветного дерева, зовет к себе лешего.

Наконец является тот. Но не обрадовал Акима.

«Нет, милый, тебе еще рано думать об этом. Вот побудешь еще в шкуре мурашика, тогда посмотрим…»

Леший топнул лапами, махнул крыльями, прошептал какие-то волшебные слова, дунул на Акима-дрозда — и тот тотчас же превратился в обычного мурашика.

Аким и обрадовался. Мурашику все же легче, чем, скажем, медведю, думает. Бегай по своим ниточкам-дорожкам, кормись — не ленись.

Но на самом деле оказалось все сложнее… В муравьиной семье каждый мурашик свои заботы имеет. Один себе подобных выводит — это мать-«царица», второй их нянчит, третий корм для них носит, четвертый охраняет муравейник, пятый пасет тлей, которых мурашки доят… Аким попал в доставщики корма. Это самая трудная работа. Другой раз приходится тащить тяжелее себя в десять, а то и больше раз груз. И на дороге не бросишь. Увидят, по шее надают… А работа эта опасная — постоянно находиться в пути. Муравьев топчут ногами звери, люди, птицы… В муравьином доме копается медведь, другие животные… А человек заманивает муравьев в бутылку, потом в теплой печке топит их и добывает таким образом масло, которым лечится.

Вот так раз Аким-мурашик попал в рот медведю. Хорошо, вместе с муравьями он взял в рот сучок и пришлось ему его выплюнуть. Вместе с сучком он тогда выплюнул и Акима-муравья. Другой раз чуть было не угодил в жаровню. Женщина засунула бутылку в муравейник, и Аким-муравей нечаянно залез туда темной ночью, возвращаясь с добычей. Но тут его спасло то, что женщина слабо закрыла горлышко льняной тряпицей, и ему удалось выбраться и вернуться к своим. А потом когда он по сырой осенней дороге добирался домой, то его ногами топтали и люди и звери. Хорошо, дорога была мягкая.

Дождался с горем пополам Аким-муравей в муравьином подземном царстве весны, выполз однажды теплым солнечным днем из глубокой норы и сразу — под заветное дерево.

Позвал он к себе лешего.

На сей раз он явился совсем скоро.

«Ну, — сказал весело, — я надеюсь, что ты, наконец, понял, что „не почешешь — и пупырь не вскочит“. Так говорят твои вепсы?» — «Понял, понял… Сам буду помнить и всем людям накажу: „Земля дармоедов не кормит. Что землю красит солнышко, а человека труд“».

Леший топнул лапами, махнул крыльями, прошептал какие-то волшебные слова, дунул на Акима, и стал Аким человеком.

«Помни, — наказывал леший ему на прощание, — если ты человеком родился, то постарайся остаться им до самой своей смерти».

Закончила мама свой рассказ, и мы направились дальше. Главной нашей целью было набрать боровичков для сушки. Подберезовиков, подосиновиков в том году было очень много, и мы уже засолили их ведра два. И мама решила провести меня по местам, где любят расти белые грибы. От поляночки мы повернули к Чухушкам и через несколько минут, подобрав по нескольку боровичков, оказались на краю вновь разделанного поля. Мама опять остановилась, о чем-то взгрустнув, заговорила:

— Раньше, да ты, верно, помнишь это, тут располагались поляночки многих хозяев. Вот на этом месте, где мы стоим, была поляночка твоего деда. Тут неподалеку были полянки Шомбоева, Долиновых, Беловых. Всего, наверное, с десяток полянок. Кто на них с песнями работал, кто с шумом. А меж собой соседи дружны были. На обед все вместе собирались. Разложат у кого что есть и едят с краю. Помогали и в работе друг дружке. Бывало, кто первый кончит на своей поляночке, идет соседу помочь. Нечего сказать — дружно жили. Я разговор-то к тому веду, — продолжала мама, — раньше те поляночки звались Гришкина, Федорова, Ешоева, Афонькина, Ванина. И когда мы ходили сюда за грибами или ягодами, то вспоминали и бывших их хозяев. Как вот мы сейчас с тобой их вспомнили. Для молодых же теперь это место называется Реду-корьб, по-русски «Грязный лес» значит. Тех же людей, что жили переже их, они не помнят. Значит, память о них сохранится, только пока мы будем живы. Мы умрем, и вместе с нами умрет память о них. А ведь те люди разделали поляны, покосы, плодили людей, сплавляли лес по рекам. Сколько было смелых да удалых! Каждый чем-то да славен был, один мастерством своим, другой чудачеством… Через вот такие поляночки люди передавали потомкам память о них. Я вот никогда не видела старика Синика, а через поженку на конце озера знаю, что жил такой, даже каким он был — знаю. А старик он был интересный тем, что переже чем что-то сделать себе, делал людям. И в первую голову безлошадным вдовам, а потом себе. И все без платы. Вина старик не пил, табаку не курил, скверных слов не говорил. Вот какой человек был…

Мама вздохнула, посмотрела на меня и добавила:

— Многие годы наши деды и отцы, а потом и мы, их дети, обживали эти земли: резделывали поля, покосы, строили дома, проводили дороги, рожали детей. Любим мы, сынок, эти края. И век здесь жить людям.

— Правда, мама, — ответил я.

Примечания

1

Калитка — вид пирога.

2

Ведхийне — водяной.

3

Мец Ижанд — леший.

4

Носара — пескарь.

5

Тедай мезь — знахарь.

6

Коди Ижанд — домовой.

7

Шовгунок — мешок; дергунок — кнут; коканец — колоб; суримканец — калитка с ячневой начинкой.

8

Тарковитый — аккуратный.

9

Своя душа.

10

Бракер — помощник мастера на лесозаготовках.

11

Кропаши — пироги.

12

Здоровья вам.

13

Здоровья и тебе.

Content

Василий Андреевич Пулькин
Возвращение в сказку

От автора

Мама

Первый учитель

Снегири

Тетя Дарья и дядя Федя

Дядя Егор

Объездчик

Дедушка-мамаша

Медведевы

Сокровенное

Мастер

Бывший председатель

Прогулка в лес

Как Аким от лени отвык

Примечания