Марджи Фьюстон

Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи

Margie Fuston

Vampires, Hearts & Other Dead Things

* * *

Published by arrangement with No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

Печатается с разрешения Margaret K McElderry Books, An imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division и литературного агентства Andrew Nurmberg

All rights reserved

Copyright © 2021, Margie Fuston

© Кинчина Д., иллюстрация на обложке

© Коваленко В., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Я не знаю, как жить в мире, который заставляет тебя делать такой выбор, который отнимает у тебя все. Я не вижу в этом смысла.

Баффи – истребительница вампиров

«Будь сильной, как Баффи», – я мысленно повторяю эту мантру, глядя на яркие флуоресцентные лампы. Но все, о чем могу думать, – это эпизод, где умирает мама Баффи и на экране без конца показывают, как она лежит с широко раскрытыми глазами. Я пытаюсь представить, как бы после смерти выглядел папа. Он бы лежал с открытыми глазами или закрытыми?

Я прикусываю щеку изнутри. «Будь сильной, как Баффи».

С натянутой улыбкой перевожу взгляд на папу на тот случай, если он наблюдает за мной. Но он не смотрит на меня. Он опирается на подлокотник чересчур большого инвалидного кресла – единственного, которое стояло в вестибюле больницы. Папа всегда был высоким и худым, но теперь кажется, что на широком сиденье могли бы поместиться трое таких, как он.

Когда у него только обнаружили болезнь, больница предложила нам инвалидное кресло, оплаченное по страховке, чтобы мы могли отвезти папу домой, но тогда он покачал головой и улыбнулся. «Нельзя показывать раку ни малейшей слабости», – сказал отец, подмигнув мне, и мы оба рассмеялись. Мама хотела взять кресло, но мы ее отговорили.

Сейчас никто не шутит.

Бумага, покрывающая смотровой стол, шуршит, когда я ерзаю, чтобы устроиться поудобнее. Моя левая нога омертвела. То есть онемела. Она не мертвая.

Мама переводит на меня взгляд холодных голубых глаз, и я замираю. Она хотела, чтобы я осталась дома, уверяла, что мое присутствие не понадобится. Не знаю, беспокоится она обо мне или о том, как мои эмоции могут повлиять на папу, но маме давно пора понять, что я могу скрывать свои чувства так же хорошо, как и она.

Папа ловит мой взгляд и проводит рукой по редким клочкам волос, которые химиотерапия у него еще не отобрала.

– Я все еще похож на графа Дракулу? – спрашивает он, и его губы растягиваются в подобии усмешки.

До рака у папы было круглое лицо, густые брови и черные волосы, которые он не по моде зачесывал назад, за что мама постоянно его дразнила. Но ему это нравилось. Он выглядел точь-в-точь как Бела Лугоши, хрестоматийный образ Дракулы. Мы постоянно шутили, что папа – давно потерянный родственник Лугоши.

– Возможно, сейчас ты больше смахиваешь на Кристофера Ли.

Ли сыграл Дракулу после Лугоши, и его прическа была не такой великолепной.

Папа фыркает, звук получается мягким и слабым.

– Даже Джеральд сейчас выглядит лучше меня. И вообще, у меня больше общего с графом Орлоком. – Отец ухмыляется, по-настоящему ухмыляется. В уголках его глаз появляются морщинки, как бывает, когда он рассказывает шутку, над которой уже смеется, и ждет, что я оценю его чувство юмора.

Я смеюсь. Мы с папой – знатоки вампиров. Мы как минимум по десять раз смотрели все существующие фильмы о вампирах, сериалы и даже документалки. У нас принято шутить о нежити. Папа даже упомянул Джеральда. Я думала, он забыл, какой сегодня день, но, возможно, и нет. Конечно, ему не удалось приготовить поутру свои коронные вампирские блинчики с нарезанной клубникой в качестве кровавых клыков, но мы могли бы отпраздновать позже.

Я вглядываюсь в папино лицо в поисках каких-нибудь признаков того, что он помнит. Ничего.

Я понимаю, что все еще смеюсь, и умолкаю. На глазах слезы, и я даже не помню, как дала им волю.

Папа перестает смеяться вслед за мной. Его лицо расслабляется, а взгляд уплывает в сторону. Сейчас он часто так делает. Мне интересно, о чем он думает или, наоборот, пытается не думать, как иногда делаю я.

Мама по очереди смотрит на нас, словно совсем не понимает. Морщит лоб, глядя, как я вытираю глаза, но ей не нужно беспокоиться. Я по-прежнему держу себя в руках.

Каково бы нам было без папы? Остались бы только я и мама – два человека, которые не понимают друг друга. Нас всегда связывало именно его присутствие. Иногда мама улыбается одной из банальных шуток отца или даже смеется над одной из моих, если он подталкивает ее к этому. Папа – тонкая нить между нами.

Я откидываю голову назад и снова моргаю от яркого света.

Дверь со щелчком открывается, и входит папин онколог. Он молод, выглядит как профессиональный теннисист, и это не перестает меня беспокоить. Когда я вижу его рядом с отцом, то ощущаю некую несправедливость. Мне нужен древний доктор, который должен был уйти на пенсию десять лет назад.

– Дэвид, как дела? – Врач пожимает папе руку, не дожидаясь ответа. Это такой нелепый вопрос. Весь мир знает, как у него дела.

Доктор пожимает мамину руку, а затем мою. По крайней мере, он милый. Он всегда замечает мое присутствие и признает, что я – взрослая и могу справиться со всем, что он вываливает на нас… в отличие от мамы, которая всегда смотрит так, как будто ждет, что я сломаюсь.

Врач подтягивает к себе стул на колесиках.

– Химиотерапия перестала действовать, – сообщает он. Никакой вступительной речи, никакого разглядывания бумаг, перед тем как заговорить, никакого вздоха перед плохими новостями. Он сразу выкладывает информацию, не оставляя нам времени собраться с силами.

Молчание затягивается, и если его никто не нарушит, то, возможно, мы сможем остаться в этом моменте навсегда и отказаться признать то, что сказал доктор. Но тут мама кивает, и сказанное становится реальностью. Мои родители держатся за руки, переплетая пальцы, как влюбленные старшеклассники.

Мое предательское сердце ускоряется, бьется быстрее, чем кажется возможным. Адреналин заполняет меня, требуя, чтобы я боролась, но с чем? Я делаю вдох за вдохом, успокаивая свое тело, приказывая ему не бояться. Папа все еще здесь. Он прямо передо мной. Ничто не кончено, пока все не закончится. Так папа меня учил.

Я качаю головой, но никто этого не замечает.

– Каков следующий шаг? – спрашиваю я.

Все поворачиваются ко мне. Мамины глаза пусты, но на щеке дергается мышца, и мама не может выдержать моего взгляда. По папиным глазам читать труднее. В них таится печаль, но также и облегчение. Облегчение убивает меня. Как папа может испытывать это чувство?! Неужели он не понимает, что это будет означать для нас?! Мы никогда не сможем попутешествовать вместе, как планировали, – посетить места, где снимались наши любимые фильмы, или места, где зародились мифы о вампирах. Мы больше не будем ходить на полуночные показы новых фильмов о вампирах. Мы не будем после этого пить шоколадные коктейли в круглосуточной закусочной «У Дэнни» и рассуждать, насколько точно образ вампира в этом фильме соответствует общепринятым знаниям о вампирах. Я не буду делать все это без папы. Не буду! Он должен это осознать. Я ловлю его взгляд, и папа едва заметно кивает мне. Он все понимает, но выглядит таким усталым. Как человек, который больше не может бороться, независимо от того, сколько он потеряет, если капитулирует. В глазах щиплет, и я больше не могу смотреть на него.

Я поворачиваюсь к доктору, который сохраняет спокойное, терпеливое выражение лица.

– Больше тут ничего не поделать, – отвечает он.

– А как насчет проведения клинических испытаний? – спрашиваю я.

Врач медленно качает головой.

– Болезнь прогрессировала, на данной стадии для нас это невозможно.

Его «для нас» выводит меня из себя. Отнюдь не «мы с ним» проходим через это. Сегодня вечером он отправится домой и поиграет в теннис, или посидит перед телевизором с пивом, или поцелует свою хорошенькую супругу. Он не видит боли, которую испытывает мой отец круглыми сутками, каждый день. Он не имеет к «нам» отношения.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь подавить страх, постепенно заполняющий пустоту где-то в районе живота. Папа еще не умер. Я без конца мысленно повторяю эти четыре слова.

– Сколько осталось? – спрашивает мама.

– Месяц. Может, меньше.

Если бы рак поджелудочной железы был вампиром, это был бы не холеный Лестат[1] и определенно не сверкающий на солнце Эдвард. Нет, это была бы орда вампиров из фильма «30 дней ночи» – безжалостная, кровавая, способная стереть целый город с лица земли.

Хотя нет, даже это сравнение не подходит. Рак настолько безжалостен, что даже самые жестокие из вампиров не могут с ним сравниться. Рак не торопится. По крайней мере, горожане из фильма «30 дней ночи» умерли быстро: несколько мгновений ужаса, а потом – бум, ничего. Такая смерть наверняка лучше. Любая смерть лучше, чем смерть от рака.

Двести сорок шесть дней – и отсчет продолжается.

– У вас есть ко мне вопросы?

«Почему?» Это слово снова и снова прокручивается у меня в голове. Но на этот вопрос никто никогда не отвечает. Даже Бог, а ведь папа говорит, что у Бога есть ответы на все вопросы. Я уверена, что доктор тоже не сможет дать мне ответ.

Папа пожимает руку доктора и благодарит его. Я не совсем понимаю, за что папа так благодарен врачу, но он всегда такой – умеет найти повод для благодарности там, где для меня это кажется невозможным. Раньше меня это восхищало, но теперь хочется схватить папу за плечи и трясти до тех пор, пока он не признает, что сейчас нам не за что быть благодарными.

Я выкатываю папу из больницы в инвалидном кресле, стараясь не натыкаться на острые углы, но он не раз ударяется ногами, и мама просит меня быть осторожнее. Папа, кажется, ничего не замечает.

По возвращении домой отец устраивается там, где теперь проводит большую часть времени: на больничной койке, установленной в спальне для гостей. Папа утверждал, что мамин храп не дает ему спать по ночам, и мы смеялись над этим, но я знаю, что он сделал это ради нее. В последнее время он часто стонет во сне – наверное, не хотел, чтобы мама слышала. На мой взгляд, ей следовало бы немного поспорить с папой по этому поводу, но мама просто отпустила его.

Она слишком легко все отпускает.

Уложив папу на койку, она сразу же дает ему капли морфина: никогда не забывает проследить, чтобы он принял дозу лекарства. Мама заботится о папе с эффективностью хорошо запрограммированного робота, но сегодня она сбавляет обороты и укрывает его до подбородка моим старым одеялом с изображением героев мультфильма «101 далматинец». Папа считает его самым удобным одеялом в доме. Мама порывалась выбросить это одеяло как минимум дюжину раз, но папа не позволял ей.

Мать кладет руку на выцветшее изображение одного из щенков и наклоняется, прикасаясь губами к папиному лбу.

Я смотрю в телевизор невидящим взглядом. Обычно мама так не поступает. Значит, что-то изменилось.

– Анна, – тихо зовет папа, когда мама отстраняется от него, – ты хочешь поговорить об этом?

Мама слегка откидывается назад, как будто готова рухнуть ему на грудь от малейшего толчка.

Желудок сжимается, и я мысленно начинаю перечислять все фильмы о Дракуле от самых старых до самых новых. Я не могу наблюдать, как моя мать дает слабину. Она никогда не поддается эмоциям, и если сейчас потеряет самообладание, реальность неумолимо обрушится на нас. Но в то же время я не могу выйти из комнаты, иначе это будет моим признанием того, что все происходит на самом деле.

Но мама делает глубокий вдох и выпрямляет спину.

– Я в порядке, любовь моя. – Она пальцами сжимает одеяло, а затем отстраняется. Твердый взгляд встречается с моим, и мама кивает. Значит, мы по-прежнему вместе противостоим этому. Ничего не изменилось. Мы не собираемся сворачиваться в рыдающие клубки горя, пока папа еще здесь.

Мама уходит, и я не даю папе шанса спросить меня, хочу ли я поговорить.

– Ты хочешь спать? – спрашиваю я.

Он качает головой, хотя уже клюет носом.

– Отосплюсь, когда…

Папа умолкает на середине фразы, но я знаю, что он хотел сказать. «Отосплюсь, когда буду на том свете». Раньше он спал по шесть часов в сутки и все равно по утрам был самым веселым человеком в доме, с бьющей через край энергией жарил бекон или яйца и переворачивал черничные блинчики. В ранние годы я считала папу вампиром, потому что никогда не видела его спящим. Подрастая, я продолжала спрашивать, уверен ли папа, что не является нежитью, и он усмехался, приподнимая кустистую бровь в классическом взгляде Дракулы. Я смеялась так сильно, что капли апельсинового сока стекали по подбородку, Джессика закатывала глаза, а мама вздыхала. Но на лице мамы, пока она ела свою яичницу-болтунью, мелькал намек на улыбку.

Папа не вампир. Если бы он был нежитью, то все еще мог бы шутить о смерти. Я бы хотела, чтобы он произнес эти слова, чтобы мы могли посмеяться, как будто это ничего не значит.

Но все невысказанное между нами занимает слишком большое пространство в этой слишком маленькой комнате.

Я сглатываю, беру пульт от телевизора и нажимаю на кнопки, переключая программы. По каждому каналу показывают какой-то специальный выпуск, связанный с вампирами.

Сегодня десятая годовщина того дня, когда Джеральд Дюран объявил миру, что он настоящий вампир. И я не имею в виду одного из тех пьющих кровь людей. Я имею в виду бессмертное порождение ночи.

Джеральд был невысоким и худым, с жидкими черными волосами, которые спадали на впалые щеки, когда он не заправлял их за уши. Его одежда была разномастной – современные брюки, парчовый жилет с выцветшей золотой вышивкой, пожелтевшая белая рубашка с оборками на шее и запястьях – коллекция предметов из разных эпох, без особого внимания к тому, как они сочетаются. Но, несмотря на все это, он держался как принц, когда сидел в кресле напротив Лестера Холта и застенчиво улыбался в ответ на вопрос, скольких людей убил. Он сказал, что количество не имеет значения – важно то, что он не убивает их в настоящее время и что вампирам давно пора открыто и мирно жить с людьми.

Папа, Джессика и я неделями безотрывно сидели перед телевизором, наблюдая за всем происходящим с открытыми ртами и игнорируя протесты мамы, что мы слишком молоды для этой чуши. Ничто не могло оторвать нас от просмотра, потому что все мы в этом доме уже давно стали заядлыми любителями вампиров… за исключением мамы, которой никогда не нравилось то, что она считала вымыслом. Папа всегда был одержим вампирами, и в его кабинете висели постеры классических фильмов с Белой Лугоши[2] в различных угрожающих позах, обычно со сведенными бровями или рукой на шее женщины. Мы с Джессикой прокрадывались внутрь и глазели на них, иногда придумывая истории в продолжение увиденного. Ей больше всего нравилось изображение Лугоши с вытянутыми руками, как будто он мог дотянуться и схватить тебя. Мне всегда казалось, что на этом снимке он выглядит забавно, а не страшно. Однако моим любимым был постер к фильму «Пропащие ребята». Мне нравилось, как Дэвид ухмылялся мне, словно таил какой-то секрет. Я хотела узнать его тайну.

Когда были маленькими, мы умоляли папу позволить нам посмотреть эти фильмы с ним, и иногда он показывал нам какой-нибудь отрывок – но большую часть времени нам оставалось довольствоваться мультфильмом «Маленький вампир».

Я хотела, чтобы вампиры были настоящими, поэтому Джеральд меня не пугал. Я была ребенком, который уже верил в призраков, фей и невозможные вещи, поэтому он вызывал во мне лишь восхищение. Мир был таким, каким я всегда его себе представляла: огромным и полным возможностей.

Но не все так думали. Большинство людей считали, что Джеральд устроил тщательно продуманный розыгрыш. Но потом он вонзил нож себе в грудь в прямом эфире, и весь мир наблюдал, как заживала рана. Все хотели встретиться с ним и задать вопросы, хотя он никогда не давал прямых ответов. Вслед за ним в прессу обратилось и несколько других вампиров; казалось, что все изменится.

Но потом в Париже, недалеко от того места, где жил Джеральд, пропал ребенок. Всеми овладела паника, а в таких случаях люди выплескивают ярость на неизвестное, потому что это легче, чем столкнуться лицом к лицу со страхом и болью. Во всем обвинили Джеральда. Он исчез. Вампиры растворились в ночи так же быстро, как и появились.

Теоретически признание существования вампиров изменило мир. Много лет я мечтала о том, что какой-нибудь ребенок-вампир переедет в квартиру по соседству. Мы вдвоем ездили бы в автобусе, изучали математику на кладбище после наступления темноты. Возможно, в моей школе организовали бы ночные занятия… Захотело бы бессмертное существо вообще посещать школу? Вероятно, нет. Но это не мешало мне мечтать.

На самом деле ничего существенного не изменилось.

Чего не сказать о нас с Джессикой. Я стала еще больше одержима вампирами, а у нее пропало желание придумывать истории вместе со мной. Она сказала, что это занятие ей наскучило. Тогда я не понимала, но теперь думаю: это напугало ее так же сильно, как взволновало меня, – тот факт, что все выдуманные нами истории могли оказаться реальностью. В конечном итоге Джессика, как и мама с самого начала, начала говорить, что Джеральд устроил розыгрыш. Она закатывала глаза и обменивалась взглядом с мамой всякий раз, когда я упоминала о нем.

Но папа верил, как и я. Мы начали смотреть больше фильмов о вампирах. В восемь лет мне еще нельзя было увидеть их все, но как только я познакомилась с классическим кино, мы начали устраивать Сверхфанатские четверги. Каждый год в день признания Джеральда мы по традиции устраивали марафон документальных фильмов, слушали, как исследователи рассказывают о попытках вновь обнаружить вампиров, строили собственные предположения о том, где они могут быть, и все это время жевали мое знаменитое сахарное печенье, выкрашенное в белый цвет и покрытое красной глазурью.

Вот только в этом году я не пекла печенье. Папе нельзя сахар, и мама выразительно посмотрела на меня, когда прошлым вечером я начала было доставать ингредиенты. Я так волновалась, что папа разочаруется, но он не вспомнил… даже сейчас, когда по телевизору показывают специальный выпуск. Он, вероятно, думает, что это одна из наших многочисленных записей.

Оператор, который работал над оригинальным интервью Джеральда, отвечает на вопросы.

– Он показался вам злобным? – Ведущая программы немного наклоняется вперед, как будто очень долго ждала возможности задать свой вопрос.

– Как можно это понять? – морщит он лоб. – Большинство из нас не распознают такое даже в самых близких людях.

Неловкая пауза затягивается, и ведущая сглатывает.

– По вашему мнению, должны ли мы продолжать искать их?

Оператор качает головой.

– Зачем так рисковать?

Папа слегка покашливает, и я смотрю в его полузакрытые глаза. Он выглядит так, будто ему нужно поспать, но я не озвучиваю свою мысль.

– Давай вместо этого посмотрим фильм, – предлагает он. – Что-нибудь с более счастливым концом.

Я выключаю интервью и раскладываю перед ним несколько вариантов.

– Что хочешь?

Его губы кривятся, и он смотрит вдаль, как будто размышляет, но это продолжается слишком долго. Возможно, папа больше не может вспомнить названия наших любимых фильмов. Раньше мы спрашивали друг друга, в каком году вышел тот или иной малоизвестный фильм о вампирах, а теперь он не в силах назвать ни одного. В моем горле встает ком от боли. Это должно быть легко, это наша фишка. Но папа устал. Я отталкиваю свою боль – она ничто по сравнению с его.

– Папа?

Он поворачивается ко мне, явно пытаясь вспомнить, о чем мы говорили.

– Выбери сама, малышка.

Я улыбаюсь, и это тоже причиняет боль. Хотелось бы надеяться, что она не отражается на моем лице, но папины глаза остекленели, и я сомневаюсь, что он вообще заметит.

– Смелый шаг, – говорю я. – Ты знаешь, чем это грозит.

Мне хочется рассмешить папу. Ничего не выходит, но один уголок его рта приподнимается, и я довольствуюсь этим. Указываю пальцем на свой выбор: «Другой мир». Невозможно не любить Кейт Бекинсейл, надирающую всем задницы в этом дерзком кожаном плаще. Я пытаюсь сосредоточиться на простых вещах, о которых думала раньше: крутые плащи и динамика. Папа всегда ворчит, что все экшен-сцены – это перестрелки. Какой смысл в войне вампиров и оборотней, если у них есть огнестрельное оружие?

– Ты бы предпочел быть вампиром или оборотнем? – Я задаю вопрос так, как будто мы не обсуждали эту тему во всех подробностях. Я всегда выбираю вампиров, а папа каждый раз твердит, что, как бы сильно он ни любил истории о вампирах, не отказался бы от возможности понежиться на солнышке. Оборотни обладают суперскоростью и силой, а еще могут наслаждаться солнцем и луной. Но победа по умолчанию за мной, так как оборотней не существует. По крайней мере, я в них не верю. Прелесть жизни после признания Джеральда в том, что теперь ничего нельзя списать со счетов.

Скользнув по мне взглядом, папа наклоняется вперед.

– По-прежнему выбираю оборотней. Я не собираюсь переходить на другую сторону только потому, что меня накачали лекарствами. – Он откидывает голову на подушку и закрывает глаза. – Тем не менее, хорошая попытка.

– Но вампиры бессмертны! – мой последовательный аргумент. Папа всегда возражал, что никто не захочет жить вечно, но это было раньше. Когда мы последний раз смотрели фильм, в котором вампир умирал от рака?

Никогда.

Папа даже не открывает глаза. Мне нужно, чтобы он перешел на другую сторону. Мне нужно слышать, что теперь он выбрал бы вампиров, потому что не хочет расставаться со мной. Нужно, чтобы он стер из моей памяти то облегчение, которое я видела на его лице недавно. Чтобы он продолжил борьбу.

– Папа, – шепчу я.

Его глаза остаются закрытыми, нужно дать ему поспать, но мне невыносимо больно сидеть рядом и размышлять о том, насколько его круглое лицо осунулось за последние две недели. Что, если папа закроет глаза и больше никогда их не откроет? Эта мысль заставляет мое сердце биться слишком сильно и слишком быстро, я не могу дышать и думать о чем-то еще, кроме желания убедиться, что его глаза открыты. Протягиваю руку и касаюсь его руки.

– Папа! – зову я чуть громче.

Его глаза приоткрываются.

– Что, милая?

– Ты ведь еще не утратил надежду, правда? Ты не сдался. Я знаю, ты веришь в чудеса. – Мой голос срывается, и я прикусываю язык, чтобы причинить себе ощутимую боль, на которой можно сосредоточиться. Вкладываю все силы в то, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно. – Ты научил меня верить в них.

– Конечно, верю, милая. И я никогда не утрачу надежду, но иногда то, на что мы надеемся, меняется, а иногда мы не можем надеяться на то, чего действительно хотим.

Папа протягивает мне руку, но я не тянусь к нему в ответ. Этот жест похож на согласие, как будто папа хочет, чтобы я сдалась и надеялась на что-то еще, но на что? Возможно, раньше у меня были другие мечты, но прямо сейчас я не могу придумать ни одной, которая не включала бы присутствие моего отца.

– Ты меня понимаешь? – спрашивает он.

Я киваю, но отказываюсь встречаться с ним взглядом. Когда все же решаюсь посмотреть на папу, его глаза снова закрыты.

– Папа? – зову я.

Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Голос моей сестры взволнованно звучит в передней части дома, а затем перемещается дальше. Облегчение развязывает узел в моем животе. Сестра тоже злится. Мама сказала ей, что они сдаются, и теперь Джессика вразумит их. Мама послушает ее.

Когда два года назад сестра уехала в колледж, я практически выдохнула. Мы так отдалились друг от друга после разоблачения вампиров, что почти не разговаривали. В основном я избегала ее, потому что не могла выносить снисходительных взглядов, которыми она обменивалась с мамой, когда я говорила о чем-либо, связанном с вампирами, даже если это был просто новый фильм.

Но когда папа заболел, мне не хватало ее. Я хотела, чтобы ко мне вернулась старшая сестра, какой она была до того, как вампиры стали реальными, та, с которой я держалась за руки, чтобы заснуть, в тех редких случаях, когда папа разрешал нам посмотреть что-то слишком страшное. Ну, когда она была напугана. Я притворялась, что мне тоже страшно, чтобы Джессика не чувствовала себя одинокой. Я сжимала ее руку, и она повторяла, что вампиров не существует, снова и снова, пока не засыпала, а я лежала рядом и тайно надеялась, что они существуют.

Мне снова нужен был кто-то, ради кого я могла бы быть сильной, но еще я хотела, чтобы сестра сжала мою руку и сказала мне, что рак не страшен. Пусть он существует, но этого монстра легко победить.

И она это сделала.

Джессика появилась с папками, пестревшими цветными закладками, где содержались исследования, варианты лечения и клинических испытаний. У нее была статистика для мамы. У нее была надежда для папы. Она даже отыскала лучшую диету – ту, которой мама старательно придерживалась с тех пор. Я уже несколько месяцев ем крестоцветные овощи с каждым приемом пищи и ни разу не пожаловалась. Я знаю, что теперь у Джессики будет другой план для нас. В новой рутине не будет ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Но тут сестра врывается в дверь с мокрыми от слез щеками.

– Папуля! – Она шмыгает носом, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. Папа открывает глаза, и она с рыданиями падает в его объятия.

Узел в моем животе поднимается к горлу. Это не та старшая сестра, которая мне необходима.

Единственный союзник, на которого, казалось, я могла рассчитывать, стал жертвой моего злейшего врага: статистики.

Я смотрю в телевизор невидящим взглядом и слушаю, как сестра шмыгает носом. Хотела бы я войти сюда и поплакать, а потом вернуться в свое общежитие и не беспокоиться о том, что почувствует папа после моего ухода. Но я все время здесь. Мне не удастся сбежать… и не то чтобы я этого хотела.

Папа гладит Джессику по спине, пока она вытирает глаза.

Ему это не нужно. Это несправедливо по отношению к нему.

Мое горло болит так, как будто может разорваться, если я не пролью несколько слез. Мне хочется свернуться калачиком на папиной груди и позволить ему утешить меня тоже, но вместо этого я кладу руку на свое горло и сжимаю. Я контролирую ситуацию, даже если не могу контролировать Джессику. Невозможно заботиться о других, если не можешь держать себя в руках. Почему она этого не понимает? Если бы она взяла себя в руки, мы могли бы придумать другой план. Ученые каждый день создают новые лекарства – нам просто нужно поискать свежую информацию.

Но моя сестра лишь плачет.

Меня бросает в жар, становится душно, и хочется выйти из комнаты.

– Мне так жаль, папуля, – бормочет Джессика ему в грудь.

– Все в порядке, – уверяет он. Но это не так. Все знают, что это не так.

Я отступаю к двери, но тут папа окликает меня по имени. Он все еще обнимает Джессику, но смотрит на меня через ее плечо.

– Нарисуешь мне картину? – просит он.

Я стараюсь не съеживаться и киваю. Папа уже сотни раз обращался ко мне с этой просьбой: иногда, когда чувствовал, что мне нужно отвлечься, иногда, когда ему нужно было отвлечься, а иногда просто для развлечения.

Но он не знает, что прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я что-нибудь рисовала.

Я направляюсь в свою спальню, вытаскиваю из-под кровати набор художественных принадлежностей и смахиваю с него тонкий слой пыли. Достав свой альбом для рисования, я открываю первую страницу – пейзаж леса за нашим домом, выполненный углем, без ярких мелков или акварели, которые я обычно предпочитаю. Затенение настолько сильное, что я едва могу различить силуэты деревьев. Похоже, будто я нарисовала полночь, а не полдень, как на самом деле. Но я делала это сразу после того, как папа заболел, и не могла остановиться. Тени обычно формируют картину, оживляют ее, а избыток теней погружает ее во тьму. Я перелистываю на следующую страницу и на следующую, но все рисунки одинаковые – клубок теней и боли. Дальше они пусты. Я больше не могла рисовать. Эскизы не позволили бы мне солгать о том, что я чувствовала.

Я достаю старый альбом для рисования, но все страницы оттуда уже вырваны и отданы папе в попытке притвориться, что все в порядке. В попытке показать ему, что я все еще могу рисовать с той же радостью, что и раньше.

Невинная ложь – это нормально, особенно та, которая вызывает улыбку на папином лице, но у меня закончились старые рисунки, и мне отчаянно не хочется знать, что произойдет, если я сейчас попробую взяться за карандаш.

Я запихиваю все обратно под кровать и направляюсь по коридору в кабинет, который делят мои родители. С одной стороны – мамин совершенно белый письменный стол с единственной хромированной лампой на нем и календарем, занимающим стену над столом. С другой стороны – папино чудовище из красного дерева, которое он нашел на гаражной распродаже, потому что ему нравятся подержанные вещи с историей. Мне тоже – они рассказывают о чем-то, как картины. На стене над папиным столом, вокруг постеров с фильмами, прикреплено около двадцати моих рисунков – от портрета нашей семьи, который я, должно быть, сделала в дошкольном возрасте, и где мы больше похожи на деревья, чем на людей, до изображения Лестата, которое я подарила папе на день рождения в прошлом году. Я знаю, что некоторые из моих рисунков еще припрятаны в ящике папиного стола, и подумываю о том, чтобы вытащить один и передарить, но не хочу рисковать, на случай если папа вспомнит рисунок и разоблачит меня.

Вместо этого поворачиваюсь к маминому столу. Не то чтобы я никогда не дарила ей рисунки – она просто не любит беспорядок. Я выдвигаю нижний ящик и роюсь в мягких листах документов, пока пальцы не натыкаются на текстуру настоящей бумаги – такой, которая хранит в себе все воспоминания. Я достаю акварель с изображением сиреневой розы, которую подарила маме пару лет назад. Рисунок немного простоват, но мама действительно могла бы повесить его на стену, если бы это было больше в ее стиле. Самое смешное – папа так любит твердить о том, что мама когда-то была потрясающей художницей, но бросила рисование, когда поступила в юридическую школу. Однажды я попросила маму дать посмотреть некоторые из ее работ, но она замолчала и сказала, что не хранит их. У нее нет на это времени, потому что есть настоящая работа.

Мама отнюдь не в восторге от того, что осенью я пойду в художественную школу – то есть собираюсь пойти, если к тому времени снова смогу рисовать. Возможно, мамино желание все-таки сбудется, и я стану изучать бухгалтерский учет, как Джессика.

Я смотрю на яркие лепестки, сливающиеся в тонкие оттенки фиолетового. Я хочу снова творить так же. Я нуждаюсь в этом, но не смогу творить, если папа не поправится, и у меня заканчиваются старые рисунки, которые я могла бы отдавать ему. По крайней мере, этот не пропадет даром.

Спустившись вниз, я вижу, что Джессика еще не вышла, поэтому направляюсь на кухню.

Мама режет лук на мельчайшие кусочки. Я забираюсь на табурет с другой стороны кухонного острова. Ее глаза сухие. Мы с папой всегда шутим, мол, мама такая сдержанная, что даже лук не может заставить ее прослезиться, но на самом деле это потому, что она носит контактные линзы.

– Джессика решила утопить папу в слезах, – сообщаю я, выложив украденный рисунок на стойку перед собой.

Прекратив резать лук, мама поднимает голову, и ее взгляд останавливается на изображении розы. Я сомневаюсь, что она вообще узнает его, и жду какой-то реакции по этому поводу.

– Твоя сестра тяжело это воспринимает. Будь с ней помягче, – просит мама.

От ее слов у меня в горле встает ком, и я делаю глубокий вдох, чтобы избавиться от него. Это и мой папа тоже.

Еще раз бросив взгляд на рисунок, мама возвращается к нарезке.

– Ты снова взялась за рисование?

В груди все сжимается. Мама не узнала картинку, и это меня ранит, но я не ожидала, что она заметит: я больше не рисую. Не хочу объяснять, почему не могу больше заниматься творчеством: мама слишком практична, чтобы понять.

– Так что? – Мама не принимает молчание как ответ.

– Нет. – Я смотрю на яркие лепестки и надеюсь, что мама не спросит, почему.

– Тебе стоит вновь начать рисовать, если ты хочешь пойти в художественную школу.

Я не могу не скривиться. Меня бесит это ее «если ты хочешь пойти», как будто еще ничего не решено, хотя меня туда уже приняли. Но в остальном мама сказала правильно. Она просто не понимает, что я не могу заставить себя рисовать.

Мне нужно сменить тему.

– Что теперь будем делать? – спрашиваю я.

Мама не поднимает глаз.

– Ты о чем?

– О папе. В подборках Джессики были и другие варианты лечения. Может, попробуем новую диету? – Мы уже использовали в лечении самую эффективную диету, но это не значит, что другие тоже не стоит пробовать.

Нож звенит о кварцевую столешницу, и мама вздыхает.

– Виктория, – мама умолкает, как будто подыскивает слова, – все кончено. Мы знали, каковы шансы. Только двадцать процентов живут дольше года.

Каждое короткое предложение – это кол, вколоченный в грудь.

Почему для мамы все ограничивается шансами и статистикой? Почему она просто не может надеяться на лучшее, не анализируя, имеет это смысл или нет?

– Ты не знаешь наверняка. Мы не можем сдаться.

Мама – скептик. Папа – верующий. Я – нечто среднее между ними, но в последнее время снова начала молиться. Это помогает мне высказать все, что я скрываю от остальных. Хотя это занятие все больше кажется мне бессмысленным – я не получила результат, о котором молилась.

– Твой отец готов. Он больше не хочет сражаться.

Я смотрю на груду измельченного мамой лука, и мне кажется, что ее голос немного срывается. Я поднимаю глаза, пытаясь уловить момент уязвимости, но мама снова взяла свой нож и вернулась к работе.

– Ты не знаешь наверняка.

– Знаю.

– Откуда?

– Он сам сказал мне, Виктория.

Мама подчеркивает интонацией мое имя – обычно это сигнал, что наш разговор окончен и она больше не хочет иметь со мной дело.

– Он не мог так сказать. – Папа не сдается. И я тоже.

– Виктория, – повторяет мама, но ее голос снова срывается, и секунду мы смотрим друг на друга. Я наклоняюсь к ней, молясь, чтобы мама сказала: у нее тоже есть надежда, или, по крайней мере, показала, что мы обе таим в себе одну и ту же непостижимую боль.

Но мама отворачивается, и лезвие ножа вновь стучит по разделочной доске.

Высокие каблуки Джессики цокают позади меня.

– Папа хочет поспать. – Ее щеки краснее, чем обычно, но у Джессики оливковый цвет лица и черные волосы, как у папы, и она всегда выглядит сногсшибательно, даже когда плачет… Возможно, поэтому она не стесняется так часто это делать. У меня мамины медно-русые волосы и розовая кожа. Если я плачу, то выгляжу так, словно кто-то ошпарил мое лицо кипятком.

– Мы собирались вместе посмотреть фильм.

– Дай ему поспать, – отвечает сестра, бросив на меня взгляд, а затем поворачивается к маме. – Пора начинать планировать.

В моем животе что-то ухает вниз. Пропасть, которая раньше была между нами, в одно мгновение распахнулась вновь. Сестра слишком напугана, чтобы надеяться, – так же, как была слишком напугана, чтобы верить в вампиров. Она не говорит о новой диете. Ее заметно дрожащие губы подсказывают мне, что Джессика думает о папиной могиле, а я не могу этого допустить. Если мы все будем думать, что папа умирает, тогда все кончено. Нам нужно спланировать, как вернуть его к жизни, и мне необходимо показать родным, как это сделать.

День рождения папы через полторы недели, и каждый год мы приглашаем всю нашу многочисленную родню вместе с друзьями на барбекю и бесконечные раунды шарад. Папа с нетерпением ждет этого праздника.

Я быстро хлопаю в ладоши, принимая на себя инициативу, как всегда делаю на особых мероприятиях.

– Послушайте, я знаю, что папа все еще на диете, и, возможно, нам нужно сделать его диету более строгой, учитывая сегодняшние печальные новости… но, думаю, можно сделать послабление в его день рождения. Давайте купим тот немецкий шоколадный торт из пекарни в центре города, который буквально залит глазурью?..

На секунду привычное планирование вечеринки заставляет меня забыть обо всем остальном. Я выберу торт, как и каждый год. Папа скажет, что это лучший торт, который он когда-либо пробовал, как он говорит каждый год.

Но лица мамы и сестры, напряженные и печальные, разрушают мою иллюзию. Мама и Джессика обмениваются одним из тех снисходительных взглядов, которые я ненавижу, – тем взглядом, который заставляет меня чувствовать себя нелепо.

– Виктория, – шепчет мама, и ее голос звучит нежнее, чем когда-либо.

Джессика протягивает руку и кладет свою влажную ладонь поверх моей.

– Папе сейчас не до праздника.

Я отстраняюсь. Я знаю, но не хочу это признавать. Не могу.

– Тогда о планировании чего ты говорила?!

Смутно я осознаю, как жестоко заставлять сестру произносить это вслух, как глупо продолжать притворяться, будто я ничего не понимаю, но я не хочу останавливаться. Не хочу терять последнюю иллюзию того, что все будет хорошо.

– Нам нужно спланировать папины похороны. – Джессика произносит слова медленно и отчетливо, как будто мне требуется дополнительное время, чтобы они дошли до сознания.

Я приказываю себе отпустить ситуацию. Вместо этого вскакиваю так быстро, что падает табурет и с такой силой ударяется о деревянный пол, что, вероятно, там останутся царапины.

– Ты ведь в курсе, что он все еще дышит, да?

Джессика таращится на меня.

– Виктория. – В мамином голосе звучит предупреждение, кратковременная мягкость исчезла.

Мне хотелось, чтобы Джессика пришла сюда и строила новые планы, но не такие.

Лицо Джессики смягчается от сочувствия, как будто сестра понимает то, чего не понимаю я, и я ненавижу этот взгляд больше, чем любой другой.

– Разве у тебя нет экзаменов или чего-то еще? Зачем ты приехала?

Джессика почти не навещала нас с тех пор, как съехала два года назад, но с тех пор, как папа заболел, стала приезжать раз в неделю и обычно сидела на кухне с мамой, попивая вино и просматривая свои подборки информации.

– Виктория, – одергивает меня мама, – почему бы тебе не пойти посмотреть свой фильм с отцом?

Я перевожу взгляд с одной на другую. Джессика снова плачет, и мне становится стыдно, но потом я вспоминаю, что она сдалась, и испытываю к ней такой прилив ненависти, что весь стыд проходит.

Схватив свой рисунок со стойки, я выхожу из комнаты, не глядя ни на кого из них.

Папа спит, но я все равно вхожу, вытаскиваю «Другой мир» из DVD-плеера, вставляю фильм «Пропащие ребята» и смотрю, как Кифер Сазерленд обманом заставляет Майкла пить кровь и становиться вампиром. Но Майкл не хочет быть вампиром и жить вечно. Весь фильм он пытается избежать вечной жизни.

Он не понимает – оставаться человеком означает неизбежную смерть. Какой дурак станет так упорно бороться за то, чтобы однажды умереть? Наверное, тот, кто не видел, как выглядит смерть.

Глава 2

Здесь нет спасения. Нет надежды. Только голод и боль.

30 дней ночи

Сидеть в одиночестве на церковной скамье бывает тяжело. Церковь кажется местом, где никто не должен чувствовать себя одиноким, но вот я сижу здесь, единственная в своем ряду, пытаюсь петь гимны и не давиться словами. Мне нравилось приходить в церковь с папой. Его вера была заразительна. Теперь я хожу сюда в основном потому, что, когда возвращаюсь домой, он спрашивает меня, как прошла служба, и улыбается, когда я пересказываю несколько ключевых моментов, которые запомнила из проповеди. Папа не посещал церковь уже два месяца.

Сегодня я пришла сюда ради себя. Мне нужен какой-то знак, что все будет хорошо. Что я могу пойти домой, взять папу за руку и знать: чудо случится, потому что я об этом попросила. Мне нужна причина, чтобы верить. Доктор говорит, что науке больше нечего нам предложить, но Бог все еще не оставил нас.

Женщина-проповедник встает и начинает бубнить, что Бог встречает нас в нашем горе, и еще какую-то чушь о том, что испытания делают нас сильнее, – но я уже сильна. Мне не нужно горе. Прекратив ее слушать, я достаю телефон из сумочки, чтобы проверить оповещение от Google, которые я настроила по теме «Вампиры». Мне нужен какой-нибудь маленький лакомый кусочек, чтобы позже отвлечь этим папу. Выходит новый фильм о Дракуле. Круто – их не бывает слишком много. Мужчина убил женщину и оставил следы укусов на ее шее. Не круто, но я все равно открываю эту ссылку. Я по-прежнему слежу за новостями, выискиваю признаки того, что вампиры вновь проявят себя. Но пока что их существование кажется лишь пустой мечтой.

Тот убийца носил фальшивые клыки и черные контактные линзы. Значит, он определенно человек. Очень плохо.

Я выключаю телефон и делаю еще одно усилие во время заключительной молитвы. Прошу только об одном снова и снова – не потерять его. Возможно, именно поэтому Бог не слышит меня. Я эгоистична: беспокоюсь о том, кем стану без папы, – девочкой, которая одна в своей комнате смотрит странные статьи о вампирах, и ей не с кем поделиться ими.

От этой мысли у меня сводит живот. Если бы я была лучше, Бог мог бы меня услышать.

Слезы обжигают щеки, но я вытираю их так же быстро, как они появились. Пусть даже папа их не видит, они – предательство. Они означали бы, что я сдалась.

Чья-то рука сжимает мое плечо, и я дергаюсь. Ну, отлично. Кто-то видел меня. Я поворачиваюсь и вижу Джессику, одетую в шикарное черное платье. И тут же понимаю – нет, просто знаю: она – мой ответ. Стоящая здесь, одетая для похорон, она – воплощение «нет» от Бога.

Бог не поможет мне. Или папе.

Надежда ускользает, как последняя спасательная шлюпка на тонущем корабле. И хотя внешне я сохраняю спокойствие, внутри тону, хватаясь за все, за что можно ухватиться.

Я бы ухватилась и за Джессику, но она уже ясно дала понять, что ничем не может помочь.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Церковь – это наше с папой дело. Джессика всегда оставалась дома с мамой.

Прикусив нижнюю губу, сестра отводит взгляд. К ее чести, она не пытается лгать и говорить, что пришла сюда ради меня. Я знаю, почему она здесь, – чтобы спланировать папины похороны. Папа хотел бы, чтобы панихида прошла здесь.

Джессика вновь смотрит на меня. Ее глаза строго подведены карандашом, но для меня в них светится сострадание и теплота, и их взгляд приглашает меня прижаться к ней и поплакать. На секунду мы снова стали детьми. Мы вновь близки. Такой же взгляд Джессика бросила на меня, когда я попыталась забраться вслед за ней на дерево, но оказалась слишком мала для этого и упала (что было ожидаемо), содрав кожу о кору. Таким взглядом старшая сестра обычно утешает младшую. Но я больше этого не хочу. И все же, если бы Джессика просто протянула руку и обняла меня, я бы, наверное, позволила. Я бы притворилась, что снова стала маленькой и верю, будто все будет хорошо. Но я отступаю назад, чтобы сестра не могла дотянуться до меня.

– Папа хотел бы, чтобы ты помогла с планированием, – говорит она.

Я качаю головой, и Джессика со вздохом отходит, чтобы смешаться с толпой. Раз уж я не согласна с ее планами, она решила оставить меня в покое. Несколько женщин собираются вокруг нее. Одна похлопывает по руке, другая гладит по плечу. Я стараюсь не думать о том, что Джессика им говорит, но ничего не могу с собой поделать. Она оговаривает с ними дату смерти отца? Уже зарезервировала церковь на ближайшие выходные после дня его предполагаемой кончины? Желудок наполняется кислотой. Мне нужно уйти – из этой церкви, от Джессики, от реальности, которую, как все ожидают, я приму.

Несколько человек пытаются окружить меня и спросить, как поживает мой отец, пока я направляюсь к двери. Они делают это каждое воскресенье, и обычно я улыбаюсь и говорю, что у него все хорошо, он боец и мы все верим в его выздоровление. Но теперь Джессика здесь и говорит всем обратное. Я не смогу сказать привычные слова, не столкнувшись с жалостью окружающих. Я бормочу что-то, лишь бы они меня отпустили, и когда, наконец, оказываюсь на улице, вдыхаю горячий летний воздух. Я хватаюсь рукой за раскаленные металлические перила. Пальцы дрожат, телефон выпадает, летит вниз и разбивается о бетонную ступеньку.

– Черт! – говорю я, а затем повторяю это снова, когда понимаю, что выругалась перед церковью. Я наклоняюсь, но кто-то опередил меня и уже схватил телефон. Я немедленно выпрямляюсь, протягиваю руку, нетерпеливо глядя на пальцы, сжимающие его, но они не разжимаются. Я тянусь за своей вещью, и чужая рука слегка отодвигает телефон назад.

– Ты в порядке?

Я наконец смотрю человеку в лицо.

Темно-карие глаза Генри Накамуры изучают меня. Я не могу выдавить ни слова.

Воспоминание о том, как мы в последний раз стояли так близко, вызывает у меня дрожь в коленях. Я хочу прильнуть к его такой знакомой груди так же сильно, как хочу отвести глаза и убежать в другую сторону. Каждый мой мускул дергается в замешательстве… по крайней мере, мне так кажется.

Семья Генри поселилась по соседству с нами, когда я училась в третьем классе. Впервые мы с ним встретились в лесу за нашими домами. Мы с Джессикой искали ведьмины круги, которые образуют грибы, растущие на лужайках кольцами, – мы заинтересовались ими после того, как папа прочитал нам книгу… Точнее, их искала я. Незадолго до этого вампиры стали достоянием общественности, и наша с сестрой близость уже ослабевала. Джессика заявила, что она слишком взрослая для таких игр, и топала за мной, перечисляя мне все причины, по которым я никогда не найду ведьмин круг. Она уже убедила меня сдаться, вернуться в дом и играть в то, что интересно ей, когда Генри вдруг выскочил из-за дерева со сломанной веткой в руке и полосой грязи на лице. Он заявил, что знакомится с новой территорией и поможет мне продолжить поиски. И мы стали искать вместе. Джессика вздохнула и обозвала нас нехорошими словами, но мы бродили по лесу до самого заката, который осветил деревья своим особым магическим светом, и улыбнулись друг другу, когда наши мамы вышли во двор, чтобы позвать нас домой.

На следующий день Генри постучал в мою дверь и сказал, что нашел кое-что и хочет мне показать. Мы пробирались по лесу, пока не остановились на поляне с идеальным кругом грибов в центре. Конечно, это были предварительно отмытые от грязи грибы из продуктового магазина. Я поняла, что Генри разложил их для меня, но оценила его поступок. Мы провели весь день, притворяясь, что нашли настоящий ведьмин круг, потому что нам это нравилось.

Мы стали неразлучны… примерно до прошлого года.

Сейчас мне трудно на него смотреть по многим причинам. Некоторые из них все еще остаются открытыми ранами. Но у Генри тоже есть множество воспоминаний, связанных с моим отцом, – например, о том лете, когда мы построили катапульты с водяными шарами и устраивали поединки на них каждый теплый вечер, когда папа возвращался домой с работы. Мы никогда не сражались в одиночку. Папа добавлял нам веселья.

Я смотрю на ослепительное солнце, пытаясь стереть воспоминания. Мне не нужно погружаться в них, пока папа все еще с нами. Воспоминания – для тех, кого больше нет.

– Прости, – Генри пристально разглядывает свои ботинки, – глупый вопрос.

– Да. Это точно.

Я сжимаю колени, чтобы унять дрожь.

Он резко поднимает голову, глаза расширяются. И даже несмотря на то, что он больше не стрижется коротко, как в детстве, и его черные волосы теперь падают на глаза и касаются скул, подчеркивая идеальные черты лица, обиженный, мальчишеский взгляд, который Генри бросает на меня, все тот же. Сколько раз он в детстве так смотрел, когда я говорила что-то обидное и неосторожное! Это тоже вызывает у меня знакомое чувство вины.

– Извини, – бормочу я, проводя ладонями по лицу. Генри не враг. Джессика не враг. Рак – мой единственный настоящий враг, но трудно не срывать злость на ком-то близком.

– Не нужно извиняться.

Генри одаривает меня той же мягкой улыбкой, что и раньше, и на секунду я – снова беззаботная девочка, стою рядом со своим лучшим другом и знаю, что он простит меня больше раз, чем я заслуживаю. Я хотела бы вернуться в те времена хотя бы на мгновение. Генри позволял мне кричать и беситься и никогда не осуждал за это.

Генри ждет, слегка подавшись ко мне всем телом.

Но что с нами станет, когда один из нас снова уйдет? Будет больнее, чем раньше.

Генри отшатывается обратно на пятки, и подходящий момент упущен. Отведя взгляд, он наблюдает, как мимо нас проходит женщина в широкополой розовой шляпе, украшенной яркими цветами. Я отчасти ожидаю, что Генри это как-то прокомментирует, отпустит глупую шутку, чтобы поднять настроение, но это всегда было больше свойственно мне, чем ему. Он просто выглядит грустным.

Мой телефон все еще лежит в его руке, висящей вдоль тела.

– Я думала, ты отправился на Тахо, – перевожу разговор в более безопасное русло. Кое-кто из класса сегодня утром уехал на озеро Тахо – последнее совместное увеселение, прежде чем мы все разъедемся по разным колледжам. Я знаю, что друзья Генри поехали на озеро, потому что раньше они были и моими друзьями. Эта идея пришла в голову мне и моей подруге Бейли – точнее, бывшей подруге, – но меня с собой так никто и не пригласил. Возможно, не стоило заводить об этом разговор.

– Я не успел скопить достаточно денег для поездки. – Его взгляд останавливается на какой-то далекой точке за моим плечом, и Генри рассеянно почесывает щеку. Ложь. Он никогда не мог смотреть мне в лицо, когда лгал.

– Отстойно. – Я не знаю, зачем ему понадобилось лгать, но меня это больше не должно волновать.

Генри кивает – тот же самый неловкий кивок, который я видела много раз прежде. Мы отступили от того опасного края, на котором только что балансировали.

Я вяло протягиваю руку, жестом показывая, чтобы Генри отдал телефон. Он колеблется. Опустив голову, смотрит на экран.

Я замираю. Меньше всего мне нужно, чтобы Генри увидел найденную мной жуткую статью о фальшивом вампире-убийце. Он никогда по-настоящему не понимал мое увлечение вампирской темой, и я не в настроении выслушивать его язвительные комментарии. Но когда Генри кладет телефон экраном вверх в мою ладонь, я вижу, что аппарат выключен. И в любом случае у меня есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться, чем то, что Генри думает обо мне. Этот гроб уже закопан.

Я делаю шаг вниз по лестнице, поравнявшись с ним. Надо спешить домой к папе.

– Виктория? – Голос Генри звучит неуверенно. Бывший друг касается моего плеча самым коротким, нежнейшим движением.

Я останавливаюсь. Мое сердцебиение отдается в горле.

Генри покусывает нижнюю губу, как делает всегда, когда о чем-то думает. Я с трудом удерживаюсь от улыбки.

– Да?

Он вздыхает и прекращает кусать губу.

– Если я могу что-нибудь сделать… – Генри разводит рукой, словно хочет охватить весь мир. – Ну, не знаю… я просто хочу тебе как-то помочь.

Мой рот слегка приоткрывается. За последний год мы сказали друг другу не больше пяти предложений. Одна из его бабушек умерла, но я так и не выразила Генри соболезнования, потому что убедила себя: ему это не нужно, и мое молчание стало еще одной пропастью между нами. Потом мой отец заболел, и дыра, образовавшаяся из-за отсутствия Генри, растворилась в гораздо большей пропасти. Тем не менее, мне стыдно, что я не старалась быть рядом, когда умерла его бабушка. Но не думаю, что Генри хочет пристыдить меня. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы почувствовать искренность в его словах, – по крайней мере я так думаю. Но за год многое может измениться. Возможно, это всего лишь слова, которые люди произносят в подобные моменты, чтобы заполнить тишину.

Генри поворачивается, и мысль, что он собирается обнять меня, так пугает, что я срываюсь с места и бегу к парковке.

– У папы сегодня все хорошо, – сообщает мама, как только я переступаю порог.

– Отлично. – Я улыбаюсь ей, испытывая небольшое облегчение, словно перестала тонуть, но мама быстро возвращает меня с небес на землю.

– Не позволяй себе испытывать ложные надежды.

Не успев до конца снять ботинок, я замираю на месте.

– Зачем ты это сказала?

– Я пытаюсь защитить тебя. – Уголки ее рта слегка опускаются. – Я знаю тебя, Виктория. Тебе нравится притворяться, что все в порядке, но пришло время отпустить.

– Ты имеешь в виду папу? Я держусь за папу, так почему же ты не держишься?! – Мой голос звучит яростно и хрипло.

Мама отступает назад, как будто я дала ей пощечину.

– Это несправедливо. – Обида делает ее голос грубым, и почему-то я чувствую себя хуже, хотя хуже уже некуда, и отгораживаюсь от этого чувства.

– Пожалуйста, хватит! – Я скидываю второй ботинок с такой силой, что он ударяется о стену.

Я пытаюсь проскользнуть мимо мамы в комнату отца, но она протягивает руку и хватает меня за предплечье. Мы по-настоящему не прикасались друг к другу с тех пор, как заболел папа. Есть в прикосновении к другому человеку, который разделяет твою боль, то, что усиливает ее, – так что становится невозможно ее игнорировать, – и мы обе предпочитаем сторониться этого. Избегать прикосновений – наше негласное правило. Мама нарушила его.

В глазах щиплет, когда за ними нарастает давление. Гнев накрывает поток нашей общей скорби, и мне требуются все силы, чтобы сдержать его.

Мама прочищает горло и на секунду отводит от меня взгляд, но не отпускает руку.

– Я хочу, чтобы ты уехала на несколько дней, – говорит она. – Поезжай на Тахо с друзьями. Ты проводишь все свободное время в комнате с отцом, и я знаю, что тебе хочется быть рядом с ним, но нужно подумать и о себе. Мы с Джессикой справимся здесь сами.

– Я в порядке. – Я удивлена, что мама вообще вспомнила про эту поездку. Я много говорила о ней, когда у нас с друзьями появилась идея поехать, но это было целую вечность назад. Я отстраняюсь от мамы, и она не пытается меня удержать.

Мой гнев возвращается, вытесняя собой печаль. Они хотят избавиться от меня, чтобы никто не мешал им сидеть и планировать похороны. Но останутся ли у папы жизненные силы, если он окажется запертым в доме, где все только и ждут его смерти?

– Я не оставлю папу!

– Это не просьба. Я – твоя мама. Я действую и в твоих интересах.

Я таращусь на нее, разинув рот. Она не может так поступить со мной. Я разворачиваюсь и практически бегу в папину комнату.

Папа улыбается, когда я вхожу. Сегодня он выглядит бодрее, словно использует пятьдесят процентов от своей обычной мощности вместо тридцати, как я уже привыкла видеть.

– Привет, малышка.

– Я не ребенок, папа, – отвечаю я, хотя хочу, чтобы он называл меня так всегда.

Папа отмахивается от моих возражений.

– Да, да. – Умолкнув, он вглядывается в мое лицо. Перед ним притворяться труднее. – Что не так?

– Просто поругалась с мамой. – Я слабо улыбаюсь. – Она хочет, чтобы я поехала на озеро Тахо. Ненадолго покинула дом. Ты можешь в это поверить?

Папа подзывает меня ближе и берет за руку. Его кожа на ощупь мягкая и тонкая, словно бумага, как кожа у старушек в церкви, которые держат меня за руку все время, пока мы разговариваем. Я с трудом заставляю себя не отдергивать руку. Папе всего сорок восемь.

– Я согласен с ней. – На этот раз я пытаюсь вырваться, но папа сжимает пальцы крепче. – Мы с ней уже все обсудили.

– Вы говорили об этом?! – Боль сдавливает мне горло.

– Малышка, ты не отходила от меня с самого первого дня болезни. Такое впечатление, будто ты перестала жить собственной жизнью, а я этого не хочу. Когда ты в последний раз встречалась с друзьями? Это пойдет тебе на пользу.

Я останавливаю взгляд на прыгающих щенках, украшающих одеяло, и прикусываю щеку изнутри.

– Мне даже не нравится Тахо.

Кроме того, никто из моих друзей теперь даже не посмотрит на меня. Но мои родители этого не знают. Я сказала им, что мы с Генри поссорились… и не упомянула, что остальные мои друзья выбрали его сторону.

Папа долго молчит. Когда я снова поднимаю взгляд, он хмуро смотрит на телевизор, расположенный в другом конце комнаты. Кадр застыл на лице Брэда Питта, который высасывает кровь из крысы. Мама, должно быть, включила для папы «Интервью с вампиром».

Наконец папа переводит взгляд на меня.

– Тогда поезжай в Новый Орлеан.

– Что?!

Упоминание Нового Орлеана бередит раны в моей груди. Это то место, куда папа планировал отвезти меня в качестве подарка на выпускной. Оно напоминает обо всем, чего у меня теперь не будет. Мы планировали эту поездку последние пару лет. И выбрали Новый Орлеан, потому что там был снят любимый папин фильм «Интервью с вампиром», а еще потому, что первый североамериканский вампир был замечен там в монастыре Урсулинок в 1728 году. Ходят слухи, что в том месте до сих пор держат вампиров взаперти на чердаке третьего этажа. К тому же один из вампиров, которые обратились к публике после выступления Джеральда, жил в Новом Орлеане. Мы шутили о том, как найдем его, о том, что вернемся домой и мама будет удивляться, почему мы на каникулах стали бледнее, а не загорели.

– Это наша поездка, – качаю я головой. – Мы отложили ее до поры, когда тебе станет лучше.

– Я ничего не откладывал.

– Папа. – Я хочу, чтобы в моем голосе прозвучало предостережение, как обычно это звучит у мамы, когда я делаю что-то не то, но в итоге у меня, скорее, получается вопросительная интонация. Мое сердце колотится, я и сама не знаю почему, но потом вдруг понимаю, что означают папины слова: он еще не потерял надежду… Даже три недели назад, когда мама напомнила ему отменить поездку, он этого не сделал. Папа по-прежнему верит в выздоровление.

– Найди нашего вампира. – Он подмигивает и пытается усмехнуться, но смех превращается в сухой хрип. Папа становится серьезным. – Только тебе нужно будет взять с собой кого-нибудь из друзей.

– Я не хочу ехать ни с кем, кроме тебя. Уверена, мы все еще можем позвонить, поменять билеты на рейс и перенести дату бронирования.

– Виктория, – твердость голоса – это не то, на что у папы в последнее время хватало сил, – я хочу, чтобы ты поехала. Сделала фотографии. Насладилась этой поездкой ради меня, вернулась домой и заставила меня почувствовать, что я тоже туда съездил.

Маленькая частичка радости, наполнявшая мое сердце, исчезает, и сердечный ритм замедляется до унылого постукивания. Возможно, у папы и была надежда три недели назад, но теперь он говорит так, будто никогда не увидит Новый Орлеан своими глазами.

Я хочу отказаться, выбежать из комнаты и зарыться с головой в постель. Но папа сжимает мою руку слишком крепко, чтобы я могла вырваться.

– Обещай мне.

– Обещаю.

– Хорошо. – Папа отпускает мою руку и откидывается на подушки.

Я никогда не думала, что обещание убьет меня, но теперь не могу дышать. Это и есть принятие реальности. Поездка в Новый Орлеан будет означать мое признание факта, что папа никогда не отправится туда со мной.

Потому что он умрет. Я отталкиваю правду, когда она пытается пробиться сквозь легкие и проникнуть в сердце. Я борюсь с ней, потому что не знаю, как остановиться.

Поднявшись, передвигаю отяжелевшие конечности к прикроватному столику, неуклюжими пальцами беру пульт и нажимаю кнопку воспроизведения.

Папа съеживается, когда я сажусь обратно, и я касаюсь его плеча.

– Ты принял свой морфин? – Мой голос звучит твердо, словно принадлежит кому-то совершенно другому.

Папа открывает глаза. Они стали тусклее, чем были при моем появлении, но папа качает головой.

– Хочу сохранить ясный ум.

Я киваю. Папа хочет насладиться этим недолгим временем со мной. Эта мысль тоже пытается проникнуть в меня, но я все еще воздвигаю стены, быстрее, чем правда может их разрушить. Это заранее проигранная битва. У меня больше нет того, что раньше придавало сил: надежды. Я пытаюсь вернуть ее, ищу причину все еще верить в медицину или чудеса, но ничего не получается. Если бы что-то могло помочь – оно бы уже сработало.

На экране Клодия лежит в белой кровати с балдахином, без сознания, с посеревшей кожей из-за необратимой болезни. А потом Лестат будит ее, гладит по щеке, наклоняется и говорит:

– Я дам тебе кое-что, чтобы ты выздоровела.

И затем он превращает ее в вампира. Исцеляет ее.

Она восстает из мертвых прямо у меня на глазах. Конечно, Клодия умрет позже, но не от чумы. Человеческая болезнь не страшна тому, кто перестал быть человеком.

«Найди нашего вампира». Шутка ли. Никто не видел его почти десять лет. После исчезновения Джеральда были сформированы группы исследователей, которые снова хотели выследить вампиров. Люди с новыми силами анализировали мифы и легенды, пытаясь отличить правду от вымысла в попытке найти нежить. Никому это так и не удалось, а вампиры по-прежнему где-то скрываются.

Но что, если папа не пошутил?

У Клодии на экране случился нервный срыв, она плачет и состригает волосы, отчаявшись, что никогда не состарится. Это напряженный момент, но я не могу сосредоточиться на нем.

– Ты бы хотел жить вечно? – спрашиваю я, готовясь к тому же ответу, который папа всегда дает, когда мы обсуждаем вампиров и оборотней.

Папины глаза закрыты. Мне уже кажется, что он спит, но через минуту отец отвечает.

– Сейчас неподходящее время спрашивать меня. – Он морщится от необходимости говорить. Я беру морфин и даю папе, и на этот раз он не протестует. Я отмечаю время на часах, потому что маме нужно знать, когда давать следующую дозу лекарства.

Папа не сказал «да», но и «нет» не сказал.

Отец засыпает, но покой ускользает от него даже во сне, время от времени его лицо искажается гримасой. Каждый раз, когда это происходит, в моей груди все сжимается, пока сердце не заходится болезненной пульсацией, которую я не могу игнорировать. Она побуждает меня сделать хоть что-нибудь – что угодно. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как умирает мой отец, но и не могу просто поехать веселиться в Новый Орлеан или отправиться на Тахо и притворяться, что ничего не происходит.

Но что, если я поеду туда по другой причине?

Новая, слабая надежда зарождается в моей груди, как надувной спасательный плот, и я цепляюсь за нее.

Я сделаю папу счастливым. Я поеду в Новый Орлеан.

Но отправлюсь туда не ради развлечения.

Наутро я стою перед бирюзовой дверью, в которую обычно стучала кулаком. Пять быстрых ударов – это был наш секретный сигнал в детстве, чтобы Генри знал: это я. Я стучала так еще долгое время после того, как мы вышли из возраста дурацких секретных сигналов. Генри считал это забавным, а я была готова на все, лишь бы увидеть его широкую глуповатую ухмылку, когда он открывал дверь. Мышечная память и сейчас побуждает меня так постучать, но я вовремя останавливаю себя и звоню в дверь как взрослая.

Сэм, младший брат Генри, открывает дверь. Его глаза расширяются при виде меня.

– Виктория! – произносит он. – Что ты здесь делаешь?!

Я открываю рот и снова закрываю его, внезапно почувствовав неловкость.

– Прости. Это было грубо с моей стороны, – извиняется Сэм. – Ты пришла к Генри? Или…

– Да. – Я улыбаюсь в ответ. Мне всегда нравился Сэм, но он на три года младше Генри, так что, само собой, мы все детство сторонились его.

– Генри! – кричит Сэм, потом поворачивается ко мне. – Сожалею о твоем отце.

– Ага, – отвечаю. Сэм кивает, но, в отличие от большинства людей, не спрашивает, как дела у моего отца. Ему ли не знать. Только человек, который лично столкнулся с раком, может понять мою ситуацию. Это секретный клуб, в котором никому не хочется состоять.

Из-за угла выходит Генри, и его рот открывается при виде меня, но мой бывший друг тут же берет себя в руки.

– Привет. – Он поднимает руку и машет, затем, похоже, понимает, как нелепо это выглядит, и опускает ее вдоль тела. – Входи.

Сэм убегает, окинув нас напоследок таким долгим взглядом, что я уверена: он знает все наши секреты. Он всегда был проницательным ребенком.

Я вхожу в прихожую, все такую же теплую и уютную, выкрашенную в желтый цвет, все с тем же столиком из вишневого дерева, на котором стоят свежие гладиолусы – любимые цветы мамы Генри. Это немного похоже на возвращение домой после долгого отпуска.

Генри возвышается надо мной, проводя рукой по волосам. Эта привычка появилась у него еще в детстве, но из-за уверенности, с которой он держится сейчас, жест все время кажется признаком рассеянности. Генри проводит по волосам второй раз, и я понимаю, что дело тут не в рассеянности.

В гостиной ревет Губка Боб, и я ухмыляюсь.

– Бабушка Накамура все еще контролирует телевизор?

– Мультики ежедневно, целыми сутками напролет, – смеется Генри. – Иногда днем мама крадет у нее пульт и включает «Доктора Фила»[3], но бабушка начинает жаловаться, что ей приходится смотреть, как напыщенный белый старик притворяется всезнайкой, пока мама не сдастся и не включит мультики снова.

– Она не ошибается.

Я смеюсь, и становится легче. Обе бабушки Генри жили с его семьей с тех пор, как мы были детьми, – его белая бабушка Коннор и японская бабушка Накамура. Он всегда получал самый лакомый кусочек грильяжа и лучший моти с арахисовым маслом, а я бесконечно завидовала, потому что никогда не знала так близко своих бабушку и дедушку. Папины родители умерли, когда я была маленькой, а мамины ведут бродячий образ жизни, путешествуя по миру и управляя компанией, производящей натуральные чистящие средства. Мама большую часть своей жизни жила на чемоданах, и иногда я задаюсь вопросом, не поэтому ли она захотела стать юристом – чтобы обрести хоть какую-то стабильность.

– Я была такой дурой, что не выразила тебе соболезнования, когда умерла бабушка Коннор… Мне очень жаль, – выпалила я извинения, прежде чем успела передумать.

Генри пожимает плечами.

– У тебя были на то свои причины.

Слова неожиданно жалят меня. Возможно, он был рад, что я исчезла из его жизни.

– Точно. – Я оглядываюсь на дверь. – Прости. Мне пора идти.

Я делаю шаг к двери, но Генри шагает следом за мной.

– Я не хотел… Пожалуйста, останься.

– Мы можем… – я делаю паузу, – мы можем где-нибудь поговорить?

Он ведет меня знакомой дорогой в свою спальню, расположенную наверху. Комната не изменилась, а мне бы хотелось, чтобы это произошло. Стены по-прежнему темно-синие и увешаны плакатами с изображением футболистов. Здесь все еще есть две книжные полки, заваленные книгами. Постер фильма «Другой мир», который я подарила Генри на двенадцатый день рождения, висит на стене. Нам еще даже не разрешали смотреть этот фильм, когда я подарила ему постер. Знакомая обстановка вызывает дискомфорт, как будто мои кости хотят остаться в этом безопасном месте навсегда, но мышцы напряжены от нервов.

Генри замечает, что я пялюсь на Кейт Бекинсейл в ее длинном кожаном плаще, выделяющемся на фоне полной луны.

– Это по-прежнему единственный фильм о вампирах, который мне нравится, – произносит он.

Это вызывает у меня легкую улыбку. За прошедшие годы я заставила Генри посмотреть множество фильмов о вампирах, хотя он никогда не был большим их фанатом.

– Это же Кейт Бекинсейл, надирающая задницы в кожаном плаще. Что тут не любить?

– Верно, – соглашается Генри. – Ради этого я могу забыть обо всем.

Он плюхается на кровать и смотрит на меня.

Я колеблюсь, когда Генри указывает на место рядом с собой.

– Обещаю не кусаться. – Он пытается рассмеяться и при этом выглядеть небрежно, но напряжение все портит, и его смех переходит в удушающий кашель, пока я сохраняю серьезное выражение лица.

Первый перелом в нашей дружбе произошел здесь: в восьмом классе мы сидели на кровати и смеялись, читая вместе комикс, но вдруг все изменилось. Генри повернулся ко мне с каким-то новым выражением лица; от его взгляда у меня в горле застрял смех, и когда он медленно наклонился, я не отодвинулась. Мы поцеловались. Потом я ушла. Просто встала и побежала в лес, потому что, несмотря на то что поцелуй мне понравился, несмотря на то что мне захотелось его повторить, я понимала: он изменил между нами все. Что, если наши отношения перестали быть идеальными?

К тому времени, как Генри догнал меня, я убедила себя, что все будет хорошо. Что я хочу этих перемен. Но прежде чем успела это сказать, Генри рассыпался в извинениях. Он не хотел разрушать нашу дружбу.

Мы договорились даже не помышлять о свиданиях друг с другом до окончания средней школы. И после этого каждый раз, когда наша дружба грозила перерасти в нечто большее, мы тут же отодвигались подальше от опасного края, ни о чем не сожалея. Хотя я сожалела об этом. Много раз.

Все было бы совсем по-другому, если бы я тогда не запаниковала.

Или если бы мы дополнили наше соглашение о запрете свиданий условием, что и ни с кем другим встречаться не будем. Это тоже пошло бы нам на пользу.

Я делаю крошечный шаг назад. Приходить сюда было ошибкой. Возможно, я смогу убедить папу отпустить меня одну. Я все равно должна поехать одна. Мой план состоит в том, чтобы Генри притворился, будто едет со мной, и отвез меня в аэропорт. Потом он сможет отправиться веселиться на озеро Тахо. Я оплачу его проезд, если он действительно не может себе этого позволить. Никто не узнает, что я поехала одна.

Сидя на кровати, Генри наклоняется вперед и кладет локти на колени. Он смотрит на меня бесхитростным взглядом, которым всегда умел обезоруживать людей. Это его умение часто выручало нас в детстве – и при этом Генри даже не пытался никем манипулировать. Когда он улыбался, то делал это искренне.

Даже сейчас его тепло словно крючок в моей груди, притягивающий меня к нему, но я борюсь с этим.

– Нарисовала что-нибудь интересное в последнее время? – Его голос звучит легко и непринужденно, как будто мы просто два старых друга, которые встретились в кофейне.

Мой взгляд перемещается на его коллекцию моих рисунков, приколотую над изголовьем кровати. Это Генри убедил меня поступить в художественную школу, вместо того чтобы попытаться хоть раз сделать маму счастливой. Генри и папа – они были в сговоре по этому поводу.

Я думала, что Генри уже снял все рисунки со стены, – хотя так же считала и когда он начал встречаться с Бейли. Но Генри этого не сделал, и я продолжала твердить себе: это что-то да значит. Я была не права. Генри больше не встречается с Бейли, но и мы с ним тоже не вместе.

– Нет. – Мой ответ прозвучал резко, хотя я этого и не хотела. Я напрягаюсь от усилий держать себя в руках.

Я не хочу стоять в этой комнате, которая хранит так много наших воспоминаний, и думать о Бейли. Тем более что я скучаю и по ней, даже если это не то же самое, что потерять Генри.

Сначала Бейли была моей подругой. Она перевелась в начале прошлого года и стала посещать со мной уроки рисования. В тот день нам задали рисовать автопортрет, но я изобразила широкое поле с высокой желтой травой и голубым небом, по которому бежали дождевые облака. Учитель только что поругал меня за то, что я не следовала указаниям, когда Бейли заглянула через мое плечо.

– А по-моему, здесь нарисована ты, – сказала она.

Я даже не думала о том, что это автопортрет, – просто не хотелось рисовать свое лицо. Мы с Бейли уже пару недель вели дружеские беседы, хвалили работы друг друга, но в тот момент я поняла, что мы станем подругами. Она разглядела меня на этом рисунке раньше, чем я сама. В тот же день я пригласила ее пообедать со мной и Генри.

Честно говоря, я ожидала, что Бейли станет в основном дружить со мной. Она была более тихой и менее предприимчивой, чем я, по характеру больше похожей на задумчивую художницу, со светлыми волосами и мягкой улыбкой. Но она играла в футбол, как и Генри, и они тоже сблизились.

По вечерам мы с Бейли тусовались и рисовали закат.

Но она также встречалась с Генри перед школой, чтобы погонять мяч.

У нас были и другие друзья, но мы с Генри всегда чувствовали себя обособленно, как в своем отдельном мире, и Бейли единственная стала его частью.

Это казалось мне непривычным, но я смирилась, пока не начала замечать, что между мной и Генри все реже происходят те маленькие неловкие моменты – моменты, когда наши пальцы соприкасались и мы не спешили отстраняться; эта неспешность говорила о том, что рано или поздно придет время, когда ни один из нас не отстранится. Я думала, что эти моменты были обещанием.

Я думала, что Генри, возможно, перестал меня касаться, чтобы Бейли не чувствовала себя третьим лишним в нашей неизбежной истории любви.

Я думала так до того момента, пока они не сказали мне, что встречаются, – они встречались уже целый месяц, не поставив меня в известность. Это было еще больнее. Они знали, что это причинит мне боль. Я так сильно беспокоилась о том, что Бейли окажется третьей лишней, а оказалась ею сама.

Я притворялась, что все в порядке, но это было все равно, что пролить чашку грязной воды на акварель, над которой ты работал всю свою жизнь. Картина мечты разрушена – пути назад нет.

Остается лишь выбросить ее и начать все сначала.

Я даже пару раз пыталась встречаться с парнями после того, как узнала об отношениях Генри и Бейли, чтобы попытаться сделать ситуацию менее неловкой. Но это напоминало попытки любоваться репродукцией одной из картин Моне с изображением водяных лилий, понимая, что оригинал тебе недоступен.

Мне было тяжело, и я осталась без лучшего друга, с которым могла бы поговорить об этом. Генри снова и снова повторял, что между нами ничего не меняется, но как это могло ничего не изменить?

Лицо Генри смягчается, когда он наблюдает, как я борюсь со своими воспоминаниями. Он словно читает мои мысли, но не торопит меня.

– Садись, – мягко приглашает он, не сводя с меня глаз, и каждый раз, когда я перевожу взгляд с двери на него, вижу, что Генри за мной наблюдает.

Сделав глубокий вдох, я расслабляю колени и делаю шаг к нему. Я не ожидала, что это будет так сложно. Кровать подпрыгивает под моим весом, когда я сажусь.

Генри тоже пытается выровнять дыхание.

Я складываю руки на коленях, чтобы меньше касаться его кровати.

– Итак, – начинает Генри, – чем могу быть полезен? – Сделав паузу, он, кажется, переосмысливает свои слова. – Я имею в виду… чего ты хочешь? Или, скорее, чем я могу тебе помочь? Да. Давай остановимся на этом.

Я сглатываю и ищу силы в образе Кейт Бекинсейл.

Нет простого способа признаться кому-то, что ты хочешь попросить его прикрыть тебя, пока ты охотишься на вампиров.

– Ты можешь мне довериться. – Мягкость его голоса напоминает мне о том, как мы были детьми и нашли раненую птицу, которая врезалась в раздвижную стеклянную дверь дома Генри. Мы соорудили маленькое гнездышко в старой коробке из-под обуви, и Генри хлопотал над птицей, пока она не умерла. Я выглядываю из окна его спальни на задний двор. Камень, который мы превратили в надгробие, вероятно, все еще стоит у подножия гигантского дуба, на который мы когда-то взбирались.

Надеюсь, это не заставит Генри жалеть меня. Я бы не смогла этого вынести.

– Мне нужно, чтобы ты подвез меня в аэропорт. – Я начинаю с самой простой вещи. Генри не обязательно знать все причины.

– О-о-о… – Он выглядит практически разочарованным. Вероятно, ожидал что-то наподобие тех грандиозных планов, которые я придумывала в детстве. Если бы он только знал, что я задумала самый безумный план в своей жизни! Отчасти мне хочется все выложить Генри, и не потому, что мне нужно с кем-то поделиться своей задумкой, – а потому, что мне нужно поделиться ею с Генри. Мне хочется рассказать о своем плане парню, который всегда поддерживал меня.

– Ну, я же говорил тебе, что всегда готов помочь, – отвечает он.

– Значит, ты отвезешь меня? – Я перестала потирать большие пальцы друг о друга. Если я знаю нервные движения Генри, то он наверняка знает мои.

Слишком поздно. Он смотрит на мои руки, снова неподвижно лежащие у меня на коленях.

– Почему твоя мама не может отвезти тебя? Или Джессика?

– Им некогда. – Короткие, односложные ответы лучше всего подходят для лжи.

– И куда ты собралась?

– В Новый Орлеан. – Мне следовало бы солгать, но я не стала. Генри наверняка помнит о поездке, которую мы с папой планировали. Я довольно часто о ней упоминала, хотя, возможно, пропустила ту часть, где мы планировали искать настоящих вампиров. Генри никогда в них не верил, но я хочу, чтобы он видел, как для меня это важно.

И он видит. Он догадался: я что-то скрываю.

– Виктория.

Есть нечто особенное в том, как Генри произносит мое имя. Это трудно объяснить, но когда в кофейне вас окликают по имени, чтобы выдать заказ, это отличается от того, как ваше имя звучит из уст кого-то близкого. То, как Генри произносит мое имя, вновь воскрешает все доверие, которое раньше было между нами, и вселяет надежду, что все вернется снова, если только я сделаю шаг навстречу.

– Я должна была поехать туда с папой. Это был его подарок мне на выпускной. Теперь папа хочет, чтобы я отправилась туда с друзьями и повеселилась. – Стараюсь сделать так, чтобы мой голос звучал как можно тверже и увереннее, но пристально смотрю на свои руки, пока говорю. – Но я собираюсь поехать туда одна, чтобы отыскать вампира. И мне нужно, чтобы ты прикрыл меня.

Глава 3

Не знаю, как ты, но меня учили давать отпор.

Настоящая кровь

Генри поджал губы. Он знает, что я говорю серьезно, и не знает, что с этим делать. Я хочу, чтобы он в присущей ему манере торжественно кивнул, принимая мой план без вопросов. Вместо этого он издает сдавленный смешок.

– Хочешь найти себе Эдварда, да? Ну, то есть сам-то я за Джейкоба, но ты – это ты.

Он пытается перевести все в шутку. Дает мне шанс отшутиться и отказаться от сказанного. Я понимаю, что такой будет реакция большинства людей. В обычной жизни вампиры не устраивают приемы и не рассылают приглашения. Команды профессионалов не смогли их обнаружить, так почему же мне должно повезти? Но я надеюсь, что Генри не спишет меня со счетов сразу. В конце концов, однажды он помог мне установить ловушку на снежного человека в лесу за домом, основываясь на моих неубедительных доказательствах в виде выщербленных стволов деревьев и сломанных веток… часть которых я сломала сама, чтобы создать больше доказательств.

– Мой папа тоже за Джейкоба, – говорю я, потому что не знаю, как преодолеть его сомнения.

Генри снова смеется, но смех неловко застревает у него в горле.

Я сглатываю. Он даже не пытается скрыть свою жалость.

Чтобы не расплакаться, я по привычке прикусываю щеку изнутри.

– Перестань так на меня смотреть. Вампиры существуют.

– Вампиров не существует. – Генри произносит эти слова медленно, осторожно, как будто я даже не раненая птица, а дикое животное, которое он пытается приручить. – Это был розыгрыш, Виктория. По-твоему, почему они так быстро исчезли? Они не могли продолжать в том же духе.

Я съеживаюсь. Мы уже обсуждали это раньше, но тогда для меня не имело значения, верит Генри или нет. Главное, что он не относился ко мне презрительно из-за моих убеждений. Многие люди не поверили, когда Джеральд впервые появился… даже когда он ударил себя ножом и исцелился в прямом эфире, люди назвали это тщательно продуманной иллюзией. Они обвинили команду выпуска новостей в том, что те устроили шоу ради рейтингов.

Но я помню выражение лица ведущего, когда бледная разорванная кожа Джеральда снова слилась воедино – чистый шок от столкновения с чем-то, что ты всю жизнь считал невозможным. Никто не смог бы сыграть это так правдоподобно.

Я поворачиваюсь к Генри и наклоняюсь ближе, на мгновение позабыв обо всех причинах, по которым мне не следует нарушать его личное пространство.

– Можешь ли ты доказать, что их не существует?

– Нет, но…

– Мой отец умирает. Доктор сказал, что нам ничего не остается, кроме как провести с ним последние дни. Клинические испытания на его стадии болезни уже не помогут.

Генри тянется ко мне и накрывает ладонью мою руку, лежащую на кровати.

– Еще рано сдаваться. Чудеса случаются.

– Я и не сдаюсь, – отвечаю, отдернув руку. – Я собираюсь искать вампира. Знаю, что шансы ничтожно малы, но хотя бы попытаюсь.

Я привыкла к тому, что шансы все время ничтожно малы. Как только у папы обнаружили рак поджелудочной железы, врачи сразу заявили, что шансов на выздоровление почти нет, но это не помешало нам пробовать разные методы лечения. Я не знаю, каковы шансы на чудо, но это не помешало мне молиться. Скорее всего, я не найду вампира, но это не удержит меня от его поисков.

В ожидании ответа Генри я задерживаю дыхание.

Он вздыхает.

– Мне пора готовить ужин.

– Что? – Я ожидала от него других слов. – У вас ведь всегда мама готовит.

Обычно мама Генри каждый вечер готовила изысканные блюда. Я весь минувший год скучала по ее морепродуктам под соусом альфредо.

– Больше нет. С тех пор, как… – Не закончив фразу, Генри встает, но на этот раз я, не задумываясь, хватаю его за руку, и он снова падает на кровать рядом со мной.

– Расскажи мне все.

– Мама редко стала готовить с тех пор, как бабушка Коннор умерла от… – Генри умолкает, но мы оба знаем, какое слово он так и не смог произнести.

– Но это случилось больше года назад! – Я тут же сожалею о своих бестактных словах, но Генри только крепче сжимает мою руку.

– Я знаю.

Не могу представить себе мир, в котором мама Генри не колдует на кухне, одетая в свой бело-голубой фартук с узором пейсли, который почему-то всегда остается ярким и свежим, хотя я уверена, что она носит его с тех пор, как их семья поселилась по соседству с нами. Я спущусь вниз, и она попросит меня остаться на ночь, как всегда.

Хотела бы я сказать, что переживаю только за Генри и его маму, но на самом деле все мои мысли лишь о том, какой я стану через год, если мой отец умрет. Если я превращусь в океан глубокого горя и никому не помогу. Эта мысль заставляет меня крепче ухватиться за робкую надежду, еще живущую внутри.

Я делаю несколько коротких вдохов.

– Это настоящая причина, по которой ты не поехал на озеро Тахо?

– Да. – Генри смотрит мимо меня на постер фильма «Другой мир».

– Ты все еще лжешь.

Он вздыхает, проводя рукой по лицу.

– Я не хочу говорить об этом.

Но он мог бы догадаться, что так просто от меня не отделается. Я никогда в жизни не отступала просто так.

– Скажи мне.

– Я не хотел оставлять тебя.

– Меня?! – Я вздрагиваю, инстинктивно отодвигаясь от Генри. Кровать подпрыгивает, и его лицо обретает страдальческое выражение. Я открываю рот и снова закрываю его, не в силах вымолвить ни слова. Какого черта Генри решил остаться дома из-за меня?!

При воспоминании о том, что мы год не общались, становится трудно дышать.

Генри проводит рукой по волосам, что-то бормоча себе под нос.

– Послушай, – говорит он и наконец-то переводит взгляд на меня. – Я знаю, каково это – потерять кого-то вот так, и… ну, не знаю, просто подумал, что тебе захочется поговорить с кем-то кроме твоей мамы или Джессики… – Генри замолкает и отводит взгляд. – Я подумал, что, возможно, понадоблюсь тебе, ну, как раньше. Помнишь, когда тебе было лет семь, твой хомяк умер, и ты пришла сюда и спряталась под моей кроватью, а твои родители позволили тебе переночевать у меня, потому что ты не хотела выходить. Я знаю, что это совсем не одно и то же, но… – Остановившись на середине фразы, он снова проводит рукой по волосам. – Это было глупо с моей стороны.

Дыхание перехватывает.

– Нет, не глупо. Я же здесь, не так ли? – Пальцы дрожат, и я складываю руки вместе. Я надеялась, что Генри сможет мне помочь, даже рассчитывала на это, потому что иногда, когда мы неуверенно улыбались друг другу в школьном коридоре, у меня возникало чувство, что мы могли бы снова стать друзьями, если бы один из нас сделал первый шаг. Но я не ожидала, что Генри останется дома ради меня.

Я не поддержала его в трудную минуту, но сейчас он готов поддержать меня.

И хотя боль, которую он причинил, никуда не исчезла, я все равно побежала к нему за помощью.

Теперь кажется глупым, что мы так долго не общались.

Генри смотрит на меня со знакомым выражением в глазах. Слишком знакомым.

– Так что ты скажешь? – Генри наверняка понимает, что я спрашиваю не только о поездке. Я хочу, чтобы он поверил в меня. Хочу, чтобы он снова по моей просьбе соорудил ловушку на снежного человека.

Но Генри качает головой и морщится, словно хотел бы верить вместе со мной, но не может.

Тем не менее, мне нужно как-то добраться до аэропорта.

– Пожалуйста! – Мой голос срывается, и я отворачиваюсь. Одобрение Генри значило для меня больше, чем я думала. – Я не могу сидеть и смотреть, как папа постепенно покидает этот мир. Я прошу тебя только подвезти меня в аэропорт и никому не рассказывать об истинной цели поездки.

Генри вздыхает.

– Конечно, – говорит он. – Конечно.

Папа выглядит искренне счастливым, узнав, что я собираюсь отправиться в путешествие, и это убивает меня.

– Кого ты решила взять с собой?

Я колеблюсь, прежде чем сказать полуправду.

– Генри. – Это не полная ложь. Мы поедем с ним вместе, по крайней мере до аэропорта.

– Генри? – Папа слегка улыбается, и в его глазах светится искорка жизни. – Хорошо. Я надеялся, что вы с ним рано или поздно помиритесь.

– Ага. – Я улыбаюсь в ответ. Это не ложь. Генри, похоже, действительно хочет вновь со мной общаться, и, возможно, после этой поездки наша дружба вернется. Но все же мне очень хочется сказать папе правду: что я еду только ради него, а не для того, чтобы посмотреть достопримечательности и хорошо провести время с Генри. Папа поддержал бы меня. Он посоветовал бы верить независимо от того, что думают другие. Одно только представление об этом укрепляет меня. Но он также расскажет маме. У них нет секретов, а она никогда меня не поймет. Как и Генри, она никогда не верила в вампиров. Я не могу так рисковать.

Люди живут внутри тщательно сконструированной коробки, которую называют реальностью, и отказываются видеть что-либо за ее пределами, но нежелание заглядывать за пределы этой коробки не делает остальное менее реальным.

Папины глаза закрываются, и он засыпает, пока я стою рядом. Доктор сказал, что ему осталось жить месяц или даже меньше, но у меня есть неделя, так как я хочу вернуться на папин день рождения. Я уже начала готовиться к вампирской вечеринке и разослала приглашения родным и друзьям с четкими указаниями, что это сюрприз. Остается лишь надеяться, что они в ответ на приглашение не свяжутся с мамой вместо меня. Она этого не поймет – она не знает, что к тому времени с папой все будет в порядке, а я не хочу, чтобы он был разочарован в свой первый день вечной жизни. Я знаю, что, если не найду вампира, планирование вечеринки покажется всем кошмарным поступком, но не могу позволить себе тоже так думать.

Я уезжаю этой ночью, после того как папа ляжет спать, потому что даже обычные прощания теперь даются нам нелегко.

Мама, однако, не спит, сидит за кухонной стойкой с кружкой исходящего паром чая. Мама никогда не ложится так поздно – значит, ждет меня.

Она устало улыбается, и я понимаю, что усталость вызвана не только тем, что ей давно пора лечь спать. Я вижу в этом часть собственной усталости. Интересно, заметна ли она со стороны, не поэтому ли мама всеми силами побуждала меня уехать: моя маска сползла, и мама не хочет, чтобы папа это видел.

Но теперь у меня снова появилась надежда. Я хотела бы поделиться своими мыслями с мамой, но это заставило бы ее передумать насчет моего отъезда, а мне нужно срочно отправляться в путь.

Ее пальцы сжимают и разжимают кружку, пока мы смотрим друг на друга.

– Береги себя, – напутствует мама.

Я киваю, радуясь, что остаюсь на знакомой территории. Мы не будем поддаваться эмоциям. Мама проявит ко мне обычную материнскую заботу, и я отправлюсь своей дорогой. Я тащу свой чемодан к входной двери.

– Ты не забыла взять принадлежности для рисования? – спрашивает мама, поворачиваясь на стуле, чтобы посмотреть на меня.

Я не хочу продолжать этот разговор. Всю мою жизнь мама не поддерживала мое увлечение рисованием, а теперь вдруг решила передумать? Когда я больше не могу рисовать?

– Возможно, ты почувствуешь там вдохновение, – поясняет она.

– Ага, – отвечаю, стараясь говорить как можно более расплывчато. Все мои принадлежности для рисования остались наверху, под кроватью, где им сейчас самое место. Я не хочу их брать. Все, чего я хочу, – избежать этого разговора. – Пока, мам, – говорю я, прежде чем она успевает продолжить расспросы.

Мама кивает и возвращается к своему чаю, а я наконец выхожу за дверь.

Я дрожу как от предвкушения поездки, так и от непреодолимого желания остаться дома и вечно держать папу за руку, пока тащу свой чемодан по тротуару к дому Генри. Но никакой вечности не будет, если я сейчас не отправлюсь в путь. Папа не проживет еще год. Возможно, он не проживет даже месяц.

Мой чемодан, покачиваясь, катится по неровной подъездной дорожке к тому месту, где Генри ждет у своего грузовика.

– Привет, – говорит Генри, хватая мои вещи и забрасывая их в кузов.

Не ответив, я забираюсь на пассажирское сиденье, и мы едем в тишине, пока она не становится гнетущей.

– Ты считаешь, что я заблуждаюсь, – упрекаю я темную обочину дороги, которая проносится мимо нас.

– Нет. – После долгой паузы Генри продолжает: – Я считаю, что тебе грустно.

Я хочу разозлиться на его слова, но в них нет и намека на снисходительность, в них звучит только честность.

– Мне не грустно, – возражаю. – Я иду к своей цели.

Печаль только мешает. У меня нет сил на нее.

– Ладно, – соглашается Генри.

Мы вновь молчим, пока не подъезжаем к аэропорту и не въезжаем на парковку экономкласса.

– Ты можешь высадить меня у терминала.

– Я провожу тебя внутрь.

Я фыркаю, толкаю дверь и выхожу в теплую ночь.

– Ты не обязан этого делать.

– Я знаю. – Генри захлопывает свою дверь и запирает на замок.

Затем лезет в кузов и достает мой ярко-розовый чемодан на колесиках, поднимает ручку и передает его мне.

Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться, но Генри занят чем-то еще. Из кузова грузовика он вытаскивает темно-синий чемодан и вытягивает его ручку.

– Что, черт возьми, ты делаешь?!

– Еду с тобой, – с этими словами Генри катит свой чемодан к остановке трансфера аэропорта.

У меня отвисает челюсть.

– Ты не можешь поехать. У тебя нет билета.

– Ты ведь говорила, во сколько твой рейс. Купить билет было нетрудно.

– Ты сказал, что у тебя мало денег.

– Мы выяснили: это была ложь, чтобы остаться рядом с тобой. – То, как Генри произносит эти слова, заставляет нас обоих умолкнуть и неловко отвернуться друг от друга.

Наше молчание длится так долго, что мне не остается ничего другого, кроме как помешать Генри сесть в трансфер: очевидно, решительные действия – лучший способ положить конец противостоянию. Генри трудно догнать из-за его длинных ног, но мне это удается. Мой чемодан цепляется за край его чемодана, наклоняя тот набок, так что Генри приходится остановиться и снова его поправить.

– Мне не нужно, чтобы ты ехал со мной. Я справлюсь сама.

– В этом я не сомневаюсь, – отвечает Генри, глядя мне прямо в глаза. – Ты всегда была храброй.

Он слегка улыбается, и мне интересно, вспомнил ли он что-то конкретное: например, тот случай, когда нам было по восемь лет и я решила пожить неделю на природе. Генри упаковал несколько сэндвичей с арахисовым маслом и пошел со мной в лес за нашими домами. Мы провели там пару часов, прежде чем наши родители нашли нас и заставили вернуться домой на ужин. Позже я узнала, что перед уходом Генри сказал своей матери, куда мы направляемся. Определенно он был не самый храбрый из нас.

– Ты действительно думала, что я подвезу тебя в аэропорт и позволю улететь в штат, в котором ты никогда не бывала раньше? – спрашивает он. – Я хочу поехать с тобой. Мы должны отправиться туда вместе.

Я должна была отправиться туда с папой, но теперь все изменилось. Я твердила себе, что хочу лишь того, чтобы Генри отвез меня и послужил моим прикрытием, но чего на самом деле ожидала? Сколько безумных идей приходило мне в голову в детстве, и каждый раз Генри пытался отговорить меня от них, но в итоге составлял мне компанию, чтобы я не делала это в одиночку!

Я колеблюсь, а это значит, что собираюсь сказать «да», потому что никогда не испытываю сомнений, когда хочу сказать «нет».

– Итак, мы снова – одна команда? – спрашивает Генри.

Похоже на то. Даже с учетом неловкости между нами и прошлых взаимных обид, которые мы оба наверняка никогда не забудем, мы все еще чувствуем себя командой, как будто никогда не проводили ни дня порознь. Полагаю, десять лет дружбы не так легко разрушить, и на самом деле мне не хочется ехать одной. Генри был рядом со мной во всех моих самых опасных приключениях, включая тот раз, когда я прыгнула с дерева, думая, что смогу полететь на зонтике, как Мэри Поппинс. Прошедший год был безопасным и скучным, потому что я не хотела пускаться в приключения без Генри.

Некоторое время я пристально смотрю в его глаза, просто чтобы заставить его вспотеть.

– Наверное, – отвечаю я. Он мне нужен. Пусть я и храбрая, но всегда не боялась рисковать лишь благодаря уверенности в том, что Генри будет рядом, когда я упаду на землю и останусь лежать в луже собственной крови.

– Мило, – ухмыляется он, и это вызывает у меня прилив солнечного тепла в сердце.

Но я не могу быть теплой и солнечной, когда папа холодный и увядающий.

Мы тащим наши чемоданы к остановке трансфера и ждем вместе.

В самолете нам не удалось сесть рядом – вот как бывает, когда заранее не планируешь лететь вместе.

На последнем отрезке нашего полета я оказалась зажатой между храпящей женщиной и болтливым мужчиной.

– Летишь в гости к родным? – спрашивает он.

– Нет.

– По делам?

– Нет.

– А-а-а, тогда, значит, чтобы развлечься.

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, и это здорово, потому что я не знаю, как ответить.

– Что ж, – говорит мужчина, открывая вторую банку пива за последние тридцать минут, – будь осторожней. Там все пьют целыми днями напролет. У них даже есть заведения, где можно купить дайкири, не выходя из машины.

Меня не удивляет, что он это знает.

– Всегда имей в виду, что все вокруг тебя пьяны. Пешеходы, водители, велосипедисты. Лошади, запряженные в эти надоедливые экипажи. Все пьяные. Не забывай об этом. – Отрыгнув, мужчина допивает остатки пива, и стюардессы подходят, чтобы забрать тару перед посадкой.

– Даже вампиры?

– А, ты одна из этих, – фыркает мужчина. Он наклоняется, фокусируя взгляд. – Особенно вампиры. Нет ничего хуже пьяного вампира. Встреча с ними не проходит бесследно.

Сердцебиение учащается, хотя я изо всех сил пытаюсь выглядеть беззаботной.

– И где можно найти этих пьяных вампиров? Ну, вы понимаете, не хотелось бы случайно где-то на них наткнуться.

Мужчина откидывается на спинку кресла.

– Там же, где бродят и все остальные пьяницы, – на Бурбон-стрит.

Бурбон-стрит является центром вечеринок во Французском квартале и уже занимает первое место в моем списке мест, где вампир мог бы незаметно выпить глоток крови ничего не подозревающего туриста. Но это также создает проблему: как мне попасться вампиру на глаза, когда вокруг будет масса других лакомых кусочков на выбор?

Мужчина закрыл глаза, но я все равно спрашиваю.

– А где еще?

Он приоткрывает один глаз и пожимает плечами.

– Наверное, в Квартале есть какой-то вампирский магазин сувениров. Купи там что-нибудь, и тебе дадут пароль к секретному вампирскому бару.

Он подмигивает.

– Спасибо. – Я пытаюсь скрыть разочарование. Я знаю все о магазине и «секретном» баре, но раз уж эта информация содержалась на первой странице в поисковике, значит, она не очень секретная и я не найду настоящих вампиров в приманке для туристов. Можно было бы попытаться, но я сомневаюсь в успехе, и у меня в запасе всего неделя. Я оставляю этот вариант на крайний случай и оплачиваю использование Wi-Fi в воздухе. Мне нужно что-то получше, чем туристические приманки и старые легенды.

Самолет приземляется на взлетно-посадочную полосу с такой силой, что меня подбрасывает на сиденье. Никто не паникует, так что, видимо, это нормально. Я не так уж много летала в своей жизни.

Генри стоит в проходе, стаскивает мою сумку с полки.

– Ты готова?

Я не отвечаю, но мужчина, который сидел рядом, поднимается из кресла и пропускает меня вперед.

– Не забывай, что я сказал, маленькая леди.

– Хорошо, – отвечаю я, хватая свою сумку и маневрируя с ней по узкому проходу.

– Что это было? Заводишь друзей? – спрашивает Генри, как только мы выходим из самолета и оказываемся в раскаленном от жары аэропорту.

– Очевидно, все в этом городе постоянно пьяны. – Я не упоминаю вампирскую часть нашего разговора.

Глаза Генри слегка расширяются.

– Звучит заманчиво.

Я машинально шлепаю его по руке. А потом спохватываюсь. Возможно, мне не следует возвращаться к привычным жестам, но так легко притворяться, что ничего странного не произошло и мы снова стали детьми.

Я слишком громко прочищаю горло.

– Нам нужно оставаться начеку, чтобы мы могли поймать вампира, а не стать его первым и вторым блюдом.

– Ага, – отвечает Генри, и я чувствую, как он сдерживается, чтобы в очередной раз не напомнить мне, что вампиров не существует. – Но, если честно, я думаю, что стал бы основным блюдом, а ты – закуской. – Он бросает взгляд на мой розовый сарафан с принтом роз. – Или, возможно, десертом.

– Я, по-твоему, выгляжу как десерт?! – вскидываю брови я.

Генри краснеет. Мои щеки тоже пылают. Это тот тип полушутливого флирта, который у нас был до Бейли, – когда мы определенно уже не были детьми.

– Ты заказывала такси? – Он осматривает ряды машин, подбирающих других путешественников.

Похоже, мы снова игнорируем любое влечение между нами, чего я и хочу. Так будет лучше для нашей дружбы.

– Упс, – говорю я. У меня получается снова поддержать эту игру. Мы играли в нее почти пять лет, прежде чем я все испортила.

Генри вздыхает и достает свой телефон.

– Мы можем взять Uber.

– Они, наверное, пьяны.

– Сейчас девять часов утра.

– Вряд ли это имеет значение, – говорю я и приподнимаю бровь.

Генри ухмыляется.

Пятнадцать минут спустя мы едем по узким улочкам. Водитель такси жмет на тормоза всякий раз, когда пешеходы решают выскочить на дорогу, что случается довольно часто.

– Так как это происходит? – спрашивает Генри.

– Что именно?

– Превращение в вампира. Какова… процедура?

Я бросаю взгляд на нашего водителя.

– Может, обсудим это позже?

– Я уверен, что он слышал и более странные разговоры.

Наш водитель кивает:

– Уж поверьте, это так.

– Ну вот, – говорит Генри, – так что рассказывай.

– Ну, знаешь, там все завязано на сосании крови. – Я смеюсь. Он – нет. Водитель, однако, фыркает, и я начинаю думать, что он был бы лучшим напарником, чем Генри.

– Ты же смотрел «Баффи», – напоминаю я.

Генри вздыхает.

– Я говорю серьезно.

– Не уверена на сто процентов, но, насколько мне известно, лучше всего сделать так, чтобы тебя укусил вампир, а затем выпить кровь вампира, пока твоя кровь находится в его организме.

Генри корчит гримасу, как будто я заявила, что собираюсь лизать пол в общественном туалете.

– Значит, ты тоже станешь вампиром.

Я ерзаю на сиденье. Я смирилась с тем фактом, что будет легче убедить вампира обратить меня здесь, чем заставить его лететь к нам домой спасать моего отца. Я не собираюсь рассчитывать на человечность вампира. Если найду его, то даже не буду упоминать папу. Это может все испортить. К тому же, если я тоже стану вампиром, папе будет легче приспособиться. Я готова на все, чтобы спасти его. Кроме того, я ощущала себя мертвой внутри с того самого момента, как услышала диагноз «рак». Возможно, став нежитью, я снова почувствую себя живой – но мне не хочется вдаваться во все эти подробности с Генри. Он всего лишь пытается помочь мне почувствовать себя лучше.

– Таков план, – беззаботно говорю я.

Генри смотрит в окно. Его кулаки периодически сжимаются, и неприятно говорить, но его реакция меня воодушевляет. Если он расстроен, значит, думает, что это возможно.

– Мне кажется, что ты не до конца все продумала, – наконец говорит он. – Давай начистоту. Без шуток.

Я съеживаюсь. Генри знает, что я шучу, когда нервничаю, и не хочу, чтобы кто-то еще это видел. И я действительно не до конца все продумала. Мы с папой рассуждали о том, чтобы отыскать вампира в этой поездке и стать бессмертными, но всегда говорили с усмешкой, как будто не собирались делать это по-настоящему. К тому же папа всегда предпочитал оборотней. Я выбирала вампиров, потому что мне гипотетически нравилась сама идея, но каково это на самом деле? Я не хочу об этом думать. Не имеет значения.

– Это единственный способ, – отвечаю я, но Генри в ответ качает головой.

Я не могу быть с ним такой открытой, как он хочет.

Наша машина останавливается на узкой улочке, я выпрыгиваю на потрескавшийся неровный бетон и поднимаю свой розовый чемодан на колесиках, потому что он ни за что никуда не покатится по таким тротуарам.

Горячий, влажный воздух прилипает к коже, как пленка, но даже это не смущает меня.

– Удачи! – кричит на прощание водитель. И когда я оглядываюсь, чтобы посмотреть, как он отъезжает, мужчина подмигивает, как будто что-то знает. Я мысленно ругаю себя за то, что не расспросила его по пути.

– Это напоминает мне Диснейленд, – говорит Генри.

Я слегка улыбаюсь. Я тоже пыталась определить это ощущение чего-то знакомого и не могла, но в зданиях и улицах есть нечто необычное: оно заставляет игнорировать трещины на тротуаре, плотный воздух и мусорные баки, выстроенные в очередь на вывоз мусора. Над всем этим возвышаются здания в два или три этажа, каждое из которых примыкает к следующему, и ни одно из них не похоже на другое. Стены одного дома выкрашены в яркий и веселый желтый цвет, а перила балкона – белые. Другое здание сложено из кирпича, у него витиеватые и изогнутые черные кованые перила балконов, заросшие сочными зелеными растениями. Больше всего мне понравился дом, где балкон украшен каскадом цветов, беспорядочно растущих во все стороны. Наше здание простое, белое, с единственным балконом в квартире на втором этаже.

Мои пальцы внезапно начинают чесаться от желания взять карандаш и бумагу, чтобы запечатлеть замысловатые изгибы балконов, и это чувство удивляет меня. Я так давно не испытывала желания рисовать, что забыла о порыве вдохновения, которое приходит, когда видишь что-то красивое и знаешь, что можешь запечатлеть это чувство, сохранить навсегда. В отличие от рисунков, в жизни красота недолговечна.

Желание охватывает меня, и я, как раньше, мыслю синими, зелеными и желтыми красками, представляя, как акварели капают на бумагу. Но искусство без эмоций мертво, поэтому в ту секунду, когда я позволяю цветам заполнить разум, меня также охватывает горе, превращая в море синего, угрожая затопить собой все остальное, включая мою надежду.

Хорошо, что я приехала сюда не для того, чтобы рисовать красивые картинки. И определенно не для того, чтобы что-то чувствовать, поэтому обуздываю свои эмоции и загоняю вихрь цветов в глубокий колодец где-то между желудком и ребрами.

Чтобы отвлечься, перекладываю свой тяжелый чемодан в другую руку.

– Давай я его понесу? – предлагает Генри.

Я колеблюсь. Обычно чемоданы девушек носят их парни, но я, наверное, слишком сильно себя накручиваю.

– Конечно, спасибо. – Я передаю Генри ручку своего чемодана и неловко пытаюсь проконтролировать, чтобы наши пальцы не соприкоснулись, словно мы незнакомы.

Он стоит и, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты в порядке?

Он ничего не сказал о том, забронировал ли себе жилье, но я не хочу поднимать этот вопрос и усугублять нелепость ситуации.

– В полном порядке. – Я открываю и придерживаю дверь, а затем поднимаюсь вслед за Генри на три лестничных пролета. За время подъема он даже не вспотел и теперь расслабленно стоит, прислонившись к стене, пока я копаюсь в поисках ключа и отпираю дверь.

Я протягиваю руку, выхватываю у него свой чемодан и вкатываю в просторную гостиную, выкрашенную в поразительный ярко-синий цвет.

– Ого! – говорит Генри, входя следом за мной. – Немного чересчур.

Он прав, но я этого не говорю. Место необычное до крайности, со старомодным бархатным диваном травянисто-зеленого цвета в центре комнаты и деревянным журнальным столиком, потертым ровно настолько, чтобы выглядеть очаровательно. По обе стороны от дивана стоят разномастные стулья, явно украденные когда-то из столовой. Стены украшают огромные картины с изображением цветов, написанные маслом. Похоже, папа выбирал эту квартиру специально для меня.

– Мне здесь нравится, – сообщаю я.

Волоку свой чемодан мимо дивана в первую спальню, и Генри следует за мной по пятам.

– Ого! – повторяет он.

Темно-зеленая краска покрывает стены, напоминая густую лесную чащу, если не считать стоящей в центре комнаты кровати с балдахином, покрытой ярко-розовым стеганым одеялом. Кроме нее, из мебели здесь есть только бледно-голубой бархатный диван. Это странное место приветствует меня, и на долю секунды я позволяю себе в него влюбиться, но затем напоминаю себе, что я здесь не для того, чтобы валяться на кровати и расслабляться.

Генри практически навис над моим плечом, чтобы заглянуть внутрь, так что, повернувшись, я утыкаюсь носом в его грудь.

Он быстро отступает назад – так быстро, что мне даже немного обидно.

– Здесь есть еще одна комната, верно? – спрашивает он.

Я невольно делаю вдох слишком громко.

– Наверное. Предполагалось, что мы с папой будем жить здесь вдвоем.

Мысли об отце успокаивают меня. Мне нужно сосредоточиться.

Мы идем по коридору в главную спальню, в которой стоит огромная двуспальная кровать из черного лакированного дерева, покрытая темно-бордовым стеганым одеялом. Стены выкрашены в синий цвет, такой темный, что кажется почти черным, и здесь больше ничего нет, кроме огромного окна с черными занавесками.

– Что ж, похоже, здесь живет вампир, – говорит Генри.

– Ты можешь занять эту комнату.

– Разве ты не хочешь взять себе главную спальню? Это же твоя поездка.

– Здесь должен был разместиться мой папа. – Я тащу чемодан обратно в комнату поменьше, ту, которая изначально предполагалась для меня.

Генри не настаивает. Я ставлю свой чемодан на ярко-розовую кровать и пытаюсь не думать о том, что мой друг распаковывает вещи там, где должен был это делать отец. Но меня не отпускает мысль о том, как сильно здесь не хватает папы, как сильно хотелось бы в этой поездке заниматься беззаботным поиском вампиров с единственным человеком, который верил в них вместе со мной.

Он – не Генри, поэтому, повернувшись и увидев, что парень прислонился к двери и наблюдает за мной, я срываюсь на него, прежде чем успеваю остановиться.

– Зачем ты со мной поехал? Потому что, если надеялся на развлекательную поездку, этого не будет.

– Я поехал, чтобы помочь тебе. И уж конечно не для того, чтобы развлекаться. – Генри фыркает, и я думаю о том, как неуместно он выглядит в своих выцветших джинсах и нежно-голубой футболке.

– Помочь мне с чем? – продолжаю я. Генри совершенно ясно дал понять, что не верит в мой план, так чем же он может помочь?

Ответом мне служит молчание. Генри считает, что должен защитить меня от себя самой, и теперь он стал очередным препятствием на моем пути.

– Так какой у нас план? С чего начнем поиски?

Я пристально вглядываюсь в его лицо. Генри не морщится, как привык делать в детстве всякий раз, когда я придумывала план, который ему не нравился. Он не поджимает губы, не улыбается снисходительно, не смотрит на меня осуждающим хмурым взглядом. Его карие глаза широко раскрыты и серьезны. Он хочет попытаться, если я ему позволю.

Я покусываю верхнюю губу, пока он ждет моего решения.

– Это может показаться немного странным.

Его брови приподнимаются.

– Только не психуй.

– Вот теперь я психую. Говори. Это не может быть хуже того, что я уже себе представил.

Отвечая, я так и жду, что его покинет самообладание.

– Нам нужно проникнуть в монастырь.

Мгновение Генри просто моргает, глядя на меня. А затем произносит:

– Небольшая поправочка. Это определенно хуже.

Глава 4

Видишь ли, друзей заводят для того, чтобы не пришлось делать всякие ужасные вещи в одиночку.

Древние

Уставшие после перелета и измученные, мы прогуливаемся по улице, вытирая влажный воздух с кожи, как будто это каким-то образом может помочь. Не помогает.

– И почему вампир решил поселиться здесь? – спрашивает Генри, проводя рукой по лбу. – Ведь каждый раз, когда он пытается кого-то укусить, ему приходится натыкаться на слой пота.

Он одергивает свою белую футболку, затем джинсы, которые, кажется, прилипают к ногам.

– Ты не взял с собой никаких шорт?

– Нет. Честно говоря, я не смотрел прогноз погоды.

Я вздыхаю. На мне бежевые льняные шорты и розовая майка, но тело все равно влажное. Мимо нас с важным видом проходят две девушки лет двадцати с небольшим. Они одеты в легкие платья, и их волосы вьются от влажности. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на них.

– Похоже, местные уже привыкли к климату, – говорит Генри.

Я убираю пряди взмокших от пота волос с лица.

– Мы можем чуть позже купить тебе шорты.

– Но почему Новый Орлеан?! Если бы я был вампиром, то, вероятно, жил бы на Аляске или где-нибудь еще, где все время темно и можно обставить все как нападение животного.

– Я рада, что ты все обдумал, но ты же понимаешь, что в других местах тоже полно солнечных дней, да?

– Да, если проводить отпуск в Париже. Мы могли бы поехать в Париж, – ворчит Генри, теребя воротник рубашки.

– Разве ты не помнишь? Десять лет назад один из вампиров говорил, что живет здесь.

Генри хмурится. Ему не обязательно высказывать свои мысли вслух. Я знаю, что он считает всех этих людей шарлатанами, которые водили других за нос из-за жажды внимания.

– Кроме того, дело не в погоде. Все дело в людях. По ночам на Бурбон-стрит устраивают одни из самых безумных вечеринок в мире. Всего год назад здесь пропала женщина. Ее жених заявил, будто она секунду назад была рядом – и вдруг пропала. А потом появилась через неделю и ничего не могла вспомнить. Она думала, что ее накачали наркотиками, но вышло много статей и новостных сюжетов, в которых рассуждали о том, не вампиры ли это и сколько их может скрываться во Французском квартале. Подумай. Каждую ночь тысячи людей напиваются до потери сознания и не могут вспомнить огромные отрезки времени. Это просто шведский стол для вампиров.

– Твой всеобъемлющий восторг и использование слова «шведский стол» беспокоят меня. – Генри демонстративно делает шаг назад от меня.

Я шагаю к нему и шлепаю его по плечу. На этот раз я не стала размышлять над поступком – просто приняла свой порыв как есть. Я чувствую себя комфортно, как будто никакой размолвки между нами и не было. Как будто мы по-прежнему лучшие друзья и Генри просто согласился принять участие в моей очередной странной выходке.

– В этом есть смысл.

Генри с убийственно серьезным лицом кивает, и это говорит о том, что он не считает вопрос серьезным. Ему просто не хватает аргументов.

– Кроме того, взгляни на это место. Город яркий и живой, но в то же время какой-то древний и полуразрушенный.

Я провожу рукой по холодным старым кирпичам здания, мимо которого мы проходим. Кое-где кирпичи почернели, кое-где – выцвели, и ни один из них не похож на другой. Держу пари, у каждого есть своя история, которую он может поведать. Двери поразительного темно-синего цвета распахиваются на тротуар, выпуская плавные волны джаза и взрывы хриплого смеха. Здание через дорогу выглядит как недавно отремонтированное – оно покрыто свежей серой краской, а рамы на окнах с выпуклыми стеклами безупречно белые. В любом другом городе эти здания показались бы разномастными, но здесь они выглядят органично. Французский квартал прекрасен, потому что здесь все настолько не подходит друг другу, что смотрится как одно целое.

– Разве ты не хотел бы жить здесь, если бы был бессмертным? Куда ни глянь, везде что-то по-другому. Это никогда не устареет.

Я не могу скрыть своего волнения. Мои шаги стали легче, чем были в последние месяцы, – у меня есть план, и я снова контролирую ситуацию, действую, вместо того чтобы сидеть сложа руки, когда все вокруг решили, что папе остается только умереть.

Я оглядываюсь на Генри, который идет позади меня, пока мы пробираемся по переполненному людьми тротуару.

Он вытирает пот со лба.

– Это здорово.

– Ну, вампирам здесь, наверное, не так жарко, ведь они выходят на улицу только по вечерам.

Или, возможно, они даже не чувствуют жару, если им все время холодно. Если все пойдет по плану, довольно скоро я тоже буду выходить на улицу только по вечерам… и никогда не увижу яркие краски этого места в прежнем виде. Никогда не смогу нарисовать эти наполненные жизнью улицы, залитые солнечным светом. Мне хочется остановиться, медленно повернуться вокруг себя и попытаться запечатлеть в памяти этот город при дневном свете. Но на это нет времени. Меня терзает ощущение очередной потери, но я игнорирую его. Потеря дневного света – ничто по сравнению с потерей папы.

Толпа редеет, и Генри делает несколько шагов, чтобы догнать меня.

– А почему мы вышли именно сейчас? Почему бы нам не затаиться до темноты в… ну, например, там? – Он указывает на причудливое кафе бледно-желтого цвета, перед которым выставлена доска с изображением свежих пончиков. Аромат сахара витает в воздухе, искушая нас отказаться от миссии.

– Вампиры могут быть на чердаке. Там темно в любое время суток.

Генри стонет.

– Проникновение на чердак монастыря входит в список того, чего я никогда не хотел бы делать.

– Ты можешь подождать снаружи.

– Чтобы тебя вывели в наручниках? У тебя нет другого плана?

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на него.

– Это мой лучший план.

– Хорошо. – Генри складывает руки на груди, тем самым показывая, что действительно готов меня выслушать. – Тогда убеди меня.

Я не знаю, насколько честной следует с ним быть. Два дня назад у меня не было даже такого плана. Да, мы с папой собирались охотиться здесь на вампиров, но не проводили никаких реальных исследований. Скорее, просто надеялись столкнуться с одним из них во время посещения всяких крутых мест, связанных с вампирами.

Я колеблюсь. Однако мне нужно, чтобы Генри подготовился, на случай, если все пойдет плохо.

– Во время полета я копалась на форумах, и кто-то написал о своем друге, который приехал сюда, надеясь попасть на чердак монастыря. Этот друг пошел один, но так и не вернулся. Все случилось буквально пять дней назад.

– Мне кажется, о таком исчезновении сообщили бы в новостях.

– Нет, если дело замяли… или если тот человек не воспринял своего друга всерьез.

– Возможно, друг просто уехал. Убежал от прежней жизни.

– Или это самое легкое место охоты для вампира, ищущего добровольных жертв.

– Чердак в монастыре?!

– Это не просто какой-то монастырь. Его название на форуме привлекло мое внимание в первую очередь, потому что было в нашем с папой списке мест для посещения. И знаешь почему?

Генри приподнимает бровь. Он всего лишь мне подыгрывает. Я знаю, он заранее видит, когда я готовлюсь с головой погрузиться в «вампирские глубины», – так он обычно называл это всякий раз, когда я слишком долго рассказывала какую-нибудь легенду о вампирах или историю о фильме. Однако он все еще слушает, так что я просто пользуюсь шансом.

– Потому что там впервые обнаружили вампиров Северной Америки.

Я ухмыляюсь и тычу большим пальцем вправо.

Монастырь – бежевый с тускло-серыми ставнями, большой и неброский. Он выглядит примерно так, как по всеобщему представлению и должен выглядеть монастырь, и все же обладает простой красотой, которая вызывает желание говорить шепотом, когда вы стоите перед ним.

– Выходит, монахини – вампиры?!

Я понимаю, что Генри пытается дать мне презумпцию невиновности и не позволить своим истинным мыслям отразиться на лице – что где-то на этом пути я окончательно спятила. Я стараюсь не винить его.

– Не говори глупостей. Не думаю, что на свете существуют монахини-вампиры.

Генри испытывает заметное облегчение, но тут я продолжаю:

– Давным-давно монахини заперли вампиров на чердаке.

– Конечно. Конечно. – Он продолжает бормотать эти слова, глядя в небо, как будто это принесет ему какое-то облегчение.

– Но монахини здесь больше не живут, – поясняю я, разговаривая с ним так, будто он вовсе не молится затянутому тучами небу, чтобы Иисус спас его.

Наконец Генри снова опускает на меня взгляд.

– Тогда кто там обитает? Кроме вампиров, конечно.

За сарказм я бросаю на него сердитый взгляд, но Генри слишком рассеян, чтобы заметить.

– Это музей.

– Музей вампиров.

– Конечно, нет! Музей посвящен истории монастыря, но это прикрытие для вампиров.

Генри что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

– Что ты сказал?

– Лучше тебе не знать.

– Ладно. Тогда, пожалуйста, выслушай меня.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Мне нужно, чтобы Генри узнал правду из этой истории о вампирах, которой люди пытались найти объяснение, прежде чем мы получили подтверждение их существования.

– Раньше здесь была французская колония, но жили тут одни мужчины. Однажды они решили, что им нужны женщины, дабы оживить обстановку, поэтому послали письмо французскому королю, умоляя его прислать женщин. Король собрал желающих и отправил на корабле. Вот только когда корабль прибыл, на нем не оказалось никаких женщин, – лишь какие-то подозрительно похожие на гроб короба, которые мужчины отнесли в монастырь. Все предположили, что женщины умерли, но потом они начали появляться на улице с очень бледными лицами и ртами, перемазанными чем-то красным, а мужчины, которые приближались к ним, начали исчезать. Историки пытались придумать этому объяснение: винили во всем цингу, из-за которой у женщин кровоточили десны, или утверждали, что пропавшие мужчины могли уплыть на лодке до Батон-Руж или куда-нибудь еще, – но это были отговорки, чтобы скрыть неприятную правду.

Генри смотрит на меня так, словно я – чересчур эксцентричный учитель истории.

– Ты хочешь знать, что это за правда?

– Умираю от желания, – слегка улыбается он.

– Пожалуйста, отнесись к этому серьезно.

– Хорошо, хорошо. – Генри поднимает руки в притворной капитуляции. Он перестал улыбаться, но я вижу, как уголки его губ приподнимаются.

Мне хочется отправить его домой в эту же секунду, но нужно закончить рассказ.

– Ходят слухи, будто монахини поняли, что мужчины пропадают из-за вампиров, и решили принять меры – для начала изолировать весь третий этаж. Говорят, все ставни там были заколочены гвоздями, освященными самим папой римским. Но люди продолжали сообщать, что видели окна открытыми по ночам.

– Возможно, гвозди следовало облить святой водой во время освящения.

Мне хочется ударить Генри, но он смотрит на неприметные закругленные ставни на третьем этаже, так что, возможно, немного верит.

– Ты действительно думаешь, что они до сих пор прячутся там? Ведь с тех пор прошло столько времени… Разве все те исследователи вампиров, которые появились после фиаско Джеральда, не проверили бы это место?

– Да, они проверяли его сразу после того, как все случилось, но зачем вампиру околачиваться там, где его наверняка будут искать? И это было десять лет назад. Люди, как правило, не утруждают себя поисками в тех местах, где уже искали до них. К тому же ты помнишь Джерома, вампира из Нового Орлеана? Его спросили, где он живет во Французском квартале, и он стал таким загадочным и молчаливым, словно не хотел отвечать, но потом все же признался, что живет в доме с очень-очень хорошим видом на этот монастырь. Он так и сказал: «очень-очень», как будто хотел на что-то намекнуть. Что, если он жил здесь? Что, если он поддерживал монастырь, а они хранили его тайну? Ему наверняка пришлось переехать во времена расцвета вампиров, но сейчас… Разве можно найти укрытие лучше, чем место, которое уже проверено тысячу раз?

– И ты уверена, что он сюда вернулся?

– Нет, но именно сюда направлялся тот друг, когда его видели в последний раз. Он либо нашел кого-то, либо нашел подсказку, что привела его куда-то еще.

– Итак, мы собираемся вломиться в это здание и добраться до третьего этажа, найти гроб, надеюсь, с вампиром, а не со старыми костями внутри, и, надеюсь, с добрым вампиром, после чего попросить его обратить тебя и, наконец, пойти домой?

Тон Генри саркастичен, но в нем сквозит резкость – возможно, даже гнев. Он не хочет, чтобы я рисковала жизнью, вне независимости от того, насколько мала вероятность того, что я права.

– Да, – отвечаю. Мой голос дрожит. Я – странная смесь сомнения и страха, но на самом деле мне нужно избавиться лишь от одной из этих эмоций. Сомнение отравляет ваши мысли до тех пор, пока все кажется невозможным.

То, о чем думаю я, – возможно.

– Да, – говорю немного громче. Я лезу в задний карман и достаю телефон, чтобы показать Генри план монастыря, найденный мной в Интернете. Генри наклоняется и смотрит туда, куда я указываю пальцем.

– Между нами и чердаком два этажа, но если эта схема не врет, то лестница находится слева от входной двери. В свободном доступе. Так ты собираешься мне помочь или нет?

Я не жду ответа, просто иду через улицу. Когда оборачиваюсь, Генри стоит у каменной стены, разглядывая декоративную отделку наверху.

– Что ты делаешь? – спрашиваю.

– Перелезть будет довольно трудно, но, думаю, я смогу подсадить тебя. Правда, не знаю, как потом перелезу сам.

Я смеюсь – хохочу от души – впервые за долгое время. Возможно, Генри верит в вампиров не так сильно, как я, но он предан делу.

– Как насчет того, чтобы вместо этого купить билеты в музей?

Он краснеет, чем смешит меня еще больше.

– Тем не менее, я ценю твою самоотверженность, – добавляю я.

– Всегда готов помочь, – бормочет он.

– Серьезно, ты лучший. – Я беру его под локоть и тащу за собой через главные ворота.

Женщина, продающая билеты, пристально смотрит на нас.

– Вы же знаете, что это всего лишь музей, верно? Здесь нет ничего сверхъестественного. Это даже больше не похоже на монастырь. Это музей, посвященный монахиням.

Должно быть, кое-кто еще шныряет вокруг, пытаясь выследить легенду. Я открываю рот, чтобы успокоить женщину, но Генри опережает меня.

– Я люблю монахинь, – сообщает он.

И я, и кассир одновременно смотрим на него.

Генри краснеет.

– Я хотел сказать… не в том смысле… а как историю. Я люблю церковную историю.

Женщина с хмурым видом вручает нам билеты.

– Извините, – говорю я, – он не силен в красноречии.

С этими словами я тащу Генри за собой на территорию монастыря.

– Если она не подозревала нас раньше, то теперь точно подозревает, – понизив голос, яростно сообщаю я.

– Прости. Я не силен в том, чтобы быть шпионом, или охотником на вампиров, или кем там еще.

– Да уж, ты определенно не Баффи.

Генри смеется.

– Не буду спорить. – Вдруг его смех затихает. – Это прекрасно.

Низкие, безукоризненно подстриженные живые изгороди начинаются в центре двора и тянутся в разные стороны, обрамляя множество кирпичных дорожек, сходящихся в центре. Интересно, несут они в себе особый смысл? Например, что всегда существует не один путь, а целое множество. Папа был бы рад это увидеть. Это ему следовало стоять здесь со мной и обсуждать историю монастыря, пока я жду возможности подняться наверх и поискать вампиров, но когда-нибудь мы вернемся сюда вместе.

В одном углу двора стоит беседка из черного металла, крышу которой украшает металлический крест. Я не мешаю Генри пройти по каждой из дорожек, хотя мне не терпится попасть внутрь здания. Чем дольше мы будем наслаждаться садом, тем меньше подозрений вызовем у женщины-кассира. Я уже несколько раз заметила, что она наблюдает за нами. Должно быть, ей известна правда – этой хранительнице того, что внутри. Держу пари, ей хорошо платят за молчание.

Мурашки бегут по шее, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вбежать внутрь и не броситься вверх по лестнице.

Выждав достаточно времени, я делаю Генри знак, чтобы он следовал за мной через парадные двери.

Первое, что бросается в глаза, – это старинная деревянная лестница, установленная именно там, где я и ожидала. Оцепленная веревкой.

Генри подходит ко мне сзади.

– Да уж, пройти будет нелегко.

– Когда я искала информацию, нигде не писали, что второй этаж закрыт для посещения, – шепотом отвечаю я, но Генри уже отошел, чтобы рассмотреть выставочные экземпляры, как будто мы действительно пришли сюда, чтобы узнать о монахинях. Возможно, в другой ситуации мне бы тоже стало интересно посмотреть выставку.

Я иду за ним в комнату, которая наконец-то привлекает мое внимание, – у стены стоит старый деревянный сундук. Я хватаю Генри за руку и сжимаю ее.

– На что это похоже, по-твоему?

– Он слишком короткий, чтобы быть гробом.

– Ну да. Да, – отпускаю его руку. – Мне нужно подняться наверх.

Но Генри меня не слышит. Он уже перешел к другому дверному проему.

– Ого! Иди сюда, посмотри на это.

Решив, будто Генри что-то нашел, я спешу к нему, но обнаруживаю всего лишь вход в церковь с ее высоким бежевым потолком и богато украшенными витражами, а также различными статуями ангелов и святых, выстроенными за рядами простых деревянных скамей. Пол, выложенный темно-зеленой плиткой со светло-коричневой насечкой посередине, блестит так, словно его полируют каждый час.

От алтаря, расположенного в передней части помещения, почти невозможно отвести взгляд: это самый большой алтарь, который я когда-либо видела, с бежевыми и золотыми колоннами и изогнутой вершиной, увенчанной золотым крестом. Наверху трубят ангелы в одеяниях пастельных тонов.

Генри входит в дверь и манит меня за собой.

– Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

– Нет, – отвечаю я, но за ним не иду. Этот монастырь совсем не похож на нашу церковь – церковь, куда любил ходить папа. Я не уверена, что она теперь принадлежит мне, – и вообще принадлежала мне когда-либо. Если бы я действительно верила в Бога, стала бы я здесь охотиться на вампиров или же сидела бы дома и молилась каждый день?

– Подойди, посмотри на это. – Генри стоит перед кафедрой, слегка приоткрыв рот, и разглядывает стены сочного пурпурного цвета и ослепительно-золотое убранство. Все это чересчур. Слишком красиво. Этому месту не хватает искренности. Зачем дарить людям ошеломляющую красоту, когда реальная жизнь так уродлива? От этого у меня сводит живот.

– Да ладно, ты же еще не стала вампиром. Ты все еще можешь войти в церковь.

От шутливого тона Генри меня бросает в жар.

– Мне совсем не интересно разглядывать какую-то вычурную церковь!

Я возмущена тем, что кто-то вложил в убранство монастыря столько денег. Почему бы не потратить их на поиск лекарства от рака? Или как минимум не накормить голодных? Разве не этим был известен Иисус?

– Не говори так. – Генри возвращается ко мне с гримасой на лице.

– Как именно? Честно? – Я вздыхаю и отвожу взгляд. – Я иду наверх.

– Туда нельзя. Все лестницы перегорожены веревками.

В ответ я просто пожимаю плечами.

– Я иду наверх.

– Не думаю, что это хорошая идея, – хмурится Генри.

– У меня нет выбора.

– У нас всегда есть выбор.

– Нет. Это у тебя есть выбор. Ты можешь оставаться здесь, в своем соборе, и считать ангелов, но мне нужно то, чего никакой ангел мне не даст.

Не дожидаясь реакции от Генри, я отворачиваюсь.

Он не идет за мной, и это обо всем мне говорит.

Я останавливаюсь у главной лестницы и пытаюсь заглянуть на второй этаж, но не могу. Шагов наверху я тоже не слышу. Нет ничего, кроме тонкой черной веревки, отделяющей меня от лестницы. И статуи Мадонны с младенцем. Одетая в золотые одежды и огромный венец, она, кажется, смотрит прямо мне в душу, и я не могу пошевелиться. Младенец у нее на руках смотрит вверх по лестнице, как сторожевой пес в венце, вдвое превышающем размеры его тела. Возможно, осуждающие выражения их лиц призваны предостеречь таких людей, как я, от нарушения правил.

Я поворачиваюсь и направляюсь по коридору к другой лестнице, которую не охраняют никакие статуи. Ощущая легкий укол вины, ныряю под веревку, но старые деревянные ступеньки подо мной скрипят громче любой сигнализации.

Остановившись на втором этаже, я успеваю заметить прекрасную бархатную кушетку горчичного цвета, на которой вполне можно представить Лестата сидящим и потягивающим из бокала красное вино, смешанное с кровью его последней жертвы. Легкая дрожь пробегает по позвоночнику. Я поворачиваюсь к следующему подъему по лестнице, снова перегороженной веревкой. Мне доводилось читать об этом: якобы основание этой лестницы оборудовано так, чтобы при попытке подняться срабатывала сигнализация. Однако подтверждения этим слухам я так и не нашла, поэтому задерживаю дыхание и проползаю под веревкой.

Сигнализация не включилась, но это не значит, что я не активировала систему безопасности. Или что-то другое.

Ближайший лестничный пролет, как и предыдущие, сделан из полированного, блестящего дерева, но как только я преодолеваю его, покидая второй этаж, лакированное дерево заканчивается. Последний участок лестницы требует ремонта – старые потертые ступени истошно скрипят, пока я поднимаюсь. Замедляю шаги. Закричу ли я в тот момент, когда клыки вопьются в мою кожу? Эта мысль мрачно и требовательно пульсирует в сознании. Некоторые ступени покрывают темные пятна, природу которых я даже не хочу исследовать, и мой желудок переворачивается. Колени дрожат и подгибаются, и я хватаюсь за перила, глубоко вдыхая запах древнего дерева, пыли и чего-то еще более зловещего. Или, возможно, у меня просто разыгралось воображение. Но что, если я не смогу заставить вампиров обратить меня? Что, если они просто высосут всю кровь, и последнее папино воспоминание на этой земле будет о том, как меня жестоко убили? Или, что еще хуже, вампиры смогут скрыть правду о моей смерти, и в память обо мне останется лишь очередной комментарий в блоге, посвященном поискам вампиров.

Ведь никто так и не нашел пропавшего десять лет назад ребенка, в похищении которого обвинили Джеральда, тем самым отправив вампиров обратно в подполье. Никто не знает, плохие вампиры по своей сути или же напоминают людей: так похожи друг на друга, что трудно сказать, плохой перед тобой или хороший, пока он не вырвет твое сердце.

Я паникую, как добыча, которую вот-вот бросят в клетку с хищником и съедят. Нужно стать решительной и бесстрашной, чтобы у меня был шанс.

Я делаю несколько неглубоких вдохов, напоминая себе, кто я такая: девушка, которая рискует. Девушка, которая сделает все, чтобы спасти своего отца.

Поднимаюсь по лестнице и добираюсь до крепкой темной деревянной двери.

Снаружи она заперта на два больших старых черных засова.

Существует лишь одна причина для того, чтобы запирать дверь снаружи: внутри держат что-то или кого-то.

Я дергаю первый засов. Он скрежещет по металлу, но затем поддается. Второй засов следует его примеру. Я хватаюсь за ручку, делаю глубокий вдох и тяну.

Ничего.

Я дергаю сильнее. Дверь заклинило, или она заперта изнутри на два замка, или, возможно, заколочена гвоздями. Я приседаю и начинаю осматривать края в поисках следов освященных гвоздей, удерживающих дверь на месте.

Шарю пальцами под дверным косяком. Это наверняка взбесило бы Генри, если бы у него хватило духу пойти со мной, но что плохого может случиться? Меня укусят? Ледяной воздух по ту сторону двери так резко обдает пальцы, что все тело дрожит, причем не только от холода. Почему на чердаке настолько холодно? Здесь должно быть зверски жарко из-за летней духоты. Разве что на то есть причина.

Я вытаскиваю пальцы и хлопаю ладонью по двери. По ту сторону что-то скребется в ответ.

– Что ты здесь делаешь?

Я подпрыгиваю и поворачиваюсь, прижимаясь спиной к холодной двери. Аномально холодной. Я делаю мысленную пометку и добавляю ее в свой список улик, прежде чем осознать, что передо мной стоит худощавый пожилой мужчина, одетый в выцветшую форму военно-морской службы безопасности. Мужчина стоит на несколько ступенек ниже и, нахмурив кустистые брови, пристально смотрит на меня. Даже не знаю, почему я не услышала, как он подошел.

– Я… я… – Проклинаю себя и свою неспособность лгать.

– Я знаю, что ты делала.

Я сглатываю. Держу пари, он ничего не знает, но не собираюсь объясняться.

– Ты одна из тех помешанных на вампирах провинциалов, которые пытаются проникнуть наверх и сделать какое-нибудь великое открытие.

Ладно, похоже, он знает.

– Мне неприятно тебя огорчать, но здесь не хранится ничего, кроме кучи старых документов. – Мужчина выглядит усталым, как будто ему приходится объяснять это в миллионный раз.

– Тогда почему дверь заперта?

– Девочка, не испытывай судьбу.

Мужчина жестом приглашает меня следовать за ним, затем поворачивается и направляется вниз по лестнице, не дожидаясь моей реакции. Меня так и подмывает развернуться и в последний раз дернуть дверь, но я удерживаюсь. Я не первая, кто пытается это сделать, а значит, все остальные потерпели неудачу до меня или, что еще хуже, не потерпели неудачу, но не дожили до того, чтобы рассказать об этом другим. Возможно, люди здесь не состоят на жалованье у какого-нибудь вампира. Возможно, они на самом деле держат худших из худших взаперти.

Когда срабатывает инстинкт самосохранения, я следую за мужчиной обратно вниз.

Генри разевает рот, когда мы проходим мимо него, но я ничего не говорю. Будет лучше, если я спущусь вниз одна. Кроме того, Генри был слишком труслив, чтобы предпринять какие-то меры с самого начала.

Когда мы выходим из парадной двери, влажный воздух сжимается вокруг меня, как кандалы, и я начинаю паниковать. Мне нельзя под арест, нужно продолжать поиски. Нужно вернуться туда. Даже худшие из худших иногда могут дать то, что вам нужно.

– Садись сюда. – Охранник указывает на каменную скамью в саду. Я присаживаюсь, и ее поверхность обжигает заднюю часть моих бедер.

Охранник отходит и начинает разговаривать с женщиной, у которой мы купили билеты. Она выглядит, мягко говоря, недовольной.

Позади меня со щелчком открывается дверь, но я не поднимаю головы, пока Генри с мрачным видом проходит мимо и останавливается, чтобы поговорить с ними обоими.

Я не слышу, о чем они говорят, но пожилая женщина и охранник несколько раз бросают взгляды в мою сторону. Генри стоит ко мне спиной.

В следующий момент он уже ведет меня за локоть прочь от адски раскаленного каменного сиденья через главные ворота монастыря. Когда мы выходим, я оглядываюсь на женщину и охранника, ожидая увидеть на их лицах злобу. Но злобы нет. То, что я вижу, гораздо хуже: жалость.

Генри тянет меня за собой; мы переходим улицу и останавливаемся под цветущим деревом.

Я вырываю локоть из его хватки.

– Что ты им сказал?

Генри поднимает взгляд на белые цветы, свисающие с высокой каменной стены.

– Правду.

К лицу приливает жар.

– Какую именно?

– Не надо. – Генри наконец опускает на меня взгляд. Проблема в том, что он, кажется, смотрит на меня сверху вниз не только потому, что смехотворно высокий, но и потому, что видит во мне ребенка, который верит в сказку, кошмар или что-то среднее между тем и другим. Мне хочется пощечиной стереть это выражение с его лица.

– Я ненавижу тебя!

Он немного отстраняется, затем тянется ко мне.

– Не прикасайся. – Я отмахиваюсь от него и бросаюсь вдоль по улице, но Генри легко настигает меня широкими шагами. – Тебе не стоило ехать со мной! – кричу я через плечо.

– Виктория, подожди! – Мольба в его голосе напоминает о том времени, когда мы были детьми и Генри просил меня идти помедленнее, чтобы он не отставал… Это было до того, как один его шаг стал равен двум моим. Теперь он может обогнать меня в любой момент, но не делает этого. Он держится позади меня и ждет, когда я повернусь.

Я поворачиваюсь.

– Прости меня, – говорит он.

– За что?

– Послушай… – Генри проводит рукой по волосам, тянет время, словно не ожидал, что я повернусь и позволю ему заговорить, – я не могу извиняться за то, что не верю в вампиров. Я не верю в них, но действительно верю в тебя. И верю, ты делаешь все возможное, чтобы спасти своего отца, нет ничего храбрее этого. Я хочу помочь тебе. Я всего лишь пытался тебе помочь.

Он говорит правду. Он всегда так делал, когда мы были детьми, даже если такая правда причиняла боль нам обоим. Раньше я ненавидела, когда он так делал, но теперь цепляюсь за это.

Трудно говорить честно, когда кто-то, кого ты любишь, болен. Как уравновесить это оптимизмом и надеждой? Иногда честность просто ощущается как жестокий пессимизм. Но Генри знает, как ею пользоваться.

– Ладно, – просто говорю я. И больше не спрашиваю, что он сказал охранникам. Мне не нужно это слышать. Я и так знаю.

Генри улыбается и подходит ближе, когда стена льда между нами исчезает, оставляя после себя только холодную воду, что вполне легко игнорировать.

– Что нам теперь делать? – спрашивает он. – Где еще можно поискать?

– Даже не знаю…

Горло сжимается под наплывом эмоций: разочарование, страх, затаенный гнев на Генри и на себя за то, что плохо подготовилась. Я могла бы взять сумку побольше и спрятать в ней лом. Почему я не подумала о чем-то настолько простом?

– Это была моя лучшая зацепка, – шепотом отвечаю я, желая раствориться в трещинах на тротуаре. – Не знаю, зачем я пришла сюда. На что я рассчитывала? Что могу прикатить в город, вломиться на чердак и достать немного вампирской крови? Это просто смешно. Я смотрела слишком много фильмов. Профессионалы искали вампиров и не нашли ни одного. Как могу я рассчитывать на лучший результат? Не верится, что ты не отговорил меня от этого…

Я продолжаю бормотать, когда все мои тщательно скрываемые сомнения всплывают на поверхность.

Генри наблюдает за моим срывом круглыми глазами.

– Пойдем домой, – говорю я. Но хочу отмести этот вариант сразу же, как только озвучиваю его. Что мы будем делать дома?

По выражению лица Генри я понимаю, что на самом деле он поехал со мной именно ради этого момента. Чтобы собрать осколки меня, когда я пойму, какой была дурой, и вернуть домой, где я буду смотреть, как умирает мой отец.

Я открываю рот, чтобы взять свои слова обратно. Не могу так легко сдаться, но Генри опережает меня.

– Нет, – говорит он и при этом выглядит таким же потрясенным, как и я, – ты никогда не была трусихой. Помнишь тот случай в пятом классе, когда у нас была школьная спортивная олимпиада, ты растянула лодыжку во время эстафеты и отказалась уйти под благовидным предлогом? – Он слегка улыбается. – Ты хромала по трассе и заставила всех остальных ждать, пока не пересечешь финишную черту. Нам даже не удалось пробежать пятидесятиметровку, потому что ты считала себя обязанной довести свою гонку до конца.

– Ты так разозлился, – напоминаю я ему.

– Это был мой лучший шанс на медаль!

– Ты не разговаривал со мной целую неделю.

– По-моему, даже две.

– Но в итоге ты простил меня.

– Да, но ты бы не простила себя, если бы ушла с дистанции, и не простишь себя сейчас. – Судя по выражению лица, Генри сам удивлен тому, что именно он уговаривает нас остаться.

Откуда этот парень так хорошо меня знает?! Похоже, некоторые узы не исчезают с разлукой – в случае необходимости их легко восстановить. Я чувствую себя легко, стоя на улице с Генри, – мое состояние колеблется от гнева до всепрощения. Когда у вас достаточно воспоминаний, на которые можно опереться, различия можно преодолеть.

В груди вновь расцветает надежда. Я почти позволила жалости и недоверию со стороны охранника, кассирши и Генри отнять ее у меня. Но надежда есть. Я не могу так легко ее утратить. Я сильнее этого. Перестать верить в вампиров – значит потерпеть неудачу, а это не мой вариант.

– Ты прав, но я не знаю, что делать. – Мне непросто произносить эти слова. Да они никогда не давались мне легко.

– Я знаю, что нам поможет.

Глава 5

Лучше обвешайся чесноком, приятель, или тебе конец.

Пропащие ребята

Сливочное масло. Неограниченное количество масла – вот что, по мнению Генри, нам поможет. Мы сидим в местном ресторане морепродуктов и бургеров – вся еда в этом городе состоит из морепродуктов и чего-то еще, – заказав огромную тарелку тонко нарезанного и прожаренного филе сома с картофелем фри, сдобренным чесноком и покрытым таким количеством масла, что оно капает на тарелку, когда я вытаскиваю ломтик картошки из кучи.

– Ух ты! – радуется Генри, наверное, в сотый раз. – Эта картошка – просто потрясающая. Интересно, кто первым придумал смазывать жареную картошку сливочным маслом?

– Вероятно, не кардиолог. – Я откусываю еще один кусочек жирной, покрытой маслом и чесноком жареной картошки и прихожу к выводу, что южане знают толк в еде. Жареный сом тоже восхитителен – хрустящий, без следа жира на легкой панировке… идеальное дополнение к истекающей маслом картошке фри. Кроме того, если я собираюсь стать вампиром, это может быть мой последний шанс поесть чеснок. Он всегда использовался для защиты от сверхъестественного зла. В наши дни люди все еще верят в это: совсем недавно, в семидесятых годах, церковь раздавала зубчики чеснока, чтобы проверить свою паству, – те, кто его не съел, автоматически считались вампирами. Возможно, затея имела бы смысл, если бы его предварительно приготовили, потому что какой разумный человек откажется от жареного чеснока? Но сырой… Нет, спасибо.

Папа обожает чеснок. Если бы я не боялась навлечь на себя подозрения, то позвонила бы маме и попросила бы приготовить папе его любимый картофельный суп с жареным чесноком.

Мне чеснок тоже нравится. Не то чтобы я думала об этом каждый день – о своей любви к нему, – но в скольких продуктах он содержится? Мы с папой всегда мечтали однажды отправиться на фестиваль чеснока в Гилрое и попробовать чесночное мороженое. Даже мама была в восторге от этой идеи. Каково нам будет планировать такую поездку теперь, когда мы с папой сможем выходить на улицу только ночью и станем испытывать отвращение к человеческой еде? Об этом даже смешно думать. И одновременно грустно.

Но я не хочу думать о том, от чего мы откажемся, превратившись в вампиров. Самое главное, чтобы папа остался жив. Или, точнее, вроде как жив.

– Нам, наверное, стоит взять каких-нибудь овощей в качестве гарнира, – предлагаю я, чтобы отвлечься.

На мгновение прекратив жевать, Генри, прищурившись, вглядывается в мое лицо. Каким-то образом крошечный след печали из моей груди просочился в голос. Генри знает меня достаточно хорошо, чтобы услышать это. Мне хочется, чтобы он сделал вид, будто ничего не заметил, и не спорил со мной из-за того, чего я пытаюсь избежать.

Генри дарит мне легкую, непринужденную улыбку.

– Ни за что. Овощи испортят вкусовое сочетание.

– На этот раз ты абсолютно прав, – соглашаюсь я, отрываю еще один кусок сома и макаю его в соус тартар с халапеньо.

– Только на этот раз?! – приподнимает брови Генри, отправляя в рот очередной ломтик картошки фри.

Я ухмыляюсь, но затем становлюсь серьезной.

– Мне нужно вернуться в тот монастырь.

Это заставляет Генри оторваться от еды и вытереть руки салфеткой. Что ж, мне больше картошки достанется.

Я жду, что мой друг вот-вот выйдет из себя, покажет, что на самом деле совсем в меня не верит.

– Ладно. – Генри слишком пристально смотрит на картошку. – Но разве у тебя нет других зацепок?

– Нет, – отвечаю я, хотя на самом деле есть. На форумах неоднократно упоминался один клуб в Квартале – кое-кто утверждал, что вампир встречается со своими поклонниками в VIP-комнате. К тому же шесть месяцев назад неподалеку от клуба обнаружили мертвое тело – по официальной версии, человек умер от ножевого ранения в шею. Это попало в новости. Я показала папе и сказала, что мы должны проверить слухи во время нашей поездки. Он ответил, что мы ни в коем случае не станем этого делать, потому как не собираемся охотиться на убийц – будь то вампиры или люди. Перед поездкой он заставил меня пообещать, что я и близко к этому клубу не подойду, а мы с папой не нарушаем обещаний.

Вот только на том чердаке что-то есть. Я почувствовала это.

Генри закусывает нижнюю губу.

– Мне просто кажется, что возвращение в монастырь – это верный способ оказаться в тюрьме.

– Я не прошу тебя идти со мной.

Но я хочу, чтобы Генри пошел со мной, больше, чем могу признать. В прошлый раз он снял меня с крючка, пусть даже мне не понравилось, как он это сделал. Я знаю, что он поможет мне снова.

– Но ты же позвонишь мне, когда потребуется внести залог за тебя для освобождения из тюрьмы?

– Какой смысл тебе быть здесь, если ты хотя бы не будешь моим шансом на выход из тюрьмы?

Лицо Генри на мгновение напрягается, а затем он теряет самообладание: фыркает и утыкается лбом в стол. Его плечи трясутся от смеха.

У меня возникает искушение пнуть его под столом, но когда Генри поднимает голову, я вижу на его лице знакомую мальчишескую ухмылку, и это немного снимает напряжение внутри меня.

– Возможно, нам стоит отдохнуть сегодня вечером, а утром с новыми силами отправиться на поиски. Я помогу тебе провести кое-какие исследования… и придумать план получше.

Генри смотрит на меня широко раскрытыми, искренними глазами и словно приглашает опереться на него, позволить ему помочь, и я отчаянно хочу этого. Но его планы не предусматривают риска, а без риска нам не найти вампиров.

– Да, отличная идея. – Я широко улыбаюсь Генри, потому что, если он хоть немного остался таким, каким был в детстве, то заснет на несколько часов раньше меня, и даже вой оборотня прямо в ухо его не разбудит.

Я оставляю Генри, который лежит, свернувшись калачиком на боку и свесив колени с края слишком маленького для него дивана, и крадусь в ночь, убеждая себя, что хочу ей принадлежать. Мой друг заснул во время просмотра фильма «Интервью с вампиром», который еще ни разу не сумел посмотреть до конца, не провалившись в сон.

Этот город – сам по себе вампир: красивый, старый и соблазнительный, живущий за счет энергии людей, которых привлекает. Я уже люблю ночь и то, как неоновые вывески баров контрастируют со старыми газовыми фонарями, заставляя лужи после летних гроз светиться, будто порталы времени. Но никто не входит в них, потому что не хочет очутиться нигде, кроме как в настоящем. Живые потоки текут вверх и вниз по Бурбон-стрит, и мне кажется, что любой, чей отец не умирает, не смог бы пройти по этой улице без ухмылки.

Бьюсь об заклад, маме бы здесь не понравилось – никакой организованности, никакого порядка. Я представляю, как мы вдвоем отправились в эту поездку, и съеживаюсь.

Сворачиваю на более тихую улицу, где меньше людей и темнее углы, где могут спрятаться более одинокие существа. Этот город предлагает места, подходящие практически любому настроению.

Даже ночью жара и влажность не ослабевают. Это все равно что лежать в постели, потея под одеялом, но не имея возможности сбросить его, потому что какой-то жестокий человек прибил его гвоздями к каркасу твоей кровати, – наверное, так чувствует себя человек в гробу. Я вздрагиваю. Маленькие пространства – не мой конек. Я очень, очень надеюсь, что история с гробом – это миф. Мне становится тесно в своем теле при одной мысли об этом.

Для ночной вылазки я выбрала серую толстовку и джинсы. Думала, это сделает меня менее заметной, но, глядя на одежду других женщин на улице, понимаю: следовало придерживаться поговорки «Лучше меньше, да лучше» и надеть белую мини-юбку и самый легкий топ. Теперь я бросаюсь в глаза как человек, замышляющий что-то нехорошее, и это не так далеко от истины.

Несколько мужчин бросают на меня косые взгляды, и я сильнее натягиваю капюшон. Когда ты уже в печи, что значат еще несколько градусов?

Вопреки моим надеждам на улицах вокруг монастыря людно: конечно же, я не единственная, кому интересно прийти сюда. Считается, что это место непременно нужно посетить во время экскурсий, посвященных всему сверхъестественному. И хотя подобные экскурсии заканчиваются в десять, я подозреваю, что группа девушек лет двадцати с небольшим, которые держат напитки и делают селфи, задержалась здесь после ухода экскурсовода. А еще перед входом туда-сюда ходит пожилой мужчина с тростью и хмурится в сторону девушек каждый раз, когда они смеются.

Одинокий уличный фонарь освещает угол стены жутковатым желтым светом. Уличный фонарь на другой стороне дороги отбрасывает на стену тени от чахлого дерева, напоминающие пальцы скелета, который пытается разрушить препятствие и освободить то, что внутри. Я прячусь в тени.

Эта часть плана проста: подождать.

Девушки уходят первыми, потеряв интерес к монастырю после того, как закончились напитки.

Мужчина более упорный. Я до отупения считаю удары трости, которые раздаются в такт его шагам, и в конце концов теряю им счет, но в итоге мужчина останавливается и смотрит на ставни третьего этажа. Он верующий. Я чувствую это по тому, как он упорно остается на месте, как наклоняется вперед, словно мечтает взмыть вверх к этим окнам и разломать ставни голыми руками, если только там есть то, что ему нужно. Ему что-то нужно – а не просто хочется. Люди, которым чего-то хочется, легче сдаются. Мне интересно, что ему нужно, но я не хочу зацикливаться на этом. Достаточно и собственной нужды.

Проходит по меньшей мере час, может быть, больше. Когда мужчина наконец опускает взгляд, его голова поворачивается в мою сторону. Он медленно кивает, как будто уступает свое место мне, а затем скрывается в темноте.

Я хочу крикнуть ему, чтобы он не сдавался, но мое одиночество и беззащитность скорее привлекут то, что мне нужно.

Перехожу улицу и направляюсь к маленькой серой двери в стене, расположенной в добрых шести метрах от бокового входа. Выщербленные полосы в центре двери позволяют мне заглянуть внутрь пустого монастыря. Почти пустого. На втором этаже горит единственная лампочка. Интересно. Я осматриваю ставни на третьем этаже на предмет любого движения, но все они плотно закрыты.

Хватаюсь за прутья решетки, прохладные по сравнению с теплым ночным воздухом, и прижимаюсь к ним лицом.

Так много людей сообщали о странных событиях, происходящих здесь по ночам: распахнутые ставни, странные черные животные, прячущиеся в тени, ползущий по затылку холод, необъяснимые провалы во времени. Возможно, самая страшная история – о двух исследователях паранормальных явлений, которые не сумели проникнуть на чердак и провели возле монастыря всю ночь, точно так же, как собираюсь сделать я. Утром их тела были найдены обескровленными. Эта история хорошо известна среди тех, кто следит за сверхъестественным, хотя полиция утверждает, что официальных записей об этом нет.

Совсем недавно несколько человек сообщили, что какие-то незнакомцы подходили к людям и вели странные разговоры, но особых подробностей этих разговоров я не нашла, и истории были не из первых рук.

Но, возможно, все, что мне нужно сделать, это стоять здесь и ждать. Позволить вампирам прийти ко мне.

А затем постараться не умереть.

Я стою у двери так долго, что уже потеряла счет времени. Ничего не происходит. Но в то же время я не вижу своего друга-охранника. Откидываюсь назад и смотрю на дверь, за которую держусь. Я могла бы подтянуться, но что потом? Само собой, все двери и окна заперты. Неужели я буду стоять на улице и бросать камешки в ставни третьего этажа, как влюбленный дурак?

На данный момент этот вариант не кажется мне таким уж нереальным.

– Чего-то ждешь? – Высокий и беззаботный мужской голос звучит так тихо, что почти не нарушает тишину.

Сердцебиение учащается, наполовину от ужаса, наполовину от возбуждения.

Я медленно поворачиваюсь, готовясь к разочарованию, или испугу, или к тому и другому. Я держусь одной рукой за перекладину двери, как будто могу каким-то образом взобраться по ней, если все пойдет наперекосяк.

Мужчина худой и выше меня, но не такой высокий, как Генри. Его светлые волосы ниспадают на плечи, и он заправляет их за оба уха, демонстрируя нежное лицо и полные чувственные губы. В темных узких джинсах и светло-синей майке он больше похож на странствующего панк-эльфийского принца, чем на вампира.

Я не могу понять, тот ли он, кто мне нужен, но мужчина стоит здесь, перед монастырем, несмотря на то что его наряд больше подходит для клубов, расположенных в паре кварталов отсюда.

– Возможно, я жду тебя. – Колотящееся сердце выталкивает слова из моего рта… более смелые слова, чем я когда-либо произносила.

– Сомневаюсь. – Мужчина ухмыляется. Его взгляд скользит поверх моей головы: к ставням на третьем этаже или к звездам, я не могу понять. – Или, возможно, так оно и есть.

Его ухмылка превращается в белоснежную улыбку.

Я разглядываю его зубы со всем энтузиазмом дантиста, хотя настоящий вампир не стал бы бездумно демонстрировать клыки. Кто захочет навлечь на себя такие подозрения? Я даже не уверена, что у настоящих вампиров есть клыки. Джеральд никогда не демонстрировал их на камеру, несмотря на то что каждый интервьюер просил показать их хотя бы мельком. Возможно, у него вовсе не было клыков. Возможно, он не хотел, чтобы публика боялась его еще больше. В любом случае заметные клыки были бы признаком подражателя, а не настоящего вампира.

Так или иначе, из-за темноты это невозможно определить. Я делаю шаг к мужчине.

– Ты очень храбрая, – замечает он.

Его слова холодят мою горячую, бурлящую кровь.

– Меня зовут Виктория. – Мое имя звучит странно, произнесенное в темноте, и не знаю, зачем назвала его, но чувствую, что нужно дать мужчине какое-то представление о себе.

– Картер.

Это имя разрезает ночь и пронзает мое сердце, заставляя его на мгновение остановиться, а затем застучать с удвоенной силой, побуждая меня прыгнуть к мужчине и умолять обратить меня.

Это имя не может быть совпадением – только не в этом городе, не на этой улице, не в это время.

Уэйн и Джон Картеры были братьями и жили в Новом Орлеане в 1930-х годах. Они казались нормальными, пока однажды истекающая кровью женщина не сбежала из их дома и не привела полицию к бесчисленным телам и прочим, еще живым, жертвам, из которых выкачивали кровь для ночного ужина Картеров. Один из выживших впоследствии продолжил делать то же самое – вероятно, его обратили до того, как полиция успела спасти.

Эта история даже у меня вызывает тошноту. Вот о чем я не люблю думать: кем бы я стала, превратившись в вампира. Но, конечно, вампирам не обязательно быть убийцами. Я могу стать вегетарианкой, как Каллены… по крайней мере, надеюсь на это.

Картер смотрит на меня, слегка склонив голову набок и, вероятно, читая каждую мысль, мелькающую на моем лице.

– Испугалась? – улыбается он.

Позади нас раздаются шаги. Картер поворачивает голову, а затем проносится мимо меня так близко, что мое бешено колотящееся сердце замирает, и скрывается за углом. Длинные ноги несут его по тротуару, мелькая так быстро, что сливаются в одно размытое пятно.

– Подожди! – кричу я, бросаясь вслед за ним.

Кто-то другой хватает меня за руку, посылая импульс по моим и без того натянутым нервам. Я поворачиваюсь и с размаху попадаю кулаком в чей-то нос.

Нос Генри.

– Черт! – Он наклоняется и обхватывает руками нижнюю половину лица. – Где ты этому научилась?!

– Папа подарил мне курс уроков самообороны на восемнадцатый день рождения.

– Твой папа потрясающий.

Мое бешено бьющееся сердце замедляется до скорости улитки.

– Я знаю.

Генри выпрямляется и вытирает нос. Его рука слегка блестит.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Нос не сломан.

– Отлично. – Я разворачиваюсь и мчусь по темной улице, прежде чем Генри успевает снова перехватить меня.

Пробежав довольно большое расстояние и проверив боковые улочки, я сдаюсь и разворачиваюсь. Повернувшись, вижу, что Генри все это время плелся за мной по пятам. Бреду обратно.

– Я его потеряла.

Проглатываю уточнение «из-за тебя», которое готово сорваться с языка. Если бы Генри оставил меня в покое, если бы он вообще со мной не поехал, я могла бы уже получить желаемое.

Или была бы мертва. Я пытаюсь избавиться от другого, все еще испуганного голоса, звучащего внутри. Даже если этот мужчина не был вампиром, люди-монстры тоже существуют.

– Кого?

– А ты как думаешь? – огрызаюсь я. В конце концов, только так мне удается держать себя в руках.

– Ну, я успел разглядеть лишь какого-то опасного типа, так что ты мне скажи.

Не хочу произносить эти слова вслух. Знаю, как Генри отреагирует, а я рассчитываю остаться в своем пузыре убежденности и не желаю, чтобы сомнения друга пробивали в нем дыры.

Однако он не оставит меня в покое. В ожидании ответа Генри смотрит на меня.

Мысленно я без конца пытаюсь начать это предложение. «Он может быть…» «Я думаю, он…» «Есть вероятность…» Я размышляю о том, как сформулировать фразу для Генри, чтобы ему стало понятнее, но, в конце концов, мне не нужно обеспечить ему комфорт или заставить поверить. Мне нужна его поддержка, и он уже ее пообещал.

– Это был вампир.

Вопреки моим ожиданиям, Генри не смеется.

– Ясно. Почему ты так решила?

Он воспринимает меня всерьез – или, по крайней мере, притворяется.

– Он как-то незаметно возник рядом и постоянно поглядывал через мое плечо на третий этаж, как будто знал, зачем я пришла. – Вижу, как Генри изо всех сил старается не показать своего недоверия. Я решаю не упоминать имя мужчины и связь с серийными убийствами братьев-вампиров. – К тому же он сверхбыстро убежал.

Скорость – общая черта вампиров во многих описаниях.

– Ну, я тоже сверхбыстрый, но это потому, что я в хорошей форме, а не потому, что я мертв.

Пропускаю шутки Генри мимо ушей.

– Он сам намекнул на это.

– Как? Что именно он сказал?

– Сказал, что, возможно, я ищу именно его.

Генри теряет способность сохранять невозмутимое выражение лица и хмурится.

– Я знаю, как это звучит, – говорю.

– Да неужели?

– Да, – шиплю я, но моя крошечная ниточка надежды тает под пристальным взглядом Генри, и я изо всех сил пытаюсь ухватиться за нее. – Это моя лучшая зацепка.

Я ненавижу намек на отчаяние в этих последних нескольких словах.

Тихий голос в моей голове напоминает о клубе, но это не вариант – разве что не останется другого выхода. Папа убьет меня за то, что я нарушила обещание. Не успею я обратить его в вампира, как он все выяснит и вонзит осиновый кол мне в сердце.

Я знаю, что Генри чувствует это отчаяние, потому что его хмурый взгляд смягчается.

– Тогда завтра нам нужно снова его найти. – Он кивает, как будто мы можем это сделать.

Я беспокоюсь, что моя единственная зацепка попросту ускользнула, как летучая мышь после наступления сумерек.

Глава 6

Что ты за странное смертное существо?

Маленький вампир

На следующий день мы бродим по Французскому кварталу, заглядывая в каждый странный магазинчик мелких дешевых товаров. Влажный воздух оседает на коже, и наши шаги становятся все медленнее, хотя меня терзает необходимость торопиться. Но если я хочу снова найти Картера, нужно подождать, пока сядет солнце. Вампиры не выходят при дневном свете.

Тем не менее, стоит быть начеку на случай, если я ошибаюсь. Особенность вампиров в том, что каждая история о них немного отличается от прочих, так что я не могу быть на сто процентов уверена ни в одной характерной черте. Джеральд и другие вампиры, показавшие себя миру, никогда не отвечали на вопросы о своих навыках или слабостях, как будто у них было правило: не давать людям информацию, которую те смогут использовать против них. Но я изучила все мифы и истории, чтобы составить список вероятных признаков.

Вампиры пьют кровь. (Это одна из немногих особенностей, в которых я уверена. Несмотря на то что ходят слухи о существовании энергетических вампиров, большинство мифов вращается вокруг потребления крови.)

Вампиры выходят только ночью. (Эта черта была ключевой с самого начала – в шумерских текстах упоминаются ночные существа, которые пьют кровь спящих людей.)

Вампиры ненавидят чеснок. (Чеснок защищает от сверхъестественного зла. Эта информация встречается слишком часто, чтобы ее можно было игнорировать.)

Вампиры не могут входить в церковь и боятся крестов. (Я отчаянно хочу, чтобы это оказалось выдумкой. Папе бы это не понравилось.)

Вампиры не отражаются в зеркалах. (Это проистекает из фольклора и идеи о том, что зеркала отражают душу. Брэм Стокер пошел еще дальше, утверждая, что художники не могут рисовать вампиров.)

У вампиров не бьется сердце, и на ощупь они холоднее, чем обычные люди. (Я прочитала много научных объяснений этому феномену. И хотя все они друг другу противоречат, оставляю этот признак в списке как вероятный.)

Вампиры могут обладать другими необычными способностями: колоссальная сила, контроль над разумом, управление погодой и исцеление. (Мы знаем, что исцеление – это правда, благодаря тому, что Джеральд нанес себе удар ножом в прямом эфире. Навык управления погодой менее известен, но он упоминался в описании драугров – оживших мертвецов в скандинавской мифологии.)

Я хочу убедиться в наличии хотя бы пяти из семи признаков, так как не могу рассчитывать на то, что все они окажутся правдой.

Чтобы сосредоточиться, я просматриваю составленный список и время от времени делюсь его деталями с Генри, который пытается заставить меня получать удовольствие от поездки. Он таскает меня по разным художественным галереям с настолько красочными и яркими картинами, что их вид заставляет меня страдать от осознания того, что у меня, возможно, никогда больше не хватит сил создать нечто подобное. Даже если стану вампиром и спасу папу, как скоро я забуду вид солнца, отражающегося в воде?

Хотя Генри пытается быть милым.

Мы изображаем из себя туристов, приехавших сюда под предлогом поисков вампиров, но пока другие туристы смеются, улыбаются и получают впечатления, я отключаюсь и ничего не чувствую. Я здесь, чтобы выполнить задание, а не что-то почувствовать. И уж тем более почувствовать себя счастливой.

Когда мы подходим к величественному белому собору Святого Луи, Генри предлагает зайти внутрь, но я качаю головой. У Бога уже был шанс, и если я войду в собор и он даст мне хотя бы малейший знак, я могу использовать его как предлог, чтобы улететь домой пораньше и ждать чуда, которого не произойдет. Вместо этого мы садимся на скамейку; впереди маячит церковь, а позади выстроились уличные художники, выставившие свои работы вдоль кованого забора, окружающего площадь Джексона.

Я сижу, чувствуя себя меж двух огней, потому что больше не рискну любить ни одно из этих занятий, каждое из которых разрывает мне душу на части.

– Нам нужно идти дальше, – говорю я.

– Лучше посидим еще минутку. Это район с интенсивным движением транспорта. – Генри вытягивает ноги перед собой и разминает ступни. Мы проделали большой путь.

– Сомневаюсь, что мы найдем вампира, прогуливающегося перед церковью.

– Я думал, вампиры все равно не ходят при свете дня, – бормочет он.

Справедливое замечание. И зачем только я поделилась с Генри своим списком признаков? Чего я действительно хочу, так это продолжать идти – движение создает иллюзию прогресса.

Но я знаю, что проиграла этот спор.

Генри вытягивает руки вдоль спинки нашей скамейки, и его предплечье касается моей открытой спины. Кисть его руки свободно свисает рядом с моим плечом. Не то чтобы он пытался меня приобнять… Если бы он положил на меня и вторую руку – вот это было бы странно. А так мы просто два друга, которых не пугают прикосновения. Но на секунду это все, на чем я могу сосредоточиться, хотя сейчас вообще не должна ничего чувствовать.

Я пытаюсь наблюдать за сменяющимся составом уличных артистов. Больше всего мне нравится мальчик, танцующий чечетку, который так хорошо двигается, что почти заставляет меня забыть о руке Генри. Я бросаю в его ведерко деньги, которые, вероятно, следовало бы экономить, но танцор того заслуживает. К тому же это дает мне шанс встать и избежать прикосновений Генри.

Наконец солнце скрывается за собором, и надвигаются сумерки. И снова я жду, пока небо наконец не становится чернильным.

Генри откинулся на спинку скамейки, его глаза закрыты. Я легонько пинаю его ногу.

– Просыпайся. Солнце зашло, и нам нужно вернуться в монастырь.

Он ворчит себе под нос, но поднимается на ноги и идет за мной. По пути я задерживаю дыхание, словно Картер уже стоит там и ждет, но, конечно, добравшись туда, мы никого не находим.

– Возможно, нам стоит подождать здесь, – предлагает Генри.

Я качаю головой.

– Он вряд ли вернется сюда, если подозревает, что я охочусь за ним. К тому же я устала ждать.

– «Охочусь» – слишком громко сказано, – возражает он.

Пропустив слова Генри мимо ушей, я устремляюсь по улице в том направлении, куда Картер убежал прошлой ночью.

Я сворачиваю на более оживленную боковую улицу с ресторанами и барами, где люди слишком громко разговаривают и занимают собой весь тротуар, вынуждая остальных обходить их.

Генри останавливается перед кондитерской.

– Я хочу взять еще пралине. Будешь что-нибудь?

– Не понимаю, как ты можешь все время есть эти штуки, – говорю я, продолжая оглядывать улицу.

Похоже, это его пятое пралине за день.

– Они просто очень вкусные, – отвечает Генри.

– Ладно, иди. Я останусь здесь и буду наблюдать.

Он собирается уйти.

– Подожди. – Я выуживаю из кармана двадцатку. – Купи мне пакет этих штук для папиного дня рождения на следующей неделе. Ты же знаешь, как моя семья любит сладости.

Генри смотрит на купюру.

– На следующей неделе?

– Ага. Не волнуйся, мы вернемся вовремя.

Генри продолжает пялиться, как будто деньги заминированы, и мне приходится потрясти перед ним купюрой, чтобы вывести его из этого состояния. Он забирает у меня деньги и уходит в кондитерскую, не сказав больше ни слова.

Я прислоняюсь спиной к кирпичному фасаду, все еще горячему от солнца, и снова оглядываю всех людей на улице: рядом идут рука об руку две девушки в сарафанах, напротив меня у здания сидит бездомный, неподалеку слишком громко смеется компания мужчин. Мимо проходит какая-то женщина в футболке с надписью «БЕСПЛАТНАЯ ЕДА ДЛЯ ВАМПИРОВ» – нужно быть очень уверенной в себе, чтобы надеть такое, – и я задаюсь вопросом, стоит ли мне попробовать так же смело заявить о себе, но тут замечаю мелькнувшие светлые волосы мужчины, который вышел из клуба и удаляется в противоположном направлении.

Я без колебаний срываюсь с места, даже не подумав о том, чтобы позвать Генри.

Вижу только его спину, но он высокий и одет в узкие черные джинсы и пыльно-розовую майку.

Он слишком быстро сворачивает за угол, а мне мешает пройти семья с тремя детьми, глазеющими на кошек в витрине магазина гобеленов. Я проскакиваю мимо них и выбегаю на проезжую часть. На меня тут же возмущенно гудит автомобиль. Не обращая на него внимания, я мчусь за угол, шлепая по лужам, которые почему-то никогда не высыхают в жару. Теплая вода брызгает на мои ноги.

Передо мной открывается пустая улица с разбитым тротуаром. Я поворачиваю в другую сторону, хотя уверена, что мужчина свернул сюда. Продолжаю идти, удаляясь от туристов на главной улице и удаляясь от Генри. Он разозлится, когда выйдет и не обнаружит меня на месте, но я не могу позволить ему задерживать меня.

На улицах, перпендикулярных реке, дует более свежий ветерок, но почему-то они всегда почти пусты. По другой стороне улицы проходит пара, у каждого в руках по наполненному пластиковому стаканчику.

По крайней мере, хоть кому-то весело.

– Зачем ты преследуешь меня? – Дыхание Картера шевелит мои волосы на затылке, и я поворачиваюсь так быстро, что цепляюсь носком за выступающий кусок бетона, спотыкаюсь, лечу вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между нами, и утыкаюсь лицом ему в грудь.

Картер хватает меня за руки и помогает удержать равновесие, быстро отступая назад, как будто я могу быть опасна.

Пока я приглаживаю волосы, он скрещивает руки на груди.

– Я… я никого не преследовала. Просто заблудилась и пытаюсь найти своего друга. – Поворачиваю голову, как будто ищу взглядом Генри. На самом деле я ищу взглядом хоть кого-нибудь, но улица пуста.

Картер ухмыляется.

Он знает, что я лгу. Даже не знаю, зачем это сказала. Конечно, я ищу его. Но когда мы стоим наедине на темной улице, у меня по коже бегут мурашки. Мой животный инстинкт выживания кричит: «Лги, беги, возвращайся на свет, куда такие, как он, не могут попасть!»

Это чувство – именно то, что мне нужно.

Будь сильной, как Баффи.

Я расправляю плечи.

– Ты говорил, что можешь быть тем, кого я ищу.

Его глаза сужаются, и он проводит языком по нижней губе – это можно было бы счесть сексуальным в кино, но в реальной жизни вызывает во мне желание развернуться и убежать.

– Ты не похожа на таких, – наконец произносит Картер.

– На каких? – опускаю взгляд на свою ярко-розовую майку с белым кружевным верхом. Одну из моих любимых.

Он снова ухмыляется.

– Если не знаешь, на каких, то тебе, вероятно, не стоило нас искать.

Мое сердце колотится, и не потому что я боюсь, хотя знаю, что должна быть в ужасе, а потому что он сказал «нас». Он почти признался, что вампир.

Я изо всех сил пытаюсь выровнять дыхание, но с таким же успехом можно стоять перед диким животным, рассчитывать не спугнуть его и в то же время надеяться, что оно тебя не съест.

Я вкладываю в свой голос то, что, как мне кажется, похоже на сексуальное мурлыканье, и делаю крохотный шажок к Картеру.

– Я точно знаю, чего хочу.

Не уверена, что у меня получилось, но, по крайней мере, Картер не смеется.

– Ла-а-адно, – говорит он, растягивая букву «а» так, словно это мой последний шанс развернуться и притвориться, что нашей встречи никогда не было. Но я стою на месте, и Картер с ухмылкой запускает руку в задний карман своих невероятно узких джинсов, вытаскивает белую карточку и протягивает мне. На ней элегантным черным шрифтом написан адрес. Конечно, у вампира должна быть визитная карточка, Лестат определенно одобрил бы. Я засовываю ее в задний карман джинсовых шорт, пока Картер не передумал.

– Будь там к полуночи и надень что-нибудь другое.

Я киваю, слишком нервничая, чтобы обидеться.

– Виктория!

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Генри, шагающим ко мне по улице. Он выглядит взбешенным.

Затем разворачиваюсь к Катеру – подтвердить, что буду по адресу сегодня вечером, но улица пуста.

– Черт возьми, Виктория! – Генри резко останавливается рядом со мной. Его грудь вздымается, как будто он пробежал километр, чтобы найти меня. – Вот дерьмо! В следующий раз подожди меня.

У меня отвисает челюсть. Генри никогда так не выражается.

Он засовывает руки в карманы джинсов и смотрит мимо меня.

– Ты меня напугала.

– О-о-о… – Наступает молчание, и я могу продлить его, обернуть вокруг себя, как знакомое старое одеяло.

Но все еще чертовски жарко, поэтому я выбираю легкий путь и меняю тему.

– Ты видел его? – Я оборачиваюсь и снова осматриваю пустую улицу.

– Кого?

– Он просто исчез, – шепотом сообщаю я.

Генри фыркает.

– Блондин? Он отошел на своих двоих и свернул в переулок, пока ты смотрела на меня.

Я вздыхаю. Способ передвижения Картера на самом деле не имеет значения. Вампиры тоже могут ходить. Им не нужно превращаться в летучих мышей или во что-то нелепое, чтобы быть настоящими. В конце концов, это не фильм Белы Лугоши.

– Он тот, кого мы ищем.

– Кого ты ищешь, – поправляет Генри.

Вытаскиваю визитку, которую дал мне Картер.

– Я собираюсь пойти туда в полночь.

Генри берет карточку у меня из рук и изучает ее, как будто там может быть спрятан какой-то секретный код.

– Мне это не нравится, – говорит он. – Тот парень сказал тебе, что он вампир?

Цинизм в его голосе убивает взволнованное трепыхание моего сердца, заглушая текущую по венам крошечную струйку надежды.

Я выхватываю карточку из рук Генри.

– Само собой, он не сказал этого прямо.

– Он может оказаться серийным убийцей.

– Я пойду туда.

– Или торговцем наркотиками.

– Все равно пойду.

Генри закатывает глаза к темному небу.

– Мы пойдем вместе.

Глава 7

Добро пожаловать в мой дом! Входите смело, идите без страха и оставьте нам здесь немного из принесенного вами счастья.

Дракула

Как раз для такого случая я раздобыла поддельное удостоверение личности у сомнительного чувака, которого нашла на сайте объявлений. Надеюсь, это прокатит. Разглаживая на себе летний белый сарафан, я вновь и вновь мысленно повторяю дату своего фиктивного дня рождения.

– Тебе придется переждать в сторонке, – предупреждаю я Генри, который идет рядом. Он выглядит на удивление обаятельным в темных джинсах и простой черной футболке. Черные волосы, обычно закрывающие половину лица, зачесаны назад. – Хорошо выглядишь, но у тебя все равно попросят документы.

– Я хорошо выгляжу? Возможно, это самое приятное, что ты мне когда-либо говорила.

– Не принимай мои слова близко к сердцу.

Генри улыбается, и я могу поклясться, что сейчас это выглядит сексуальнее, чем обычно. Ямочки на щеках и высокие скулы – отличное сочетание.

Я снова разглаживаю свой и без того выглаженный сарафан.

– Не беспокойся обо мне. Я обо всем позаботился. – Генри мельком показывает мне собственное поддельное удостоверение личности.

Я пристально смотрю на него. Точно знаю, что раньше у него ничего подобного не было.

– Один друг убедил сделать его, когда мне исполнилось восемнадцать, – пожимает плечами Генри.

Не могу поверить, что пропустила его восемнадцатый день рождения. А он пропустил мой. Восемнадцатилетие Генри наступило сразу после смерти его бабушки, а мое – после того, как заболел папа. Я не стала закатывать большую вечеринку, и, похоже, что Генри тоже.

Никому из нас не нужно извиняться за это. За что-то другое – возможно, но не за это.

Воспоминание о том, как мы целый год не общались, вызывает небольшую боль в животе. Я думала, что больше не испытаю ее, ведь папина болезнь стала моим приоритетом. Но то, как рука Генри касается моей, когда мы идем рядом, бередит рану внутри, и сейчас мне некуда деться, чтобы справиться с этой болью. Я хочу уже пройтись по улице, немного отдышаться, но останавливаюсь.

Мне знаком курсив неоновой красной вывески, висящей впереди над тротуаром: «У ДЖОЗЕФИНЫ».

– Пожалуйста, скажи мне, что это не тот адрес, который указан на карточке!

– А что не так? – Генри подходит сзади и заглядывает через мое плечо, чтобы прочесть адрес на белой карточке, которую я держу в руке.

Вот дерьмо! Я бросаюсь вперед, чтобы подтвердить свои подозрения: это то самое единственное место, куда я обещала папе не ходить.

– Виктория?

Генри снова догоняет меня и останавливается рядом в ожидании объяснений, но я испытываю смешанные чувства. Это одно из мест, где, по моим предположениям, водятся вампиры, и вот я здесь по приглашению того, кто, по моим предположениям, является одним из них. Но здесь умер человек. Прямо на том месте, где я стою.

Сердце колотится от странной смеси страха и надежды.

Я никогда раньше не нарушала своего слова – тем более слова, которое дала папе. Но он просил меня найти ему вампира. В какой-то момент я подумала: папа шутит, но что, если у него были такие же безумные надежды, как и у меня? Разве он не освободил бы меня от обещания не подходить к клубу, если бы знал, как близко я подобралась к вампирам?

Рука Генри лежит на моей, а я даже не заметила, когда он успел ко мне прикоснуться.

– Здесь умер человек.

Генри тут же отдергивает руку, и мне вроде как хочется вернуть ее обратно. Наверное, следовало как-то помягче преподнести ему эту информацию.

– Да, это место, где люди ищут вампиров… по крайней мере те, которые часто сидят на форумах. Один человек умер здесь от ножевого ранения в шею – ну, или это так выглядело.

– Я думал, у тебя нет других зацепок. Не то чтобы я стремился посетить места реальных убийств…

– Я сказала папе, что нога моя сюда не ступит. Он заставил меня пообещать.

– Тогда нам не стоит заходить внутрь, – говорит Генри, как будто это так просто. Он знает, что я серьезно отношусь к своим обещаниям, особенно к тем, которые дала папе.

Генри отступает назад, и на его лице отражается облегчение оттого, что появился повод уйти отсюда.

Но все гораздо сложнее. Раньше папина жизнь не зависела от того, сдержу я свое слово или нет. Я могла бы позвонить и все объяснить, попытаться вовлечь папу в мой план, но в глубине души знаю, что он скажет. Так что не буду спрашивать. Я притворюсь, будто он мне разрешил. Правдоподобное отрицание и все такое.

– Мы идем туда, – говорю я.

– Твоему папе это не понравилось бы, – качает головой Генри.

– Не решай за него. – Я направляюсь ко входу в клуб. Не хочу слушать Генри, особенно когда он прав. Почему он не может просто солгать, когда это нужно?

По крайней мере, он следует за мной.

Парень у двери хмурится и пару раз переводит взгляд с меня на мое удостоверение личности, но затем пожимает плечами, как будто знает, что это подделка, и ему все равно. Он жестом приглашает Генри пройти, едва взглянув на него.

– Ничего не говори, – предупреждаю я, но шум поглощает мои слова, и Генри лишь слегка улыбается в ответ.

Под потолком пульсируют и вспыхивают огни, выхватывая из темноты то одно, то другое корчащееся тело. Здесь не звучат волны плавного, мягкого джаза, а музыкой управляет диджей, который стоит в центре помещения на высокой круглой платформе и качает головой, закрыв глаза, словно не хочет видеть под собой массу извивающихся тел. По обеим сторонам клуба тянутся две длинные, битком набитые барные стойки.

– Что ж, – признается Генри, – это не то, чего я ожидал.

– Да уж.

Несмотря на то, что я стою с краю толпы, меня то и дело толкают. Входит все больше людей, и нас постепенно загоняют все глубже в помещение. На мгновение я оказываюсь отрезанной от Генри волной суетящихся людей. Затем чья-то рука ложится мне на талию.

– Это я, – пытается он перекричать музыку.

Я поворачиваюсь, и новый поток людей, стремящихся пробиться к бару, слишком сильно прижимает меня к его груди. Руки Генри скользят по моей спине вверх-вниз.

Запах алкоголя, музыка, такая громкая, что заглушает мысли, люди, слишком тесно прижимающиеся к нам, – все это напоминает о нашем последнем поцелуе. О роковой ошибке в нашей и без того натянутой дружбе.

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на Генри, и вижу: он уже с высоты своего роста смотрит на меня – губы приоткрыты, в глазах бушуют эмоции. Мы явно переживаем одно и то же воспоминание.

Это случилось чуть больше года назад. Бабушка Генри уже была серьезно больна, и мы с Бейли объединились и убедили его ненадолго выйти из дома – пойти на небольшую вечеринку в доме друга, которая закончилась немного безумнее, чем мы планировали.

Казалось, это помогло ему развеяться, и когда Бейли пришлось уйти, чтобы успеть домой к назначенному родителями времени, мы с Генри остались на вечеринке. Мы танцевали вместе с другими ребятами, а если и держались друг к другу немного ближе, чем обычно, что с того? Я соскучилась по небрежным прикосновениям, которые мы могли позволить себе раньше: рассеянно положить руку на плечо, взять ладонь, сесть рядом и соприкасаться ногами. Мы были лучшими друзьями. В этом не должно было читаться ничего большего.

Но потом я увидела, как по лицу Генри бегут слезы, машинально протянула руку и смахнула их. Когда мои руки остались на его лице, Генри не протестовал и не останавливал меня, поэтому я притянула его лицо ближе к своему. Когда я поцеловала Генри, он поцеловал меня в ответ, и это был не тот нежный, короткий поцелуй, которым мы обменялись однажды, – а годы сдерживаемых чувств. По крайней мере для меня. Это казалось одновременно правильным, неправильным и сбивающим с толку, а потом Генри убрал мои руки от своего лица и отступил назад.

Я до сих пор прекрасно помню выражение его лица: странная смесь тоски и замешательства, но также и отвращения.

Уверена, в тот момент мы оба подумали о Бейли. Бейли, которая тоже была моим другом.

Генри повернулся и убежал, а я не последовала за ним так, как он последовал за мной за пять лет до этого.

Я слишком сильно ненавидела себя.

И, возможно, если бы я извинилась, все было бы хорошо. Но через несколько дней умерла бабушка Генри, и я не знала, как заговорить об этом, но и притворяться, что ничего не было, тоже не могла. К тому же многие наши общие друзья видели тот поцелуй, но подождали до завершения похорон и только потом рассказали Бейли. Тогда все и отвернулись от меня… Не то чтобы я этого не заслуживала. Я поцеловала его. У Генри имелось оправдание: он был опечален и сбит с толку. Однако Бейли все равно бросила его. И на секунду я подумала, что он вернется ко мне, но наши отношения оказались совсем разрушены.

А теперь мы стоим здесь, и все прошлые обиды между нами воскресли словно для того, чтобы мы могли превратить их во что-то другое.

Но я здесь не для этого.

Я опускаю взгляд, даже несмотря на то, что буквально утыкаюсь носом в грудь Генри. Когда снова смотрю на него, Генри осматривает толпу.

– Предлагаю подняться наверх, – говорит он.

Я киваю. Продолжая крепко обнимать меня, Генри прокладывает нам путь сквозь толпу до одной из лестниц, расположенных по обеим сторонам от главного входа. Они ведут на балкон, по периметру нависающий над танцполом. Вход на лестницу перегораживает бархатная веревка вместе с дородным джентльменом, щеголяющим залысинами.

– Меня уже тошнит от перегороженных веревками лестниц в этом городе, – бормочу я себе под нос, а мужчине говорю: – Как мне попасть наверх?

– По приглашению.

Я хмурюсь. Такое впечатление, будто я уже вампир и меня никуда не могут пригласить.

– Как нам получить приглашение? – спрашивает Генри.

– Если вы этого не знаете, значит, никак.

– Подождите. – Я отрываюсь от Генри, который, кажется, не заметил, как крепко обнимает меня, и роюсь в сумочке в поисках нужной вещицы. Я протягиваю мужчине белую карточку с адресом и ухмыляюсь, когда он неохотно отстегивает веревку и пропускает нас на лестницу, а затем убираю визитку обратно в сумку.

– Спасибо, добрый сударь, – улыбаюсь я мужчине, но в ответ не получаю никакой реакции. Ни малейшего намека на раздражение.

– Тебе нельзя, – говорит он, защелкивая веревку на место, когда Генри пытается пройти вслед за мной.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Одна карточка – один человек.

– А я не могу просто одолжить ему свою? – спрашиваю.

Мужчина даже не смотрит в мою сторону, так что, похоже, ответ отрицательный.

Генри хватает меня за локоть.

– Мне не нравится, что ты пойдешь туда одна.

Я чувствую неожиданный прилив тепла. Генри беспокоится. Теперь это ясно: его взгляд перемещается вверх по лестнице, куда я пойду, а затем возвращается ко мне. Это было ясно и раньше, когда Генри нашел меня после того, как я убежала вслед за Картером. Но нельзя позволять его беспокойству сдерживать меня. Его хватка становится сильнее, и я отстраняюсь.

– Не помню, чтобы мне требовалось твое разрешение.

Желудок сжимается после собственных слов, но я поворачиваюсь, не дожидаясь реакции Генри, и поднимаюсь по темной деревянной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Генри как минимум один раз окликает меня по имени, но я не оглядываюсь.

Поднявшись наверх, ощущаю, как мои белые туфли на маленьком каблуке утопают в красном плюше. Если нижний этаж похож на любой другой шумный клуб в большом городе, то верхний напоминает старомодный английский особняк – по крайней мере каким я его себе представляю. Яркие огни стробоскопа сюда не проникают. Тусклый свет исходит от настенных бра из цветного стекла, которые отбрасывают блеклые узоры на темно-синюю стену позади них. На бархатных бордовых диванах и креслах, расставленных вокруг сверкающих журнальных столиков из красного дерева, отдыхают люди.

Первая же компания, мимо которой я прохожу, ухмыляется при виде моего сарафана, который внезапно кажется мне детским. В отличие от меня, они одеты сплошь во все черное, их волосы приглажены. Но мне все равно. Вздернув подбородок, я без остановки иду дальше до противоположного конца балкона – того участка, который огибает заднюю часть клуба. Здесь красуется бархатная кушетка с огромной деревянной рамой, спинка которой настолько высока, что на ней мог бы сидеть гигант. Несколько человек отдыхают на этой кушетке и причудливо расставленных вокруг креслах.

Мой белокурый потенциальный вампир лежит на дальнем конце кушетки, откинувшись на искусно вырезанный подлокотник. Я подхожу и останавливаюсь у кресла, где сидит мужчина с женщиной, устроившейся у него на коленях. Уткнувшись лицом в ее шею, он, вероятно, вонзил в нее зубы. Я смотрю во все глаза, но из-за длинной завесы ее волос не могу определить, целует он ее или пьет кровь. Но глаза женщины закрыты, а рука, которую она положила мужчине на плечи, кажется слишком вялой.

На меня никто не обращает внимания. Я разглядываю эту компанию: их дорогую одежду, то, как они расслабленно развалились на кушетке и креслах, словно им принадлежит все, что когда-либо существовало, скуку на их лицах. Отчасти мне нестерпимо хочется нарисовать их в окружающей тьме. Я могла бы передать их суть только углем – без цвета.

Картер наклоняется вперед и берет со стола бокал с вином, а затем медленно подносит к губам. Жидкость лениво вытекает ему в рот. Слишком густая, чтобы быть вином.

Стараюсь не дрожать – однажды я могу стать одной из них. Когда придет пора, я смогу взять себя в руки.

Хотелось бы придумать, как произвести на них хорошее впечатление, но не уверена в том, каким оно вообще должно быть. Как следует представляться потенциальному сборищу вампиров?

– Привет, – здороваюсь я.

Сидящий по центру кушетки парень, который до этого наклонился вперед и наблюдал с балкона за танцующими внизу людьми, поворачивается и прищуривает глаза. Он, несомненно, красив, у него смуглая кожа теплого оттенка и черные волосы, свисающие свободными локонами до подбородка. Большой крючковатый нос придает чертам резкость, но ее смягчают выразительные глаза, обрамленные густыми ресницами. Его возраст трудно определить – он выглядит моим ровесником или старше всего на пару лет, но может быть старше и на сотни, если он бессмертен.

– Ты кто? – Его глубокий голос заставляет всех остальных обратить на меня внимание. Всех, кроме женщины на коленях у мужчины, которая, надеюсь, просто спит. Однако этот мужчина высвобождается из ее объятий и облизывает губы, разглядывая меня.

Я сглатываю, слишком остро ощущая, как пульсирует жилка на шее.

Глаза Картера расширяются, когда он наконец замечает меня.

– Я не думал, что ты придешь.

– Я полна сюрпризов.

Картер ухмыляется. Тот парень рядом с ним, очевидный лидер в этой компании, пристально смотрит на меня своими темно-карими глазами. Все остальные, кажется, ожидают его реакции. Такое чувство, что он внимательно изучает меня с ног до головы, хотя и выглядит незаинтересованным. Этот парень отпивает немного жидкости из бокала, который держит в руке, а потом опускает его, и слабая улыбка изгибает его губы, окрашенные красным от вина или какого-то другого напитка.

– Что ты опять натворил, Картер?

Тот мгновение свирепо смотрит на меня, прежде чем взять себя в руки.

– Я подумал, что она может тебе понравиться.

Мне не по душе его тон.

– Правда? – Красивый мужчина ставит свой бокал на стол.

Я сжимаю кулаки, спрятав руки в складках сарафана. Мне очень не хватает рядом Генри.

– Тогда обойди с этой стороны, – подзывает он меня.

Обойдя вокруг, чтобы встать перед столом, я разглядываю содержимое каждого бокала – во всех одна и та же густая на вид жидкость. В центре стола стоит несколько открытых бутылок красного вина, но моя мама любит его, и я никогда не видела, чтобы она пила такой густой напиток, как тот, что налит в эти бокалы. Я сжимаю руки так крепко, что уверена: отпечаток ткани навсегда останется на моих ладонях. Но ведь я именно этого и хотела – найти доказательства. На данный момент у меня есть два подтвержденных факта из списка: эта компания ходит по ночам и пьет то, что, на мой взгляд, является кровью. Желудок переворачивается при мысли о том, чтобы сделать глоток из бокала и окончательно развеять все сомнения, но если мне выпадет шанс, я это сделаю.

– Она не в его вкусе, Картер. – Мужчина с темно-коричневой кожей и бритой головой наклоняется вперед, чтобы бросить на Картера снисходительный взгляд, а затем поправляет свой темно-зеленый бархатный галстук-бабочку и откидывается назад с бокалом красной жидкости в руках.

– А тебе откуда знать, Маркус? – Картер откидывается на спинку кушетки и крутит в руках свой бокал. Кровь остается на стенках, а затем медленно собирается на дне бокала.

Я борюсь с рвотным позывом. Мне нужно перестать думать о крови.

– Она – девочка-зефирка, – говорит женщина с черными косами, доходящими до талии. – Посмотрите на ее платье.

Я бросаю на нее свирепый взгляд, и она ловит его с улыбкой. Она тоже одета в белое, но там, где мое платье расширяется, ее – обтягивает фигуру. Мерцающая золотая помада даже придает ей цветущий вид, которого нет у меня, что вообще-то несправедливо, если эта женщина – нежить.

Лидер потирает подбородок.

Мне нужно что-то сделать, что угодно, чтобы вернуть контроль над ситуацией.

Я разжимаю ноющие пальцы и наклоняюсь через стол, протягивая ему руку.

– Меня зовут Виктория.

Лидер тут же принимает мою руку, и его длинные пальцы с неожиданной нежностью ласкают мои. Он встает и наклоняется к моей руке, поглядывая на меня сквозь густые ресницы.

– Можно? – спрашивает он.

Я киваю, что, вероятно, похоже на непроизвольное подергивание. Его руки холодные, как и следовало ожидать, но губы, коснувшиеся костяшек моих пальцев, теплые. Лидер выпрямляется, но продолжает держать меня за руку. Я не сопротивляюсь. Отчасти потому, что хочу ему понравиться, а отчасти потому, что не возражаю против прикосновения его пальцев. Они дают мне ощущение реальности. Иначе я бы подумала, что попала в сцену из фильма или в один из своих снов, которые всегда граничат с кошмарами.

– Прекрасное имя, – говорит он. – Я Николас.

Секунду мы стоим неподвижно, и я не знаю, что сказать или сделать, но все, кажется, ждут от меня реакции.

Я ловлю взгляд Картера, и он наклоняет голову, как кот, наблюдающий за раненой добычей и решающий, стоит ли еще играть или пора уже прекратить ее мучения. Вот кем я являюсь в этом сценарии – мышью.

Развлекай их или умри.

– Ты собираешься пригласить меня на танец или так и будешь просто стоять, держа меня за руку? – спрашиваю я Николаса.

Картер издает резкий, довольный смешок.

Глаза Николаса слегка расширяются. Хорошо. Я удивила его, а большинство людей любят сюрпризы. Вампиры – тем более. В противном случае вечность давно бы им наскучила.

Его ответный смешок звучит низко и хрипло.

– Я никогда не отказываю красивой женщине.

Жар приливает от груди к шее и щекам. Будем надеяться, что тусклый красноватый свет от бра скроет его.

Не выпуская моей руки, Николас огибает стол и ведет меня вниз по лестнице в толпу. Все люди почему-то расступаются перед ним, возможно, инстинктивно уклоняясь от хищника, а может, из-за его властной манеры держаться. Николас вышагивает как король, а я плыву вслед за ним, что непозволительно для меня. Нужно держаться с ним на равных. Нужно, чтобы люди расступались и передо мной. Я отпускаю руку Николаса и прижимаюсь к нему, хватая под локоть и заставляя всех подчиниться моей воле.

Это кардинально отличается от того, как мы с Генри пробивались через толпу. Я уже чувствую себя более сильной.

Я борюсь с желанием поискать взглядом Генри в толпе. Надеюсь, он меня не видит.

Замечаю, как Николас смотрит на меня с высоты своего роста.

– Что такое?

Он пожимает плечами, и его бицепсы двигаются под моими пальцами.

– Впечатляет.

А затем, оказавшись со мной в центре толпы, Николас притягивает меня к себе, обнимая за талию. Я инстинктивно упираюсь ладонями в его грудь, словно не могу решить, то ли оттолкнуть, то ли вцепиться в одежду и притянуть ближе. Мы двигаемся вместе, мое тело подхватывает резкий ритм, а руки Николаса держат меня. Его прикосновение проще, чем у Генри – никакой сложной истории, только этот момент. Когда песня меняется и замедляется, Николас разворачивает меня так, что я прижимаюсь спиной к его груди. Чувствую каждое движение позади себя. Его пальцы скользят по моему животу, и хотя раньше руки казались ледяными, теперь моя кожа вспыхивает под ними.

Меня охватывает жар, пока одна рука Николаса скользит вверх по моей руке, проходит по обнаженной ключице и мягко перемещается к горлу. Внезапно я становлюсь наивной девочкой из любого плохого фильма о вампирах – девочкой, которой мы с папой обычно кричали убираться оттуда, пока не стало слишком поздно, а потом смеялись над ее неизбежной кончиной.

Я никогда не понимала, почему эти девочки не могли спохватиться и убежать до того, как им перережут глотки.

Теперь я знаю.

Я дрожу от жары. Музыка поглощает меня и снова выплевывает, пока я не превращаюсь в незнакомку, которая трепещет в такт ритму, пока ее разум полностью, блаженно пуст.

Голова Николаса наклоняется к моей, его волосы касаются моей щеки.

– Скажи мне, чего ты хочешь.

Ничего не вспоминать, оставаться здесь, в тумане прикосновений. Вот почему жертвы так редко убегают. Дело совсем не в чувствах. Все дело в том, чтобы не чувствовать.

– Хочу быть похожей на тебя, – отвечаю я.

Его рука на моей шее слегка сжимается.

– Ты знаешь, что это значит?

– Да. И я хочу этого.

В этот момент я вообще не думаю о своем отце. Я думаю о себе, одетой в черную кожу, как Селина, способной избавить свою семью от любой опасности. Я думаю о том, как вечно буду великолепной, свирепой и всегда смогу контролировать жажду крови – моя собственная романтизированная версия вампиров без всяких ужасов. Холодные пальцы Николаса на моем теплом горле заставляют меня хотеть большего. Я позволяю себе погрузиться в это пустое, лишенное эмоций желание и поворачиваюсь к нему лицом. Его рука скользит от моего живота к спине, не ослабляя давления, и в итоге я утыкаюсь лицом ему в грудь, а другая рука оказывается плотно зажатой между нами, потому что он все еще не отпустил мое горло. Мой пульс бешено колотится под его большим пальцем, но не от страха. Он легко отбивает ритм в этом темном клубе, где меня никто не видит. Захватывающее чувство для девушки, чье сердце месяцами качало свинец.

Мои пальцы бездумно считают ребра Николаса.

Возможно, то, что ты вампир, дает тебе силу соблазнить любого, даже того, кто должен думать о других вещах. Скандинавская мифология упоминает контроль над разумом как одну из вампирских способностей, но я знаю, что мой разум все еще принадлежит мне – он просто хочет забыться на секунду, и поэтому все мысли сосредоточены на обострившихся физических ощущениях.

И тут Ариана Гранде поет строчку о том, что у нее не осталось слез, чтобы плакать, и это остужает мой жар, превращая кожу в лед. Я замираю, и Николас останавливается через секунду после меня. Отпустив мое горло, он одним пальцем приподнимает мой подбородок.

Что я за дочь, если могу забыть о цели своего путешествия и отвлечься в объятиях красивого парня? Явно не очень хорошая.

Мои эмоции, надежно запертые в глубине души, начинают выплескиваться наружу, и глубокая печаль просачивается сквозь меня.

Николас видит это, пристально вглядываясь в мое лицо.

– Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.

– Почему? – Мой голос срывается.

– Это тебе не подходит.

Он отпускает меня и отстраняется.

– Пожалуйста, помоги мне! – Я вцепляюсь в его рукав.

– Не могу.

Я не знаю, когда Николас успел позвать их, но в следующий момент один из вышибал уже ведет меня к двери, и я, растерянная и одинокая, оказываюсь на улице.

Нет, не одинокая. Я замечаю Генри, прислонившегося к зданию там, где заканчивается очередь из людей, ожидающих возможности войти в клуб.

Мой желудок переворачивается. Что именно он видел? Я не просто забыла об отце – я забыла Генри и то, как его руки прижимались к моей спине. Его пальцы не заставляли меня забыться, как пальцы Николаса. Они заставили меня чувствовать слишком многое – все прошлое и все будущее, в котором я представляла нас с Генри вместе. Будущее, которое я пытаюсь изменить.

Я осторожно подхожу к нему. Он не смотрит на меня, значит, успел увидеть достаточно.

– Привет.

– Привет. – Генри почесывает в затылке, бросает на меня взгляд, а затем снова отворачивается.

Я разглаживаю платье, как будто стыд может оставить на нем след, и это движение злит меня.

Я могу стыдиться себя за то, что забыла о папе, но Генри, конечно же, не поймет этого чувства. Я прикусываю язык, чтобы не накричать на него.

– Я нашла их, – вместо этого сообщаю я. – Они настоящие.

Генри одаривает меня снисходительным взглядом, за который хочется надавать ему по физиономии.

– Я не шучу.

– Ясно, – отвечает он. – И что, ты узнала все их секреты?

– Меня выгнали.

Он постукивает ногой по тротуару.

– Мне нужно вернуться, но я не знаю как – вышибалы теперь запомнили меня.

Генри отрывается от стены, чтобы выпрямиться и посмотреть мне в лицо. Скрестив руки на груди, он говорит:

– Уже довольно поздно, и я устал.

– Я должна сделать это сегодня. Кто знает, где они будут завтра.

– Что ж, мне показалось, ты сама отлично справляешься. Я вообще не уверен, что нужен тебе.

Между нами повисает осуждающее молчание, и к старым обидам прибавляются новые.

– Ладно. – Я протискиваюсь мимо Генри и иду вдоль по улице. Он не следует за мной.

Мне нужно преобразить свою внешность. Нужно, чтобы мой новый вид говорил о том, что я – существо ночи и могу провести вечность в клубах, ритмично двигаясь под музыку и больше ни о чем не заботясь. Оказывается, большинство магазинов одежды закрылось в десять, но магазины нижнего белья в основном поджидают ночных клиентов.

Когда я с важным видом возвращаюсь к столу вампиров в два часа ночи, на мне черный кружевной топ с треугольными чашечками, прикрывающими грудь, а живот обтянут лишь прозрачным кружевом. Низ топа заправлен в короткую белую мини-юбку из плиссированной ткани. Я убрала волосы с лица в тугой высокий пучок, подвела глаза черным и накрасила губы красной помадой.

Кто ж знал, что внешний вид имеет такую силу? Скользя по клубу, я держу голову выше и расправляю плечи. Я еще не стала вампиром, но уже чувствую, что могу сломать кого угодно одним взглядом.

Заметив меня, Картер начинает хохотать.

– Вы только посмотрите на это. Я выиграл.

Все оборачиваются, чтобы посмотреть. Николас поднимает брови и потягивает вино, как будто по шкале сюрпризов я тяну примерно на два балла.

Девушка с великолепными длинными косами встает из кресла и удивительным образом скользит ко мне на своих пятнадцатисантиметровых золотых шпильках. Протягивает мне руку и лукаво улыбается.

– Меня зовут Даниэлла, и ты только что стала интересной.

– Кхм, спасибо. – Я улыбаюсь и с важным видом возвращаюсь с ней к столу в таких же высоких серебристых туфлях-лодочках. Возможно, я предпочитаю расклешенные сарафаны, но мне не привыкать расхаживать на высоких каблуках.

Маркус выглядит скучающим, как всегда.

Я с важным видом подхожу и встаю у стола напротив Николаса.

– Ну?

– Что «ну»? – Он с равнодушным видом поигрывает кроваво-красной жидкостью в своем бокале, но от меня не укрылось то, что его взгляд не может оторваться от моих обнаженных бедер.

– Ты передумаешь?

Он выдерживает паузу, делая неторопливый глоток. Затем наконец ставит бокал на стол.

– Оставьте нас, – говорит Николас, ни к кому конкретно не обращаясь. Картер и Даниэлла обмениваются быстрым взглядом и уходят, не говоря ни слова, но Картер подмигивает, проходя мимо меня. Маркус ворчит себе под нос, но тоже уходит.

Когда мы остаемся одни, Николас указывает на пустое место рядом с собой. Я заставляю свои ноги уверенно двигаться, хотя здравый смысл пытается превратить их в свинец. Усевшись, одергиваю юбку, но на самом деле она не предназначалась для такой позы, и прохладные бархатные подушки щекочут мои ноги. Я скрещиваю ноги и предпринимаю еще одну попытку одернуть юбку. Она отказывается идти на компромисс.

– Удобно? – спрашивает Николас. Тень веселья тронула его губы. Он знает, что мне совсем неудобно.

– Лучше и не придумаешь.

Он ухмыляется.

– Теперь ты передумаешь? – Я тянусь к столу и небрежно поднимаю оставленный Картером бокал с вином, как будто не вижу в этом большой проблемы. Я держу бокал, собираясь с духом.

Пальцы Николаса смыкаются вокруг моих и вынуждают вернуть бокал на место, но я все же успеваю уловить слабый запах меди.

Николас отпускает меня и откидывается назад, словно и не заметил моей попытки кое-что сделать.

– Проблема была вовсе не в том, как ты выглядишь. – Николас пристально изучает мое лицо, и неизвестно, что он видит в обведенных черным глазах и выкрашенных красным губах, но его глаза сужаются. – Почему ты хочешь стать вампиром?

Мое сердце колотится от этого признания в сочетании с запахом меди, все еще щекочущим ноздри. Я не могу поверить, что Николас произнес это слово. Он, должно быть, планирует убить меня – так или иначе. Я сглатываю, пытаясь заставить пересохший рот говорить.

– Я же сказала: хочу жить вечно.

– Я тебе не верю. Ты слишком печальна… Смена одежды не может скрыть ту печаль, которую ты носишь в себе. Я знаю такую печаль – проходил такое раньше. – Судя по его голосу, он и сейчас проходит. – Люди, которые знают эту печаль, на самом деле не хотят жить вечно, а если и хотят, то они дураки. Ты считаешь себя такой, Виктория?

Конечно, он прав. Я не хочу жить вечно со всей этой болью и печалью, кипящими внутри. Попытка держать их в себе – постоянная, изнурительная битва, которую я продолжаю проигрывать, но в этом-то и дело. Вся моя боль связана с одной вещью: смертью. Если мы с папой избавимся от нее навсегда, я перестану грустить, буду спасена. Но я не знаю, как объяснить это Николасу, не открываясь ему до конца.

– Разве вампиры не могут отключить свои эмоции?

– Ты смотрела слишком много фильмов. – У него усталый голос. Николас откидывает голову на спинку кушетки и закрывает глаза. – Так вот чего ты на самом деле хочешь. Я могу в это поверить, но не могу дать то, что ты хочешь.

– Нет. – Я пытаюсь восстановить контроль над собой, потому что позволила Николасу увидеть во мне слишком много. – Я хочу жить.

Ныряю в свой колодец печали и пытаюсь найти ту часть себя, которая когда-то любила жить. Знаю, что эта частичка еще существует во мне, даже если я больше ее не чувствую. Отворачиваюсь, чтобы Николас не видел всей боли, которую мне приходится преодолевать, чтобы найти частичку радости и поделиться с ним.

– Я хочу стоять в лунном свете летней ночью. Хочу, чтобы осенний мороз покусывал меня сквозь свитер, хочу танцевать со снегом под полной луной, хочу, чтобы весенний ветерок так сильно раздувал мою юбку, что приходилось бы придерживать ее руками… И я хочу проживать эти моменты вечно.

В конце мой голос дрожит, и мне приходится сглотнуть ком в горле, чтобы не позволить ноющей внутри печали вскипеть и заглушить слова рыданиями. Потому что в этом и заключается проблема эмоций: все или ничего. Вы не можете выбирать, что именно хотите чувствовать.

Николас резко открывает глаза и на мгновение встречается со мной взглядом.

– Докажи мне это, – требует он.

– Как?

Как можно доказать, что любишь жизнь? Особенно когда она выпотрошила тебя самым ужасным образом.

Николас снова берет свой бокал и некоторое время болтает остатками жидкости, прежде чем осушить его. Наконец его губы изгибаются в легкой улыбке, и он поворачивается ко мне.

– Я предлагаю тебе испытание… игру, если хочешь. Как долго ты пробудешь в городе?

– До утра вторника.

– Сойдет, – кивает он. – Каждый день я буду ставить перед тобой задачи: маленькие испытания, которые нужно выполнить, чтобы показать мне, как ты наслаждаешься жизнью. Каждый раз, когда правильно выполнишь задание, я буду давать тебе подсказку, которая поможет обрести то, что ты ищешь.

– И что это будут за задания?

– О, я еще не решил. – Его улыбка становится коварной.

Меня так и подмывает отказаться. У меня нет времени на игры, но если речь о моем призе, есть ли у меня выбор на самом деле?

– Договорились. – Я протягиваю руку, и Николас пожимает ее. – Когда я получу первое задание?

– Утром. Иди и отдохни немного, – говорит он с таким видом, словно я и впрямь смогу теперь уснуть.

Я тянусь к своей сумке за телефоном.

– Значит, ты мне позвонишь?

– Боже милостивый, нет. У меня нет телефона.

Я замираю со своим телефоном в руке, наполовину вытащив его из сумки.

– Ты шутишь?!

Николас сверкает неестественно белозубой улыбкой.

– Я старомоден.

– Как же ты собираешься давать мне задания?

Он выуживает из заднего кармана брюк черный кожаный бумажник и вручает мне очередную белую карточку с другим адресом.

– Это книжный магазин в Квартале. Я оставлю тебе записку в одной из книг… Ты поймешь, в какой именно.

– Каким образом?!

– Не стоит недооценивать себя.

– Я редко это делаю, – парирую я и поднимаюсь на ноги, хотя мой желудок отяжелел от сомнений. – Знаешь, все было бы намного проще, если бы ты просто дал мне то, за чем я пришла.

И это было бы быстрее. Каждая секунда – это еще одна секунда из жизни моего отца. Конечно, все мы теряем жизнь мгновение за мгновением, но это особенно остро ощущается тогда, когда кто-то дает вам реальный крайний срок.

– Ах, но в чем же тогда будет веселье?!

– Это не похоже на веселье.

– Моя дорогая, вот именно над этой угрюмостью тебе и нужно поработать. – Николас лениво подмигивает, наливая себе еще один бокал красной жидкости. – Наслаждайся игрой.

Глава 8

Я боюсь, что если позволю себе хоть на секунду стать счастливым, мир просто рухнет, а я не знаю, смогу ли это пережить.

Дневники вампира

Когда я просыпаюсь утром, Генри уже нет. Мне остается только гадать, вышел он проветриться или отправился в аэропорт и купил билет на ранний рейс. Мысль о втором варианте причиняет боль, и я твержу себе, что мне все равно, но, заметив на кровати открытый чемодан Генри, ощущаю, как внутри схлынуло напряжение, о котором я и не подозревала. Смываю размазанную под глазами косметику, – эти черные круги делают меня больше похожей на зомби, чем на вампира, – когда дверь со скрипом открывается.

Генри входит с двумя бумажными кофейными стаканчиками в руках и, прислонившись к дверному косяку ванной, наблюдает, как я пытаюсь удалить черный слой макияжа под правым глазом.

– Ты пробуешься на роль в «Ходячих мертвецах»?

В любой другой ситуации я бы рассмеялась, но сейчас лишь бросаю на Генри быстрый взгляд, а затем возвращаюсь к протиранию нежной кожи под глазом. Я наверняка сейчас поставлю себе настоящий синяк, пытаясь избавиться от косметики.

Генри переминается с ноги на ногу, неловко выпрямляется, а затем снова прислоняется спиной к двери.

– Прости меня за прошлый вечер. Я не имел права так с тобой обращаться.

Я смотрю на него через отражение в зеркале.

– Продолжай.

– Я увидел тебя с ним и… ну, не знаю… забеспокоился, что ли. – Генри смотрит на светильник над моей головой, и на его скулах играют желваки. – Но ты же не хочешь, чтобы я беспокоился о тебе, верно? Это не мое дело.

Он встречается со мной взглядом в зеркале. Его вопрос повис в воздухе между нами. Конечно, друг может переживать за своего друга, но в беспокойстве Генри есть что-то еще, что-то более сложное и в то же время хрупкое; любое мое неосторожное слово может все испортить.

– Верно, – моя рука слегка дрожит, когда я снова небрежно вытираю глаз, – не нужно беспокоиться обо мне.

Я подавляю нарастающее в груди сожаление.

Стараюсь не смотреть в лицо Генри, но все равно замечаю, как по нему пробежала тень, прежде чем оно приобрело нейтральное выражение. Возможно, не только я умею скрывать свои эмоции.

– Ты простишь меня? – Его голос звучит слишком беззаботно, слишком жизнерадостно.

– Зависит от того, что у тебя в этих стаканчиках, – в тон ему отвечаю я.

Его лицо расслабляется.

– Кофе с молоком.

– Договорились. – Я поворачиваюсь и прислоняюсь к раковине, протягивая руку.

Кофе с молоком рассеивает туман в голове, и в течение следующих пятнадцати минут я рассказываю Генри о разговоре с Николасом и о том, что нам теперь нужно делать. Все это время я притворяюсь, что между нами ничего не произошло.

– Мне это не нравится, – признается Генри, выслушав меня.

– Я не прошу тебя в этом участвовать.

– Он, наверное, просто какой-то придурок, который решил поиздеваться над тобой.

Я свирепо смотрю на Генри. Эта мысль приходила мне в голову, но как же густая красная жидкость в их бокалах? Я уверена, что почувствовала запах крови, а это довольно замысловато для «просто какого-то придурка».

– Но я готов поддержать тебя, – вскидывает руки Генри.

– Хорошо, – говорю я, но по-прежнему ощущаю настороженность. Я не должна беспокоиться о чувствах Генри, пока пытаюсь справиться с собственными. – А теперь выйди, чтобы я могла переодеться.

Перед выходом из дома я звоню маме. Мы заранее договорились: я буду регулярно звонить ей, чтобы она не беспокоилась. Я бы предпочла звонить папе, но мама убедила меня набирать ее, если окажется, что он спит.

Она отвечает сразу, после первого гудка.

– С тобой все хорошо?

Мама не любительница пустой болтовни.

– Да, я в порядке. Генри со мной. Мы оба в порядке. – Я бросаю взгляд на Генри, наблюдающего за мной с дивана. – Папа проснулся?

– Сейчас проверю. – Мама замолкает, и я слышу, как на том конце открылась дверь. – Мне жаль. Он спит.

– О-о-о, ладно…

– Вы там весело проводите время? – спрашивает мама.

Я знаю, она хочет услышать от меня «да» и убедиться: здесь я внезапно снова стала прежней, расстояние между нашими городами каким-то образом улучшило мое положение дел… но я не могу ей это сказать. Я вообще не могу произнести ни слова.

– Нашли какого-нибудь зубастого милашку, одетого в кожу? – с принужденной, шутливой легкостью интересуется мама. Я не могу понять, смеется она надо мной или пытается быть похожей на папу. Обычно так шутит отец, и я не хочу слышать это от нее. Для этого у меня есть папа.

– Прекрати, – говорю я.

Теперь уже замолкает она. Мы сидим в тишине несколько неловких секунд, а затем мама вздыхает, как будто отказывается от чего-то, что ей все равно не хотелось делать.

– Позвони сестре, – говорит мама, – ей нужно с кем-то поговорить.

– Я думала, для этого у нее есть ты.

Снова тишина.

– У тебя тоже есть я, – говорит мама привычным твердым, серьезным голосом. Никакой принужденной легкости. Никаких шуток. Она говорит прямо и имеет в виду именно то, что произносит.

Грудь сжимается от тоски, но я не знаю, как принять то, что мама предлагает.

Я молчала гораздо дольше, чем мне того хотелось.

– Пожалуйста, позвони Джессике, – снова просит она.

Мы опять вернулись к сестре.

– Конечно, – говорю я и заканчиваю разговор, но звонить Джессике не собираюсь. Я не могу выносить горе сестры, когда пытаюсь вообще его избежать. И я не могу объяснить ей, почему не нужно оплакивать папу. Она никогда мне не поверит.

– Ты в порядке? – спрашивает Генри.

– Да, – я открываю дверь, – пойдем.

Мы находим блекло-желтый книжный магазин со ставнями цвета морской волны в тихом переулке, куда никто не отваживается заходить в восемь утра. Сырость ночных гроз все еще липнет ко всему, включая мою кожу. Возможно, мы с папой привыкнем к этому, если поселимся здесь, но, опять же, мы не будем выходить на улицу при дневном свете. У меня возникает желание остановиться прямо здесь и нарисовать ошеломляющий, красочный городской пейзаж на фоне идеального голубого неба. Я буду скучать по этому небу. И по солнцу. Но по папе я бы скучала гораздо больше.

Когда мы проходим через потрепанную непогодой синюю дверь, пожилая женщина отрывает взгляд от стола в центре комнаты и ставит желтую чайную чашку, из которой собиралась сделать глоток, обратно на блюдце.

– О боже! – Она встает и одергивает свой коричневый брючный костюм. – Обычно я не принимаю клиентов так рано. Помочь вам найти что-нибудь конкретное?

Я оглядываю книжные полки, покрывающие стены от пола до потолка. Это больше похоже на библиотеку невероятно богатого человека, чем на книжный магазин.

– Мы пока просто смотрим, – лучезарно улыбаюсь я. Вряд ли мне стоит спрашивать пожилую даму, управляющую магазином, встречала ли она здесь вампиров, а если нет, то какие книги им могли бы понравиться. Судя по тому, что я читала, местные жители откажутся говорить, если решат, что вы вынюхиваете не предназначенную для вас информацию. Или еще хуже – они могут напичкать вас историями, которые приведут к туристическим ловушкам, таким как «секретные» вампирские бары.

Генри подталкивает меня локтем, как будто хочет, чтобы я объяснила женщине, зачем мы здесь.

Я слегка качаю головой.

– Тогда ладно. Я пока выпью утренний чай и почитаю томик Дикинсон.

– Спасибо, мэм, – благодарит Генри, и мы направляемся в заднюю часть магазина. Когда оказываемся вне пределов слышимости, он говорит: – У тебя есть какие-нибудь догадки, что мы ищем?

– Да, мы ищем книгу.

– Тогда ты могла бы спросить ее, не приходил ли сюда до нас кто-нибудь, подходящий под описание.

– Я не хотела вызывать у нее подозрения, если она не замешана в этом. Возможно, нам удастся вытянуть из нее информацию, если мы сделаем все правильно.

Генри вздыхает.

– Ты права.

– Начни искать что-нибудь, связанное с вампирами.

Двадцать минут спустя я проверила все книги Энн Райс в этом магазине, несколько историй о вампирах и, конечно же, старого доброго Брэма Стокера.

Генри закопался в разделе комиксов, потому что, как он сам сказал, никогда не знаешь, что может понравиться вампиру.

Я направляюсь в маленькую комнату, расположенную сбоку от основной зоны, где обнаруживаю раздел с поэзией, которая, похоже, понравилась бы тому, кто живет вечно. Чтобы понять некоторые стихи, и впрямь требуется целая вечность, но я всегда питала к ним слабость. Точность, с которой поэты используют слова, напоминает мне рисование.

Я просматриваю сочинения лорда Байрона и Дикинсон в основном потому, что только их имена и показались мне знакомыми, а затем замечаю небольшой скромный томик в простой коричневой обложке под названием «Стихи для мертвых и едва живых». Сердце учащенно бьется, когда пальцы сжимают обложку.

Я перелистываю страницы и натыкаюсь на заложенный между ними маленький листок бумаги.

Разворачиваю записку и читаю изящный почерк Николаса.

Никто больше так не пишет, так что я добавляю этот признак в список доказательств того, что он – настоящий вампир.

«Моя прекрасная Виктория!

Я рад, что ты приняла мой вызов. Эта книга станет нашим основным способом общения и источником всех подсказок для тебя. Каждое задание будет продумано так, чтобы привнести в твою жизнь немного волнения и радости – и то и другое понадобится тебе в изобилии, если ты действительно хочешь жить вечно. Твоим первым заданием будет: одевшись во все черное, съесть бенье в „Café Du Monde“.

Это задание может показаться простым, но я отношусь к своей радости серьезно. Сфотографируй себя, чтобы доказать успешное выполнение задания, и вложи снимок в эту книгу. Каждый раз после прохождения я буду оставлять тебе одно-два слова, выделенных в моих любимых стихотворениях. Собери все слова, скажи мне правильную фразу, и я дам тебе то, чего ты желаешь. Если ничего не получится, ты больше никогда меня не увидишь.

С уважением,

Николас.

P.S. У хозяйки магазина есть для тебя подарок. Покажи ей эту записку».

Задание и правда выглядит достаточно простым, за исключением одной маленькой проблемы: у меня не так много черной одежды. Этот цвет плохо сочетается с розовым, в котором я выгляжу лучше всего. Возможно, Николас решил, что у любого искателя вампиров уже есть гардероб, достойный Селины, но мне всегда больше нравился стиль Баффи. Это означает, что нужно заняться шопингом, и хотя я за несколько лет скопила приличную сумму благодаря богатым бабушке и дедушке, которые вечно путешествуют и пытаются компенсировать свое отсутствие деньгами, мои средства не безграничны, и наряд, который я надела прошлым вечером, обошелся мне в приличную часть бюджета.

Я собираюсь уже закрыть книгу и поставить ее обратно на полку, когда мое внимание привлекает стихотворение. Над ним подписано от руки: «Тебе для начала». В самом стихотворении подчеркнуты три слова.

Один

Иначе, чем другие дети,

Я чувствовал и все на свете,

Хотя совсем еще был мал,

По-своему воспринимал.

Мне даже душу омрачали

Иные думы и печали,

Ни чувств, ни мыслей дорогих

Не занимал я у других.

То, чем я жил, ценил не каждый.

Всегда один. И вот однажды

Из тайников добра и зла

Природа тайну извлекла, —

Из грядущих дней безумных,

Из камней на речках шумных,

Из сиянья над сквозной

Предосенней желтизной,

Из раскатов бури гневной,

Из лазури в час полдневный,

Где, тускла и тяжела,

Туча с запада плыла,

Набухала, приближалась —

В демона преображалась[4].

Эдгар Аллан По

От этого стихотворения по коже пробегает легкая дрожь. Не знаю, о ком должно быть это стихотворение – обо мне или Николасе, – но мне запомнилась строчка, в которой говорится, что герой воспринимал все по-своему и не разделял чувства и радости других. Это предупреждение? Николас хочет доказательств того, что я не похожа на пустое, бездушное существо из стихотворения?

Но я не всегда была такой. Когда-то давно я легко смеялась, легко чувствовала боль – зная, что это временно и радость ждет меня за каждым углом. Я могу снова притвориться тем человеком.

Я достаю телефон из кармана и фотографирую стихотворение.

Затем направляюсь к передней части магазина, пожалуй, чересчур громко окликнув Генри, чтобы он шел за мной, но кого это волнует? Согласно моей записке, хозяйка магазина в курсе происходящего.

Женщина лукаво улыбается, когда я подхожу с запиской.

– Я предполагала, что это вы, – подмигивает она. Со звоном поставив чашку, достает из-под стола две коробки, завернутые в блестящую белую бумагу, перевязанную черными атласными лентами. Одна идеально квадратной формы, а другая – прямоугольная коробка для одежды.

– Немного чересчур, – говорит Генри.

– Он действительно любит перегибать палку, – соглашается женщина.

– Вы хорошо знаете Николаса? – спрашиваю я.

Она улыбается.

– Меня зовут Рут.

– Виктория, – отвечаю.

– Я знаю.

– Николас действительно тот, за кого себя выдает? – Я не вижу смысла хитрить. Хозяйка магазина явно что-то знает, даже если не догадывается, что он вампир.

Она подталкивает коробки ко мне.

– Открой их. Я так люблю подарки!

Может, Николас загипнотизировал ее, чтобы она не могла выдать его секрет? Это не самый главный признак в моем списке потенциальных черт вампира, но все может быть. Я пристально смотрю на Рут, и она подмигивает. Определенно не по принуждению – ей это нравится.

Гладкая атласная лента проскальзывает сквозь пальцы, как сон, когда я разворачиваю подарки. Открываю квадратную коробку и достаю нежно-голубую камеру «Полароид». Я еще даже не думала о том, как буду делать фотографии, но, очевидно, Николас продумал все за меня. Не могу не задаться вопросом, как он спланировал все это за одну ночь, но отбрасываю мысль в сторону, открываю вторую коробку и нахожу черные шорты и черную майку.

– Ого! – удивляется Генри, возвращая мне записку, которую я дала прочитать. – По крайней мере, он досконально все продумал.

– Это точно, – подхватывает Рут и указывает узловатым пальцем в заднюю часть книжного магазина. – Там есть санузел, где можно переодеться. – Она хлопает в ладоши. – Это так волнующе!

Облачившись в черные джинсовые шорты и новую черную майку, великоватую мне в подмышках, я вхожу в знаменитое кафе «Café Du Monde» вместе с Генри, чья походка кажется более упругой, чем обычно.

Я цинично смотрю на него.

– Что не так? Мы в Новом Орлеане уже сорок восемь часов и наконец-то получим хоть какие-то впечатления. Можно даже немного повеселиться.

– Мы здесь не для того, чтобы веселиться, – напоминаю я больше себе, чем Генри. Прошлой ночью я испытала кое-что. Возможно, это было не совсем весело, но я потеряла контроль и забыла о цели своей поездки. Я готова вновь погрузиться в чувство вины за то, что позволила себе один блаженный момент, но вовремя останавливаюсь. В конце концов, я на шаг ближе к тому, чтобы получить желаемое.

– Но, – вскидывает палец Генри, – тебе дали задание веселиться. – Его лицо мрачнеет. – Хотя мне не нравится, что этот тип нами командует.

– Вообще-то, он командует только мной. Откуда ему знать о тебе?

Генри пожимает плечами, почесывая затылок.

– Не знаю. Думаю, я не такая уж важная персона.

– Ты важен для меня. – Слова звучат дешево, хотя я говорю искренне.

– Точно. – Генри пристально разглядывает навес кафе, зеленый в белую полоску. Под ним расставлены столики, за которыми сидят счастливые, улыбающиеся люди, а впереди вьется очередь.

– Давай сделаем это. – Я направляюсь в ее конец.

– Так держать!

Я игнорирую его сарказм. Могу притвориться счастливой на мгновение, если это обеспечит мне вечное счастье с папой. Я буду улыбаться, пока не лопнут щеки, если это даст мне то, чего я хочу.

Спустя полчаса ожидания мы сидим на открытом патио, где кроме нас находятся еще пятьдесят человек. В воздухе витает аромат сахара. Каждый вдох сладок на вкус. Люди смеются и болтают, и здесь нет места ни для чего, кроме чистой радости.

Сердце в груди сжимается, но я сосредотачиваюсь на безмятежном лице Генри и на том, как его глаза бегают, разглядывая все вокруг. Он делает глубокий вдох, и улыбка становится шире. Я копирую выражение его лица, когда появляется официант и ставит передо мной три квадратных пирожных, каждое из которых покрыто горкой – нет, горой – сахарной пудры.

Генри потирает руки. Я помню, как он сделал точно такое же движение, когда мы были детьми и кто-то принес пончики на урок по изучению Библии.

– Возможно, я вовсе не ненавижу этого парня, – сообщает Генри.

Его волнение смягчает меня. Я немного избавилась от затянувшегося напряжения.

– Ты первый, – предлагаю я.

– Давай вместе. – Генри берет одно пирожное и прикусывает нижнюю губу, будто удерживая себя от того, чтобы нырнуть прямо в него.

– Ладно. – Делать что-то веселое вместе ничуть не легче. Возможно, это даже усложняет задачу, потому что вызывает желание вновь стать тем беззаботным ребенком, каким я была раньше. Тем не менее, я беру одно из своих бенье, стараясь не уронить с него гору сахара.

– Раз, два, три, – говорит Генри и закидывает пирожное в рот. Его глаза расширяются, пока он жует, и Генри жестом предлагает мне откусить. Когда он отнимает бенье ото рта, я вижу, что к его верхней губе прилипла пудра.

Я фыркаю, тем самым отправляя свою сахарную пудру в полет, засыпая ею стол и шорты.

В ответ Генри смеется. Брызги восхитительной белой пыли взлетают с его пирожного и попадают мне в лицо. Вдохнув, я кашляю, и Генри смеется еще громче.

– Не смешно, – выдыхаю я, но он лишь громче хохочет, и довольно скоро мой кашель превращается в сильный, искренний смех, который обжигает мышцы живота. В конце концов я делаю глубокий вдох, слизываю сахар с губ и отряхиваю черную одежду, теперь покрытую белой посыпкой.

– Так тебе и надо, – говорит Генри.

– Эй, ты не говорил делать это на счет три!

– Попробуй. – Он машет своим лишенным сахарной пудры бенье перед моим лишенным сахарной пудры бенье. По крайней мере, без такого количества сахара пирожное будет легче съесть. Я откусываю кусочек. Бенье толще пончика и немного более прожаренный. Само тесто несладкое и прекрасно дополняет приторную посыпку. Я не могу отрицать – это великолепно. Мы попадаем в область приятной тишины. Молчать так легко… слишком легко.

Генри доедает свое лакомство первым, а затем, скрестив руки на столе, наблюдает, как жую я.

– Помнишь тот раз, когда мама купила нам пакетик покрытых сахарной пудрой пончиков, и ты съела их все, пока я ушел на кухню за молоком? – спрашивает он.

– Не было такого. Это грубое преувеличение.

– Ты тогда перепачкалась, прямо как сейчас. – Его длинная рука легко тянется через стол и напрасно пытается смахнуть немного пудры с моих плеч.

Мой полностью черный наряд выглядит так, как будто я проиграла битву с пакетом тех покрытых пудрой пончиков. Момент портит небольшая боль в сердце, но я не закрываюсь от себя. Такая договоренность с собой меня вполне устраивает, потому что Генри смеется, и мне нравится его мальчишество. Как будто мы снова стали детьми и ничего плохого в нашей жизни не было.

– Хватит уже пялиться на меня, делай снимок! – Я вытаскиваю фотокамеру из сумочки и протягиваю Генри. Наши пальцы соприкасаются. Если бы это было настоящее свидание, я бы встретилась с Генри взглядом, и мы оба испытали бы неловкость, признавшись, что нам, возможно, это понравилось, но вместо этого я смотрю на свою тарелку и тянусь за последним оставшимся кусочком пирожного, на котором почти нет сахара.

Генри фотографирует меня, когда я отправляю бенье в рот, удивленная, что оно все еще хорошее на вкус даже в холодном виде и без пудры.

– Вроде бы получилось. – Генри протягивает мне еще не проявленную фотографию. – Мне кажется, я уловил частичку прежней тебя.

Прежняя я – до того, как папа заболел раком, – это та, которая смеялась над глупостями и никогда не загадывала наперед. Прежнюю меня не следует возвращать.

Прошлой ночью было иначе – я растворилась в моменте, ничего не чувствуя. Но легкость счастья с Генри ощущается как предательство. Это так же плохо, как оплакивать папу, пока он еще жив.

Сладость последнего съеденного кусочка превращается в тяжесть в животе и придавливает меня к земле так, что я боюсь, стул больше не сможет меня удерживать, и я с готовностью отдаюсь этому ощущению. Заболеть – это такое конкретное желание, что оно перекрывает мою вину и, самое главное, любую непозволительно затянувшуюся радость.

Генри по очереди вытирает пальцы салфеткой.

– Я мог бы съесть еще три.

– Меня сейчас вырвет.

– Вот черт! – Генри отодвигает свой стул и подходит ко мне. Крепко обняв меня одной рукой, он ведет нас между столиками к открытому тротуару. Я сгибаюсь в талии и делаю несколько глубоких вдохов, в то время как Генри держит руку на моей спине.

– Тебе что-нибудь принести? Воды? Колы?

Я качаю головой. Генри считает, что мне стало плохо всего лишь от сахара, и я не спешу разубеждать его.

Снова выпрямляюсь, сдерживая тошноту. Внутри меня что-то бесконтрольно бурлит и опасно близко к взрыву.

От запаха свежего, горячего теста и сахара в горле горит. Папа, наверное, проснулся и ест яичницу-болтунью, если к нему вернулся аппетит. Иногда он съедает только половину яблока. Иногда вообще ничего не ест.

– Плакать – это нормально, – говорит Генри.

Его слова тянут меня назад, прочь от папы, и возвращают обратно на этот неровный тротуар.

– Что?! – Я встряхиваюсь, моргая, чтобы избавиться от рези в глазах.

Генри закусывает губу. Он сжимает мои плечи, и я не знаю, что именно он хочет: утешить меня или успокоить себя – потому что тоже не выглядит полностью спокойным.

– Когда умерла моя бабушка, мама вела себя так же, как ты. Она вообще не плакала – во всяком случае я ни разу этого не видел, – а теперь ходит с таким видом, словно все эти непролитые слезы давят на нее. – Он отводит взгляд и делает глубокий вдох, прежде чем снова повернуться ко мне. – Сначала я подумал, что она сильная, раз не плачет. Но теперь не знаю, Виктория. Сейчас считаю, ей было бы лучше еще тогда выплеснуть все горе.

Самый темный синий цвет, смесь печали и жалости к другу, сочится наружу, а за ним следует цвет гнева, красный, прогоняющий печаль и оставляющий меня смущенной, окутанной туманным фиолетовым. Мне больно за Генри, но никто не должен указывать мне, что чувствовать.

Слезы не помогут. Никто никогда не справлялся ни с чем во время рыданий – к тому же у меня другая ситуация.

Папа жив, даже если он выглядит едва живым.

Я отступаю назад, вырвавшись из рук Генри.

– Я не твоя мама. Мне не нужно, чтобы ты спасал меня от ее ошибок. Я в порядке и справлюсь сама.

Генри съеживается, и я смягчаю выражение лица, дотягиваясь до его руки.

– Я справлюсь, если ты будешь рядом, – говорю. Я могла бы сделать все и сама, если бы пришлось, но именно друзья дарят друг другу ощущение нужности.

На обратном пути в книжный магазин Генри продолжает поглядывать на мою посыпанную сахаром черную одежду и посмеиваться. Наконец он улавливает мое настроение и умолкает. Не спрашивает меня, в порядке ли я, и я благодарна ему за это. Хорошо дружить с кем-то, кто знает, о чем не надо спрашивать.

Вернувшись в книжный магазин, мы видим, что там появились люди и Рут обслуживает одного из покупателей. Но она поворачивается в нашу сторону и подмигивает, когда мы проходим мимо по пути в отдел поэзии. Я киваю в ответ.

Снимаю книгу с полки и засовываю фотографию внутрь, даже не взглянув на снимок. Если Генри действительно запечатлел меня прежнюю, то я не хочу это видеть. Так мне будет только хуже.

Я направляюсь в туалет и переодеваюсь, выбрасываю доказательства своего греха в мусорное ведро и надеваю старую, безопасную одежду.

Выхожу и вижу, что Рут за столом снова одна, а Генри ждет у входной двери.

– Сколько у меня времени до следующего задания? – спрашиваю у нее.

– Я бы пару раз прогулялась по Кварталу, – отвечает она, взглянув на свои большие золотые часы с кошачьей головой в центре циферблата.

– Но на улице же светло! Как он сюда доберется? – Я опираюсь одной рукой на ее стол, наклоняясь вперед и понижая голос, когда несколько клиентов направляются к нам. – Знаете, если это вы оставляете для меня записки от него, вы могли бы просто отдать их сейчас. Я никому не скажу.

Рут открывает книгу и медленно перелистывает страницы. Через секунду она поднимает взгляд поверх очков.

– О, ты еще здесь?

Я со стоном направляюсь к двери, которую Генри уже открывает.

Учитывая количество трещин на тротуарах, прогулка по Французскому кварталу – это испытание на способность оставаться на ногах. Но мне это нравится. Абсолютная концентрация, необходимая, чтобы не споткнуться, отвлекает меня от прочих мыслей, и я могу вновь ничего не чувствовать.

Не утруждаю себя разглядыванием витрин магазинов. Единственное, ради чего я останавливаюсь, – это чтобы положить пять долларов в кружку спящего бездомного, на которой выцветшими чернилами написано «ПРИМУ ЛЮБУЮ ПОМОЩЬ». Генри хмуро смотрит на меня, но ничего не говорит. Папа всегда держал в машине пакеты с едой и деньгами на случай, если увидит нуждающегося. Мама тоже хмурилась на него, но никогда не просила так не делать. Папа – тот человек, который помогает всем. И всегда так делал. Я тоже хочу быть такой, но иногда веду себя эгоистичнее, чем он. Ему определенно есть чему меня научить.

Вновь толкая дверь книжного магазина, я полна решимости сделать все, что Николас наметил для меня, даже если для этого потребуется изобразить радость или волнение. Ощущать эти эмоции по-настоящему – слишком… слишком рискованно, когда папа еще болен. Если все пойдет не так и я проведу последние дни его жизни, посасывая сахар и смеясь до боли, одно только чувство вины прикончит меня.

Пусть Николас решает, какие задания давать, только я решаю, что мне чувствовать. Больше никаких промахов.

Когда мы входим, Рут ест из миски что-то острое и вкусное, пахнущее пряностями.

Генри останавливается и делает драматический вдох.

– Пахнет потрясающе. Что это такое?

У меня тоже слюнки текут, но я пробираюсь в раздел поэзии, нахожу свою книгу и снимаю с полки, пока они болтают у входа.

Снимок исчез, его заменила другая записка рядом с отмеченным стихотворением. Я фотографирую его на телефон.

«Раз к Смерти я не шла – она…»

Раз к Смерти я не шла – она

Ко мне явилась в дом.

В ее коляску сели мы

С Бессмертием втроем.

Мы тихо ехали – Ей путь

Не к спеху был, а я

Равно свой труд и свой досуг

Ей в жертву принесла.

Мы миновали школьный двор,

Играющих ребят,

На нас глядевшие поля.

Проехали закат.

Или, вернее, солнца шар

В пути оставил нас.

Как зябко сделалось мне вдруг

Одетой в легкий газ!

И к дому подкатили мы,

Подобию холма.

Вес его был зарыт в земле,

Крыша едва видна.

С тех пор столетия прошли,

Но этот миг длинней,

Открывший, что в века глядит

Упряжка лошадей[5].

Эмили Дикинсон

Прежде я уже читала это стихотворение на уроках английского. Мне следовало быть более внимательной. С другой стороны, возможно, интерпретация очевидна. Николас – смерть в обличье джентльмена – явится ко мне и поведет меня к вечности. На мгновение я закрываю глаза и цепляюсь за это обещание. Независимо от того, какие трудности влекут за собой его испытания или насколько сложно выполнить их так, как Николас хочет, все это стоит моей конечной цели.

Прочитав записку, я хватаю Генри и прощаюсь с Рут.

– Что нас ждет на этот раз? – спрашивает Генри. – Танцы под уличную музыку?

– Кхм, не совсем.

– Что тогда?

– Тебе это не понравится.

Глава 9

Ты же знаешь, что это плохая примета – переступать через порог без приглашения.

Выживут только любовники

Мы с Генри едем по трамвайной линии Сент-Чарльз. Это самая старая трамвайная линия в Северной Америке. Вагон выкрашен в тошнотно-зеленый цвет, на фоне которого ярко выделяются красные окна и двери, но при этом трамвай каким-то образом умудряется выглядеть причудливым и очаровательным. Мы сидим вместе на маленькой деревянной скамейке, которая не совсем удобна для двоих, у открытого окна, так что ветерок время от времени стирает пот с наших лиц. Само собой, на самой старой трамвайной линии нет кондиционера. Некоторые деревья, растущие вдоль линии, нуждаются в обрезке и время от времени царапают бок трамвая, заставляя меня отпрыгивать назад, сильнее прижимаясь к Генри.

Одна из веток буквально врывается в вагон и впивается в мое предплечье.

– Ой! – Я несколько демонстративно потираю кожу. – Кто отвечает за обрезку этих штук?

– Давай я поменяюсь с тобой местами, – уже в третий раз предлагает Генри.

– Не надо. Мне нравится сидеть у окна. – И это правда. Ради открывающегося вида можно и потерпеть царапающиеся деревья. Эта улица полна огромных особняков с величественными колоннами, гигантскими верандами и балконами. Каждый из них по-своему уникальный и особенный. Один особняк – чисто-белый с изящными викторианскими деталями оформления, другой – громадина с колоннами размером со стволы древних деревьев, а третий состоит сплошь из неровных камней и изогнутых арок.

Я разворачиваю записку, уже влажную от моих потных ладоней, чтобы прочитать ее еще раз.

В записке указан адрес на Сент-Чарльз-авеню и приложены инструкции к действию.

«Вломись в этот дом. Укради распятие и зубчик чеснока».

Я признаю, что последняя часть довольно забавна. Взлом и проникновение – совсем наоборот.

Я нервно сглатываю, когда мы проезжаем мимо небольшого дома, который не отстает от прочих особняков, напоминая сказочный дворец такими причудливыми деталями, как окна со ставнями, выкрашенные в бирюзовый цвет, или двойная лестница, ведущая на крыльцо.

Ни один из этих домов не похож на то место, куда можно беспрепятственно вломиться. Если кто-то смог позволить себе такой особняк, он, вероятно, смог позволить себе и охранную систему или, на худой конец, большую собаку.

Генри в девяносто седьмой раз проводит рукой по волосам, при этом толкая меня локтем. У меня на руке будет синяк, если мы не прибудем на место в ближайшее время.

– По крайней мере, это не монастырь. – Фальшивое веселье в моем голосе придает ситуации напряжения и неловкости.

Я жду, что Генри рассмеется, но он молчит. Ну, хотя бы не нужно изображать радость во время прохождения этого испытания. Правда, я бы хотела, чтобы Генри как-нибудь отреагировал.

– Ты не обязан это делать, – говорю я.

– Ты тоже.

– Хотела бы я, чтобы все так и было.

– Виктория. – Генри поворачивается и пытается заставить меня взглянуть ему в лицо, но по тому, как он произносит мое имя, я уже понимаю, что не хочу встречаться с ним взглядом. Вместо этого смотрю в окно. – Виктория, – пытается он снова, но я не клюю на наживку. Генри вздыхает, но решает продолжить, несмотря на то что я игнорирую его. – Когда мы ели бенье, то было безобидное развлечение. Мне не нравилось, что этот тип тобой командует, но поступок ничем нам не грозил. Сейчас – совсем другое дело. Это… неправильно. Кто знает, как далеко он собирается тебя завести и ради чего? Ты ничего о нем не знаешь.

Я поворачиваюсь к Генри и понижаю голос:

– Я знаю, что он пьет кровь.

– Ты думаешь, что знаешь это. Было темно. Фальшивую кровь легко изготовить.

– Я чувствовала ее запах.

Как можно подделать такой запах? Мой желудок переворачивается от одного воспоминания о нем.

– Тебе могло показаться. Ты так сильно хочешь обнаружить вампиров… – Генри пытается дотянуться до моей руки, но я отдергиваю ее. Неужели я должна хотеть этого? Просто хорошо проводить здесь время, а если удастся между делом спасти папу, то это будет классным бонусом?

Вот вам и поддержка, которую друг обещал.

– Генри. – На этот раз я произношу его имя так, что он отказывается смотреть на меня.

Генри вытирает ладони о джинсы, затем снова проводит своей чертовой рукой по волосам. Мы уже три раза по кругу проходили этот разговор с тех пор, как я озвучила ему наше очередное испытание, и каждый раз в итоге он замолкал и проводил рукой по волосам, а я беззвучно кипела от злости, сидя рядом с ним.

Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на бегунью трусцой, которая движется прямо по центру противоположных трамвайных путей. Приближается трамвай, и женщина тянет до последнего, прежде чем уйти в сторону. Трамвай даже не думает притормозить.

– Чуть не сбили, – говорит Генри.

Возможно, бегуны трусцой заставляют его нервничать больше, чем поставленная перед нами задача, но здесь все бегают по рельсам и уходят с них только тогда, когда трамвай уже представляет реальную угрозу. Я восхищаюсь их смелостью. Мне бы не помешала ее часть.

Мы рывком останавливаемся на очередной остановке.

– Пора выходить, – сообщает Генри. – Ты уверена, что хочешь это сделать?

В его голосе звучит надежда, как будто Генри ожидает, что на этот раз я отвечу то, что он хочет услышать.

– Конечно, нет. – Но я встаю и иду по центральному проходу, и Генри, к счастью, следует за мной. Выйдя из трамвая, я нащупываю позади себя и сжимаю его плечо в знак благодарности, но взгляд друга уже скользит мимо меня, осматривая улицу.

Сейчас полдень, и тут жарче, чем когда-либо. Без дуновения ветерка в окно трамвая моя рубашка прилипает к коже, пока мы идем. Слава богу, что большие деревья отбрасывают на тротуары густую тень. Выцветшие бусы, оставшиеся от многолетних парадов Марди Гра[6], свисают с ветвей, их дешевый пластик резко контрастирует со старомодной элегантностью особняков.

Генри пытается подпрыгнуть и схватить нитку бус, но промахивается.

– Не привлекай к нам внимания, – сердито шепчу я.

– А, точно.

Он выпрямляется и идет рядом со мной, пока я читаю адреса.

Я останавливаюсь.

– Да ладно, – говорит Генри.

– Ага, – киваю я.

– Люди, которые пытаются ограбить такие дома, не выходят оттуда живыми.

– Или становятся вампирами.

– В любом случае их ждет смерть, – возражает он.

Лучше этой темы не касаться. Вампиры действительно в своем роде мертвы, но я думала об этом только как о возможности для папы остаться в живых. Но сама я не умираю от болезни, так что для меня все по-другому. Я отказываюсь от, вполне возможно, долгой человеческой жизни. Эта мысль заставляет меня на мгновение замереть. Во рту пересыхает, когда я смотрю на профиль своего друга, разглядывающего дом. Я думала, что состарюсь вместе с Генри. Несмотря на то, что мы поссорились и не общались, в глубине души я продолжала верить, что мы вернемся друг к другу, что однажды будем сидеть на заднем крыльце в десятую годовщину нашей свадьбы, наблюдая, как дети играют в те же игры в лесу, что и мы прежде. Я собираюсь лишить всего этого себя и, возможно, Генри тоже. Мечтал ли он о том же, о чем и я? Наверное, да – до Бейли. Но, возможно, эти мечты еще живы, и именно поэтому он пытается заставить меня усомниться в своей цели. Втягивать его в мой план было эгоистично.

Осознание этого выворачивает меня наизнанку.

– Мы все еще намерены идти до конца, не так ли? – спрашивает Генри, продолжая осматривать дом.

– Нет, – отвечаю я.

Он поворачивается ко мне с удивленным видом, словно не ожидал, что я одумаюсь.

– Туда пойду только я. Хочу, чтобы ты подождал меня в сторонке.

– Ни за что, – без тени сомнения возражает Генри. – Я иду туда, куда и ты.

Пока я не превращусь в настоящего вампира – туда он за мной не пойдет.

– Хорошо, – сглотнув, отвечаю я слабым голосом.

Я пока не хочу отталкивать Генри. Хочу, чтобы у меня потом осталось как можно больше воспоминаний о нем, – нужно только перестать думать о будущем, которое мне больше не принадлежит. И сосредоточиться.

Я выкидываю все мысли из головы и смотрю на дом, о котором идет речь. Это, несомненно, одно из самых впечатляющих зданий на улице, полностью сложенное из больших темно-серых камней и украшенное полукруглыми окнами и каменными арками, ведущими к затененному парадному крыльцу. На лужайке перед домом расставлены многочисленные каменные купальни для птиц, все в той или иной степени ветхие, и ржавая кованая садовая мебель, которая совершенно не сочетается между собой по стилю. Все здесь бессистемное и древнее, и это наводит на мысль, что хозяин дома такой же. Вероятно, он никогда не выходит на улицу. Что еще хуже, черные ворота заперты на побитую непогодой цепь. За ними к дому ведет дорожка, огороженная живой изгородью.

Дом внушает ужас, но сейчас я готова переплыть Миссисипи, если Николас попросит. Конечно, зная его, могу предположить, что он бы попросил сделать это в расшитом блестками выпускном платье и диадеме, и чтобы при этом я улыбалась так, словно стала королевой бала выпускников. Именно последняя часть убивает меня больше всего. Я могу пойти на все – даже на ограбление (по крайней мере так я твержу себе). Но испытывать определенные эмоции по чужой указке – это совсем другое.

– Что ж, ладно. – Генри решительно шагает вперед, и мне приходится бежать трусцой, чтобы догнать его.

– Куда ты идешь?

– Не можем же мы просто взять и перелезть через забор на оживленной улице.

Ну, вообще-то, я собиралась так и сделать, но теперь шагаю за Генри по улице, идущей вдоль дома. Он останавливается у других черных ворот, размером поменьше, небрежно перекидывает через них руку и открывает с другой стороны. Похоже, это удобно – иметь длинные-предлинные руки. Мне почти стыдно за то, что в детстве я дразнила Генри из-за них. Почти.

– Прошу. – Генри придерживает ворота открытыми. Его лицо такое мрачное, будто он рыцарь, ведущий меня на казнь, а не герой, спасающий положение.

Я ступаю на узкую кирпичную дорожку, ведущую к задней части дома. Задний двор напоминает лужайку спереди, с той лишь разницей, что он зарос сорняками и заставлен полуразрушенными садовыми фигурами. Складывается впечатление, что дому такого размера нужен садовник. Я на цыпочках прохожу мимо кролика без ушей, мимо фигурки, похожей на кошку без головы, и нескольких сидящих на шестах бабочек, у каждой из которых нет одного или обоих крыльев.

– Вот куда садовый декор приходит умирать, – шепчу я Генри.

– Ага, надеюсь, это не то место, куда умирать пришли мы.

Я поеживаюсь.

Мы останавливаемся у подножия веранды позади дома.

– Как ты думаешь все провернуть? – спрашивает Генри.

– Может, попробуем войти через черный ход? – пожимаю плечами я.

Он качает головой, как будто это нелепая идея, но мы взбираемся по разбитым камням лестницы, и Генри тянется к бордовой задней двери одновременно со мной.

– Дай мне пройти первой! – шепотом требую я.

Рука Генри скользит мимо моей и сжимается на ручке двери.

– Я пошел с тобой не для того, чтобы только ты собой рисковала.

Я встаю с корточек и опускаю руку вдоль тела. Генри нарушает привычный порядок вещей, который сложился у нас еще в детстве. Обычно именно я рисковала собой, а он залечивал мои раны.

– Но…

Генри выдерживает мой пристальный взгляд и медленно качает головой.

В ответ я настойчиво киваю.

Он громко вздыхает. Понимаю, Генри сейчас пересиливает себя ради меня – то ли чтобы загладить прошлые обиды, то ли чтобы наладить новые отношения между нами, неизвестно. Но я протягиваю руку и кладу ему на спину, показывая, что я рядом и поддержу его.

Генри подпрыгивает от моего прикосновения, но потом кивает сам себе, и дверная ручка скрипит под нажимом его ладони. Округлив глаза, он прижимает палец к губам, как будто я могу внезапно завизжать от радости.

Протиснувшись в дверь, он резким жестом зовет меня вслед за собой. Увидеть такое я не ожидала.

Если снаружи все выглядело старым, древним и изношенным, внутри все блестит, такое яркое и новое. Комната, расположенная рядом с задним крыльцом, похожа на большую гостиную – с белым камином, белыми книжными полками и блестящими дубовыми полами. Мебель выполнена в светло-синих тонах, подходящих по цвету к оформлению гостиной, и все выглядит очень, очень дорого. Я следую по короткому коридору с закрытыми дверями за Генри, который снова вырвался вперед, и выхожу на кухню, где все тоже белое и безупречно чистое. Но на столешнице стоит старая банка для печенья: покрытая выцветшей краской свинья с отколотым ухом держит гигантский бисквит. Рядом с ней что-то кипит в мультиварке из нержавеющей стали.

Здесь кто-то живет. Я догадывалась об этом, но вид нелепой свиньи – единственной вещи в доме, обладающей индивидуальностью, – превращает мои догадки в реальность. В детстве я была смелее, но мои действия никогда не влияли на других людей.

Нужно получать удовольствие и вести полную приключений жизнь, только не за счет других. Папа научил меня этому. Он спросит меня, чего мне стоило стать вампиром. Обязательно спросит, уверена. Я лишь надеюсь, что он не будет стыдиться меня всю оставшуюся вечность. Я опущу эту часть, когда буду рассказывать историю своих приключений, но если нас с Генри арестуют, это будет непросто скрыть.

Мы не можем оба быть смелыми.

– Это плохой план, – говорю я.

– Да неужели? – бормочет Генри, но не оборачивается, а движется вперед совершенно бесшумно, хотя это кажется невозможным для человека с такими длинными конечностями.

– Что ты делаешь? – Я стою в дверном проеме, вцепившись в раму и, вероятно, оставив на ней дюжину отпечатков пальцев. Я разжимаю пальцы и задираю подол рубашки, чтобы стереть отпечатки с двери.

– А ты что делаешь?! – удивляется Генри.

Я отпускаю рубашку и разглаживаю ее на животе.

– Избавляюсь от улик.

Я краснею от того, что взгляд Генри задержался на моем пупке. Через мгновение друг встряхивается и показывает мне найденный зубчик чеснока.

– Ищем дальше, – шепчет он. – Нам, видимо, нужна шкатулка для драгоценностей или что-то подобное, где может храниться распятие. – Он оглядывает сдержанный, простой интерьер. – Не похоже, что хозяева из тех людей, которые вешают распятия на стену.

– Мне кажется, здесь что-то не так.

Генри выпрямляется, выходя из режима невидимки.

– По-моему, все в порядке. Послушай. – Он делает паузу и позволяет тишине в доме сомкнуться вокруг нас. – Похоже, хозяева куда-то ушли и оставили ужин готовиться.

Я киваю, хотя имела в виду не это.

– Тогда идем. Они могут вернуться в любой момент.

Мы поднимаемся по сверкающей лестнице и обыскиваем несколько стерильно чистых комнат для гостей, пока не попадаем в спальню с темно-зелеными стенами и неубранной кроватью. Здесь тоже мало что достойно внимания, но комод из красного дерева подает признаки жизни: фотография женщины с ребенком на руках, незажженная свеча с ароматом корицы, резная деревянная шкатулка, а рядом с ней – маленький золотой крестик на цепочке с крошечным рубином в центре.

Женщина на фотографии наблюдает за нами, ее черные волосы развеваются на бесконечном ветру. Ребенок, одетый в желтый комбинезон, смотрит на лицо своей мамы, а не в камеру. Я беру фотографию, ощущая холод серебряной рамки в ладони. На груди женщины поблескивает крест.

Внутри все переворачивается при мысли о краже чего-то настолько личного. Я не смогу солгать папе об этом. Мы не лжем друг другу. Я сглупила, если хоть на мгновение решила, что он не будет против. Я твержу себе, что конечная цель того стоит, но не могу избавиться от образа папы, который учит меня поступать правильно, словно сидя у меня на плече, как один из тех жутких ангелов или воплощений совести в мультфильмах.

– Я не могу этого сделать, – говорю слишком громко и ставлю фотографию обратно на комод, резко нарушая тишину. – Я вернусь к Николасу и скажу ему, чтобы дал другое задание.

Если смогу найти его снова. Что-то подсказывает мне: ничего не выйдет, если он сам не захочет встретиться со мной.

Я смотрю на цепочку. Почему обязательно надо красть крест?! Папа носит крестик на шее, спрятанный под рубашкой, – тот достался ему от отца, а отцу – от деда. Интересно, Николас хочет, чтобы я воспринимала это как шутку, или вампиры действительно терпеть не могут чеснок и кресты? Папа мог бы прожить без первого, но никогда бы не отказался от второго.

Я прикусываю губу и смотрю на Генри, который наблюдает за мной. Он прищуривается, проводит рукой по волосам, а затем хватает цепочку с крестом и без промедления убирает ее в карман.

– Генри…

– Нет. Мы берем его.

Из коридора доносится скрип, словно кто-то ходит в одной из многих комнат, в которые нам еще предстоит заглянуть.

Глаза Генри расширяются, а затем он срывается с места, хватает меня за руку и тянет обратно к двери спальни.

– Это ты? – окликает мужской голос по другую сторону закрытой двери.

Я подпрыгиваю. Внутренний инстинкт кричит, чтобы я отползла назад, но Генри хватает меня за руки, разворачивает лицом к себе и прижимает палец к губам.

– Я думал, ты не успеешь к ужину, – продолжает мужчина. – У меня есть хашлама в мультиварке, если хочешь.

Я округляю глаза, и Генри качает головой.

Через бесконечное множество оглушительных ударов сердца шаги удаляются.

Генри сжимает мою руку и поворачивается, медленно приоткрывая дверь. Мы выползаем, продолжая держаться за руки, хотя это затрудняет передвижение по лестнице.

Мы двигаемся очень, очень тихо, но когда наверху хлопает дверь, я бросаюсь бежать, вырвавшись из рук Генри, который пытается меня остановить. Перепрыгиваю последние три ступеньки, проскальзываю через кухню и вылетаю через заднюю дверь, которая тут же захлопывается за нами. Я спотыкаюсь о безголовую кошку; та падает на дорожку, и у нее отламывается хвост.

– Подожди! – Генри хватает меня за руку и останавливает так резко, что единственный фактор, удерживающий меня от падения назад, – это его крепкая хватка. Он выуживает из кармана украденные вещи, сует их мне в руки и лезет в мою сумку, чтобы достать камеру. Прижав меня к себе, Генри вытягивает руку и фотографирует нас. Затем хватает меня за запястье и вытаскивает со двора. Ворота закрываются с осуждающим лязгом, но мы не позволяем чувству вины остановить нас и бежим, перепрыгивая через корни деревьев, которые тоже стремятся сбежать с тротуара, под которым они были погребены.

Наконец мы переходим на шаг, а затем останавливаемся. Наклонившись, Генри упирается ладонями в колени, стоит так и тяжело дышит. Я сижу на самом крупном корне дерева.

Когда Генри поднимает голову, его ухмылка застает меня врасплох.

– Видела, каким я был там? Я совершенно точно спас тебя.

Не могу удержаться от смеха, хотя сжимаю крест так крепко, что он впивается в ладонь.

– Не принимай свою победу слишком близко к сердцу.

– Из нас получилась хорошая команда, – говорит он.

– Мы всегда были хорошей командой.

И это правда. В любой другой ситуации геройствовала бы я, оставаясь рядом с Генри невозмутимой перед лицом любой опасности, но стоило мне один раз испугаться – как он вмешался и взял на себя роль смелого защитника. Возможно, мы даже лучшая команда, чем я думала. Мы не просто противоположности, которые уравновешивают друг друга. Мы – партнеры, каждый из которых может понять, что нужно другому, и без лишних вопросов удовлетворить эту потребность.

Редкое сочетание. Нечто такое, за что нужно держаться.

Я выкидываю Генри из головы.

Адреналин затапливает меня, угрожая разрушить самообладание, а ведь я пообещала себе, что буду держаться. Размышления о любых чувствах к Генри лишь вызовут у меня слезы… чего я сейчас не могу себе позволить.

Перевожу взгляд на крошечный золотой крестик в своей руке. Подарок на день рождения? Сувенир от любимого человека, который ушел из жизни? Это не имеет значения: важно, что кто-то придет домой сегодня вечером и обнаружит пропажу.

– Послушай, – говорит Генри, – мы проследим за тем, чтобы Николас вернул его.

– Ага, – соглашаюсь я, но это не избавляет меня от чувства вины из-за совершенной кражи. Я пытаюсь оттолкнуть это чувство и спрятать его подальше вместе с другими, но вина скользкая – и похожа, скорее, на масло, чем на краску.

Генри все еще ухмыляется, очевидно, до сих пор испытывая приток адреналина.

Я цепляюсь за его возбуждение. Позаимствовав его как куртку, я натягиваю соответствующую ухмылку. Надеюсь, я выгляжу радостной, переполненной адреналином до предела, хотя внутри меня пустота.

Глава 10

Пути назад нет.

Другой мир

Оставив нашу фотографию надежно спрятанной в книге, а украденные вещи – на хранении у Рут вместе со строгим распоряжением вернуть все владельцу, мы с Генри решили перекусить гамбо с морепродуктами в одном заведении, порекомендованном Рут. К тому времени, как мы возвращаемся в книжный магазин, та собирается закрываться на ночь.

– Я переживала, что ты не придешь.

Я улыбаюсь ей, но внутри кипит слишком много сдерживаемых чувств, которые мешают мне делать это искренне.

– Ты в порядке, дорогая? – спрашивает Рут.

– Просто устала.

Я надеялась, что сегодня больше не будет никаких заданий. Николас был прав в одном – они заставляют меня чувствовать то, что я вообще не хочу чувствовать. Даже последнее испытание с кражей, где вроде бы не было повода для веселья, все равно подарило мне радостный момент – когда Генри ухмыльнулся после побега из особняка. Возможно, без Генри все было бы проще.

Я возвращаюсь в раздел поэзии, достаю свою книгу и сначала читаю новое стихотворение, так как мне нужно время, чтобы успокоиться, прежде чем ознакомиться с очередным испытанием Николаса.

Мертвые

Я вижу их – ряд к ряду по земле они проходят так,

Нет листьев на деревьях, нечего там ветру обнажить;

Стоят они, как будто нагота – пустяк,

Как будто зиму ничего не стоит пережить;

Пусть по ветвям сок уж не потечет,

Нет ярких листьев и живых цветов;

Из сердца изгнан Бог, который каждый год

Весну спасает из зимы оков;

Жизнь у Него украв, они скрывают свою смерть,

Стремясь Его здоровым лоском кожи синеву прикрыть;

Заимствуют слова для мыслей, что не могут сами воплотить,

Чтобы казалось, будто могут говорить;

Так и живут – без жизни и внутри мертвей,

Чем листья, что уж сбросили с ветвей.

Джонс Вери

Читая стихотворение, я мысленно создаю картину: грубые мазки углем на бумаге для рисования, склон холма, покрытый мертвыми деревьями, чьи ветви цепляются за зимнее небо, невосприимчивые к холоду и все еще притворяющиеся живыми, несмотря на то что в них больше не течет сок. Как вампиры – мертвые, но все равно способные двигаться. Ирония в том, что Николас подчеркнул слова о жизни, в то время как деревья явно мертвы. Он предупреждает меня? Просит отказаться от своей цели и продолжать жить как сейчас? Но это невозможно. Моя жизнь после этого никогда не будет прежней, так или иначе.

Я разворачиваю записку:

«Теперь, когда ты принесла украденную добычу, поймай пирата».

Я не знала, что они есть в Новом Орлеане. Вампиры здесь определенно водятся, но пираты… Это что-то новенькое.

– Здесь есть пираты? – спрашиваю я у Рут.

– Даже не знаю, – отвечает она, поправляя очки в бирюзовой оправе. – А теперь желаю вам обоим спокойной ночи.

С этими словами она выпроваживает нас.

Пожилая леди знает, что мы ищем, но не собирается помогать, это написано на ее милом лице – читается легкая тень злорадства. Ей это нравится, и я не могу ее винить.

Мы с Генри некоторое время бродим по улицам, словно на нас вот-вот выскочит пират, мы схватим его и покончим с этим. Все просто. Невероятно легко.

Мне нужен перерыв.

Каждое задание приближает меня к желанной цели, но также и высвобождает что-то внутри: теплое желтое сияние счастья, когда мы с Генри смеялись, пульсирующий фиолетовый страх быть пойманной, который так легко сменился волнением, когда нам удалось сбежать. Акварель оставляет следы. Нельзя полностью стереть цвет, если он уже проступил на бумаге, – так же трудно стереть и эмоции.

Они проявляются даже сейчас, в моей пружинистой походке, в том, что становится легче дышать, когда я смотрю на Генри. Если не буду осторожна, эмоции возьмут верх надо мной, и я потеряю контроль над тем последним, что мне еще подвластно.

Мы направляемся в сторону реки, так как по ней наверняка все время ходят пиратские корабли, но видим только мутную воду.

– Есть какие-нибудь блестящие идеи? – Прислонившись к перилам, я смотрю вниз на бегущий поток воды: он постоянно движется, но никогда по-настоящему не меняется. Вампиры должны чувствовать родство с ним. Кому-то это может показаться скучным, но сейчас я жду логичной последовательности действий так, как никогда раньше. Сюрпризы редко бывают хорошими.

Генри пожимает плечами. По наклону плеч я догадываюсь, что ему нужен отдых.

– Я выдвигал идею в прошлый раз, теперь твоя очередь.

– Эй, я тоже тогда принимала участие!

Генри ухмыляется. Он ни за что не позволит мне забыть, как я испугалась. Что ж, думаю, это справедливо. Я бы напоминала ему о промахе каждые десять минут, если бы ситуация была обратной.

Нам ничего не остается, кроме как двигаться дальше. Мы останавливаемся на широкой платформе, разделяющей реку и площадь. Отсюда видна церковь, которая возвышается вдалеке, словно это центр города. Светящаяся белым в почти полной темноте, она напоминает замок из сказки. Год назад меня бы это привлекло. Я бы устроилась рядом с ней со своими акварелями и попыталась запечатлеть надежду прихожан церкви в красоте ее внешнего вида. Но мечты не сбываются в церквях. Возможно, у некоторых людей, но не у меня.

Пожилой мужчина сидит рядом со старой пушкой в центре платформы и играет на саксофоне. Присев передохнуть на зеленой скамейке, мы слушаем музыку, пока солнце опускается за горизонт. Я стараюсь наслаждаться музыкой, не проявляя нетерпения. Теперь время для меня течет быстрее, и я трачу его впустую. Но Генри качает головой и притопывает в такт музыке, а я хочу подарить ему немного радости в благодарность за помощь.

Возможно, это испытание начнется только ночью, когда вампиры тоже смогут принять в нем участие.

Так что я сижу и слушаю песню до конца.

– Что ж… – произносит Генри.

– Да, пора идти. – Я подхожу к мужчине, который готовится к следующей песне.

– Извините, – я бросаю пять долларов в открытый футляр от саксофона и колеблюсь, чувствуя себя нелепо, но я приехала сюда, чтобы охотиться на вампиров, так что перехожу к делу, – вы не подскажете, где можно поймать пирата?

Мужчина пристально смотрит на меня.

– Это что-то новенькое. Ищешь Джонни Деппа или кого-то вроде него? – Его глаза слегка мерцают.

Я выдавливаю слабую улыбку. Джонни Депп – это прошлый век, но если бы он назвал Орландо Блума… Меня так и подмывает пошутить на этот счет. Старая Виктория так бы и сделала. У новой Виктории нет времени на шутки.

– М-м-м… скорее, я ищу настоящего пирата.

– Что ж, попробуй заглянуть на Пиратскую аллею, – хихикает мужчина.

Мы с Генри обмениваемся взглядами.

– Пиратскую аллею? – переспрашиваю я.

Мужчина указывает большим пальцем через плечо.

– Слева от церкви, если стоять лицом к ней.

– Спасибо! – кричу я, потому что уже бегу вниз по бетонному пандусу. Генри хватает меня за руку, прежде чем я успеваю выбежать на улицу перед машиной.

– Боже, притормози, ладно? – Он заставляет меня переждать, пока не проедет другая машина, а затем мы перебегаем дорогу. Я проскальзываю меж двух конных экипажей, ожидающих пассажиров. Одна лошадь фыркает, и ее дыхание касается моих волос. Генри за спиной бормочет извинения, но мне все равно. Я наконец-то знаю, куда идти, и тело призывает меня наверстать упущенное время.

Люди все еще прогуливаются по открытой площади перед собором. На одной из скамеек прямо перед церковью двое влюбленных целуются и смело гладят друг друга. Определенно не то место, которое я бы выбрала для позднего ночного свидания, но каждому свое. Замедляя шаг, я приближаюсь к переулку.

– Как, черт возьми, тебе удается бежать так быстро? – возмущается рядом со мной Генри. – Ты же такая коротышка!

Я бросаю на него красноречивый взгляд, и он закрывает рот.

Подкрадываюсь и прислоняюсь спиной к стене церкви, словно какой-то шпион, – очень похоже, за исключением того, что мое дыхание со свистом рвется из груди, словно я только что пробежала восемь километров вместо короткого спринта. А вот Генри раздражающе хорошо себя чувствует – видимо, благодаря футбольным тренировкам.

– Нам нужен план, – говорю я.

– Мы даже не знаем, что ждет нас за углом, – возражает Генри. – Может, стоит сначала взглянуть, а потом придумать план?

Справедливое замечание, но я не люблю ощущать собственную неправоту.

– План таков: притворимся парочкой влюбленных, которые гуляют по ночной аллее. Посмотрим, нет ли поблизости чего-нибудь подозрительного.

– А парочки так делают? Прогуливаются по ночным аллеям?

– Не знаю… Я бы прогулялась. Это звучит довольно романтично.

– Почему-то меня это не удивляет.

Я указываю на пару, медленно принимающую вертикальное положение на скамейке перед церковью.

– Похоже, у них это сработало.

– Тогда ладно. – Генри хватает мою руку и переплетает наши пальцы, а затем тащит меня за угол, прежде чем я успеваю осмыслить свой же план. Я никогда раньше не строила планов, но сейчас, когда на кону папина жизнь, пытаюсь сначала думать, а потом уже действовать – притормозить и рассмотреть ситуацию со всех сторон, как сделала бы Джессика.

– Расслабься, – шепчет Генри. Моя рука сжимает его пальцы так крепко, что кажется, будто мы соприкасаемся костями. Я ослабляю хватку, и Генри улыбается, как будто это самая естественная вещь в мире.

Я заставляю себя отвести от него взгляд и осматриваю аллею. Она шире половины улиц в городе и вымощена большими прямоугольными камнями. Красные и желтые здания, выстроившиеся по одну сторону аллеи, утопают в темноте, которую не может рассеять тусклый свет пары уличных фонарей. Черная кованая ограда отделяет сад за церковью и идет вдоль другой стороны аллеи. Огромные пальмовые листья свисают через забор и словно тянутся к нам, когда мы проходим мимо.

– Здесь никого нет. – Сама не знаю почему, но я говорю вполголоса.

Мы останавливаемся.

– Смотри, – кивает Генри.

Высокая худощавая незнакомка прислонилась к дальнему фонарю, сливаясь с тенями, словно является их порождением.

– Что нам теперь делать? – спрашивает Генри.

– Давай поймаем ее?

– Не уверен, что смогу приставать к какой-то женщине в переулке, основываясь на инструкциях, которые мы вытащили из книги. Что, если она не имеет к этому никакого отношения?

– Тогда давай поговорим с ней?

– Это звучит лучше.

Мы направляемся к незнакомке, стараясь не выглядеть подозрительно.

Наконец женщина поворачивает голову в нашу сторону, хотя у меня такое чувство, что все это время она следила за нашим приближением.

Заплетенные в косу волосы собраны сзади в низкий хвост, и она сменила белое платье на потрепанные черные джинсы с высокой талией, заправленные в коричневые кожаные сапоги до колен, и коричневый кожаный жилет на несколько тонов светлее. Жилет заканчивается немного выше брюк и подтянутые руки тоже оставляет обнаженными в вечернюю жару. Ее невозможно спутать. Даниэлла.

– Долго же ты думала! – Она поворачивается вокруг фонарного столба лицом к нам.

– Прости, что?

– Где еще искать пирата, кроме как на Пиратской аллее? Я сказала ему, что разгадка слишком проста, но, наверное, переоценила тебя. – Даниэлла кривится, словно увидела что-то особенно неприятное. – К тому же сегодня невероятно жарко. – Она вздыхает и пинает ногой воду в луже посреди улицы. – Ну ладно. Настало время веселиться.

– Что за…

Она резко поворачивается и бросается прочь.

Целых три секунды мы с Генри стоим в недоумении, продолжая держаться за руки, а затем я вырываюсь и бросаюсь за ней. Ее ноги длиннее моих сантиметров на семь как минимум, но время от времени Даниэлла поворачивает голову и ослепительно улыбается мне, так что я понимаю: на самом деле она не собирается убегать далеко. Она ведет меня по Бурбон-стрит, лавируя между спотыкающимися и смеющимися людьми. Я буквально чувствую привкус алкоголя в воздухе. Даниэлла проталкивается между двух людей, кружащих по улице под резкую смесь музыки, что льется из нескольких баров. Я больше не слышу своего сбившегося дыхания. Неоновые вывески со всех сторон пытаются привлечь мое внимание, но я продолжаю сверлить взглядом стройную спину Даниэллы, двигаясь в ногу с ней. Она сворачивает в боковую улочку, и мы направляемся обратно к реке.

Как только выбираемся из толпы, я слышу ровный топот ног Генри позади меня. По крайней мере, я надеюсь, что это Генри.

Даниэлла наконец останавливается на пустой платформе поезда, который ходит вдоль воды. Генри останавливается рядом со мной, и мы делаем шаг вперед как раз в тот момент, когда Даниэлла шагает назад и спрыгивает с платформы, грациозно приземлившись на гравий внизу.

– Иди сюда, не бойся. – Она стоит на металлических рельсах железной дороги, натягивает носочки и делает резкое вращение, больше похожее на движение балерины, чем пирата.

Гравий хрустит под моими ногами, когда я спрыгиваю с платформы. Он вновь хрустит, теперь уже под весом Генри, который прыгнул за мной. Когда я подхожу достаточно близко, чтобы протянуть руку и схватить Даниэллу, она прыгает на середину путей, а затем – на другой металлический рельс, расхаживая взад и вперед по нему и раскинув руки, как крылья.

Я не подхожу ни на шаг ближе. Вдалеке грохочет поезд. Приближаются огни.

– В чем дело, Виктория? Ты боишься умереть или боишься жить? Что ты выбираешь?

Звучит первый гудок поезда. Два ярких огня вспыхивают, как разгневанные звезды, которые приближаются, чтобы уничтожить Землю.

Я ощущаю себя Майклом из «Пропащих ребят», который свисает с моста, когда все остальные уже прыгнули, и размышляет, нужно ли разжать руки и прыгать за всеми или лучше ползти обратно к своей безопасной жизни. Но той жизни, которой я жила раньше, уже нет – как бы сильно мне ни хотелось закрыть глаза и проснуться дома с папой, который печет блинчики с черникой и смеется. Боже, как я скучаю по его смеху! Разжать руки и двигаться вперед – это мой единственный вариант.

– Ни то, ни другое! – кричу я.

Даниэлла просто ждет.

Когда переступаю через первый рельс и выхожу на середину путей, я думаю о том, какой быстрой была бы смерть, если бы меня сбил поезд. Бац – и все. Существует и более мучительная смерть.

Гравий под моими ногами дрожит, будто боится за меня. Свет от поезда превращает ночь вокруг нас в окрашенный сепией сон, который вот-вот станет кошмаром. Здесь прохладнее, рядом с рекой, в окружении гравия, металла и темноты.

Стоя на середине путей, я отвожу плечи назад.

Генри встает рядом со мной. Полагаю, он тоже не боится.

Гудок ревет снова, ближе. Достаточно близко, чтобы заставить меня вздрогнуть. Краем глаза я наблюдаю за приближением огней.

Даниэлла лезет за отворот жилета и достает маленький золотой конверт. Он поблескивает в свете фар приближающегося поезда. Я тянусь за ним, но она с усмешкой прижимает его обратно к груди.

– Пираты ничего не отдают даром.

– Чего ты хочешь? – Гудок заглушает голос, и мне приходится повторить вопрос.

– Обмен.

Грохот поезда вибрирует во мне. Я бросаю быстрый взгляд влево. Глаза щурятся от яркого света. Осталось меньше минуты до того, как нас собьет поезд.

– У меня ничего нет.

Ее взгляд скользит к Генри.

– Нет! – кричу я.

– Меняю его на карточку.

Генри смеется, будто над шуткой, но никто не смеется вместе с ним, а поезд слишком близко, чтобы это было шуткой. Генри делает резкий вдох и замолкает. Я не могу смотреть на него. Хочется протянуть руку и сжать его пальцы, но это действие может стать обещанием, которое я не смогу сдержать.

– Зачем он тебе?

Ее губы изгибаются, а рот слегка приоткрывается, чтобы показать, как язык скользит по зубам.

– Выбери что-нибудь другое, – настаиваю я.

Даниэлла ждет, склонив голову набок в сторону поезда. Визг металла о металл, когда сработали тормоза, пронзает барабанные перепонки. Гудок заглушает мою совесть.

– Выбирай! – кричит Даниэлла.

Рука Генри касается моей. Его тепло обжигает. Я чувствую его пристальный взгляд, когда отворачиваюсь, отказываясь смотреть в его сторону. Вызываю в памяти образ папы, чтобы заглушить мысли о Генри.

Когда я протягиваю руку за конвертом, Даниэлла победно улыбается.

Глава 11

Ты наряжаешь меня как куклу. Ты причесываешь меня как куклу.

Зачем? Ты хочешь, чтобы я навсегда осталась куклой?

Интервью с вампиром

Генри что-то кричит мне, но я не могу разобрать слов.

Хватаю конверт, ощущая его гладкость кончиками пальцев, а затем чья-то ладонь толкает меня прямо в грудь. Нога цепляется за рельс, я падаю на ягодицы и тут же пытаюсь отползти подальше, пока земля трясется, а поезд истошно гудит. Когда наконец поднимаю глаза, Генри смотрит на меня по другую сторону путей, а Даниэлла сжимает его плечо и ухмыляется, как будто украла что-то ценное. Меня тошнит.

Затем между нами проносится поезд. Поток воздуха отбрасывает мои волосы с лица, и я едва могу дышать от силы ветра. Легкие горят, а потом все заканчивается.

Другая сторона железной дороги безлюдна и темна.

Я поднимаюсь на ноги. Дрожащими пальцами разрываю конверт и вытаскиваю тонкую белую карточку. Слишком темно, надпись не разобрать, поэтому я достаю телефон, чтобы осветить слова, нанесенные витиеватым черным шрифтом: «Найди мертвую южную красотку и пригласи на танец».

Было бы хорошо, если бы мне просто оставили адрес.

Я вглядываюсь в темноту, страстно желая спросить совета у Генри. Они не могли уйти далеко. Возможно, еще есть шанс догнать их и все переиграть, но я не уверена, что стала бы все менять, – в конце концов, я всего лишь играю в предложенную игру, а не устанавливаю в ней правила.

Я пишу Генри сообщение: «Ты в порядке?»

И немедленно получаю ответ: «Генри не может сейчас подойти к телефону».

Как, черт возьми, она завладела его телефоном?!

Я молюсь, чтобы с Генри все было в порядке, но затем вспоминаю, что в последнее время молитвы мне не помогали. Думаю о соборе, который отсюда не виден, всегда находится вне поля зрения и вне досягаемости.

Мне хочется упасть на землю и опорожнить желудок.

По пути обратно к перрону я пинаю гравий под ногами.

– Плохой день выдался? – Мужской голос заставляет меня подпрыгнуть, как обычно. Ему действительно нравится подкрадываться к людям.

Немного не дойдя до перрона, я поднимаю голову и замечаю на уровне глаз остроносые черные ботинки Картера. Мне приходится вытянуть шею, чтобы увидеть его ухмылку.

– У меня все замечательно.

– У тебя идет кровь.

– Что?!

Он кивком указывает на мои ноги, но спереди я не вижу ни капли крови. Зато чувствую порезы сзади.

– Как?.. – Я умолкаю. Мне не нужно произносить это вслух. Возможно, Картер видел, как я упала, и сделал вывод, что я поранилась, но, держу пари, на самом деле он почуял запах крови.

Картер улыбается.

– Знаешь, мой день стал бы намного лучше, если бы ты просто дал мне то, за чем я пришла.

Он наклоняет голову, как будто всерьез обдумывает мое предложение.

– Пока гораздо веселее наблюдать за тобой, чем есть.

Мой пульс учащается.

– Кроме того, – продолжает Картер, – это игра Николаса. Я бы не хотел лишать его удовольствия. – Он наклоняется и протягивает мне бледную руку. – Лучшее, что я могу сделать, это помочь тебе подняться на перрон. Вижу, у тебя довольно короткие ноги.

Я стискиваю зубы.

– Сама справлюсь, спасибо.

Кивнув, Картер выпрямляется и поворачивается на каблуках, а затем растворяется в ночи.

Мне требуется три попытки, чтобы забраться на платформу, но я не жалею, что отклонила предложение Картера. Он похож на вампира, который может просто убить меня, сначала некоторое время поиграв. Николасу я доверяю немного больше.

Я снова пытаюсь написать Генри сообщение: «Скажи мне, что с ним все в порядке, или я выхожу из игры».

Я просто блефую, но ведь Даниэлла этого не знает.

Скольким я готова пожертвовать ради достижения цели? Очевидно, даже безопасностью Генри.

На этот раз ей требуется больше времени, чтобы ответить: «Не забивай свою хорошенькую головку. Я как следует о нем позабочусь».

Когда иду обратно к площади, звонит телефон. На экране появляется фотография Генри: он хмуро смотрит в камеру, перед ним лежит горка бенье, посыпанных сахарной пудрой.

Чувство вины немного отступает. Генри действительно в безопасности, но в тот момент, когда взяла конверт, я не знала, что с ним будет. Даже не думала об этом. У меня не было другого выбора, и я приняла решение с опасной, исключительной сосредоточенностью. Возможно, я еще не научилась брать паузу и планировать свои шаги.

Просматриваю другие свои сообщения – в основном приглашения на папину вечеринку. Все гости отмечают, как им приятно слышать, что у папы есть силы праздновать.

Убираю телефон обратно в карман. Я поступила правильно.

Мои конечности все еще дрожат от прилива адреналина, поэтому, вернувшись на площадь Джексона, я ненадолго присаживаюсь на скамью и перечитываю подсказку. Здешние кладбища наверняка старые, красивые и переполнены мертвыми южными красотками, но как, черт возьми, станцевать с ними?! На их могиле?! От этой мысли мой и без того слабый желудок переворачивается. Никто не заслуживает такого неуважения, независимо от того, как давно он мертв.

Но папа заслуживает жить, и если для этого мне придется выполнить очередное задание, то зачем медлить? Всего несколько минут назад по моей вине Генри едва не попал под поезд. Теперь он ест бенье в компании предполагаемой вампирши. Я утратила все моральные принципы, когда вломилась в чужой дом.

Отыскав на телефоне дорогу к ближайшему кладбищу, я отправляюсь в путь. Могу поклясться, Эндрю Джексон провожает меня осуждающим взглядом, когда я крадусь мимо его статуи, как будто у него есть на то право. Этот чувак был ужасным человеком, и я не знаю, почему ему выпала честь сидеть тут на своей лошади целую вечность. Вставший на дыбы конь выглядит взбешенным, с округлившимися глазами и вздувшимися венами. Почти уверена, что лошадь пытается сбросить всадника. Она определенно мне нравится.

Напоследок показав Эндрю Джексону средний палец, я сворачиваю на боковую улицу, чтобы не идти Пиратской аллеей. Некоторые уличные художники даже в это время суток выставляют свои товары вдоль кованого железного забора, окружающего площадь, и каждое полотно представляет собой небольшой всплеск цвета в наступающей ночи.

Я могла бы стоять вечно и восхищаться всеми этими картинами. Но мое внимание привлек художник-акварелист. С каждого холста льется каскад цветов, настолько свободных и диких, что на первый взгляд картины кажутся хаотичными, но стоит только внимательнее приглядеться, и сразу видно – на каждой изображены разные виды Французского квартала. Акварель – идеальный выбор, чтобы запечатлеть этот город, который бурлит такими яркими эмоциями.

Но это усложняет мне задачу. Как сдерживать свои чувства, когда все, что я вижу, осязаю и обоняю, требует отклика? Уже сейчас, пока любуюсь этими картинами, мою грудь распирает изнутри, словно дешевый латексный воздушный шарик, и я боюсь, что могу лопнуть.

Я заставляю себя отвернуться.

Мое внимание привлекает белая вспышка на другой стороне улицы. На ступеньках, ведущих к дорожке перед магазинами, с сигаретой в руке сидит одинокая девушка, одетая в пышное белое свадебное платье. Там, где должны быть ее глаза, зияют черные дыры. Почерневшие губы изгибаются в подобии улыбки, когда она ловит мой пристальный взгляд.

Кажется подозрительно удобным найти мертвую южную красотку в самом центре Квартала, но я не удивлена. Девушка контрастирует с освещенными витринами магазинов позади нее, полными новой, дорогой одежды, но сами здания – высокие и внушительные, сложенные из кирпича, превосходящего по возрасту любого из жителей города. Она – очередной призрак из прошлого в городе, где их полно.

Я лишь слегка разочарована, что не встретила ее на кладбище.

Делаю шаг вперед, пока девушка затягивается сигаретой.

Рукой в перчатке она манит меня к себе.

Вблизи ее глаза с налитыми кровью белками сверкают на фоне темного макияжа, на веках и под скулами. Платье, которое издали казалось белым, пожелтело от времени и все в прорехах, обнажающих покрытую синяками кожу. Синяки кажутся поразительно реальными, но я не хочу спрашивать.

Я нервно сглатываю.

– Ты – южная красотка?

– Разве я не выгляжу так, дорогая?

Она выглядит скорее как невеста, убитая в день своей свадьбы, но я не произношу это вслух. Возможно, она и то и другое.

Рядом с девушкой стоит портативный проигрыватель. Перед ней на тротуаре лежит раскрытый и перевернутый потрепанный розовый зонтик с отваливающимися по краям оборками. Внутри валяется несколько долларов. Я вытаскиваю из кармана пятерку и бросаю ее в зонт.

– Можно с тобой потанцевать?

Девушка выкидывает недокуренную сигарету в канаву и опускает иглу проигрывателя. Скрипучая симфония разносится в ночи, а невеста встает и разглаживает обрывки кружев, ниспадающие каскадом с ее юбки.

– Ты умеешь танцевать вальс?

Я качаю головой.

– Ладно, неважно. – Она хватает мою руку и кладет свою мне на талию. – Если мертвая девушка может его танцевать, то и ты сможешь.

Едва ли не улыбаясь, я кладу руку на ее костлявое, холодное плечо. Не представляю, как эта девушка может оставаться настолько холодной в такую жару. Я испытываю искушение спросить ее, не вампир ли она, но если эта девушка – часть игры Николаса, вряд ли она поможет мне охотнее, чем Картер.

– Повторяй за мной, – командует она. – Нога вперед, вбок, к ноге. Назад, вбок, к ноге. Еще раз.

Я подчиняюсь ее приказам. Мои ноги легко подхватывают ритм, и я кружусь по тротуару, в то время как надвигается очередная гроза и разрывает небо вспышками молний. Весь этот момент такой жуткий – я, девочка, у которой умирает папа, танцую с мертвой девушкой, и в нас вот-вот может ударить молния. Эдгар Аллан По вдохновился бы.

Танец может стать легким, даже умиротворяющим, если суметь погрузиться в его повторяющийся ритм. Если ваш партнер легок и предсказуем. Мертвая девушка, похоже, готова танцевать так всю ночь, а в карточке не сказано, как долго должен длиться наш танец. Нетерпение заставляет мои кончики пальцев исполнять собственный танец на плечах девушки, и я даже не замечаю этого, пока она не останавливается посреди танца и не кладет свою ледяную руку поверх моей.

– Расслабься, – говорит она.

Я глубоко вдыхаю воздух, горячий и влажный, наэлектризованный готовой разразиться грозой. Не то чтобы меня это успокаивало. Я поднимаю лицо к небу и слушаю мелодию, пытаюсь раствориться в меланхоличных нотах; их знакомая грусть убаюкивает меня, помогает сосредоточиться, не требуя взамен моей грусти.

Незаметно для самой себя я вновь начинаю танцевать.

Похоже, мне это даже нравится, но вспышка молнии нарушает мое умиротворение и пробуждает желание поговорить.

– Так как же ты умерла?

– А как ты думаешь? – Девушка смеется, и запах табака в ее дыхании щекочет мой нос. – От рака легких.

Я съеживаюсь, но она этого не замечает. Меня так и подмывает вырваться из ее рук или крикнуть, что рак – это не повод для шуток, но она всего лишь девушка, пытающаяся заработать на жизнь. Для нее рак – это просто плохая болезнь, от которой некоторые люди умирают, то, над чем можно посмеяться так же, как мы смеемся над чужими страхами. Но когда рак подкрадывается и отравляет вашу жизнь, становясь чем-то реальным, а не далеким призраком, смеяться становится труднее.

Папа тоже поначалу смеялся. Он шутил о том, что рак нарвался не на того парня. Но когда болезнь начала выигрывать битву за битвой, шутка стала несмешной.

– Это не очень поэтичный способ умереть. Я думала, ты скажешь, что утонула в реке или умерла от разбитого сердца.

Девушка смеется, и я слегка поворачиваю голову, чтобы на этот раз избежать ее дыхания.

– Дорогая, не бывает поэтичной смерти, люди просто умирают. Как ни крути, ты все равно мертв.

Правда в ее словах цепляет меня за живое, заставляет задуматься. Даже если я найду способ превратить папу в вампира, он все равно будет мертв? Будет ли он похож на вампира Луи из романа Энн Райс? Того, кто вечно искал способ снова жить после смерти? Придется ли мне все время напоминать папе, что лучше уж так, чем просто умереть? Будем ли мы вообще смотреть фильмы о вампирах вместе? Возможно, мы уже не сможем остаться прежними, но я не могу думать об этом. Папы вообще не станет, если я не превращу его в вампира. Лучше иная жизнь, чем никакой. Он поймет.

– Ты в порядке?

Я замираю на месте. Девушка отпускает мою талию и сжимает плечи. Я встречаюсь взглядом с ее встревоженными глазами, глубокими, темно-синими, напоминающими цвет печали.

Позади меня кто-то прочищает горло.

– Позвольте вмешаться?

Взгляд девушки скользит мимо меня. Ее губы сжимаются, как будто бы от тревоги, но она делает шаг в сторону и снова смотрит мне в глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Я киваю, но вижу, что она мне не верит. Девушка возвращается к умолкнувшему проигрывателю, чтобы перезапустить музыку. На этот раз звучит более грустная песня, проникая в мое тело, делая руки и ноги слишком тяжелыми, чтобы продолжать танцевать.

Николас снова откашливается.

– Виктория?

Я не хочу оборачиваться. Не хочу, чтобы он видел печаль, которую я прячу под своей кожей. Николас уже видел ее однажды, и это напугало его, заставило подумать, что я не заслуживаю жить вечно. Наверное, и правда не заслуживаю. Я украла ожерелье, которое явно что-то значило для его обладателя. Я эгоистично обменяла своего друга на конверт. Но мой папа заслуживает жить вечно. Я сглатываю несколько раз, пытаясь подавить печаль, спрятать ее под кожей и костями в темных, пустых уголках себя, где никто другой не сможет ее увидеть. Мне хочется притвориться, что печали нет, хотя она камнем лежит где-то в животе; этот камень нужно извлечь при помощи операции, прежде чем он убьет меня.

Я могу это сделать – могу держать печаль взаперти, сколько потребуется. Говорю себе, что я яркая, счастливая и люблю жизнь, но даже мысль об этих словах вызывает грусть. Мне нужно притвориться.

Наконец я оборачиваюсь.

Николас вглядывается в мое лицо.

Я улыбаюсь.

Он качает головой.

– Ничего не помогает. Я не понимаю, разве тебе не весело?

Улыбка сползает с моего лица.

– Ты похитил Генри.

Николас приподнимает бровь.

– «Похитил» – слишком громко сказано, ты не находишь?

– Нас чуть не сбил поезд! Даниэлла оттолкнула меня и потащила Генри на другую сторону рельсов. Когда поезд проехал, его уже не было.

Уголок рта Николаса дергается, и я не понимаю, почему: хмурится он или сдерживает смех.

– Иногда она действительно увлекается. Но ты согласилась обменять его на карточку, не так ли?

– Да, но…

– Хорошо. – Его зубы сверкают. – И вы оба в порядке?

– У меня порезаны ноги, – фыркаю я.

– Ну, мы не можем допустить, чтобы ты истекла кровью. – Его рот кривится в легкой улыбке.

Я прикусываю губу. Наверное, не лучшая идея говорить вампиру, что у тебя течет кровь, – если только ты тоже не хочешь стать вампиром (чего я как раз и хочу, хотя простой инстинкт выживания подсказывает мне бежать).

Потемневшим взглядом Николас смотрит на мою закушенную губу. С резким вдохом я разжимаю зубы.

– Могу я взглянуть?

– На что? – Мое лицо горит, а голова кажется более туманной и плотной, чем воздух.

– На твои раны.

Не знаю, доводилось ли мне слышать когда-либо прежде, чтобы кто-то так сексуально произносил слово «раны». Боже мой, какое это привлекательное слово! Рот Николаса так долго остается приоткрытым на букве «а», что в моей голове откладывается образ его округлых губ. Однажды я непременно их нарисую, когда у меня будет целая вечность, чтобы изобразить все достоверно. Думаю, я никогда не устану рисовать лицо Николаса, и это кажется хорошей причиной, чтобы связать себя с ним навсегда.

Я поворачиваюсь и указываю пальцем на заднюю часть икр.

Николас опускается на одно колено, а я наблюдаю за ним через плечо. Он поднимает на меня взгляд, темные глаза едва видны сквозь локоны, падающие на лоб.

– Можно прикоснуться к тебе? – спрашивает он.

– Ты собираешься лизнуть меня?

– А ты этого хочешь?

Южная красотка фыркает от смеха. Мое лицо вспыхивает. Я и забыла, что она стоит рядом. Я бросаю на нее взгляд, и девушка слегка качает головой. Не могу определить, предупреждение это или умиление.

– Я так… не думаю? – Мне не хотелось, чтобы это прозвучало как вопрос.

Николас смеется, тихо и нежно. Его дыхание касается тыльной стороны моего колена, и я дрожу, надеясь, что он этого не заметил, но понимая, что заметил наверняка.

– Я лишь хочу взглянуть поближе.

– Хорошо… Да, давай. – Я пытаюсь говорить небрежно, но голос хрипит.

Его длинные пальцы скользят по моей голени, удерживая достаточно сильно, чтобы нога оставалась неподвижной. Другая рука касается моей икры сзади так легонько, что я сжимаю колени, стараясь унять дрожь. Вокруг слишком тихо. Мое собственное дыхание такое громкое, что я надеюсь, хотя бы раскаты грома заглушат его. Кончики пальцев Николаса исследуют мои порезы, касаются поврежденной кожи, и я вздрагиваю и вытягиваюсь в струну, когда другая его рука удерживает меня на месте. Я несколько раз бормочу «ой», но Николас продолжает работать, и я позволяю боли отвлечь меня от его прикосновений.

Наконец он встает и вытирает руки о штаны, когда я поворачиваюсь к нему лицом.

– У тебя в порезах застряло немного гравия, но я его вытащил. – Он ухмыляется. – Только пальцами, конечно же.

– А теперь, как насчет танца? – Он протягивает мне руку.

Я бросаю взгляд на мертвую девушку. Белки ее глаз тускло сияют в темноте.

– От него одни неприятности, – говорит она мне.

– Что ты имеешь в виду? – Интересно, знает ли она, кто он на самом деле?

– Следи за своими манерами, Элизабет, – огрызается Николас.

– Вы знаете друг друга?

– Меня все знают, – произносит он небрежно, с легким оттенком тщеславия.

Я снова перевожу взгляд на Элизабет, но она смотрит на молнии, прорезающие небо.

– Хорошо. – Я беру Николаса за руку, и он обнимает меня за талию, придвигая к себе ближе и интимнее, чем это делала Элизабет.

– Включи нам что-нибудь поживее, – командует он.

Я не осмеливаюсь снова взглянуть на Элизабет. Какое бы выражение ни было сейчас на ее лице, уверена: в нем нет одобрения. После щелчка иглы звучат первые ноты, поначалу меланхоличные, но затем превращающиеся в бодрую мелодию, которая заставляет меня чувствовать себя балериной в музыкальной шкатулке, танцующей идеальными кругами. Той, чьи накрашенные щеки всегда идеально, фальшиво розовые.

Николас кружит нас, подпрыгивая в такт своему шагу, которому я не могу до конца подражать. Но я даю себе снова погрузиться в движение, сосредотачиваюсь на потускневших бронзовых пуговицах его жилета, чтобы не смотреть на красивое лицо и не задаваться вопросом, достаточно ли я, на его взгляд, счастлива, достаточно ли радостно подпрыгивают мои ноги. Мне требуется всего мгновение, чтобы подстроиться под его ритм, позволить водить меня по кругу, словно безмозглую деревянную куклу, и это восхитительно. Куклы никогда не бывают счастливыми или грустными; они просто существуют и позволяют другим выбирать эмоции за них.

Николас хочет, чтобы я была живой и счастливой, поэтому он танцует со мной так, будто я живая и счастливая, и на секунду я легко притворяюсь, что такая и есть.

Затем молнии, наконец, удается прорезать полог облаков, и на нас обрушивается вода. Каждая капля тает на моей коже, смывая пот, гравий, напряжение, сковавшее мои плечи. Я слегка приподнимаю подбородок, чтобы видеть, как кудри Николаса намокают и прилипают к щекам. Его темные глаза выжидающе всматриваются в мое лицо. Он ждет, что я растворюсь в грозе и буду наслаждаться ею. Мне нужно сдаться.

Притворяйся, говорю я себе. Притворяйся счастливой, пока не получишь то, что хочешь. Я откидываю голову назад и улыбаюсь дождю. От упруго хлещущих струй перехватывает дыхание, но я протягиваю к ним руки, в то время как Николас держит ладони на моей талии, кружа меня, как ребенка.

Когда я была маленькой, папа выводил меня на улицу после ливня и позволял нырять в большие лужи грязи, пока одежда и кожа не покрывались грязью. Это одни из самых счастливых воспоминаний.

Капли пропитывают нашу кожу, разлетаются на тысячи брызг, ударяясь о неподатливые камни, на которых мы танцуем, и ливень становится таким сильным, что я едва дышу.

Наконец Николас смеется. Именно этого я и ждала: чтобы он увидел меня прежнюю, а не нынешнюю. Девочку, которая испытывает радость под дождем, а не хочет растаять в одной из бесчувственных луж, собирающихся у ног.

Николас перехватывает мою руку на взмахе и прижимает меня к своей груди. От него пахнет мокрой корицей.

Притянув к себе, он обнимает меня за плечи, защищая от дождя, но я уже промокла насквозь.

– Пойдем отсюда, – предлагает он.

Я смеюсь. Я – дождь, холодный и безмозглый, и делаю то, что должна.

Николас кивает в сторону Элизабет, которая хмурится в ответ. Я слегка машу ей рукой, а она слегка качает головой.

Мы не спеша прогуливаемся по улице Святого Петра, где все сияет в темноте. Люди стоят на улицах, смеются, и дождевая вода разбавляет пиво, которое они пьют. Здесь не прячутся от дождя, а воспринимают его как очередное острое ощущение, которое нужно испытать. Молния рассекает небо, но никто не вздрагивает. Люди ликуют, призывая гром присоединиться к ним, жить. Волнения на их лицах достаточно, чтобы любой почувствовал себя живым. Даже вампиры. Даже я.

Я обвиваю рукой талию Николаса, подражая другим парам, идущим вместе. Он придвигается чуть ближе. Никто из нас не произносит ни слова, пока мы не останавливаемся перед ярко-желтым зданием с кроваво-красными ставнями.

– Мы пришли, – сообщает Николас, открывает тяжелую деревянную дверь и ждет, пока я приму решение. Я остаюсь неподвижной непозволительно долго, но Николас не дает мне никаких заверений вроде «Я не вырву тебе глотку, Виктория», «Не волнуйся, Виктория, я хороший вампир». Один уголок его рта едва заметно приподнят, чего кто-то менее наблюдательный даже не заметил бы.

Никаких заверений. Но мне этого и не нужно. В моем случае есть только путь вперед. Я вхожу в здание и бесшумно поднимаюсь вслед за Николасом по деревянной лестнице на третий этаж. Мы проходим через другую деревянную дверь; мой спутник открывает ее, а затем жестом приглашает меня идти первой.

В передней все стены обшиты широкими деревянными панелями. Искусственный камин, заложенный кирпичом внутри и наполненный свечами, привлекает внимание к главной стене. По обе стороны от камина встроены книжные шкафы темно-бордового цвета. В них красуется множество старых книг. Белоснежный диван и два одинаковых кресла занимают центр комнаты. Вспышка белого должна согреть помещение, но она холодно смотрится на фоне успокаивающего коричневого цвета.

Дверь за мной закрывается.

– Белые диваны – интересный штрих, – говорю я.

Смех Николаса звучит низко и хрипло, и я отчетливо осознаю, что стою в квартире парня, которого едва знаю.

– Это арендованное жилье для отдыха. Завтра ты меня здесь не найдешь. Мы редко впускаем других в наши дома, и ты этого не заслужила. Пока что. – Теперь он стоит ко мне ближе, чем раньше. – Но я неравнодушен к белым диванам. Мне нравится быть неожиданным.

Я дрожу. Отчасти из-за промокшей под дождем одежды, в которой мне становится с каждой секундой все холоднее, отчасти – из-за острых ощущений, оттого что я стою здесь, мокрая, рядом с парнем, который может дать мне то, что я хочу, а может просто убить меня. Сердце колотится в горле. Я испугана и взволнована одновременно. На мгновение я забываю, зачем пришла, чего хочу, и поддаюсь другому желанию, тому, что снова и снова возвращает меня к фильмам о вампирах – не к кровавой бойне из «30 дней ночи», а к опасному соблазнению Лестата, наводящему ужас и заглушающему собой все остальное, кроме похоти.

Когда я наконец оборачиваюсь, Николас стоит так близко, что приходится поднять взгляд, дабы увидеть его потемневшие глаза. Он смотрит на меня с высоты своего роста, и я не уверена, что он дышит. Или, возможно, это я не дышу. Нет, мое дыхание, прерывистое и неровное, грохочет в ушах, как будто гроза ворвалась в дом следом за нами.

Николас поднимает палец и проводит им от мочки моего уха до середины подбородка, заставляя откинуть голову. Я прикусываю губу.

Да… Его дыхание ласкает мою макушку. Я протягиваю руку к груди Николаса, где должно биться сердце, – или не должно, – но его другая рука сжимает мои пальцы слишком сильно, и я вздрагиваю. Он опускает мой подбородок и с легкой ухмылкой отступает.

– Нужно тебя переодеть.

Я оглядываю свой промокший сарафан. Такое чувство, что я ношу его уже много лет.

Теперь я дрожу исключительно от холода.

– У меня нет сухой одежды.

Николас кивком указывает на богато украшенный кофейный столик с серебристым пакетом на нем. Белая папиросная бумага шуршит, когда я разворачиваю ее и достаю блестящее золотое платье-комбинацию.

Я приподнимаю бровь.

– Ты спланировал эту грозу, чтобы заставить меня надеть новый наряд?

– Возможно. У меня действительно есть связи.

Я улыбаюсь, и Николас ухмыляется в ответ – вероятно, думает, что я в восторге от платья. Так и есть. Оно великолепно, но что более важно, Николас предоставил мне еще одно доказательство: он может управлять погодой. Это менее известное умение, которое восходит к скандинавской мифологии.

Я почти у цели, и если бы была уверена, что это сработает, то расплакалась бы с той же самоотверженностью, что и небо, умоляя Николаса обратить меня, чтобы спасти отца. Но вампиры из мифов и легенд не славятся сочувствием к умирающим людям.

И Николасу явно нравится игра, в которую мы играем.

Более безопасный путь – играть до победы.

Я продолжаю улыбаться, и Николас указывает мне на ванную. В этой комнате, оформленной в приглушенных белых и серых тонах, я вешаю мокрую одежду на вешалку для полотенец. Платье на тонких бретельках струится, как расплавленное золото, соблазнительно собираясь складками по краю декольте и лишь слегка прикрывая бедра. Я восхищаюсь им, но тут обращаю внимание на беспорядок, который представляют собой мои волосы. Привычные мягкие волны превратились от дождя в пышные локоны. Однако я всегда ношу в сумочке невероятное количество заколок для волос, так что через секунду у меня на макушке красуется искусно уложенный пучок, а несколько подсохших локонов обрамляют лицо. Слава богу, моя косметика водостойкая.

Когда я выхожу, Николас стоит перед большим арочным окном. Я подхожу, чтобы тоже выглянуть туда, и чувствую, что слегка задыхаюсь.

– Отсюда видно монастырь.

– Тебя это интересует?

Конечно, интересует, и Николас знает, почему. Он улыбается, терпеливо ожидая, когда я закидаю его вопросами.

– Красивый вид, только и всего.

Он смеется низким горловым смехом.

– Ты тоже прекрасно выглядишь.

– Спасибо. – Кровь теплом разливается по венам от его комплимента. Возможно, именно поэтому вампиры сначала соблазняют своих жертв – это все равно, что у людей кипятить воду для чая. Я стараюсь не принимать слова Николаса близко к сердцу, но мои щеки, должно быть, порозовели.

Я замечаю, что он тоже переоделся в мягкие брюки карамельного цвета и тонкую белую льняную рубашку, которая облегает смуглое тело.

– Ты тоже прекрасно выглядишь.

На этот раз его смех громкий, лающий и заразительный. Я непроизвольно улыбаюсь.

– Ты готова? – спрашивает он.

– К чему?

– К чему угодно.

Глава 12

Он – вегетарианец. Меньше всего ему хотелось бы отведать живое существо, или выпить кровь, или съесть мясо.

Чем мы заняты в тени

«К чему угодно» в итоге оказалось ужином в старейшем ресторане Соединенных Штатов – «Antoine’s». Все окна в здании светятся, создавая такую теплую и гостеприимную атмосферу, что напряжение слегка отпускает меня. Николас неспешно идет рядом, засунув руки в карманы, но перед входом в ресторан останавливается и предлагает мне руку.

– Это место заслуживает того, чтобы войти в него торжественно, – говорит он.

– Как скажешь. – Я без колебаний хватаю его под локоть. Николас улыбается моей готовности согласиться и открывает нам дверь.

Я тут же понимаю, почему он попросил меня переодеться в другое платье. Заведение потрясающее – высокие белые потолки и белые балки, обрамленные неяркими круглыми светильниками. Свет, исходящий от золотых люстр с того же цвета шарами, придает золотистый оттенок хрустящим скатертям. Благодаря роскошным деревянным стульям помещение не выглядит слишком стерильно. Здесь все прекрасно, и фойе полно посетителей, которые вполголоса переговариваются в ожидании, когда их усадят за столики.

– Нам предстоит долгое ожидание, – бормочу я.

Николас с усмешкой бросает на меня взгляд, подмигивает и ведет мимо очереди, кивнув метрдотелю.

– Здесь нет ни одного свободного столика.

– Здесь четырнадцать залов – одно из преимуществ этого заведения.

Мы переступаем порог и попадаем в следующий просторный зал. Он оформлен в темных тонах, с деревянным потолком и ржаво-красными стенами, отделанными деревянными панелями. Это больше напоминает гигантский паб, чем модный ресторан, и я немного расслабляюсь.

– Этот зал мне нравится больше, – признаюсь я.

– Да, но это еще не все. – Николас похлопывает меня по руке, лежащей на сгибе его локтя, а затем оставляет свои пальцы поверх моих. Держу пари, со стороны мы всем кажемся влюбленной парой из-за того, как Николас улыбается мне, как блестят от возбуждения его глаза. Я уже представляю, как он входит в мой дом и знакомится с родителями. Николас наверняка понравится им обоим: маме – потому что он сдержанный и лощеный, а папе – потому что он нравится мне. Но папа обязательно спросит, куда подевался Генри. По-моему, он больше меня переживал из-за нашего разрыва.

Но это хорошо, что мне нравится Николас. Если он выпьет мою кровь, а я его, мы будем связаны навсегда… хотя насколько глубоко, я точно не знаю.

Подумываю спросить об этом у Николаса, но не хочу, чтобы он подумал, будто я не готова или сомневаюсь в своем желании стать вампиром. Не имеет значения, что нужно мне. Единственное, что сейчас имеет значение, – это потребности папы.

Я держу рот на замке и представляю, как свернулась калачиком на белом диване рядом с Николасом и читаю потрепанный сборник произведений Эдгара Аллана По – вероятно, первое издание, ведь мы располагаем временем и деньгами, чтобы найти его, и оба потягиваем из бокалов красное вино.

Но, конечно, это было бы не вино, не так ли?

Мысль о том, что придется пить кровь, разрушает мою фантазию.

Я сосредотачиваюсь на холодных пальцах Николаса.

Мы пересекаем зал, и он открывает массивную белую дверь с золотой отделкой, приглашая меня пройти дальше.

– Ого! – Из классического обеденного зала для богачей я попала в модный клуб, а оттуда – прямо в одну из комнат Версаля. Стены насыщенного изумрудного цвета украшены золотой лепниной в виде короны и отделанными золотом прямоугольниками с зубчатыми краями. Эти роскошные детали, на которые готовы тратить время и деньги только по-настоящему богатые люди, придают помещению соответствующую атмосферу.

Длинный стол, за которым поместится человек тридцать, занимает центр комнаты. Я шагаю по роскошному бордовому ковру, чтобы полюбоваться встроенными в стены стеклянными витринами, где выставлены золотые скипетры и короны.

– Эта комната украшена реликвиями Марди Гра, – поясняет Николас.

Я киваю. Пока не могу заставить себя заговорить.

Николас наблюдает за мной, пока я мысленно слежу за каждой деталью. Я хочу нарисовать, как изгибаются потолок и углы комнаты. Тоска пульсирует в пальцах. Я хочу жить в мире без острых углов, но это не мой мир, я не смогу сделать его наброски. Никто не смог бы нарисовать это, не испытывая радости. Я отрываю пальцы от отделки, которую гладила, пока ходила кругами по комнате.

– Что не так? – спрашивает Николас.

Я стараюсь не кривиться: не хочу, чтобы он видел во мне хоть малейший след печали. Мне нужно быть похожей на эту комнату – красивой, величественной и такой, чтобы меня хотелось сохранить.

– Здесь великолепно. – Я колеблюсь, а затем продолжаю: – Хочется вновь начать рисовать.

Это ложь. Сейчас я не хочу ничего рисовать, но на долю секунды такое желание и правда возникало. Для меня рисование – это всегда желание, запечатлеть что-то. Не обязательно красивое – скорее, все, что вызывает эмоции, хорошие или плохие.

Я стараюсь больше не испытывать желаний. В любом случае у меня есть только одно – но как можно нарисовать желание обмануть смерть?

– Ты рисуешь?

– Раньше рисовала.

Николас некоторое время молчит, и я внутренне готовлюсь к дальнейшим расспросам, но тут входит официант с меню и тем самым спасает меня.

Николас жестом указывает на стулья.

– Где бы вы хотели сесть, мадемуазель?

– А с нами больше никого не будет?

Он с легкой улыбкой качает головой.

Я обвожу взглядом свободные места, и это кажется таким расточительством. Кто-то еще мог бы сидеть здесь и наслаждаться этим, но мы единолично захватили все пространство. Но я не должна думать об этом. Мне нужно просто раствориться в моменте, чтобы все получилось.

Я плюхаюсь во главе стола, настолько широкого, что с моей стороны поместились бы двое. Николас кивает, одобряя мой смелый выбор. Я улыбаюсь, когда он садится рядом со мной.

Официант кладет меню и бесшумно ускользает, как будто его предупредили оставлять нас наедине как можно дольше.

Я провожу пальцем по зеленому с золотом ободку стоящей передо мной тарелки.

– В какую сумму все обошлось? – Я знаю, что это глупый вопрос, но ничего не могу с собой поделать.

Николас смеется.

– Не имеет значения.

– Только сверхбогатый человек мог бы так сказать. – Снова какая-то глупость. Мне лучше заткнуться.

Скользнув взглядом в мою сторону, Николас открывает свое меню.

Наличие сверхбогатства не упоминалось в моем списке доказательств существования вампиров, но я добавляю туда этот признак прямо сейчас и ставлю галочку. В этом есть смысл. Если вы живете долго, то неизбежно приобретаете много денег и пристрастие к невыразимой красоте.

Я ощущаю легкую дрожь возбуждения. Мне уже не терпится рассказать об увиденном Генри.

Острый укол вины прокалывает мой пузырь возбуждения.

Николас что-то говорит, слегка нахмурившись.

– М-м-м?

– Я спросил, что ты любишь есть?

– Что угодно, только не мясо. Хотя я ем рыбу.

– Ты вегетарианка?! – Его рот слегка приоткрывается. Николас выглядит застигнутым врасплох впервые с тех пор, как мы познакомились.

– Ну да, за исключением рыбы.

– Но ты хочешь стать вампиром!

– Ну…

Черт. Конечно, я не хочу быть вампиром. Может, в каком-то смысле это интересная идея, но от бифштекса с кровью меня тошнит. А пить чистую кровь кажется настолько отвратительным, что живот сводит при одной только мысли.

– Я не люблю убивать. – Мне нужно объяснить это так, чтобы все выглядело оправданно и мои слова не звучали как оправдания потерянной маленькой девочки, которая не знает, во что ввязывается. Кроме того, папа любит бифштексы с кровью. Он смог бы пить кровь. – Ты ведь не убиваешь, не так ли?

Николас снова открывает меню.

– А крабов ты ешь?

– Ага.

Жилка на моей шее пульсирует. Я делаю глубокий вдох. Не хочу выглядеть как закуска… или, быть может, хочу. Я опускаю взгляд на свое просвечивающееся золотое платье. Я больше похожа на основное блюдо, к тому же мы находимся в отдельной комнате… Как раз в тот момент, когда я задаюсь вопросом, вернется ли официант, дверь открывается, и он входит.

Чтобы успокоиться, я считаю кристаллы, свисающие с люстры. Надо взять себя в руки, но все, о чем я могу думать, – это кровь.

Николас предлагает мне самой сделать заказ, и я хочу уже покачать головой, но тут возникает идея провести простую проверку. Главное – все сделать правильно. Я с излишним энтузиазмом вновь распахиваю меню и просматриваю ингредиенты, перечисленные под каждым блюдом, названий которых даже не могу произнести, но это не имеет значения. Я ищу одно слово.

Чеснок.

Указываю на нужное блюдо, даже не читая другие ингредиенты.

– Это звучит заманчиво.

Николас хмурится, с удивлением разглядывая меня.

– Протертый шпинат?!

Я стараюсь не морщиться – нет, это определенно звучит не очень заманчиво.

– Я люблю шпинат, – округляю глаза, чтобы выглядеть искренней.

– Я не фанат шпината… или чеснока, если уж на то пошло. – Николас осторожно забирает меню у меня из рук. – Но, возможно, ты уже догадалась об этом? – Он закрывает оба наших меню и передает официанту. – Пожалуй, заказ следует сделать мне.

Николас приподнимает бровь, и я улыбаюсь в ответ; в моей улыбке есть доля искренности, потому что у меня есть уже пять доказательств: я видела Николаса только ночью, погода подчиняется его капризам, он пьет кровь, его руки всегда холодные, и он ненавидит чеснок. Он – вампир. Больше никаких сомнений. Даже маме и Джессике пришлось бы согласиться с моими выводами.

Мы молча ждем, пока принесут еду. Николас смотрит с проницательностью, которая заставляет меня поежиться. Клянусь, он выглядит слегка довольным, как будто разочаровался бы, если бы я не попыталась его проверить.

Появляется горячая еда; от аромата масла и специй текут слюнки, и я едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на угощение, позабыв обо всем остальном. Вместо этого я медленно наполняю свою тарелку, краем глаза наблюдая за Николасом. Мне нужно знать, ест ли он настоящую еду – не ради проверки, а потому что хочу понять, от чего отказываюсь. Нет ничего дороже папиной жизни, но я все равно хочу быть готова. Я очень, очень люблю поесть. И хотя, уверена, я смогу отказаться от чеснока, было бы неплохо оставить себе любимые занятия.

Николас ловит мой взгляд и слегка ухмыляется, накалывая на вилку кусочек рыбы и отправляя в рот. Я смотрю, как он жует и глотает.

Он поворачивается ко мне и открывает рот – показать, что все проглотил.

– Ты в этом хотела убедиться?

– Ага, – улыбаюсь я. Мы с папой всегда спорили, едят ли вампиры человеческую еду. Я голосовала против, но папа утверждал, что они могут есть такую пищу, даже если это не нужно для существования. Мне не терпится сообщить папе, что он был прав.

Я набиваю живот жареным крабом, политым маслом, прекрасно приготовленной спаржей и отваренной на пару брокколи в голландском соусе.

– Святые угодники, это было здорово! – Я откидываюсь на спинку стула, больше не заботясь о том, что стану следующим блюдом в меню: по крайней мере, напоследок я наслаждалась едой, за которую стоило умереть. Но затем я немного съеживаюсь. Я всегда шутила о смерти, и папа много раз смеялся вместе со мной, но теперь это кажется таким легкомысленным… Я разрываюсь между желанием продолжать шутить на эту тему и полным отказом от подобных шуток, потому что они неприемлемы. Похоже, здесь нет золотой середины.

– Десерт? – предлагает Николас.

– Я переела, – провожу рукой по своему раздутому животу. Это платье ничего не скрывает.

Николас улыбается мне во все свои ослепительно-белые зубы.

– А в меня еще немного поместится, – говорит он, но смотрит не в меню, а только на меня.

– Даже не думай, друг мой. – Возможно, если я буду изображать недотрогу, Николас устанет от своих игр и укусит меня прямо сейчас.

– Не думать о чем? – Его взгляд скользит к моей шее. – Нельзя насладиться шоколадным муссом?

– Ты знаешь, о чем. – Я говорю беззаботно, поддразниваю, но пристальный взгляд Николаса заставляет сердце биться чаще, и жилки пульсируют под кожей, как указатели дорожной карты со всеми лучшими заведениями, где можно поесть.

Пусть Николас и ест человеческую еду, но точно ею не насыщается.

Его улыбка становится шире, и он наклоняется ко мне.

В моей душе полный раздрай. Животный инстинкт выживания рвется наружу, кричит: «Хватай ноги в руки и убирайся отсюда!» Но голос разума напоминает, что я здесь именно поэтому и должна позволить задуманному случиться. В то же время та часть меня, которая любит классические истории любви вампира и человека, даже если для последнего они обычно заканчиваются плохо, говорит: «Положись на меня, это может быть весело».

– Я хочу услышать, как ты это скажешь, – говорит Николас.

Я слегка наклоняюсь к нему, – но так, чтобы он не мог до меня дотянуться, – потому что решила еще подразнить его, заставить хотеть чего-то от меня, а не наоборот.

– Я не десерт, – медленно произношу я.

На миг став серьезным, Николас откидывает голову назад и заливается смехом.

– Какая жалость, – вздыхает он, и мой пульс учащается еще сильнее, но определенно не от страха.

Я отряхиваю руки и бросаю испачканную маслом салфетку на стол, лишь бы не смотреть на Николаса.

Стоило попробовать. Я меняю тактику.

– Что ж, – я складываю руки на коленях, как благопристойная южная леди, пытаясь овладеть собой, – мы закончили? Ты собираешься дать мне то, чего я хочу?

– Я еще не решил. – Он откидывается на спинку стула. – Улыбнись мне.

– Что?!

– Улыбнись.

– Я не могу улыбаться по требованию.

– Еще как можешь. Люди все время делают это на фотографиях.

– У тебя в руках нет фотокамеры.

Николас протягивает руку, я со вздохом тянусь за своей огромной черной сумкой и выуживаю камеру.

– Только потом отдай ее обратно. Это подарок от парня, который мне когда-то нравился.

Николас ухмыляется и забирает у меня фотокамеру, при этом постаравшись, чтобы наши пальцы соприкоснулись.

– Ладно, – он подносит камеру к лицу, – скажи «сыр».

– Серьезно?! Скажи «сыр» – это все, что ты смог придумать?!

Николас опускает камеру и смотрит на меня своими темно-карими глазами.

– Ты отказалась выполнить простую просьбу.

– Возможно, потому что ты потребовал улыбнуться тебе, словно я твой должник или что-то в этом роде.

– Ты всегда такая сложная?

– Возможно.

Николас вздыхает и снова поднимает камеру на уровень глаз. Теперь мне видны лишь его губы, слегка изогнутые в ухмылке, когда он смотрит на меня через объектив.

– Улыбнись в камеру.

– Вот это уже лучше.

– И все же ты не улыбнулась.

Я оскаливаю зубы.

Мигает вспышка. Николас достает снимок и аккуратно кладет его на стол.

– Сделаем еще одну? – Он отодвигает свой стул и встает, оглядывая комнату, как опытный фотограф на съемке. – Встань сюда.

Николас указывает на одну из стеклянных витрин в стене. Внутри хранится золотое платье без бретелек длиной до пола, покрытое, должно быть, двадцатью килограммами бисера, расположенного на ткани замысловатым цветочным узором. Над платьем покоятся две нелепо украшенные золотые короны, а сбоку – коллекция из трех скипетров. Вершина одного из них представляет собой золотое солнце. Даже представить не могу, какая нужна уверенность, чтобы носить такие украшения или такое платье. Тут пришлось бы представить себя богиней или как минимум королевой.

– Я не могу стоять рядом с этим манекеном. У нее нет головы и рук, но она все равно выглядит лучше в этом платье, чем я в своем.

– Хочешь поменяться с ней платьями? – вскидывает бровь Николас.

– А это возможно?

– Может быть.

Мне не хочется уточнять, как Николас устроил бы этот обмен платьями. В обрамленном золотой рамой стекле есть маленькая замочная скважина, но что-то подсказывает мне, что ключа у Николаса нет.

– Обойдусь без этого.

– Поступай как знаешь. – Он жестом показывает мне встать перед стеклом. Я прислоняюсь к двум рядам черно-белых портретов рядом с витриной и складываю руки за спиной. На этот раз Николас не просит улыбнуться или сделать что-нибудь еще, когда фотографирует.

Сделав несколько снимков, на которых я позирую в комнате, он возвращается и выкладывает фотографии на стол, хмуро глядя на изображение моего лица, так что мне ужасно хочется дать ему пощечину.

– Что не так? – спрашиваю я после неловкого молчания. – У меня в зубах застряла спаржа?

Было бы неудивительно.

Николас поднимает на меня взгляд, а затем снова опускает.

– Нет, просто ты скорее рычишь на меня, чем улыбаешься. – Он наклоняет голову. – Как будто ты хочешь меня укусить.

– Может, и хочу.

– О, я знаю, что хочешь. Вот почему мы здесь, не так ли?

Напоминание проникает в меня и вызывает тошноту, как несвежие морепродукты. Для меня это не игра, и не следует забывать об этом даже на мгновение. Я заставляю себя улыбнуться, чтобы скрыть свое настроение.

– Не делай этого.

– Чего?

– Не улыбайся, чтобы скрыть истинные чувства.

– Разве это не то, о чем ты меня просил?

– Нет. Я хотел видеть искреннюю улыбку.

– Это искренняя улыбка. Кто дал тебе право оценивать чужие улыбки?

– Я не дурак, Виктория.

На это я не отвечаю. Как могу победить в этом споре? Подарить Николасу настоящую улыбку было бы предательством по отношению к папе, который лежит в постели и умирает от рака. У меня больше нет таких улыбок, только дешевые подделки.

– Почему ты не можешь просто дать мне бессмертие? – спрашиваю я. – Нам обязательно нужно все это делать?

– Я все еще не уверен, что ты действительно этого хочешь.

– Почему ты считаешь, что вправе решать за других? – Я не могу убедить его, что хочу этого для себя.

Чем больше думаю о бессмертии, тем больше его не хочу. Не представляю, на что это будет похоже… сплошная скука. Захочу ли я вообще рисовать, зная, что есть целая вечность и я смогу снова и снова видеть все, что только захочется? Все вокруг покажется пресным.

Зато папа будет рядом. Это неизменная цель, которая помогает отогнать все остальные страхи. Я знаю, мы найдем способ быть счастливыми.

Николас запрокидывает голову и смотрит на свисающие с люстры кристаллы.

– Я пытаюсь тебе помочь.

– Ты играешь со мной, как будто это какое-то развлечение.

Он вновь переводит на меня взгляд, теперь уже суровый.

– Жизнь – это игра. Стоит воспринимать ее только так. В противном случае каждый ее раунд может съесть тебя заживо чувством вины и сожаления. Покажи мне, что умеешь играть.

Неиспользованный нож для стейка тускло поблескивает в неярком освещении. Мне хочется схватить его, порезать Николасу руку и взять кровь силой, но каковы шансы, что я успею? Если я не видела, чтобы Николас использовал суперскорость, это не значит, что у него ее нет. Я все еще пытаюсь разобраться, какие мифы правдивы, а какие – всего лишь преувеличение.

– Ладно, – посылаю ему очередную фальшивую улыбку, – давай поиграем.

На улице я позволяю Николасу взять мою теплую руку в свою холодную. Он не переплетает наши пальцы, и это делает жест старомодным в приятном смысле. Мы снова подходим к собору, где сидит единственный художник-портретист. Поздним вечером здесь почти нет людей. Все теплые живые существа прячутся в клубах, согреваясь партнерами по танцам и алкоголем.

Мы с Николасом холодные – каждый по-своему. Безлюдная ночь нам подходит.

Я вглядываюсь в темноту, чтобы увидеть, здесь ли еще Элизабет, но Николас тянет меня в другую сторону, к художнику, и подводит к деревянному табурету.

– О, не надо, – протестую я.

Либо Николас игнорирует мои протесты, либо и правда не слышит. Он вытаскивает из кармана пачку банкнот и передает мужчине.

– Спасибо, что подождали, – говорит Николас.

Тощий художник кивает, засовывая купюры в карман.

Кожу покалывает. Николас и это спланировал. Каждая деталь этой ночи была тщательно продумана. Но для чего? Чтобы сделать меня счастливее? Почему его это волнует? И почему он выбрал меня? Вряд ли я первый человек с проблемами в жизни, который пришел искать вампиров, – только не после их разоблачения. Из общей массы меня может выделить лишь то, что горе отняло мои прекрасные акварели, и я стала черно-белой фотографией той, кем была.

Художник, вероятно, тоже это видит, потому что тянет руку мимо ярких мелков за кусочком угля, когда Николас встает позади меня.

Я скучаю по мягкости угля в своей руке.

Кончики пальцев Николаса касаются моей шеи сзади, когда он сдвигает мои волосы на одно плечо. Я напрягаюсь, и он наклоняется к моему уху.

– Ты не против?

Я киваю, пытаясь побороть дрожь. Его ладони скользят вниз по моей шее, руки опускаются на плечи, а кончики пальцев заполняют впадинку над ключицей. Я сглатываю, и один указательный палец в ответ проводит по шее.

Движение привлекает все мое внимание, но тут художник приступает к рисунку, и я слышу мягкое царапанье угля по бумаге.

Время от времени палец Николаса двигается в такт с кусочком угля, проводя линию по моей шее спереди.

Я всеми силами стараюсь держать пульс под контролем, но знаю, что Николас наверняка ощущает биение сердца, как у испуганного кролика, или как у возбужденного кролика, или и то и другое.

А еще – искусство. Художник откладывает уголь в сторону, проводит пальцем по рисунку, и я почти чувствую это вместе с ним – частицы угля, гладкие, как бархат, на грубой бумаге. Мне хочется встать и занять его место, но тут большой палец Николаса рисует круг на моей шее сзади, и я забываю обо всем, что касается бумаги, думая только о его руках на моей коже.

Сидя здесь, в ночи, по-прежнему такой жаркой, что кожа покрывается влагой, я превращаюсь в существо, полное голода и желания. Одна часть меня хочет броситься вперед и вонзить угольный карандаш в бумагу, чтобы та порвалась от силы моего вдохновения, а другая желает повернуться, впиться в Николаса или позволить ему впиться в меня – сама не знаю, что именно. В любом случае я никогда не была так близка к тому, чтобы стать вампиром, существом, которое просто хочет следовать своим желаниям.

Похоть – на самом деле не та эмоция, которую нужно контролировать, это так легко, просто и первобытно. Можно чувствовать похоть и оставаться бесчувственным во всем остальном. Интересно, хватит ли этого для Николаса?

Я запрокидываю голову. Он должен увидеть меня такой. Если Николас заметит этот прилив желания на моем лице, то поверит, что я могу быть такой же, как он.

Его пальцы нежно хватают меня за подбородок и тянут мою голову обратно вниз.

– Не сейчас, – говорит мой спутник, и я не знаю точно, что он имеет в виду под этими словами, что даст мне, когда портрет будет закончен.

Наконец художник перестал творить и откидывается назад, чтобы полюбоваться работой. Я узнаю его оценивающий и довольный взгляд, которым смотрела на свои картины много-много раз.

– Почти идеально, – говорит он, убирая длинные волосы с глаз. Он чешет щеку, оставляя темные следы, похожие на черные румяна. В другое время я бы хотела подружиться с ним. Вместо того чтобы развернуть портрет и показать нам, художник кладет его в белый конверт и передает мне.

– Спасибо, – благодарю я. Мне не терпится восхититься техникой художника, но кажется грубым разоблачать то, что он уже скрыл. Может быть, ему не нравится видеть реакцию других людей на его работу, это можно понять. Я могу по пальцам одной руки сосчитать людей, которым показывала свой альбом для рисования: папа, Джессика, Бейли, мама и Генри.

Генри. Зачем я только о нем подумала! Он сердится на меня? Я пытаюсь вспомнить выражение его лица в тот момент, когда взяла конверт, но я ведь даже не смотрела на него и не думала о нем, когда делала это. Я сделала то, что должна была.

Я отгоняю прочь мысли о Генри, но он задерживается в уголках моего сознания, осуждая то, как я касаюсь Николаса.

Николас ведет нас по более тихим боковым улочкам, его длинные ноги двигаются в медленном темпе, за которым я легко поспеваю. Время от времени его легкие, как перышко, пальцы касаются моей спины, и я хочу смело сказать ему, чтобы не убирал руку, но в самых темных закоулках приступы страха мешают мне говорить.

Пройдя пятнадцать минут в молчании, я набираюсь смелости спросить, куда мы идем.

– Уже пришли, – сообщает Николас.

Над нами нависает белый фасад моего съемного жилища.

– Как ты узнал, где я остановилась?

– У меня есть свои источники, – едва заметно пожимает он плечом.

Пульс учащается, но я не отступаю.

– Ну, я прошла твои испытания?

Николас разворачивается и уходит.

– Еще нет! – кричит он, не потрудившись оглянуться.

– Ублюдок, – бормочу я, выждав, чтобы он оказался вне пределов слышимости.

Приглушенный смех доносится до меня, касаясь кожи, как будто Николас стоит позади меня. Я поворачиваюсь вокруг себя в темноте, но рядом никого нет, только уличные фонари. Пальцы дрожат, когда я открываю белый конверт и вытаскиваю рисунок. Вот она я – вся из густых теней и темных штрихов; вынуждена признать, что хорошо выгляжу в черно-белых тонах. Возможно, я смогу прожить без ярких красок в жизни.

Но позади меня, там, где стоял Николас, положив руки на мою шею, на картине нет ничего, кроме темных очертаний собора.

Глава 13

Останемся лишь я и ты.

Впусти меня

Весь страх, возбуждение и – хорошо, признаем это, – похоть превращаются в свинец в венах, когда я поднимаюсь по лестнице в квартиру. Отчасти я надеюсь, Генри уже вернулся, – хочу убедиться, что с ним все в порядке. Но в то же время надеюсь, что еще не вернулся и я смогу спрятаться под одеялом, избегая встречи с ним до утра.

Генри уже пришел, сидит на зеленом диване, положив локти на колени, и смотрит в незажженный камин. Тот факт, что в местных домах есть даже камины, сбивает с толку, и я открываю рот, чтобы пошутить по этому поводу, но затем снова сжимаю губы.

Вся комната буквально звенит от гнева.

Влага, оставшаяся на коже, замерзает в кондиционированном воздухе; я отчаянно хочу избежать разговора и вместо этого прыгнуть в душ.

Генри привычным жестом проводит рукой по волосам, и некоторые пряди теперь торчат. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, царапая тонким кончиком каблука по деревянному полу.

– Ты хотя бы взглянешь на меня? – спрашиваю я.

Его взгляд скользит вверх по моим ногам и задерживается на коротком подоле так, что в любой другой ситуации я бы покраснела. Сейчас мне просто холодно.

– Красивое платье.

– Спасибо, – притворяюсь, что приняла его похвалу за чистую монету. Я знаю, что Генри хотел подколоть, но ни один парень не заставит меня стыдиться того, во что я одета.

Его глаза сужаются, и я представляю, как бью кулаком в глаз Генри. Один его снисходительный взгляд злит меня больше, чем тысяча оскорблений от любого другого. И где-то в глубине души я понимаю, почему, но предпочитаю думать о своих пылающих щеках, вместо того чтобы разобраться в своих чувствах к Генри.

– Да что с тобой такое?! – Хотела бы я взять свой вопрос обратно, но он слетел с губ прежде, чем я успела себя остановить.

– Ты серьезно не понимаешь?!

– Да, – с нажимом в голосе отвечаю я, как будто не знаю, почему Генри злится. Теперь я тоже злюсь.

– Ты обменяла меня на конверт. Из-за тебя я чуть не попал под поезд, потом ты оставила меня с какой-то незнакомой женщиной, а сама что? Надела шикарное платье и бродила по городу? Ты вообще думала о том, чтобы поискать меня? Хоть немного волновалась?

– Николас заверил, что с тобой все в порядке. У меня даже есть фотография, где ты ешь бенье! – Я выуживаю телефон из сумочки, нахожу фотографию и выставляю ее между нами как щит.

– Правда? А ты знала, что со мной все будет в порядке, когда заключала сделку? Я что-то пропустил эту часть разговора, пока на нас мчался поезд. Не притворяйся, что ты заранее знала или хотя бы переживала о том, что со мной случится. – Он тут же тихо добавляет: – Я мог бы и сам догадаться.

Я вздрагиваю. Знаю, что Генри думает о смерти бабушки, – о том, что я не поддержала его тогда, – но легче притвориться, что он говорит только о нынешней ситуации.

– Я переживала, – роняю руку с телефоном вдоль тела, – стояла и ждала, пока пройдет поезд, хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Но тебя уже не было. Ты не должен был уходить с ней.

Генри встает и делает шаг ко мне. Сквозь скрежещущие зубы он выплевывает:

– Она сказала, что я должен подыграть, иначе игра окончена. Я пошел с ней ради тебя. Не раздумывая ни о чем, не думая о себе. Ты бросила меня ради долбаного клочка бумаги, а я думал только о том, как тебе помочь.

Генри вздыхает, трет лицо рукой, и его гнев рассеивается, обнажая скрытую под ним усталость.

– Я жалок, – бормочет он.

– Это не так… – Я делаю шаг вперед, чтобы сократить расстояние между нами, но останавливаюсь на полпути. Сердце учащенно бьется, прежде чем я успеваю осознать увиденное. – Что это такое?

Мой голос звучит так тихо и испуганно, что Генри оборачивается, пытаясь понять, на что я смотрю. А я смотрю на него… и на явные следы крови на воротнике его зеленой рубашки.

Он выглядит смущенным, когда поворачивается ко мне.

– Что?

Моя рука дрожит, когда я подхожу ближе и тяну его за воротник.

– Что они с тобой сделали? – Я осматриваю его шею, но она выглядит идеально гладкой.

Генри выхватывает из моих пальцев воротник и оттягивает его, чтобы рассмотреть. Я жду, что мой друг разозлится, но он смеется.

Я отшатываюсь. Смех Генри обычно успокаивает меня, но мое сердце все еще колотится.

– Это кетчуп, – говорит он.

– Мне казалось, ты ел бенье.

– Мы ели, – медленно и спокойно уточняет Генри, – а потом пошли за картошкой фри. Она сказала, что я должен остаться с ней на пару часов. Оказывается, единственное, что у нас общего, – это любовь к еде.

– Я подумала… – Мой пульс замедляется. Я делаю глубокий вдох.

– Знаю, о чем ты подумала, – отвечает Генри. – Я в порядке, но это не значит, что я не злюсь.

Меня все еще немного трясет от пережитого приступа страха. Несмотря на то, что с Генри все в порядке, все могло быть иначе, а я не подумала об этом, когда обменивала его на конверт.

Генри нежно притягивает меня к себе, так что моя щека прижимается к его груди. От него пахнет нанесенной с утра туалетной водой и потом.

– Прости… – шепчу это слово снова и снова, словно оно прозвучит искренне, если повторить его много раз.

– Просто скажи, что больше так со мной не поступишь.

Я делаю крохотный шажок в сторону, все еще находясь в объятиях Генри, но теперь между нашими телами появляется небольшое холодное пространство. Мне хочется сильнее прижаться к нему, но это означало бы что-то вроде обещания не повторять своих ошибок, а я не нарушаю обещаний. Если только речь не идет о жизни или смерти – но когда на кону так много, я бы предпочла вообще их не давать.

– Я не обменивала тебя на конверт. И не променяла тебя на Николаса.

Я обменяла его на папу, на простую возможность сохранить жизнь, и сделала бы это снова. Я отстраняюсь еще больше, так что Генри остается разорвать наши объятия или шагнуть ближе. Он отпускает меня, я вытаскиваю рисунок и протягиваю ему.

– Взгляни на это. Николас все время стоял прямо у меня за спиной, но художник его не рисовал.

Генри хмурит брови. Конечно, он не понимает, что я имею в виду.

– Брэм Стокер утверждал, что художники не могут передать истинную сущность вампира. Этого нет в «Дракуле», но есть в его записях. Его творчество очень хорошо изучено. Это доказательство, Генри. Вот почему я пошла.

– Чтобы позировать уличному художнику, которому, вероятно, заплатили за то, чтобы он не рисовал чувака позади тебя?

Я пропускаю мимо ушей его снисходительное замечание.

– Я хочу спасти папу и ради этого готова на все. Я буду подводить тебя снова и снова. – Говоря это, я смотрю Генри прямо в глаза, чтобы у него не осталось никаких сомнений в том, что я серьезно. Отчасти мне хочется поддержать Генри, сказать ему то, что он надеется услышать, но это было бы ложью.

Со вздохом Генри снова сокращает расстояние между нами, так что я могу прислониться к его груди, ни от чего не отказываясь, не давая никаких обещаний. Этот жест – его уступка, а не моя. Его подбородок мягко покоится на моей макушке.

– Все в порядке, – говорит он.

Я обнимаю его одной рукой. Другая висит между нами, все еще сжимая рисунок – очередное доказательство. Шесть из семи признаков – это больше, чем я ожидала получить.

Генри не прощает меня, но и я тоже. Чтобы простить себя, нужно признать свою вину, а я ее не признала.

– Тебе не помешало бы принять душ, – замечает Генри.

– Тебе тоже.

Мы смеемся и отстраняемся друг от друга. После неловких попыток уступить другому привилегию принять душ первым туда все-таки отправляется Генри.

Пока он моется, мне звонят, и на экране телефона высвечивается мой домашний номер. Первая мысль – которая приходит мне в голову при каждом звонке последние несколько месяцев, – «с папой что-то случилось». Раньше я никогда не переживала, если пропускала звонок, но теперь всегда беру трубку после первого гудка.

– Алло?

Желудок сжимается, пока я жду ответа. Сейчас узнаю, произошло самое страшное или нет. Эти несколько секунд получают звание худших моментов в моей жизни.

– Привет, малышка. Прости, я спал, когда ты звонила мне последний раз.

– Папа! – Я захлебываюсь дыханием.

– Скучаешь по мне? – Он издает хриплый смешок, и я улыбаюсь в телефон. – Весело проводите время?

– Я бы предпочла поехать сюда с тобой.

– Знаю, милая, но скажи, тебе весело? Я хочу, чтобы ты повеселилась за нас двоих.

В горле стоит ком. Я терпеть не могу лгать папе, и я уже на месте. Мама теперь не сможет мне помешать.

– Я поехала сюда не развлекаться, папа. Я поехала, чтобы найти вампира.

Он молчит так долго, что я начинаю беспокоиться. Жду, когда папа что-нибудь скажет: выразит надежду, что у меня все получится, или попросит прекратить поиски, потому что ему не нравится эта идея. Но в то же время я не хочу знать его мнение. Если он попросит прекратить, это сломает меня. Если же поддержит, я буду испытывать двойную ответственность за результат.

– Что ж, – наконец произносит он, – я прекрасно понимаю, что тебя бесполезно отговаривать от этого. Но ты же все равно хорошо проводишь время, верно?

Я не уверена, что папа понял, зачем мне понадобился вампир. Я ищу его не ради развлечения, но у меня слишком сдавило горло, чтобы объяснить это.

– Конечно, папа, – только и удается выдавить мне.

– Генри присматривает за тобой?

– Я могу сама позаботиться о себе.

– Знаю, что можешь. – Чувствую, как папа улыбается на другом конце провода. – Просто приятно иметь поддержку в этом.

– Ты моя поддержка, – отвечаю я.

Папа молчит так долго, что это придает его следующим словам большой вес. Невыносимо большой.

– Всегда, – произносит он, – несмотря ни на что.

Я знаю, что папа имеет в виду, говоря «несмотря ни на что»: он будет присматривать за мной с небес, когда умрет. Но мне не нравятся и не нужны такие заверения, потому что он не умрет. Я борюсь с желанием рассказать ему, чем на самом деле занимаюсь, насколько близка к победе, но я еще не победила и даже не знаю, спасет ли папе жизнь превращение в вампира. Возможно, это не сработает на такой стадии болезни, как у него, но я не хочу об этом думать.

Я не могу потерпеть неудачу. Никогда не прощу себя, и папы не будет рядом, чтобы дать мне прощение.

Пора заканчивать разговор. Папин голос звучит слабо и устало, как у человека, которому осталось меньше времени, чем предполагал доктор, и если я буду слишком много думать об этом, то потеряю надежду спасти его, а без нее что мне останется? Я утону в своей печали, которую пока что держу в узде. Я тоже буду мертвой, и не в хорошем, бессмертном смысле – а просто как человек, гниющий изнутри.

– Я люблю тебя, папа, – признаюсь, хотя горло болит так сильно, что я едва могу говорить. Не знаю, почему со временем становится все труднее и труднее сказать «Я люблю тебя» тому, кого ты можешь потерять. Кажется, это должно быть проще, но, наверное, дело осложняет то, что каждый раз может стать последним. Эти три слова в конечном итоге несут в себе больше смысла, чем мы привыкли.

– Я тоже тебя люблю, малышка.

Когда Генри выходит из душа, я сижу на диване, безвольно свесив руку с зажатым в ней телефоном. Он стоит в другом конце комнаты, и я ощущаю на себе пристальный взгляд, хотя и не поднимаю глаз. В конце концов Генри садится рядом со мной, достаточно близко, чтобы диванная подушка прогнулась, и я привалилась к нему. Прежде чем я успеваю выпрямиться, Генри обнимает меня рукой и держит достаточно свободно, чтобы я при желании ее стряхнула, но достаточно крепко, чтобы прижать к себе.

Я твержу себе, что немного горя – это нормально. Никто, кроме Генри, не увидит, и это не горе из-за смерти папы – не то что у Джессики, рыдающей после последнего прогноза доктора. Я не стану скорбеть о том, что надеюсь предотвратить, но скорблю о том факте, что папа болеет, пока я здесь. Мы уже никогда не попробуем бенье в первый раз вместе. Я разделила этот момент с другим человеком. Так что я горюю из-за этого. Иначе и быть не может.

Футболка Генри впитала влагу с его кожи после душа, а теперь эта влага намочила и меня.

Несколько слезинок скатываются по моим щекам.

Мы остаемся в таком положении, пока полностью не высыхаем.

Глава 14

О да! Это очень по-вампирски!

У мамы свидание с вампиром

Утром я стараюсь не вспоминать, как Генри обнимал меня на диване, и игнорирую призрачные следы слез на щеках. Сейчас точно не время поддаваться приливу печали. Она будет сквозить в моей улыбке, как любительские мазки кисти на подделке бесценного произведения искусства, Николас увидит это, и тогда я потерплю неудачу. Но немного расслабиться было приятно.

Генри еще спит в своей комнате, и я отправляюсь гулять по Кварталу одна. По пути старательно не обращаю внимания на запах горячей выпечки, отовсюду. Желудок умоляет остановиться, но я сдерживаю это желание. Я на задании. К тому же мне нужно позвонить маме. Состоявшийся накануне разговор с папой не избавляет меня от обязательного отчета перед мамой, так что хочется скорее покончить с этим. Бьюсь об заклад, она в такую рань уже проснулась и пьет кофе с чрезмерным количеством сахара и сливок. Эта мысль вызывает у меня легкую улыбку. Мама из тех людей, которым больше подошло бы любить черный кофе, но она большая сладкоежка, как и все остальные в нашей семье. Она бы полюбила бенье, даже если бы возненавидела Французский квартал. Мне стоит рассказать маме о местных сладостях.

Она отвечает после первого же гудка.

– Привет, мам. – Я не тороплюсь спрашивать, как дела у папы. Раньше он был ранней пташкой, но с течением болезни все изменилось.

– Привет, милая.

Я улыбаюсь. Мама называет меня «милая» только по утрам, когда немного сонная и еще не превратилась в серьезного адвоката.

– Как дела? – спрашивает она. Это прямой, значимый вопрос, на который мне никогда не нравилось отвечать правдиво… даже раньше.

– Мы с Генри ели бенье. Это в тысячу раз лучше пончиков. Они бы тебе понравились.

– Я в этом даже не сомневаюсь. – Мама делает паузу. – Ты уже что-нибудь нарисовала?

Сердце сжимается. Если таким образом она снова пытается быть похожей на папу… я просто этого не вынесу.

Не дождавшись моего ответа, мама продолжает:

– Раньше, когда у меня было время заниматься творчеством, я мечтала поехать в Новый Орлеан. Представляла, как рисую портреты на улице. – В мягком голосе мамы слышится что-то вроде тоски, но это так не похоже на нее, что не укладывается у меня в голове. Но тут мама смеется, и тоска исчезает. – Ты можешь представить меня уличным художником?

– Да, – отвечаю я, но на самом деле не могу, хотя и хочу увидеть маму с этой стороны. Внезапно я задаюсь вопросом, может, в глубине души она надеялась отправиться в это путешествие с нами с самого начала, просто никогда не говорила об этом, а я и не догадывалась.

Это печалит меня, но в то же время вселяет надежду, что между нами есть нечто большее, чем я думала.

– Надеюсь, ты снова начнешь рисовать. Я подумала, перемена обстановки тебе поможет. – Кажется, будто мама хочет, чтобы я пошла в художественную школу, но, наверное, она просто ждет, когда я вернусь к нормальной жизни.

– Я подумываю начать. – Это не ложь. Здесь я действительно думаю о рисовании так, как уже давно не могла думать дома. Но я не уверена, что это хорошо. Не уверена, что хочу видеть картину, которая у меня получится.

– Джессика сказала, что ты ей еще не звонила.

Мне бы хотелось, чтобы мама не вспоминала Джессику каждую секунду.

– Она могла бы и сама позвонить мне.

– Она не станет. Думает, что ты разозлилась на нее за то, что она появилась в церкви, не предупредив тебя. Пожалуй, твоя сестра так же расстроена этим, как…

Становится больно. Я прижимаю руку к животу, как будто это поможет.

– Я не разозлилась на нее, – возражаю, хотя на самом деле так и есть. Мне было невыносимо наблюдать, как сестра и мама принимают неприемлемое.

Но это было не совсем справедливо.

Цепляться за надежду очень, очень тяжело, когда у тебя есть тысяча причин ее утратить. Я разрываюсь на части от усилий. Неправильно ожидать, что другие пройдут через то, что пришлось пройти мне.

И выплакаться прошлой ночью на груди у Генри мне было очень нужно – как будто, выплеснув это маленькое горе, я смогла сдержать все остальные эмоции.

Но другие люди не могут сдерживать чувства так же хорошо, как я.

– Ладно, я позвоню ей.

– Обещаешь?

Я съеживаюсь.

– Да.

– Вот и славно, – радуется мама.

Я собираюсь закончить разговор, но тут она окликает меня по имени.

– Да?

– Нарисуй мне что-нибудь, ладно?

– Постараюсь. – Я кладу трубку. Последний вопрос звенит у меня в ушах. Не похоже, чтобы мама пыталась притвориться папой. Слова прозвучали так, словно она давно хотела мне их сказать.

Возможно, у меня хватит сил снова начать рисовать, когда все это закончится.

Я ускоряюсь, огибаю горстку бодрых туристов, которые явно рано легли спать и хорошо выспались, и переступаю через уснувших на тротуаре людей, которые вообще не добрались до дома. Раннее утро во Французском квартале – вероятно, единственное время, когда встречаются две эти разношерстные компании… если можно назвать встречей переступание через чьи-то ноги.

Когда я открываю дверь книжного магазина, звенит колокольчик. Прохладный воздух обволакивает меня – уже на десять градусов холоднее, чем снаружи. Я ожидала, что окажусь здесь единственным посетителем в такой ранний час, но в глубине магазина уже стоят двое парней лет двадцати и обсуждают достоинства какого-то автора.

Рут ловит мой взгляд и подмигивает, когда я проскальзываю в уголок поэзии.

Николас не говорил мне приходить сюда снова. Прокручивая в уме то, что мы обсуждали прошлой ночью, я понимаю, что он почти ничего не раскрыл.

Но что-то же Николас должен был здесь оставить. Если нет…

Я выслежу его, словно правнучка самого Ван Хельсинга.

Эта мысль вызывает злобную улыбку на моем лице.

Я беру уже знакомую маленькую книжку с полки и листаю ее. Есть! Зацепка на страницах и новая записка рядом с новым стихотворением.

Мы носим маску

Мы носим маску, с ухмылкою лжем,

А истинный облик скрываем.

Людскому коварству мы долг отдаем

И раны на сердце считаем.

Зачем миру наши страданья смотреть?

Слезами зачем упиваться?

Наденем мы маску, смешить будем, петь,

Натужно для всех улыбаться.

Смеемся мы, но – о, великий Господь! —

Душа ведь внутри погибает.

Поем мы, хоть голос подводит нас вновь.

А мир о своем лишь мечтает.

Мы носим маску!

Пол Лоуренс Данбар

Намек задевает меня за живое и воспринимается как предупреждение. Именно я ношу маску и улыбаюсь с кровоточащим сердцем в груди, и Николас это знает. Мне нужно тщательнее скрывать свои чувства. Слегка дрожащими пальцами я разворачиваю записку.

«Золото тебе к лицу, и это балл в твою пользу. В конце концов, мы любим носить золото. Но наша жизнь – это не только лоск и гламур. Пора испытать твои клыки. Следующее задание: погладить аллигатора».

– Черта с два, – бормочу я.

– Хорошая книга? – Один из молодых людей стоит у входа в уголок поэзии и смотрит на обложку моей книги сквозь откровенно модные очки в черной оправе. Покачав головой и даже не спросив разрешения, он протягивает руку и забирает у меня книгу, а затем со вздохом разглядывает ее со всех сторон.

– Это просто приманка для туристов – жуткая поэзия для жуткого места. Я могу порекомендовать что-нибудь получше.

Когда он проходит мимо, я отбираю книгу обратно.

– Спасибо, не надо.

Парень пожимает плечами и ставит сборник стихов Уолта Уитмена обратно на полку. Можно подумать, он бы меня впечатлил, порекомендовав прочесть «Листья травы» – единственный поэтический сборник, о котором слышали все.

– Как хочешь.

– Именно.

Парень направляется обратно к своему приятелю.

– Подожди! – окликаю его я.

Он оборачивается, приподняв брови в предвкушении того, что сейчас я признаю его правоту.

– Ты не знаешь, где здесь поблизости можно погладить аллигатора?

Парень фыркает.

Его приятель хихикает у него за спиной.

Я мило улыбаюсь, хотя и представляю, что бы сделала с ним, будь я вампиром.

– Понятия не имею. – Парень поворачивается и уходит со своим другом, смеясь над туристами.

– Придурки. – Я оборачиваюсь и вижу позади себя Рут. – Извините за выражение.

– Ничего страшного, дорогая, – улыбается она. – Старшекурсники филологического университета, как правило, представляют собой сборище придурков.

Я застываю на мгновение, а затем смеюсь до боли в животе.

Рут возвращается к наведению порядка на полках, пока я восстанавливаю дыхание.

– Попробуй отправиться на экскурсию по болотам, – советует она. – Не думаю, что тебе прямо предложат погладить местных обитателей, но зато подвезут к ним достаточно близко.

Заплатив восемьдесят долларов и совершив долгую поездку на автобусе, мы с Генри садимся в шаткую металлическую лодку с десятью другими людьми и гидом, который просит нас не беспокоиться – ни одна из их туристических лодок ни разу не затонула… по крайней мере за последний месяц.

Генри хохочет вместе с половиной туристов.

С остальной половиной туристов мы обмениваемся испуганными взглядами.

– Это не смешно! – шепотом сообщаю я.

– Еще как смешно! – Генри ухмыляется, как ребенок, впервые попавший в Диснейленд. Он, кажется, забыл, как я поступила с ним вчера.

– Я не умею плавать, помнишь?

– Как я могу забыть? – Он смеется еще громче, как будто моя перспектива утонуть поднимает уровень юмора на ступеньку выше.

Я хмурюсь. Генри слишком беззаботный, – слишком счастливый, – и в этом ощущается какая-то фальшь, словно это он надел маску, чтобы скрыть от меня все переживания. Мне не следовало плакать перед ним. Теперь Генри пытается поднять мне настроение, хотя я этого не заслуживаю.

Он всегда шел на примирение первым.

– Расслабься. Я плаваю достаточно хорошо, чтобы этого хватило на нас обоих.

– Не уверена, что это поможет. Ты быстро окажешься на суше, а я все еще буду тонуть.

– Я бы никогда не позволил тебе утонуть. – В его голосе есть нотка серьезности, которая снимает груз с моей души, так что я больше не чувствую себя тонущим мешком с камнями. Генри протягивает руку и коротко пожимает мою ладонь. – Разве ты забыла?

Его вопрос пробуждает во мне воспоминание о том случае из детства, когда мы пришли к общему другу на праздник у бассейна. Я умела плавать только с надувным кругом и шла по краю бассейна без него, когда один мальчик подумал, что было бы забавно столкнуть меня в воду. Моя голова ушла под воду, но только на секунду, а затем рядом возник Генри и оттащил меня к краю бассейна, пока я кашляла и плакала оттого, как горело в носу.

Я содрогаюсь, вспоминая те ощущения.

– А потом ты бросил того парня на глубину, – говорю я.

– И теперь тоже накажу любого, кто причинит тебе боль. – В голосе Генри нет и следа легкости или юмора. Я точно знаю, о ком он думает.

– Приятно это знать. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал мягко.

А затем лодка устремляется вперед со скоростью, которой никто не ожидал. Меня по инерции откидывает прямо на Генри, и я не тороплюсь отстраняться. Если лодка действительно пойдет ко дну, следует держаться поближе к парню, который обещал меня спасти. Это просто здравое рассуждение.

Густая зеленая трава, обрамляющая мутную воду, кажется размытым пятном. Я сосредотачиваюсь на белых брызгах, срывающихся с борта лодки. Мы останавливаемся в закрытом болоте – небольшом округлом ответвлении, окруженном густой зеленой листвой. Здесь все кардинально отличается от Французского квартала, живого и насыщенного человеческой историей. Здесь кишит нетронутая человеком жизнь – другой вид живости и красоты.

– Народ, они приближаются! – предупреждает гид.

Даже не знаю, когда успела вцепиться пальцами в бицепс Генри, но я сжимаю его руку чуть крепче, когда двухметровый аллигатор подплывает к борту лодки.

– Я не буду прикасаться к этой твари, – бормочу я.

– Не думаю, что кто-то тебе позволит, – смеется Генри.

Я не рассказала ему о новом задании. Когда разбудила сегодня утром и объявила, что мы отправляемся на экскурсию по болотам, он подумал, что я делаю это ради него. Что это маленький сюрприз в искупление моего недавнего предательства. Я не стала разубеждать Генри.

И теперь мне очень стыдно за это.

Я отпускаю его, чтобы он мог наклониться ближе к перилам, чем мне хотелось бы.

– Срань господня! – с таким восторгом произносит Генри, что меня немного беспокоит его моральное состояние. – Они великолепны! Они похожи на маленьких игрушечных динозавров!

Я смотрю на Генри так, словно он сошел с ума по дороге сюда, но друг ничего не замечает. Я могла бы, наверное, раздеться догола и лечь загорать обнаженной, а Генри все равно не посмотрел бы на меня, потому что его больше привлекают чешуйчатые твари.

Он с детства увлекался динозаврами. Когда нам было по десять лет, мы постоянно сидели в его комнате и смотрели первый фильм «Парк Юрского периода», хотя мне еще не разрешали такое смотреть. Во время просмотра Генри потчевал меня случайными фактами. Например, что зубы настоящего тираннозавра должны быть достаточно длинными, чтобы он сожрал человека, или что тираннозавр на самом деле не бегал так быстро, чтобы догнать мчащийся на полной скорости джип. Можно подумать, это делало таких динозавров менее страшными.

В тот период я больше предпочитала свой любимый фильм «У мамы свидание с вампиром».

– Довольно круто, – говорю я, стараясь держать пальцы рук и ног подальше от перил на лодке. Даже несмотря на то, что рано или поздно мне придется протянуть руку и выполнить задание.

– Довольно круто? – В голосе Генри все еще звучат те подростковые восторженные нотки, когда он, наконец, прерывает свой любовный экстаз с аллигатором, чтобы уставиться на меня. – По-моему, ты недооцениваешь его. Посмотри в эти глаза. Аллигаторы – древние и холодные, настоящие убийцы. Держу пари, они бы съели вампиров на завтрак.

– Без сомнения. – Прищуренный золотистый глаз равнодушно блуждает по мне взглядом, как будто во мне нет ничего примечательного.

Гид подвешивает над водой какой-то маленький шарик, и аллигатор прыгает за ним, хватает зубами, а затем погружается в воду.

Генри ликует.

Я достаю полароид из сумочки и фотографирую Генри.

Его лицо тут же вытягивается.

– Что такое?

– Зачем ты взяла с собой эту штуку? – Друг кивком указывает на фотокамеру, словно это какая-то ужасная штуковина, которую он даже не может назвать. – Очередное задание? Ты делаешь это для него?!

Мне хочется возразить. Я ничего не делаю для Николаса – на самом деле нет. Я думала, что ясно дала это понять прошлым вечером.

– Я просто хотела тебя сфотографировать.

– А-а-а… – Аллигатор делает еще один прыжок позади Генри, пока тот не видит. – Смотри! – указывает он на борт лодки позади меня, где аллигатор поменьше жадно смотрит на шоу.

– Ты меня сфотографируешь? – спрашиваю я и передаю Генри камеру, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, явно выдавая мои намерения.

Поколебавшись, Генри забирает у меня камеру.

Я прислоняюсь к перилам и делаю глубокий вдох.

– Не фотографируй пока.

– Он собирается уплыть.

– Я хочу потрогать его.

Генри убирает камеру от лица, где читается подозрение. Его губы уныло изгибаются. Недавно я впивалась ногтями в его руку, когда аллигаторы подплывали к лодке, а теперь хочу прикоснуться к одному из них? Генри на это не купится.

– Мой папа подумает, что это круто. – Ложь так сильно обжигает язык, что мне, возможно, придется прыгнуть в болото, чтобы боль прошла.

– Он подумает, что это круто, когда ты вернешься домой без трех пальцев?

– Уверена, он все равно будет любить меня. Просто сделай снимок, хорошо?

Генри снова подносит камеру к глазам.

Гид и остальные люди на борту сосредоточились на гигантском аллигаторе, хватающем закуску прямо в воздухе. Сейчас или никогда.

Я наклоняюсь ближе к перилам, хватаясь за них обеими руками. Пресчитываю свои десять пальцев и гадаю, смогу ли жить без трех из них. Маленький аллигатор плавает возле лодки, его глаза сосредоточены на большом аллигаторе, которому достается все угощение. Маленький тоже очень хочет перекусить.

Я откидываюсь на спинку сиденья, ощущая тошноту.

– Я не могу этого сделать.

Мне нравятся мои пальцы. Я использую их, чтобы рисовать красивые картины, или, по крайней мере, раньше использовала. Я надеялась, что снова смогу рисовать красивые картины, как только спасу папу, но если не будет хватать пальцев, я не смогу ничего нарисовать. С другой стороны, некоторые люди учатся рисовать пальцами ног – кажется, я где-то это читала. И если не спасу папу, то никогда больше не нарисую ничего красивого – только бесконечные черные дыры.

Мое лицо мокрое. Я плачу? Нет, просто вытираю одну случайную слезу. Черт возьми. Слезы постоянно готовы пролиться после прошлой ночи.

– Эй, все в порядке. Мы можем сделать другие классные снимки для твоего папы, – предлагает Генри.

– Нет… я могу это сделать.

Вспомнив, как слабо звучал папин голос, я высвобождаю печаль из своего колодца, чтобы заглушить страх. По крайней мере, мне не нужно улыбаться перед этим испытанием. Нужно только быть храброй, направить своего внутреннего ребенка, который готов буквально на все. Почти. Откуда этот ублюдок узнал, что мне не нравятся похожие на динозавров твари?!

Сделав глубокий вдох, я присаживаюсь на корточки у перил, наклоняюсь и касаюсь шершавой, скользкой спины аллигатора. Он тут же исчезает, и под моими пальцами не остается ничего, кроме воды. Я отдергиваю их назад и пересчитываю.

Генри ухмыляется.

– Получилось?

Он кивает и передает мне еще не проявленный полароидный снимок.

– Ты дрожишь? – спрашивает он.

– Нет. Вовсе нет. – Сообразив, что наши руки снова соприкасаются, я хочу отодвинуться, но Генри тянется и хватает меня, а затем переплетает наши пальцы и сжимает их, чтобы остановить мою дрожь. Кладет обе наши руки мне на колено, все время наблюдая в надежде убедиться, что все в порядке.

Это приятно.

Гид заводит двигатель, и пока мы минуем следующий участок болота, я загоняю внутрь недавно выпущенную печаль и наслаждаюсь природой. Я выполнила свою задачу, но это не значит, что мне тут же надо спрыгнуть с лодки и поплыть обратно, чтобы как можно скорее отдать фотографию.

Вторая часть экскурсии по болоту пролегает через узкий проход, густо заросший деревьями, растущими прямо из воды. Половина их корней извивается над ватерлинией. Все вокруг зеленое и темное, и нет никаких сомнений, что падение за борт означает верную смерть. Восхитительно жутко.

А потом я замечаю стаю диких енотов, меньших по размеру и с более рыжим мехом, чем у енотов в городе.

– О-о-о, они такие милые! Может, я смогу погладить одного из них?

– Фу, гадость! – морщится Генри. – У них наверняка бешенство. Они более опасны, чем аллигаторы.

Один енот встает на задние лапы, склонив голову набок, когда мы проплываем мимо. Я машу ему рукой.

– Ты серьезно махала этому грызуну?!

– Не смейся надо мной! – бью Генри в плечо свободной рукой.

– Я не смеялся. Это мило.

Я драматически округляю глаза.

– Ты признаешь, что я милая?

– Я практически уверен, что уже не раз признавал это раньше.

Веселье на лице Генри сменяется чем-то другим, чему я боюсь дать определение. Это нечто, выходящее далеко за рамки химии между нами. То, что я не хочу впускать в свою жизнь. Не сейчас. Возможно, больше никогда.

По нашим уютно переплетенным пальцам пробегает какой-то ток – возбуждающий, но с трудом переносимый.

Мы смотрим друг на друга, пока я не высвобождаю руку и не поворачиваюсь обратно к болоту, чья мутная вода внезапно кажется намного безопаснее, чем эта лодка.

– Святая корова! Ты только посмотри на яйца этого кабана!

Кабан копается в грязи прямо на наших глазах, и невозможно не заметить, что это самец.

Генри заливается смехом:

– Что ж, хороший способ сменить тему.

Я наблюдаю боковым зрением, чтобы понять, расстроен ли он, но Генри уже слегка улыбается, перегибаясь через борт лодки в попытке успеть увидеть водяную змею, на которую гид указал несколько мгновений назад.

Я приклеиваю легкую улыбку на лицо и расслабляюсь, позволяя ей сделать всю работу за меня. Если Генри и заметил, что я больше не напряжена, он не упоминает об этом. Время от времени он улыбается в мою сторону, но в этом нет и намека на наш предыдущий разговор.

Сейчас в моей жизни нет места романтике. Это только отвлечет меня от поставленной цели. Я не могу не думать о том, как наслаждалась романтическим моментом прошлой ночью, когда холодные пальцы Николаса отслеживали пульс на моей шее, но это другое. С ним я притворяюсь. С Генри же все по-настоящему.

Когда наша лодка причаливает, он протягивает руку, чтобы помочь подняться. Хотя такая помощь мне, конечно, не нужна, я принимаю его руку как предложение мира. Друзья помогают друзьям сойти с лодок.

Все идет хорошо, пока мы не возвращаемся в автобус и я не замечаю фотографию, все еще зажатую в моей руке. Поднимаю ее и вижу свою размытую руку и темную тень в воде, которая совсем не похожа на аллигатора. По фотографии непонятно, что я к нему прикасалась.

Внутри все обрывается, и я готова разрыдаться во второй раз за день.

К счастью, Генри этого не замечает. Он превратился в ботаника, зачитывая на телефоне забавные факты про аллигаторов, которые, по-видимому, стали его новым увлечением.

По возвращении в город мы направляемся в книжный магазин якобы для следующего задания. Войдя в дверь, я слегка качаю головой Рут и молюсь, чтобы она поняла намек и не упомянула, что я уже была здесь этим утром.

Она, как всегда, выглядит бодрой в розовом льняном платье и маленькой белой шали, но я замечаю складку беспокойства на ее лбу, когда направляюсь в раздел поэзии. Генри спокойно болтает с ней, поэтому я снимаю книгу с полки и помещаю свою фотографию между страницами, надеясь, что даже размытого изображения будет достаточно. Не знаю, что буду делать, если провалю задание. У меня нет денег, чтобы отложить возвращение домой, и я беспокоюсь, что у папы почти не осталось времени. К тому же я никогда не пропускала ни одного дня рождения папы и не собираюсь пропускать сейчас, даже если планирую, что у него их будет бесконечное количество.

– Что ты делаешь?

Я захлопываю книгу, но Генри выхватывает ее и открывает на вложенной фотографии.

Его обычно теплое выражение лица становится холодным, когда он закрывает книгу и возвращает мне, держа двумя пальцами, как нечто ядовитое.

– Ты солгала, – ровным голосом говорит Генри, глядя поверх моей головы, а не прямо на меня.

– Я действительно думала, что тебе все понравится.

Он издает резкий, сердитый горловой звук.

– Понравится быть обманутым?!

– Нет, аллигаторы. Я бы поехала туда с тобой даже без этого задания. – Я тянусь к его предплечью, однако Генри отступает от меня.

– Но ты не поехала туда просто так!

– Прости, – качаю головой, – я же говорила тебе, что сделаю все для спасения отца.

– Это я знаю. И согласен, иначе меня бы здесь уже не было, но ты могла бы рассказать про задание, и мы все равно хорошо провели бы время. Почему ты солгала? В чем смысл?

Я колеблюсь, прикусывая верхнюю губу, чтобы не выдать правду: я хотела сделать его счастливым. Увидев задание, я сразу подумала о том, как сильно это понравилось бы Генри. Я не рассматривала это как еще одно препятствие, которое нужно преодолеть, чтобы спасти папу. Я видела в этом способ заставить Генри улыбнуться. Но не могу сказать ему об этом… потому что не могу открыть эту дверь.

Я выбираю легкий выход.

– Тебе бы так же сильно понравилась эта экскурсия, если бы ты знал, что за всем стоит Николас?

Генри пожимает плечами и вглядывается в мое лицо, как будто знает, что это не вся правда, но я превращаюсь в пустой холст и не выдаю своих мыслей.

– Прекрати думать только о себе. – Мои слова жестоки, и я произношу их с обычной холодностью. Возможно, эти задания дополнительно учат меня быть такой же злобной, как вампиры.

На щеке Генри дергается мышца, а затем он отворачивается. Я не препятствую. Он не может рассчитывать, что я предпочту его в этой ситуации. Генри продолжает мысленно соперничать с Николасом, но Николас – не что иное, как способ спасти отца. И когда встанет выбор между перспективой ранить чувства Генри и возможностью спасти папу, я разорву чувства Генри на части со всей безжалостностью аллигатора и без всякого сожаления.

Ну, может быть, с небольшим сожалением. Я добавляю это чувство в свой колодец акварели – жгучий оранжевый цвет солнца прямо перед заходом.

Глава 15

Меня окружают чудеса. Я полон сомнений, страхов.

На ум мне приходят странные вещи, в которых я не посмею признаться и себе самому.

Дракула Брэма Стокера

Генри не вернулся в наше съемное жилище, и я не стала выяснять, куда он пошел. Позднее тем же вечером, отправившись в книжный магазин, я замечаю, какое одиночество может навеять Новый Орлеан. Здесь почти никто не ходит по улицам в одиночку, и даже если у вас нет компании, очень легко повернуться и пообщаться с кем-то рядом. Однако я не могу заставить себя сделать это. Внутри слишком много боли, чтобы открывать рот и наслаждаться бессмысленным разговором. Мой колодец переживаний этого не позволит. Сдерживание чувств поглощает все мои мысли. Я считаю трещины на тротуаре, чтобы отвлечься, но, насчитав сотню, сдаюсь, потому как из-за этого иду чертовски медленно, а книжный магазин закроется раньше, чем я туда доберусь.

– Ты выглядишь грустной.

На этот раз его голос не заставляет меня подпрыгнуть, но сердце все равно сжимается. Я поворачиваюсь и вижу Картера, стоящего под вычурным газовым фонарем. Тени играют на его лице – держу пари, он специально так встал. Выглядит очень жутко.

– Доложишь об этом Николасу?

Картер пожимает плечами.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь я.

– Наблюдаю.

– Чего ты хочешь? – вздыхаю я.

– Ничего. Всего. Мои желания постоянно меняются. – Картер выглядит задумчивым, как будто потерялся в прошлом или будущем. Или, возможно, прошлое и будущее слились для него воедино.

Интересно, смогу ли я вытянуть из него что-нибудь, пока он в таком состоянии?

– Как давно вы с Николасом знаете друг друга? Ты всегда шпионил за другими по его просьбе?

Взгляд Картера возвращается ко мне, и его глаза внезапно сужаются так, что у меня по коже бегут мурашки.

– Разве не во всех стаях хищников есть свои лидеры и приспешники? Я выполняю грязную работу. – Картер подносит руку к лицу и осматривает ногти, как будто на них что-то осталось. Не могу разглядеть в темноте, есть там что-то или нет, и от этого мне только страшнее.

– У всех нас свои роли, – продолжает он. – Тебе, пожалуй, следует вернуться к своей.

Картер жестом указывает вдоль по улице, и на этот раз меня не нужно просить дважды. Я не собираюсь снова умолять его обратить меня. Если существуют плохие вампиры и хорошие, то я знаю, кого к какой категории отнести.

На ходу я оглядываюсь через плечо, но Картер уже исчез.

– Привет, Рут! – окликаю я, когда наконец проскальзываю в дверь книжного магазина, мысленно готовясь объяснить, почему Генри снова не со мной.

– Ожидала кого-то другого? – Николас развалился в кресле Рут, откинулся назад, балансируя на двух ножках кресла, и закинул ноги в тяжелых черных ботинках на ее стол.

– Сдается мне, Рут не понравится, когда она увидит твои ноги на своем столе.

– Доложишь ей про меня?

Я не отвечаю, сохраняя небольшую власть над ним.

В ответ на мое молчание Николас ухмыляется и сбрасывает ноги со стола, а затем наклоняется вперед, чтобы разглядеть пустой дверной проем позади меня.

– Где твой парень?

На секунду я замираю, думая, что он имеет в виду Картера, но нет – по напряженному выражению его лица я понимаю, что речь о Генри.

– Он не мой парень. – Я закрываю дверь.

– А, превосходно. – Его губы по-звериному изгибаются, и у меня сводит живот. Я изо всех сил пытаюсь расслабиться.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нравится управлять книжным магазином в свободное время. Бессмертие становится скучным без цели.

Я вздыхаю.

– Конечно же, я ждал тебя.

– Устал от книги? Просто собираешься дать мне ответ?

– Не совсем. – Николас кивком указывает в сторону раздела поэзии.

– То есть я по-прежнему вынуждена играть в эту игру, когда ты сидишь прямо передо мной?

– Кто-то сегодня капризничает.

На это я не отвечаю. В конце концов, я должна быть полна радости, а то, что готово сорваться с губ, больше похоже на радость, которая умерла и вернулась в виде зомби.

Со слегка чрезмерным азартом я снимаю книгу с полки, и Николас за спиной хихикает, потому что, разумеется, последовал за мной. Он пришел, чтобы увидеть свою игру в действии.

Сначала я читаю стихотворение.

Привидение

Дикий зверь с неземным сияньем глаз

Я войду к ней в спальню в поздний час.

Окруженный толпою теней,

Я в ночи прижмусь ласково к ней.

Я ее, мою страсть, одарю

Поцелуем под эту луну

И холодной змеей обовью,

Как могилу, зазнобу свою.

А как солнце развеет туман,

Опустеет твой душный капкан

И холодным до тьмы простоит.

Нет, не нежностью я покорю

Красоту, жизнь и юность твою.

Страх тебя победит.

Шарль Бодлер

– Ах, одно из моих любимых! – Николас стоит так близко, что я подпрыгиваю, и он тихо смеется в ответ.

Я оборачиваюсь и пристально смотрю на него.

– Ты пытаешься напугать меня? Угрожать победить девушку страхом – это не очень-то романтично.

– Ты боишься, Виктория?

Я высвобождаю тоненькую струйку страха внутри – глубокий, пульсирующий фиолетовый цвет. Мы остались одни после закрытия в книжном магазине, расположенном на тихой улочке, по которой мало кто решился бы прогуляться в это время ночи. Но страх – пожалуй, самая легкая эмоция, которую можно контролировать, когда это действительно необходимо. Я убираю его обратно.

– Нет. Вообще-то, я испытываю большое облегчение. Я сомневалась, дашь ли ты мне очередную подсказку. Фотография с аллигатором плохо получилась.

– Главное – это настрой.

– Отлично. Настрой из меня так и брызжет.

– Ты такая забавная.

– Рада угодить.

– Именно этого я и боюсь, – внезапно становится серьезным Николас.

– Что ты имеешь в виду?

– Боюсь, ты показываешь мне то, что я хочу увидеть, и говоришь то, что хочу услышать, не чувствуя этого по-настоящему здесь. – Он похлопывает меня по груди прямо под шеей.

– В ключице?

– Видишь… ты вновь прикрываешься юмором как щитом.

– Я просто забавная девчонка.

– Докажи, что я ошибаюсь. – Николас указывает на еще не прочитанную записку в моей руке. Я разворачиваю ее.

«Накинь лассо на Дженни на пони».

– Что это вообще значит?

– Увидишь. Вот для чего я здесь. – Он стоит, сцепив руки за спиной, и ждет, когда я приступлю к заданию, но я уже к нему приступила.

– Показывай дорогу.

Мы вновь на трамвайной линии, и на этот раз я заставляю Николаса сесть у окна, чтобы самой избежать ветвей-убийц. Проезжая мимо дома, который мы с Генри недавно ограбили, я не могу не ерзать.

– Тебе неудобно? – спрашивает Николас.

– Ты же вернул украденные вещи, верно?

– Конечно. За кого ты меня принимаешь – за монстра?! – Его зубы сверкают.

– Лучше бы тебе быть им.

Он хихикает.

Мы выходим из трамвая перед массивной кирпичной церковью, с трудом различимой на фоне пурпурного ночного неба. На секунду мне приходит в голову пугающая мысль, что сейчас придется украсть оттуда святую воду, но Николас проходит мимо церкви, даже не взглянув на нее, и меня охватывает беспокойство, что он не может вынести одного вида святыни.

Однако я останавливаюсь перед церковью. Я испытываю искушение проверить Николаса – придумать причину, чтобы попасть внутрь, – но если вампиры не могут входить туда, то невежество будет моей лучшей защитой от того, как разозлится папа. Я не знаю наверняка, чего он хочет, был ли серьезен, когда просил найти ему вампира, но если превращу папу в существо, которое не может вынести вида чего-то настолько важного, он обидится на меня весь остаток вечности.

Может, лучше заранее все узнать? Я едва не окликаю Николаса, чтобы спросить напрямую.

Но ведь я не собираюсь превращать папу в вампира без его согласия, а он захочет знать все, что знаю я. Если ничего не будет известно наверняка, то у меня больше шансов, что он согласится.

Ведь как жить дальше, если папа откажется? Если он скорее умрет и оставит меня одну, чем станет вампиром, как я смогу с этим жить? Проведу вечность наедине с этими мыслями?

– Красиво, не правда ли?

Я не услышала, как Николас подошел, но теперь он стоит рядом и смотрит на церковь с чем-то вроде благоговения на лице.

– Я бы отвел тебя внутрь, но они уже закрылись на ночь.

Меня охватывает такое сильное облегчение, что я едва сдерживаюсь от рыданий.

– Ты беспокоилась об этом, – мягко замечает Николас.

– Да, – шепотом отвечаю я, и в одном этом слове больше искренности, чем во всех моих предыдущих признаниях Николасу.

– Это мифы, – говорит он, а затем хватает меня за руку. – Пойдем.

Он ведет меня в кампус Тулейнского университета, мимо массивного каменного здания, достойного статуса замка. Фонарные столбы с идеально круглыми шарами наверху освещают все вокруг, так что, если прищуриться, они кажутся парящими в воздухе лунами.

– Это великолепно, – шепотом сообщаю. Я могла бы проводить здесь часы за рисованием, стремясь запечатлеть это ночное чудо. Оглядываюсь на самое большое здание, но Николас останавливает меня.

– Посмотри вверх, – предлагает он, и я выполняю просьбу.

Не в силах сдержаться, я ахаю, как ребенок, впервые увидевший снег. Над моей головой с ветвей свисают тысячи бусин, похожих на разноцветные виноградные лозы. Одинокий фонарный столб стоит прямо под деревом, освещая бусины радужным сиянием. Я попала в сказку, и это вызывает острую боль в груди – я больше не верю в сказки, но на одну секунду, взглянув вверх, снова в них поверила. Возможно, я смогу зацепиться за эту мысль.

– Ну вот, – говорит Николас, – это я и искал. Это выражение твоего лица, которое говорит, что все в мире возможно, если только поверить. – Он протягивает руку и проводит ладонью по моей щеке. – Куда делась эта девочка?

– Она выросла и улетела, как и все остальные. – Я указываю на дерево. – Отправилась жить в сказочную страну вместе с другими прекрасными созданиями.

– Что ж, возможно, я смогу вернуть ее тебе.

Николас с ухмылкой делает шаг назад, затем приседает, подпрыгивает и срывает нитку розовых бусин с одной из ветвей. Вновь подойдя ко мне, надевает бусы мне на шею. Я не могу удержаться от легкой улыбки. Николас наклоняет голову и внимательно изучает выражение моего лица.

– Тебе нужно больше.

Он вновь прыгает за бусами вокруг дерева, захватывая эти маленькие кусочки магии и утаскивая их на землю, чтобы передать мне. Я разглядываю разноцветные нити на фоне своей рубашки и почему-то, вопреки всем опасениям, не ощущаю их вес на груди. Я даже смеюсь, и бусы танцуют в такт движению моей груди.

– Мне же не придется ходить в этом всю ночь, не так ли?

– Ну, я бы не отказался, раз ты сама предложила, – приподнимает бровь Николас.

Я снова смеюсь, громко и пугающе, и мне так хорошо в этой маленькой стране грез. Когда Николас берет меня за руку и собирается увести, я не хочу уходить, но он говорит, что это еще не все, и мне нравится его обещание. Ощущая тяжесть бус на шее, я меньше чувствую тяжесть на сердце. Когда возвращаюсь на трамвае в центр города, ветерок, дующий в окно, угрожает унести меня прочь.

Я чувствую, что Николас наблюдает за мной, и понимаю: он видит то, что хочет, и это освобождает меня от чувства вины за мимолетное счастье, ведь счастье – неизбежное зло. Кроме того, я неискренна. Я по-прежнему ношу маску, но на этот раз более плотно прилегающую к моей коже.

Я позволяю себе погрузиться в это фальшивое счастье, яркое, неестественно желтое.

В итоге мы идем к Французскому рынку, мимо «Café Du Monde», до того места, где дорога раздваивается, образуя странный треугольный островок, окруженный проезжей частью.

Николас указывает на золоченую статую женщины, сидящей на лошади.

– Это Жанна д’Арк. Мы зовем ее «Дженни на пони».

Я не верю своим ушам.

– И ты хочешь, чтобы я набросила на нее лассо? Где мне его взять?!

Дьявольская ухмылка появляется на лице Николаса, когда он теребит бусы на моей шее, проводя пальцами по нитям.

– Я бы сказал, что у тебя есть около тридцати попыток.

Мы переходим улицу и останавливаемся у статуи. Огни в темноте придают ей расплавленный, тающий вид, как будто Жанна завладела пламенем, в котором ее хотели сжечь, и использовала его, чтобы переплавить себя в богиню. Знамя, которое она держит над головой, едва не колышется в сиянии улицы.

– Это правда необходимо?

Я не сторонник вандализма. Хотя, похоже, на шее Жанны уже красуются бусы, оставшиеся от Марди Гра.

– Она – символ настойчивости и решимости. Она достойна того, чтобы получить частичку тебя на память.

– Она умерла на костре.

Николас пожимает плечами, глядя на Жанну с мрачным уважением.

– Иногда неважно, как именно человек умер.

От его слов у меня перехватывает горло, и я снимаю одно из своих внезапно потяжелевших ожерелий, чтобы немного ослабить напряжение.

Замахиваюсь и бросаю бусы. Они с таким громким звоном щелкают статую по носу, что я вздрагиваю. Следующей я выбираю оранжевую нитку бус. Она ударяется о флагшток и падает на землю.

– Похоже, в детстве ты никогда не играла в подвижные игры, – говорит Николас.

– Заткнись.

Я смотрю на свою охапку бус. Нужно выбрать самые подходящие. Цвет, который ощущается как надежда. Я выбираю весенне-зеленый, даже несмотря на то, что бусы истрепаны непогодой. Это не имеет значения. Надежда тоже изнашивается.

– Эй!

Я подпрыгиваю от неожиданности. На другой стороне улицы остановилась полицейская машина. Женщина высовывается из окна.

– Что это вы там делаете?!

Николас медленно поворачивается ко мне.

– Последняя попытка. Не промахнись.

Когда хлопает дверца машины, я делаю шаг назад, прицеливаюсь в позолоченную голову Дженни и отправляю бусы в полет. На секунду обвив голову статуи, бусы соскальзывают вниз по шее и падают ей на грудь.

– Есть! – Я подпрыгиваю и потрясаю кулаком в воздухе. Бусы на моей груди звенят.

– Быстро уходим! – Николас перехватывает мой кулак своими длинными пальцами и увлекает меня за собой. Мы бежим по улице через закрытый Французский рынок, мимо прилавков, накрытых брезентом в ожидании следующего дня. Как только переходим на другую сторону, Николас замедляет шаг и оглядывается назад.

– Похоже, мы оторвались от погони.

– Ты это видел?! – Не могу отдышаться. Я не фантастическая бегунья. Мое сердце бьется слишком быстро, а легкие трепещут. Но есть особый кайф в том, чтобы испытывать такие перегрузки. Это избавляет от всего, кроме физических ощущений, и все проблемы отступают перед необходимостью продолжать дышать.

Николас молчит. Слегка отдышавшись, я выпрямляюсь, и он наблюдает, как тяжело поднимается и опускается моя грудь. Я пытаюсь задержать дыхание, чтобы остановить это, но в итоге дышу еще глубже. Мы стоим на углу пустой улицы, Николас делает шаг ко мне и убирает взмокшую от пота прядь волос с моей щеки.

– Ты прекрасна, – произносит он.

И даже несмотря на то, что моя одежда липкая от пота, я впитываю его слова и верю им.

Его кончики пальцев скользят по моим разгоряченным щекам к шее, а затем вплетаются в висящие там бусы. Николас очень осторожно тянет их к себе, и я следую за ними, становясь все ближе и ближе к его груди, которая подозрительно неподвижна, учитывая, что мы только что пробежали полкилометра.

Я поднимаю голову, и его губы растягиваются в улыбке.

– Чего ты хочешь от меня прямо сейчас?

Я приоткрываю губы с целью повторить то же самое, что говорила все это время. Я хочу, чтобы Николас открыл мне секрет своего бессмертия. Хочу быть похожей на него. Но слова застряли в горле. Я не могу их произнести. Дыхание Николаса согревает мое лицо, а в голове – только туман без красок, невесомость, и я хочу, чтобы все так и оставалось.

– Я хочу поцеловать тебя, – отвечаю.

Николас тянет за бусы, пока я не прижимаюсь к нему. Он опускает голову, а я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до губ. Они медленно и мягко ласкают, нежно баюкают мои. Он перебирает пальцами бусы, все крепче сжимает их, притягивая меня к себе настолько близко, что я осознаю, как сильно бьется мое сердце о его грудную клетку. Я сжимаю пальцы вокруг шеи Николаса и притягиваю его ближе, прикусываю его нижнюю губу. Он с силой натягивает бусы, на мгновение пережимая мне горло, так что я задыхаюсь и отшатываюсь назад.

Николас выпускает из пальцев бусы, и они звенят между нашими телами. Положив большие пальцы мне на шею, он проводит по трахее, а я смотрю в глаза, почти черные в сумраке ночи. Его большие пальцы путешествуют по моей шее; Николас наклоняется и оставляет поцелуй в ложбинке на моем горле. Затем его губы движутся вверх, и мой пульс учащается от его прикосновения, но я не отстраняюсь. Осторожно прикусывая зубами нежную кожу шеи, Николас поднимается вверх, пока его губы не упираются в пульсирующую жилку. Он медлит. Мои пальцы сжимаются в его волосах, и он резко втягивает воздух, когда я притягиваю его ближе. Ближе. Он выходит из транса, и его губы возвращаются к моему горлу. Трепет сердца заглушает все остальное, и когда Николас вновь целует меня в губы, я погружаюсь в этот поцелуй, растворяюсь в его эмоциях, делая их своими.

Мое желание состоит из красного с фиолетовым оттенком страха с прожилками желтого счастья – настоящего счастья, а не фальшивого. Прежде я лишь для самоуспокоения твердила себе, что это подделка. Я потеряла контроль над своим колодцем. Николас черпает оттуда цвет ведрами.

Мимо по одной из никогда не высыхающих луж проезжает машина, забрызгав нас водой, и внезапно я возвращаюсь в сознание и понимаю, что натворила – позволила себе жить настоящим моментом. Я позволила себе чувствовать то, что сейчас не имеет смысла в моей жизни.

Пальцы Николаса снова сжимаются вокруг моих бус, словно он чувствует, что я отдаляюсь, и хочет удержать, но я уже шагнула назад, и ожерелье между нами натягивается. Николас осторожно кладет их обратно мне на грудь.

Я думала, что будет легко притворяться перед ним, показывать внешнее счастье, совсем не испытывая радости внутри. Но я обманываю не только Николаса. Я обманываю себя. Он пробуждает во мне что-то настоящее – трепет приключений и опасностей, бешено стучащий пульс страстного желания. И когда сердце заколотилось, это затмило все остальное: мою связь с Генри и даже папу. Я мысленно рисую отца – это расплывчатый набросок углем, который со временем тускнеет. Я цепляюсь за этот образ, позволяя ему вытащить меня обратно из мимолетного счастья.

Николас был прав с самого начала – даже несмотря на боль, я способна чувствовать настоящую радость. Но не хочу этого делать.

– Мы можем закончить на сегодня? – спрашиваю я.

– Конечно, – соглашается Николас. – Я не хотел заставлять тебя…

Он не заканчивает предложение, наверное, потому что понятия не имеет, что со мной не так. Он не знает о моем отце.

Я протискиваюсь мимо него и ухожу в ночь. Николас больше ничего не говорит, но я чувствую, как он идет за мной. На улицах шумно, и мне приходится на ходу уворачиваться от компаний пьяных мужчин, так что я благодарна Николасу за заботу. Остановившись на пороге своего дома, я поворачиваюсь и успеваю только заметить его силуэт, скрывающийся за углом.

В глубине души мне хочется окликнуть его, позвать обратно. Я убеждаю себя, что причина лишь в желании спросить: удовлетворило ли Николаса то, что я на мгновение забыла о своем горе, – но предательница внутри меня просто жаждет вновь пережить с ним бурю эмоций.

Я поворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице в квартиру, перепрыгивая через две ступеньки за раз и двигаясь так быстро, что мышцы горят к тому времени, как я достигаю двери.

Хорошо. Я заслуживаю этой боли.

– Долго ты где-то бродишь, – ворчит Генри с дивана, когда я вхожу в квартиру.

Меня так и подмывает шутливо ответить «спасибо, папочка», но это вряд ли было бы смешно, учитывая обстоятельства.

Вместо этого я предпочитаю промолчать.

Генри садится ровно и будто бы изучает меня с ног до головы.

– Судя по всему, тебе было весело, – делает вывод он, и у меня внутри все сжалось. Генри не ошибся. Я веселилась, чувствовала себя легкой, свободной и живой так, как не чувствовала уже несколько месяцев. Я выпустила на свободу все яркие цвета и теперь не могу помешать остальным тоже вырваться наружу.

Счастье требует равной доли печали.

Я позволила себе быть яркой, розовой, золотистой в сумерках ночи и теперь погружаюсь в море голубых тонов хандры, которые не могу отделить.

Иду в свою комнату и закрываю дверь.

Глава 16

Грустные песни цепляют за живое, не так ли?

Девушка возвращается одна ночью домой

Утром я выскальзываю из постели и направляюсь в книжный магазин, радостно здороваясь с Рут по пути в отдел поэзии. Вероятно, почувствовав какие-то изменения, женщина провожает меня взглядом поверх очков, но ей хватает ума не задавать вопросов. Я фотографирую стихотворение, беру записку и возвращаюсь домой под свое ярко-розовое одеяло, даже не потрудившись прочесть ни то, ни другое.

Честно говоря, я не уверена, что могу продолжать играть, но уже прошла столько испытаний и стольким пожертвовала… Сегодня суббота, а значит, осталось три дня. Сколько еще заданий Николас для меня придумал?

Я разворачиваю записку.

«Я никогда не встречал никого столь решительного, как ты. Дженни – ничто по сравнению с тобой. У твоей истории будет другой конец. Я хочу, чтобы весь мир увидел эту решимость. Твоя задача на сегодняшний вечер: спеть с джаз-бэндом».

Я очень боюсь сцены. В детстве очень хотела стать артисткой, но каждый раз, выходя на сцену, превращалась в камень. Но теперь меня это даже не смущает. Я могу победить страх.

Место и время указаны ниже, в конце записки.

Мне нечего делать до вечера, и это кажется такой пустой тратой времени… Я предпочла бы выполнять очередную глупую задачу, чтобы занять свой разум, это дало бы мне по меньшей мере иллюзию прогресса. Мне не нравится бездельничать в отпуске, пока я нужна своей семье.

Я открываю фотографии на своем телефоне, чтобы отвлечься стихотворением.

Вселенная

Как невеста днем нежна, красотой манит меня,

Но всю ночь, как луна, так изменчива она:

Отвратительна, грязна,

Клубком змей оплетена.

Днем манит меня гулять, спелые фрукты собирать,

Сладкий аромат цветов вдыхать.

Ночью скалится, как хищник

Бессердечный, крови ищет.

Днем притворно хороша, ночью искренне страшна,

Тянет когти и рога, насквозь чтоб пронзить меня.

Разве это верный друг, если хочется ему

Жизнь и молодость мою?

Если тащит меня в ад?

Кристина Розетти

Это стихотворение пугает меня. Кто из нас хищник: Николас или я? Что, если это я играю с ним?

Откидываюсь на спину и закрываю глаза, но от этого мысли только сильнее роятся в голове. Я распахиваю глаза и начинаю считать удары сердца, но это лишь наводит меня на мысль, каково было бы вообще не иметь его – быть нежитью или просто мертвой. Интересно, бьется ли сердце у Бога, или он как вампир, питающийся энергией каждого существа на земле? Хотела бы я спросить папу, что он думает о такой трактовке, но вряд ли ему понравилась бы моя теория о том, что Бог может быть вампиром.

Я перехожу к подсчету деревянных досок на потолке, но рано или поздно мне придется признать тот факт, что прошлой ночью я позволила своему колодцу открыться. Теперь эмоции просачиваются наружу, как вода из протекающего крана, который нужно починить, но я понятия не имею, как.

Мне нужно восстановить контроль над эмоциями. Единственный способ победить – скрыть свою печаль, а для этого нужно скрыть все остальное.

Я черпаю силы, думая о папе, – но не о том, что он болен, а обо всех случаях, когда он становился моей опорой. Например, однажды я поскользнулась, взбираясь на горку вопреки запретам мамы, и сломала руку. Пока я плакала, а мама кричала, папа спокойно подхватил меня, как будто ничего не случилось, и усадил в машину, как обычно. Ощутив его спокойствие, я перестала плакать и теперь могу сделать то же самое.

Самое сложное – сдерживать эмоции, которые уже просочились наружу и оставили водянистые пятна. Сначала я пытаюсь усмирить счастье, контрастный, полупрозрачный желтый цвет. Я испытала его прошлой ночью, бросая бусы на статую. Представляю, как некогда круглое и веселое папино лицо искажает боль, и счастье безропотно уходит обратно в колодец.

Печаль усмирить сложнее. Она колышется и перетекает, как синева моря, прячась в изгибах моих вен. Есть искушение позволить ей остаться, но это означало бы капитуляцию. Я выдавливаю печаль из себя, представляя папу, вечно здорового, благодарного за то, что я сохранила веру в чудо и пошла на риск ради него, и печаль отступает от моей решимости.

Труднее всего избавиться от чувства вины. Оно серое и неуловимое, как грозовая туча, и отказывается прятаться вместе с другими цветами. Вина разъедает меня, превращая внутренности в облако удушающего тумана. И поскольку не могу отгородиться другими цветами, я позволяю ему остаться. В конце концов, Николас сказал, что не хочет дарить мне вечную жизнь, потому что я грустная. Он не упоминал о чувстве вины.

Я барахтаюсь в этом чувстве вины до тех пор, пока не наступает пора собираться.

Я выбираю белое хлопчатобумажное платье с нежно-голубыми вертикальными полосками и подчеркивающим талию большим сизым бантом. От влажного воздуха волосы лежат волнами, и я наношу легкий макияж. Улыбаюсь своему отражению. Я воплощение воздуха и легкости, и никто, глядя на меня такую, никогда не заподозрит дыру в моем сердце.

Когда выхожу из своей комнаты, Генри уже нет. Я стараюсь не акцентировать на этом внимание. Позволяю туману скрыть и это чувство тоже.

Джаз-клуб совсем не похож на то шумное, декадентское место, где я впервые встретила Николаса. Атмосфера здесь классная, простая и непринужденная: классический деревянный бар, выцветшие зеленые стены, покрытые эклектичными произведениями искусства, которыми я могла бы любоваться весь день, крошечная сцена, установленная перед окном, выходящим на улицу, и несколько маленьких столиков и стульев.

Я удивлена, увидев Николаса в светлых джинсах и серой футболке. Он сидит, откинувшись на спинку деревянного стула, и потягивает пиво. Его кудри лежат мягкими и естественными волнами. Когда Николас улыбается мне, небольшой прилив желания, горячий и красный, вспыхивает сквозь мой туман. Николас берет со стола розовую розу, завернутую в золотистую оберточную бумагу, и протягивает мне.

– Мой любимый цвет… – Я обхватываю ладонью гладкий, лишенный шипов стебель.

– Я так и предполагал. – Улыбка Николаса более застенчивая, чем когда-либо прежде. Что-то сдерживает его обычную самоуверенность.

– Зачем ты это делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – Его улыбка исчезает.

Я помахиваю цветком перед его лицом.

– Ухаживаю за тобой, конечно. Разве за тобой раньше не ухаживали? – с серьезным видом интересуется он.

Я думаю о Генри.

– Пожалуй, нет. Но зачем все это?

Николас мог бы просто укусить меня в шею, дать мне свою кровь и покончить с этим, или же прогнать и никогда больше не думать обо мне.

– А должна быть какая-то причина?

– На все есть своя причина.

– Верно. – Николас колеблется, прищурив глаза, ища во мне что-то, чего я, вероятно, не могу ему дать.

– Если я обращу тебя, мы будем связаны на очень долгое время. Было бы восхитительно, если бы мы сблизились.

– О-о-о… значит, я тебе вроде как нравлюсь?

Николас ухмыляется, и это оживляет во мне крошечную частичку радости, которую чувство вины тут же безжалостно поглощает.

Я пытаюсь изобразить улыбку, чтобы скрыть это. Но мышцы лица протестуют. Они очень, очень устали.

– Виктория? – Выдвинув для меня стул, Николас делает паузу и смотрит на опущенные уголки моего несговорчивого рта. Его губы тоже огорченно кривятся.

Черт! Почему у меня больше не получается притворяться?!

Николас начинает говорить, но тут кто-то за моей спиной многозначительно откашливается.

Я оглядываюсь и вижу Генри, который стоит, засунув руки в карманы, с таким видом, словно уже пожалел о своем решении подойти.

Его взгляд мечется между мной и моим собеседником.

Николас молча и с невозмутимым видом ждет, положив руку на мой стул.

– Как ты меня нашел?! – удивляюсь я.

Щека Генри дергается. Он смотрит на свои туфли, а затем – на музыкальную группу, расположившуюся рядом с нами.

Он явно ожидал от меня другой реакции.

– Рут подсказала.

Николас наконец нарушает свое гробовое молчание и ворчит, что никогда больше не будет доверять Рут.

Я бросаю на него свирепый взгляд, и он умолкает.

– Может, мне подвинуть еще один стул? – предлагает он елейным голоском.

Я поворачиваюсь обратно к Генри.

– Прости меня, – говорит он.

– И ты меня прости, – отвечаю я.

Мы оба не уточняем, за что извиняемся. Это напоминает мне о том, как легко мы ссорились в детстве и тут же прощали друг друга без долгих извинений.

Генри оттягивает пальцем воротник своей белой рубашки и так нежно улыбается, что мне хочется шагнуть вперед и позволить его длинным рукам обнять меня. Но тут Николас за моей спиной прочищает горло… или рычит, точно не могу сказать.

– Придвинь еще стул, – говорю я ему.

Николас пододвигает стул так, что его ножки скрежещут по бетонному полу, и ставит немного дальше, чем два других. Усаживаясь посередине, я сопротивляюсь желанию закатить глаза. Николас занимает ближайший ко мне стул, а Генри – самый дальний и перемещается ближе.

Генри поднимает розу со стола и снова роняет ее обратно.

– Что это?

– Некоторые из нас знают, как обращаться с леди. – Николас кладет руку на спинку моего стула.

Генри фыркает.

– То есть дарят ей нежеланные подарки вместо желанных? – Он наклоняется вперед, оказавшись почти лицом к лицу с Николасом. – Или ты просто не можешь дать ей то, чего она на самом деле хочет?

Рука Николаса на моей спине напрягается.

Я не могу позволить Генри отпугнуть его.

– Мальчики! – говорю я, потому что они определенно ведут себя не как мужчины. И если бы не необходимость выполнить следующее задание, я бы ушла и оставила их здесь рычать друг на друга, потому что это точно не принесет мне никакой пользы. – Когда музыканты начнут играть?

Участники группы расселись, настроили инструменты и готовы к выступлению.

– Как только ты скажешь, – ухмыляется Николас.

– Ты собираешься петь?! – Генри корчит гримасу, выражающую нечто среднее между шоком и ужасом. Я могу его понять.

– Я очень хорошо пою.

– Я помню. Но когда ты исполняла соло на концерте во втором классе, песню пришлось три раза включать сначала, прежде чем ты все же исполнила ее.

– Вот спасибо за напоминание.

Генри прикусывает нижнюю губу, а затем смеется.

– Прости. Я лишь хотел сказать, что полностью, на сто процентов верю в тебя.

– Немного чересчур, тебе не кажется?

Генри накрывает мою ладонь своей и быстро сжимает ее, в то время как Николас хватает меня за другую руку, чтобы отвести к музыкантам и представить барабанщице Джеде, саксофонисту Патрику и контрабасисту Дензелу.

– Какие песни вы знаете? – интересуюсь я.

– Скажи название, и мы ее сыграем, – отвечает Дензел, широко улыбаясь и наигрывая несколько нот на контрабасе.

За его спиной Джеда качает головой, и я понимаю, что она мне уже нравится.

Я поворачиваюсь, чтобы посоветоваться с Николасом, но он уже вернулся и сидит за столом с Генри, а мой пустой стул стоит между ними. Придется решать самостоятельно.

Я на мгновение прикусываю губу.

– «She’s Not There» группы The Zombies?

Естественно, мы с папой оба любим группу The Zombies и слушаем их песни. В конце концов, зомби недалеко ушли от вампиров, так что фильмы о них мы, само собой, тоже смотрели.

– Хорошо, – кивает Джеда.

Я сияю от счастья, приказывая чувству вины внутри отступить, – я делаю это ради папы, а не ради себя. Чувство вины нашептывает мне в ответ, что я лгу. Что мне все это время было весело. Что я ничего не делала ради папы – это была тонко завуалированная попытка избежать вынужденной необходимости смотреть, как он умирает.

Я дрожу, но не от страха сцены.

Но когда нарастает глубокий гул контрабаса, все же поворачиваюсь, сжимая холодный микрофон обеими руками. Саксофон подключается и вторит мелодии, в то время как барабан отбивает ритм за моей спиной. И когда саксофон замолкает, я понимаю, что пора вступать, и начинаю петь. Пела я всегда на октаву ниже, чем привыкла говорить, и это всегда беспокоило меня, но сейчас я спокойна на этот счет. Мне и так есть чего бояться, и выход на сцену сейчас – не самое страшное.

На первой строке мой голос дрожит. Некоторые люди в баре оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, но я слишком сосредоточена на Николасе и Генри. Оба улыбаются, но их челюсти напряженно сжаты, скулы резко обозначены. Внутри меня все переворачивается.

Я закрываю глаза и растворяюсь в песне, пока не дохожу до строчки о том, что девушка мертва внутри, хотя внешне выглядит прекрасно.

Потому что я мертва. Настоящая я существовала полгода назад, до того, как заболел папа. Сейчас у меня внутри живо лишь чувство вины, и я боюсь расстаться с ним и рискнуть впустить что-нибудь еще.

Я умолкаю, и саксофон подхватывает мою партию, словно так и надо.

Холодные пальцы обхватывают мои руки, все еще сжимающие микрофон. Я открываю глаза и смотрю на встревоженное лицо Николаса.

– Потанцуешь со мной? – Его голос низкий и мягкий.

Я киваю, и Николас кладет руку мне на талию, помогая спуститься со сцены. Он не оставляет времени подумать, мы просто двигаемся вместе, быстрее и приятнее, чем во время нашего танца в клубе, – легкий ритм движения и забвения. Не знаю, как Николасу удается постоянно отвлекать меня от печали, но в итоге я издаю сдавленный смешок. Счастье и грусть грозят снова вырваться наружу. Но чувство вины хихикает и поглощает их, и я спотыкаюсь от его силы и отчаянно стараюсь улыбнуться, но губы отказываются складываться во что-либо, кроме гримасы. Чувство вины даже не позволяет мне притворяться. И, кажется, я вот-вот упаду на колени, поэтому нужно сделать что-нибудь, что угодно, и восстановить контроль.

Мне нужно какое-то физическое ощущение, то, что спасет меня от яростной грозы, нарастающей внутри.

Прошлой ночью поцелуй Николаса сделал меня невесомой. Я парила в блаженном небытии, прежде чем позволила этому зайти слишком далеко, стать слишком реальным. Мне нужно это и ничего больше.

Николас в очередной раз поворачивает меня, и, завершая движение, я врезаюсь в его грудь, сплетаю пальцы на его затылке и притягиваю его губы к своим, выпуская красный, злой жар, который прожигает туман и заставляет на секунду почувствовать себя хорошо.

Но этот дразнящий поцелуй пробуждает во мне больше, чем просто жгучий красный цвет желания. Все, что сближает нас, мерцает желтыми и синими отблесками, как настоящее пламя, – сложное и неописуемое.

Николас отстраняется. Он удивлен, тяжело дышит. На секунду на лице отражается замешательство и уязвимость, словно у него тоже есть эмоции, которые вырвались на свободу из гроба, где он их хранит.

А затем крышка этого гроба закрывается, и лицо Николаса вновь становится спокойным.

– Ты не обязана этого делать, – говорит он. – Прошлой ночью ты… Мне не хочется, чтобы ты думала, будто тебе нужно поцеловать меня, чтобы получить то, что хочешь.

– Нет, я действительно хотела поцеловать тебя. Просто испугалась.

Глядя на меня сверху вниз, Николас улыбается. Его темные кудри падают на глаза, но не скрывают облегчение во взгляде. Сейчас Николас выглядит моложе, и я задаюсь вопросом, действительно ли он моложе, чем я изначально думала.

Тяжелая деревянная дверь клуба захлопывается, и я вздрагиваю.

Генри.

Я отрываюсь от Николаса и бегу за Генри, не оглядываясь.

– Генри, подожди! – зову я, выбегая на улицу.

Он стремительно удаляется от меня, и в темноте виднеется его спина, обтянутая белой рубашкой.

– Черт возьми, Генри, подожди! – кричу, догоняя его. Я не поспеваю за его широким шагом в своих белых туфлях на маленьком каблуке.

Но тут Генри разворачивается и шагает обратно ко мне.

Его лицо искажено гневом.

– Я стараюсь ради тебя!

Его слова застают меня врасплох. Чего он добивается? Мне не нравится, что Генри возлагает вину только на меня, как будто не оба причиняли друг другу боль в прошлом.

– Как именно ты стараешься, Генри? Я приехала сюда не ради нас… я приехала не возродить то, что было между нами раньше.

– А зачем ты на самом деле сюда приехала, Виктория? Чтобы спасти своего отца или трахнуть какого-нибудь парня с комплексом вампира? И зачем ты взяла с собой меня?

Его слова пронзают меня насквозь, впиваются осколками и занозами. У Генри по-прежнему нет веры. Он все еще не верит ни в вампиров, ни в меня. Второе причиняет боль сильнее всего. Кол в сердце с таким же успехом отравляет меня, как и любого вампира, когда возвращается чувство вины. Я превращаюсь в мешок с костями, а Генри смотрит на меня холодным взглядом.

Нет, не совсем холодным. В его взгляде мелькает сожаление, а затем оно уступает место жалости. Жалость Генри вызывает ярость, которая окутывает меня, создавая новую, более прочную кожу, но кости все еще болят, потому что Генри прав. Я позволяла себе наслаждаться этими крошечными мгновениями, целуя Николаса, теряя себя в его прикосновениях. Пряталась в море скорби на этом крошечном островке, который был не чем иным, как обломками моих истинных эмоций. Способом удержаться от чувств.

Как Генри посмел столкнуть меня с моего островка? Почему я не могу ни на секунду перестать барахтаться?

– Я не просила тебя ехать со мной. Ты решил, что можешь стать кем-то вроде рыцаря – вернуть немного здравомыслия невменяемой девушке, которая верит в вампиров. Но мне не нужно, чтобы ты спасал меня от ночных созданий. Я сама – героиня в этой истории. Это я кого-то спасаю. Если не можешь смириться, тогда убирайся к черту из моей жизни!

Его глаза становятся невероятно грустными.

– Забудь все, что я сказал.

Моя грудь вздымается. Я не могу дышать из-за гнева, печали и вины. Человеческий организм не может выдержать такую адскую смесь. Интересно, вампиры справляются с эмоциями лучше, чем люди? Может, просто отключают их, как в «Дневниках вампира»? Николас сказал, что это так не работает, но я не хочу ничего чувствовать. Я глубоко дышу и толкаю эмоции глубже вниз, но что-то в моем колодце сломалось, и я не могу запечатать его снова, сперва не выпустив все наружу.

– Просто уходи, – говорю я.

Генри колеблется, потом наклоняется ко мне, а я отворачиваюсь в сторону и смотрю на пустую улицу. Стою так долгое время, пока другой голос не окликает меня.

– Ты в порядке? – спрашивает Николас.

Я оглядываюсь назад, туда, где стоял Генри, и никого не вижу. Значит, он прислушался к моим словам.

– Я в порядке. Нужно было подышать свежим воздухом.

Я не поворачиваюсь к Николасу. Он хочет, чтобы я чувствовала себя счастливой. Генри хочет, чтобы мне было грустно. А я не хочу ничего чувствовать. Хочу перестать беспокоиться о том, какая реакция кажется подходящей, и вернуться к простому существованию.

Я слышу, как Николас подходит ближе и прислоняется к зданию позади меня.

– Тебе грустно, – говорит он.

– Нет, – вру я.

– Это нормально. Ты можешь быть одновременно счастливой и грустной.

– Это оксюморон.

– Нет, это эмоции, и они сложны.

– Только не мои. Мои эмоции так не работают.

Николас вздыхает, как будто я ученик, который ничего не понял даже после многих лет учебы, но я ему не доверяю – это испытание, и Николас на самом деле не мой друг. Если признаюсь, что мне грустно, это будет конец игры.

– Хочешь, я отвезу тебя домой?

– К себе домой или ко мне? – смело спрашиваю я.

– К тебе.

– Нет. Я хочу дальше танцевать. – Я заставляю свой рот улыбнуться, и пусть Николас сам решает, как быть дальше.

Он принимает мой ответ, не пытаясь выяснить, что для меня лучше. Я поворачиваюсь, хватаю его за руку и тащу обратно внутрь.

Глава 17

Говорят, что сердца вампиров холодны и мертвы. Мертвы – это точно.

Но… не знаю, мне кажется, мое сердце нельзя назвать холодным.

Чем мы заняты в тени

Утром я выхожу из спальни и вижу, что Генри ждет меня на диване. При виде него в груди начинает болеть, но то, что на самом деле происходит между нами, слишком сложно, слишком велико, чтобы я могла разобраться. Это потребует больше усилий, чем я могу потратить. Если из-за моей холодности Генри возненавидит меня, так тому и быть. Возможно, однажды он поймет.

Я пытаюсь пройти мимо, не обращая на него внимания. Моя рука уже лежит на дверной ручке, когда Генри все же решается остановить меня.

– Что ты будешь делать, когда он не выполнит твою просьбу, Виктория? – Голос такой тихий, что я его почти не слышу. – Я не уверен, что в этот момент буду рядом с тобой.

Я сжимаю медную дверную ручку так сильно, что пальцы покрываются белыми и красными пятнами.

– Я не потерплю неудачу, – не обернувшись, отвечаю я. Проблеск жалости в глазах Генри мне не вынести.

– Я говорил не об этом, – вздыхает он.

Знаю, что он говорил не об этом, но не могу допустить мысли, что Николас меня подведет. Стоит лишь на мгновение предположить, что он не поможет, и я свернусь в дрожащий, рыдающий комочек.

Мой телефон звонит, и я радуюсь возможности закончить этот разговор, но тут вижу, что на экране высветилось имя Джессики.

Я беру трубку.

– Как раз собиралась позвонить тебе, – говорю я.

– Что ж, тогда я выиграла, – отвечает сестра, и я слегка улыбаюсь. В детстве мы все превращали в соревнование: даже кто быстрее почистит зубы. К счастью, папа поймал нас на этом и заставил остановиться.

– Ты выиграла только на этот раз, – парирую я, как это всегда было у нас принято.

Джессика откашливается. Мы можем долго так прятаться за нашими детскими играми.

– Мне не следовало так внезапно для тебя появляться в церкви, – произносит она. – Стоило предупредить тебя о своем визите. Я просто… – Ее голос дрожит, и от этого звука мне хочется швырнуть телефон через всю комнату, только бы избежать того, что сейчас произойдет. – Я хотела, чтобы мы хоть раз оказались на одной стороне.

Теперь сестра шмыгает носом. Я это слышу. В ответ мое горло сжимается, и я задаюсь вопросом, ненавидела ли я рыдания Джессики потому, что она сдалась, или потому, что они вызывали во мне желание ослабить над собой контроль и тоже заплакать?

Я делаю глубокий вдох, чтобы голос звучал ровно.

– Я не готова. – В глазах щиплет; мне приходится прочистить горло, чтобы продолжить. – Но не испытываю ненависти, если ты уже приготовилась.

Теперь Джессика рыдает открыто. Я стою и слушаю ее прерывистые, влажные всхлипывания, и не могу помешать собственным слезам, навернувшимся на глаза, но вместе с сестрой не рыдаю. Она плачет, потому что верит: папа умрет. Я в это не верю. Смотрю на Генри, а затем снова отвожу взгляд. Его сочувствующий взгляд делает только хуже.

Наконец Джессика делает глубокий вдох и успокаивается.

– Я люблю тебя, – говорит она.

– Я тоже тебя люблю. – Мой голос звучит твердо. Завершив разговор, я убираю телефон в карман.

Несколько предательских слезинок выкатываются из глаз, и я поднимаю руку, чтобы смахнуть их, но Генри уже оказался передо мной и берет мои руки в свои.

– Что ты делаешь? – Одна слеза скатилась по щеке. Я стараюсь смотреть в сторону, чтобы скрыть это.

– Не надо, – говорит он.

– Что не надо? – Я делаю шаг назад. Генри следует за мной, его руки мягко касаются моих, но держат достаточно крепко. Знаю, он отпустил бы, если бы я действительно хотела вырваться, но мне нравится, как руки утопают в его ладонях. Словно кто-то другой контролирует ситуацию – пусть даже на мгновение.

Слеза капает с подбородка и пачкает нежно-голубую рубашку, оставляя уродливое темное пятно прямо над грудью.

– Черт возьми! – Я моргаю. Я позволила одной предательнице сбежать, и теперь все они хотят вырваться на свободу.

– Плакать – это нормально, – говорит Генри.

– Нет, – качаю я головой и делаю еще один шаг назад, а Генри вновь идет вслед за мной. – Это нормально только для некоторых. Для Джессики это нормально. – И сейчас я действительно в это верю: моя сестра просто пытается выжить. Как и я. – Но для меня это не нормально!

Мой голос срывается. На этот раз я вырываюсь, но стоит мне это сделать, как Генри тут же протягивает руки и обхватывает мое лицо ладонями, и я не могу вытереть слезы, потому что его руки мешают.

– Поплачь, Виктория.

– Нет!

– Тебе станет легче, вот увидишь.

– Откуда тебе знать?! – Теперь я злюсь. Трудно сдерживать эмоции, когда я даже не могу стереть со своих щек вещественные доказательства нервного срыва.

Генри отводит взгляд, и его пальцы подрагивают на моем лице. Затем снова смотрит на меня.

– Не знаю, сколько раз я плакал на похоронах бабушки. Я не мог держать себя в руках. – Его голос становится жестче. – Но откуда тебе это знать, не так ли?

Генри до сих пор не знает, что я была на тех похоронах, но, думаю, мое присутствие там все равно не считается. Я не осталась до конца церемонии. Это случилось через несколько дней после того, как мы поцеловались и Генри убежал после поцелуя. Я вошла в церковь и увидела, что он сидит вместе с Бейли. Не знаю, чего я ожидала: что он порвет с ней и будет ждать в церкви меня? Очевидно, это было не так. И внезапно я испугалась, что Генри вообще не захочет меня там видеть, поэтому я ушла. Но он прав: я не видела, как он плакал на похоронах. Я боюсь, что сейчас он уйдет, отплатит мне тем же, но вместо этого его пальцы сильнее сжимают мои щеки.

– Прости, – говорю я.

Генри качает головой, как будто не хочет ничего слышать или не нуждается в этих словах.

– Моя мама все держала в себе, а теперь превратилась в тень самой себя. Я не могу смотреть, как ты становишься такой же. Ты уже такой стала, и я этого не вынесу. Я только что вернул тебя.

Генри наклоняется, и я задерживаю дыхание, но он всего лишь прижимается своим лбом к моему.

– Прошу тебя, – шепчет он.

В этот момент я бы сделала для него практически все что угодно.

– Поплачь, – просит он. – Выпусти слезы наружу.

Но не это. Я не могу оплакивать папу, как Генри плакал о своей бабушке. Папа не умер.

– Не могу, – отвечаю я, хотя одна слезинка выскальзывает из глаза и путешествует по пальцам Генри.

– Почему? Я хочу понять. – Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

Мы стоим так близко, совсем как в ту ночь, когда целовались. Это вызывает во мне желание вновь стать уязвимой.

– Я не буду оплакивать то, чему планирую помешать.

– Ты можешь выплакаться из-за того, что твой отец болен. Ведь он сейчас болен, Виктория. Хотя бы это ты можешь оплакать.

Я уже плачу. Слезы текут горячими и быстрыми потоками, но я качаю головой, желая сбросить пальцы Генри со своего мокрого лица, но он возвращает их обратно. Папа болен. Даже когда вылечу его, мы навсегда запомним боль этих последних нескольких месяцев.

Я позволяю себе поплакать из-за этого.

– Поплачь о том, что ты потеряешь, если добьешься успеха в своем деле, – продолжает Генри. – Ведь ты все равно что-то потеряешь, не так ли?

Да. Я потеряю многое. И Генри, вероятно, будет одной из потерь. Как раз тогда, когда он наконец-то вернулся ко мне.

Теперь я всхлипываю, и Генри отпускает мое лицо, чтобы прижать меня к своей груди.

Через минуту я отстраняюсь и поднимаю голову, чтобы взглянуть на Генри.

– Я приходила.

– Куда? – хмурится он.

– На похороны твоей бабушки. Я пришла, но вошла в церковь, увидела, что ты сидишь с Бейли, и предположила, что ты хочешь быть с ней… и что я тебе не нужна… поэтому я ушла. Мне следовало остаться и просто пережить смущение из-за своей влюбленности, раз уж ты явно любил другую.

Генри хмурит брови и качает головой, а затем слегка посмеивается, так, что это немного смягчает мою боль.

– Что в нашем прошлом заставляет тебя думать, что я не любил?

– Ну… возможно, то, что ты встречался с моей близкой подругой?

Генри качает головой.

– Я говорю о том, что было до этого. То, что я встречался с Бейли… – Он снова качает головой и слегка съеживается, словно не хочет продолжать эту тему. – Она мне нравилась, но с ней я пытался забыть тебя. И наконец двигаться дальше.

Я отступаю от него на шаг.

– Двигаться дальше?! Когда между нами хоть что-то было?

– Ты серьезно?! Сначала я поцеловал тебя. Ты буквально убежала в лес, чтобы скрыться.

– Ты застал меня врасплох! – Я невольно повышаю голос на октаву. – Ты явно пожалел об этом! Ты извинялся раз пятьдесят! И именно ты придумал тот нелепый договор!

Я указываю на Генри пальцем, но он перехватывает его и неловко сжимает мою руку.

– Я не хотел терять тебя, – понизив голос, объясняет он. – Я сказал все это, чтобы спасти нашу дружбу. Думал, ты в конце концов одумаешься.

– А я решила, ты сказал все это, потому что сожалел о поцелуе.

– Ни на секунду.

– Но почему ты потом так и не вернулся к этой теме? Ни разу за все прошедшие годы?

– Мне казалось, я говорил. Раньше придумывал отговорки, чтобы сесть поближе к тебе. Следил за тем, чтобы наши пальцы соприкасались каждый раз, когда я что-то тебе передавал. – Генри проводит рукой по волосам. – Я так часто смотрел на тебя, что, готов поспорить, мог бы закрыть глаза и идеально нарисовать твои губы по памяти, а мы оба знаем, что я не художник. Но именно ты всегда отворачивалась или уходила.

– У нас был договор, – бормочу себе под нос я.

Генри пропускает мои слова мимо ушей, справедливо. Сейчас это кажется глупым, но я думала, что мы держались подальше друг от друга по взаимной договоренности. Как я могла не заметить, что Генри хочет быть со мной? Неужели я просто слишком боялась увидеть сожаление на лице Генри, когда он нашел меня в лесу и извинился за тот первый поцелуй?

Генри перехватывает мой кулак, который до этого неловко стискивал, и разжимает его. Кончики наших пальцев соприкасаются.

– Каждый раз, когда я прикасался к тебе, а ты колебалась, прежде чем отстраниться, я думал: вот оно. Вот сейчас она не убежит, а возьмет меня за руку. Но ты раз за разом отстранялась. Становилось все труднее и труднее смотреть на тебя… на то, как ты улыбаешься голубому небу, словно видишь там то, чего весь остальной мир не видит. На то, как рисуешь ночную высь, добавляя теплых красок. На то, как сияют твои глаза, когда ты смотришь на меня. Все это понемногу убивало. А потом ты согласилась пойти на выпускной с Питером. – На последней фразе Генри повышает голос, а затем бормочет: – Я собирался пригласить тебя. Я уже все спланировал: хотел сделать ведьмин круг в лесу, где мы впервые встретились, и в его центре выложить цветами слово «выпускной».

Во рту пересохло. Я приняла приглашение Питера, который был членом нашей большой компании, но мы собирались пойти как друзья. Я даже уточнила это, прежде чем согласиться. Я предполагала, что Генри будет придерживаться соглашения и не пригласит меня, – разве что по-дружески, – а состоять с Генри в платонических отношениях, когда мне хотелось гораздо большего, показалось унизительным.

Генри выбрал Бейли.

У меня болит живот при мысли о воспоминаниях, которые теперь никогда не будут моими.

– Ты мог бы сказать мне, – шепотом отвечаю я.

– Я думал, ты сама догадалась, – вздыхает он.

– Тогда почему ты убежал? Когда я поцеловала тебя?

– Больше всего на свете мне хотелось пустить все на самотек. Насладиться поцелуем с тобой и забыть обо всем остальном. Но это было не так просто, правда? Только не говори, что не думала о Бейли.

Я молчу. Конечно, думала… после поцелуя. Но не в тот момент. В тот момент у меня была лишь одна мысль – что между нашим первым поцелуем и этим прошло слишком много времени.

– Я сбежал, потому что не хотел начинать с тобой отношения, не порвав с Бейли, а если бы остался рядом, то не стал бы ждать. Но потом умерла моя бабушка, все пошло кувырком, и я думал, что ты не хочешь меня видеть и настолько жалела о нашем поцелуе, что даже не пришла на похороны моей бабушки. – Генри снова качает головой. – Мне было больно.

Его кончики пальцев скользят по моей ладони.

– Почему ты не осталась на церемонии или не поговорила со мной? Даже если бы я предпочел Бейли… ты не могла быть выше этого? Ты не могла все равно побыть рядом со мной?

На глазах Генри выступили слезы, и я едва могу смотреть на него. Я действительно виновата. Я добавила ему боли и должна сказать правду.

– Я не могла заговорить с тобой. Я думала, что воспользовалась моментом твоей слабости. Думала, ты поцеловал меня в ответ только потому, что тебе было грустно. Думала, что ты наверняка меня возненавидел. Я сама себя ненавидела. – Я немного задыхаюсь от последних слов. Я носила в себе стыд и сожаление, задавив таким количеством другого горя, что позабыла об их существовании. Теперь эта рана раскрылась, свежая и шокирующая.

И я снова плачу.

Пальцы Генри покидают мою ладонь и медленно движутся вверх по руке, словно спрашивая разрешения, пока не ложатся мне на затылок. Затем он притягивает меня чуть ближе к себе.

– Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, – произносит он. – Обижаться – это не то же самое, что ненавидеть.

– Знаю, – улыбаюсь я, пытаясь вернуть себе настроение. – Начнем с того, что нам вообще не следовало заключать тот договор.

– Фактически мы выполнили его условия, – грустно улыбается Генри. – Мы закончили школу.

Мы говорили о прошлом, а не о настоящем, – о том, что чувствуем в данный момент, – но теплая рука Генри прямо сейчас лежит на моем затылке. И то, как он смотрит на меня, переводя взгляд то на глаза, то на губы, заставляет сердце учащенно биться. Я больше не плачу, но тут Генри наклоняется и прижимается своими губами к моим. Наш поцелуй такой нежный, в нем столько осторожности и пережитой боли, что слезы снова наворачиваются на глаза.

Горе по капле все выплескивается и выплескивается из меня, но губы Генри угрожают окончательно раскрыть эту рану, чтобы ничего внутри не осталось. Мне по-прежнему нужно одурачить Николаса. Мне все еще нужно спасти папу.

Поэтому я отстраняюсь и вытираю глаза. Генри отпускает меня.

– Мы не можем сейчас разрушить нашу дружбу. Ты мне нужен. – Это слабое оправдание. Мы уже столько пережили, но я не могу объяснить, что не хочу целовать Генри, потому что испытываю к нему слишком реальные чувства. С ним я не играю. А прямо сейчас мне нужно быть игроком.

На миг на его лице проступает обида, но затем Генри берет себя в руки и кивает. Никто из нас сейчас не убегает после поцелуя, но и бороться за отношения никто тоже не собирается.

Генри отступает назад, а я направляюсь к двери.

– Мне пойти с тобой? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Мне нужно подышать.

Рут сегодня помогает покупателям и не замечает, как я вхожу; почему-то кажется, что Вселенная тем самым наказывает меня за то, что я снова поцеловала Генри, позабыв об истинной цели поездки. Я с нетерпением ждала встречи с Рут.

Сегодняшнее стихотворение тоже причиняет боль.

Тенёта

Страна, где нету ни ночей, ни дней,

Ни ветра, ни дождя, ни льда, ни зноя,

Ни долов, ни холмов, – а лишь сплошное

Пространство одинаковых степей

И сумерек в извечности своей,

И солнцем обойденных, и луною,

Зимою, летом, осенью, весною;

Страна, где ни цветенья, ни корней,

Ни моря, ни песка, – и птичьим стаям

Здесь не дано одушевить простор,

Который словно бы необитаем.

Любви, надежды, веры лишена,

Висит на нитях призрачных опор

В убожестве бесстрашная страна[7].

Кристина Розетти

Это стихотворение описывает место, в котором я существую с тех пор, как заболел папа, – пустоту. Но теперь я кое-что чувствую. И даже когда обуздываю некоторые эмоции, в глубине души мне не хочется возвращаться к описанному в стихотворении небытию.

Возможно, Николас понимает меня лучше, чем я предполагала. Возможно, он не хочет, чтобы я чувствовала себя счастливой, – он хочет, чтобы я просто почувствовала всю гамму эмоций.

Я разворачиваю его записку.

«Займись тем, что любишь, и выбирай занятие по душе, а не по подсказке».

Между страницами, как закладка, заложена хрустящая стодолларовая купюра. Я вытаскиваю ее. Края идеально заострены, без единого изгиба или разрыва, как будто я первая из людей держу эту купюру в руках.

Первое, что приходит в голову, – это вернуться домой, свернуться калачиком в коричневом кожаном кресле, стащить с его спинки плотное кремовое одеяло и прикрыть голые колени, чтобы не замерзнуть под кондиционером, а затем включить фильм «Другой мир».

И чтобы, само собой, папа смотрел фильм вместе со мной. Чтобы он чувствовал себя достаточно хорошо и досмотрел до конца, а во время просмотра жаловался на многочисленные перестрелки в фильме, где вампиры противостоят оборотням. А я бы стала защищать их и говорить, что вампиры просто не хотят пачкать свои клыки, и папа бы смеялся, как будто я не повторяю эту шутку уже в тысячный раз. Мы никогда не устаем дурачиться.

Но даже если бы я оказалась дома, это было бы невозможно. В последний раз, когда я включила фильм «Другой мир», папа заснул, и моменты, над которыми мы раньше смеялись и притворно спорили, сопровождал его прерывистый храп. Я не могу вынести мысли о том, чтобы сделать это снова, – сидеть и с трудом сдерживать слезы, но не позволять себе расплакаться на случай, если папа проснется и увидит меня.

Я заглушаю это воспоминание. Возможно, когда-нибудь смогу его оживить, но не сегодня.

Остается Генри. Он рядом, и я любила его всю свою жизнь легкой, незамысловатой любовью. Кто-то мог бы назвать нас родственными душами, но то, что мы с Генри чувствуем, – это невыносимо.

Чувство вины пытается донести до меня, что я не заслуживаю сейчас права на любовь. Любовь отвлекает от цели. Но я люблю папу, это единственная причина, по которой я здесь. Я люблю папу. Повторяю эти слова снова и снова, и медленно, очень медленно туман начинает рассеиваться, сменяясь этой свирепой, целеустремленной любовью; я вновь становлюсь целой, глубоко дышу, а мышцы готовы к борьбе.

Но борьба – это слишком просто.

Мне нужно любить не только папу, но я боюсь этого. Любовь к отцу – это мое топливо, и я сжигаю его так быстро, что едва чувствую эффект. Николас просит большего. Он хочет, чтобы я притормозила и испытала это чувство, но если выпустить любовь, как потом сдержать все остальные? Это все равно, что вынуть один кирпич из плотины и думать, что сможешь вернуть его обратно, несмотря на силу воды.

Вот почему я больше не рисую. Рисунки без эмоций плоские. Я не могла сдерживать плотину и в то же время создавать что-то достойное.

Я знаю, что мне нужно сделать.

Пятнадцать минут спустя я стою напротив своего любимого дома во Французском квартале – того, с разными цветами, – и держу в одной руке дорогой альбом для рисования, а в другой – палочку новенького угля. Большинство творческих людей испытывают предвкушение, даже обещание, глядя на пустой лист, но для меня сейчас существует только беспокойство, страх перед тем, что может выйти, как только я начну. Потому что я больше не в силах остановить это.

Потираю кончиками пальцев зернистую поверхность угля, умоляя его быть ко мне благосклонным. Затем прижимаю к бумаге и позволяю первой темной линии испортить белизну страницы. Сначала я двигаюсь осторожно, затем перехожу на быстрые, резкие штрихи, перенося на бумагу широкие камни и каждую планку ставен. Дойдя до балкона, я заставляю себя притормозить, чтобы достоверно передать мягкие изгибы краев – виноградных лоз – в сочетании с геометрическими прямоугольниками и квадратами, образующими рельсы. Каждая форма уникальна, и вместе они создают великолепный шедевр. Я добавляю свисающие шарики папоротника и кашпо с красочными цветами. Мне хочется добавить на рисунок девушку, стоящую на балконе и ждущую, когда кто-нибудь спасет ее, но вместо этого я рисую урну, которая делит тротуар с причудливым черным уличным фонарем, потому что они – неотъемлемая часть этой картины, так же, как и красивые вещи, и это придает рисунку завершенности.

Каждое прикосновение угля к бумаге переносит частичку меня на страницу, и я беспокоюсь, что по завершении рисунка от меня может ничего не остаться. Возможно, я всего лишь оболочка, которая разгуливает повсюду и переносит все свои чувства на бумагу. Но почему-то эта идея мне нравится – выпустить чувства на свободу, держать их на расстоянии. Возможно, тогда и я буду свободна.

Закончив, я держу рисунок на вытянутых руках перед собой и любуюсь. Разглядывая его, улыбаюсь, и от этого боль в груди усиливается.

Я отправляюсь прогуляться и в конечном итоге сажусь рядом с другими художниками, которые каждый день продают свои эмоции, чтобы заработать на жизнь. Не знаю, откуда у них берутся на это силы, но я присоединяюсь к ним и пытаюсь украсть немного уверенности, пока сижу перед чистым листом с перепачканными от предыдущего рисунка пальцами и смотрю на собор.

Но собор слишком белый, слишком совершенный. Как запечатлеть его, когда я могу рисовать только темнотой? Я перекатываю уголь в руке, испытывая искушение бросить его на усыпанную окурками булыжную мостовую.

– Над чем работаешь?

Сидевшая неподалеку художница подходит ко мне, оставив свой прилавок с красочными портретами. Ей, должно быть, не меньше семидесяти, и она одета в ярко-розовые брюки и топ с цветущими красными розами. Только настоящий художник уловил бы тончайшие оттенки розового в этих розах и сочетал бы их с этими брюками. Я не могу удержаться и одариваю ее одной из своих грустных улыбок.

– Пока ни над чем. – Я указываю на чистый лист, а затем на церковь. – Мне может не хватить таланта для этого.

– Моя дорогая, талант тут ни при чем.

– Разве нет? – Я указываю на ее работы за спиной. – А как тогда назвать это?

– Отчаяние.

Ее ответ застает меня врасплох, и слова застревают в горле.

Художница смеется над собой или надо мной, не могу точно сказать.

– Разве все мы не рисуем, потому что отчаянно хотим облегчить что-то внутри?

– Разве некоторые люди не хотят просто красивую картинку?

– А ты ее хочешь? – спрашивает женщина.

Я пожимаю плечами и снова смотрю на чистый лист и собор.

Художница наблюдает за мной.

– Он слишком чистый, – говорю я. – Наверное, мне нужна акварель или что-то подобное.

Женщина взрывается таким громким хохотом, что я роняю уголь, и он падает на белый лист, оставляя уродливый черный шрам.

Я сворачиваю испорченный лист, чтобы убрать его.

– Оставь, – говорит художница.

Моя рука с листом замерла в воздухе, как будто это важное решение. Одна из вещей, которые я люблю в рисовании, – это контроль, который оно мне дает: если что-то получается не так, как хочется, я могу выбросить рисунок и попробовать снова. Я люблю начинать все сначала.

– Если ты считаешь что-то идеальным, значит, просто не видишь несовершенства. Ищи тени и начинай рисунок оттуда. – С этими словами художница возвращается к своему прилавку.

Я поворачиваюсь к собору, выискивая пятна на белом фоне, и наконец вижу их – потемнение за колоннами спереди, следы теней под каждым выступом и каждым декоративным изгибом и углом камня. Я замечаю и другие недостатки: потертые поверхности, на которых потемнел белесый камень, то, как погнулись некоторые планки и ставни, пятна вокруг римских цифр на часах с белым циферблатом.

Стоит мне запечатлеть каждое маленькое несовершенство, как собор на моем рисунке сияет во всей красе.

Я отодвигаю рисунок от себя и вижу, что он идеально несовершенен. На секунду в голову приходит мысль, что Богу он тоже мог бы понравиться, даже несмотря на то что мы не в ладах. Возможно, я смотрела на него неправильно. Возможно, он – художник, который размазал рисунок и вынужден оставить его в этом виде, потому что так и должно быть. Это не значит, что мне все нравится, и не значит, что я не буду искать другой путь, но, возможно, я была неправа, отказавшись от того, что любит папа.

Я улыбаюсь, и боль в груди растет, занимая больше места, чем когда-либо прежде.

Я оглядываюсь и обнаруживаю, что пожилая женщина снова наблюдает за мной. Я показываю ей свой рисунок, и она аплодирует.

И поскольку церковь была практически последней каплей, я направляюсь к реке, унылой, мрачной Миссисипи, и прислоняюсь к перилам. На этот раз начать легко. Я рисую журчащую, бесконечную воду и заставляю ее замереть на странице для меня, а затем переключаюсь на мост, поднимающийся к небу. Я часами запечатлеваю остроконечный узор всех металлических стержней, теряясь в монотонности движений, надеясь, что бездумность заглушит боль.

Наконец я отстраняюсь и рассматриваю свою работу: беспокойную воду, мост без начала и конца, пересекающий весь лист, и облака. Я не помню, как рисовала их, – два больших и тяжелых облака, не пролившихся дождем, на переднем плане, и одно пушистое и белое – вдалеке, очень-очень далеко.

Печаль внутри меня просачивается наружу, потому что с каждым штрихом в эскизах я позволяю своему сердцу истекать кровью. Слезы текут из глаз и разбрызгивают воду, нарисованную на моей картине, размазывая ее, каким-то образом делая еще более реалистичной. Я сглатываю, борясь с подступающим потоком, но любовь и боль всегда идут рука об руку. Разве я недостаточно раз смотрела «Баффи», чтобы понять это?

«Будь сильной, как Баффи». Но, возможно, я ошибалась насчет смысла этой фразы. Что, если дело вовсе не в том, чтобы не чувствовать? Что, если речь о том, чтобы иногда терять контроль, отпускать все чувства на волю, – а не только те, которые кажутся подходящими, – чтобы потом держать себя в руках, когда это действительно нужно? Если я хочу выиграть эту игру с Николасом, мне нужно ослабить контроль.

Еще несколько слез скатываются по лицу и капают на рисунок.

Ими я оплакиваю папу. То, что может с ним случиться.

Успокоившись, я без привычной осторожности вырываю три рисунка из альбома и складываю их в один, два, три раза, чтобы не возникло соблазна просмотреть их снова. Затем возвращаюсь в книжный магазин и вкладываю их в книгу, но в последнюю минуту вытаскиваю рисунок собора и кладу в карман. Для папы. Следом я забираю рисунок дома. Для мамы.

Пройдя всего квартал, я возвращаюсь в книжный магазин и проскальзываю мимо Рут, чтобы взять свою книгу. Подозреваю, что именно она меняет записки. Солнце все еще светит, но мои рисунки исчезли, а в книге появился новый листок.

«Поцелуй кого-нибудь в грозу на кладбище. Если выберешь меня, я буду на кладбище Лафайет в 10 вечера в компании красивой аристократки».

Я уже так близка к цели. Николас знает, что я уезжаю завтра, так что сегодняшний вечер должен стать последним испытанием, и я готова чувствовать все, что потребуется.

По пути обратно вижу, что Рут читает за своим столом.

– Это вы вкладываете записки? Меня не было в магазине всего десять минут. Не может быть, чтобы Николас успел так быстро.

Рут смотрит на меня поверх своей книги.

– Ты прекрасный художник, – улыбается она и возвращается к чтению.

Я тихо смеюсь, но, выйдя обратно на потрескавшийся тротуар, становлюсь серьезной.

Глава 18

Если ты поцелуешь меня сейчас, я буду жить вечно?

Византия

Я не в курсе того, какой наряд требуется для поцелуев с вампирами на кладбище, поэтому выбираю белое платье, которое было на мне, когда я впервые встретила Николаса. Вечером я наношу недавно купленные плотные черные тени для век и сочетаю с моим любимым розовым блеском. Волосы оставляю распущенными и не расчесываю.

– В записке говорится, что ты должна поцеловать кого-нибудь. – Генри стоит в дверном проеме позади меня.

Подпрыгнув от неожиданности, я смотрю на него через зеркало в ванной, а затем вздрагиваю, увидев развернутую записку в его руке. Я оставляла ее на кухонном столе.

– Это не обязательно должен быть он.

«Это могу быть я», – как бы хочет сказать Генри, но не произносит этого вслух. Я молюсь, чтобы не сказал.

Целоваться с Генри – это уже слишком. Он видел, как я падала на спину с качелей и плакала так сильно, что пускала сопли пузырями. Я видела, как его вырвало после того, как он съел слишком много хот-догов на вечеринке по случаю моего восьмого дня рождения.

И он знает о моем папе.

Поцелуй с Генри – это нечто значимое.

Это тяжело.

Целовать Николаса легче, хотя с каждым разом становится все труднее.

Но когда я поворачиваюсь, чтобы обойти Генри, взаимное притяжение, которое мы так долго игнорировали, заставляет меня остановиться перед ним, буквально уткнувшись носом в его грудь. Сердце бьется слишком сильно под рубашкой, и мое рвется вперед, не отставая, а все, что мне нужно сделать, – это поднять голову.

Но я не хочу усложнять себе жизнь, а Генри – сложная переменная. Самый безопасный путь к тому, чтобы получить желаемое, – это Николас.

Осторожно, чтобы наши пальцы не соприкоснулись, я беру записку и выхожу из ванной комнаты.

Я люблю кладбища. Всегда, сколько себя помню, я просила остановиться у кладбища всякий раз, когда моя семья путешествовала, и мы с папой выходили из машины и искали самое старое надгробие, в то время как мама и Джессика ждали нас и, вероятно, обсуждали, какие мы оба странные. Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли папа такой же странный, как я, или просто притворяется, чтобы я не ощущала себя единственным странным человеком. Но это не имеет значения. В любом случае я люблю папу за это.

Я проглатываю эту мысль и сосредотачиваюсь на кладбище, к которому приближаюсь, вдыхая влажный воздух с легким ароматом цитрусовых.

Кладбище великолепно. Его окружает высокая стена, чья серая штукатурка местами отвалилась, обнажив выцветший кирпич. Маленькие папоротники прорастают из каждой трещины, и я провожу пальцами по их влажной мягкости, обходя стену по периметру. Ржавая цепь переплетается между прутьями главных ворот, но я иду дальше, пока не нахожу меньшие по размеру незапертые ворота. Когда протискиваюсь в них, ворота скрипят, как и положено любому уважающему себя входу на кладбище.

В Новом Орлеане людей принято хоронить над землей, чтобы защитить могилы от частых наводнений, и это превращает обычное кладбище в миниатюрный город для мертвых. На обычном старом калифорнийском кладбище я могла бы оглядеться вокруг и с расстояния заметить других посетителей. Здесь же могилы возвышаются высоко над моей головой, создавая лабиринт из домов умерших, увитых густо растущими магнолиями.

– Николас? – Я делаю неуверенный шаг вглубь этого лабиринта, где воздух кажется более плотным из-за ползущего по земле тумана и запаха мокрой зелени и опавших листьев. Я снова зову Николаса по имени и не получаю ответа ни от живых, ни от мертвых. Ни от нежити.

«Найдешь меня в компании аристократки». Я думала, что мне предстоит сыграть какую-то роль, но эта фраза может быть подсказкой, а поиски Николаса – частью игры.

Я выбираю лежащую передо мной дорожку, вдоль которой выстроились самые большие склепы. Многие уже начали разрушаться от времени, позабытые потомками, – или, возможно, потомков просто не осталось в живых. Другие явно обновлены с указанием даты смерти. Я читаю имена и даты – меньшее, что я могу сделать, поскольку вторглась на их территорию.

Я останавливаюсь возле одного склепа, на котором перечислены имена пятерых детей. Все умерли в детстве, а их родители – много лет спустя.

Человека, похороненного в следующем склепе, звали так же, как моего папу. Я не могу заставить себя прочитать надпись. Отворачиваюсь, пока мягкая земля под ногами не поглотила меня.

Это не знак.

Двигаясь дальше, я провожу рукой по холодным, шероховатым поверхностям. Чувствую, что Николас здесь: слушает, наблюдает, наслаждается игрой, которая заставляет меня открывать в себе то, что я предпочла бы скрыть.

Справа от меня движется тень, и я протискиваюсь в узкий проход между двумя гробницами, буквально замерзая от аномально холодного воздуха в проеме между ними. Я вырываюсь в другой пустой проход между склепами, полными имен, просящих, чтобы их прочитали. Мурашки бегут по коже от упоминаний о мертвых, которые должны быть похоронены здесь.

– Николас! – Мой голос звучит тихо, нараспев, как будто я призрак, умоляющий, чтобы меня услышали.

Я добираюсь до угла, более темного, чем остальные, скрытого под тяжелыми листьями магнолии, закрывающими луну.

Собственное имя бросается мне в глаза.

«Виктория Энн Файнс.

Прекрасная аристократка».

Одна из теней, лежащих на ее могиле, превращается в мужчину, одетого в черное.

– Ты нашла меня.

Я поворачиваюсь к Николасу, играя роль, которую он хочет, и мое белое платье озаряет его, словно вспышка.

– Ты выглядишь как неприкаянный дух. – Он подходит ближе, скривив губы.

– А ты похож на мою тень.

– Разве у духов есть тени?

– Вероятно, нет. – Не знаю, почему, но мне от этого грустно, и крошечная струйка печали угрожает вырваться на свободу целым потоком, который мне уже не остановить, поэтому я спрашиваю: – Ты будешь целовать меня или нет?

Это одновременно и часть игры, и нет. Я действительно хочу, чтобы он поцеловал меня. И осознаю, что использую Николаса как лекарство от всех печалей, как легкий способ не испытывать реальных чувств. Но я жажду этих моментов притворства.

Не думаю, что Николас понимает это или его это как-то заботит.

– Я кое-чего жду. – Его зубы сверкают в темноте.

– И чего же?

Он указывает вверх как раз в тот момент, когда гром разрывает небо, и пять секунд спустя огромные капли воды обрушиваются на меня, заставляя хватать ртом воздух. Мое платье прилипает к телу, а вверху вспыхивает молния, на краткий миг высветив голодное выражение лица Николаса.

Он тянется ко мне, сжимает в кулаках влажную ткань на моих бедрах. Притягивает меня к себе, и я плыву к нему, как призрак, которым и являюсь. Мы стоим так некоторое время: пальцы Николаса запутались в моей юбке, он касается меня только ими, и я вдыхаю воздух, что становится все плотнее от влаги, все насыщеннее от лимонного аромата белых цветов, с которых на нас капает вода. Наконец я понимаю, что больше не могу ждать. Сокращаю расстояние между нами, прижимаюсь к Николасу всем мокрым телом, уткнувшись носом в его влажную рубашку, и мы стоим так еще минуту, прежде чем я открываю рот навстречу его губам.

Когда его губы находят мои, его руки сжимают мое платье, натягивая на ягодицах, и мне внезапно кажется, что мы стоим друг к другу недостаточно близко.

Николас поворачивается и приваливается вместе со мной к стене. Наши ноги переплетаются. Я задыхаюсь и вздергиваю подбородок, когда он отрывается от моих губ и проводит зубами по моей шее. Николас прижимает меня к могиле мертвой Виктории, что поначалу кажется очень неправильным; но потом это ощущение проходит. Возможно, именно сейчас он обратит меня. Сейчас я умру, чтобы папа мог жить, и я к этому готова. Что бы ни случилось дальше, я устала быть человеком. Поцелуи Николаса заставляют меня чувствовать себя скорее животным, чем девушкой. Не могу представить, что сделает со мной его укус.

Но Николас не пронзает клыками мою кожу. Вместо этого разбивает мне сердце, когда снова прикасается к моим губам.

В том, как двигаются наши губы и как сжимаются руки, есть какая-то настойчивость. Николас вкладывает в наш поцелуй нечто большее, чем просто вожделение, и я отвечаю ему.

Дождь обжигает мне лицо.

Я плачу.

Без предупреждения мой тщательно выстроенный колодец разбивается вдребезги, и я превращаюсь в клубящееся месиво из эмоций: красного вожделения губ Николаса, приятной медово-желтой дружбы с Генри, ярко-пурпурного трепета после набрасывания бус на Дженни, ярко-розового смущения от того, что испачкалась сахарной пудрой, темно-синего водопада горя, которое больше не могу сдерживать, и, наконец, надежды – пылающей, как первая зелень дубовых листьев по весне, – что всего этого будет достаточно.

Все, что я сдерживала, выпущено на волю в одночасье.

Я прерываю наш поцелуй, толкаю Николаса в грудь, и он тут же делает несколько шагов назад.

Оглядываю свое белоснежное платье, обмякшее и прилипшее к телу, ожидая, что оно окажется забрызганным краской. Но нет. Никто не может видеть, что происходит внутри меня.

Я дрожу от жара наших тел и сырости.

– Обними меня, – прошу я.

– Ты уверена?

Я киваю, и Николас делает шаг обратно ко мне, обнимает своими длинными руками и кладет подбородок мне на макушку. Я с удивлением обнаруживаю, что его тело тоже дрожит. Его сердце стучит у моей щеки.

– У тебя бьется сердце!

– У меня может биться сердце, но я все равно мертв.

Его слова звучат правдиво.

Мне ли не знать. Я уже хожу как живой мертвец, а сердце при этом работает нормально.

Но я надеялась, что сердце Николаса не бьется. Это одно из моих доказательств его принадлежности к вампирам, но не единственное. У меня все еще есть пять признаков из семи, и прямо сейчас то, что скорость сердцебиения Николаса совпадает с ритмом моего сердца, даже утешает.

Я надеюсь, что его объятия позволят мне снова собраться с мыслями.

Ничего не помогает.

Николас дергает меня за кончики мокрых волос и опускает взгляд.

– Что сейчас произошло? – спрашиваю я.

– Мы жили, – отвечает он. – Я на мгновение почувствовал себя живым, а ты?

Николас протягивает руку и вытирает что-то большим пальцем у меня под глазом, как будто смахивает слезу. Но как он понял, что я плакала? Его собственные глаза кажутся немного красными в темноте.

– Да. – Мой голос срывается от невыразимых эмоций.

– Я ошибался, думая, что тебе нужно быть счастливой и никогда не грустить, чтобы жить вечно. Тебе нужно и то и другое. Тебе нужно все. Ты показала мне это. – Он проводит пальцем по моей щеке. – Теперь я вижу в тебе все, и это прекрасно.

Лицо Николаса утопает в тени. Капли дождя стекают с его щек на мои.

– Но это больно, – говорю я ему.

– Знаю, – отвечает он, выжимая воду с моих волос. – Знаю.

Я поворачиваю голову, чтобы подставить ему беззащитную шею.

– Ты дашь мне то, чего я хочу?

– Завтра, – обещает он. – Я хочу увидеть тебя еще раз, прежде чем ты уйдешь.

С этими словами Николас наклоняется и касается губами бешено пульсирующей жилки на моей шее.

Глава 19

Мы встретились и поговорили, и все было сказочно, но потом взошло солнце, и мы вернулись в реальность.

Дневники вампира

Наступившее утро понедельника – безжалостно яркое. Должно быть, так чувствуют себя вампиры, когда кто-то днем открывает крышку их гроба. Не знаю, во сколько я пришла прошлой ночью, но, откинув одеяло, вижу, что все еще одета в свой белый сарафан, влажный и испачканный чем-то, похожим на грязь и разводы мха. Я откидываю назад спутанные волосы и, спотыкаясь, иду в ванную. Мои некогда великолепные тени для век потекли, как темные слезы, как будто я выплакивала чувство вины, высвобождая последние частички, которые сдерживали меня.

Умываюсь, чтобы макияж приобрел тот изысканный вид – «у меня была бурная ночь, но я все равно выгляжу великолепно, встав с кровати», – и переодеваюсь в обрезанные джинсовые шорты и солнечно-желтую майку.

Закончив с внешней стороной себя, я обращаюсь к внутренней.

Но в этом нет никакого смысла. Прошлой ночью мой колодец разрушился безвозвратно, теперь все цвета пульсируют у меня под кожей, и я не могу решить, на каком из них сосредоточиться.

Волнение побеждает печаль, говоря мне, что печаль все равно скоро пройдет.

Сегодня я проведу последний полный день здесь. Мой рейс – завтра в 6 утра, и это дает мне достаточно времени, чтобы увидеть Николаса после захода солнца. Сегодня я получу то, что хочу, а завтра окажусь дома, спасу папу и буду жить долго и счастливо целую вечность.

Генри уже оделся и ждет за кухонным столом, когда я выхожу из своей комнаты.

Он поднимает взгляд от комикса, который, вероятно, купил у Рут. Я улыбаюсь Генри, и нервное возбуждение побеждает смущение, вызванное тем, как осторожно он оценивает мою внешность.

– Я сделала это! – говорю. – Я выиграла! Сегодня все случится!

Генри съеживается, и я знаю: он думает о том, на что я пошла ради победы, о том, чем мне пришлось пожертвовать. Но Генри просто не понимает – я добровольно выполнила все условия не только ради победы, но и потому, что они позволили мне немного пожить, пока часть меня умирала. Они заставляли меня чувствовать что-то, даже когда я сопротивлялась этим чувствам. И я жаждала этого, хотя и боялась.

Мои конечности дрожат от всех высвобожденных эмоций.

– Я иду в книжный магазин, – сообщаю я.

Генри отодвигает свой стул.

– Тебе не обязательно идти со мной.

– Я хочу пойти. – Он встает. – Ради тебя. Как твой друг.

– Тогда я не против, – отвечаю я, и яркий желтый цвет наполняет меня, руки и ноги становятся невесомыми, и мне больше не нужно прогонять радость чувством вины или печалью. Я выиграла.

Рут сидит за своим столом, перед ней стоит тарелка со свежими бенье, а в руке – открытая книга стихов Сильвии Плат. Увидев, как я вхожу, женщина улыбается и, подмигнув, протягивает мне тарелку.

– Хочешь?

Я не могу удержаться от смеха.

– Я уже наелась сахарной пудры на всю оставшуюся жизнь.

– Живем один раз, – отвечает Рут.

Я невольно умолкаю. Как много ей известно о Николасе и о том, чего я от него хочу?

Я боюсь спрашивать, поэтому киваю и прохожу мимо Рут, не прикоснувшись к угощению. Генри не может устоять. Он жует, следуя за мной.

– Я действительно буду скучать по здешней еде, – признается он.

– В этом я с тобой согласна.

Хватаю книгу с полки и на мгновение прижимаю к груди, чувствуя, как сердце колотится об обложку. Это все равно, что держать в руках письмо из колледжа, в который ты очень хочешь поступить, – разве что в моем случае это вопрос жизни и смерти.

Я открываю книгу, и она сразу же распахивается на странице с запечатанным конвертом и приложенной запиской. «Разгадай головоломку и открой конверт. Только не жульничай!» Ниже приведены пробелы, в которых прописана фраза.

«И – – – – ь р – – – – лась предо мной,

И – – – а – – сменяется – н –.

О, – – ый, – – – ий у – с – ч– – – – и!

Мои в – – – – – я с у – – – ю мне – – т,

– – – – нные ж– – – – – и в – – – х не заживут,

Но от – – – – – я ты не получишь то, что хочешь.

Летящей – – – – ты – – – сь,

Отдайся – – – – – – енных страстей, вос– – п– – -,

И лишь – – я – – – ом, – – – ты сможешь – – ти».

– Просто открой конверт, – предлагает Генри. – Он не узнает.

– А вдруг узнает? – Я достаю ручку и пишу на конверте слова, которые собрала из стихотворений, чтобы подобрать им места в головоломке.

Я начинаю с тех слов, которые были подчеркнуты в последнем стихотворении, и отталкиваюсь от этого.

Конец

Ах, если бы тебя мне в сердце поместить,

Если бы тебя мне завернуть в себя,

Как радостно мне б было!

А теперь лишь череда

Воспоминаний развернулась предо мной,

И я отсюда вижу весь наш путь, из точки, где мы расстаемся.

И то, что никогда ты не была собой,

И некоторые из твоих «я», любовь моя,

Я никогда не видел!

И все же твои «я» проходят мимо чередой,

И я рыдаю в те моменты, когда вижу.

И, о, любовь моя, сгорая для тебя,

Утратив всякую надежду

На исцеление или что должное воздам

Всей твоей жизни, полной просьб отчаяния,

Я признаю, что часть меня сегодня умерла.

Д. Г. Лоуренс

Это стихотворение пробуждает все освобожденные эмоции внутри, образуя болезненный вихрь в сердце. Я сглатываю, и это обжигает горло. Пусть я использовала Николаса, и пускай он использовал меня, но теперь этому наступил конец. Мы не были влюблены, но можно скучать и по тому, к кому тебя просто тянуло. В стихотворении говорится, что мы больше никогда не увидимся. Очевидно, что я девушка со многими лицами. Я думала, что мы будем связаны навсегда… что я, возможно, в конце концов вернусь сюда и познакомлю папу с парнем, который его спас. Я хмурюсь – Николас и сам намекал, что останется в моей жизни после превращения в вампира. Но я могу расстаться с ним, поскольку сегодня ночью тоже стану мертвой.

Я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки. Не хочу, чтобы Генри видел, как сильно я на самом деле привязалась к Николасу. Потому что к Генри я привязана больше.

Но он не захочет меня, если я стану вампиром. Мой друг слишком серьезен, слишком уверен в своих убеждениях о мире, чтобы принять меня иной. Он оставит меня. Я понимала это с самого начала, но теперь боль ударяет прямо в живот, и я борюсь с тошнотой. Пусть у меня больше никого не останется, зато будет папа.

Трясущимися пальцами я продолжаю вписывать слова в головоломку, считаю длину слов и расставляю их на подходящие по смыслу места.

– Это кажется слегка мелодраматичным даже для вампира, – говорит Генри, пока я пытаюсь понять смысл загадки.

– Заткнись и помоги мне, – говорю я, но ухмыляюсь. Генри назвал Николаса вампиром. А если даже Генри может так его назвать, значит, это правда. Он начинает подсказывать мне и смеется, когда я вставляю слово туда, куда оно никак не подходит.

– Похоже, у нас получилось, – наконец сообщаю я.

У нас получилось стихотворение. Николас собрал в него подчеркнутые слова, чему я совсем не удивлена.

Извечность развернулась предо мной,

И солнца шар сменяется луной.

О, спелый, сладкий ужас вечной ночи!

Мои воспоминания с ухмылкою мне лгут,

Оставленные жизнью раны и в мечтах не заживут,

Но от бессмертия ты не получишь то, что хочешь.

Летящей мимо тьме ты улыбнись,

Отдайся тайне чувственных страстей, воспой печали,

И лишь живя моментом, смерть ты сможешь обойти.

– Что, черт возьми, это вообще значит? – недоумевает Генри.

Но я все поняла. Я всю неделю читала стихи и знаю, как собрать воедино неожиданные образы, чтобы сформировать целостную картину.

Все краски внутри исчезают, и на секунду я снова становлюсь пустой, когда переворачиваю конверт и провожу пальцем под заклеенной полоской так быстро, что режу бумагой кожу и оставляю яркую красную полосу на девственно белом конверте. Я высыпаю содержимое на зеленый ковер, на котором сижу.

Фотографии. Я с сахарной пудрой на груди. Мы с Генри, размытые в спешке фигуры, с зубчиком чеснока в руках и золотым крестиком. Я оскалила зубы в подобии улыбки на фоне витрины с богато украшенным платьем. Разбрасывая фотографии по полу, я ищу что-нибудь еще, что угодно, хоть какую-то подсказку. Последний набор инструкций, которые, само собой, я не найду. Стихотворение сказало мне все, что нужно было знать: вечность – отстой, и Николас хочет, чтобы я жила.

Мрачное лицо Генри обращено ко мне.

– Он играл с тобой, – медленно произносит друг. – Все это было просто игрой. Он вообще не собирался помогать тебе… если бы даже мог.

Он говорит так, как будто знал все с самого начала, но надеялся, что это неправда.

Теперь, когда мы получили подтверждение, что Генри прав, слышать слова, которые он говорил все это время, просто невыносимо. Я сгибаюсь и упираюсь лбом в стопку фотографий, каждая из которых отражает то, от чего я отказалась, чтобы попасть сюда. Николас заставил меня опустошить мой колодец и вел хронику событий, а затем исчез, как только началось наводнение. Рыдания сотрясают меня.

Рука Генри лежит у меня между лопатками, и этого достаточно, чтобы я сделала вдох и остановила очередной всхлип в горле.

– Все в порядке, – говорит Генри.

– Нет. – Я поднимаюсь с колен, отбрасываю его руку и бегу туда, где сидит Рут с пустой тарелкой, покрытой сахарной пудрой.

– Где он?! – требую я ответа.

У нее хватает наглости выглядеть испуганной.

– Кто он на самом деле? – Я не знаю, какой вопрос для меня важнее. Мои руки сжимают край стола Рут, как будто я могу перевернуть его, если она мне не ответит.

Она медленно закрывает книгу, глядя на меня так, словно я голодная, бешеная кошка, и она не может решить, нужно меня усыпить или накормить. Подозреваю, что она способна солгать мне, продолжить водить за нос, но Рут вздыхает.

– Он сын богатого инвестора в недвижимость. Куда ни плюнь в Квартале, попадешь во что-нибудь, принадлежащее его отцу. – Рут жестом обводит магазин. – Он владелец этого места. Николас неплохой парень, но ему многое сходит с рук с тех пор, как… – Она качает головой. – Он платит мне наличными, чтобы я не мешала ему пользоваться этим магазином для его игр.

Игр. Во множественном числе.

– Сколько раз он уже проделывал это?!

– Ты шестая, кто был здесь. До тебя было двое мальчиков, а до этого – несколько девочек.

Все внутри проваливается вниз.

– Он?.. – Я умолкаю и отвожу взгляд. Хочу спросить, соблазнял ли Николас и других тоже, была ли наша связь такой же фальшивой, как и его принадлежность к вампирам, но не могу, ведь признаю: меня соблазнили. И не могу произнести это в присутствии Генри, даже если он уже все знает.

Рут, кажется, почувствовала все без лишних слов. Выражение ее лица смягчается.

– Он никогда раньше не встречался с человеком в моем книжном магазине. Это было что-то новенькое. К тебе он относится иначе.

Это не ответ на мой вопрос, но я все равно чувствую некоторое облегчение, что меня злит. Почему меня волнует, были ли чувства Николаса настоящими? Самое главное – что он лгал мне.

– Как вы могли?.. – Что-то темное, опасное и достойное вампира нарастает в груди, и я больше не могу говорить, опасаясь закричать. Эта тьма движется вверх. Мое лицо горит, пока я пытаюсь взять себя в руки. Я сглатываю, и это все равно, что глотать уголь, но я делаю это снова и снова, пока внутри все не успокаивается. Никакой вины Рут здесь нет. Я сбиваю огонь, но не тушу его. Усилие вызывает слезы на моих глазах, и я отступаю от стола, чтобы вытереть их.

– Я думала, что это все забавы и игры, – тихо произносит Рут.

Я чуть не вываливаю на нее правду о папе и о том, что это был мой последний шанс спасти его от смерти, но Рут не заслуживает такого бремени. И внезапно я почему-то не могу произнести эти слова вслух. Я прекрасно понимаю, как глупо они прозвучат. Рут посмотрит на меня таким взглядом… так же, как смотрел Генри, когда я впервые рассказала ему про свой план, так же, как смотрели на меня та женщина и охранник в монастыре.

– Все в порядке, – предпочитаю я солгать вместо этого. – Просто скажите, где я могу его найти.

Рут отводит взгляд. Возможно, она хочет рассказать мне, но не скажет – не станет рисковать своим магазином. Неудивительно, что Николас имел доступ ко всему. Казалось, все знали его и немного боялись, но на самом деле это был страх перед его отцом.

Генри окликает меня по имени, и я оборачиваюсь. В руке у него стопка фотографий. Он протягивает один снимок мне: мы с Николасом вместе в ресторане, его рука лежит на моем плече, он наклоняется ко мне, как будто может рассказать секрет, который, как мы оба теперь знаем, он никогда не откроет.

– Я не хочу их видеть, Генри.

– Посмотри на его шею.

Я приглядываюсь внимательнее и в проеме расстегнутой рубашки Николаса вижу маленькое золотое распятие с рубином в центре.

Генри показывает другую, размытую фотографию, которую мы сделали во время кражи. Распятия выглядят одинаково.

– Он оставил крест себе, – говорю я. Николас лжец, так почему бы ему не быть и вором тоже?!

– Если только крест изначально не принадлежал ему.

Клянусь, мое сердце на мгновение остановилось.

– Идем, – говорю я, но сначала вырываю фотографии из рук Генри и кладу их на стол Рут. – Оставьте их себе.

Я слегка сжимаю руку женщины, приправив этот жест сокрушенной улыбкой, чтобы Рут знала: я не виню ее ни в чем, – а затем ухожу в сопровождении Генри.

Глава 20

Мне просто кажется, что весь песок в песочных часах уже высыпался.

Выживут только любовники

На этот раз, пройдя через боковые ворота, мы не подкрадываемся к дому с черного хода. Мы поднимаемся по обшарпанному крыльцу и звоним в дверь.

Дверь открывает красивый мужчина лет пятидесяти с небольшим, со смуглой кожей теплого оттенка и седеющими вьющимися волосами. У него темные круги под глазами, словно мы только что нарушили его вечный сон, и он, кажется, удивлен, увидев живых людей на своем крыльце. Мгновение мужчина смотрит мимо нас, вероятно, на по-прежнему скованные цепью передние ворота, а затем встречается со мной взглядом.

– Чем могу помочь?

На ум сразу же приходит столько разнообразных вариантов ответа, что я не могу выдавить ни слова.

– Николас дома? – увидев мое замешательство, спрашивает Генри.

– Ник? – Мужчина оглядывается назад, а затем снова смотрит на нас. – Он наверху, в своей комнате.

– Можно подняться к нему и поболтать? – Мой друг пожимает мужчине руку. – Кстати, меня зовут Генри. Мы на этой неделе познакомились с Ником в городе, и он приглашал нас как-нибудь к нему заглянуть.

С этими словами Генри выдает ту обаятельную улыбку, которая в детстве часто выручала нас из беды. Я мысленно возношу благодарственную молитву за то, что он по-прежнему так же ловко манипулирует взрослыми. Мне никогда не удавалось в полной мере скрыть свое недовольство тем, что нас поймали, дабы проделать то же самое.

– Конечно. – Мужчина отступает назад, открывая дверь шире.

– Отлично. Спасибо, – говорит Генри, и мы входим.

Ходить по дому в качестве приглашенного гостя, а не грабителя – совсем другое дело, но сегодня я не в настроении оценивать роскошь и богатство. Я поднимаюсь по лестнице прямо к спальне, в которой должен находиться Николас. В последнюю минуту Генри ускоряет шаги и опережает меня у двери, как будто не знает, чего ожидать, когда я войду в комнату.

Николас лежит на кровати, застеленной темно-коричневым покрывалом. Его глаза закрыты, руки закинуты за голову, в ушах наушники, а телефон лежит на груди. На нем серые спортивные штаны с завязками и белая футболка, и он выглядит моложе, чем во время наших с ним предыдущих встреч, – просто обычный парень, который пару лет назад окончил среднюю школу и все еще живет с родителями. На его губах играет мягкая улыбка, которая никак не вяжется у меня с загадочными ухмылками, которые я помню. Ноги Николаса скрещены в лодыжках. Такой невинный… совсем не похож на вампира. Был ли он вообще когда-нибудь похож на вампира, или я видела только то, что хотела видеть?

Он улыбается тому, что слушает в наушниках, и это становится последней каплей. Я проскакиваю мимо Генри и вырываю наушник из уха Николаса.

Его глаза распахиваются, и парень резко садится на кровати. Телефон соскальзывает с груди и мягко падает на покрывало. Меня так и подмывает поднять этот телефон и швырнуть в зеркало над комодом. Николас вынимает другой наушник из уха. Он открывает и закрывает рот, и я жду, пока он найдет слова, хотя знаю, что они мне не помогут. В окно напротив льется утренний солнечный свет, который придает смуглой коже Николаса явный отблеск жизни. Я осматриваю комнату, пытаясь как дура найти окровавленный ковер или мертвое, обескровленное тело, – любое доказательство, которое перевесит те, что открылись передо мной. Становится трудно дышать, когда я понимаю, что все еще цепляюсь за крошечный осколок надежды, что приду сюда и найду Николаса в комнате, затемненной тяжелыми бордовыми шторами, и он заключит меня в свои объятия и высосет из меня жизнь настолько, чтобы я могла жить вечно без всякой боли, присущей человеку. Но я вижу лишь полупустую чашку кофе на прикроватном столике.

– Что ты здесь делаешь? – наконец спрашивает Николас.

– Не знаю, – выплевываю я. – А ты что здесь делаешь?! Разве тебе не положено в это время суток прятаться на чердаке в гробу?

Николас издает нервный смешок, гораздо более высокий по тону, чем те сексуальные смешки, которые я слышала от него в темных уголках ночных улиц. Его пальцы теребят ворот футболки, как будто он нервничает из-за того, что в его комнату пришла девушка, и пытается вспомнить, как быть крутым. Каждое его движение разрушает еще один кусочек иллюзии, которой я питалась. Николас ерзает на кровати, приглаживая волосы, так что солнце высвечивает тонкие рыжие пряди. Меня бесит, что он все еще очень привлекателен, – с таким парнем я бы обязательно поздоровалась в кафе, – но безжалостный дневной свет лишает Николаса таинственности, окутывавшей его ночью. Кем было то существо, которое я поцеловала прошлой ночью на кладбище? Потому что тогда со мной был точно не этот мальчик.

– Ты шутишь, да? – спрашивает Николас. Он проводит рукой по своим кудрям, и этот жест напоминает мне о Генри. Николас никогда раньше не прикасался к своим волосам, он никогда не делал ни одного движения, которое показывало бы его неуверенность в себе. Он был бы отличным актером. Он и есть актер.

Я совсем его не знаю, и эта мысль причиняет новую боль, как если порезать палец бумагой, когда твоя рука уже сломана.

Боль не отпускает меня. Я ошеломленно моргаю. Кажется, Николас ждет ответа, но я молчу.

– Конечно, я не вампир. Я думал, мы просто развлекались. Притворялись. – Но Николас не смотрит мне в глаза. Он знает, что это была его игра, а не моя. Сейчас он пытается обмануть самого себя. Наверное, хочет таким образом избавиться от чувства вины за то, что обманул.

И все же его слова пронзают меня насквозь. Просто развлекались. Эта последняя капля пылающей зеленой надежды поглощается другими, горячими и злыми цветами. Мои конечности дрожат. Пальцы сжимаются, пока ярость течет по венам.

Я потерпела неудачу. Папа угасает. Я чувствовала это нутром, когда разговаривала с ним по телефону, но проигнорировала ощущение, потому что убедила себя, будто уже близка к его спасению, хотя на самом деле просто играла в игры с парнем, которого мне нравилось целовать. Я сгибаюсь пополам и стараюсь, чтобы меня не стошнило.

Печаль пытается разлить свой темно-синий цвет по моим венам, чтобы смешаться с яростным красным, но я борюсь с этим. Боюсь превратиться в пульсирующую пурпурную грозовую тучу, которая без остановки льет дождем, а я пока не могу себе этого позволить. Мне нужно повидаться с папой. Мне все равно нужно быть сильной и держать его за руку в конце, не добавляя свою боль к его.

Я пытаюсь принять свою ненависть и игнорировать все остальное, что пытается вырваться на поверхность, но, возможно, хуже всего то, что я злюсь не только на Николаса. Мне действительно было весело. На тех фотографиях, которые я оставила в книжном магазине, есть веские доказательства. Мои улыбки никогда не были на сто процентов фальшивыми, даже когда я убеждала себя, что это так.

Я веселилась, пока папа умирал.

И внезапно мне хочется, чтобы Николас испытал такую же боль. Я выпрямляюсь, чтобы взглянуть в лицо ему и всем ошибкам, которые я совершила.

– Ты лжец. Ты знал, что для меня это больше, чем забава. – Я захлебываюсь словами и отвожу взгляд. Генри молчит, но я чувствую, что он стоит прямо за мной, достаточно близко, чтобы я могла при необходимости повернуться и уткнуться ему в грудь.

– А чем еще это могло быть? – Николас по-прежнему отказывается смотреть на меня. Он упорно продолжает играть.

– Всем. – Я выталкиваю это слово так, словно Николас сможет понять его скрытый смысл. Даже сейчас не могу заставить себя сказать ему правду. Если он засмеется, или посмотрит на меня с жалостью, или ему просто будет все равно, я могу превратиться в пыль, как вампир, пронзенный колом в сердце, и тогда папа больше никогда меня не увидит, потому что я не буду похожа на его дочь. Я стану кучкой пепла – остатками девушки, которая чувствовала больше, чем могла вынести.

Покачав головой, Николас наконец-то смотрит на меня и встречает мою боль лицом к лицу, но выглядит сбитым с толку, как будто не может до конца понять меня. Да и зачем ему это?

– Бессмертие – это еще не все. Есть разница между жизнью и существованием, – отвечает он.

– Но ты не можешь жить, если тебя не существует. – Сколько еще папе остается существовать? Он уже за гранью жизни – вот что привело меня сюда.

– Но ты же существуешь. Ты стоишь передо мной. – Николас тянется ко мне, и я врезаюсь спиной в грудь Генри. Его сердце сильно бьется у меня за спиной, как будто он готов броситься вперед в любой момент.

Николас опускает руку, так и не коснувшись меня.

– Прости, но знаешь ли ты, сколько глупых людей приезжает сюда в поисках вампиров? Они тратят время, пытаясь обрести бессмертие, а вместо этого следовало бы жить своей жизнью на полную катушку. Никто не видел настоящего вампира с тех пор, как они вернулись в подполье. Я верю, что они существуют, но не хотят, чтобы их находили. Это такая пустая трата времени – оставлять семью, друзей и настоящие отношения, и ради чего? Ради вечной жизни? Люди, которые хотят жить вечно, обычно этого не заслуживают. Я только взглянул на тебя и сразу подумал: «Вот девушка, которая не знает, как жить. Возможно, я смогу помочь ей, пока не стало слишком поздно». Ты должна быть благодарна мне. Я оказал тебе услугу. Разве ты не чувствуешь себя более живой?

Чувствую. Я болезненно, мучительно жива и буду жива еще долго после папиной смерти.

Я наконец перевожу взгляд на Николаса. Во время своей небольшой речи он соскользнул с кровати и встал передо мной. Он ждет, сжав губы в тонкую линию, как будто не знает, чем все это закончится, – обниму ли я его и поблагодарю за нашу веселую игру или дам пощечину. Я склоняюсь ко второму варианту, но конечности слишком отяжелели, чтобы двигаться.

– Это было не для меня, – шепчу я. – Клянусь, это было не для меня.

– Что?! – Его голос кажется далеким и растерянным.

До меня доходит, что я опустилась на пол у ног Генри. Руки касаются темно-синего ковра, который соответствует моей главной эмоции. Господи, это же горе! Оно смывает все остальное, и я тону в нем.

– Ее папа умирает, придурок, – раздается надо мной голос Генри, – от рака. Они уже испробовали все варианты лечения. Она думала, что ты сможешь спасти его.

Тишина в комнате невыносимо тяжелая. Она оседает на мне, выжимая еще несколько слез из глаз.

– Нет. – Николас повторяет это слово снова и снова, как будто это его сломало горе. Чья-то рука касается моего плеча, а потом исчезает. Когда я поднимаю голову, Генри отталкивает Николаса, а тот пытается дотянуться до меня.

– Пожалуйста, позволь мне все объяснить! – просит он, вновь сцепившись с Генри. – Пожалуйста! – А затем Николас произносит единственные слова, которые способны заставить меня выслушать его: – Моя мама умерла. Год назад. В автомобильной аварии.

Все в комнате застыло. Генри больше не пытается оттолкнуть Николаса, но не отпускает его рук.

Я заставляю себя подняться на ноги. Все болит.

Все в этой комнате причиняет боль, а может быть, и все в целом мире, и это слишком тяжело для одного человека.

Я подхожу к Николасу; Генри отпускает его и отступает, переводя взгляд с него на меня, как будто не знает, чего ожидать или какой исход был бы лучше.

Николас низко опускает голову, так что я не вижу его лица. Мне это и не нужно. Я знаю, какую печаль там увижу… Ума не приложу, почему не замечала этого раньше.

Руки Николаса висят вдоль тела; я просовываю под них свои и обнимаю. Его грудь вздымается, а затем он тоже обнимает меня, и мы стоим так – два отражения скорби, наконец-то понимающие друг друга. Его слезы капают на мое плечо, и, видя чужое горе, мне почему-то легче справиться со своим. Сейчас это, пожалуй, единственное, что могло бы объединить нас.

– Сочувствую, – говорю я.

– Я бы никогда не сделал этого, если бы знал, – отвечает Николас. – Я видел, что тебе грустно. Пытался прогнать тебя, потому что думал, ты снова втянешь меня в собственную печаль, но потом ты вернулась, и в глазах горела такая искра, словно не хватало лишь небольшого толчка, чтобы избавиться от грусти. Такое я мог понять. Я думал, что смогу тебе помочь. – Его руки сжимаются вокруг меня, как будто в попытках спасти. – Я думал, ты тоже кого-то потеряла. Но и представить себе не мог…

Он цепляется за меня, но в итоге я отпускаю Николаса вместе с его болью и делаю шаг в сторону, к фотографии женщины и ребенка, которая привлекла мое внимание во время первого визита в этот дом. Рядом с фотографией лежит цепочка с крестом. Я провожу пальцем по рамке, теплой от лучей утреннего солнца. Над ней, приклеенный скотчем к зеркалу, висит мой рисунок – святилище нашего общего горя.

Николас становится рядом со мной, наши руки соприкасаются, и я не отстраняюсь, хотя от его близости болит в груди.

– Моя мама была такой общительной, такой живой, всегда побуждала меня выйти из зоны комфорта и по-настоящему жить. – Глубокая, щемящая любовь согревает голос Николаса и заставляет мое собственное горло гореть от сочувствия к его потере. – Когда она умерла, я не сомневался: мама хотела бы, чтобы я продолжал жить. Просто не знал, как это сделать. Раньше я работал в сувенирном магазине с вампирской тематикой, и люди приходили, задавали вопросы, тратили свою жизнь на поиски чего-то, что могло бы их убить… Поэтому я решил предложить им нечто другое, игру, чтобы переключить внимание на реальное знакомство с городом. – Его рука скользит по моей, и Николас пожимает плечами. – Я думал, что это поможет им. Думал, что и мне поможет.

– Помогло? – Мой голос звучит так тихо, что на секунду я сомневаюсь, услышал ли меня Николас.

Он поворачивается, я смотрю в его темно-карие глаза и вижу в них глубокую печаль, которую могла бы заметить и раньше, если бы не была так сосредоточена на отторжении собственной. В ту первую ночь в клубе Николас намекнул на нее, но во многих ситуациях я видела только то, что хотела увидеть.

– Поначалу нет, но с тобой все вышло иначе. Ты заставила меня снова чувствовать, так сильно, что я чуть не прервал игру на середине. Я испугался, что не смогу без тебя жить, а ты уедешь, и мне станет хуже, чем раньше. Но я не заслуживаю счастья.

Его горло сокращается, и я почти чувствую боль, которую Николас проглатывает.

Я сжимаю его руку, все такую же холодную, как всегда, – у некоторых людей просто холодные руки.

– Ты заслуживаешь того, чтобы жить, – говорю я. А жизнь – это радость, боль и все, что между ними. Николас сам показал мне это. – Каждый имеет право жить.

Но не у всех есть такой шанс.

А потом я отпускаю его и отступаю назад. Я не в силах исцелить его горе. Никто не в силах. И я не могу использовать его горе, чтобы отвлечься от собственного.

– Прощай, Николас.

Он поднимает голову, моргая покрасневшими глазами.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, а затем – из дома, не оглядываясь. Не останавливаясь, я схожу с крыльца, иду мимо разбитых статуэток животных во дворе и выхожу на потрескавшийся и израненный тротуар, и там, наконец, теряю самообладание.

Я падаю на колени, хватаясь пальцами за трещины тротуара, и плачу. Горе затопило меня, и ему некуда деваться, кроме как выйти наружу. Генри опускается на колени рядом и обнимает меня, от этого я плачу еще сильнее. Когда кто-то непричастный к вашему горю обнимает вас, все выходит из-под контроля. Не нужно быть сильным, и слезы не заставят другого расплакаться – он справится с этим. Генри всегда умел справляться с моими эмоциями, и именно поэтому я все это время боялась находиться рядом с ним. Знала, что он может справиться с моими эмоциями и продолжать жить, как и тогда, когда мы были детьми. Знала, что он будет высвобождать эти эмоции снова и снова. Потому что все время знал: мне нужно их выпустить.

Я плачу до ощущения полного опустошения, а затем, не позволяя себе наполниться вновь, встаю, и Генри тоже встает, лицом ко мне и слегка придерживая за плечи на случай, если понадобится снова притянуть меня к себе.

Я всегда думала о нем как о добром и милом человеке, а себя считала храброй, той, кто всегда прыгает вперед головой. Но, возможно, по-настоящему храбрый человек – это тот, кто проявляет доброту снова и снова, даже когда другой человек отталкивает его.

– Поцелуй меня, – прошу я.

Поцелуями Николаса я пыталась заглушить свое горе, и теперь, выплакавшись, хочу наполниться чем-то настоящим, более ярким, хотя бы на мгновение.

Глаза Генри распахиваются, а губы поджимаются. Его пальцы подрагивают на моих плечах, как будто он хочет притянуть меня к себе, но не решается.

– Не сейчас, – говорит он.

– А когда?

– Тебе грустно. Я не хочу целовать тебя только потому, что тебе грустно. Не хочу так поступать с тобой.

– Ты никак со мной не поступаешь. Я устала от людей, которые пытаются указывать мне, как реагировать на свои эмоции. – Я отстраняюсь от Генри. – Если ты не хочешь целовать меня, что ж, ладно, но если это не так, но ты думаешь, будто лучше знаешь, что мне нужно, тогда ты ничем не лучше Николаса.

Вырвавшись из рук Генри, я разворачиваюсь, нечаянно цепляюсь ногой за корень, пробившийся сквозь тротуар, и падаю на четвереньки. Генри оказывается рядом через секунду, поднимает меня на ноги, но вместо того чтобы отпустить, обхватывает мое лицо обеими руками и держит так, рассматривая каждую черточку, словно художник, рисующий этот момент для вечности… А затем он впивается в мои губы своими.

Целовать Генри – все равно что кидать воспоминания в огонь и переплавлять их во что-то новое. В его поцелуе та же алая страсть, что и у Николаса, но в нем присутствует скрытый привкус сладкого золотистого меда, превращающий его в нечто более живое, более цельное. В то, что может сосуществовать вместе с моей печалью, а не заглушать ее, вызывая чувство вины. Я тону в поцелуе, изголодавшись по нему. Руки Генри скользят по моим волосам, делая его все глубже. Наконец Генри отстраняется, и мы смотрим друг на друга с наполненными болью улыбками.

Он хватает меня за руку и переплетает наши пальцы.

– Поехали домой, – предлагает он. – Забудь о вампирах.

Я делаю шаг вместе с ним, но затем замираю, заставляя Генри тоже остановиться, потому что наши руки все еще переплетены.

Вампиры. Во множественном числе. Помимо Николаса, у меня есть еще варианты, а до вылета еще несколько часов. Я поворачиваюсь обратно к дому.

– Мне нужно вернуться.

– Зачем? – Лицо Генри вытягивается.

– Просто нужно. Мне нужно сказать ему еще кое-что.

– Хорошо, – соглашается Генри и делает шаг вслед за мной, но я кладу руку ему на грудь.

– Мне нужно пойти туда в одиночку.

Некоторое время Генри стискивает мои пальцы, но затем отпускает их и кивает, как будто опасается, что голос его подведет.

Я поворачиваюсь и бегу обратно. На этот раз не утруждаю себя стуком в дверь; поднимаюсь по ступенькам черного хода и несусь вверх по лестнице, а затем врываюсь в спальню Николаса. Он стоит перед комодом, уставившись на мой рисунок. Увидев меня, вытирает глаза и съеживается, словно решил, что я передумала и примчалась сюда накричать на него.

У меня нет времени на крики.

– Остальные… Ваш вампирский шабаш или что-то в этом роде. Есть ли среди них настоящие вампиры?

Николас вздрагивает в ответ на мой вопрос и качает головой.

– Даниэлла – моя школьная подруга, а Маркус – ее двоюродный брат. Картер… не знаю. Однажды он появился с ней и захотел поиграть.

Картер.

Я помню страх, который пронзил меня, когда я впервые встретила его. Инстинктивный. Первобытный. Отличающийся от того, что я чувствовала с Николасом. Картер все это время был на грани срыва. Он учуял запах моей крови с полутора метров.

Кроме того, у него непростое имя.

Николас делает шаг ко мне.

– Хотел бы я помочь тебе найти вампира…

– Возможно, уже помог, – шепотом отвечаю я.

– Что?!

– Что вы пили в клубе в ту ночь, когда мы с тобой познакомились? Это было похоже на кровь.

Николас слегка улыбается, как будто рад поделиться своими секретами.

– Разбавленный кукурузный сироп, покрашенный в красный цвет. Мы разливаем его в старые винные бутылки. Немного противно на вкус, но мы не пьем много, и это всех дурачит.

Я качаю головой.

– Я чувствовала запах крови. И в тот вечер взяла бокал Картера.

Николас замирает.

– Это невозможно, – говорит он, но его глаза сужаются, а губы поджимаются. – Он всегда приносил свою бутылку, говорил, что у него аллергия на краситель. По-моему, он наливал туда томатный сок… – Он замолкает.

– Николас! Где мне его найти?

Он качает головой. Мне приходится протянуть руку и коснуться его, чтобы заставить остановиться.

Опомнившись, Николас встречается со мной взглядом.

– Не надо, Виктория. Не стоит рисковать. Что, если?.. – Он сглатывает. – Я ничего о нем не знаю, даже не знаю, где он живет.

Я отпускаю его и делаю шаг в сторону. Я не удивлена, но в курсе, где искать, и без помощи Николаса.

– Виктория! – зовет он, когда я отворачиваюсь. В его голосе слышится страх, но я не оборачиваюсь, а он не идет за мной.

Глава 21

Лишь те, кто готов умереть, обретут вечную жизнь.

Византия

Я сказала Генри, что перед отъездом хочу немного погулять в одиночестве по городу. Мол, время скорбеть. Конечно, ему это не нравится, но он понимает скорбь лучше, чем кто-либо другой.

Но я пока не буду одеваться в черное.

Монастырь не изменился, он по-прежнему тускло и мягко светится в темноте, по-прежнему прост и непритязателен. Он не превратился внезапно в тайное логово вампиров, но меня это не смущает. Я здесь не ради монастыря. Мне не нужны вампиры на чердаке, если они там вообще обитают. Мне нужен тот, кто наблюдал за этой игрой с самого начала. Я делаю ставку на то, что он все еще наблюдает.

Обхватываю руками металлические прутья закрытой двери. Облупившаяся краска впивается в ладони, хотя я не замечала этого, когда стояла здесь в первый раз. Восприятие всех органов чувств обострилось в тысячу раз, я ощущаю себя в тысячу раз более живой при мысли о возможной смерти. Я сильнее стискиваю прутья ладонями, подавляя желание оглядываться через плечо каждые несколько секунд. Картеру нравится подкрадываться ко мне незаметно, так что я предоставлю ему такой шанс.

Мое сердце трепещет от предвкушения. Я пытаюсь делать глубокие вдохи, чтобы успокоить сердцебиение, но в конце концов сдаюсь и перестаю контролировать пульс.

На этот раз ждать долго не приходится. Картер уже здесь.

Чужие ботинки слегка шаркают по тротуару позади, и мои мышцы напрягаются, но я пока не оборачиваюсь – все еще играю в игру, только не в ту, которую затевал Николас.

– Наконец-то догадалась, – произносит Картер, и его дыхание касается моего затылка. Когда я вздрагиваю от неожиданности, грубый кусок металла на решетке впивается в мой палец. Я не ожидала, что Картер подберется так близко. Еще рано. Я не готова. Жаль, что я не позвонила папе на случай, если все закончится не так, как я хочу. Теперь уже слишком поздно.

Я поворачиваюсь, чтобы оказаться лицом к лицу с Картером. От него исходит холод, и я покрываюсь мурашками. На нем черные кожаные штаны и лиловая майка, бледные руки обнажены. Кожа Картера отражает лунный свет, он стоит так близко, что вынужден наклонить голову, дабы взглянуть на меня. Его вьющиеся светлые волосы отбрасывают на лицо тень, но глаза ярко сверкают.

Инстинкт берет верх, и я отступаю насколько могу, так что плечи врезаются в металлические прутья.

Картер опускает взгляд на мой палец, где набухает крошечная капля крови. Я прячу палец за спину, и Картер приподнимает брови с выражением, говорящим, что это мне не поможет.

Моя грудь вздымается, как у кошки, загнанной в угол стаей диких собак. Нужно хоть как-то взять себя в руки. Я твержу себе, что передо мной стоит всего лишь один вампир, но почему-то это не помогает.

– Ты с самого начала намекал мне, что являешься вампиром. – Я пытаюсь говорить смело и уверенно, но голос напоминает мышиный писк.

– Да.

– Ты мог бы не намекать, а сказать прямо.

Его губы растягиваются в улыбке.

– И что в этом забавного?

– Значит, все это время ты играл со мной. Николас думал, что это его игра, но он был пешкой.

Картер вздыхает. Даже прижавшись к воротам как можно дальше от него, я ощущаю, как его дыхание касается волос, обрамляющих мое лицо.

– Этот дурак чуть все не испортил. Он хотел прекратить игру после того, как испытал чувства. Но он всего лишь человек, так что я вряд ли могу его винить.

– А у тебя нет чувств?

Его взгляд скользит туда, где я прячу кровоточащий палец.

– Я чувствую самые разные вещи.

Я сглатываю. Мне нужно выяснить, все ли вампиры такие – черствые и расчетливые, обращающиеся с людьми как с игрушками. Это было бы хуже смерти для нас с папой, но вряд ли Картер даст мне прямой ответ.

– Все ли в конце концов понимают, что ты вампир?

– Только самые сообразительные. Те, кто знает легенды и понимает связь с моим именем. Однако Николас – отличная приманка. Возможно, он лучший вампир, чем я. – Картер смеется, и звук получается на удивление легким, но в уголках глаз нет морщинок. И когда он резко умолкает, я не могу побороть дрожь. – Может, мне стоит превратить его в вампира. Что ты об этом думаешь, Виктория?

Я не отвечаю. Что-то подсказывает мне: проявить хоть малейшую заботу о Николасе – неправильный шаг. Мне не нравится, к чему идет наш разговор.

– Зачем тебе вообще зависеть от него? Почему бы не поиграть в собственные игры?

– Я со многим сталкивался, но игра в игре? Это что-то новенькое. Я услышал о маленькой уловке Николаса, а потом нашел его слабое звено. Я люблю слабых. Они невкусные. – Он слегка хмурится, потом улыбается. – Но их легко купить.

Мои мысли путаются в попытке связать все воедино.

– Даниэлла… Она знает, кто ты такой?

Картер кивает.

– У ее матери большие долги по медицинской страховке. Люди многое сделают для своих родных. Как я уже сказал, слабых легко купить.

– Это не слабость, – не подумав, возражаю я. Я уважаю Даниэллу за такой поступок. Она делает то, что должна, – как и я.

Картер пожимает плечами, наблюдая, как будто ждет, пока до меня дойдет.

И тут до меня доходит.

– Она оставалась с Генри наедине!

Картер наклоняется вперед, понизив голос так, что его едва слышно.

– Я оставался с Генри наедине.

Мое сердце замирает.

– Нет! Он бы мне сказал…

Картер сияет, раскачиваясь на пятках, и отмахивается, как будто речь идет о каком-то пустяке.

– Он никогда этого не вспомнит. Капля моей крови может исцелить, а правильное слово – стереть воспоминания.

Пятно на рубашке Генри… Он утверждал, что испачкался кетчупом.

На этот раз я сгибаюсь пополам, борясь с позывами к рвоте. Я виновата в этом. Генри заплатил огромную цену, чтобы я нашла вампира, и даже не знает об этом.

Я не могу допустить, чтобы его жертва была напрасной. Я выпрямляюсь. У Картера такой вид, словно ему становится скучно.

Я пытаюсь сглотнуть, но ком застревает где-то глубоко в горле, и я едва могу выдавить следующую фразу.

– Значит, ты один из них.

– Да.

– Ты убиваешь людей.

– Я даю им то, что они хотят. – Картер задумчиво улыбается, как будто погрузился в сладкие воспоминания.

– Я хочу быть вампиром.

– Ты только так говоришь.

– Ты обратишь меня?

– Я еще не решил. – Он проводит языком по верхней губе. – Я не могу решить, пока не попробую тебя на вкус… пока не почувствую ритм твоего сердца, когда жизнь вытекает из тебя и проникает в меня. Будет ли оно до самого конца бешено колотиться от страха в надежде жить дальше, или замедлит биение, сдастся, примет желаемое – сладкое блаженство небытия? Я даю людям то, чего они по-настоящему хотят.

– Похоже на невыгодную сделку.

– Это мое единственное предложение. Отдай себя в мои руки, и я решу, как с тобой поступить.

– А кто-нибудь вообще соглашался на это?

– Немногие.

– И сколько людей ты в итоге обратил?

Картер ухмыляется.

– Немного.

– Что стало с остальными?

– Ты ведь знаешь, кто я.

Знаю. Один из братьев семьи Картер. Серийный убийца. Вампир.

Я пристально смотрю на него, ожидая увидеть, как жестокость, искривившая его губы, отразится в его глазах, но они пусты, и почему-то от этого еще хуже.

Но у меня осталось несколько часов до того, как наступит пора ехать в аэропорт. И нет времени искать вампира получше. К тому же я не знаю, существуют ли вампиры получше.

– Согласна, – говорю я.

Веки Картера трепещут, и слабая искра жизни наконец мелькает в холодных, мертвых глазах, когда он сокращает расстояние и прижимается вплотную ко мне.

Даже человек может услышать, как бьется мое сердце.

Картер убирает волосы с моей шеи, а затем его руки тянутся к решетке у меня за головой. Его лицо наклоняется еще ближе.

– Стой спокойно, или будет больно, – шепчет он, а затем вонзает в меня зубы, и делает это отнюдь не медленно и чувственно. Именно так я представляю себе укус змеи – острый, злой и болезненный.

Тело содрогается от желания вырваться. Картер не держит меня. Его руки сжимают прутья по обе стороны от моей головы, но единственная часть его тела, которая касается меня, – это зубы, впившиеся в мою шею.

Возможно, это часть испытания – стоять смирно, когда я могу рвануть прочь в любой момент.

Я прикусываю щеку изнутри, чувствую вкус крови – густой и медный – и стараюсь не закашляться. Интересно, для Картера это кажется вкусным? Я не могу представить, как буду пить кровь, чтобы жить. Не могу представить, как убиваю другого человека, чтобы жить вечно. Картер выпил кровь Генри и не убил его, но, возможно, стереть чью-то память – это даже хуже. Самое отвратительное надругательство. Должны быть другие способы: кровь животных, пакеты с донорской кровью… Мне нужно выяснить. Нужно расспросить Картера подробнее, заранее все узнать. Я до сих пор не знаю, что значит быть вампиром, ведь все, что показывал мне Николас, было подделкой. Полагаю, что это лучше, чем смерть, но единственный вампир, которого я встречала, – это серийный убийца, пустая оболочка человека. Единственный проблеск эмоций я увидела в его глазах тогда, когда согласилась вверить свою судьбу в его руки.

Что, если вампиры вообще ничего не чувствуют? Мертвы как внутри, так и снаружи. Неделю назад это, возможно, и привлекло бы меня, но сейчас… Ко мне только что вернулись эмоции. Я только что снова ощутила себя живой и не хочу возвращаться к бренному существованию вместо полноценной жизни.

Мой пульс замедляется? Непонятно. Продолжай бороться. Будь храброй. Будь сильной, как Баффи.

Что-то горячее течет по моим щекам, и в первые мгновения кажется, что Картер укусил меня в другое место, но нет. Это мои слезы.

Папа не хотел бы такой жизни. Он бы не хотел, чтобы я так рисковала.

Баффи знала, когда ей приходилось кого-то терять, что у нее нет другого выбора.

Возможно, у меня есть выбор, но он не самый удачный. В худшем случае я умру. В лучшем случае стану вампиром, и папа станет вампиром, и мы будем жить вечно, борясь с желанием отнимать жизни, пытаясь сохранить нашу человечность, пока все эмоции будут постепенно умирать внутри. Никто никогда не был более человечным, чем папа. Он слишком хорош для этого.

– Нет, – бормочу я. Почему мое тело так обмякло? Я уже почти всем весом навалилась на дверь спиной.

Картер мычит что-то невнятное в ответ, но не двигается с места.

– Нет, – говорю я громче, поднимаю руки и толкаю Картера в грудь. Его клыки натягивают кожу шеи, но он не останавливается.

Клянусь, я ощущаю, что его губы растянуты в улыбке.

Картер озвучил только два возможных исхода: вампир или мертвец. Он не говорил, что я могу отступить.

Из груди рвутся рыдания. Я позволяю горю затопить меня, а затем ноги подкашиваются, когда я, наконец, отпускаю надежду и принимаю свою судьбу.

Для Картера это становится неожиданностью, и поскольку он не держал меня, я падаю, и его клыки отрываются от моей шеи. Я валюсь на землю, как пустой мешок.

Картер проводит тыльной стороной ладони по губам, глядя на меня сверху вниз.

– Об этом мы не договаривались.

Зажав одной рукой влажный горячий поток жизни, вытекающей из меня, пальцами другой руки я впиваюсь в одну из трещин тротуара и пытаюсь выбраться из-под тени Картера. Он присаживается на корточки и наблюдает, как я отползаю. Мои конечности словно жидкие и состоят из сплошного горя, но я заставляю себя продолжать ползти.

– Ты только что нарушила наше соглашение, – сообщает он. Непринужденная беззаботность в его голосе лишь побуждает меня еще быстрее уползать. – Хочешь знать, что бы я выбрал? Хочешь знать, жила бы ты вечно или умерла? Не то чтобы теперь это имело значение…

Я слишком ослабела. Подползаю к грубой стене монастыря и сажусь, прислонившись к ней и подтянув ноги к груди. Мне удалось отползти от Картера всего на метр. Этого совсем недостаточно. Зрение затуманивается.

Картер ползет ко мне на четвереньках, как персонаж из фильма ужасов.

Он и есть фильм ужасов.

Я брыкаюсь, и его рука обхватывает мою лодыжку. Я ощущаю, как пальцы Картера сжимают меня, но почти не чувствую давления.

– Хочешь знать, что я выбрал? – снова спрашивает он, потому что это его игра. Мое отчаяние – его награда.

– Я выбираю жизнь. – Мой голос звучит тверже, чем я ожидала.

– Я так не думаю, дорогая. – Картер отпускает мою лодыжку. Ему не нужно удерживать меня, я никуда не денусь. Но мне это и не нужно.

Я слышу голоса. Людей пока не видно, но их голоса звучат достаточно близко, чтобы помощь подоспела вовремя.

Поэтому я издаю душераздирающий крик, достойный фильма о вампирах.

Глаза Картера расширяются. Он качает головой, глядя на меня, как будто я очень непослушный ребенок, который заслуживает наказания за свои проступки. Он кусает свою руку и растирает кровь вокруг раны на моей шее. А потом исчезает.

Встревоженные лица проступают передо мной сквозь туман. Я достаю телефон и указываю на номер Генри.

Глава 22

Пойдем. У нас осталось не так много времени до захода солнца.

Метка вампира

Я сижу в самолете. Я мало что помню до того, как попала сюда. Хотя я помню, как Генри плакал.

А еще он много ругался. Часть ругательств была адресована мне. Часть – ему самому.

Нам не достались соседние места, но Генри постоянно выходит в туалет, и я уверена, что, проходя мимо, он проверяет, все ли со мной в порядке.

По крайней мере, теперь он верит в вампиров. Я не сказала, что Картер укусил и его. Не уверена, что нужно обрушивать на него эту правду, если можно сохранить ее в секрете. Возможно, я ошибаюсь, но приняла такое решение. Интересно, почему Картер не забрал и мою память в те последние мгновения? Держу пари, он хотел, чтобы я жила с этими воспоминаниями, чтобы они преследовали меня. Я не допущу этого.

По крайней мере, он вылечил мою шею. Когда я вернулась к Генри и вытерла кровь с нее, там не оказалось ничего, никаких следов на том месте, где клыки Картера разорвали мою кожу. Люди, которые помогли мне, предположили, что я напилась, порезала руку и нечаянно дотронулась до шеи. Когда Джеральд впервые появился на публике, все удивлялись, почему в больницы никогда не поступали жертвы нападений вампиров. Теперь все стало понятно. Я не поехала в больницу, хотя Генри хотел меня туда отправить. Не было доказательств. Кроме того, я хотела поскорее вернуться к папе, а не тратить впустую оставшееся у нас время.

Весь полет я просматриваю всевозможные форумы с обсуждениями о вампирах и оставляю там предупреждения о Картере и монастыре, но потом возвращаюсь и удаляю свои сообщения. Не хочу, чтобы еще больше отчаявшихся людей искали его, как это сделала я.

Весь полет я также снова привыкаю к чувствам. Я могу испытывать и другие эмоции, помимо печали, и она не станет меньше, но это нормально. Во мне не осталось чувства вины. Я попыталась. Иногда принятие – это единственный выбор.

Затем самолет приземляется.

И мой телефон светится от множества пропущенных звонков от мамы и сестры.

Влажная, синяя печаль подхватывает меня, увлекает в море и топит в нем, так что я хватаю ртом воздух и пытаюсь унять дрожь в пальцах, а другие пассажиры смотрят, как Генри забирает у меня телефон.

Глава 23

У отчаяния есть свое успокоение.

Дракула Брэма Стокера

Он не мертв. Папа почти мертв, но он не мертв.

Еще нет.

Глава 24

Вот что такое семья. Это люди, среди которых ты рождаешься, и люди, среди которых ты стремишься быть, когда становится трудно.

Древние

Папа спит, когда мы возвращаемся домой. Генри предлагает посидеть со мной, но семья нуждается во мне больше, чем я в нем.

Я сталкиваюсь с Джессикой в коридоре, и когда пытаюсь обойти ее, она преграждает мне дорогу. Я смотрю на шлепанцы, которые сестра почти никогда не носила, и беру себя в руки.

Ей следовало бы наорать на меня. Стоило бы разозлиться. Я оставила ее одну планировать похороны, вместо того чтобы быть сильной и ради нее тоже. Нужно было оставаться сильной ради них всех, а не только ради папы. Это означало принять их боль и разделить с ними мою.

– Почему ты мне не сказала?

– О чем? – наконец смотрю я на сестру.

– Папа рассказал мне всю эту историю с охотой на вампиров. По-моему, он подумал, что ты по привычке так шутишь, но я-то тебя знаю. И знаю, как яростно ты веришь в сверхъестественное. Я помню охоту за этими чертовыми ведьмиными кругами и всем остальным, о чем ты читала.

Я смотрю в ее влажные глаза, тускло-красные, как у человека, который забыл, каково это – не плакать.

Это возвращает чувство вины. Мне следовало бы дать сестре шанс. Вина клокочет у меня в горле, и на секунду становится страшно, что она уничтожит меня на месте, и я не успею даже увидеть папу, но затем Джессика сжимает мою руку, и прикосновение ее пальцев отгоняет это чувство вины.

Джессика дает мне свою силу, хотя я думала, что именно она нуждается в моей.

– Я бы помогла тебе, – говорит сестра.

Не знаю, что именно она имеет в виду: что поехала бы со мной или попыталась бы помочь образумиться, но этого достаточно.

Как хорошо, что Джессика все еще сжимает мою руку, когда я вспоминаю, какой сегодня день.

– Сегодня у папы день рождения. Я… – задыхаюсь от эмоций. Мне нужно обзвонить всех и отменить вечеринку, и каждый звонок превратится в череду мучительных вопросов: «Как дела у папы?», «Почему ты вообще планировала вечеринку?», «Где ты была?».

Джессика качает головой.

– Тетя Бекки проболталась несколько дней назад. Я уже все отменила.

На меня обрушивается облегчение. Но рука сестры, которая держит меня за руку, не позволяет упасть.

Глава 25

Могу заверить, что это нормально – иметь надежду… потому что иногда только она и заставляет меня двигаться дальше.

Дневники вампира

Пружины кровати скрипят, я вскакиваю и сажусь ровно.

Теперь большую часть времени я провожу в папиной комнате, положив голову на краешек его больничной койки, чтобы знать, если он пошевелится.

Папа тихо стонет, и я тянусь к прикроватному столику за жидким морфином. Папа уже не приходит в сознание полностью. Теперь мы даем ему столько морфина, что он вообще не просыпается. Это цена за то, чтобы избавить его от боли. Цена, которую, по общему мнению, нам следует заплатить.

Я не смогу попрощаться с папой по-настоящему, смогу проститься только с его телом.

Это будет моя цена за попытку спасти его, и независимо от того, смогу я жить с этим или нет, мне придется ее заплатить.

Папа снова стонет.

– Ладно, папочка. – Иногда я называю его папочкой, как в детстве. Я надеюсь, что он слышит и это навевает ему прекрасные воспоминания. – Сейчас я дам тебе еще немного лекарства.

– Нет, – стонет он, и я замираю. Его глаза открываются и снова закрываются.

– Еще немного, папочка, – выдыхаю я.

– Нет, нет, нет! – эти слова сливаются в один сплошной стон, так что я не могу определить, где заканчивается одно слово и начинается другое.

Сотрясаясь всем телом, я возвращаю лекарство обратно на столик. Хватаю папу за руку, и он сжимает ее. Мы сидим так, и папа стонет, спит, ждет, пока действие морфина еще немного ослабнет.

Час спустя мама заглядывает в комнату и слышит папины стоны. Она врывается внутрь.

– Ты не дала ему морфин?! – Ее голос звучит резко, почти панически.

– Он сказал «нет». Я слышала.

Мама тянется к бутылке.

– Я не хочу его.

При звуке папиного голоса мамино лицо сморщивается, пальцы, сжимающие бутылку, белеют.

Папа отпускает мою руку, тянется к руке мамы и сжимает, и я впервые в жизни вижу, как мамино лицо настолько смягчается.

– Дай нам минутку, Анна, – просит папа, мама наклоняется и целует его серые пальцы, а затем выходит из комнаты. Мимоходом она касается моего плеча, и сначала мне кажется, это безмолвный упрек, но в ее жесте чувствуется и что-то еще – попытка передать мне силу.

Будь сильной, говорит этот жест.

Я сильная. Но я стала сильнее в ином смысле, чем была перед поездкой.

Я снова беру папу за руку.

– Малышка… – говорит он. Глаза затуманены болью, но папа встречается со мной взглядом.

– Я рядом, папа.

– Знаю. Ты была рядом все это время.

– Нет, не была. Прости, что оставила тебя, папочка. Мне не следовало уезжать. – Я на секунду опускаю голову к кровати и незаметно вытираю слезы этим старым одеялом, прежде чем снова сесть прямо. Трудно не возвращаться к старым привычкам. Трудно позволить папе увидеть меня и все мои эмоции.

– Дорогая, я рад, что ты туда поехала.

– Это была ошибка. Мне нужно было остаться здесь, с тобой. Мы могли бы посмотреть еще больше фильмов вместе. – Мой голос дрожит на слове «фильмы», и мне приходится сделать прерывистый вдох.

– Ты воплотила наши фильмы в жизнь. Это вдохновляло меня думать о тебе там. – Он пытается улыбнуться. – Ты нашла вампира?

Я колеблюсь. Не хочу рассказывать о Картере, не хочу, чтобы папа чувствовал себя виноватым за то, что я чуть не умерла ради него, но и не хочу лгать ему напоследок.

– Да. – Я стараюсь не съеживаться, когда отвечаю.

Папа не замечает подвоха, но его глаза вспыхивают и горят ярче.

– И какой он был?

– Грустный, – отвечаю я, потому что вообще не думаю о Картере. Я думаю о Николасе и о том, как мы бессознательно держались друг за друга в нашем маленьком море общего горя. – Ему было грустно, – повторяю я, – и одиноко.

– Значит, ты все еще человек?

– Ага, – пожимаю плечами. Трудно сказать, поверил ли папа в то, что я действительно встретила вампира, но ему это и не нужно. – Из этого ничего не вышло.

– Ну и ладно, – говорит папа. – Хотя из нас получилась бы довольно крутая вампирская команда отца и дочери.

Я одариваю его широкой улыбкой, такой искренней, что она разрывает меня надвое.

– Я уже подобрала подходящие кожаные наряды.

А потом я смеюсь, по-настоящему смеюсь, как раньше, и при этом по лицу текут слезы.

Папа хихикает, и в этом звуке слышится хрип смерти, но я продолжаю улыбаться, и он – тоже. Он поднимает дрожащую руку и смахивает слезу с моей щеки.

– Моя девочка. – Его улыбка становится мягче, более искренней, чем за последние месяцы.

Теперь я знаю, что это и есть сила – показывать эмоции так, как ты их чувствуешь, рассчитывая на то, что другие смогут разделить с тобой их бремя.

Папа умирает. Сейчас я могу это признать, не ощущая, что сдалась. Я изменила свою надежду так же, как и папа, на что-то другое, менее конкретное, требующее больше веры. Сейчас я достаточно сильна, а раньше такой не была.

– Ты что-нибудь нарисовала?

Я достаю рисунок собора.

Папа долго смотрит на него, а потом говорит:

– С тобой все будет в порядке, малышка.

Я киваю, хотя и не уверена, как папа может судить об этом по рисунку.

Затем он просит позвать маму, но я не могу ее найти, поэтому вместо нее посылаю Джессику.

– Мне кажется, я видел, как твоя мама выходила на задний двор, – сообщает Генри, который сидит на нашем диване. Он ждет тут все время на случай, если понадобится мне. Пока что этого не произошло, но когда-нибудь в скором будущем произойдет обязательно. Генри не навязывает мне свою поддержку. Теперь он знает, что этого делать не стоит. Каким-то невероятным образом наши отношения вернулись к тому, чем были раньше, и, возможно, даже стали крепче. Мы оба причинили друг другу боль, но Генри по-прежнему сидит на моем диване каждое утро, когда я просыпаюсь, и я позволяю ему остаться.

Генри наблюдает, как я выхожу через заднюю дверь, но только краем глаза, как будто на самом деле не следит за мной. Раньше меня бы это взбесило, но теперь приятно иметь рядом кого-то, к кому я могу обратиться, когда потребуется.

– Мама? – зову я.

Никакого ответа.

Я спускаюсь с крыльца на нашу идеально подстриженную лужайку. Раньше мне нравилось то, как свежескошенная трава покалывает ступни. Сейчас я не трачу время на то, чтобы насладиться этим ощущением, но, возможно, в другой раз, когда захочется почувствовать себя живой, я это сделаю.

Я нахожу маму за углом дома, где папа в прошлом году разбил грядки, чтобы она могла выращивать свежую клубнику для утренних коктейлей.

Мама стоит ко мне спиной. Плечи трясутся, и на секунду мне кажется, что она смеется, потому что я никогда не видела ее плачущей.

– Мама?

Она замирает, делает два глубоких вдоха, а затем поворачивается.

– Что ты здесь делаешь? – огрызается она, но без обычной строгости в голосе.

Ее глаза покраснели. Из носа течет, и она вытирает лицо рукой, оставляя на коже грязный след. Она пропалывала огород.

Если я смогла обнять мальчика, который водил меня по всему Новому Орлеану с обещанием того, чего у него никогда не было, то маму точно могу обнять. Я сокращаю расстояние между нами и обнимаю ее. Она напрягается. Не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались. Я всегда была папиной дочкой, а Джессика – маминой, и нас это устраивало, но сейчас кажется невероятно глупым.

Через мгновение мама обнимает меня в ответ, а затем начинает плакать в плечо. Я могу это вынести, могу впитать ее печаль, потому что высвобождаю и часть своей. Не сомневаюсь, что мама может почувствовать мои слезы и все равно остаться сильной, как и я. Слезы не делают никого из нас слабее.

Когда она отстраняется, я достаю из кармана другой рисунок. Мама разворачивает его и смотрит на простую маленькую картинку с балконом Французского квартала. Наконец она улыбается.

– Возможно, это твоя лучшая работа на сегодняшний день. – Мама поднимает на меня взгляд. – Ты будешь блистать в художественной школе.

И мне тут же становится немного легче. Я так долго хотела услышать от мамы эти слова – даже когда говорила себе, что они не имеют значения.

– Ты жалеешь, что не поехала? – Я задавалась этим вопросом с тех пор, как мама упомянула, что мечтала увидеть уличных художников в Новом Орлеане.

Мама снова смотрит на мой рисунок.

– Иногда, но не сильно. Больше всего на свете я хотела определенности. Ты храбрее этого, храбрее меня. Даже если ничего не выйдет, ты будешь знать, что использовала свой шанс. Ты проживешь свою жизнь, зная, что попыталась. Это то, чего мне не хватает.

Я не уверена, что мама сейчас говорит об искусстве, но не хочу на нее давить. Она гордится мной, я это чувствую.

Мама протягивает рисунок обратно, и внутри все переворачивается, потому что, возможно, это были всего лишь слова и на самом деле картина ей не нужна, но потом мама говорит:

– Найди место, чтобы повесить ее у моего стола, хорошо?

Я отбрасываю все сомнения и чувствую, как теплое желтое счастье растекается по крошечным промежуткам между ребрами.

Я киваю.

– Папа хочет тебя видеть.

Мама улыбается, кивает и пару раз быстро моргает, чтобы смахнуть слезы, а затем пытается изобразить спокойную улыбку, и к тому времени, как мы возвращаемся в дом, я знаю, что у нее тоже есть колодец. Я унаследовала это от нее, что меня утешает.

Глава 26

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что это будет именно так – тяжело, больно. Но в конце концов это будем мы.

Баффи – истребительница вампиров

Мама попросила меня сесть рядом с Джессикой на похоронах, потому что я сильная. Я понимаю, что мне предстоит, но восстанавливать свой колодец не собираюсь. Беру Джессику за руку, и мы обе рыдаем, по очереди все крепче сжимая друг другу пальцы. Мы делимся своим горем, разделяем его между собой, берем на себя больше, когда это нужно другому, а иногда и полностью срываемся. Иногда мы смеемся сквозь боль – например, когда показывают слайд-шоу в память о папе и на экране появляется сделанная на Хэллоуин фотография, где я, восьмилетняя, стою с ним: он был Дракулой, а я – летучей мышью. Смех причиняет боль… все причиняет боль и будет причинять еще долго, но в этом смехе также есть обещание, что, хотя я буду ощущать эту потерю вечно, смогу чувствовать и прочее.

На поминках сложнее. Иметь дело с таким количеством людей, которые не разделяют всей тяжести моего горя, – невыносимо. От меня ожидают улыбок и храбрости, но я устала от этой фальши.

Я ищу выход на улицу, когда передо мной появляется Бейли. Я вздрагиваю: понятия не имела, что она здесь, и на мгновение напрягаюсь, отчасти ожидая, когда она скажет что-то, что причинит мне боль, – но Бейли не такая. Она молча обнимает меня теплыми руками и держит так секунду, прежде чем отпустить и направиться к группе друзей, которых я даже не ожидала здесь увидеть. Я благодарно киваю им всем и направляюсь к двери.

Не знаю, смогу ли исправить ущерб, который причинила нашей дружбе, но объятия Бейли вселяют в меня надежду.

Наконец я нахожу тихое местечко на церковной парковке между стволом дерева и соседским забором, чтобы спрятаться.

Сухие листья хрустят позади меня, но я не оборачиваюсь.

Кто-то тихо откашливается.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Генри, который, как всегда, закусил нижнюю губу. Он поднимает на меня взгляд, а затем отводит, как будто считает сучки в деревянном заборе. В руках он сжимает маленькую розовую коробочку.

– Ты же понимаешь, что это не вечеринка по случаю дня рождения? – Я слегка фыркаю, как будто отпустила шутку, но слова звучат более жестоко, чем мне хотелось.

Генри пропускает мои слова мимо ушей и забирается в сухую листву, опускаясь на колени рядом.

– Я хочу, чтобы это было у тебя.

– Я не могу принять это сегодня.

Генри уверенным жестом протягивает мне коробку и ждет.

Я беру ее. Сейчас мне больше всего хочется побыть одной в этом темном углу, который я с трудом отыскала посреди безжалостно солнечного дня, и если возьму коробку Генри, то, возможно, он уйдет.

Он не уходит. Сдвигается так, чтобы сесть, скрестив ноги, рядом со мной, погрузившись в мою коллекцию опавших листьев и сломанных палок. Генри не понимает, что мне необходим этот хаос разрушения. Мне нужно время, чтобы погрязнуть в нем. Я не могу позволить, чтобы со мной был неразрушенный человек. Генри сюда не вписывается.

Я открываю рот, хочу объяснить это или хотя бы сказать Генри, чтобы уходил. Он качает головой, как будто знает, что я скажу, еще до того, как слова прозвучат. Он так делал, когда мы были детьми. Мы всегда пытались предугадать фразы друг друга, заканчивая предложение одновременно. Генри всегда меня понимал. Он знал меня лучше, чем я сама.

– Я больше не маленькая девочка. – Слова не имеют смысла, и я не знаю, зачем их произношу. Я уже давно не маленькая девочка.

– Знаю, – просто отвечает Генри. Он не просит объясниться. Мне не нужно ничего ему объяснять. Осознание этого вызывает во мне эмоции, которые я не в состоянии сейчас испытывать, но я приберегаю их на потом. Однажды я вытащу их наружу и позволю затопить меня.

– Открой, – просит он.

Непослушными пальцами я развязываю белую ленту и снимаю крышку с розовой картонной коробки. Горжусь тем, какая я сильная. Мои пальцы не дрожат, пока я не достаю фотографии: я ухмыляюсь рядом с Дженни на пони, отшатываюсь от аллигатора, улыбаюсь в позолоченной комнате. Фотографии выскальзывают из моих пальцев, и я прижимаюсь грудью к коленям, задыхаясь, пытаясь наполнить легкие летним воздухом.

Мне хочется плакать. Я жажду освобождения сейчас, после того как так долго отрицала эту необходимость. Но похороны опустошили меня.

– Зачем ты сохранил их? – Мой вопрос звучит резко и обвиняюще.

Но Генри остается невозмутимым.

– Твой папа подумал, что они могут тебе понадобиться.

– Мой папа видел их?! – Я утыкаюсь лицом в колени. – О Боже!

Я уже давно не взывала к Богу. Когда папа только заболел, я часто делала это. Теперь все снова кажется правильным.

– Подожди, Виктория. Послушай меня. – Рука Генри мягко ложится мне на спину между лопатками. Мне хочется податься навстречу его прикосновениям и одновременно отстраниться от него. В итоге я сижу неподвижно, раздираемая противоречивыми желаниями. Не убирая руку, Генри продолжает: – Я привез их домой, потому что подумал: они могут тебе когда-нибудь понадобиться. Твой папа спросил, есть ли у меня какие-нибудь фотографии из поездки, и я показал ему. Надо было сначала посоветоваться с тобой. Мне очень жаль.

А потом он говорит самые важные слова из всех:

– Он написал тебе записку и попросил передать ее позже, когда придет время.

Папа наверняка не имел в виду преподнести это мне в подарочной упаковке на его похороны, но мне все равно. Он наверняка посмеялся бы над тем, какой неподходящий момент выбрал Генри. Мои трясущиеся пальцы шарят по дну коробки и вытаскивают простой лист бумаги, сложенный вчетверо.

Я начинаю разворачивать его. Медленно, очень медленно.

– Мне уйти? – спрашивает Генри.

Я уже забыла, что он здесь, свыклась с ощущением его руки на моей спине.

Ком застрял где-то в горле, поэтому я качаю головой.

– Я с тобой, – говорит Генри.

Я разворачиваю записку.

– Это не почерк папы.

Генри прочищает горло.

– Он продиктовал это мне.

Я ожидаю прилива горечи из-за того, что Генри узнал содержание папиного письма раньше меня, но вместо этого ощущаю теплое утешение, и напряжение слабнет. Мне не нужно притворяться с Генри. Он уже знает, о чем говорится в письме. И наверняка уже знает, как я на это отреагирую.

– Нужно прочитать это на солнце, – говорю я, хотя знаю, что эта мысль нерациональна. Папа всегда говорил, что мне нужно больше солнца, что я превращаюсь в вампира, постоянно сидя дома со своим альбомом для рисования. Я не могу прочесть его последние обращенные ко мне слова в густой тени умирающего дерева.

Генри протягивает мне руку и помогает подняться на ноги. Мы выходим на солнце рука об руку, и я долго не отпускаю его пальцы.

Наконец я отпускаю его и поднимаю письмо, моргая от резких отблесков солнечного света на белой бумаге. Убористый черный почерк Генри расплывается у меня перед глазами.

«Малышка,

Генри показал мне твои фотографии, сделанные во время поездки. Мне они очень понравились. Жаль, что я не поехал туда с тобой, но достаточно и просто видеть тебя там. Не злись на Генри за то, что он их сохранил. Я вижу, что он волнуется. Он знает, как ты можешь разозлиться. Держи этого мальчика в узде, но и прощай его время от времени. Он того стоит.

Малышка, ты самый храбрый человек, которого я знаю. Моя борьба окончена, а твоя – нет. Я знаю, это будет тяжело для тебя. Но не прекращай бороться, ради меня и ради себя. Продолжай жить, по-настоящему жить. Я знаю, что в тебе это есть, – видел на твоих фотографиях.

И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь переставала верить в вампиров, или в Бога, или в единорогов, или в кого-то еще, если это дает тебе надежду, пусть даже ты никогда их не увидишь или не сможешь прикоснуться. Ведь это и есть вера, надежда на что-то извне, – а надежда – это прекрасно. Даже если ты думаешь, что в конце концов она тебя подведет, действительно ли подведет, если поможет пройти через самые трудные периоды твоей жизни? Я так не считаю.

Спасибо за то, что надеялась спасти меня. Даже не думай, будто это было пустой тратой времени. Вовсе нет.

Продолжай надеяться.

С бесконечной любовью, папа».

Генри пристально смотрит в небо. Услышав шелест бумаги, когда я складываю письмо обратно, он опускает взгляд на меня. Его глаза блестят, но он не плачет. Ждет меня.

Я шагаю в его объятия.

И плачу до ощущения такого полного опустошения, что кажется, будто я могу взлететь на солнце и сгореть, если Генри отпустит меня. Я даже отодвигаюсь от него, чтобы посмотреть, произойдет ли это. Ничего не происходит. Я стою на солнце, а Генри наблюдает за мной и ждет.

Я опустошена, но не сломлена.

Пустое можно заполнить снова.

Примечания

1

Центральный персонаж серии романов Энн Райс «Вампирские хроники», вампир.

2

Актер театра, кино, телевидения и радио. Стал известен в том числе после исполнения роли графа Дракулы в одноименном фильме 1931 года.

3

Американское ток-шоу, созданное Опрой Уинфри и ведущим Филом Макгроу.

4

Эдгар Аллан По «Один» (пер. Р. Дубровкина).

5

Эмили Дикинсон «Раз к Смерти я не шла – она…» (пер. И. Лихачева (1976 г)).

6

Вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.

7

Перевод В. Топорова.

Content

Марджи Фьюстон
Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания