Борис Левит-Броун

Андрей Платонов, Георгий Иванов и другие… Очерки, эссе, этюды

Издательская серия «Тела мысли»

Редакционный совет серии:

С.Т. Золян (БФУ им. И. Канта, ИФиП АН Армении)

А.Ю. Недель (Sorbonne, Paris)

И.А. Савкин (Санкт-Петербург)

Ж. Сладкевич (Uniwersytet Gdanski, PoLska)

И.П. Смирнов (Univ. Konstanz, BRD)

Г.Л. Тульчинский (НИУ «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург)

М.Н. Эпштейн (Emory Univ., USA)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Б.Л. Левит-Броун, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

20 концентрических кругов вокруг Андрея Платонова

Несколько слов. Россия проглотила Платонова и торжественно похоронила его в непонимании. Люди хоронят всё, лишнее для обыденности. Платонова проглотило невежество, высыпав на отполированный профанацией булыжник платоноведенья целый грузовик щебня псевдопониманий. Читаешь платоноведов, диву даёшься! А то вдруг, – вот-вот, кажется, вроде бы, ещё шаг и… Да нет, какой там! У них Платонов— это Россия, русский народ, коллективизация, пролетариат… «в лучшем случае» умерший Бог, что угодно, только не то, чем этот боговдохновенный человек был на самом деле. Был не по своей воле, а по Персту вышнему. Читаешь, читаешь, ну… только и вспомнишь, что Генриха Сапгира: «Ах, ты чтоб!..». То им Платонов «слабый философ», поскольку «впитал набор ложных и опасных идей европейских мыслителей…надцатого века и смешал их с марксистским материализмом». То о его непостижимой алхимии толкуют, не имея сознания, что никакая это не алхимия, а просто hobohemia Андрея Платонова, его природное место, органика его духовного положения. Даже если в связи с Платоновым и заходит речь об Иисусе, то так только, ради противопоставления тупому большевистскому молоху-репродуктору – дескать, со Христом, Богом истинным, была обратная связь, его можно было спрашивать, с ним говорить, а с молохом ложного «бога», связь односторонняя, жестоко индоктринирующая, подавляющая и навязывающая – бесчеловечная, то есть, и безбожная. И вот Платонов – ни больше, ни меньше как свидетель мертвого Бога. Словно бы Платонов пользовал Бога только как разоблачительный жупел. А ведь Платонов слышал Бога живого! Особенно раздражает Бродский, который понимает тоньше других. Понимает-то тоньше, но феноменология платоновского языка начисто Бродского под собою похоронила. Он виртуозно ассоциирует этот фантастический язык со стилем житий святых и русскими классиками: «…если заниматься генеалогией платоновского стиля, то неизбежно придется помянуть житийное «плетение словес»». Поминает Бродский и Лескова с его тенденцией к сказу, и Достоевского с его «захлебывающимися бюрократизмами…», – но остаётся вовсе глух к своему же собственному «житийному» наблюдению, остановившись (то ли из равнодушия, то ли действительно не понимая) в одном шаге от констатации святоотеческой сути Андрея Платонова.

Платонов был духовно сильный, решительный человек, и он был разный, в зависимости от того, чем в разное время хотел и считал нужным быть. Это Платонов явный. Об этом Платонове, – мелиораторе, даже коммунисте, – и толкуют платоноведы. Но был ещё и тайный, главный Платонов, о котором сам Платонов, возможно, не догадывался, а скорей всего со змеиной мудростью и змеиной непроницаемостью (поди разбери, какое выражение «лица» у змеи!) не узнавал Себя в себе. Прямые спослания от Бога не вменяются, он всё равно не ответил бы на вопрос: «А как это у вас так выходит?..». Он не ответил бы, но мне-то Платонов слышен, слышен в самом главном своём качестве духовидца и медиума, свидетеля крайних гуманоидных ситуаций, транслятора предельных человеческих смятений и упований, какие и слышны только уху верующему. От Андрея Битова (док. фильм «Котлован») я слышал речь истинно духовную о Платонове, речь спонтанную, смысл которой сам Битов так и не сформулировал отчетливо. Его речь сбивчива, но верный интуиции он движется очень близко, совсем близко к истине: «Платонов – это голос отмены языка… язык Платонова это чудо, похожее на рождение слова, на мычание, на отсутствие слов…» – вот и его, как будто, начинает закручивать и погребать оползень платоновского языка, он тонет воображением в зыбучих песках платоновской речи. Но Битов всё-таки прорывается намного дальше, глубже других: «Платонов заговорил из абсолютного нуля, как камень, как немой, как пролетарий… как человек лишенный всего, голый. Голый человек в оголённом времени… и бьёт это, как оголённый провод». Формально (а возможно, из осторожности!) оставшись в архетипах времени и места, Битов всё-таки сумел сказать то, в чём отсвечивает последняя правда о Платонове: «из абсолютного нуля, как камень, как немой… голый». Взгляд Платонова действительно добирается до «абсолютного нуля». Это универсальный взгляд на универсального человека – не крестьянина и не рабочего, не колхозника и не пролетария, не непременно русского, вообще не человека времени и места, а вселенского человека всех времен. «Абсолютный нуль» – это падший человек, человек голый и бессловесный, стоящий в наготе своей перед Богом среди воздвигнутого им самим ада. И тут больше, чем страна (хотя ад, конечно, русский), тут меньше, чем нагота, тут шире, чем народ и глубже, чем время. Тут не просто голый человек мира сего, тут человек без признаков, совлекшийся всего специфицирующего, лишенный покровов, – человек всеобщий, наиглубочайший, инициальный… раскрывающий голосами многочисленных персонажей Платонова своё истерзанное Адамово нутро, изрыгающий и источающий потаёнными мыслями свои сокровеннейшие надежды, свои испуганные чаяния, свои до наготы раздетые отчаяния – среди бессонницы ночей, глядя во тьму потухшей земли, слушая гипнотически ровный голос машины, вглядываясь в черты женщины, которою желаешь. Перед этой духовно-персона-листической глубиной голого и осознающего себя человека все остальные глубины Андрея Платонова, временные, социальные… даже этнические, – не более чем «отмели».

Это предельное содержание так очевидно, так колоссально довлеет всем остальным содержаниям Платонова, и в то же время так не осознано до сих пор, что теперь я счёл полезным извлечь из непомерного текста моей громадной книги «Зло и Спасение» – пусть живут особо – ниточки некоторых я-сно-видческих речений Андрея Платонова. Это лишь небольшая часть духовного сокровища, которое распластано тайной картой, затонувшим духовным градом, по дну озера литературы Андрея Платонова. Но пусть пока хоть это всплывёт, пусть хоть частично проступит и станет явной эта внутренняя очевидность. Вытягивая и собирая светоносные ниточки сказаний Платонова из моей книги, я не смог очистить их от себя совершенно. Пришлось оставить вокруг них минимальное контекстуальное волокно, чтобы нити не висли в вакууме, чтоб было понятно, зачем я обращался к просветленному Богом (живым, а не умершим Богом!) Андрею Платонову, для чего цитировал его и толковал.

* * *

1…сущности они не чувствуют…

Сущностно лишь то, что не тщетно, то есть непреходяще, нетленно. А не тщетен, нетленен, непреходящ лишь Дух. Только Дух свободен от тления, которому тотально подчинилась вся мировая плоть. Томление, о котором Проповедник говорит: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все – суета и томление духа!» /Еккл. 1, 14/ – и есть подтверждение нетленности Духа, страждущего над тленной плотью. Плоть истлевает, а Дух томится, не в силах избавить плоть от тления. Дух есть единственный не тщетный, не уходящий смысл, и Духу как смыслу невыносима бессмыслица падшего мира. Дух есть не только единственный в самом себе смысл, но и единственное смыслодающее. Сущности есть силою Духа раскрывающиеся в тварность логосные содержания. У Платонова так:

«Через версту стоял дом шоссейного надзирателя. Привыкнув к пустоте, надзиратель громко ссорился с женой, а женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани; сам же ребенок молча щипал оборку своей рубашки, понимая, но ничего не говоря.

Это терпение ребенка ободрило Вощева, он увидел, что мать и отец не чувствуют смысла жизни и раздражены, а ребенок живет без упрека, вырастая себе на мученье. Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не жалеть тела на работу ума, с тем чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя и рассказать осмысленному ребенку тайну жизни, все время забываемую его родителями. «Их тело сейчас блуждает автоматически, – наблюдал родителей Вощев, – сущности они не чувствуют».

– Отчего вы не чувствуете сущности? – спросил Вощев, обратясь в окно. – У вас ребенок живет, а вы ругаетесь – он же весь свет родился окончить.

Муж и жена со страхом совести, скрытой за злобностью лиц, глядели на свидетеля.

– Если вам нечем спокойно существовать, вы бы почитали своего ребенка – вам лучше будет» («Котлован»)

Нет надобности объяснять, что такое «сущность». Платонов её показывает, и всё просто – сущность есть любовь. Любовь не как бытовая условность автоматического общежития, а как эротический трепет Истины, как внимательное, страстно благоговейное сосуществование с новым человеком, который, как и всякий ребенок, рождается краешком чистоты божией и потенциально мог бы окончить этот свет, тусклый и серый, непоправимо грязный рядом с его незапятнанностью, потому что: «Людей называют, когда они маленькие и похожи на всё хорошее…» («Джан»). Накал невинности и добра, незнания и чистоты… чистоты от незнания, так велик в ребенке, свет нуждающегося любви в нём так ярок, что мир есть крест для этого маленького существа, ещё не растерявшего черт божественного первообраза и поэтому в час нареченья имени похожего на всё хорошее. Событие, называющееся ребенок, и само есть сущность и взыскует сущности, потому что округ него должна дышать любовь, а любовь есть Дух Божий.

2…ещё не испробованное счастье…

Только сущности есть реальности, и только сущностное означает реальное. Сущности реальны именно потому, что сущность всегда есть некоторое о-Д ухо-творённое содержание, то есть такое содержание, в котором реализован или реализуется духовный смысл. Что Духа в себе не содержит, то лишено смысла, не есть сущность и не образует реальности. Бездуховное нереально. Сколько б ни были «убедительны» и даже давяще принудительны тяготы мира в их материальной сугубости: боль, страдание жизни, неотступные заботы, наконец, сама тленность, – всё это остаётся для нас ирреальностью, призраком. Платонов говорит: «Чагатаев улыбнулся; он знал, что горе и страдание есть лишь призрак и сновидение, их может разрушить даже Айдым своими детскими силами; в сердце и в мире бьётся, как в клетке, невыпущенное, ещё не испробованное счастье, и каждый человек чувствует его силу, но чувствует лишь как боль, потому что действие счастья сжато и изуродовано в тесноте, как сердце в скелете» («Джан»), Дух сжат в падшей материи, умалён ею, сдавлен и подавлен плотью, как сердце в скелете… но! как сердце, он бьётся о бездуховную плоть, требуя восуществления в вечности, и мощь этого биения, давая человеку боль жгучую, но сладкую, самою болью доносит обетование иной жизни, иного, непризрачного смысла, смысла духовного.

3…будущего, равного по долготе и надеждам бессмертию.

Всё сущностное творится Духом Любви и творится для вечности, изначально желает вечности и желается на вечность. То есть всё любовное духовно определяется к бессмертию, иначе говоря, навсегда. У Платонова: «…женщины, оставшиеся за столом, тоже были счастливы от внимания своих друзей, от окружавшей их природы и от предчувствия своего будущего, равного по долготе и надеждам бессмертию» («Джан»). Платонову свободно, как дыхание, дано, что даже о собственной жизни, которую они знают смертной, люди иногда думают, как о бессмертии. Ведь иллюзия долгого к тому ж и безымянного срока до смерти + любовное чувство к самому течению жизни, посещающее людей в минуты чувственных радостей, даёт облегчающее ощущение, что смерти как будто бы и вовсе нет. Неизбежность смерти, – заметил Жан де Лабрюйер, – отчасти смягчается тем, что мы не знаем, когда она настигнет нас; в этой неопределенности есть нечто от бесконечности и того, что мы называем вечностью. Будущее же, как бессмертие, пусть и мнимое, пусть и краткое только ощущение, пусть даже и ошибочное (вечность – отнюдь не бесконечность времени, вечность – божественный порядок бытия, где время отсутствует!), всё равно уже есть в некотором смысле переживание… нет, скорей именно по-платоновски «предчувствие» вечности, как… «будущего равного по долготе и надеждам бессмертию». Будущее, равное бессмертию, – это ли не сумма суммарум представлений о человеческом счастье!

4…любила его и готовила его в своём чреве для вечной жизни.

Что не желается на вечность, то не творится, а рождается или делается. Оно может быть плотью, предметом, может иметь природу, но не может иметь сущности. Если бы дитя человеческое только рождалось, то рождение это было бы бессущностно и в нём полновластно царствовало бы время. И смерть тогда не была бы ни в каком смысле проблемой – во всяком случае, не была бы проблемой духовной, ведь временное и определено к тлену («Бог дал, Бог взял», «…ибо прах ты и в прах обратишься»). Зачатые в минутном наслаждении без любви всегда духовно проблематичны и нередко экзистенциально ущербны, но и они, в конце концов, не безнадежны. На всяком существе человеческом почиет если не любовь человеческая, то уж точно Любовь Божия. Зачатие же и рождение, озаренное творящим Духом Любви ещё и человеческой, выношенное и выстраданное чувством, как желанный плод неизбежно целостного соединения двух, даёт максимальную сущностность, оно обязательно определено к вечности. Определено любовью. У Платонова так: «Он и сам не понял вначале, отчего он вдруг приник к земле, но, когда смерть стала напевать над ним долгой очередью пуль, он вспомнил мать, родившую его. Это она, полюбив своего сына, вместе с жизнью подарила ему тайное свойство хранить себя от смерти, действующее быстрее помышления, потому что она любила его и готовила его в своём чреве для вечной жизни, так велика была её любовь» («Одухотворённые люди»). И вот именно тут кричаще проступает катастрофизм падшести, в плену которой бессмертный Дух обуздан смертной плотью мира, обречен претерпевать прерывность душевного и разрывность телесного. Творящий Эрос – показывает Платонов – несёт в себе, как непреклонный смысл, веление вечности. Эрос материнства предназначает дитя вечности, а рождающее лоно матери выбрасывает его на поживу времени и тлену.

Всё преднамеренно временное, то есть всё то, что по замыслу имеет лишь временное значение и назначение, бессущностно, потому что лишено эротического Духа, не содержит в себе веления вечности. Эрос не мирится с временем. Любовь не мыслит себя во времени или на время. Что подчинилось времени, то перестало быть реальностью, сделалось химерой, потеряло смысл. Что утратило, или изначально не имело духовно-эротического требования вечности, то утратило бытийность, или изначально не содержало её, то есть либо стало, либо изначально было фиктивно. Ибо бытие эротично! Этот мир – мир падший – преимущественно фиктивен, ирреален, потому что безэротичен. Он ориентирован в большинстве своих явлений и проявлений на время, а не на вечность, не ищет вечного и не требует вечности. Вот отчего простые в духовном истолковании слова Андрея Платонова: «…потому что она любила его и готовила его в своём чреве для вечной жизни, так велика была её любовь» — могут казаться всего лишь «поэтической» гиперболой, в то время как выражают они – и без всяких преувеличений – первореальность Духа, которая глубже мира и больше мира, ибо она – прежде мира.

5…непроизвольно выросшее тело…

«…это были какие-то безымянные прочие, живущие без всякого значения, без гордости и отдельно от приближающегося всемирного торжества; даже возраст прочих был неуловим – одно было видно, что они – бедные, имеющие лишь непроизвольно выросшее тело и чужие всем…»

Три слова: «…непроизвольно выросшее тело…» — три слова, имеющие поистине непомерный смысловой вес. Так Андрей Платонов характеризует бездуховную плоть. Перед взором моим зияет пропасть этой непроизвольности, столь же жутко подмеченной Платоновым, сколь жутко недопонимаемой человеческим большинством. Нам всем довлеет плоть, непроизвольная в своём росте и разложении. Она жестоко доминирует на всех уровнях экзистенции: от тирании так называемых базовых инстинктов до самопроизвольного роста раковых клеток. Плоть падшего мира бессмысленна, поскольку подчинена времени. Плоть «непроизвольна», инстинктивна, то есть, не ответственна в своём рождении и смерти, не властна в своих проявлениях. Она бессущностна, ибо лишена Эроса, воли к вечности. Она есть голая природа. Позывы «непроизвольно выросшего тела» сексуальны, но безэротичны, инстинктивны, но бездуховны. Платонов говорит: «Природа беспощадна и требует к себе откровенных отношений. Любовь – мера одаренности жизнью людей, но она, вопреки всему, в очень малой степени сексуальность». («Однажды любившие»). Если плоть движима Любовью, то она уже не целиком «непроизвольна», а побуждается духовной волей Эроса. В падшем мире Эрос, нисходящий на плоть, порождает страшную драму Любви. Ведь Любовь творится как сущность и неизбежно требует для себя вечности, а подпадает времени, то есть, обречена пройти через испытание увяданием и смертью. Сама же по себе падшая плоть (весь ужас грехопадения в том и заключается, что плоть вообще способна быть «сама по себе»!) безэротична и потому бездраматична. Плоть способна манифестировать лишь кратковременную бессущностную сексуальность. Она бессильна не то, что реализовать, но даже востребовать вечность, как духовный смысл, а только востребованный и реализованный/реализуемый духовный смысл есть сущность, ибо сущность есть всегда восуществление Эроса ради вечности. Всё сугубо плотское временно. Плоть есть само время. «Наслаждение» временным уродливо, болезненно, и в любом случае ущербно. Оно неистинно, оно изначально отравлено ядом временности, мучительной заботой, предощущением неизбежной утраты. Истинное наслаждение возможно только в вечности. Временные смыслы вообще не есть смыслы, но лишь разноформие бессмыслиц… – дурная бесконечность перманентно утрачивающегося, истлевающего, распадающегося в ничто.

Эрос есть что. Любовь есть что – конститутивный признак бытия. Любовь есть Дух, она есть смысл, она есть требование вечности. Это требование знакомо и сокровенно всякой душе, и с этой точки зрения можно сказать, что человек не имеет в падшем мире истинного наслаждения. Эрос мира отравлен ядом времени, пропитавшим мировую плоть. Вот почему высшие радости, которые доступны человеку в этом мире и которые могут быть отчасти соизмеримы с истинным наслаждением, есть не суетные радости ублажения плоти, а укоренённые в вере радости творчества. В них человек ближе всего подступает к Богу и к вечности, которая есть Дух Божий – единственный и одновременно абсолютный смысл, единственное истинное наслаждение, единственное истинное бытие. Всякая сущность эротична по интенции, по реализуемому и реализующемуся смыслу любви, «потому что Бог есть Любовь» /1 Иоан. 4, 8/.

6. …равномерная тугая сила пружины…

Оторвавшись от Духа и, тем самым, лишившись смысла, плоть мира стала «непроизвольной» и от этого страдающей. А мировая душа, ожесточившись в страдающей плоти мира, отупела, сделалась ровной, почти неотзывчивой к вибрациям творящего Духа Любви. Да и сам Дух Любви страшно ослабел в падшем человеке – единственном тварном существе, носящем во плоти (воплощающем) прямое Духновение Божие. Нельзя говорить, что материальный мир стал по отпадении нацеленно жесток, он стал туп, равно-(роено) – душен, но само в себе равно-душие есть одна из тяжелейших форм жестокости. Первоначальная райская отзывчивость мироздания к творческой духовной новизне сменилась тупым материальным зачатием, рождением, произрастанием, ничему не внемлющим выживанием ради воспроизводства, бесконечным устареванием вплоть до отмирания и бесконечным же воспроизводством через новое зачатие. Плотская природа впала в порочный круг «вечного возвращения»,[1] где «вечное» вопреки определению не имеет ничего от вечности и свободы, где властвует дурная бесконечность (закономерность) бессчётных временных циклов. Таким образом, материальная природа, – плоть падшего мира, сама по себе, – не знает сущности, не есть бытие, не есть что. В послании к Галатам Ап. Павел не просто указывает, а прямо тычет в разрыв и разлад между плотью и Духом: «Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти; Ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы» /Гал. 5, 16–17/.

Вот как прорисовывается дурная бесконечность «вечного возвращения» у Платонова: «Когда Захар Павлович был молодым, он думал, что когда вырастет, то поумнеет. Но жизнь прошла без всякого отчета и без остановки, как сплошное увлечение; ни разу Захар Павлович не ощутил времени, как встречной твердой вещи, – оно для него существовало лишь загадкой в механизме будильника. Но когда Захар Павлович узнал тайну маятника, то увидел, что времени нет, есть равномерная тугая сила пружины. Но что-то тихое и грустное было в природе – какие-то силы действовали невозвратно. Захар Павлович наблюдал реки – в них не колебались ни скорость, ни уровень воды, и от этого постоянства была горькая тоска. Бывали, конечно, полые воды, падали душные ливни, захватывал дыхание ветер, но больше действовала тихая, равнодушная жизнь – речные потоки, рост трав, смена времен года. Захар Павлович полагал, что эти равномерные силы всю землю держат в оцепенении – они с заднего хода доказывали уму Захара Павловича, что ничего не изменяется к лучшему – какими были деревни и люди, такими и останутся. Ради сохранения равносильности в природе, беда для человека всегда повторяется. Был четыре года назад неурожай – мужики из деревни вышли в отход, а дети легли в ранние могилы, – но эта судьба не прошла навеки, а снова теперь возвратилась ради точности хода всеобщей жизни» («Чевенгур»). Возвращение судьбы ради «хода всеобщей жизни», «равносильность в природе», во имя которой «беда для человека всегда повторяется» — вот это и есть убийственно схваченная художественным словом безэротичность, бессущностность, небытийность падшей природы. Бездуховная, она и не может быть ни смыслом, ни участием к человеку, а только круговоротом слепого ничтоженья, только дурной бесконечностью «вечного возвращения».

7. …действием и силой судьбы…

Человек ранен бессмыслицей природы, которая в бездуховности «вечного возвращения» равнодушно (безэротично) отрицает его как сущность, как вечный смысл. Он – человек – противоречиво в самом себе и чует Бога в бесподобных образах мироздания и не может найти Бога в ледяном безучастии природы, в жестоком равнодушии «возвращающейся судьбы». Дух человеческий, особенно Дух современного человека, заглянувшего в пустыни космоса, потрясён и угнетён величием и бестрепетным равнодушием природы, её красотой и глухотой, её бессущностной неотзывчивостью. Дух человеческий в плену[2] у падшей материи мироздания. Жизнь людей, если она проходит исключительно под диктатом плоти, если обозначена и озабочена лишь рождением, прокормлением, удовлетворением плотских нужд и новым рождением, есть без-сущностность, не-бытие, ничто.

Но человек не замкнут окончательно в не-бытии падшей природы, не обречён на то, что Платонов называет «…тягость согбенной жизни, истраченной без сознательного смысла и погибшей без славы где-нибудь под соломенной рожью земли» («Чевенгур»), Даже и после грехопадения в человеке обитает Эрос, искра Духа Божия. В нём не до конца истреблено первотварное что, не окончательно уничтожен смысл, как эротическая воля к сущности, и потому он способен реализовывать – ив своей собственной падшей природе, и в падшей по его вине природе мира – духовные смыслы, тем отчасти очтоживая природу, возвращая ей и самому себе сущностность, бытийность. «Он хотел помочь, чтобы счастье, таящееся от рождения внутри несчастного человека, выросло наружу, стало действием и силой судьбы» («Джан»), В этих наивных, – как часто бывает у Платонова, – даже нелепых, на первый взгляд, мыслях героя дышит последняя глубина, бродит творящий Дух Любви, сквозь них пробивается лучик Истины о богоданной сущности, заложенной в каждом человеке от его сотворения в Духе и таящейся в нём от плотского его рождения, как потенция «счастья». «Счастье» же есть восуществление, ибо только восуществление совершается в Духе Любви. Счастье и есть то, и только то, что творится Духом Любви, что переживается эротически, как требование вечности и встреча с вечностью, как целостное чувство совершённости в «действии и силе судьбы». Но трудно, страшно трудно «счастью» восуществления «вырасти наружу», сделаться «действием и силой судьбы», ибо падший мир лежит во зле бессущностного, судьба имеет тяжесть и косность материи, а материя природы, отпавшей от Духа, в превалирующем не-бытии чаще всего беспощадна к «несчастному человеку».

8…. разрушительное растение…

Только Любви дано преодолевать невменяемую сугубость плоти, то есть нарушать естественный порядок падшести. Только Любовь сотворяет образ и тем отчасти выправляет без-образие падшей природы, слепо и глухо «верящей в своё действие и назначение» («Джан»).

В проявлениях естественных (природных), в отправлениях сугубой плоти, есть неизбывно оскорбляющая человека безэротичность, есть угнетающая бессущностность, есть такое, чего он не может в себе любить, не может принять, не может пережить духовно-эротически, хотя повседневно принимает и переживает плотски: например, желудочно-кишечно (пищеварительно) или генитально (сексуально). Фрейд даже выделил в плотском становлении человека фазу инфантильной (догенитальной) сексуальности, а внутри неё специфические периоды оральной и анальной сексуальности. Всё это удобно вписывается в симптоматику падшей плоти, но совершенно чуждо Духу, лишено Эроса. Есть отталкивающая без-духовность и без-образие в отправлениях падшей плоти, диктующей человеку свои законы: цикличность отторгающих выделений, неизбежность нечистот и распада, наконец, последнего тотального разложения плоти в тлене. Человек с ужасом вынужден констатировать, что частично разлагается уже при жизни. Эти законы совершенно чужды живущей в человеке духовно-эротической воле к сущности, как вечному, нетленному образу совершенства. Они враждебны человеку как персоне, как красоте и красотою оправданной гармонии. Платон считал, что Эрос ведёт ум к истине, Аристотель говорил, что всем движет любовь к совершенной форме. И в той и в другой мысли частично отражается вечная Истина, мелькает Лицо Бога. Но естество падшей природы чуждо духовно-эротическому порыву человека, безучастно его потребности быть оправданным красотой, найти в красоте Истину, открыть и утвердить себя в совершенстве. Падшее естество не творится и не творит для пребывания в сверхъестественном порядке вечности. Оно рождается и рождает, поглощает, переваривает, усваивает и выделяет для функционирования и отмирания в естественном порядке времени. Андрей Платонов, до жути остро переживавший гнёт падшей плоти мира и столь же остро ощущавший витающий над плотью, но не слитый с нею Дух Любви, мог написать в «Чевенгуре»: «В избе чевенгурца никто не встретил; там пахло чистотою сухой старости, которая уже не потеет и не пачкает вещей следами взволнованного тела…» — соединив в одной короткой фразе и смертную тоску старости, иссыхающей в ущербе, и мучительное отвращение человека от плотских проявлений, и непобедимую жажду плотских волнений. С прямотой почти невыносимой, запечатлел Платонов духовную травму плотью, от которой съеживается и внутренне стареет ребёнок, впервые сталкивающийся с шокирующим без-образием неприкрытой плотской жизни: «Мавра Фетисовна родила двоешек. “Снеслась, – сказал у ее кровати Прохор Абрамович. – Ну и слава богу: что ж теперь делать-то! Должно, эти будут живучие – морщинки на лбу и ручки кулаками”.

Приемыш стоял тут же и глядел на непонятное с искаженным постаревшим лицом. В нем поднялась едкая теплота позора за взрослых, он сразу потерял любовь к ним и почувствовал свое одиночество – ему захотелось убежать и спрятаться в овраг. Так же ему было одиноко, скучно и страшно, когда он увидел склещенных собак— он тогда два дня не ел, а всех собак разлюбил навсегда. У кровати роженицы пахло говядиной и сырым молочным телком, а сама Мавра Фетисовна ничего не чуяла от слабости, ей было душно под разноцветным лоскутным одеялом – она обнажила полную ногу в морщинах старости и материнского жира; на ноге были видны желтые пятна каких-то омертвелых страданий и синие толстые жилы с окоченевшей кровью, туго разросшиеся под кожей и готовые ее разорвать, чтобы выйти наружу; по одной жиле, похожей на дерево, можно чувствовать, как бьется где-то сердце, с усилием прогоняя кровь сквозь узкие обвалившиеся ущелья тела» («Чевенгур»), В этом жутком «пейзаже» функционирования «непроизвольно выросшего тела» душа человеческая – нежная душа ребёнка, ещё не успевшего по-взрослому стерпеться с без-образием тленной плоти, – переживает адское одиночество, страх и стыд, от которого чувствуешь потребность сбежать, от которого хочется спрятаться, от которого можно безвозвратно утратить любовь к жизни.

Но в том же самом «Чевенгуре» мы встречаем откровение человеческой мечты о плоти идеальной, чистой, не опозоренной нечистотами падшести. Платонов передаёт смутные, но совершенно религиозные по сути, ощущения своего героя, простого человека, разглядывающего скульптуры: «Дванов грустно вздохнул среди тишины… и снова оглядел колоннаду – шесть стройных ног трёх целомудренных женщин. В него вошли покой и надежда, как всегда было от вида отдалённо-необходимого искусства. Ему жалко было одного, что эти ноги, полные напряжения юности, – чужие, но хорошо было, что та девушка, которую носили эти ноги, обращала свою жизнь в обаяние, а не в размножение, что она, хотя и питалась жизнью, но жизнь для неё была лишь сырьём, а не смыслом, – и это сырьё переработалось во что-то другое, где безобразно-живое обратилось в бесчувственно-прекрасное». Слово «бесчувственно», как почти все слова у Андрея Платонова, выступает в своём глубочайшем первичном значении. Оно не квалифицирует привычно понимаемую под словом бесчувственность поверхностную чёрствость, но пролагает нашему сознанию тропинку к самой мощной инстинктивной чувственности падшей плоти. Именно плоть с её инстинктивной чувственностью, обособившейся от Духа, есть то «безобразно-живое», что тяготеет над падшим миром и довлеет падшему человеку. «Бесчувственное» (без-чувственное) у Платонова означает не совершенно лишенное каких-либо чувств, а отрешённое от нечистых чувств падшей плоти, от автономных побуждений «непроизвольно выросшего тела». В повести «Джан» у Платонова есть два почти что рядом расположенные фрагмента, которые в совместности своей провидчески вскрывают муку падшести перед пропастью неустранимого противоречия между Духом и плотью:

1. «Однако Чагатаев не мог вынести своего чувства к Вере на одной духовной и бесчеловечной привязанности, и он вскоре заплакал над нею, когда она лежала на кровати, по виду беспомощная, но улыбающаяся и непобедимая».

2. «Лишь рот портил Ксеню – он уже разрастался, губы полнели, словно постоянно жаждали пить, и было похоже, что сквозь невинное безмолвие кожи пробивалось наружу сильное разрушительное растение».

С одной стороны (фрагмент 1) человек не может вместить себя в чистую духовность… он мучается бездействующей плотью, даже переживает духовность, как холод бесчеловечия, – ив этом есть элемент великой первоначальной Истины: Бог сотворил человека Духом во плоти, значит бесплотное безбожно и бесчеловечно. С другой стороны (фрагмент 2) плоть падшая, но и в самой падшести своей неумолимо расцветающая к смерти, воспринимается чуткой душой как прорастание из человеческих недр чудовищного разрушительного растения. Пронзительный духовный взор Платонова уже в самом расцвете молодости улавливает не только пожирающее время, чреватое тленом, но и страшную бездуховную мощь «непроизвольно выросшего тела», набирающий силу эгоизм, которому предстоит стать почти полновластным диктатором и в пределе разрушителем этой пресловутой непроизвольной телесности.

9…умер сразу от печали, если б знал истину про себя.

Большинство людей обыденности никогда не примет такие мысли, не разделит такие переживания, а если и заподозрит правду, никогда не легитимирует ничего подобного в собственной ментальности. Истина о мире мучительна, и без спасительной веры в Бога может даже представляться человеку убийственной. Платонову это так ясно, как простая гамма: «Истиной он жить не мог, он бы умер сразу от печали, если б знал истину про себя. Однако люди живут от рождения, а не от ума и истины, и пока бьётся их сердце, оно срабатывает и раздробляет их отчаяние и само разрушается, теряя в терпении и работе своё вещество» («Джан»), Жизнь в большинстве случаев зачинается не в свете Истины, и даже не в согласовании ума, а в слепой тьме физиологии, в инстинктивной телесной непроизвольности. И сердце падшего человека бьется и трудится не в Истине, а во всё том же «непроизвольно выросшем теле», которое сначала непроизвольно растёт, а потом непроизвольно разрушается. Но осознать и принять неистинность собственного рождения в грешной плоти могут лишь те, кто видит мир духовным взором: «Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном» /Рим. 8, 5/. Очень метко желчное замечание Сиорана[3]:

«Если не прибегать к порядку более высокому чем душа, последняя утопает во плоти и физиология оказывается последним словом наших философских благоглупостей». Ведь если душа не восприемлет Духа, на раскрывает в себе Эроса, «дыхания жизни»[4], то она обречена остаться узницей падшей плоти. Лев Толстой записывает в своём дневнике: «Говорят: нет духовного начала, всё от тела. Если люди живут для тела, заняты только телом, никогда не борются с ним, то как же им думать иначе». Мука, с которой Дух переживает нелепицы и скверну плоти, – вот это самое платоновское «безобразно-живое», – чужда, а чаще просто непонятна большинству, ибо они – большинство – целиком и без остатка во плоти, «живут для тела и заняты только телом». Душевная стихия большинства целиком подчинена плоти, кондиционирована её проявлениями. Именно в инстинктивно проявляющей себя плоти, в скверне «безобразно-живого», черпает человеческое большинство энергию тёмных желаний, в плену которых мечется обыденная жизнь, «…я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно. В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто…» — этот поистине концептуальный взвизг Фёдора Карамазова выражает всю глубину пропасти, в которую рухнул мир, отпавший от Бога. Это боль и стыд Достоевского не только за других, но и за себя самого, ибо и его (как всех нас!) ввергала в рабство плотская скверна. Андрей Платонов с мудростью духовидца называет художество «отдалённо-необходимым искусством», ибо оно и отдалено от скверной жизни повседневного человека и вместе с тем совершенно необходимо людям, как очищение и возвышение, как одухотворение и надежда, как единственная возможность если не созерцания, то хоть смутного осознания своего потенциального совершенства. По-своему Платонов утверждает то же самое, что раскрывается в пушкинских строках: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Для плоти и её нужд, владеющих мировой обыденностью, «отдалённо-необходимое искусство» никаким образом не истинно. Для души, Духа не воспринявшей, «низкие истины» плоти аксиоматичны и равны непререкаемому закону. Перед бестрепетным ликом «низких истин» плоти всякое восхождение и всё возвышенное – лишь мираж, обман, что-то безнадежно отдалённое. Но Дух знает, что возвышающее не есть обман, что творчество даёт душе воз-Дух, пространство о-Духо-творяющих восхождений. В частности, художественное творчество, то самое «отдалённо-необходимое искусство», о котором говорит Платонов, – но не как хилое, вечно придирающееся и нытливое эстетство, не как «претензия на рай в грехе» (Бердяев), а как одно из самых могучих явлений Эроса, как посильно достигнутая красота, как сотворённый образ сущности – помогает человеку хотя бы духовно-символически преобразить свою падшую природу и падшую природу мироздания, эротически воспринять себя и мир в потенциальном совершенстве. «Возвышающий обман» — не обман, а реализация и потенция реальности, воля к сущности, восуществление в Духе.

10…на земной потухшей звезде…

Природа и сущность первоначального Творения едины. Вся плоть Творения одухотворена в меру, предопределённую ей Творцом. Природа Рая если и пассивна в сравнении с человеком, то всё равно неповреждённо сущностна, пронизана Эросом, Духом Замысла Божия. Это благая в своей целосущностности природа бытия, единое первотварное что.

Но в богоотпадении материя природы и её духовная благость претерпевает разрыв. Материальная природа падшего мира сама по себе не есть бытие, она есть не-бытие, ибо безблагодатна и бессущностна, и сколько бы ни воспроизводила сама себя, всё равно в сугубости своей она остаётся не-бытием, бессущностностью, абсурдом безлюбовного эго. Хлёсткая фраза Камю, мыслителя честного и честно неверующего: «Жить – значит пробуждать к жизни абсурд», – есть крик отчаяния, доносящийся из заколдованного круга «вечного возвращения», из бездуховной тьмы, куда не проникает ни один лучик веры. Но вера приподымает завесу тьмы. Религиозный взгляд видит бездну падения и различает высоту, с которой это падение совершилось. В «Очерках мистического богословия» Лосский-младший прямо говорит, что с отпадением мира от Бога «… состояние человека подверглось катастрофической мутации вплоть до его биологической реальности». Могучее интуитивно-мистическое постижение этой катастрофической мутации делает возможной захватывающую духовную встречу сознательного христианского гностика Николая Бердяева и спонтанного христианского гностика Андрея Платонова. В гносисе они идут разными путями, но едина Истина, отсвечивающая по-разному у двух непохожих творцов, мыслителя-художника и художника-мыслителя. Вот, что читаем мы у Бердяева: «Великий знак унижения человека виден в том, что человек свет получает от солнца и что жизнь его вращается вокруг солнца. То, что солнце извне светит человеку, есть вечное напоминание о том, что люди, как и все вещи мира, сами по себе находятся в вечной тьме, лишены внутреннего излучения света. Солнце должно быть в человеке – центре космоса, сам человек должен был бы быть солнцем мира, вокруг которого все вращается. Логос-Солнце в самом человеке должен светить. А солнце вне человека, и человек во тьме. Свет жизни в природном мире зависит от внешнего и далекого источника. Померкнет солнце, и все существа и все предметы природного мира будут повергнуты в беспросветную тьму, жизнь прекратится, так как нельзя жить без света. Центральное положение солнца вне человека и зависимость от его света есть унижение человека. Прамирное падение человека было перемещением его как иерархического центра. В природном мире, в метафизическом образовании нашей планетной системы это отозвалось тем, что солнце переместилось изнутри вовне. Человек пал, и солнце ушло из него. Земля с живущим на ней человеком стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос. Утеряв свою солнечность, человек впал в солнцепоклонство и огнепоклонство, сделал себе бога из внешнего солнца».

А вот как эта же Истина грехопадения и потемнения человека, его глухой, но неотступной тоски по внутреннему свету, открывается Андрею Платонову через переживания его героя, инженера Прушевского «…в свои прогулки он уходил далеко, в одиночестве. Однажды он остановился на холме, в стороне от города и дороги. День был мутный, неопределенный, будто время не продолжалось дальше – в такие дни дремлют растения и животные, а люди поминают родителей. Прушевский тихо глядел на всю туманную старость природы и видел на конце ее белые спокойные здания, светящиеся больше, чем было света в воздухе. Он не знал имени тому законченному строительству и назначению его, хотя можно было понять, что те дальние здания устроены не только для пользы, но и для радости. Прушевский с удивлением привыкшего к печали человека наблюдал точную нежность и охлажденную, сомкнутую силу отдаленных монументов. Он ещё не видел такой веры и свободы в сложенных камнях и не знал самосветящегося закона для серого цвета своей родины. Как остров, стоял среди остального новостроящегося мира этот белый сюжет сооружений и успокоенно светился. Но не всё было бело в тех зданиях – в иных местах они имели синий, желтый и зеленый цвета, что придавало им нарочную красоту детского изображения. “Когда же это выстроено?” – с огорчением сказал Прушевский. Ему уютней было чувствовать скорбь на земной потухшей звезде; чужое и дальнее счастье возбуждало в нём стыд и тревогу – он бы хотел, не сознавая, чтобы вечно строящийся и недостроенный мир был похож на его разрушенную жизнь. Он ещё раз пристально посмотрел на тот новый город, не желая ни забыть его, ни ошибиться, но здания стояли по-прежнему ясными, точно вокруг них была не муть родного воздуха, а прохладная прозрачность. Возвращаясь назад, Прушевский заметил много женщин на городских улицах. Женщины ходили медленно, несмотря на свою молодость, они, наверно, гуляли и ожидали звёздного вечера» («Котлован»).

Духовный радикализм философа равен духовному радикализму художника. Одно и то же прозрение явлено двум гениальным духовидцам: огнепоклонник, солнцепоклонник, наконец, звездопоклонник, то есть так или иначе поклоняющийся наружному свету человек, мучительно жаждет света внутреннего. Жаждет его и в него не верит, ибо не знает «самосветящегося закона для серого цвета» своей земной родины. Он не верит в возможность такого внутреннего света на «земной потухшей звезде»… не верит именно потому, что ощущает её потухшей. А вот написанные веком раньше строки Тютчева:

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует…

Он к свету рвётся из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен,

Невыносимое он днесь выносит

И сознаёт свою погибель он,

И жаждет веры – но о ней не просит.

Платонов видит ещё глубже, видит, что немощному верой, а потому обделённому надеждой человеку, даже хочется, чтобы в мире возобладала скорбь. Человек боится света. Скорбь интимней радости. Она родней несбывшимся надеждам человека, ближе тьме его разрушенной, а чаще всего даже не выстроенной жизни. Но богоданным знанием да и самой скорбью своей человек против всех очевидностей тьмы знает, что он не только может, но должен светить, ибо по Замыслу Божию он – человек, Образ и Подобие Бога – единственный проводник света Божия. Бог есть Свет миру через человека. «Noi viviamo I’sole!» — говорят итальянцы, «Мы живём солнце!». Эта странная фраза, буквально означающая именно: «живём солнце», «изживаем солнце», есть свидетельство того, до какой степени существо человека, даже человека юга, щедро одаренного наружным светом, нуждается в свете внутреннем.

11…тщетная попытка жизни…

В падшем мире человек может стать бытием, восуществиться как Образ и Подобие Божие, лишь оттесняя эго Любовью, лишь восстанавливая духовно-эротической волей к творчеству сверхъестественный порядок, относительно уподобляясь Богу – абсолютному Духу и Всеблагому Творцу, то есть, посильно возвращаясь к своему догреховному богочеловеческому состоянию, частично обоживаясь. Без такого со-творения, без частичного обожения, человек не определяется как сущность, не подтверждается как бытие, остаётся лишь элементом естественного порядка бессущностной природы, бессмысленным эго, не-бытием, «непроизвольно выросшим телом». У Андрея Платонова в повести «Котлован» есть такая фраза: «…потому что дети – это время, созревающее в свежем теле, а он, Вощев, устраняется спешащей, действующей молодостью в тишину безвестности, как тщетная попытка жизни добиться своей цели». Беспощадно пристален платоновский взгляд, мучительно ясен образ кошмарного естественного порядка падшей природы, до жути глубока платоновская софия, прозревающая тщетность всех попыток жизни восуществить себя, стать бытием, через сугубую материальную природу, обновляющуюся в детях, но заведомо обречённую, как и сам герой, «устраняться», аннулироваться новым временем, всё тем же роковым естественным порядком, созревающим в «новом свежем теле». Как бытие человек совершается и подтверждается не плотски, а духовно-творчески, не эгоизмом плоти, а эротизмом Духа, не в естественном порядке природы, а в сверхъестественном порядке Любви. Платонов говорит: «…время, созревающее в свежем теле…» — не надежда, а безнадежность. Время есть Хронос – хроника «вечного возвращения». Прогресс очень любит время. Он вдохновенно говорит о будущем и остаётся безжалостен к настоящему, к индивидуальной человеческой судьбе и к судьбам целых поколений. Он мостит ими дорогу, которой не видно конца. Это дорога дурной бесконечности, на которой каждое следующее поколение в свой черед: «устраняется… в тишину безвестности, как тщетная попытка жизни добиться своей цели». На пути прогресса всякий шаг, всякое достижение, все поколения – тщетны, ибо жертвы приносятся, а цель так и остаётся недостигнутой. Нет последнего и окончательного реципиента плодов прогресса, нет того золотого поколения, которому уже не нужно будет ради прогресса жертвовать собой.

12…кто умер, тот умер ни за что…

По грехопадении человек обрекается лишь рожать жизнь и рожать её смертной, ибо он выпал из вечности, он уже не в силах целостно жить и творить в Духе Любви, его воля перестала быть целостно эротической, приняла в себя Таната (смерть), стала эротанатической волей, то есть лишилась теургической силы. Такая раздвоившаяся и усомнившаяся воля не способна поддерживать сверхъестественный порядок вечности. Ей не по силам творить бессмертие Духом Любви. Лишенная теургической силы воля человека покорилась естественному порядку тлена, жизнь человека и мира овременилась. Ужас бессилия перед временем поселил в духовно ослабевшем человеке смертную тоску: «Яков Титыч любил поднимать с дорог и с задних дворов какие-нибудь частички и смотреть на них: чем они раньше были? Чьё чувство обожало и хранило их? Может быть, это были кусочки людей, или тех же паучков, или безымянных земляных комариков, – и ничто не осталось в целости, все некогда жившие твари, любимые своими детьми, истреблены на непохожие части, и не над чем заплакать тем, кто остался после них жить… дуют ветры, течёт вода, и всё пропадает и расстаётся в прах. Это ж мука, а не жизнь. И кто умер, тот умер ни за что, и теперь не найдёшь никого, кто жил когда, все они – одна потеря» («Чевенгур»),

В подземельях своего существа, даже в необузданной дикости или очевидной нелепости, человек лелеет сокровенную чаще всего неосознанную в её глубинной религиозности мечту выйти из беспощадного круга времени: «Дванов почувствовал тоску по прошедшему времени: оно постоянно сбывается и исчезает, а человек остаётся на одном месте со своей надеждой на будущее; и Дванов догадался, почему Чепурный и большевики-чевенгурцы так желают коммунизма; он есть конец истории, конец времени, время же идёт только в природе, а в человеке стоит тоска» («Чевенгур»).

Человек духовно больше времени, важней, существенней. Платонову дана интуиция, что духовно время минует человека. То, что «время идёт только в природе, а в человеке стоит тоска», есть знак непрохождения времени через человека, знак чуждости людей временам, сменяющимся и смеющимся над ними. Платонов знает, человек – не от времени, но от вечности, которую роковою судьбой потерял. Оттого и стоит в человеке тоска. Коммунизм у Платонова лишь картонная кулиса, трагикомический эвфемизм конца света, который не просто неизбежен… необходим. Наедине со своей юдолью, отвергнутый от вечности и ввергнутый во время, неумолимо влекущее тлен, человек понимает это.

13…от безвестности всеобщего…

Всякий человек, как бы глубоко ни был он погребён под оползнями обыденности, какие бы надругательства не чинил падший мир над его уникальным и неповторимым Лицом, всякий – независимо от масштабов индивидуальности и дарований – глубиной души продолжает верить в свою неповторимую единственность и мучительно переживает невозможность самовыражения, неспособность вынырнуть из стремнины безличной повседневности. Андрей Платонов с присущей ему почти библейской краткостью схватывает это переживание в своём герое: «Вощев боялся ночей, он в них лежал без сна и сомневался; его основное чувство жизни стремилось к чему-либо надлежащему на свете, и тайная надежда мысли обещала ему далёкое спасение от безвестности всеобщего существования» («Котлован»). Человека мучает «безвестность всеобщего существования», он верит в нечто такое на свете, что отражает и выражает именно и только его, что «надлежит» именно и только ему, как его уникальное, не допускающее замены восуществление. И это не поверхностный каприз психики, не прихоть самолюбия, а «основное чувство жизни», зов сокровенности. Это колоссальная всечеловеческая интуиция о единственном надлежащем каждому месте, которое не может быть занято другим, об исключительном значении, которое не может быть перенесено на другого. Платоновский Пухов говорит: «Без меня народ неполный» («Сокровенный человек»). Этим идиотизмом ли, святою ли простотой, говорит «основное чувство жизни», которое каждый из нас непосредственно обнаруживает в себе, вооруженный этим в юности, как верой и надеждой, в старости отягощенный, горьким разочарованием так-и-не-найденности, так-и-неисполненности… пропущенности «чего-либо надлежащего на свете». Неутолённость «основного чувства жизни» — судьба абсолютного большинства людей, ибо мир преобладающей материи хладен и равнодушен к человеку, как неповторимой и не повторяющейся сущности, требующей восуществления, как уникальному смыслу, требующему раскрытия. В мире заменимы все. В Духе же нет заменимых, каждый незаменим, ибо Бог творит не как скучный ремесленник, и даже не как крепкий профессионал, а как величайший вселенской гениальности художник, никогда не повторяясь, не мультиплицируя, но всякий раз сотворяя единственное и незаменимое – от неповторимой, никогда не совпадающей полосатости каждой зебры и тигра до неповторимо индивидуального существа каждого из нас. Именно поэтому даже самый забытый жизнью человек теплит надежду на «далёкое спасение»… (пусть далёкое, но всё же спасение'.)… от равнодушия падшего мира, от «безвестности всеобщего существования», превращающей каждого в заменимого и всех – в необязательных.

14…для краткой насмешливой игры…

Мрачная физиология мира сего, построенная на физике падшей плоти и обусловленная логикой времени, несущего тление, не может быть физиологией Рая, иначе мир безгрешный ничем не отличался бы от мира греховного. Всемогущему Творцу равно чужды и физика и логика мира сего. И то и другое есть лишь опыт жизни падшего Творения. Физика – приспособительное познание этого мира, потрясённого грехопадением. Логика – вынужденное послушание «вечным истинам» опять-таки этого мира. Мира, очень важно понимать, не Богом данного (Бог устраивал мир совсем иначе – образом райским, а после отпадения мир получил адскую ориентацию!), а человеком изуродованного, отравленного плодами познания зла: «всё было странно для него в этом существующем мире, сделанном как будто для краткой насмешливой игры. Но эта нарочная игра затянулась надолго… и смеяться никто уже не хочет, не может… внутри бедных существ есть чувство их другого, счастливого назначения, необходимого и непременного…» («Джан»). Сей мир является душе как нечто неправильное, неистинное, неокончательное… как сделанное «нарочно» для «краткой насмешливой игры». Душа, прозревшая духовно, очнувшаяся к чувству (не пониманию, а именно чувству!) Истины, может пережить этот мир только как насмешку над Истиной Замысла Божия. Взору спонтанного духовидца Платонова безу-сильно открывается неистинность, нелогосность состояния твари и Творения. Сквозь мучительную неокончательность чудовищной «насмешливой игры», над которой никто уже не хочет и не может смеяться, он алогично прозревает «другое, счастливое назначение» бедных существ, и прозревает его не как возможное, а как «необходимое и непременное». Человек живёт не по истинному своему назначению, то есть живёт не по-настоящему. Андрей Платонов имеет внятную интуицию иного назначения человека, иного Замысла о человеке.

15…История грустна…

Для глубины религиозного сознания, мир в его историческом времени есть отпадение от вечности Бога. История мира есть история грехопадения, история безбожия, а значит и время мира, время историческое, есть нечто внебожественное, и может рассматриваться как атрибут падшести. «История грустна, потому что она время и знает, что её забудут» («Чевенгур»). Так устрашающе просто говорит Андрей Платонов о «молохе» истории, перед которым раболепно ползает на четвереньках убогое человеческое большинство, роится над её «святынями», роется в её анналах, пытаясь извлечь оттуда смысл жизни и свободы, но извлекает всякий раз лишь чертёж прозябания и квадратный корень косной необходимости. Ясновидящий Платонов не борется с «ложным величием истории», которое справедливо крушил весьма дальнозоркий, но не ясновидящий Л. Толстой. Из духовного космоса, откуда глядит Платонов, просто прочищается суть и прорицается участь истории: «она время», «её забудут». Меня восхищает и пугает головокружительная духовная высота, с которой смотрит на мир этот человек и художник, до сих пор, а возможно уже навсегда, постыдно не понятый своей страной.

16…исчезнувших быстро забывать…

«Чегатаев не понимал равнодушного, окончательного забвения; он помнил людей неизвестных и давно умерших, – даже тех, которые были ему бесполезны и сами его не знали, – ведь иначе если погибших и исчезнувших быстро забывать, то жизнь вовсе сделается бессмысленной и жалкой», – так говорит Андрей Платонов («Джан»). Род безлик и равнодушен к судьбе конкретного человека. Исполнив репродуктивную функцию, то есть, продолжив род, человек по логике жизни (в «порядке вещей») отпускается родом в смерть и забвение. Сердце может скорбеть об утрате близкого, переживать это как невосполнимую потерю, может даже разорваться от невозможности исполнить предельное требование Любви, требование вечности для любимого. Род непотрясаем и неостановим, он идёт вперёд, в этот кошмарный и бессмысленный «перёд», как песком занося забвением память. Но душа человека забвения не приемлет, но Дух божий в человеке на забвение ропщет и восстаёт. Род безличен, и жизнь рода стирает, в конце концов, всякое конкретное Лицо. В родовой стихии Эрос твари не может восуществить себя в качестве вечного смысла, род обрекает на забвение всех дорогих и всё дорогое, ибо и те, кому были дороги дорогие и дорого дорогое, канут в забвение. Но это не страшно, говорит родовая этика, это нормально. Жить ради себя не надо, оно того не стоит («сколько той жизни!»)… жить надо ради детей, а детям… – ради их будущих детей, а тем, будущим… вновь ради будущих и т. д. Настоящее всегда в будущем. Так постановляет род, наперёд превращая каждую персональную судьбу в средство для следующей, то есть, равно обесценивая все судьбы. Какой горькой иронии полон Пушкин: «Сердце в будущем живет, Настоящее уныло». Ну конечно, конечно уныло! «Если жизнь тебя обманет» то и непременно будет уныло настоящее. Просто потому, что оно ненастоящее. Ну и тогда уж конечно: «Все мгновенно, все пройдет, Что пройдет, то будет мило». В родовой стихии рассеивается (развосуществляется) всё настоящее, всё персональное. В неусыпной заботе о будущем неприметно утрачивается всякая сущность. И жизнь рода, торжественная и веками торжествующая традиция, как и всякая иная материальная жизнь, оказывается «бессмысленной и жалкой» жизнью бесконечной потери, непрерывного развосуществления. Таков «порядок вещей»…

17…истинный район существования…

В конце своих лекций по проблемам феноменологии Мартин Хайдеггер выражает открытую неприязнь к философии чувства: «…Кант, первый и последний научный философ, философ величайшего после Платона и Аристотеля размаха, считал нужным сказать против философии чувства». Хайдеггер высказывает надежду, что его лекции завершат борьбу против «философии чувства» (с его точки зрения совершенно несерьёзной) за научную (надо понимать – серьёзную!) философию. Там же читаем такое его соображение: «…никто не может предчувствовать солнце, если однажды его уже не видел…». Но что делать земному ходоку, не имеющему крыльев, если он, тем не менее, чувствует восторг полёта? Что делать бедному временному человеку, который никогда не видел вечности, но пред-чувствует её острейшим образом, мечтает о ней, видит в ней заветнейший, сокровеннейший, единственный смысл, и из чувствованья своего, из своих пред-чувствий (которых, следуя Хайдеггеру, и быть-то не может!) не только созидает столь раздражающую Хайдеггера «философию чувства», но воздвигает на этом чувстве веру и ею живёт? С точки зрения Хайдеггера такой человек покушается на незыблемость неявного бытия, грубо нарушает непреложный закон Dasein[5]. Ситуация, конечно, опасная для объективного распорядка «здесь-бытия» или, как принято выражаться – «порядка вещей». Но как субъект (а не как объект, не как вещь), человек всегда будет творить «философию чувства», никогда не перестанет бороться с законами замкнутого «здесь-бытия». Чувство есть самое важное, самое сокровенное, самое ценное для человека, ибо чувство есть медиатор наслаждения. На поверхностное рассудочное раздражение Хайдеггера отвечает созерцатель глубин Андрей Платонов: «Прушевскому казалось, что все чувства его, все влечения и давняя тоска встретились в рассудке и сознали самих себя до самого источника происхождения, до смертельного уничтожения наивности всякой надежды. Но происхождение чувств осталось волнующим местом жизни; умерев, можно навсегда утратить единственно счастливый, истинный район существования, не войдя в него» («Котлован»). В душе человеческой происходят все наивные чувства, произрастают все надежды. Когда в рассудке окончательно гибнет последняя наивность упований, душа всё равно остаётся непреклонным и непобедимым генератором любви, веры, наивной надежды на жизнь вопреки смерти, а жизнь вопреки смерти обетованна только в Духе. Когда рассудок уже бессилен, чувства… – и человек иногда даже осознаёт это, – есть для него «истинный район существования», ибо только через чувства связан человек с Духом, рассудком же может лишь констатировать эту сверхразумную… эту безумную связь. И страх души так и не войти в истинный район своего существования, остаться растерзанной на задворках рассудка «до смертельного уничтожения… всякой надежды», есть глубочайший страх человеческий. Бердяев называл его мистическим ужасом смерти. Рассудочные концепции, голосующие против «философии чувства», как и вообще все принципиально умственные философии, есть, таким образом, лишь жалкие попытки примирить кричащий духовный алогизм положения потенциально бессмертного человека с убийственной логикой материального мира, мира времени и смерти, то есть ставят человека перед непосильной дилеммой, которую Пауль Тиллих определяет как терзающее «осознание конечности на основе осознания потенциальной бесконечности». Только чувства, только немеркнущая и из ума не выводимая интуиция… – «единственно счастливый, истинный район существования», где человек ещё может совершить в себе и удержать в себе осознание своей «потенциальной бесконечности». Этот истинный район существования не может быть пропущен человеком, должен быть им достигнут, потому что там всё самое драгоценное, там истинная жизнь. Даже в содоме торжествующего безбожия из души человеческой никогда не будет окончательно вытравлена вера в этот поразительно угаданный Платоновым внутренний мир.

18…неправда и противозаконность…

Пусть и тысячекратно узаконенное в «здесь-бытии», в естественном порядке мира сего (в хайдеггеровском Dasein), время всё равно остаётся для чувства человеческого незаконным, насильническим. Душа и сердце знают больше, знают лучше. Мудрость сердца ближе к Истине, чем тощий рассудок. Платонов говорит так: «Когда умерла его жена… Пухова сразу прожгла эта мрачная неправда и противозаконность события» («Сокровенный человек»). Вот именно, «противозаконность»! Закон смерти, продиктованный человеку временем падшего мира, для сердца человеческого остаётся «мрачной неправдой», ибо интуицией подсказано, а в сердечном чувстве пережито и таким двояким образом неотменимо дано человеку превышающее знание, что он сотворён для вечности, а не для времени, что «Бог не сотворил смерти»./Прем. 1, 14/

Владимир Эрн так говорит о смерти: «…смерть наша всегда приближается к нам против нашей воли. Мы не хотим её, а она приближается. Мы бы сделали всё, чтобы прогнать её, но она, смеясь над нашим бессилием, приходит и совершает с нами то, что нам противно и страшно. Таким образом, смерть всегда насильственна. Смерть же насильственная есть смертная казнь». Хайдеггеровский рассудок, восстающий против «философии чувства», пытается легитимировать смертную казнь и делигитимировать любой духовный протест, любое восстание сердца против безжалостного «порядка вещей» столь милого ему Dasein.

Всевластие времени переживается глубиной человечности, как тирания узурпатора. «Пан темпос»[6] мира сего есть пожизненное тюремное заключение со смертной казнью в конце, и Дух человеческий, сердце человеческое никогда не смирятся с этим. Нелепо в аспекте материалистическом и совершенно внятно в аспекте религиозном восклицание Вл. Эрна: «Мы должны освободиться от двух вещей: от господства над нами времени и от господства над нами смерти». Мы вновь обращаемся к Андрею Платонову, к его потрясающим духовным прозрениям: «Чепурный положил голову на руки и стал не думать, чтобы скорее прошло время. И время прошло скоро, потому что время – это ум, а не чувство…» («Чевенгур»). Время – это ум, а не чувство. Время – это умственное отражение и упорядочение того, что происходит с нами, что протекает мимо нас, отдаляясь в измерениях всё того же умственного взгляда. У Бродского есть сходная по мысли строка: «Время же, в сущности, мысль о вещи». Для чувства не существует времени, для чувства нету вчера, для него нету и завтра, а есть сгусток экзистенции, где всё неразрывно, всё сейчас, где прошлое так же остро, так же близко, как настоящее, где очевидный для ума факт, что жизнь прошла, совершенно не ощущается сам по себе, не убеждает чувство, а лишь насилует душу холодом умственного приговора. Вот так это рисует Платонов: «Назар обнял мать. Она была сейчас лёгкой, воздушной, как маленькая девочка, – ей нужно начинать жить сначала, подобно ребёнку, потому что все силы у неё взяло терпение борьбы с постоянным мученьем, и она не имела никогда свободного от горя остатка сердца, чтобы чувствовать добро своего существования; она ещё не успела понять себя и освоиться, как наступила пора быть старухой и кончаться» («Джан»).

А так переживает у Платонова близость смерти ребёнок: «Маленький мальчик Саша стоит под шумящими последними листьями над могилой родного отца. Глинистый холм расползся от дождей, его затрамбовывают на нет прохожие, и на него падают листья, такие же мертвые, как и погребенный отец. Саша стоит с пустой сумкой и с палочкой, подаренной Прохором Абрамовичем на дальнюю дорогу. Не понимая расставания с отцом, мальчик пробует землю могилы, как некогда он щупал смертную рубашку отца, и ему кажется, что дождь пахнет потом – привычной жизнью в теплых объятиях отца на берегу озера Мутево; та жизнь, обещанная навеки, теперь не возвращается, и мальчик не знает – нарочно это или надо плакать» («Чевенгур»), Ребёнок ещё не имеет страха смерти, потому что в его опыте ещё нет муки противоречивой умственной рефлексии, которая тиранит всякого взрослого человека. Это её Пауль Тиллих определяет как терзающее «осознание конечности на основе осознания потенциальной бесконечности». Ребёнку же его живое чувство не даёт никакой подсказки о конечности, о временности. «Настя открыла глаза на Чиклина и заплакала по нём: она думала, что в мире всё есть взаправду и навсегда, и если ушёл Чиклин, то она уже больше нигде не найдёт его на свете» («Котлован»). Детство – предельная свобода чувства, а чувство непосредственно не знает времени, непосредственному чувству всё, что есть, – ибо жизнь это и есть всё, что есть, – обещана навеки, сиречь «взаправду и навсегда». Безрассудным и потому безошибочным чувством сердца детство ведает то, что напрочь забывает рассудочная и потому ошибающаяся взрослость. Сказано: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» /Мф. 18, 2–3/.

19…великое внутреннее достоинство…

«Не может быть, чтобы все животные и растения были убогими и грустными – это их притворство, сон или временное мучительное уродство. Иначе надо допустить, что лишь в одном человеческом сердце находится истинное воодушевление, а эта мысль ничтожна и пуста, потому что и в глазах черепахи есть задумчивость, и в терновнике есть благоухание, означающее великое внутреннее достоинство их существования, не нуждающееся в дополнении душой человека» («Джан»). Всё сотворённое Богом имеет своё место, свою ценность и своё независимое достоинство существования. Парадоксальная глубина этой, на первый взгляд языческой… друидской мысли Платонова в том, что душа мира, – душа растений, душа звериная, – имеет своё богоданное достоинство и действительно «в дополнении душой человека» не нуждается. Душа мира, несмысленная душа твари, нуждается в Духе, в одухотворении человеческим Эросом, ибо без него и благоухание терновника, и задумчивость черепашьих глаз напрасны… без него мировая душа равно-душна, покинута в ничтожестве бездуховности, безэротичности. И убожество падшей земли, приносящей «терния и волчцы», и страдальчески грустные глаза твари, терзающейся в хронической агонии «вечного возвращения», есть именно «притворство»… неистинность, «временное мучительное уродство», изувеченность Творения бессущностностью, сдержанность всего и вся временем. А за всем этим – грехопадение человека, который по Образу и Подобию обязан одухотворением всей твари и всему Творению, обязан душе мира творящим Духом Любви, полученным от духновения Божия. Воодушевление, то есть пробуждение мировой души, её отрешение от безжизненного равно-душия, возможно только как восуществление в Духе Любви, а значит, только – через человека.

20…от какой-то неизвестной…

Платонов говорит: «Захар Павлович задумался и хотел уйти в босяки, но остался на месте. Его сильно тронуло горе и сиротство – от какой-то неизвестной совести, открывшейся в груди, он хотел бы без отдыха идти по земле, встречать горе во всех сёлах и плакать над чужими гробами» («Чевенгур»). Бердяев писал, что человеческая жизнь должна совершаться как цепь «творческих актов оригинальной совести». Трудно что-либо добавить к этой краткой и исчерпывающей формуле. Если бы не Платонов. Действительно, жизнь подлинно человеческая может состояться лишь в творческих актах оригинальной совести, то есть в своеобразии духовно-творческих движений, вызванных к жизни тварной первосущностью, которая дана человеку в Образе и Подобии Божием как его общечеловеческая оригинальность, как уподобленность всех людей абсолютному Оригиналу, Богу. Бог же есть Любовь. Образ и Подобие Божие и есть оригинальная совесть человека. Здесь не может подразумеваться никакое произвольное оригинальничанье, установление особых (своеобразных!) нравственных критериев только для себя. В духовном спектре совести нет и не может быть места никакому своеобразию. Совесть есть единая, общечеловеческая ценностная основа. Совесть – это то, к чему равно призывает Бог всех человеков. В конечном счете, совесть всех людей есть единый вопрос, обращённый к каждому изнутри его тварной сущности: «То, что делаешь, делаешь ли по Любви?» Поэтому всякое действие, всякое движение не по Любви сопровождается – в зависимости от степени сформированности личности – либо неосознанными уколами, либо осознанными укорами совести.

Бог ведает благо человека, а человек co-ведает это. Господь внедряет в человека свою Волю, как идею человечности, как интуитивное ведение, как внутреннюю весть. Совесть есть богоданная весть о Любви. Бердяев потому и назвал совесть оригинальной, что она никогда не своеобразна, не плюралистична. Совесть есть со-весть, весть вмещающаяся во всех, со-вместная всем. Совесть не кладёт различий между человеками, а, напротив, конституирует колоссальную базовую духовную общность всех без исключения людей, уподобляет тварь Творцу по Духу Любви. Совестью люди едины, как проницающей и соединяющей всех золотой нитью. В Любви совесть открывается человеку как со-весть. Жгучая мука сострадания, например, есть одна из предельных форм переживания Любви человека к человеку. Сострадая друг другу, люди, если они не развращены, не индоктринированы до фанатизма, ибо развратники, и доктринёры-фанатики есть уже люди неполноценные, ущербные, – без насилия над собой испытывают эту со-вестность, как совместность, как «какую-то неизвестную совесть», то есть, непонятную уму, но очевидную для чувства общую гуманоидную основу. Богоданное, спосланное от Бога, не может быть отслежено в аспекте адреса отправителя, поэтому Платонов, нисколько не погрешив против очевидности, назвал совесть «какой-то неизвестной».

2014 год, Верона

О постмодернизме

Особого внимания заслуживает постмодернизм, как самый современный тип философской рефлексии и художественной практики атеизированного человека. Это ментальная реакция на прогрессирующее ничтоженье, на постепенное погружение мира во тьму бессущностности. Постмодернизм есть попытка метафизически согласиться с последствиями ничтоженья, обосновать и узаконить в качестве нормы ту степень духовного распада, которого «достигло» христианское человечество к середине XX века. Модернисты ломали форму т. ск. ещё искренне, если они честно пытались найти художественный или мыслительный адекват израненному безбожием сознанию, если для них творческий путь мог ещё быть исповедален, драматичен, как протест против обыденности, окостенелой в формализме традиций и равнодушной к глубине жизни. Постмодернисты окончательно потеряли способность к творчеству, как исповеди, и тем более как внутренней драме. Они утратили само представление о творчестве, как о вдохновенном, и уж во всяком случае, глубоко серьёзном процессе, и занялись вызывающей игрой в мысль и художество, установив такие правила игры, при которых экзистенциальному смыслу, уже в модернизме отошедшему на вторые роли, не отводилось вообще никаких ролей. Любопытно в этом смысле сравнительное определение модернистского и постмодернистского взглядов на центрированность и глубину мира, данное О. Седаковой: «Модерн: человеку предстала безымянная глубина, которую едва ли возможно выразить в традиционных религиозных и философских терминах. Странные, небывалые, почти абсурдные образы (метафоры) сделают это точнее. Мы тоскуем по какому-то абсолютному центру; всё периферическое утратило ценность. Но взыскуемый центр при этом динамичен и может быть обнаружен в любой точке. Постмодерн: всякая несловесная, недискурсивная глубина – просто старая иллюзия. Мир более чем полицентричен: он вообще не центрирован, лишен центра. Под поверхностью мы можем обнаружить лишь чёрную дыру Ничто (точнее: ничтожества)». Постмодернизм, таким образом, невозможно считать продолжением протеста модернистов, попыткой пробудить тупого обывателя, ввергнуть его в шок «системного сомнения» в реальности привычных «реалий», через скандал ломки традиций обратить его внимание на бессмыслицу его же собственного существования. Модернисты усомнились в традиционных сущностях, но всё ещё допускали наличие неких иных, небывалых, нетрадиционных сущностей на большей глубине; они отринули христианскую теоцентричность мира, но всё ещё серьёзно пытались искать и находить некий иной центр, чтобы утвердить иную осмысленность, иную центричность. Постмодернизм вовсе не видит ни глубины мира, ни его смыслового центра. Постмодернистский протест (если в постмодернизме вообще можно видеть серьёзный протест), принципиально бессущностен, он раскрывает «лишь чёрную дыру Ничто (точнее: ничтожества)», а всякий протест, всякое восстание, даже из самых благих побуждений, обречено на скорое вырождение, если его жертвой делаются сущности. Можно сколь угодно настойчиво утверждать Ничто, но окончательно утвердить его невозможно, как невозможно окончательно примирить человека с его ничтожеством. Нельзя заставить человека расстаться с чувством глубины жизни, с верой в некоторую устойчивую центричность мира. Нельзя заставить его порвать со всем этим как со «старой иллюзией». Отвратительное ёрничанье, рассудочное фокусничанье и одновременно кричащая духовная пустота «игроков» постмодернизма (определение художник, равно как и мыслитель, к ним с нашей точки зрения очень плохо применимо), заняли несколько десятилетий ушедшего века и оставили по себе «замечательный» памятник во славу ничто – концептуальное понятие симулякр! Его ввел в обиход ещё Жорж Батай, один из теоретиков-зачинателей постмодернизма, на почве «презумпции пустого знака», то есть изначальной установки на невыразимость смысла знаковой системой не по причине несовершенства знаков, а по причине отсутствия смыслов или, по крайней мере, отсутствия возможности улавливать смысл через знак. Любопытно, что термин симулякр восходит ещё к «симулякрум» Платона, обозначавшему «копию с копии». В работе «Платон и симулякр» Жиль Делёз пишет: «Платон открывает то, что симулякр – не просто ложная копия, а то, что он ставит под вопрос вообще всяческие изображения, копии и модели». Однако если у Платона «симулякрум» подразумевает за этой повторной и уже вплоть до ложности выхолощенной «копией» некий саморазумеющийся оригинал, который вначале копируется, а при повторном копировании («копия с копии») уже симулируется (лжется), то постмодернисты постулировали симулякр как «точную копию, оригинал которой никогда не существовал» (Джеймисон). Они, собственно говоря, и сделали непрямое, но внятное предложение: а) человеку «жить» в сознании несуществующих оригиналов (смыслов), б) мысли и художеству «играть» симулякрами. Тут уже нельзя сказать «творить», ибо творчество есть всегда вдохновенное и направленное усовершенствование бытия в отнесении (реферировании) к идеальному оригиналу! Но в окружении симулякров, в мире, оставшемся без оригиналов, в жизни, лишившейся отнесений (референций) к каким бы то ни было устойчивым оригинальным сущностям (идентичностям) – в таком мире остаётся только «играть». Этот способ экзистенции и деятельности был объявлен постмодернистами «открытым существованием» (Батай). Постмодернизм – это современный вариант агностицизма, упакованный в напыщенное терминологическое велеречие. Но иронический агностицизм постмодернистов (отрицание устойчивости смыслов) способен в лучшем случае, как дотошный критик, подтолкнуть к более тщательному отбору знаков для выражения смыслов, что хорошо по установке, но крайне непродуктивно практически, т. к. тонкость и прозрачность знакового ряда, несущего смысл, определяется главным образом не установкой, а одарённостью того, кто намерен этот смысл донести. В худшем же случае этот агностицизм плодит, как шелудивый пёс, нарциссических блох: псевдописателей, псевдопоэтов, псевдомыслителей, псевдотеоретиков, сея вокруг бессущностное, распространяя ничтоженье. Особенно опустошительны последствия агностической постмодернистской установки в сфере эстетики. Ведь отрицание устойчивости смыслов (идентичности сущностей) и приглашение к иронической «игре» в бессмыслицу единичностей (хотя в каждом отдельном случае единичность объявляется «смыслом») заведомо выдаёт индульгенцию любой художественной или мыслительной посредственности, любому мазиле и пустобрёху, которому, по сути, просто нечего сказать. На вопрос: «Что ж так ничтожно-то, так пусто, так бессущностно?», он вправе ответить: «Никаких сущностей, никаких смыслов, никаких что вообще не существует, а это я так “играю” и тем самым созидаю мой персональный “смысл”! Просто ты не понимаешь моей “игры”, через которую выражается моя непредсказуемость, моя единичность и одновременно моя плюральность, открытость моего существования в мировой пустоте!». В этих условиях любая попытка сущностной рефлексии, сущностного самоопределения и вообще любого творческого самовыражения, да даже просто общения, неизбежно завершается ничем. Весьма удачно это схвачено у Жака Деррида: «…что произошло? В итоге ничего не было сказано. Не остановились ни на одном слове; вся цепь ни на чём не держится; ни одна из концепций не подошла; все они определяют друг друга и в то же самое время разрушают или нейтрализуют себя. Но удалось утвердить правила игры или, скорее, игру как правило». Отказавшись от базовой общет-Варной референции, от свободного самоотнесения к Творцу, тварь неизбежно теряет себя. «Окончательно» расставшись с идентичностью Образа и Подобия Божия, человек утрачивает и основу единственной сущностной самоидентификации, то есть развосуществляется, разверзает пропасть ничто. Само-выражение перестаёт быть ему доступно, ибо он перестёт знать, кто он сам. Ему остаётся лишь нарциссически «играть» с собственным незнанием. Познав себя окончательно бессущностными, теоретики постмодернизма и весь окружающий мир увидели как ничто, как пустоту бессущностности, как подделку, симуляцию. Но в самом возникновении понятия симулякр содержится «непризнанное» признание истинных сущностей, (идентичностей), ибо вопреки любым декларациям симуляция неизбежно предполагает нечто подлинное, некое что, некий сущностный оригинал, который пытаются бессущностно симулировать. (Так и в любых попытках отрицания Бытия Божия уже содержится Его невольное признание). Постмодернизм диалектически связан с тем делом, которое на рубеже XIX–XX веков начал великий маг всемирной феноменологии Эдмунд Гуссерль. В 1911 году в своей статье «Философия как строгая наука» он объявил: «Философия примет форму и язык истинной науки и признает за несовершенность то, что было в ней столько раз превозносимо до небес и служило даже предметом подражания, а именно: глубокомыслие. Глубокомыслие есть знак хаоса, который подлинная наука стремится превратить в космос, в простой, безусловно ясный порядок. Подлинная наука не знает глубокомыслия в пределах своего действительного учения. Каждая часть готовой науки есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непосредственно ясен и совсем не глубокомыслен. Глубокомыслие есть дело мудрости; отвлечённая понятность и ясность есть дело строгой теории. Превращение чаяний глубокомыслия в ясные рациональные образования – вот в чём заключается существенный процесс новообразования строгих наук. И точные науки имели свой длительный период глубокомыслия; и подобно тому, как они в период Ренессанса в борьбе поднялись от глубокомыслия к научной ясности, так и философия – я дерзаю надеяться – поднимется до этой последней в той борьбе, которая переживается нынче». Страшно удалившийся от Бога человек, впавший в духовную дистрофию, целиком положившийся на свой ум (на точность «точных наук») и окончательно утративший доверие к духовно-творческой интуиции (мудрости), в конце концов, испытал отчаяние от невозможности разгадать вечные сущности Логоса (ноумены), которые и мудрость человеческая до конца разгадать не способна, но она умеет в них верить и хранить их в качестве идеалов. Мудрость способна любить непостижимое, как призыв, как путь, ибо мудрость эротична, ей ведома иная связь с непостижимым, связь проникновенной любви и проникающего стремления. Духовного же дистрофика XX века, мудрость презревшего, сменившего вдохновенный Эрос проникающего стремления к идеальному на трезвую «эротику» обладания возможным, обуяла тихая ярость рацио перед непостижимым, та неизбежная танатическая ярость, которая охватывает гордого человека, бессильного любить и верить, но алчущего знать и доминировать. Ярость рацио породила рационалистический нигилизм, сделавший попытку вообще упразднить непостижимые Логосные сущности – ноумены – которые, собственно, и дают устойчивость всем человеческим смыслам, определяют характер «явлений-что». Этот нигилизм вознамерился отменить ноумены за невозможностью их рационально уяснить, ибо бездуховный (безлюбовный) разум, в конце концов, отвергает то, что постижению доступно, но окончательно непостижимо. Разум принял трусливое решение описывать только окончательно постижимое, только то, что без остатка укладывается в «отвлечённую понятность и ясность», то есть феномены в бесконечной множественности «явлений-как». Рационалистический нигилизм и немецкая страсть к порядку (Ordnung mull sein!) потребовали от Гуссерля ни больше, ни меньше как отмены глубокомыслия, отнесения его в область инфантильной «мудрости» ещё не дозревшей до «отвлечённой понятности и ясности» (хочется спросить – от кого или от чего отвлечённой, не от человека ли?). Бедная, бедная София!.. Глубоко мыслить непрактично! Мудрость не даёт рациональных указаний к конкретной практической деятельности, она отвлекает, сбивает с толку, она вредна. Из глубоких мыслей не построишь танк, а те мысли, из которых его можно построить, уже «замерли, к жерлу прижав жерло зияющих нацеленных заглавий». В тех мыслях уже нет сомнительной «мудрости», нет раздражающего тумана глубокомыслия, которое не до конца постигается и устремлено в непостижимое. Те мысли уже стали (наконец!) научными, то есть расплющены упростительным молотом рацио и выстроены во вполне внятный и не страдающий туманностью конкретно-практический ряд. Коротко говоря, смысл гуссерлевского пафоса сводился к лозунгу: «Мудрость – опиум для народа, пора с нею кончать!». Гуссерлевский пафос есть пафос агностика-материалиста. Это пафос безбожного сознания. Достаточно двух высказываний из его работы «Кризис европейского человечества и философия», чтобы стал очевиден его внутренний материализм:

1. «Ведь человеческий дух зиждется на человеческой природе. Душевная жизнь каждого человека коренится в телесности, а следовательно, и каждая общность – в телах отдельных людей, являющихся ее членами. Стало быть, если для явлений, входящих в сферу наук о духе, должно быть найдено действительно точное объяснение, и вслед за этим выработана также и достаточно широкоохватная научная практика, как в естественнонаучной сфере, то представителям наук о духе здесь надлежит не просто рассматривать дух как таковой, но направлять свой взор также и к его телесным основаниям и строить свои объяснения с помощью таких точных наук, как физика и химия;

2. Ибо анимальная духовность, духовность «душ» людей и животных, к которой сводятся все прочие проявления духа, неповторимым образом каузально фундирована в телесном».

То есть не телесность определяется духом, а дух «каузально фундируется» телесностью. Здесь сделаны предельно тупиковые материалистические выводы из падшести, фактически прямо установлен примат материи над духом. Дух фундируется не в высшем начале, от которого он нисходит, а в низшем, из которого он, якобы, растёт. Гуссерль гипостазирует естественный порядок, то есть падшее состояние человека и мира. Напрочь приковав человека к миру его падения, смешивая душевную жизнь с духом и фундируя духовность в телесности, где всё можно до конца расчленить и рационализировать именно потому, что плоть падшего мира конечна, Гуссерль тщился отменить свободу духа и отнять у человека право на искание запредельного смысла, пытался универсализировать научность как необходимость, сделать её тотальным и единственно легитимным способом мышления. Он хотел раз и навсегда утвердить в качестве неоспоримой догмы, что весь возможный смысл сосредоточен здесь, в этом мире, что он может быть редуцирован до простых (лишенных глубокомыслия) феноменов, которые в свою очередь могут быть рационально осмыслены и научно описаны. Так начинался маразм немецкого критицизма, – reductio ad absurdum, – который и не мог не иметь своим продолжением распространившуюся в европейской философии постмодернистскую апологию бессмыслицы. Если гуссерлевский феноменологический метод считать началом маразма критического сознания, то постмодернизм – следующая стадия того же самого маразма. Продолжив путь к смыслу через феномены, постмодернизм пришёл к заключению, что устойчивых смыслов нет и в феноменах, то есть нет вообще нигде, что за явлениями (феноменами) не только бесполезно искать сущности (ноумены), но даже и сами феномены распадаются на бесконечную множественность лишенных смысла сингулярностей. Отсюда закономерно следовал вывод, что в смысл можно только играть, изначально приняв, как данность, бессмыслицу и уж во всяком случае досужесть этой игры, праздной за неимением сущности.

И феноменология и постмодернизм – всяк по-своему – пытались окончательно закрыть двери в мир иной, где, собственно, и коренятся вечные сущности Логоса, где обитают ноумены. Но человек несёт в себе неискоренимую интуицию о Логосе, как всеобъемлющей Истине. Более того, саму свою онтологичность он интуитивно связывает с надёжностью Логоса. Человека нельзя отрешить от потребности в подлинной, Логосной самоидентификации, нельзя «излечить» от жажды смысла, от тоски по оправданию его усилий и страданий, самого его существования неким высшим значением, которого нет в замкнутости «явлений-как» актуального мира. Увы, предельный актуализм падшести, – всеобщее «никак», суммирующее все мировые «явления-как», – есть неизбежность смерти. Смерть уничтожает человека как смысл и обессмысливает всякую его инициативу. Много в падшем мире подделок под сущность и симуляций реальности, многое в мире отрицает смысл, даже пытается окончательно похоронить его, но в этом мире жив истинно творческий дух, дух Эроса. Только те, кого окончательно съело ничтоженье, могут не ощущать того отчаяния, той потерянности, которая сквозит за ороговелостью современного человека-скептика, оставшегося без Бога и уже не пытающегося отыскать себя самого. А ведь потерянность – это не пустота, потерянность – это растерянность среди «явлений-как», незнание на что опереться, куда поместить свою тоскующую человеческую полноту. Потерянность есть импотенция эротической воли, бессилие духа. Только те, кто сознательно и тщательно залепил себе глаза и заткнул уши, могут не видеть и не слышать страшной и неравной схватки эротического духа с преобладающей танатической бездуховностью мира, только окончательно изничтоженные бессущностностью могут не заметить, что сущности есть. Сущности живы и активны, кровоточаще живы и страдающе активны. О. Седакова в уже цитированной нами статье пробует диагностировать постмодернизм: «Внутренней темой постмодернизма остаётся обделённость экстазом» Но формула «обделённость экстазом» скорее регистрирует симптоматику, чем добирается до собственно диагноза, ибо экстазы суть вспышки Эроса, выражения могучих напряжений духовно-эротической воли. «Обделённость экстазом» есть нищета духа, обессилевший Эрос. Таков истинный диагноз постмодернизма. Постмодернизм имеет немало популярных и даже модных представителей, но на наш взгляд он не дал ни одного сколько-нибудь духовно-значительного художника или мыслителя. В постмодернизме изначально не было глубины жизни, не было духовной силы, не было той экзистенциальной серьёзности, которую порождает восстание творящего духа Эроса против разлагающей экспансии ничтожащего Танатоса. Постмодернизм рассудочен, безэротичен, бездуховен. Он есть порождение безбожного сознания, окончательно замкнувшегося в «только человеческом». В постмодернизме с самого начала не было Любви. Где царствует холод «системного сомнения», там нет веры, а где нет веры, там не может сотворить себя Любовь, безверие бессильно любить. И потому в постмодернизме, а он и декларировал это, отсутствовала сущность. Постмодернизм не обладает потенцией не только оплодотворяющего духовного действия, но и воздействия, ни мыслительного, ни художественного. В нём было море редуцирования и комментирования, экспериментирования и ёрничанья, в нём были и есть бесконечные «как» и «о чём», но не было и нету что. Разрушительное действие безверия, порождающее такие феномены ничтоженья как постмодернизм, ещё до их возникновения с удивительной зоркостью видел и провидел Бердяев. В том же самом 1911 году, когда Гуссерль возлагал надежды на конец философского глубокомыслия и торжество феноменологического метода, Бердяев говорил о проблеме ноуменальной воли: «Наша эпоха страдает волей к бездарности, волевым отвращением от гениальности и даровитости. Эпохи бывают бездарны, бедны гениями по собственной вине, это грех людской, а не слепая случайность. Речь идет о качестве жизни, о направлении ноуменальной воли, а не о количестве даровитости, не о великих только людях. Был Бл. Августин, но ведь возможно то же ноуменальное направление, что и у Бл. Августина, то же качество жизни и без его гениальности. Лучше быть третьестепенным Августином, рядовым творцом духа «что», чем первостепенным провозвестником духа «о чем». Это не право, не привилегия, а обязанность. Человек обязан быть дерзновенным, дерзновением воли он стяжает благодатные дары Духа. Когда он будет не один, когда Дух будет жить в нем, тогда отпадет человечески самолюбивый и суетный вопрос о размерах дарований…Человек имеет не право, а обязанность быть глашатаем высшей полноты истины, т. е. говорить он прежде всего должен что-то, а не только о чем-то. Дерзновение же дается лишь верой». Современный исследователь, рассматривающий на примере творчества Жака Деррида типическую для постмодернистского мышления черту – страсть к комментированию, замечает: «Вообще-то страсть к комментированию, переросшая в манию – характерная черта нетворческих эпох. Деррида это прекрасно понимает. Но что прикажете делать?… Деррида тоже не может выскочить из своей эпохи, он тоже не может преодолеть бесплодной рефлексии». Человек наивный и доверчивый, неискушенный в сладострастии академических словоблудий, удивлённо заметил бы на это: «А может лучше промолчать, чем исходить пустословием? Разве это не способ выскочить из своей нетворческой эпохи?». Прав Бердяев – эпохи бездарны, бедны гениями по собственной вине…это грех людской. Гениальность – это всегда избыток Эроса, высокий эмоциональный накал, способность любить и веровать, дар творить то, что с позиций сюсторонней замкнутой «реальности» есть нереальность, неправда, миф. Важность живого мифа для ценностей понимал Эмиль Мишель Чоран: «…в мир ценностей можно погрузиться только посредством эмоций, и только с их помощью можно привнести жизненную силу в категории и формы. Деятельность цивилизации, когда она плодотворна, состоит в том, чтобы выводить идеи из их абстрактного небытия, преображая понятия в мифы». Но для мифотворчества нужен живой и сильный дух Эроса, нужна вера, нужен Бог. Наша же эпоха беспримерно атеистична, и потому её лицо нетворческое, сухо понятийное и теоретическое, рассудочное, гораздо менее творящее, чем комментирующее, а как результат – бездуховное и агностическое. В нашей эпохе чахнет синтез и свирепо доминирует анализ, наша эпоха стыдится горячего Эроса и поклоняется холодному Танатосу, наша эпоха – заложница воли к бездарности, воли к ничто. Когда Европа уже истощала последние творческие силы и склонялась к бестворческому прозябанию, великий смельчак и, может быть, последний европейский гений планетарного масштаба, Антони Гауди, так говорил: «Те, кто предаются неумеренному анализу, не достигая, в конце концов, синтеза, по сути, разрушают любые связи и отношения, а то, что они открывают, лишено значения; да и понятно – из связей человеческих растёт плодоносность, а из разделённости – стерильность». Наша эпоха, как всякая нетворческая эпоха, печальна упадком дерзновения. Ценности творческие уступают место «ценностям» аккомодации. Чоран делает вывод: «Упадок цивилизации начинается с того момента, как жизнь становится её единственной навязчивой идеей…начинается царство трезвости, в котором массы пользуются только пустыми категориями. Мифы снова становятся понятиями – вот что такое упадок». Постмодернизм – разрушительный симптом этого упадка. В такую эпоху для творческой личности важнее всего и трудней всего – не быть современной, мобилизовать все духовные ресурсы для сопротивления течениям современного мышления и жизнечувствия, ибо со-временность нетворческой эпохе означает перезрелость до иссохновения, после-современность, пост-модернизм, – упадок духа, разложение сущности, ничтоженье. В XX веке возникали явления подлинной гениальности, его озаряли могучие вспышки Эроса. Свои великие романы писали Уильям Фолкнер и Габриель Гарсиа Маркес, а в это время теоретики постмодернистской эстетики теоретизировали о конце романа как жанра. В XX веке русские христианские мыслители, духовные наследники Вл. Соловьёва: Сергей Булгаков, Николай Бердяев, Лев Шестов, Семён Франк, писали свои вдохновенные книги о Боге, духе и духовной жизни; Андрей Платонов посреди тоталитарного атеистического кошмара восходил в своей прозе до невиданных духовных высот; Андрей Тарковский ставил свои пророческие фильмы-откровения. А атеисты в это время сообщали о конце христианской эпохи и вообще о крахе всемирной «религиозной иллюзии». Русский поэт двадцатого века, Георгий Иванов, от которого осталось несколько тоненьких книжек гениальных стихов, писал:

По улицам рассеянно мы бродим,

На женщин смотрим и в кафе сидим,

Но настоящих слов мы не находим,

А приблизительных мы больше не хотим.

А постмодернистская литература (и философско-критическая и в ещё большей мере «художественная») пенится многотомием текстов, состоящих зачастую даже не из приблизительных слов, а из вполне бессодержательных знаков. Отвержение «приблизительных слов», великая серьёзность и духовная требовательность к себе – это признак что, родовая черта живой сущности, воля к гениальности. Согласие на «приблизительные слова» – это признак ничтоженья сущности, воля к бездарности. В историко-культурной ретроспективе постмодернизм вызывает определённые ассоциации с итальянским маньеризмом, в котором были подвергнуты «системному сомнению» и деградировали величайшие духовные и художественные достижения Ренессанса. Ведь, скажем, некоторые фигуры Понтормо трудно не воспринять как шарж на фигуры Микеланджело, а автопортрет Пармиджанино, изобразившего себя в кривом зеркале, – как бессознательную карикатуру на автопортрет Рафаэля. В этом смысле очень проницательно замечание Умберто Эко: «У каждой эпохи есть свой постмодернизм» (кому как не итальянцу Эко было подметить эту особенность!). Действительно, так взглянув на проблему, можно, пожалуй, маньеризм шестнадцатого века увидеть как некий специфический «постмодернизм» эпохи Возрождения. И наоборот, постмодернизм века двадцатого – как «маньеризм» современной эпохи, хотя сущностные разрушения, посеянные современным европейским постмодернизмом (как его мышлением, так в особенности и его эстетической практикой) куда тяжелее искажений сущности в итальянском постренессансном маньеризме. За симулякрами всё-таки стоят оригиналы, устойчивые сущности, за произволом «явлений-как», плодящихся в нетворческие эпохи, маячат неотменимые что эпох творческих. Маньеристы, или если угодно постомодернисты, т. ск. поствременщики всякой творческой эпохи, каждый в меру духовного бессилия, ничтожат сущности. Надо, однако, заметить, что прогресс вырождения духовной культуры нарастает по мере того как прогрессирует безбожие. Современная постмодернистская «культура» есть самый «передовой рубеж» теоретически обоснованного духовного и культурного вырождения, которого достигло атеизированное европейское человечество после великих творческих эпох. Это и есть закат Европы.

2010 год, Верона

Жоржик

(Этюд на стихи Георгия Иванова)

«Я хочу самых простых, самых обыкновенных

вещей.

Я хочу заплакать, я хочу утешиться…

Я опять возвращаюсь к мысли,

что я человек, расположенный быть счастливым.

Я хотел самой обыкновенной вещи – любви».

Г. Иванов

То, что было и то, чего не было,

То, что ждали мы, то, что не ждём,

Просияло в вечернее небо,

Прошумело коротким дождём.

Это всё. Ничего не случилось.

Жизнь, как прежде, идёт не спеша.

И напрасно в сиянье просилась,

В эти четверть минуты душа.

Георгий Иванов. Даже не знаю. Всю жизнь оплакивал, всю жизнь откладывал, и вот – пиши. Нашёл в интернете его слова, поставил в эпиграф. Что я так долго откладывал, он об том в стихах жаловался. Таких стихах, что тошно жить после них, хотя… нет, не «хотя», а «потому что» слёзы от них – сладости неизреченной и горечи невыносимой.

Душа черства. И с каждым днем черствей.

– Я гибну. Дай мне руку. Нет ответа.

Еще я вслушиваюсь в шум ветвей,

Еще люблю игру теней и света…

Да, я еще живу. Но что мне в том,

Когда я больше не имею власти

Соединить в создании одном

Прекрасного разрозненные части.

Вот не мог соединить.

Вселенский, всечеловеческий голод любви он один посмел выразить с таким детским, таким божественным бесстыдством. И этому бесстыдству не поставило препону то, что был он, вроде бы счастлив в любви. Его любила очаровательная, сладкая с кислинкой, русская женщина и поэт Ирина Одоевцева.

А как он любил её, чуть картавую, слегка взбалмошную, дерзкую и верную, терпеливую к его выходкам, которые отнюдь не все были невинны.

Не о любви прошу, не о весне пою,

но только ты одна послушай песнь мою.

Но разве мог бы я – о посуди сама —

в твои глаза взглянуть и не сойти с ума!

Сумасброд! Ну, сумасброд же… и это с его-то желчным иронизмом! Или время такое было?.. Но то, о чём надо выразиться, совсем не стихи о любви, нет! Об этом нельзя написать, но хуже того, нельзя и промолчать.

Она говорит – поэзия, это мучительней раздевания на площади. Наверно, правильно говорит, хотя мне не понять – я такой эксгибиционист, что раздеваться мне всегда в удовольствие. А вот читать Георгия Иванова – что босою душой об мороз. В чуждом мне серебряном веке он – самый близкий, потому что самый золотой. Он самый непонятый и непонятный в своём «слишком-совершенстве». Хотя, оно вообще бывает слишком?

Тот мне в трубу кричит: «Да он на полвека всю русскую поэзию опередил!», – а я знаю. Но кому объяснишь?

И не на полвека, насовсем.

Возможно потому, что уже 27 сентября 1922 года его насовсем не было в богооставленной стране, которую он так отчаянно, так страстно и до ненависти больно потом любил в своих золотых, кровавой слезой подржавленных стихах.

За столько лет такого маянья

По городам чужой земли

Есть от чего прийти в отчаянье

И мы в отчаянье пришли.

– В отчаянье, в приют последний,

Как будто мы пришли зимой

С вечерни в церковке соседней,

По снегу русскому, домой.

Он успел увезти незаплебеенным, незапролетаренным, незабольшевиченным свой дар, увезти в кристально прозрачном сосуде русского языка, чистого аполлонизма, неподдельного сердца, философической скорби и эстетской созерцательности.

Чистое золото ушедшего века увёз он. Золото неплавкое, не снисходящее к серебру.

Нам не понять, что оставлял за спиной Иванов, по чём изностальгировался… да так, что ностальгия по России стала ностальгией по жизни, как будто бы потеряв одну, с ней и другую потерял, иногда даже злобное отчаяние.

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.

О, Господи, что хорошо? Что нет России? Что Бога нет? Что никого и ничего? Что никто не поможет? Глухое, даже злобное отчаяние. И «не надо помогать» – это «не надо», этот мотив язвительного самобичевания, словно самонаказания за беспомощность, звучит у Иванова не раз:

За бессмыслицу, за неудачи,

За потерю всего дорогого,

И за то, что могло быть иначе,

И за то, что не надо другого.

Опять это «не надо» – как раздирание собственной раны. И вдруг в этой черноте, черней которой не бывает, вновь робкая, но не смирённая, неумирающая надежда.

В ветвях олеандровых трель соловья.

Калитка захлопнулась с жалобным стуком.

Луна закатилась за тучи. А я

Кончаю земное хожденье по мукам,

Хожденье по мукам, что видел во сне —

С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.

Но я не забыл, что обещано мне

Воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами.

Простота высказыванья. Чистейшей прелести чистейший образец. Георгий Иванов – самый близкий к Тютчеву, но более изящный, более пластичный, не такой каменный, каким был русский гигант XIX века. Близость к Тютчеву – высшая проба его звучащего золота, уже почти не слышного изуродованному эстетическому чувству современного русского, да просто недоступного русскому слуху, оголтелому в деревянной стуканине чурок шестидесятников и плоско политизированном ИТР-интеллектуализме 70-х.

«Вернуться в Россию стихами»? Хотел вернуться в Россию? Что, серьёзно? Верил?

Да, какой там… себя заговаривал! Всё ведь понимал. Гранил свои бриллианты, свои восьми/двенадцатистишия, а эмиграция именовала его своим первым поэтом.

Но слишком, слишком тесно… слишком узко это для Георгия Иванова, одного из нескольких наиглубочайших и самых недооцененных поэтов русской поэзии вообще.

У Иванова есть статья о Маяковском и Есенине. Из неё одной понятно многое об этом художнике. Вся интимность его сердца с Есениным, не с Маяковским. А по пронзительности сердечной жалобы, по взрыдности, пусть и без есенинского метанья, Георгий Иванов не слабей Есенина. Даже сильней. (Талантливому Пастернаку с его обещанными «стихами навзрыд» и вовсе не достать).

Но мужественней.

Больше мужчина, меньше слабак.

Своим стихом Иванов всегда безошибочно находит сердечную беззащитность и вливает в неё яд строк концентрированным кратким уколом. От краткости и концентрации укол делается ударом, как будто жестокий лучник без промаха всадил стрелу в щель на стыке доспехов.

Синий вечер, тихий ветер

И (целуя руки эти)

В небе, розовом до края, —

Догорая, умирая…

В небе, розовом до муки,

Плыли птицы или звезды,

И (целуя эти руки)

Было рано или поздно —

В небе, розовом до края,

Тихо кануть в сумрак томный,

Ничего, как жизнь, не зная,

Ничего, как смерть, не помня.

Я не знаю, кому ещё удавалось рассказать, да нет, не рассказать… взрезать без наркоза на твоей груди, как на прозекторском столе, всю твою скрытую жизнь, развернуть перед тобой и бережно, но всё равно больно, показать тебе нагого ребенка… грудного ребенка твоей сокровеннейшей тоски, твоей уязвлённости смертью, предчувствий, гнетущих тебя, а вот теперь уже как будто бы даже и благотворящих. Ибо он есть… – вот он, тот, который понимает тебя, потому что разве ж напишешь такое, если не понимать, что «в небе, розовом до муки» – не важно «птицы или звёзды» – всякий раз «догорая-умирая» мается и твоя душа, не знает, что бессмертна, а если знает, то не верит, а если верит, то не до конца, что «поздно» ли… «рано» ли, а ничего нельзя спасти, даже «целуя руки эти». Жизнь ничего не знает – и не надо знать. Смерть ничего не помнит – и не надо помнить. Простота и чистота льда, бирюзовая прозрачность безукоризненного кристалла. Сквозь неё форма светит дающим надежду смыслом, а смысл лишает надежды формой, и они – одно.

Поэтическая форма у Георгия Иванова безнадежна, потому что окончательна.

Окончательна до безнадежности, как всякое совершенство. Не только нельзя проще, или совершенней – просто невозможно по-другому. После него уже невозможно.

Мне весна ничего не сказала —

Не могла. Может быть – не нашлась.

Только в мутном пролете вокзала

Мимолетная люстра зажглась.

Только кто-то кому-то с перрона

Поклонился в ночной синеве,

Только слабо блеснула корона

На несчастной моей голове.

Невозможно. Загадка ясности волшебной. Как он нашёл эту простоту изъяснения?

И эту сладкую иглу для души? Я не понимаю… (и потому задаюсь дурацкими вопросами!)

Вздохни, вздохни еще, чтоб душу взволновать,

Печаль моя! Мы в сумерках блуждаем

И, обреченные любить и умирать,

Так редко о любви и смерти вспоминаем.

А ведь это фрагмент из далеко не лучшего его стиха. Когда я смотрю в эти строки, меня истинно охватывает ужас. За допущенностью развязного индивидуализма утрачены главные вещи!

Говорим одни пошлости!

Мыслим трюизмами.

Разучились носить в себе и напряженно думать о самых важных вещах.

Время считаем целковыми.

Достижения – популярностью.

Своевременно обиженные на дикую судьбу дикой страны, превратили поэзию в переносную трибуну сожалений и глумливых инвектив.

Лирическое растоптано.

Орлиность невозможна, горизонта нет.

Мы не слышим Экклезиаста. Нет даже томления духа. Одна суета. Мы не понимаем уже давно, что значит: «Место мудрых в доме плача».

А когда думаем, что понимаем, то наружу выдавливается не мужество мудрости, а плебейская депрессуха вечных жертв. «Так редко о любви и смерти…»

Может, это не мы, а так было всегда? Уже принц датский сетовал: «О, низость, низость с низкою улыбкой…»

Иванов колоссально высок.

Он – Поэт распоряженьем вышним – нёс в себе громадное знание сути вещей и, что даже важнее, колоссальную приближенность внутреннего взора к сути вещей.

По улицам рассеянно мы бродим,

На женщин смотрим и в кафе сидим.

Но настоящих слов мы не находим,

А приблизительных мы больше не хотим…

Он был и не был.

Наружно был в мире и даже писал едкие критические статьи.

Но главный план его жизни, возвышающий «обман», который и был глубочайшей истиной Георгия Иванова, воздымался над временами и границами. Настоящий Иванов был не в мире, а высоко над.

Он был страдалец и визионер, он видел и туда и сюда: за горизонт недостигнутого, но и за горизонт утраченного, далёко-далёко за горизонт…

Ликование вечной, блаженной весны,

Упоительные соловьиные трели

И магический блеск средиземной луны

Головокружительно мне надоели.

Даже больше того. И совсем я не здесь,

Не на юге, а в северной царской столице.

Там остался я жить. Настоящий. Я – весь.

Эмигрантская быль мне всего только снится —

И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

…Зимний день. Петербург. С Гумилевым вдвоем,

Вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты,

Мы спокойно, классически просто идем,

Как попарно когда-то ходили поэты.

А ходили попарно?

Но уже развёртывается волшебный свиток прошлого…

Если и не до самых до грек (кто знает, ходили ли попарно Платон и Аристотель?), то уж до Рафаэлевой «Афинской школы» точно. Работает сверхгоризонтность взгляда, которую Иванов в себе точно знал. Умница был. Пониматель! И потому с неизбежностью:

Теперь, когда я сгнил и черви обглодали

До блеска остов мой и удалились прочь,

Со мной случилось то, чего не ожидали

Ни те, кто мне вредил, ни кто хотел помочь.

Любезные друзья, не стоил я презренья,

Прелестные враги, помочь вы не могли.

Мне исковеркал жизнь талант двойного зренья,

Но даже черви им, увы, пренебрегли.

Лев Шестов рассказал об ангеле смерти, который дарует некоторым – но только некоторым, редким, – «вторые глаза».

Ну, вот они… вторые.

Как у Тютчева с судьбой, у Иванова со смертью были свои отношения, ибо на лезвии смерти тихо покоилась его душа, в любую секунду готовая быть аккуратно разрезанной пополам.

Ну, мало ли что бывает?..

Мало ли, что бывало —

Вот облако проплывает,

Проплывает, как проплывало,

Деревья, автомобили,

Лягушки в пруду поют.

… Сегодня меня убили.

Завтра тебя убьют.

Такому не может повредить никто.

И помочь тоже.

Вот почему и преданная Ирина Одоевцева не помогла.

Он то и дело писал о ней, как о несбывшемся или как об утраченном прошлом.

Он беззастенчиво лгал – прав тот, что говорит: «обманщик, правдивый до слёз» — не об Иванове говорит, о поэте вообще. А с гор глухо громыхает Заратустрово:

«Много лгут поэты!..». Да, он лгал формальную ложь, ибо обстоятельства жизни далеко не сразу, лишь под конец, стали невыносимы. Но всё было и так и не так.

Женщина его любви была очаровательна, но, храня ему супружескую верность, не любила его так, как он её. И однажды чуть не ушла от него к другому.

Собственно, ушла. Иванов дал развод. Но она вернулась – да, по обстоятельствам, но вернулась, – и осталась с ним уже до конца, который своим кратковременным уходом и ускорила. Ускорила-таки, «змея»!

Отзовись, кукушечка, яблочко, змеёныш,

весточка, царапинка, снежинка, ручеёк,

нежности последыш, нелепости приёмыш,

кофе-чае-сахарный потерянный паёк.

Отзовись, очухайся, пошевелись спросонок,

в одеяльной одури, в подушечной глуши,

белочка, метёлочка, косточка, утёнок,

ленточкой, верёвочкой, чулочком задуши…

Она и задушила.

Запутался Жоржик (так звали Иванова в Париже) в тонких одеялах своей Ирины… задохнулся в подушечной пыли.

Но всё равно Иванов больше.

Иванов – это не кошмар жизни. Иванов – это жизнь, как кошмар…

Как тихий-тихий ужас, как тяжкий сбывшийся сон, в котором ничто не сбывается, и так нам всем и надо – вот это Иванов:

Мы не молоды. Но и не стары.

Мы не мертвые. И не живые.

Вот мы слушаем рокот гитары

И романса «слова роковые».

О беспамятном счастье цыганском,

Об угарной любви и разлуке,

И – как вызов – стаканы с шампанским

Подымают дрожащие руки.

За бессмыслицу! За неудачи!

За потерю всего дорогого!

И за то, что могло быть иначе,

И за то – что не надо другого!

Страшно, господа… страшно читать: «И за то, что могло быть иначе…», а слышать – «ничего не могло быть иначе!» Речь уже не об эмиграции. И не о потерянной России. Даже не о мире… – речь о жизни, в которою изначально вшита ампула с цианистым калием бессмыслицы. Это вам не какой-то Гамбургский счёт. С этой высоты и Гамбурга не различить. Над этим только Бог, если ты смеешь верить в Него с отвагой.

Иванов верил, но не отваживался.

Стоят сады в сияньи белоснежном,

И ветер шелестит дыханьем влажным.

– Поговорим с тобой о самом важном,

О самом страшном и о самом нежном,

Поговорим с тобой о неизбежном:

Ты прожил жизнь, ее не замечая,

Бессмысленно мечтая и скучая, —

Вот, наконец, кончается и это…

Я слушаю его, не отвечая,

Да он, конечно, и не ждет ответа.

Нет, атеистом Иванов не был, но вера не слышна в его стихах, как не слышна она и у Тютчева, ближайшего по силе и духу пращура его.

Вот нашёл у Юрия Иваска любопытный пассаж об Иванове: «Это сладчайшая трагическая поэзия. Волчий ужас переводит он на язык соловьиных трелей и в мировой пустоте слышит божественную музыку. Эта музыка никого не спасёт, но она есть».

Замечательно! Красиво и сомнительно. Хоть и правда, а всё равно сомнительно.

Божественная музыка, которая никого не спасёт? Хм… чем же она тогда божественная? Но факт. Музыка Георгия Иванова божественна. В ней не слышна вера, в ней слышно более страстное, мучительное и робкое, что есть у каждого, даже самого маловерного из нас. В ней слышно то, чем переполнены душераздирающе райские напевы Петра Ильича Чайковского – надежда.

Это как это – «душераздирающе райские»?

Да очень просто: посреди ада раем только и можно, что душу разодрать.

На один восхитительный миг,

Словно отблеск заката-рассвета,

Словно чайки серебряный крик,

Мне однажды почудилось это.

Просияли – как счастье во сне —

Невозможная встреча – прощанье —

То, что было обещано мне,

То, в чём Бог не сдержал обещанья.

Спешил… спешил, роптал на Бога.

И жаловался, постоянно жаловался. Смеялся над собой и снова жаловался.

И невозможно оторваться от этих жалоб, потому что они как будто твои, потому что каждому из нас есть на что пожаловаться, и не просто на что-то, а вот именно на это… на то самое, о чём сокрушается поэт, предательски делая тебя… – не знаю, меня, по крайней мере, – своим соучастником, сожалобщиком.

Как устоять, когда в жалобах этих ты находишь… находишь… ну, как сказать… да и зачем, вот же: «Когда я слушаю музыку Петра Ильича, мне хочется плакать… хочется умереть от невыразимой тоски, но и не хочется отрываться от неё, потому что в этой тоске ты находишь свои высшие способности». Надежа фон Мекк – о Чайковском (она тоже была Надежда!).

– Находишь свои высшие способности?

– Да.

– В невыразимой тоске, от которой хочется умереть?

– Да, именно этими чувствами заходится душа, растерзанная и облаготворённая поэзией Георгия Иванова.

Остановиться на мгновенье,

Взглянуть на Сену и дома,

Испытывая вдохновенье

Почти сводящее с ума.

Они никак не воплотится,

Но через годы и века

Такой же луч зазолотится

Сквозь гаснущие облака,

Сливая счастье и страданье

В неясной прелести земной…

И это будет оправданье

Всего, погубленного мной.

Вот и всё, что по силам мне сказать о русском поэте, Георгии Иванове.

И то много.

Читать и молчать.

А нечего сказать по сути – разве что повторить – и это будет оправданье всего, погубленного… Промолчать бы, но не получается.

Молчать можно было бы о том, кто действительно вернулся в Россию стихами.

Только никто не вернулся по-настоящему.

Нет возвращения в Россию.

Наверно, никуда нет возвращения.

Моя горечь и гордость как раз в том, что Иванов не вернулся в Россию, а вернулся лишь к небольшому числу русских людей. Мне это и больно и радует… я желал бы Иванову заслуженного места в числе тех самых семи-восьми (а может и меньше) величайших русских поэтов, потому что он без сомненья один из самых… И я был бы оскорблён за Иванова, если бы он стал предметом внимания (не дай Господь, ещё и поклонения!) орд вознесенцев, толп евтушенцев и прочих комсомольцев, поклонистов громким деревянным идолам и шумным назначенным гениям. Как ожидать поклонения капле чистой воды от тех, кто пьёт из мутной лужи.

* * *

Не так давно – лет двадцать шесть тому назад – ко мне в класс прямо во время урока вошёл старый приятель, к тому времени уже не киевлянин, а москвич, изредка наезжавший в провинцию со столичными лит. новостями. Он держал в руках трубочку из нескольких скреплённых машинописных страничек. Вот – говорит – был такой эмигрантский поэт, Георгий Иванов. Хочешь полистать? И присел на стул у учительского моего стола. Ленив я читать, так что, увидев скупые восьмистишия, воспрянул и даже не прерывая флэ-модидлы, которые старательно отстукивал за станком мой ученик, легко прочёл про себя:

Всё неизменно и всё изменилось

В утреннем холоде странной свободы.

Долгие годы мне многое снилось,

Вот я проснулся – и где эти годы!

Вот я иду по осеннему полю,

Всё как всегда, и другое, чем прежде:

Точно меня отпустили на волю

И отказали в последней надежде.

Ну а поскольку человек я флегматичный от природы, реакции у меня сильные, но медленные, даже – скажу, не потаюсь, – временами застойные, то лишь время спустя, когда эти строчки перешли из стадии нелепой неотвязности в качество устойчивой принадлежности моего организма, я осознал, что в тот момент, когда прочёл их впервые, «всё изменилось».

Я нашёл… нет, встретил поэта моей жизни.

2013 год, Верона

«Как я устал!..»

(Немножко об Италии, о Феллини и его эротических рисунках)

Все подлинные творцы были эротиками. Вообще применение к искусству понятия эротическое может не иметь ничего общего с произведениями на генитальные мотивы и на темы секса. А может и иметь! Рисунки, гравюры, картины, романы, стихи, киноленты, – могут быть эротическими, если несут духовную озарённость, ибо Эрос есть Любовь, а Любовь есть Дух. Этот дискурс, впрочем, «толще» любого… журнала, поэтому единственное, на что я претендую в данном случае, так это на право именовать обсуждаемые ниже рисунки, отчасти связанные с сексуальной тематикой, не эротическими, а «эротическими».

Мне трудно обсуждать Федерико Феллини, как графи-ка-эротика. Я сам график-эротик. Обладание собственной поэтикой, равно как и собственной эстетикой, – это всегда и откровение, дающее энергию творить, и узость, мешающая воспринимать и оценивать других. В автошаржах Феллини, в фигурках его обнаженных, ощущается уверенность природно сильной и натренированной руки, в них есть блеск, вызывающий мимолётную зависть.

Что же касается «сознанки» и «подсознанки» собственно «эротических» мотивов, то в них, как по мне, больше грусти чем эрегированности. Вообще Феллини для меня – странный гигант. Что гигант – это несомненно, но какой-то ватный, тряпичный… как груди Аниты Экберг, в которых тонет жалкий альтерэгочка художника – доктор Антонио (хочется скаламбурить – «это я, Эгочка!»). Странная психосоматическая ватность, в которой так долго пребывал зрелый Феллини, представляется мне, прожившему достаточно лет в Италии, непроизвольным диагнозом всей выродившейся латинской расы. Удивительна и трогательна откровенность, с которой итальянцы и их великие кинохудожники признают собственное вырождение. Такое впечатление, что они пребывают в каком-то предрайском состоянии полного довольства и добродушного безразличия ко всему, что может подумать о них иноземец… а хоть и целый мир.

А уже всё хорошо. Уже у них всё сложилось, «всё более или менее нарешено так… наделано» (Жванецкий).

Конечно, наделано!

Рим стоит, Тиволи фонтанирует, Флоренция вздымается, Венеция не тонет, Милан поёт, Неаполь отдыхает в кепочках… ну, и так далее, по карте.

И это ж всё уже две с половиной тысячи лет! Ну, почти всё… (из нововведений одни кепочки). Какими ж тут, спрашивается, ещё быть? Только тряпично-довольными и ватно-безразличными.

И «сладкий дым отечества» на Везувии разводить для туристов дровами.

Вся мускулатура в прошлом. Микеланджело видали?.. – свободны!

Нет, политики у них, конечно, дерутся.

Ругань и рукоприкладство там царят несусветные, базар в парламенте. Но базар в парламенте – дело повсеместное и вполне ментально здоровое, потому что – базар. Но сами итальянцы, не как исторический народ типа – этнос, а как топографически окружающая тебя публика, – хоть к ране прикладывай. Они и обманут (а обязательно обманут!) и предадут (а обязательно предадут!) с такой неподражаемой приветливостью, с такой мягкостью и доброжелательством, что… То есть они нанесли рану, их же к ней и прикладывай.

Итальянский герой – это хронический маменькин сынок, к тому же идиот. Причём если русский идиот считает себя не просто Петром I, а авианосцем «Петр № 1», то итальянский идиот вообще никем себя не считает. Он хочет немножко заработать много денег, а гордится исключительно содержимым брюк. Гордится-то гордится, но на поверку больше всего на свете нуждается не в женском лоне, а в маминой груди. Прямо как на рисунках у Феллини. Да и не только на рисунках! Сандра Мило даже на грани неизбежной пенетрации всё равно образует ходячее (извините, лежачее!) воплощение тёплой незлобивой мамы. А вот убийственная Анита Экберг – не мама, но…но и не грудь. Она исчезает… ускользает… оплывает в струях фонтана «Треви».

«Ты жена, ты любовница, ты ангел, дьявол, земля, убежище… бла-бла-бла» – что-то там бормочет Марчелло, но её нет, просто нет и быть не может, потому что она не мама. Облако, лебяжий пух, раппа montata (взбитые сливки)… что угодно, только не мама. А когда, перекочевав из глобальной киноинвективы “Сладкая жизнь” в злую короткометражку «Искушение доктора Антонио», инопланетная Анита, наконец, всё-таки есть, то является она в чудовищном образе сотрясающей землю гигантессы, а её неимоверные груди оказываются тряпичными, ненастоящими. Набитый ватой муляж. Почему? Да всё потому же… – не мама!

Итальянские мужчины до тридцати восьми живут с мамой (о, la mamma!). Потом, наконец, женятся, и через два года празднуют сорокалетие уже снова за мамочкиным столом, «победоносно» консумировав свой брак (о, mamma mia!!!). Это вам не поджарые пиренейские варвары, тренирующие нежность на быках. Паркая апеннинская сексуальность итальянцев содержит в себе что-то дряблое, что-то трогательно беспомощное, как долго предолго жданная и так и не состоявшаяся эрекция или как затравленные глаза Альберто Сорди. Ну, точь в точь Федерико, запахнутый в пальто и шарф (ну а как же!!!!… в Риме ж «ноль градусов»…. fred-do polare!!!), который пытается опереться на собственный неимоверных размеров (образ первоначальной творческой потенции), но вялый (образ увядания) пенис, а тот ему отвечает: «Che stanchezza!!!», «Какое утомление!».

Один польский еврей, женатый на француженке, работающий дерматологом в Германии и регулярно обожающий Италию «проездом», как-то сказал мне с мечтательной улыбкой: «Им не хватило только булок на деревьях! Это был бы парадиз!», и добавил наставительно и лукаво: «Парадиз на этом свете «aber absolut unmbglich ist! (однако, совершенно невозможен!)».

Это – польский еврей.

А итальянцы?

Булок-то им не хватило, но расслабились и размягчились они, похоже, как в раю.

Великий Индро Монтанелли, журналист и публицист, – сравнительно недавно ушедшая эпоха, – считал, что итальянцы не имеют национального характера. Мне было так странно это слышать по центральному итальянскому телевиденью. Казалось, сейчас на Монтанелли обрушится если не железное давило санкций, то уж наверняка – шквал возмущённого протеста и отвержения соотечественников.

Ни боже мой!.. То есть вообще никакой реакции!

А уже всё хорошо.

Уже всё сложилось.

Ну… почти всё…

У Феллини есть рисунок, очевидно предваряющий образную символику «Города женщин», изображающий его самого (опять!), в пучеглазом ужасе свергающегося на заднице по извилистой катальной горке прямо в лоно могучей, сан-дромилоанито-экберогрудой великанши, которая развитостью мышечной системы напоминает скорее великана.

В комике-облачке, вылетающем из уст великанши, восклицание: «Да! Это конец пути!». По пунктуации – скорей утверждение, по выражению лица героя – скорей изумлённый протест. Видимо, для мыслящего латинянина укоренённость итальянского характера в женских гениталиях – до сих пор не аксиома, а проблема. Да и потом, гениталии гениталиями, но фемина с маскулинными бицепсами – это что, секс-тип или ностальгия по наказующей материнской руке, жадное женское лоно, или тёплая материнская утроба? Тут даже скорее припоминается не танцующая Сарагина и не гигантесса-негоциантка из «Амаркорд», целиком прячущая лицо подростка между грудей (в этом навязчивом междугрудии прямо какая-то инфантильная тоска Феллини)…

Тут скорее вспомнишь купание Гуидо Ансельми из «8 1/2». Толстому и безнадежно взрослому Федерико Феллини страстно хотелось, чтобы ему, как меленькому, подтёрли попку и нежными сильными руками матери усадили в тёплую бадью детства. Италия – край почти неприкрытой тоски по матриархату. И вдруг опять же из «8!4» – Ансельми, седлающий каких-то баб и угрожающий им, ползающим на четвереньках, многохвостой плёткой. Эдакий половой доминатор (у Мастроянни очень смешно выходит!). Ну, тут, я вам доложу, просто опухнешь от ассоциаций! Это что ж получается, типа «… и интимные отношения с вашей матерью!»… так что ли? Вот ещё к итальянской бесхарактерности только эдипова комплекса не хватало!

В своих «эротических» рисунках Феллини проговаривает не только трюизмы вечно-мужской озабоченности, но и некую специфическую латинскую правду… правду позднего, перезрелого латинства.

В фильме «Рим» есть такой эпизод: в ночном открытом ресторанчике полупьяный (весёлый!) американец уверяет, что поселился в Риме единственно потому, что Рим – идеальный город для наблюдения конца света. Удивительная интуиция, сокровенная поэзия большого художника, не только знающего свою собственную ватность, но ощущающего всеобщую вату истратившего себя великого мира, – мира, сохранившего потрясающий «культуризм» былых времён: виллу Адриана, замок св. Ангела, купол Санта Мария дель Фиоре, «Давида» и капеллу Медичи, – всё-всё, что бессмысленно перечислять, потому что нет возможности исчислить, сохранившего недосягаемые шедевры и уже не способного создать что-либо соразмерное, бессильного досягать.

В том же «Риме» Феллини с камерой увязывается за идущей домой Анной Маньяни. Ну, вот оно… встреча с гениальной актрисой, момент истины, возможность катарсиса!

Голос Феллини за кадром говорит, что Маньяни могла бы быть символом Рима.

– Кто я…? – оборачивается Маньяни.

– Рима, представшего волчицей и весталкой…

– Чего-чего?.. – улыбается Анна.

– … аристократкой и оборванкой, мрачной шутихой… – я могу продолжать до утра!.. – голос Феллини.

Но, улыбнувшись прямо в камеру, Анна произносит:

– Федерико, иди спать!

– Можно задать тебе вопрос? – голос Феллини.

– Нет, я тебе не доверяю! Чао!.. – и Маньяни с доброй улыбкой исчезает за закрытой дверью.

Как говорил ему его собственный вялый пенис: “Che stanchezza!”… «Какое утомление!» Или, точнее: «Как я устал!..». Великая, величайшая из всех актрис, когда-либо встававших перед кинокамерой, Маньяни не почерпает в великом, но ватном гиганте Феллини надежды на творческое оплодотворение. Ни в нём не почерпает, ни в самой жизни, ни в вечном городе, в котором живёт. И Феллини серьёзно говорит об этом правду. Ту же самую правду – “Che stanchezza!”, – которую шутливо проговаривает и в своём ироническом «эротическом» рисунке.

Мне вспоминается, как советская критика организованно объявила Феллини творческий кризис, когда он привёз на московский кинофестиваль «Giulietta degli spirit!» («Джульетту духов»). Ненасытный русский хаос, играющий языческими желваками под любыми ризами, под любой идеологической кожей, – христианства, ленинизма, соцреализма… очень точно учуял резкое одрябление духовной мускулатуры великого итальянца, которого русские приняли и полюбили за «Дорогу» и «Ночи Кабирии», которых он ещё смог потрясти агрессивной оргийностью «Сладкой жизни». Дело, конечно же, было не в том, что Феллини отвернулся от «широких социальных проблем» и утратил злость сатирика – разоблачителя «опустошенности буржуазного существования». Это всё было лишь эвфемистическим прикрытием куда более существенной перемены, куда более глубокого кризиса. Пульсирующий агрессией дух русского хлыстовства ощутил, что Феллини устал от жизни, утратил способность бунтовать. С точки зрения русского смысла Федерико покончил с собой под тем самым столом, под которым застрелился его Гуидо Ансельми. И сдавленное язычество русских, – этих скифов, вечно ленивых и вечно томящихся по вселенскому сквиту, по «кровавому русскому бунту», – не простило Федерико Феллини его надлома. Российская апокалиптика не восприемлет частных восстаний и личных освобождений, как, например, освобождение маленькой Джульетты (Мазины) от тирании ничтожных призраков прошлого. Русские не понимают личности и не уважают личной судьбы. Это западная ментальность. А русским нужен Армагеддон – война против целого мира, всезатопляющее движение масс к абсолютной справедливости, к реализации навязчивой идеи Шуры Балаганова – «А Козлевичу????????», к равному и одновременному (по справедливости – и не потом, а сейчас!) счастью всех Козлевичей на свете. Русские всегда тоскуют по Чевенгуру (и поэтому всегда получают Ибанск). Так что: «Репетиции оркестра», «Джинджеры и Фреды», «Плывущие корабли», – все эти частные истории об оскорблении человеческого достоинства, о суеверном ужасе перед призраком диктатора, об измельчании и волшебном тлении увядающего вечного города («Рим») – всё это не могло удовлетворить русский мускул, насытить русскую мечту и потребность в бунте. Судя по «эротическому» сюжету с вялым пенисом, не удовлетворяло это и самого Феллини.

В «Риме» Федерико, снявшись на фоне муссолиниевских официозных построек и скульптур, исповедуется в любви к кварталу Муссолини, к этим пафосным зданиям, к их мужественному и бодрому духу. А фашисты умели имитировать мощь. Так что же означает это признание художника, – последнюю надежду на жизнь… на творческий мускул?

Или я, Б. Левит-Броун, ошибаюсь?

2003 год, Верона

Панчер

(Четыре стиха Бориса Марковского)

Панчер (puncher) – это боксёр, обладающий мощным, часто нокаутирующим ударом…

Борис Марковский прирождённый нокаутёр, но, боюсь, сам этого не понимает.

А, может быть, догадывается?

Нет… ну, Майку Тайсону, конечно, куда проще с осознанием жанра – вышел, звезданул два-три раза – а то и один – и вот уже мёртвый нокаут. Очередной соискант – плашмя, а пролетело-то всего каких-нибудь 28 секунд первого раунда. У Марковского в распоряжении примерно те же секунды, но всё как-то сложней. Может быть, потому что в поэзии вообще сложней, чем в professional heavy weight.

О Марковском я читал, что он замечательный поэт… и тому подобное.

Добрые чувства выражались и выражаются, хвалы были и есть – а удовлетворения как не было, так и нет.

У меня.

Когда-то один близкий мне человек, музыкант-виолончелист, плакался: «Ну, это ж просто невозможно уже выдержать… у них после концерта (особенно у зрелых американок!) одно и то же на все случаи жизни: “Thank You! It was very nice!” А что, что «very nice»?.. И ужас-то весь в том, что совершенно неясно, они вообще поняли что-то и если да, то что?» Критический для художника вопрос: «Что они поняли?». С Марковским, опасаюсь я, такая же штука. Пишет он мало. Очень мало. Так пишут редкие быстро утомляющиеся графоманы, потому что в большинстве графоманы неутомимы. А ещё так пишут редкие великие поэты, поэты особой духовной температуры, выжигающие своими скупыми строками жестокий и неизгладимый след в душе. Марковский – великий поэт. Это не мнение. Это факт. Недоказуемый и неоспоримый.

Марковский творит, очень плохо сообразуясь со свойствами своего дарования. Знает он о себе мало, и поэтому сам очень часто задергивает тёмной шторой свои великие строки. Это совершается непроизвольно, он не чувствует момент нокаута… и пытается ещё бить по душе, и так уже потерявшей сознание от его строк. Причём, нередко наносит удары, более слабые, чем первый, уже пославший читателя в нокаут. Эффект обратный – он ослабляет впечатление, выводит читателя из состояния первоначального потрясения. Примеры? Пожалста:

* * *

Ветер. Снег. Светло и пусто.

Никого. Один. Так надо.

Юность, молодость, искусство,

всё – лишь промельк снегопада.

Хлопья падают так густо —

в трех шагах не видно сада…

Помнишь, у Марселя Пруста?

Или – у маркиза Сада?

Снегопад приводит в чувство,

он – как высшая награда…

Вполнакала светит люстра

в трех шагах от снегопада.

Если бы первая строфа была третьей! Хотя… нет, всё равно сложно. А так… ну, помню, помню я у Пруста! И у Сада помню… а ты сам, Боря, помнишь? И об том ли ты думаешь теперь и говоришь?

Хочешь сказать – суета?

Хочешь сказать – тщета наших полемик и предпочтений?

Хочешь сказать – пустота наших пререканий и неубедительных общностей, скука долгих разговоров ни о чём? Но первыми четырьмя строками ты уже сдвинул базальтовое надгробие экзистенции, дохнул неизбежностью в сердце, больно задел одиночество и отчаяние в душе. Одним апперкотом ты успел разбудить в читателе сознание до предельной остроты и заставить вновь потерять его от боли… от простой, как ушибленный дверной косяк, истины, которая никому не нова и никогда не стара: «Юность, молодость, искусство, И всё – лишь промельк снегопада». Даже больше, успел принять… признать, как приговор: «Ветер. Снег. Светло и пусто. // Никого. Один. Так надо». Это совершилось на четырёх строках.

И всё! Стоп! Больше ничего не надо… смертоносный промельк не предполагает ни сада, ни Де Сада, ни Пруста! Просто потому, что нет уже больше места внутри. Оно все занято беспощадным разверзанием судьбы поэта. Не трогай его! Кого? Сердце! Дай ему испить… избыть это сладкое страдание встречи с аскезой стиснутых строк, вместивших столько мучительной правды. Но жестокий бескомпромиссный мудрец вдруг обращается в наивного стихотворца. И вот появляется Марсель Пруст, и маркиз Де Сад, и прочие «те. де». Люстра в полнакала — всё это, Боря, красиво и очень было бы уместно, если б передо мной были просто хорошие стихи. Но передо мной не просто хорошие, передо мной великие стихи. Четыре строки почти библейской мощи. Если бы первая строфа стала третьей… если бы! Это Марковский. Он конкретен, как «прямой – в голову», и абсолютно не стратегичен, не сценарен… как Тайсон на ринге. Ну, что это в самом деле за шоу, которое длится 28 секунд? Марковский, я бы сказал, частенько – антидраматургичен. Верней драматургичен наоборот. Как средневековые китайцы, которые могли написать хронику очередной локальной войны о пяти сотнях страниц, в которой на первой странице телеграфно сообщалось, что в таком-то году произошло такое-то сражение между теми-то и этими-то, что победу одержали те, а поражение потерпели эти, что по ходу битвы было сожжено такое-то количество боевых укреплений, погибло столько-то и столько-то народу с той и другой стороны. А потом они на оставшихся четырехстах девяноста девяти страницах, начисто лишив повествование интриги, подробнейшим образом описывали, как именно начиналось, как развивалось, с какими временными перевесами проходило и каким образом завершилось это сражение. Что тут скажешь – китайцы. То, что делает Марковский во второй и третьей et cetera строфах многих своих стихов – это определенно что-то китайское, то есть, полезное китайцам, но ослабляющее натяжение поэтической тетивы русского стиха.

Тем не менее, ангел поэзии, порой, благосклонен к Борису Марковскому, и поэтому мы имеем фантастические стихи… абсолютно сложившиеся, – не им сложенные, он не умеет слагать, только творить, – высшей силой охраненные от читательского разочарования. Примеры? Пожалста!

* * *

Мы завершаем жизни круг,

глядим по сторонам тоскливо

и говорим себе: «А вдруг?»,

и в небо смотрим боязливо.

Никто не хочет нам помочь:

мы все умрем через мгновенье…

Я б не роптал на провиденье —

когда б не тьма, когда б не ночь,

когда б не страх исчезновенья.

Драматургия этого стиха, его эстетическая стратегия – безошибочны. Да слишком стремительно, да не для всех, да, почти ни для кого. Что делать – это Марковский! Его в полный рост может успеть воспринять только настежь отворённое и болезненно восприимчивое поэтическое чувство, потому что его стихи, – не рассказ о боли, а сама боль. Всего девять строк. Из унылой слякоти мелко моросящего сумеречного сознания: «Мы завершаем жизни круг, И глядим по сторонам тоскливо», – из продрогшего боязливого всхлипа: «А вдруг?» – неожиданно вырывается громкая и страшная (я не преувеличиваю, не сорю эпитетами – в стихах Марковского бывает страшно!) – повторяю, громкая и страшная прямота дерзкой констатации: «Никто не хочет нам помочь, И Мы все умрём через мгновенье…», как истерическая оплеуха по безглазому лицу вселенной, в которой всё так беспощадно глупо… в которой всё приговорено, все приговорены. Или как горький выкрик к Богу, почти что крестный вопль: «Боже Мой, Боже! для чего Ты Меня… нас оставил?». Это двустрочие… в нём – жуткое мужество признать, в нём – отчаянная решимость не лгать. Дорого стоит оно, дорого… – так дорого, что уже не просто понятны, не только простительны, но вызывают острое сострадание последующие депрессивные строки: «Я б не роптал на провиденье – И когда б не тьма, когда б не ночь, И когда б не страх исчезновенья», – этот великий и жалкий лепет поэтического оправданья.

Когда я читаю о Марковском, что он «возвращает нас к вечным вопросам»… что он «умеет говорить на вечные поэтические темы», что он открывает нам «забытые истины», у меня рот сводит оскоминой прокисшего «бла-бла-бла» мёртвой русской интеллигенции. Мёртвые хоронят своих вечных мертвецов… хоронят мелко и жалко. Ещё при жизни хоронят. И Бориса Марковского тоже готовы с любовью похоронить в тёплом пепелке собственного тления. А он чудовищно живой. Марковский – поэт апокалипсического накала. У него очень узкое пространство стояния в этом мире – несколько сантиметров над пропастью. Фолкнер сказал: «…я обнаружил, что моя собственная крошечная почтовая марка родной земли стоит того, чтобы писать о ней, что моей жизни не хватит, чтобы исчерпать эту тему». В почтовую марку пространства между ничтожеством жизни и ужасом исчезновенья умещается весь поэтический смысл Бориса Марковского. Представьте же, какой степени компрессии он достигает! Назад – невозможно, там лунная равнина пыльной, никчёмной жизни, заполненной до краёв и всё равно пустой, в «лучшем случае» – пошлячество интеллигентных «понимателей», добросовестных сторонних толкователей Иововых мук; вперёд – тоже невозможно, там ужас – там тьма, ночь, исчезновенье, страх которого выбивает из поэта то крики, – а что это, если не крик: «Никто не хочет нам помочь, И Мы все умрём через мгновенье…», то стиснутые страдальческие шепоты…

Примеры? Пожалста:

* * *

Каждый день одно и то же,

Трудно жить в краю чужом,

даже в зной – мороз по коже,

Точно в погребе сыром.

Дом уснул и дверь закрыта,

Как бы нам с тобой уснуть,

Даже если жизнь разбита,

Говори мне что-нибудь.

Что это, если не стиснутый шёпот страданья? Этот стих – один из счастливых случаев Марковского. Те две строчки, после которых дыхание сбивается и препинается способность всякого дальнейшего восприятия… те роковые две строчки здесь оказались последними, и, таким образом, весь стих сохранил стройную логику восхождения на плаху. Ступенька за ступенькой… их всего четыре. Он проходит их сквозь зубы… стиснуто, как Марковский. Потом – короткая остановка… хуже – смешная попытка отвернуться от очевидности, забыться в обыденном, прежде чем услышать внутри себя и, сдавшись, произнести вслух страшные слова: «Даже если жизнь разбита, // Говори мне что-нибудь».

Марковский – мастер поэтического нокаута, впрочем, нередко он и жертва поэтического нокаута. Думаю, это связано с колоссальным темпераментом, который сжат самоконтролем и не отпускается на волю до тех пор, пока есть ещё внутри что-то, что способно его удерживать. Здесь зерно абсолютной ценности поэзии Марковского… она гарантированно вдохновенна. Его великие стихи не сочиняются в привычном смысле слова, их выбивает из него под колоссальным внутренним давлением. Безвдохновенные стихи у Марковского откровенно не получаются, они сразу видны как неудачи. У поэзии Марковского нет в запасе ничего, кроме искренности… никаких ухищрений мимикрии. Он не способен писать «типа стихи», «а ля стихи». Он не тот, который много умеет, он тот, который много может. Никакая, даже самая продвинутая рифмоплёт-акробатика и палиндром-алхимия ему не по силам – только стихи. Слишком высоки внутренние температуры его экзистенции. Он не умный поэт, он безумный поэт. Его мудрость безумна, и потому мудрость его страшная, она обладает убойной силой. Но тут кроется и опасность: когда наступает время стиха… когда Марковскому пришло время СКАЗАТЬ, он иногда сразу говорит столь духовно «громкое», столь душевно веское слово, что одной строкой отшибает способность дальнейшего чтения. Я уже двадцать лет ношу внутри его строчку: «Улыбнись – жизнь ушла безвозвратно…». Потребовались годы, чтобы преодолеть жуткий, темный и в то же время слабо мерцающий провал этой строки. Долгое время я вообще не мог без спазма в горле ни произносить, ни даже думать эту строку, потому что… нет, не буду… – это или не надо или бесполезно объяснять. Однако, постепенно отпустила страшная подавляющая сила первой строки, я сжился с ней, она стала частью меня, внутренней принадлежностью моей жизни. Тогда только и возникла способность принять, воспринять весь стих. Не стал я рассматривать разноцветные пятна, загорающиеся сами собою над тихой рекой, в моём ассоциативном багаже такие пятна отсутствуют. Просто поверил Марковскому. Зато я встретился с давним знакомым – абсолютно точно схваченным тревожащим ощущением, что среди безвестности ночи и ты безвестен, ты – не отсюда или не только отсюда, но ещё откуда-то… то есть, в точности как он сказал:

«Эта ночь, как и ты – ниоткуда…»

Но истинно смирил и отворил душу мою свет от звезды. Мне открылось, чем странно мерцал тёмный провал, стало ясно, почему «улыбнись…», чем не окончательна тьма той первой, казалось, убийственной, строки. Тем, что свет, дошедший до нас через тысячи лет, когда уже давно взорвалось и погасло тело, его славшее, с ним простившееся, был когда-то светом живой звезды, как и жизнь была нашей, пока не прошла.

* * *

Улыбнись – жизнь ушла безвозвратно.

Чуть помедли над тихой рекой.

Посмотри: разноцветные пятна

загораются сами собой.

Эта ночь, как и ты – ниоткуда.

Этот млечный, чуть брезжащий свет

от звезды – разве это не чудо?

Через тысячи, тысячи лет.

Жизнь ушла.

Она ушла безвозвратно… да, друг!

Но улыбнись! Не в никуда ушла.

Она ушла куда-то, она достигнет каких-то других берегов, а, значит, ещё будет светить кому-нибудь через тысячи… тысячи безвестных лет.

Невыразимо тяжкое осознание.

Невыразимо грустное утешение.

Невыразимо мучительная даль, чуть брезжащая предугаданным чудом.

Внутренний слух слышит эти строки, словно раздающиеся из космоса. Как будто это Бог говорит с человеком, вразумляет, утешает. Я не смущён этой моей патетикой, нет… хотя пошлый обыватель внутри меня со страху поджал ушки.

Всё в восьми строках.

Борис Марковский.

Это, может быть, самый восхитительный его стих.

Беспощадный панчер умудрился послать читателя в аут первой строкой… и оживить, вернуть в сознание, граничащее с просветлением, последними двумя с половиной строками. Но возмутительно – ас большими поэтами всегда так – что он ничего этого не планировал. Так встали звёзды. Так с ним произошло. Ангел поэзии отверз уста поэта, подарил панчеру идеальной формы кварцевый шар – редкое вознаграждение совершенством за минутный провал, за вдохновение отчаянием.

Мораль (а как же без!..)

«В России романсы только извозчики не пишут!» – вот не проверял, точно ли бросил Николай Рубинштейн эту фразочку Чайковскому, но фраза уместная.

Сегодня в России стихи пишут практически только извозчики.

С тех пор, как теория стиха успешно обгоняет его практику, а метареализм можно по настроению дешифровать как метафизический, либо метафорический – (это ж как удобно! все извозчики враз сделались загадочные!..), с тех пор, как обильная слюна концептуализма, («аналитическая позиция» – О, ужас… ужасе… ужассс!) регулярно выделяется «лучшими представителями» вдобавок ко всему мутному, что уже выдавлено из делёз постмодернистской секреции, с тех пор… ой, а там же ещё метаметафора где-то мыкается, спотыкаясь о туда-и-обратно-палиндромы («авангардная поэзия, требующая, как бы, нового слуха…» – ай-ай-ай… «как бы нового»… и что у нас с ушами?!) с тех пор, как… эээээээ… забыл, что хотел сказать, – одним словом, извозчики.

Так я вас спрашиваю: Борис Марковский пишет стихи?

Нет, не стихи.

Марковский пишет другие стихи.

Совсем другие стихи.

Пишет мало.

Пишет с неудачами, которых больше, с удачами, которых меньше, но тем они дороже. С редкими шедеврами, прочитав которые думаешь умиротворённо: «а вот после этого мог бы больше ничего и не писать!»

Его лучшие стихи обречены на жизнь, обречены ударять прямо в сердце при каждой встрече. Стихи Марковского останутся жизнью и тогда, когда продвинутые извозчики займут свои классифицированные места в склепах энциклопедий.

Вечная проблема живых и мертвых: мало кому известные, но живые; известные всем, но мёртвые. Они не договорятся, не поймут друг друга… да просто экзистенциально не встретятся.

А нас живых всегда несколько – он да я. Да ещё, может быть, один… много – двое живут где-ньть глухо. Ну ладно, об них напишут потом.

Ки.

А я вот не могу молчать и потому пишу о Борисе Марковском.

2011 год, Верона

Похороны по-итальянски

(Этюд на смерть Марчелло Мастроянни)

Марчелло Мастроянни умер.

Капитолийский фонтан льёт негорькие слёзы над закрытым гробом, в котором тело великого актёра в последний раз незримо присутствует в отечестве, прежде чем навсегда исчезнуть в ласковой земле Италии.

Марчелло Мастроянни умер? Я закрываю глаза и с простотой кинематографической очевидности вхожу во всё то, чего нет нигде на карте предметного мира, но что навечно сделалось «землёй нетленной» Мастроянни, осенённое его волшебной непосредственностью, обаянием… его незабываемо прекрасным, уже никогда неповторимым лицом.

Так кто ж это умер?

«Бель Антонио» – отпетый волокита, столь сильно полюбивший свою молодую жену, что потерял мужскую способность овладеть ею? Или тоскливый болван «Фэфэ», барон Фердинандо Чефалу, упрямо сооружавший свой «развод по-итальянски», фанатично освобождавший свою жизнь от ненавистной супруги ради ангелоликой Стефании Сандрелли, которая уже в час новобрачия протягивает кокетливую ножку ближайшей подвернувшейся измене. Или «дон Домэ» – Доменико Сориано – столь безоговорочно владевший униженной судьбой своей Филумены, что и не заметил, как сделался пленником «брака по-итальянски»?

Нет… правда, кто ж всё-таки умер: журналист Марчелло или Марчелло-пилот? Тот, первый, нежный и бесхарактерный, захлёбывавшийся и захлебнувшийся в благовонных болотах «Сладкой жизни», или этот, второй, зрело пестовавший свою алчную животность и принявший смехотворную и жуткую смерть среди соблазнов «Большой жратвы»?

А может быть, умер Гуидо Ансельми – киноавтопортрет Федерико Феллини? Или это сам Феллини ещё раз умер в том, которого именовал своим альтер эго, умер, заблудившись в духовном безволии, задохнувшись в недоверии Богу, так и не сумев отыскать утраченную интонацию своей гениальной творческой молодости?

Когда-то великие актёры потрясали подмостки титанизмом страстей, ужасами преступлений и пропастями падений великих грешников. Сегодня можно быть великим выразителем жизни и смерти среднего человека. Таков был Мастроянни. Он мог быть раздражителен, но он не знал настоящей ярости. Его героев часто отличало упрямство, но никогда не подлинная сила. Он был влюбчив и хрупок, нежен до прозрачности. Им всегда владели сильные женщины. Его неотразимые глаза выражали иронию и растерянность. Он не знал… он был тот, который не знает. Лань хрупкости жила в нём трепетной и тревожной жизнью беззлобного, уязвимого существа. Его актёрская техника была так же неуловима, как неуловим ветер от крыльев бабочки. Он говорил, что любит играть, но игры его не заметить и самому пристальному оку. Его чувство меры было абсолютным. Хочется сказать – чрезмерным, но я понимаю, что было оно не чрезмерным, а именно абсолютным. Безукоризненное чувство меры среднего человека. Мастроянни имел органическое, прирождённое знание меры человека середины. Он был бесконечно незауряден в выражении заурядности. Ему невозможно было не сострадать. Его героев нельзя не любить. И вчера… и сегодня… и завтра.

Я открываю глаза, отсекая «вчера» и «завтра», оставаясь в мучительном «сегодня»… в болезненной суете слёз и прощаний, первых слов о Марчелло… первых посмертных слов. О нём говорят как о человеке удивительной прелести, мягкости и простоты. Его вспоминают как преданного друга, доброго собеседника, весёлого сотрапезника. Его называют безукоризненным партнёром, совершенным мастером кинематографического ансамбля. С ним прощаются так, как в России прощаются только с тиранами. К его гробу идут на последнюю встречу… на последнее приношение любви и горечи утраты.

Он умер в своей парижской квартире, и потому отпевали его в Сен-Сюльпис. У церкви – толпа. За гробом – заплаканная Катрин Денёв и их уже взрослая дочь – их, Катрин и Марчелло.

Нет… она никогда не была его женой.

Да, у них был роман.

Это так похоже на Марчелло! На его героев. Он был просто человек… хрупкий и слабый. Был он грешен – весело, самоиронично грешен в жизни и в кино. Как любит наше время иронию! Как хорошо научилось оно защищаться иронией от душевных мук, от укоров совести… от нравственных долженствований! Как «удобно» склеиваются скотчем иронии трещины разломов, как «удачно» поправляются непоправимости!

Мелькает лицо постаревшего Мишеля Пикколи, бледное, отвердевшее от сдерживаемой боли. Когда-то они вместе с Марчелло прошли через ад Марко Феррери, может быть, самого страшного и глубокого разоблачителя мира, в котором ирония победила веру. Герои Пикколи и Мастроянни – Мишель и Марчелло – вместе вошли в тихий ужас «Большой жратвы» с иронической улыбкой знающих, что исхода из иронии не существует… вошли, не собираясь его искать, вошли, чтобы принять смерть в добровольно избранном обжорстве. Тогда, как и теперь, Марчелло умер первым, и Мишелю пришлось обнаружить его окоченевшее тело с застывшим на лице беспомощным и глупым выражением в глупом и беспомощном «Бугатти», так воспалявшем человеческие слабости этого вечно производившего шум сангвиника. Мишель выл… по-звериному выл, прижимаясь к мёртвому Марчелло, словно умоляя его отменить приговор себе… им всем.

А теперь он смущённо мнётся на ступенях Сен-Сюльпис, готовый то ли улыбнуться, то ли расплакаться. Теперь Мишель Пикколи хоронит Марчелло Мастроянни, хоронит по-настоящему, хоронит в мире, в котором ирония «победила» веру. И потому он точно не знает, уместно ли плакать.

Похороны по-французски?

Французская панихида к похоронам по-итальянски?

Или просто прощание по-европейски?

Живя в Италии, я очень сблизился с Мастроянни. Я, наконец, услышал его подлинный голос, его обворожительную речь, которую прежде заглушал русский дубляж. Я впервые увидел многие из важнейших его фильмов: «Бель Антонио», «Большая жратва», «Город женщин», «Сука» – и ещё много, много других, которые теперь и не припомню по названиям. Да мудрено ж и упомнить! Сто шестьдесят ролей сыграл в кино Марчелло Мастроянни. Я видел его позднего и совсем позднего… постаревшего и старого… усталого, грустного, испуганного близостью смерти. Он всё играл и играл, и это был, как будто бы, один и тот же образ, бесконечный в разнообразии оттенков образ обыкновенного человека. Даже Гуидо Ансельми, знаменитый кинорежиссёр, кинематографическое саморазоблачение Феллини, получился у Мастроянни заурядным человеком с заурядной проблематикой опустошенности, с удручающей банальностью сексуальных фиксаций, с ряской избалованности в потухших глазах. И его тоска по прошлому – спасительное убежище от демона несостоятельности – тоже среднестатистическая черта среднего человека. Своего заурядного среднего человека Мастроянни воплощал с такой заботливостью и нежностью, с таким вниманием и сочувствием к рядовым мелочам рядовой повседневности, как будто говорил: «Всё это не мелочи! Всё это живой и страдающий человек! Да… не слишком ярок, да, не герой, но как трудно жить долгой и скучной жизнью негероя! Как это нуждается в понимании и сочувствии!» Обаянию его персонажей нельзя не поддаться, хотя они нередко раздражают, даже вызывают презрение. Нет, презрения не вызывают! Ими нельзя не заболеть, потому что они согреты любовью и сочувствием…

Я много раз видел Мастроянни в обстановке студии. Я слышал его интервью. Он всегда был доброжелателен, даже ласков, слегка лукавил, но прозрачно… слегка иронил, но его выдавали глаза. В этих глазах обитала та самая лань хрупкости, уже почуявшая холод жизненного тупика. Глядя в эти глаза, я часто плакал. Так были они полны выраженья, так кричали трагическую правду, что уже и не очень разборчиво звучали иронические слова о жизни, которая «всё-таки прекрасна», о старости, которая «не так уж и страшна, в конце концов», хоть и неизбежна, об актёре, который вне света юпитеров – всего лишь «piccolo borgese» (маленький обыватель). Последние интервью Мастроянни – потрясающий документ человеческой правды, правды глаз… правды боли и испуга, перед которыми пасует ирония во всех её «изяществах».

Феллиниевский «Джинджер и Фред» – вот фильм о глазах Мастроянни, об искупительной страдальческой правде человеческих глаз. Об этом фильме надо особо, потому что здесь, как нигде прежде, Феллини совершил покаяние. Он произнёс это покаяние глазами Мастроянни, испуганными, мучительными, больными в «осиянии» тёмных кругов. Что Мастроянни понял и выразил это важнейшее духовное признание честного и сломленного художника, меня нисколько не удивило. Я уже говорил – Мастроянни был умудрён безошибочной мудростью среднего человека. А любой художник, даже гениальный, вне света юпитеров, вне пределов съёмочной площадки, на краю жизни – всего лишь маленький обыватель («piccolo borgese»). Интуитивно Марчелло знал всё об этом мягком существе, негерое, – не антигерое, а именно негерое, – человеке незлобном, но слабом, съеденном иронией, сознающим абсурдность своего неуместного лицедейства, но продолжающем упорно держаться за давно истлевший танец. Марчелло танцует и говорит, смеётся и молчит, но глаза его Фреда – этого человека чечетки – болят хронической болью застарелого разочарования, болью давно проигранной борьбы за самооправдание. И рядом с ним, рядом с Феллини-Фредом – его совесть, его вечный укор и прощение, его любовь, его ангел – Джинджер, Джульетта Мазина. В финале фильма «Джинджер и Фред» есть символ, неприметно заложенный Феллини в ткань картины, и изъявляющий себя лишь мгновенным, острым касанием души. Когда Фред и Джинджер прощаются на вокзале, полные горечи от своей явной сценической устарелости и неуместности, полные тревоги, что прощаются навсегда, когда они целуются и расстаются, когда Фред с тоской глядит вслед удаляющейся Джинджер, а потом, вдруг, зовёт её… зовёт настоящим её именем: «Амелия, Амелия!» – тогда, обернувшись и послав ему улыбку, Джинджер делает некий загадочный и что-то напоминающий жест… жест, от которого в моих глазах и в глазах Мастроянни почему-то заводятся слёзы. Что значит этот жест… что значил он? Как будто маленькая женщина изобразила горниста, вскинувшего трубу, или сделала позу сценического комплимента. О, если б жизнь так же мгновенно опознавала наши призвания, как опознаёт душа укоры совести!!! Эта маленькая женщина, эта кукольная Джинджер, эта добрая Амелия, эта преданная Джульетта… – это была Джельсомина! Да-да, та девочка-подросток из давнего и самого лучшего фильма Федерико Феллини «Дорога». Она всегда была Джельсоминой – придурковатой святой девочкой, трубившей в горн. И жизнь всегда знала, что истинное призвание было в ней, в этой девочке с горном… в её доверчивой улыбке и несгибаемой воле верить и любить.

Туда… туда надо было идти! Хотя куда? На этот зов, на этот свет! Но куда ещё дальше, чем «Дорога»? Сподобиться участи отчаянно рыдающего Дзампано, который всё-таки нашел своего Бога, а не просто красиво скучать, как Гуидо Ансельми, которого во тьме исчерпанности пожрала ирония? Туда надо было идти – он знал это. Самое трудное – пойти туда, не знаю куда. Это знали оба – и Федерико Феллини и Марчелло Мастроянни. Оба знали и оба не пошли… – Европа не предполагает путей «туда, не знаю куда», все европейские пути уже проторены. Оба остались негероями своего европейского времени: кинохудожник замечательного дара, растерянно наблюдавший собственное падение с однажды достигнутой духовной высоты, и актёр поразительного таланта и неотразимого обаяния, слишком умевший быть ироничным, невзыскательным к слабости своих героев, к слабостям окружавших его людей, к духовной посредственности своей эпохи.

Ах, Марчелло, Марчелло!

Ты так любил людей, так сострадал им, так понимал их трудности, так щадил их слабости. Иронией ты хотел облегчить непосильное бремя духовного требования. Им? Или себе? Себе… или своей эпохе? Да нет, ты не хотел, просто так получилось.

И вот они пришли к твоему гробу, пришли проститься с тобой. Пришли зрители, полные благодарности и восхищения, пришли друзья и близкие, ещё чувствующие на себе дуновение твоей неподражаемой лёгкости, твоей простоты и сердечности. Пришли коллеги, с которыми ты встречался и жил в волшебном мире кинореальности, с которыми ругался и смеялся, строил планы несбыточной киножизни в обманном свете киноюпитеров. Пришли просто зеваки… пришли на мягкий призывный шорох твоего имени. Все они пришли на Капитолий, где у негромкого фонтана стоит закрытый гроб. Они пришли, потому что ты умер, Марчелло! Они пришли к тихой правде твоей смерти, сказать, что это неправда, что смерть недопустима и неприемлема, что согласиться со смертью человека невозможно, нельзя. Они пришли сказать, что отказываются принять твою смерть, отказываются жить дальше без всего того, что было и стало тобой. Но почему ж тогда они не говорят это? Почему глаза плачут, а губы произносят постыдные пошлости о том, что ты в последней своей театральной роли говорил, что хотел бы умереть на Рождество, и что вот уже почти Рождество, так что, вроде бы, даже и удачно… что ты не любил слёзы и был оптимистом, а потому и в прощание тебе прозвучит не реквием, а весёлая мелодия Нино Рота.

Они не верят в Бога, Марчелло? Они смирились с всевластием смерти? Они не надеются встретиться с тобой, потому что не ждут Воскресенья? Так расплющены страхом смерти, что легко протискивают себя под рухнувший камень твоей кончины, не ощутив удара, не признаваясь себе, что на них обрушилось непоправимое? Они научились обманывать себя? Они себя щадят? Потеряв Бога, они обрели спасение самообмана? А, может быть, это моё собственное маловерие? Может быть, всё наоборот, а я не понимаю, не чувствую? Может быть, эти люди, дети последней претендующей на величие христианской страны, так непогрешимо веруют в неизбежность Воскресения и вечную жизнь, что не имеют мотива отчаиваться? Господи, сколько вопросов!

Моника Витти срывающимся голосом лепечет, что ты – ей мнится – где-то рядом, что ты просто встал и вышел… что… что… тебя ей будет страшно не хватать. Но она молчит о том, что в этом мире вы уже никогда не встретитесь… молчит и о грядущей встрече. Не верит… она не верит в грядущую встречу. Или верит так свято, что и говорить незачем?

Заплаканная София Лорен сравнивает твою смерть с кончиной своей матери, но тут же добавляет, что смертью твоей перевернула важную страницу своей жизни.

Они не верят, так мне кажется. Не верят в бессмертие, и потому ужас смерти непосилен для них. Они молчат. Они говорят не то. Они лгут в утешенье… себе. Но ведь и ты, Марчелло, щадил их! Ты так долго и старательно щадил их слабость, что они и сами теперь могут только щадить свою слабость… только иметь слабость, только поспешно шарить в дырявых карманах души ещё хоть горсточку анестезирующего пепла иронии. В них нет мужества открыто стоять под смертной тяготой мира, потому что у них нет Бога. У них не осталось ничего кроме мира, ничего кроме минутной жизни под дамокловым мечом неумолимой смерти, власть которой они окончательно признали. Где нету веры в бессмертие, там не собрать сил на реквием, ведь реквием – это не только томительная «Лакримоза» («День слёз, день стенаний…»), но и «Кирие» («Господи, помилуй…»), и «Туба мирум» («Смерть поражена…»). Реквием – это молитва к Богу и надежда на Бога, это бесстрашие смерти. Но они не знают бесстрашия смерти. Они не верят в божественную силу воскрешать, только в абсолютную силу смерти убивать. И потому они хотят похоронить тебя, Марчелло, «сэнса рэторика», «дискретамэнтэ…» (без пафоса, скромненько…). Всё стало им риторика – все слова о непоправимости смерти, о непоправимости мира, в котором властвует смерть, все мольбы о спасении, все воззвания к Царствию Божию, да прийдет оно. Не стало у них Бога, и не верят они, что прийдет Царствие Его, а потому и говорить об этом считают ненужной риторикой. Они верят только в то, что видят глазами, а видят только смерть. Смерть и есть их верховный жестокий бог, столь верховный и столь жестокий, что даже имя его произносить они не решаются, даже сокрушаться о судьбе своей не смеют. Они научились иронически жить под смертным игом, благословляя тирана за временную поблажку, за краткую отсрочку жизнью.

И вот они берут твой гроб, Марчелло, и несут его прочь с Капитолия под веселую мелодию Нино Рота. Они идут, стоят, говорят, молчат, половинчатые и растерянные, захлебнувшиеся собственной иронией, застрявшие в горле собственного тихого ужаса, который ни изречь, ни проглотить.

Когда-то прекрасный Антонио, одно из лучших экранных созданий Марчелло Мастроянни, тихо плакал о мире, который благословляет ослиную похоть, если она консумирует брак и даёт потомство, но не может простить мужчине осенившую его девственность любви. Через много-много лет Феллини плакал глазами Фреда-Мастроянни о том, что не спас в себе Джельсомину.

Оба плакали.

Слишком тихо плакали.

Слишком мирно и непротестующе.

Слишком щадя себя и духовную посредственность эпохи, которая «победила» веру иронией, которой смерть – не трагедия, в которую на похоронах не происходит ничего особенного, которая сопроводит последний земной путь Марчелло Мастроянни не реквиемом, а весёлой песенкой Нино Рота.

1996 год, Верона

Русский человек как европеец

И мы войдем вдвоем в высокий древний дом,

Где временем уют отполирован,

Где аромат цветов – изысканным вином.

Где смутной амброй воздух околдован

Ш. Бодлер, перевод И. Озеровой.

В связи с годовщиной Чаадаева прочитал эссе Осипа Мандельштама «Пётр Чаадаев». Захотелось продолжить косвенный диалог с ним, рассмотрев некую основоположную русскую черту Чаадаева.

Первое чувство по прочтении эссе Мандельштама: «Какой блестящий мыслитель! Какая обворожительная дерзость философической догадки и метафизической разгадки!» Потом возникло ощущение, что начинает он с явного преувеличения, если не ошибки: «След, оставленный Чаадаевым в сознании русского общества, – такой глубокий и неизгладимый, что невольно возникает вопрос: уж не алмазом ли проведен он по стеклу?» (О.М.). Да где ж глубокий-то? А, может, как раз, именно глубокий? Так глубок, что неощутим? Нет, возможно, в русском обществе образца 1915 года и ощущался чаадаевский след. Но, думается, значительно более глубокие и ощутимые «порезы» оставили на ментальном теле русской интеллигенции Достоевский и Толстой, колоссальные художники и колоссальные повредители хилой русско-интеллигентской ментальности (об этом с жестокой точностью сказал Н. А. Бердяев в «Духах русской революции»). Думаю, и тогда и уж точно в красном аду русского XX века, Чаадаев сказался мало, остался почти вовсе не услышан, и почти совершенно не оценен. Да и мог ли быть: «В младенческой стране, стране полуживой материи и полумертвого духа, где седая антиномия косной глыбы и организующей идеи была почти неизвестна»? (О. М.) Будь он услышан, а паче, понят – не имела бы современная Россия нынешнее лицо. Нет, не пришёлся Чаадаев России. И уж если о неизгладимом следе, – то это украденный покой самодовольства. Навсегда лишил покоя этот отступник России её лучшую, самую малочисленную, истинно мыслящую элиту. Кого-то он всё-таки оставил с задней мыслью. И вот через эту досадную мысль, обкраденный покоем русский из самых лучших, наивный и мудрый Осип Мандельштам, нашёл, возможно, единственное оправдание русскому духу и России: «Чаадаев знаменует собой новое, углубленное понимание народности, как высшего расцвета личности, и – России, как источника абсолютной нравственной свободы» (О. М.).

Народность, как высший расцвет личности? Абсолютная нравственная свобода?

В России? Дикий парадокс, когда речь идёт об исконной и закоренелой «стране рабов, стране господ», где и мундиры-то по сей день «голубые». И всё они те же, и всё они там же. Так как же? Как может это быть? А очень просто, как всегда в России – дико и само с собою несопоставимо, почти как во Троице Святой – нераздельно и неслиянно.

Западные люди – это люди истории, люди традиции. Тысячелетний папа в паланкине, отшлифованность исторических форм, римские руины, – как паспорт породистого пса, удостоверяющие его привитость от чумки и прочих расовых недугов, генетическую обеспеченность античной красотой и римским правом. Русские не могут и уже никогда не смогут этим стать и быть.

Искренне считая себя европейцами, русские европейцами не являются. Мандельштам недооценил – русские не выброшены из европейской истории, они в неё не вброшены. Они не прошли плотных слоёв европейской исторической атмосферы и не дышат воздухом истории, им традиции и историзм жизни нипочём! Они дышат страшным воздухом космоса, воздухом отрицательных температур, у них внутри хаос расплющенности космическими давлениями бесчеловечного азиатского деспотизма и разорванность космическим вакуумом исторической бесформенности. «Но разве не удивительное зрелище эта «истина», которая со всех сторон, как неким хаосом, окружена чуждой и странной «родиной»?» (О. М.). Странной? Страшной, наверно, хотел сказать Мандельштам. Постеснялся. Ещё бы не удивительное! Россия удивительное зрелище! Так и тянет, порой, перегнуть через мат: ну, бл… ты и удивительное же, язви твою в корень, зрелище!., хотя общественно-историческая практика (критерий истинности наших знаний!) показывает, что удивляться и перегибать лучше издали, на почтительном т. ск. расстоянии.

Потому что:

В краю чудес, в краю живых растений,

Несовершенной мудростью дыша,

Зачем ты просишь новых впечатлений

И новых бурь, пытливая душа?

Не обольщайся призраком покоя:

Бывает жизнь обманчива на вид…

(Заболоцкий)

Ещё и как обманчива бывает жизнь в этом удивительном месте! Новые бури, новые впечатления? Осторожно с этим «краем чудес», а то, не ровён час – «живые растения»…

Кажется, никто так не близок, как Россия, к состоянию потерянности, и не даёт так остро, как Россия, ощущения, что нечего терять. Они умирают с леденящей душу легкостью и выживают там, где наверняка не выживет человек европейский, человек исторический, человек понятной и усвоенной традиции, человек дисциплинированный и смиренный, человек отточенных временем и накопленных в полезный скарб рациональных форм и вразумительных норм, человек, которому есть, что терять, ибо жилище его – это «высокий древний дом, где временем уют отполирован».

Знал ли Мандельштам тройную дихотомию Бердяева: «Француз – догматик или скептик, догматик на положительном полюсе своей мысли и скептик на отрицательном полюсе. Немец – мистик или критицист, мистик на положительном полюсе и критицист на отрицательном. Русский же – апокалиптик или нигилист, апокалиптик на положительном полюсе и нигилист на отрицательном полюсе». Скорее всего, знал, а если и не знал, то прошёл совсем рядом.

1. Европеец-догматик – это сама историческая нормативность. Догматик не сомневается, он устойчив, он верит в догмы и действует. Скепсис мало энергетичен, и не слишком разрушителен. Скептик сомневается, но он далёк от намерений ломать историю. Скептик историчен.

2. Не выпадает из истории и европеец-критицист, поскольку его критицизм в принципе культурен и историчен. Критицист оттого и настроен критически, что не имеет удовлетворения исторической актуальностью и устремляется к более совершенному историческому будущему. Даже мистик, созерцающий иные реальности, в конце концов, – сознательный башмачник (Якоб Бёме), то есть, трезвый и дисциплинированный исторический человек, знающий своё место и сознающий власть необходимости.

3. Нигилист, – русский отрицательный полюс, – отвергает осознанность и не признаёт никакие необходимости. Он срывает любой процесс: культурный, социальный, художественный… – одним словом, всякий исторический процесс. От него родится авангард. Черный квадрат. Нигилист антиисторичен и даже бесчеловечен, ему ничего и никого не жаль.

4. Но и положительный русский полюс – апокалиптика – принципиально антиисторичен, то есть, по сути – отрицателен. Апокалиптиком и может стать лишь тот, кто не был помещён (вброшен) в историю. Апокалиптик антиэволю-ционен и гиперреволюционен из сострадания (Гамлет: «Из жалости я должен быть суровым!..»). Апокалиптик склонен требовать уничтожения всего несовершенного и промежуточного – то есть истории – ради немедленного наступления Царства Божия. Из неукротимой страсти к абсолютной богочеловечности, он не допускает ничего срединно-человеческого, ничего смягчающего и щадящего, не предполагает ничего постепенного, ничего pro crastinum, то есть, в конце концов, отрицает любую человечность, поскольку всякая человечность относительна во времени мира и эволюциях его исторических форм. Русский апокалиптик устрашающе подобен русскому нигилисту, а нередко и оборачивается нигилистом. Антиисторизм всеотрицающего апокалиптического верха в России естественно смыкается с антиисторизмом всеотрицающего нигилистического низа. Весь мир насилья мы разрушим до основанья! «А зачем?» — следует на этот нигилистический лозунг критическая реплика человека западного. Но прост как угол многоквартирного дома апокалиптический ответ человека русского – «Затем!» Затем, что необходимы немедленная гибель насильственного мира и немедленное счастье всего человечества в царстве добра и справедливости.

Западный человек понимает, что в истории невозможен непосредственный переход от «был ничем» к «станет всем», что исторически это неизбежно вырождается в «кто был ничем, тот стал никем!». Западный человек – логик. Его альфа и омега – forza della ragione (сила разума). Осознанная необходимость эволюционных путей даёт западному человеку, – догматик он или скептик, критицист или даже мистик, – разумную ясность и разумную свободу, ограниченную пределами исторических форм. Западный человек есть человек истории, и потому он свободен относительно, умеренно, разумно. Человек истории свободен созидательно, ибо знает свои пределы, то есть оформлен сам и склонен придавать форму бесформенному миру.

Русский человек – не важно, апокалиптик он или нигилист, – отвергает осознание необходимостей. Сам Бердяев с предельно афористическим радикализмом констатировал: «Необходимость есть падшая свобода!» — но, как интеллектуал, он оставил этот радикализм в чертоге умозрения и эсхатологических упований. Вынужденное западничество Бердяева было признанием неизбежности эволюционных путей, осознанием необходимого пути истории, смысл которой он, впрочем, всё равно связывал исключительно с её концом и пришествием царства Божия (русская черта, апокалиптическая). Не нагруженный же религиозными смыслами русский человек, не апокалиптик-интеллектуал, а просто апокалиптик или просто нигилист, органически противится эволюциям, выламывается из любых исторических форм, не имеет и не может иметь чувства истории, как преемственного движения, поскольку никогда не имел устойчивого исторического бытия. Ему всякие исторические формы чужды, он изначально не вписан в историю, не приучен (не приручен) к истории, не воспитан историей. Он антиисторичен. И потому он свободен абсолютно, то есть, кошмарно… безумно. Русский человек свободен разрушительно с любых рациональных и культурных точек зрения, ибо индивидуально бесформен, не знает и не признаёт своих пределов, не склонен трудиться над приданием формы окружающему его миру. Он трудится из-под палки и злобно самоубийственно пьёт, мстя всему тому, с чем не имеет ни сил, ни терпения, ни осознанной необходимости справиться.

Но на вершинах самосознания – вершинах редчайших и стоящих бесконечно дорого – русский человек, одиночка и асоциал, имеет перед западным преимущество беспредельной свободы и открытости, ибо у него, русского апокалиптика, есть мечта о свободе абсолютной, т. е. невозможной, и из этой мечты он, русский, обретает реально неслыханную открытость, поистине всемирную отзывчивость. Умереть на баррикадах за справедливость? В 1848 году? На чьих баррикадах? За какую справедливость? Умереть абсолютно всечеловечно, совершенно безнационально: «Поляка убили!»[7]. Так способен умереть русский человек-апокалиптик, умереть антиисторически даже с точки зрения собственного этноса, которым в 1848 правит какой-нибудь «…плешивый щёголь, враг труда, нечаянно пригретый славой…» — не один, так другой, т. е. умереть антиисторически и антиэтнически.

«Только русский человек мог открыть этот Запад, который сгущеннее, конкретнее самого исторического Запада. Чаадаев именно по праву русского человека вступил на священную почву традиции, с которой он не был связан преемственностью. Туда, где всё – необходимость, где каждый камень, покрытый патиной времени, дремлет, замурованный в своде, Чаадаев принес нравственную свободу, дар русской земли, лучший цветок, ею взращенный. Эта свобода стоит величия, застывшего в архитектурных формах, она равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры, и я вижу, как папа, «этот старец, несомый в своем паланкине под балдахином, в своей тройной короне», приподнялся, чтобы приветствовать ее» (О. М.).

Орлиное зрение не обмануло великого Осипа! Только беспримерная дерзость внутренней свободы антиисторического русского человека и могла с восторгом и вдохновением, с поистине космическим аппетитом, проглотить устоявшийся и давно одряхлевший в разумной устроенности Запад, увидеть его с новой алчностью, как поле чудес несказанных, как край «святых камней», принять, как святыню, то, что для самого Запада давно уже не свято. Вот мысли одного из воспитателей и отравителей русского самосознания, Фёдора Достоевского, вложенные в уста Версилова: «Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия… О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!».

Да! Чем им самим. Потому что они рождаются среди чудес. Они думают, что весь мир подчиняется чистоте выверенных пропорций и строгости ордерных форм. Ведь Рим был везде! Они не видят чудес в чудесах. Они не ведают пустынь русского мира. Им в их маленькой под горлышко застроенной и аккуратно разграниченной Европе не придёт в голову, что «Последний кабак у заставы» может моргать окошками в заснеженное никуда. Причём не только во времена сердобольного Василия Перова.

А вот слова Ивана Карамазова: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище… вот что!.. Дорогие там лежат покойники, каждый камень под ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни, и плакать над ними, – в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более». Правда, что ли? Кладбище? Эх, Вань!., не путать бы тебе кроликов с зайцами, а кладбище с музеем. Ну, да что с них, с Карамазовых-то спросишь – «живые растения»!

Нет, не кладбище… нет, Иван! Музей! Великий музей великой истории, гипнотизирующий древностью, радиоактивный первой красотой, первой мыслью и первой поэзией христианского человечества… его бесконечный эстетический барометр. И только русские, сплющенные давлением лютой азиатчины, разорванные историческим вакуумом, в котором родились – ибо родились не в истории, и даже не на задворках, а вне истории… в антиисторическом космосе (-273 °C – такова примерно температура русского внеисторического контекста), только русские смогли прожевать, переварить, усвоить давно омертвевший Запад гигантским гладом неутолённой свободы, всеприемлющей, не стесняющейся никакого эклектизма, дающей динозавровым челюстям русского духа остаточный западный сок иссохшего в исторической нормативности, когда-то великого мира.

Объявленный Освальдом Шпенглером «Закат Европы» был закатом для Европы, но не для страшной свободы русского духовного радикализма. Россия не Европа. Войдя в Рим конца XIX – начала XX века… в Европу эпохи заката, русские ещё раз оживили омертвевшее, поклонились и возмутились. Поклонились ожившему для них собору сотворённой истории, в которой они не участвовали, и возмутились тем, что все творческие силы, весь религиозно-этический и эстетический пафос, всё духовное величие исторического мира оказалось недостаточным для Преображения. Христос распят, а мир, ужаснувшийся распятию бога, остался прежним. Чтобы сделать этот вывод, русские радикалы-апокалиптики заново оживили и пережили всё то, что для людей истории давно уже – культурно-историческая рутина. Не подлежащая дискуссиям, священная, но… рутина. Русские радикалы-апокалиптики на заре прошлого века ждали начала новой истории мира, да и до них уже бродили по Московии бредовые идеи о России – третьем Риме, о России – Новом Израиле.

Их было немного, русских радикалов-апокалиптиков, но они всё же успели сотворить самую глубокую и самую провокационную литературу, дерзая, как Толстой, клеймить ложное величие истории и огулом отрицать смысл любых исторических форм, призывая к простой бесструктурной жизни «одним миром»; они умудрились на фундаменте одной главы одного романа («Легенда о великом Инквизиторе») выстроить самую современную религиозную философию, которая не привилась и не могла привиться ни в России, ни на Западе. В России не могла, потому что одно безвременье сменилось другим, ещё более тёмным, где слабые исторические ростки умерли на корню, а новая история так и не началась. На Западе не могла, потому что он уже давно и точно знает, что конца истории не будет, что мир бесконечно конвульсирует и уродуется, но за экстремумами модернизма следует всего лишь ещё более убогий постмодерн. Русская свобода духа, одним из предельных выразителей которой на заре XIX века был Петр Чаадаев, эта невиданная и недопустимая свобода, способна отринуть Родину во имя Истины. Вспышкой этой свободы был «Сон смешного человека», разоблачающий всё человечество в том, что оно отвергло спасение и избрало грех перед лицом спасителя. Поздней та же апокалиптическая свобода звенела в возмущении молодого Николая Бердяева в Риме: к чему шедевры итальянского Ренессанса, раз мир всё равно не смог преобразиться?

А чего стоит хотя бы вот это, а ведь это уже русский XX век, Андрей Платонов, «Котлован»: «Отчего вы не чувствуете сущности? – спросил Вощев, обратясь в окно. – У вас ребенок живет, а вы ругаетесь – он же весь свет родился окончить».

«Отчего вы не чувствуете сущности?» – вот такой апокалиптический бред. А всё она, чудовищная, совершенно антиисторическая, ни с чем формально-фактическим не сообразующаяся, космическая (– 273 °C), но и с космосом, в котором ведь тоже всё невозможно, не сообразующаяся нравственная свобода русского человека. Платонов умел трансцендентную жуть вопроса прикрыть глуповато-комической формой официального запроса или заявления. Весь свет окончить, будто окончить текущий квартал. В дегенеративном от безграмотности совдепканцеляризме духовидец-апокалиптик, антиисторический человек, Андрей Платонов, расслышал простоту блаженных, или недорослей, или просто убогих, – одним словом, святых. Кого, скажите, тронет, кому может быть внятно сегодня, вчера или позавчера (я уж молчу о послезавтра!) это новое Благовещение: «У вас ребенок живет, а вы ругаетесь – он же весь свет родился окончить»? Только безумию, не потерявшему Бога, только беспредельной нравственной свободе, которой и мир не указ, может ещё быть внятен этот клинический, этот гениальный духовный бред.

Бред русского апокалиптического духа есть бред русской свободы, и этот бред ничего не меняет в порядке исторического мира. Но он открывает неведомые ёмкости индивидуальной души, а, значит, углубляет и душу мира. А ещё бред русской свободы обрекает Россию на бессрочную гибель, лишает самой возможности обрести нормальную человеческую жизнь, ибо жизнь нормальная «человеков разумных» есть жизнь историческая, жизнь смиренная и смирившаяся с осознанными необходимостями. Конечно, Вощев скоро вернётся к дому дорожного надзирателя, и конечно расскажет осмысленному ребёнку тайну жизни, какие ж могут быть сомнения? Разве может не знать эту тайну русский человек-апокалиптик, странник на дороге? А даже если и не знает, то точно знает, что тайна жизни есть. Это знает любой крепко выпивший огненной воды. В России на апокалиптической высоте цену тайне жизни знал Чаадаев, поэтому его апология Истины была бескомпромиссна: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведёт путь на небо» — так писал Петр Чаадаев. Это такой же гениальный духовный бред, как приведенный выше отрывок из платоновского «Котлована». И то и другое категорически неудобопредлагаемо и неудобоприемлемо ни в какие времена! Ни тогда, когда писалось, ни теперь, когда читается нами. Потому что и в те времена и в эти оно восприемлется умами историческими, а ногами уходит в доисторическое, головою же выпинается в постисторическое. Продукт русской нравственной свободы, великой русской апокалиптики, предельно духовен и предельно вне и анти-историчен. Он не имеет никакого отношения ни к жизни земной, ни к какому бы то ни было в ней устроению.

Не стоит думать, что Россия состоит из таких абсолютно свободных людей как Петр Чаадаев. О, отнюдь! Их единицы, и они делаются ненавистны своей Родине в тех редких случаях, когда она вообще способна их понять. «Лучше всего характеризовать мысль Чаадаева, как национально-синтетическую. Синтетическая народность не склоняет головы перед фактом национального самосознания, а возносится над ним в суверенной личности, самобытной, а потому национальной» (О. М.). Поди пойми, что хотел сказать этим русский поэт и лукавец, Осип Мандельштам! Но одно… чтоб там ни было, – именно за отказ склонить голову перед фактом отсутствующего национального самосознания Чаадаев должен был расплатиться «Апологией сумасшедшего». Невиданная нравственная свобода – эта снеговая вершина, на которую взошёл одинокий ум Чаадаева, – явление по глубинной сути русское, но залегающее гораздо глубже фактов и гораздо выше национального самосознания, – обеспечила Чаадаеву не только при жизни, но и после смерти одиночество и скрытое (а то и явное) недоброжелательство. Россия и русские, начиная от квадратноголовых царей и кончая яйцеголовыми профессиональными патриотами, не желают слышать о России и о себе то, что сказал о ней и о них Петр Чаадаев. Россия и Фридриха Горенштейна не желает слышать. Только его не желают слушать лет 30, а Чаадаева – уже два века. За своих гениев Россия платит страшную, непомерную цену! За высочайший проникнутый апокалиптикой аполлонизм[8] Чайковского, Рахманинова, молодого Скрябина, за сингулярность таких редчайших светоносных аполлонических личностей, как Чаадаев, Достоевский, Бердяев, Платонов, Мандельштам, Горенштейн, – Россия платит кошмаром тотального дионисийского нигилизма, завистливого, ничего не прощающего и склонного сравнять с землей всё, что над ней возвышается. Искушаемая тёмным буйством, бессмысленным и беспощадным, Россия и теперь остаётся там, где увидел её 200 лет назад Александр Сергеевич Пушкин: в диком барстве и тощем рабстве.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное Судьбой,

Здесь Барство дикое, без чувства, без

Закона Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь Рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого Владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея…

И надежды есть и склонности, но как питать их, чем их питать на русской почве?

Здесь «тягостный ярём до гроба все влекут…»

Пагубно русское пьянство – это универсальное лекарство и нигилизма и апокалиптики, от истории и необходимости в ней жить и действовать, от обязанности держать себя во внятных разумных формах, предписываемых историей. Русское пьянство в подоплёке совершенно атеистично. Оно есть отказ принять тяготу, понести крест. Здесь безнадежно лопается презерватив богоносности, который так старался натянуть Фёдор Михайлович Достоевский на гигантский вечно эрегированный и совершенно языческий фаллос русского дионисизма.

Ещё раз не поленимся повторить: «Только русский человек мог открыть этот Запад, который сгущеннее, конкретнее самого исторического Запада…» (О. М.). Да, это мы, русские XXI века, всё ещё открываем Запад и задыхаемся в его неимоверной гуманистической и эстетической густоте. Мы, дикие… вырвавшиеся из русской дикости, мы бесчеловечные, вырвавшиеся из бесчеловечия русской антиистории, мы дионисисты, – мы входим, нет… врываемся в совершившуюся историю Запада, «как маленькие черти в святилище, где сон и фимиам», чтобы пережить… нет, чтобы многократно, всю оставшуюся жизнь переживать это святилище, как величайшую сокровищницу лишь слабо ведомых нам культур, диковинной цивилизации и совершенно неведомого нам если не генетического человеколюбия, то очень хорошо воспитанного человекотерпения. Вот эта способность переживать «сон и фимиам» как открытие нового мира, вот это и есть дар русским от беспредельной русской нравственной свободы. И, воистину!.. – это свобода отринуть Россию, равно как и свобода воротиться в Россию. Равносвобода дерзновения. «Чаадаев именно по праву русского человека вступил на священную почву традиции, с которой он не был связан преемственностью» (О. М.).

Русский человек. Человек из России. Отравленный Россией. Раздавленный Россией. Заряженный Россией.

По слову Мандельштама: «… страна и народ уже оправдали себя, если они создали хоть одного совершенно свободного человека, который пожелал и сумел воспользоваться своей свободой» (О. М.). Свобода диагностики России, предпринятой Чаадаевым, беспрецедентна и почти немыслима для западного исторического человека. Кажется, только Гёте и Хёльдерлин ещё говорили немцам о немцах столь ужасные вещи, как Чаадаев – русским о русских. Исторический западный человек вполне рационально и наизусть знает свою правоту. Он пленён своей правотой, скован собственным рационализмом, собственной forza della ragione, является заложником своей правильности на очевидно разумном своём месте в разумно движущейся истории. Грустный «суд» Чаадаева над Россией стал ненавистен русским, но непреложен остаётся факт, что такой «суд» мог совершиться только из русской нравственной свободы[9]. Пусть даже и свободы одного «совершенно свободного человека, который пожелал и сумел воспользоваться своей свободой».

* * *

Особого внимания заслуживает последний пассаж Мандельштамова шедевра.

Привожу дословно: «Когда Борис Годунов, предвосхищая мысль Петра, отправил за границу русских молодых людей, ни один из них не вернулся. Они не вернулись по той простой причине, что нет пути обратно от бытия к небытию, что в душной Москве задохнулись бы вкусившие бессмертной весны неумирающего Рима. Но ведь и первые голуби не вернулись обратно в ковчег.

Чаадаев был первым русским, в самом деле, идейно, побывавшим на Западе и нашедшим дорогу обратно. Современники это инстинктивно чувствовали и страшно ценили присутствие среди них Чаадаева. На него могли показывать с суеверным уважением, как некогда на Данта: «Этот был там, он видел – и вернулся». А сколькие из нас духовно эмигрировали на Запад! Сколько среди нас – живущих в бессознательном раздвоении, чье тело здесь, а душа осталась там!

Чаадаев знаменует собой новое, углубленное понимание народности, как высшего расцвета личности, и – России, как источника абсолютной нравственной свободы.

Наделив нас внутренней свободой, Россия предоставляет нам выбор, и те, кто сделал этот выбор, – настоящие русские люди, куда бы они ни примкнули. Но горе тем, кто, покружив около родного гнезда, малодушно возвращается обратно!» (О. М.).

Тут либо волшебно и лукаво, либо совершенно вздорно-поэтически перепутано мудрое с наивным. Разве ж первые голуби (первый вообще был ворон!) не вернулись обратно в ковчег Ноя? Да нет, как раз первые и вторые вернулись, и третий вернулся голубок с масличным листом в клюве. Не вернулся последний… По невозвращенью его и понял Ной, что обнажилась и найдена, наконец, земля постпотопной жизни, что воды «гнева Божия» опали, вернув почву ногам и лапам твари земной. И вспомнив это, иначе, чем Мандельштаму, видится возвращение на родину Петра Чаадаева.

Правда твоя, Осип, что «нет пути обратно от бытия к небытию». Правда твоя, что «в душной Москве задохнулись бы вкусившие бессмертной весны неумирающего Рима».

И снова, правда твоя: «А сколькие из нас духовно эмигрировали на Запад! Сколько среди нас – живущих в бессознательном раздвоении, чье тело здесь, а душа осталась там!».

Так отчего ж всё-таки вернулся Пётр Чаадаев из бытия в небытие?

Почто предпочёл московскую задуху бессмертной весне неумирающего Рима?

И на что вернулся?

Чтоб быть ему тут же арестовану в подозренье? Чтоб быть ему объявлену сумасшедшим, да не просто, а получивши от полицейской держиморды диагноз: «по распоряжению правительства»? Чтоб быть посажену под унизительный лекарский надзор? Чтобы, посыпав голову пеплом «Апологии сумасшедшего», слабодушно пересматривать точку зрения – а «может быть, преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли?..». И после всех апологических раскаяний всё-таки играть с мыслью о самоубийстве, увидев, до какой степени всё тщетно в этой стране? Для этого вернулся? А не граница ль то была? Не предел ли той самой беспредельной нравственной свободы, с которой Чаадаев, по мнению Мандельштама, вошёл на Запад и которая вела его в его вещих (и как чудовищно сбывшихся!) пророчествах о России? А может, просто старые добрые близнецы ^Evog (Ксенос – чужой) и φόβος (Фобос – страх), сыграли свою стандартную злую шутку с дерзким мыслителем-радикалом, внеистори-ческим русским человеком-апокалиптиком, бесстрашно вошедшим в мир истории, в царство традиции, в край «святых камней», чтобы…

Чтобы что?..

Чтобы увидеть бытие и вернуться в небытие?

Или чтобы увидеть, что и среди «святых камней» совершившейся истории тоже нет истинного бытия, что и тысячелетний папа в паланкине тоже лишь ветхий муляж исторической древности?

Однако ж, какие очарования, ну… или утешения, сулило Чаадаеву возвращение к родному пепелищу? Знакомый с детства покров космической пыли и пепла, лежащий на этой стране? Привычная тьма и запах сырости родного подземелья? Удовлетворение трепетом современников: «Смотрите, он был там, где жизнь, и вернулся сюда, где её нет…»?

И вот теперь я спрашиваю тебя, Осип, хотя какие уж тут вопросы… одна риторика:

кто они, «сделавшие выбор настоящие русские люди, куда бы они ни примкнули»?

И кому горе?

И что такое родное гнездо?

И в чём нравственная свобода?

Ответы твои неявны, но более чем внятны и, желал ты того или нет, они образуют головокружительный нравственный – наоборот- безнравственности всякого национализма, аморализму всякого декретированного патриотизма.

Ответ 1: Абсолютная нравственная свобода, та свобода выбора, которую предоставляет Россия, не предполагает аргументов вроде: «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам!», как не предполагает она и аргументации в пользу сравнительных преимуществ зрелого исторического бытия.

Ответ 2: Сделавши выбор, признай избранное гнездо родным, признай… куда б ты ни примкнул!

Ответ 3: Горе тебе, если избрав приют по зову внутренней свободы, ты смог лишь покружить над ним и малодушно вернулся обратно, сдавшись на какую угодно милость: родного ли ковчега, даже если он – русское пепелище, или прельщений состоявшейся западной истории, даже если она – лишь хитиновый покров былого величия.

2006 год, Верона

Убийственный город

Сесть за стол и написать о Флоренции.

Вот просто так – сесть.

И написать.

Ну, бред же…

Даже вступление такое – бред, сама идея!..

Написать о Флоренции – дело немыслимое, невозможное, обречённое дело.

Чем убивает этот город?

Всем.

В нём нет блаженства и радости… нет тонкой гармонии малолюдных италийских городов, таких как Верона, Мантуя, Модена. В нём нет ничего снизошедшего, никаких следов почившей благодати. В нём всё вздымается ввысь, в яростный кипящий купол. В нём всё вздыблено… вздыблено от человеческого, от титанизма, от богоравенства.

От титанизма, претендующего на богоравенство.

Там люди были с Богом на «я».

Там всё вздымается и убивает.

Подъезжая к Флоренции, предчувствуешь обычную ласковую тоску. Тоску по прошлому, красота которого кажется девственной и недооцененной, только тебе доступной, да и тобою-то спасаемой лишь на мгновение нежного созерцания. И ты тоскуешь, ностальгически грустишь, а далёкий купол Санта Мария дель Фьоре лишь лёгкое трепетанье оживляет в груди. Сколько ж надо знать о тебе, Флоренция, чтобы, вступая, вступить, чтобы сказать таксисту, порывающемуся везти тебя ещё куда-то дальше: «Нет-нет… спасибо, вот здесь, пожалуйста!»

И это действительно здесь.

Оно здесь, и первая мысль твоя – о возрасте… О том, что тебе уже сорок пять, и что оно уже здесь… и больше не надо стремиться душой, не надо ничего фантазировать… – вот оно.

Когда-то давным-давно, когда я был обычным советским мальчиком… ну, не мальчиком – юношей, который знал наизусть, как и всякий обычный советский юноша, что ничего не будет никогда – в те времена, когда ничто и никогда можно было писать не только без знаков препинания, но и без интервала… просто – ничтоникогд а… – в те времена я сложил так:

Обнаженною грудью на камни твои,

Флоренция – «вечно цветущая»!

В садах твоих вилл поют соловьи.

Всё яростнее и гуще я

прорастаю сквозь мхи кампанилл,

липким плющом вызмеиваюсь

туда… в купола, в хороводы стропил,

и всё ещё не осмеливаюсь

навеки размаять линялый сон

длиной в двадцать зим и вёсен.

Кровавой цингою дёсен

на стиснутость обречён.

А теперь моя гостиница называется «Вилла азалий» и действительно представляет собой старую виллу, когда-то стоявшую на окраине Флоренции, а ныне утонувшую в расплыве городских черт.

И деревья в её парке такие старые, что в них, и правда, могут петь соловьи.

И солнечный вечер обращает к тебе незлые лица собора и кампаниллы.

Их мраморы свежи, теплы…

При всей своей колоссальности ни собор, ни Кампанилла не обрушиваются на тебя, но лишь тепло касаются своей каменной грудью твоей груди.

Они счастливы, им нет надобности ни на кого обрушиваться.

Они ещё не поняли, что состарились.

Они не состарились.

Они по-прежнему стоят в брачном своём уборе.

Хотя жизнь прошла.

Наша жизнь прошла.

Это наша жизнь вечно проходит, а они вечно живут, перенося из времён во времена свою восхитительную брачную юность.

Кто знает… кто помнит теперь, что лицо собора обдиралось, и что некто Эмилио де Фабрис восстанавливал в конце XIX века эти мраморные черты?!

Они стоят рядом – собор и невеста.

Какую невесту подарил этому колоссу Джотто ди Бондоне! Никто не убирал столь прекрасно стройную невесту.

Когда отпускает первый мягкий ступор, ты обходишь собор, и его невообразимый купол выступает из-за стройной кампаниллы как полусолнце. Но даже и он не обрушивается на тебя. Своей готической вытянутостью он всё же больше вверх, чем вниз. Флоренция ещё много расскажет тебе об этом куполе из разных далей, под разными углами и лучами света, но здесь… в этой близи нельзя говорить о нём, нельзя о нём думать. Только жить, медленно обходя его могучее тело.

Вынырнув снова на площадь, так и не достигнув дна бесконечного моря ракурсов восточной части собора, почти задохнувшись в их многообразии, ты понимаешь, что надо сделать две вещи: первое – перезарядить аппарат (хотя не помнишь как началась и где кончилась плёнка), второе – идти дальше. Ты отлично знаешь (ты ведь давно всё знаешь!), что ждёт тебя впереди, и с ужасом направляешь туда стопы.

Пьяцца делла Синьория. Да-да… ты уже во Флоренции, и теперь всё это должно произойти… жестоко произойти одно за другим. Но на пути тебя останавливает циклопический куб Ор Сан Микеле. Что за мощь в этих строгих членах! Лишь по многомраморным нишам и кое-где стоящим в них скульптурам ты вспоминаешь, здесь работал Донателло, и значит это что-то значительное. Уже потом ты уточнишь, что это был Ор Сан Микеле, то ли церковь, то ли торговый дом, приписываемый Арнольфо ди Камбио, а пока ты просто под властью мощной и стройной, не оставляющей надежд толпящейся вокруг многоэтажности.

А там вон и Лоджия деи Ланци видна, и ты уже видишь, что челлиниевского «Персея» забили досками. Но всё равно лоджия прекрасна, и старой музыкой флорентийской синьории уже веет на тебя, и… вот он, непреклонный сеньор Тосканы – грациозный и страшный Палаццо Веккьо. Как приношения у ног его – мраморные гиганты, Давид. Он стоит, утопая в грязной пене современной торговой мелочи, где американский Кодак своей коммерческой желтизной выкрикивает громче, чем гербы флорентийских патрициев, вписанные в подкровельные ниши палаццо. Тебе почему-то стыдно, и ты скрываешься в улицу Уффици… скорее, скорее избавиться от пошлой кукольности твоего хрестоматийного путешествия.

Хрестоматия есть, а жизни нет в твоих обозрениях.

Чего-то не хватает им, чтобы стать созерцанием.

Набережная Арно высока… предосторожно высока. Слишком помнит этот город, на что способен присмиревший внизу поток.

А вон там уже и Понте Веккьо и всё, что обязано быть в этой так долго ожидаемой панораме. Всё на местах.

Вот ты и увидел Флоренцию.

От этого позорного разочарования, на которые я так скор, меня спас палаццо Питти. Даже не сам палаццо, а необходимость до него дойти. Для этого надо перейти на другую сторону Арно. Я перешёл и пошёл по улице туда, где как мне объяснили, расположилась резиденция великих Медичи.

Этот палаццо – яс давних пор знаю его по книгам – единственный, быть может, итальянский палаццо, соизмеримый по масштабам с дворцами монархов барочной Европы.

Я должен был увидеть его, и я его увидел в неожиданно распахнувшейся перспективе монументального фасада. Прочитанное отступило перед каменным величием. Он принял руст по прямому наследству от Палаццо Веккьо, он признал герб сеньора и возвеличил в могучем фронтальном размахе славу и силу Флоренции великих герцогов. В этом теплом вечере нечего было добавить к прямому потрясению зданием… потрясению, которого я ждал, которое почти пережил у Ор Сан Микеле и у Палаццо Веккьо.

– А как же собор и кампанилла? – спросил он.

– Нет, там другое… то не здания! Те оба живые, не каменные! Они супруги, там жизнь и союз… даже, кажется, счастье. А это именно здание. Страшное, мёртвое в своей каменности… потрясающее, вздымающееся от земли, от человеческого титанизма, от грешной гордыни. Тут нет ничего религиозного. Тут дышит мехами механика власти. Тут львиная лапа стоит, прорезав когтями борозды в граните, тут благородство, рассчитанное безупречно, как самолюбивый, едва обозначенный поклон испанца, зашитого во всё чёрное. Ничто тут не смиренно и несогласно… тут вечная война человеческой воли и яростных жажд.

Что-то закипело во мне, что-то вечно дремлющее и рабье, что-то наследственно русское, вечно мечтающее об оскорблении силой, превозмогающей силой. Я почуял её в беспощадном фасаде. Заходящее солнце обожгло каменное лицо Питти, но то не приняло никакого выражения, даже не сощурилось под жестоким лучом. Окна сверкнули, но не слезами, а зеркальной слепотой безучастия. Я понял – нет приступности к этому каменному тирану.

И свернул.

Уступил.

Я скрылся в тень тоненьких улочек, думая отыскать там покой и блаженную соразмерность. Однако покой не приходил и соразмерность не устанавливалась. Тоненькие улочки кричали, ворчали мотоциклетом, рычали захудалым грузовиком, шмыгали раздраженными мётлами и подножной грязью… плевались мусором. Всё было в этих улочках запылённым и жарким, потным было и стрекочущим… раздражающим… вызывающим. В том, что происходило со мной в кишках этих улочек, не было и следа тошнотворной умильности, которая едва не задушила Флоренцию прямо у меня на глазах. Здесь не было массовой туристской рожи, липкой и внутренне проклинающей «эту дурацкую Европу» всей аррогантностью своей зоологической американской лени…

… «эту дурацкую Европу»…

… которая заставила ползать по облезлым закоулкам, где всё равно нет таких высоких зданий, как на Манхэттене.

Я понял, что попал, наконец, во Флоренцию.

Я попал в город трагедии.

Она дышала в каждом кубическом метре пространства.

Флоренция – трагический город.

Она живёт трагедией.

Она живёт – ив этом её трагедия.

До сих пор Флоренция живёт своим неиспитым величием.

Не помнит его, как другие города, согласившиеся на музейность… нет!

Флоренция не помнит величия!

Оно не есть для неё прошлое.

Она и сегодня – город величия.

Чем убивает этот город?

Да тем же, чем и сам убит.

Своим величием.

Прежде всего, убивает сознание – одно лишь сознание ценностей, накопленных… копившихся… созидавшихся и созданных в этом городе.

Отсюда явлен был миру Данте, как поэт и философ.

Здесь Брунеллески то ли завершал архитектуру средневековья, то ли создавал архитектуру Возрождения.

Здесь Донателло подготовил великим своим творчеством мифические «ужасы» Микеланджело.

Здесь Мазаччо и Мазолино начинали в капелле Бранкаччи не только итальянский живописный Ренессанс, но и вообще новый день европейской живописи.

Здесь творил непостижимый Боттичелли., а он непостижимый – это истина!

Здесь начинался Леонардо, а там, где начинается Леонардо, уж там-то наверняка пуп земли.

И Микеланджело ведь тоже начинался здесь, прежде чем отправиться созидать мировую славу Рима.

Здесь на известных всему человечеству и всё равно неведомых дорожках повсюду следы титанов, «священных чудищ» (I mostri sacri), как называют итальянцы самых великих.

Они роились здесь, они рождались здесь, где герцоги не просто были склонны к размышлению, где они не просто задумывались, превращаясь в философов, но задумывали и осуществляли замыслы философских академий.

Где Бенвенуто Челлини лил драгоценнейшее в мире золото.

Где Пико делла Мирандола вещал о достоинстве человека, а Макиавелли – о нищете морали.

Этот город убивает одним сознанием…

… и фасадом палаццо Питти.

Здесь, на этих улицах, в пыли и грязи, дворцы живут потрёпанной, поруганной жизнью никому не нужных больших людей.

Очень живых и очень ненужных.

Они живут, стиснув покорёженные зубы, оглохшие, остервеневшие от нескончаемого позора мотоциклетных выхлопов. Живут, оглушенные городским рёвом… живут назло собственной своей отжившести.

Он живёт… этот город!

Он знает цену себе, хотя никто уже давно не платит ему его действительной цены.

Это трагедия человеческого достоинства, того самого достоинства, о котором так много толковал Джованни Пико делла Мирандола.

Чего стоит вся торговая и политическая возня венецианской истории, венецианского могущества в сравнении с духовным взлётом Флоренции?

Может, оттого так блаженна и легка бесконечная смерть Венеции? Ведь там разлита смерть… смерть сладкая, как погребение в лепестках роз, смерть-праздник, отравляющая саму любовь к жизни. Венеция умирает, небрежно шурша простынями лагуны. Венеция вечно в тихой чуме. В чуме отчаяния – как состарившаяся женщина, отворившая себе вены и лёгшая в тёплую ванну, чтобы позабыть о старости. Густав Ашенбах невозможен во Флоренции, он возможен только в Венеции, ибо Венеция – город безумия, город дурманов и томительного желания растворить себя в тумане. Венеция роскошно умирает. Она согласилась быть хронической умирающей Средиземноморья, посещаемой миром на смертном одре своих нескончаемых щедрот.

В своёй бессрочной агонии Венеция может дать чувство, что ты уже прожил жизнь, и что жил ты не зря, что то, что было, было правильно и свершилось.

Флоренция – совсем иное.

Тут бьется ожесточённый пульс неисчерпанной жизни.

Тут саднит ощущение нодовершенности, подозрение, что жил зря…

Тут дышит горечь недооценённости.

И какова же должна быть эта горечь, если все мировые поклоны и поклонения Флоренции не смогли утишить её!

Флоренция не хочет умирать, она живёт и кровоточит.

Она не холит, а оскорбляет свои святыни, свои великие достижения, развалив грязную живопись бездомных и пьяниц на папертях своих великих церквей.

Нельзя валяться на подиуме Санто Спирито! Вы понимаете… нельзя!

Тут Брунеллески формулировал архитектурные концепции ренессансного зодчества… понимаете!?

Нет, они не понимают…

Грязна и замызгана ежеминутностью площадь Санто Спирито.

Какая-то повозка никак не разминётся с авто…

Какое-то бельё выброшено знамёнами на копоть облупленных стен.

Какие-то здания невозможной заброшенности и красоты окружают сжавшийся от ужаса комок церкви, вся вина (беда) которой лишь в том, что она слишком значительна, слишком непонятна в своей красоте и значительности.

А те валяются и спят, пьют и смеются, не желая встать смирно у стен своей же собственной национальной гордости.

Кроваво-красные цветы – из ближнего окна.

В косом луче заката не вообразить ничего более прекрасного, чем эти цветы в чёрном проёме, вывешенном, как картина, на тёмно-оливковый от векового равнодушия фасад.

Небритый пьяница в голубом рваном свитере с пластиковой бутылкой в руке что-то орёт за моей спиной, но орёт не мне… он орёт никому… он ругает то ли проехавший «Ситроен», то ли весь мир, повернувшийся к нему задницей.

Я пробираюсь… я спасаюсь вдоль улицы, имя которой не стоит помнить, потому что имя всякой улицы тут – Флоренция.

Я вышел на Арно с другой стороны заката.

Я увидел Флоренцию с моста Санта Тринита, и всё было вновь передо мной, и Понте Веккьо, и набережная, напоминающая упорядоченностью второстепенных фасадов дворцовую набережную Петербурга, там, где она художественно

мельчает за Эрмитажами в направлении ринальдиевского Мраморного дворца.

Эта Флоренция была залита медным светом.

Арно играл скупыми бликами прямо под Понте Веккьо, за ним клубились зелёные холмы, один из которых держит на себе волшебную Сан Миньато аль Монте.

Великолепны картуши моста Санта Тринита – их зернистый мрамор напоминает снег, который вот-вот начнёт таять и капать.

* * *

А вот сидеть на пьяцца Санта Кроче – это уже нахально!

Хотя… конечно, тут всё от точки зрения зависит.

С моей – нахально.

Успокоиться.

Успокоиться?

Да… успокоиться. Надо успокоиться и трезво признать – этот город убивает.

Чем?

Всем.

До Санта Кроче я дошёл пешком, довольно долго разыскивая в толчее солнечного дня это гигантское сооружение. Я посетил церковь и видел гробницы Микеланджело и Данте (прах которого покоится в Равенне), обошёл и осмотрел церковь, а потом зашел в кафе напротив.

Я ел панино, пил кофе, но… мысли мои были не здесь. Они остались в новой сакристии Сан Лоренцо, они запутались в мраморном дыме… в бликах света, лижущих полированные женские тела… в матовом пропадании лучей на шершавой коже мужчин.

Да-да… капелла Медичи.

Можно подробно изложить своё впечатление об этом памятнике, можно рассказать отдельно о каждой из скульптур, можно распространиться о тонкостях архитектурного чутья Буонарроти, но если искать правды, тогда надо молчать.

Ни в одном из слов людских нет и не может быть той восхитительной, той убийственной неги, которая водила здесь резцом.

Нет таких ног на свете, нет таких тел…

Это дым… это сказание о желанном, это преодоление невозможного, победа над самой невозможностью!

Да, так, пожалуй, можно точнее всего определить не сами создания… о нет! но событие, то есть то, что стряслось с человечеством в те дни, те часы… месяцы, когда несчастный урод… когда этот… ладно, назовём его просто – скульптор… когда он, сдувая с мрамора покровы, извлекал немыслимое…

Это была победа…

И тут никто не виноват!

Даже он!

Нет, никто не виноват в происшедшем.

И я не виноват, но… при одном воспоминании о мужской ноге «Дня» мне хочется расплакаться, как виновному в тяжком преступлении, который с облегчением признал, наконец, свою так долго отрицаемую вину.

А, может, и правда, виноват?

Может расплакаться хочет вся позорная мелочь, весь мусор снобизма, который нас всех запробил, как жирная волосистая дрянь – водосток?

Может это желание рыдать и есть попытка пробить духовный водосток?

Может, это прянущий неудержимо вверх фонтан восторга, для которого мы рождаемся и который так подло… так без борьбы предаём?

Ещё никогда не желал я прильнуть губами к мрамору, ещё никогда, стоя перед скульптурой, не смел в буквальном смысле «желать обнять у вас колени, и, зарыдав у ваших ног, излить мольбы признанья пени, всё, всё…».

Я должен был стоять там, навеки опозоренный.

Каждый должен был стоять там, навеки опозоренный.

Ведь если такое было возможно, то нельзя уже и жить ни для чего иного!

Ни для чего, кроме этого дыма… кроме этих проступающих из мрамора пальцев…

Ни для чего – понимаете! – ни для чего, кроме совершенства, кроме борьбы за совершенство нельзя… невозможно жить!

Я должен был там стоять, опозоренный навеки.

Но я стоял прославленный.

Была и боль… была и тоска и даже отчаяние.

Но ещё было какое-то обещание.

Мраморы Медичи – это великое уверение всякого неверующего «фомы».

«Бессмертья, может быть, залог»?..

Да… и залог.

Столь преизбыточное есть уже залог надземного… неземного.

Мне было теперь ясно, что миланская «Пьета Ронданини» не есть настоящий Микеланджело. Слишком человеческое вредно титанам. Меня и не тронул великий обломок из кастелло Сфорцеско, потому что – слишком человеческое отчаяние, слишком безнадежность, слишком признание граничности сил и, более того, возможностей, звучит в этом позднем камне гения. Угасший вулкан – это всегда успокоение тревог и смерть надежды. Этическое… христианское могло бы выразиться в лицах, но Микеланджело не ведал лиц. Он знал одни тела. Он видел живую богосотворённость тела, он имел прямое переживание Господа, прямое богоединство в причастности человекотворению.

Микеланджело ещё раз сотворил человека по Образу и Подобию Божию.

Его «День» потому и не получил лица, что догадки гения всегда глубже его знаний. Микеланджело догадался, что не знает, каково лицо жизненного Дня. Этого никто не знает, потому что День Жизни ещё не настал. То, что мы принимаем за день, есть лишь полутьма проклятости… лишь полусвет изгнания.

День Жизни настанет по искуплении.

Вот почему человек тоньше разбирается в сумерках, вот почему глубочайшие его откровения связаны с ночною тьмой.

Микеланджело сделал – что мог… но уже и это было невозможное.

Он ещё раз создал райского человека.

Но без лица.

Но райского!..

«Утро» и «День» есть подлинное сотворение человека… человека совершенного, но ещё лишенного индивидуальности.

Индивидуализированная горечь «Вечера» и каменный сон «Ночи» – лишь трагические признания, что День Жизни так и не состоялся…

… ещё не состоялся.

Большего Буонарроти не мог, большее ещё лишь потенция.

Оно и по сей день ещё только «может быть, залог»…

Большего не мог Буонарроти!

Но и этого не смог больше никто.

Да… так вот я и говорю – сточки зрения ничто-никогда очень нахально сидеть на пьяцца Санта Кроче, обсуждая с самим собой одно из вершинных достижений человечности, которое ты сегодня лично посетил и немо созерцал.

Это нахально!

Но не стыдно.

Зато ужасно стыдно вдруг сообразить, что так много времени понадобилось, чтобы осознанно отнестись к виденному. Вот только сейчас… пять минут тому назад.

Ты стоял перед гробом Микеланджело.

Ты стоял перед гробом Микеланджело?

Ты стоял?..

Да, ты стоял, а он смотрел на тебя невидящими мраморными глазами и переломанным носом урода.

Жалкое лицо.

Страдальческое.

Так выглядел человек, сотворивший Образ и Подобие Божие.

Его гробница – белое молчание.

Ничего она не скажет, но………….

………. но перерезанная молнией воспоминания о мраморном дыме капеллы Медичи, она исторгает вскрик, которому мало на земле равных отчаяний, которому под небом мало равной скорби.

Прости Алигьери (да к тому же тебя здесь вообще нет!)… прости – ты велик, ты мог низринуть в ад всё человечество, назначив каждому муки с систематичностью великого инквизитора, но ты не властен был сотворить райского человека.

Этого ты не мог.

А он мог.

Так чем же убивает этот город?

Тем ли, что трагическое помножено в нём на трагическое?

Трагизм мраморов Медичи, их природный трагизм… их каменность, их обречённость вечно жить, не ожив, вечно мучить глаза несбыточным, вечно дразнить надеждой на воплощение, на «когда-нибудь воплощение» совершенства…

…их мучительная незабываемость помножена на дерзостный дух Флоренции, не желающей забывать своё, переставшее быть нужным, величие.

И торгует… злобно торгует площадь Сане Лоренцо, опоясав робкую капеллу Медичи рядами наглых киосков, всасывая в себя Микеланджело со всеми муками его побед… с его яростной жаждой высшей жизни, с его черепичным куполом и мраморным дымом внутри… с неправдоподобными ногами «Утра», до которых было бы страшно дотронуться, если б даже это разрешалось.

Пыльная и ругающаяся Флоренция также гордится Микеланджело, так же любит его и почитает своим и живым из галдёжной дыры озлобленной повседневности, как сам Микеланджело любил совершенство – богоподобие человеческого тела – из вечной дыры своего уродства.

Так страстно обладал им – мировым телом – одними лишь глазами, что и руками стал способен его творить.

А вы торгуйте!

Давайте… давайте!

Кожаные ремни с заклёпками, каике-то сусальные куклы… сувениры оскорбительной похабности…

И только толщина каменной стены отделяет всё это катастрофическое торжище, всю эту символику падшего духа, отДуха Святого, вошедшего в сакристию мраморным дымом и оставшегося там во исполнение каких-то таинственных обетований, которые нельзя разгадать… которые когда-нибудь разгадаются сами.

* * *

Один день может заключать в себе много дней.

Пережитое распухает внутри сферами самостоятельных миров, обволакивается защитной плёнкой неповторимости и часто с поразительным тактом отступает, давая простор иному, порой совсем несоразмерному переживанию.

Сидя на пьяцца Санта Кроче, я припоминал, как, покинув капеллу Медичи, пройдя сквозь наглый строй базарной площади, вошёл в саму церковь Сан Лоренцо. Припомнились картины, которые я разглядывал, хотя вполне машинально… и старая сакристия, где я лишь с трудом сообразил, что это программный памятник ренессансных начал (опять-таки Брунеллески, опять-таки Донателло…)

– Ах, осторожно с зонтиком! Прошу вас… – воскликнула обеспокоенная смотрительница за сакристией.

– О, конечно, конечно!..

Я покидал церковь через левый боковой неф, откуда отворённая дверь вела в клуатр.

«Нет, не пойду в клуатр! – подумал я, автоматически читая небольшую вывеску: «Медицинская библиотека Сан Лоренцо, студентов-читателей убедительно просят…» и т. д. Ещё пятнадцать метров инерции понадобились мне, чтобы смутное ощущение какой-то связи между библиотекой и чем-то невероятным проступило очередным ступором.

«Ты совсем, что ли, обалдел?.. – это было даже не восклицание, а усталая констатация.

Я сообразил, что только что чуть было не прозевал «Лоренциану».

Странно ли, что мозг мой не выдерживал!

Я ж сказал – этот город убивает.

Чем-чем…

Да всем!

«Лоренциана» – так назвали современники библиотеку Сан Лоренцо, к которой Микеланджело спроектировал небольшой вестибюль и этим сооружением не только открыл эпоху краткого маньеризма, но, по сути, предсказал весь архитектурный дух барокко.

Небольшой вестибюль.

Его кубическое пространство почти целиком заполнено непомерной лестницей, извергающейся из высоко расположенного входа с явным намереньем затопить пространство густой лавой потемневшего мрамора.

Нет, описывать вестибюль «Лоренцианы» я не стану.

Что описывать, да и как описать «обыкновенное» архитектурное давление гения, всегда остававшегося внутренне скульптором. Всё как у всех… но иначе, всё непомерно выпукло, чувственно… дважды живо. Оно пульсирует, оно как бы больше себя, норовит выйти из берегов, лопнуть, взорваться.

Я же говорю – «обыкновенное» давление…

Дела земные.

Ничего небесного, никакого дыма.

Просто гений.

Он тоже убивает.

И только после этого, уже окончательно выпотрошенный, я поплёлся искать Санта Кроче, хотя по пути мне ещё пришлось свернуть на площадь Сантиссима Аннунциата. Солнце не слишком жгло меня, так что добрёл я и до госпиталя невинных.

«Ospedale degli innocent!».

Архитектор Филиппо Брунеллески, возможно, и не обладал творческим гением, зато имел обыкновение закладывать основы.

Есть такие любители.

Что ни произведение, то и основы…

Здесь он воздвиг лоджию, но и она – эта ниточка циркульных арок на изящных стройных колоннах – оказалась основой.

Уж как хороша была!

Позднее Антонио Сангалло с противоположной стороны площади откликнулся тем же. А что ему ещё оставалось? Видимо, это была ситуация из тех, о которых говорят «лучше не придумаешь». Ну он и не придумал лучше, так что площадь образовала изумительный в грациозных подобиях ансамбль.

Есть в истории флорентийского величия ситуация, когда более поздний попал в западню к более раннему. Раздумывая над проектом главного мирового собора в Ватикане, Микеланджело воскликнул, обращаясь к куполу Санта Мария дель Фиоре уже покойного Брунеллески (опять Брунеллески!) – «Так как ты не могу, а хуже не хочу!»

Не хотел… не хотел, а купол св. Петра всё-таки воздвиг.

Нет, конечно же, Брунеллески был гений.

Если это и не вытекает непосредственно из величия старой сакристии Сан Лоренцо или лоджии «Ospedale degli innocenti», то об этом громогласно заявляет великий флорентийский купол, величайший из готических куполов в целом свете.

Он добродушно заглядывает и на площадь Сантиссима Аннунциата, и на другие площади Флоренции… он навсегда стал куполом гордой Тосканы.

Он призревает всё.

Даже обсуждать нечего – только взглянуть…

Одно лишь дерзновение гения могло подвигнуть и воплотить этот могучий замысел. Да и перед кем, если не перед гением, склонил бы свою ломоносую голову Буонарроти, который и горам-то не кланялся, а только прищурившись решал, из которой скалы удобней высечь Ахилла.

Один флорентийский день может заключать в себе много дней.

Тем более, что этот день ещё не кончился.

_____________

И вот теперь, сидя на пьяцца Санта Кроче, я подытоживал «дни» моего первого дня во Флоренции.

Я понимал, что уже убит.

Убит несколько раз подряд, причём убит наповал прямым попаданием в сердце.

По размышлении зрелом это даже урезонивало.

Намекало на бессмертие.

Облегчав от чувства неуязвимости смертью, я взглядом пригласил за свой столик двух совершенно несчастных пожилых американцев. Они стояли с блюдцами картошки, чизбургерами и своей вечной Кока-колой… стояли и озверело моргали, безуспешно пытаясь осмыслить полную забитость кафе. Увидев мои приглашающие глаза, они шатнулись неуверенно, а потом упали… да, именно упали на едва отставленные стулья.

Приятно бывает подавить американский народ… морально надругаться над его счастливым идиотизмом… над его бестолковостью за пределами своей самой прекрасной на свете страны.

Я небрежно, как милостыню, бросил:

– Добрый день… какой язык предпочитаете?

Говорил я сразу по-английски. Сомнений не вызывало – передо мной были американцы, да ещё и без знания дополнительных языков. Они совсем не отреагировали на издевательский смысл моего вопроса… медленно ворочая перегретыми мозгами собрались было что-то начать в ответ, но я предупредительно объяснил им всё, не оставив, как мне казалось, никакой надежды.

Это так мне казалось.

Но американцы не имеют комплексов неполноценности… не могут развить их в стремительном и жгучем стыде единого мгновения, что без труда выходит у нас, наследников чеховской России. Видимо, у них не вырабатывается фермент, из которого завязываются комплексы. Да и потом, ну какие комплексы могут развиться у людей, живущих в стране самых высоких в мире домов?!

Я объяснил им, что я русский (наше с ними общее еврейство даже не стоило уточнять, настолько оно было очевидно)… – что я русский, и поэтому говорю на английском, немецком и итальянском языках. Рисковал я не слишком. Итальянский мой им ни за что не проверить, а за немецкий я уже давно отвечаю. Что касается английского, то мой английский может быть только лучше, чем их грёбаный американский.

Беседу нашу не стоит пересказывать.

Она была простым и необходимым вмешательством живой жизни в убийственный воздух бессмертия, которым отравляет тебя Флоренция.

… милые, порядочные люди, в кругу которых я умер бы тихо и незаметно…

От пустоты.

От скуки…

от жизни… от дефицита воздуха бессмертия.

Этих пожилых людей вовсе не впечатлило моё полиглотство, зато они искренне поведали мне, что это их первая за трудовую американскую жизнь поездка в Европу, и что голова у них лопается от перебора. Я простился с ними, как с детьми… а потом, потом снова были жаркие и злобные улочки Флоренции – мёртвая пыль вокруг неимоверно прекрасных и гордых палаццо.

Новый день, занимавшийся надо мной, имел название.

Уффици.

* * *

Ну, что означает «пойти в Уффици»… это каждый понимает.

Или почти каждый.

Для тех, кто ещё не получил впечатления, сообщу, что пойти в галерею Уффици бывшему советскому заключённому, неудавшемуся историку искусств, пробуравившему глазами до дыр альбомы великих итальянцев… всех этих фра Беато и фра Филиппо всех этих Джотто и Чимабуэ, всех этих Мазаччо и Мазолино, всех этих Пьеро делла Франческа и Симоне Мартини… всех этих Лука Синьорелли и Паоло Учелло… всех этих Антонио Корреджо и Андреа дель Сарто… всех этих Фра Бартоломео… всех этих Джорджоне, Тицианов и Тинторетто… всех этих Понтормо, Бронзино и Пармиджанино… Пойти в Уффици бывшему юноше, которому жизнь всегда казалась, да и теперь ещё кажется, отчаянной борьбой за совершенство, который и по сей день благодарит судьбу за Эрмитаж, который и сегодня ещё застарелым советским страхом подозревает, что ничто-невозможно-никогда, и поэтому не очень-то всерьёз принимает то обстоятельство, что вот уже показался рустованный бок Палаццо Веккьо, что через несколько минут… нет уже через минуту он увидит строгие черты скучноватой и всё-таки высокой архитектуры Джорджо Вазари, построившего по заказу Козимо Медичи эту улочку оффициалий… уффичалий, то есть попросту – офисные помещения государственных департаментов великого герцогства Тосканы, где теперь и покоятся все эти… – такому персонажу пойти в галерею Уффици – всё равно, что «родиться обратно» в собственную юность, в неслыханный и никем так и не расслышанный бред мечтаний… в свою детскую веру во избавление культурой (он тогда не знал ещё по-настоящему слов во искупление и говорил «во избавление»!), в служение, в духовный почин.

А что означает «родиться обратно» – это знает каждый!

Или почти каждый…

Для тех, которые усомнились, скажу: «родиться обратно» означает быть убитым.

Наповал.

Прямым попаданием в сердце.

Вот почему я ещё раз трусливо свернул на моём «крестном» пути.

Подвернувшиеся моей трусости отворённые боковые ворота Палаццо Веккьо проворно сглотнули меня, и несколько раз ткнувшись в разинутые морды львов (даже те из них, у которых пасти были закрыты, имели зверски разинутые морды), я очутился в главном атриуме главного дворца Тосканы.

Ступор был неожиданный и полный.

Тесный и небольшой (как я потом понял) дворик казался циклопически огромным благодаря колодезной своей высоте и баобабовой мощи резных колонн. Маленький круглый фонтанчик посреди выглядел любимым ребёнком этих пугающих животных. Он живо журчал, пуская тонкую оптимистическую струйку, он явно чувствовал себя в полной безопасности. Даже громадные, окованные железом ворота казались излишними. Под сенью этих слоних-колонн не надо было ничего бояться.

В проём ворот, отворявшихся на день, виднелось и слышалось толпотоврение Синьории, но тут, во дворе, все смире-ли, тихли и лишь смущённо мигали глупыми глазами блицев.

Хорошо… временно, нехорошо.

Однако ж нельзя бесконечно откладывать неизбежное.

Удовлетворив чувственность моего длиннофокусного объектива, я пошёл.

В Уффици.

_____________

Опыт жизни подсказывает, что есть вещи, о которых противопоказано прямое повествование, но которыми всё-таки можно овладеть хитростью воспоминания.

Избирательность памяти работает как увеличительное стекло.

Всё, что можно рассказать о галерее Уффици – всё это лишь потенция памяти.

Какой-то психопат год тому назад взорвал бомбу под окнами Уффици.

Так что Рафаэля и Тициана «закрыли на ремонт». Мафия урезала мне диалог с основами европейской красоты. Но что-то всё же я помню.

Паоло Учелло очень коричневый. Он слишком опрятно изобразил своё рыцарское побоище, и оно скучно.

Я не смог сердцем вспомнить трёх великих Мадонн – Дуччо, Чимабуэ и Джотто. Они великие – каждая в своём роде, но… странно, величие не всегда покоряет.

А, может, это признак скрытых изъянов?

Может, совершенство так и проверяется – чувством, сердцем?

Или есть что-то более существенное, более важное, чем совершенство?

Может быть, существует какая-то высшая интимность, ещё более важная для возникновения Любви – того единственного, чем мы вообще способны узнавать… знать?

После первых залов, где царит наивное золото веры, где ещё неискушенное зрение трепетно созидает драгоценность, иконность, как образ какой-то реальности, которой оно уже почти коснулось, – после первых залов всё дальнейшее кажется чуть ли не падением в грязь. Так, по крайней мере, после Симоне Мартини воспринимается Антонио Полайоло и ранний Боттичелли. Первая сердечная память Уффици – тихий разговор с двумя маленькими портретами кисти Пьеро делла Франческа. Оба изображенные, и Федерико да Монтефельтро и его нареченная Батиста Сфорца, были первостатейными уродами. И Франческа даже не позаботился это скрыть.

Но оказалось и не нужно.

Всё равно и герцог и его невеста возвышенны, всё равно им тихо сочувствует целый мир в тончайшем равнинном пейзаже. Всё равно всё здесь свято и прекрасно. Кажется, тихий шелест беседующих душ отлетает от этих парных картинок, – двойного окошка в вечность. Что по другую сторону – вечность, в этом Пьеро делла Франческа не дал никаких заверений, но не оставил и никаких сомнений. Кто имеет в себе хоть минимальное переживание вечности, тот и не подумает усомниться. За отрешенными профилями царит бесспорность божия благословения. Пьеро делла Франческа – уже не икона, но он ещё где-то там, в неразомкнутости веры и доверия. Здесь нет кричащей надежды, потому что здесь ещё не дрогнула уверенность. Легко выразить благословение, когда носишь его в себе.

Знаменитая «Мадонна с младенцем и ангелом» фра Филиппо Липпи, так любимая и так безудержно воспроизводимая в Италии от репродукций до ювелирных поделок, кажется тонкой плёнкой чувства, которое художник осторожно – не порвать бы – снял со своего сердца и наложил на холст. Так не пишут Мадонн, так пишут любимых женщин, и легенда донесла до нас правду о монахине Лукреции Бути, которую Липпи похитил из монастыря и после разных мытарств женился на ней. Мадонна Липпи прозрачна и кожа её лба светится, как кожа новорождённого. Двое малышей, младенец Иисус и ангельчик, которых Липпи посадил её на руки, – не более чем риторика. Он не детей любил. Он любил девство мира в чертах этой женщины.

Тёмен и благородно бордов ранний, неизвестный мне Боттичелли. Стыдливо жмётся Сандро в одном ряду с Полайоло, как бы скрываясь, заслоняясь стеной… как будто оробев перед собственным надвигающимся блеском. Этот блеск давно уже надвигается на него… и на меня, давит сквозь стену и открытые двери… давит всей неимоверной эстетической тяжестью смежного зала, который, собственно, и есть великий зал Боттичелли.

Я всё увидел разом – «Весну», и «Рождение Афродиты», и «Мадонну Магнификат», и «Мадонну с гранатом». Мне стало страшно. Это не было как в капелле Медичи, это не было проступание иного мира сквозь сероватый мраморный дым, нет… Это было такое чувство, как будто ты встал по команде судьи, и тебе произнесли приговор.

А что, если это конец?

Что если уже дальше некуда идти, нечего искать, не на что надеяться? А ведь так и есть, ведь во многих отношениях от Боттичелли действительно дальше некуда. «Магнификат» согрела меня ожиданным совершенством, но уже издали я понял, «Мадонна с гранатом» ещё убийственней… быть может, убийственней всего. Я с усилием привёл себя в состояние сосредоточенности, так сказать, избирательного фокусирования. Я должен был сначала увидеть и пережить живую «Магнификат» – в раме светлого золота, стилизованной под венок слегка привядших колосьев. Её красочность должна была быть найдена и воплощена, а уже потом специально пригашена с какой-то ужасающей чуткостью, с чувством меры и гармонии, поистине божественным. Но отдаваясь созерцанию этого давно знакомого и любимого образа, я чувством знал, что «Мадонна с гранатом» меня победила. В какой-то момент не оставалось ничего, кроме как смиренно подойти к ней. Рядом с ней, наперёд предсказавшей и маньеризмы с их натужными происками, и всю изысканность новых времён, и прерафаэлитов, (которые именно потому и пре-рафаэлиты, что стремились походить на дорафаэлеву Италию, то есть на Боттичелли) и модерн, с его художественным томлением, с его расслабленностью и дурнотой в путанице зелёных кос. Рядом с изысканностью «Мадонны с гранатом» даже царственная «Магнификат» не тоньше «крестьянской мадонны». И что больше всего убивало, так это то, что здесь Боттичелли допустил недопустимое, верней – настолько простое, даже лобовое решение, что… В «Магнификат» он ответил круглому холсту, сместил Мадонну вправо, изыскал положения рук и наклоны голов, раздёрнул шторки переднего плана, чтобы дать глубину окружно выстроенному миру. В «Мадонне с гранатом» он ничего этого не сделал, ни единым движением не ухитрил! Он поместил Мадонну прямой вертикальной осью, как будто саму картину хотел разрезать пополам, точно гранат. Здесь всё должно бы быть топорно, прямолинейно, ученически неловко… Должно бы! Поди теперь, сверяй с законами композиции и выводами искусствоведов!

Нет ничего прекрасней, чем прописная формула «Мадонны с гранатом». Здесь достигнуты предельные рубежи эстетики, если вообще считать эстетику дорогой искания красоты. Тут – не блестяще доказанная теорема, тут – аксиома. Ни движением не ухитрил, говорю я! Но… холодком по спине пробегало подозрение, что он мог знать! Мог знать? Откуда? От неиспорченности лишними знаниями? Но судя по его живописи, у него довольно было уже и «лишних»… именно мастеровых знаний.

От гениальности?

Ну да, поразглагольствуй о вещах, тебе незнакомых!

Так и завраться недолго.

Но откуда мог он знать?

Я так прямо и спросил у него: «Слушай, ты не знаешь, откуда он мог знать?»

Он пожал плечами и отошёл к «Рождению Афродиты». Я же свернул вправо, туда, где «Весна». Из «Весны» я мало что понял. Понял, что вот они – три грации, а вот она – Флора, сыплющая и выдыхающая цветы. Тяжелым фоном этих созерцаний было тупо зудящее где-то в спине чувство страха. Неужели я пришёл в последний тупик? А что ж тогда дальше? Воображению ведь нужно недостигнутое, воображение дышит в пространстве бреда о возможном, в воздухе незаполненности… в чувстве неокончательности.

Здесь, в этом зале великой галереи обитала окончательность.

Я покинул «Весну» и воспользовавшись тем, то он уже отошёл от «Афродиты», робко подступил к холсту. На очередной спазм спинномозгового страха я даже уже и не обратил внимания.

А к чему?

Что это меняло?

Ничего!

Ничего не меняло и не могло изменить в том простом и неоспоримом факте, что я стою в одном шаге от Боттичеллиевой Афродиты.

Бледна Афродита, но что сравнится с бледностью этой?

Наши напрочь испорченные репродукциями глаза должны долго привыкать к этой благородной бледности, к этому мерцанию. Сперва оно может показаться даже пылью, даже разочаровать может. Стекляшки китчевой популяристики дороже современному дикарю, чем патина золота и бледность жемчугов.

Силуэт Афродиты – ещё один из достигнутых пределов эстетики.

Такой силуэт можно отыскать и выбрать среди бесконечности ракурсов, только если ты знаешь всё, если искушен до пределов земного художества, либо если ты невинен и каким-то непонятным образом хранишь в себе красоту райскую, ещё не ступавшую по грешной земле. Из левого покатого плеча Афродиты и её опущенной руки небрежно вытекает весь Энгр, а вслед за ним и все мелочные изящества французского академизма. Энгр был единственным великим. Он один только и оказался способен сделать высокие эстетические выводы из этого покатого плеча и этой опущенной руки, то есть написать вариации на тему Боттичелли без трусливой оглядки на подиум, откуда диктует натура. Энгровские одалиски, купальщицы, «Источник», и прочие его подтаявшие обнаженные – это признание правоты Боттичелли, который вот здесь в этой своей Афродите, утверждает, что музыка линий истинней и обязательней, чем «обязательная» правда анатомии.

Трудно долго выдерживать близость таких вещей, как «Рождение Афродиты». Эта трудность толкнула меня в противоположный угол зала, где рядом висят раннее Боттичеллиево «Благовещание» и какой-то (запамятовал название) Гирландайо. Но что Гирландайо – это точно помню. И подумалось мне – вот сюда бы сейчас всех болтунов о профессионализме привести и рядком выставить для показательной очной ставки. Пусть полюбопытствуют, что умел «профи» и что получалось у гения. Гирландайо размерен и упорядочен, всё в его картине устойчиво, нигде не валится – композиция схвачена железными скобами традиции и личного мастерового опыта. Но что случилось, что сломалось в «Благовещении» Боттичелли? Что надо было нарушить в порядочности и равновесии Гирландайо, чтоб возникла эта нервная мелодия изогнутой в смятении Марии? Есть тонкая чувственность в движении рук ангела-благовестителя, как бы толкающих воздух в направлении лона Марии, и та же тонкая чувственность в самой Марии, в том, как она изогнулась, уворачиваясь бёдрами, сопротивляясь непорочному зачатию. На картине Боттичелли Пресвятая Дева то ли ищет избегнуть Воли Божией, то ли играет с Богом.

Сопоставленные экспозиционным соседством Гирландайо и Боттичелли, – это скука и восторг, мастерство и артистизм, профессионализм и гениальность. И во всех этих словесных парах первый член – стенка, второй – открытый горизонт. Их так и воспринимаешь, эти две картины: одну как стенку, тёплую и основательную, о которую можно безопасно опереться, но дальше идти некуда, а другую, как неожиданность, как предчувствие нового пути.

_____________

Тут мои мысли грубо оборвала чья-то итальянская ругань. Перед моим внутренним взором померк Боттичелли, а перед внешним взором вновь возник скучный поток Арно под мостом “Alle Grazie”. Вокруг меня по-прежнему была Флоренция, и она по-прежнему убивала.

Чем?

А Бог его знает… самим воздухом своим, не знаю, но даже голову поднимать не хотелось.

Сосредоточившись на однообразном мутном потоке под мостом, я постепенно вновь возвратился памятью в Уффици. Очнулся я вновь в зале Боттичелли. Там было людно.

Я заметил, что одни и те же люди входили и выходили по нескольку раз. Неосознанная, а у кого-то и осознанная, примагниченность совершенством не давала просто так уйти. Ведь многие, даже большинство тех, кто теперь находились в этом зале, покинут его навсегда (а если и я тоже?). Мало кому удаётся урвать у жизненной суматохи ещё один шанс посетить Уффици, да и вообще возвратиться во Флоренцию… в Италию. И зачем? Программа восприятия скушала бит информации, зарегистрировала в памяти файл «Поездка в Италию». Сохраним изменения и – порядок. Но внутри этой галереи, в непосредственной близости от совершенства, компьютерная логика человеческого идиотизма не всегда срабатывает, и они кружат… кружат, вновь тыкаясь в уже пройденное.

Казалось бы, люди безнадежны, но нет – всё-таки оставляют надежду.

У стены, противоположной «Рождению Афродиты», возвышался поставленный на специальные опоры огромный алтарный складень-триптих Гуго ван дер Гуса «Поклонение младенцу Иисусу» – произведение необчайной мощи и внутренней тяжести, остуженное дыханием северного мира. Топорные лица, грубые руки, следы северного слаборождения у младенца, и вес обильно наросшей плоти на взрослых. Здесь всё осмыслено бедой мирового проклятия, здесь очевидны последствия грехопадения, здесь искупление лежит на всём и на всех скорбной печатью. Тщедушное дитя-Иисус уже родилось, но жизнь совсем не почувствовала это через коросту греха.

А на противоположной стене, тихо светит Боттичелли, и это, наконец, просто возмущает. Да нет же, не может быть… он лгал! Мир не похож на «Рождение Афродиты», мир похож вот на это заскорузлое, горестно-просветлённое поклонение хилому младенцу. Гуго ван дер Гус видел то, что есть, а Боттичелли видел то, чего нет.

И даже, кажется, не может быть никогда!

…ничтоникогд а…

И здесь тоже?

В падшем мире нет и не может быть красоты?

Но где-то она может быть?

Где-нибудь же она есть?

Где?

Там, откуда творил Боттичелли… творил, даже не дрогнув перед неискупленным грехом мира сего. А значит, уполномочен был.

Я ещё раз подошёл к «Рождению Афродиты», чтобы убедиться в подлинности полномочий.

И убедился.

В левой руке Афродиты полускрыта шутка Сандро… или, может быть, намёк?

В абрисе этой непонятно откуда вытекшей руки он оставил неубранным след рисунка, как будто говоря этим: «Вот так я искал и нашёл этот абрис! Нашёл, но мог бы искать и дальше! Всё – дело рук моих!»

* * *

Надо признать, что на террасе Уффици подают особенно пушистый капучино.

Никогда не следует манкировать радостями буфета в местах великой важности, ибо и буфет в таких местах может оказаться важен.

Вот допустим, написано – «Буфет» – и стрелочка в неопределённую узкую дверь.

А выйдешь сквозь эту дверь и окажешься не где-нибудь – я подчёркиваю, не где-нибудь – а на крыше Лоджии деи Ланци, потому что именно крыша Лоджии деи Ланци служит буфетной террасой в галерее Уффици.

Вот и не зашёл бы в буфет!

Если кто недопонял, напоминаю ещё раз – на крыше Лоджии деи Ланци!!!

А это значит – выпорхнуть, как голубь, в небо над флорентийской делла Синьория, это значит зависнуть над мраморными гигантами у ворот Палаццо Веккьо, это значит увидеть могучее рустованное архитектурное тело, так близко, что различимы гранитные складки, морщины и трещины его кожи, изношенной и всё-таки неподвластной времени, так близко, что всякий герб читается в деталях!

Веккьо дышит прямо рядом с тобой.

И тут же напротив… в захватывающей близости (что им два ничтожных квартала отстояния!) великий купол Флоренции и стройная его невеста-кампанилла. Её мраморная одежда проступает женственными подробностями. Злая башня Палаццо Веккьо всей своей агрессивностью кричит тебе в ухо, что рядом сеньор, но ты не можешь оторвать глаз от стройной женщины-кампаниллы, возвышающейся над городскими крышами.

И в этом состоянии тебе предлагается выпить капучино.

Нет… у многих получается!

У меня получилось не сразу, но, в конце концов, получилось и у меня.

… оказался очень пушистый.

Капучино.

Небо незаметно подёрнулось тосканской душной сыростью.

Комары обнаглели и снялись с посадочных стен.

Потом заморосило.

А потом я ушёл из галереи Уффици (даст Бог, не навсегда!)… ушёл прямо под мелкий дождь, который, впрочем, вылился довольно быстро.

_____________

Тут меня вновь метнуло воспоминанием в зал Боттичелли, но на этот раз я вспомнил себя уже покидающим его. Я уходил, лелея сладкую и надменную радость, что мне – с недавних пор жителю северной Италии – в отличие от туристического большинства вполне по силам сюда воротиться. Радость эта, кстати, очень поспешна и плохо подтверждаемая опытом, потому что именно то, что всегда рядом, зачастую предаётся забвению под предлогом – «Ещё успеется! Рядом же…». Его с готовностью подсовывает тебе каждодневная подлая лень.

Итак, я покидал великий зал мирового совершенства – зал Боттичелли – и шёл дальше без особой уверенности в том, что вообще стоит продолжать путь.

Что-то главное определённо осталось позади и… И, однако я плыл через залы, через прозрачные воды итальянской красоты, плыл, мало что запоминая, просто расслабленно отдаваясь тихому шевелению этих волн. Помнится, в одно из зарешеченных окон я увидел мутный Арно и Монте алле Крочи – кладбищенскую горку – держащую в зелёной ладони кипарисов волшебный ларчик Сан Миньато.

Среди блаженного италийства мне запомнился суровый Лука Синьорелли.

Это сильный и жестокий художник.

Он умел даже в блаженной Италии видеть над собой белое безглазое небо и землю, усеянную черепами.

Он видел отрезанные головы жизни под Крестом распятого Бога.

Его знобило холодом Апокалипсиса, который он же сам и сотворил на стенах собора Орвьето.

Был и юный Леонардо: его прелестный ангельчик на скучной и жесткой как покрышечная резина картине Верроккьо; его «Благовещение» с романтическим, даже мистическим пейзажем, в котором дышит влага чьих-то невысказанных тревог, где живут и дрожат какие-то предощущения, какой-то таинственный трепет того, что всегда маячит… но всегда вдали.

Были Джорджоне и Корреджо… да многие были. Расслабленному плаванью неожиданно положил конец зал Гольбейна и Мемлинга, как будто земля вдруг страшно сотрясла небесную прозрачность, напомнив о смысле нашем, о нашей беде и позоре. Тяжесть человеческой проблемы напомнила блаженству, что у него нет в жизни прав.

Маленький автопортрет Гольбейна…

Крохотные окошки портретов Мемлинга.

Они тяжелы как базальт – эти портреты.

Они как динамит, заряжены стиснутым темпераментом, мощным достоинством самообуздания, мужеством признаний и отречений… аскезой.

В них нет и намёка на идеальность, в них всё – характерность и индивидуальность, некрасивость… всё в них – земля и страстное порывание, а иногда – тяжелый приговор, как, например, в гольбейновском портрете сэра Ричарда Саутуэлла.

Когда стоишь у тёмной «Мадонны долороза» ван Клеве, понимаешь, что итальянцы совсем не знали глубины горя и не умели плакать, хотя нет более скорых на слезу людей, чем итальянцы. Но их слёзы – счастливая и чистая вода в сравнении со слезами северными, в которых действительно dolore, вот именно боль и горькая безнадежность. В отличие от итальянцев саксонские народы никогда не отворачивались от низкой жизни. Они слишком даже видели её. Они чувствовали, что человек заслужил такую жизнь, что он отпал от Бога и карается заслуженно. Отношение же итальянцев к жизни часто очень легкомысленно и граничит с идиотизмом, но именно им дано было чаще других достигать совершенства почти божественного. Когда эту почти божественность встречаешь у германцев… всегда думаешь об Италии, об итальянской красоте, о bellezza. А когда смотришь на парные портреты мужчины и женщины Ван Клеве, совсем не думаешь об итальянской красоте, думаешь о некрасивой, топорной жизни, о нас, какими мы делаемся к пятидесяти годам, отложив на лицах весь возможный жир и пороки.

Видел я и Медичейскую Венеру. Она маленькая и кажется ужасающе ранимой в мраморной своей беззащитности. Будем уповать на то, что её хранит мужественный дух герцогов Медичи.

А вот «Венеру Урбинскую», автопортрет Рафаэля, заодно с Веласкесом и Рембрандтом я вообще не увидал. Это «всё было закрыто из-за бомбы». Мне так и сказали: «Tutto chiuso per la bomba». Итальянский иногда звучит очаровательно по-детски – если перевести эту фразу буквально, то получится: «Всё закрыто для бомбы».

Смешные они… итальянцы!

_____________

Когда твой флорентийский рабочий день клонится к закату, ты, наконец, понимаешь, чем убивает этот город.

Он убивает усталостью.

Усталость во Флоренции подкрадывается незаметно. Уже и схватила тебя на лихорадочном твоём скаку, а ты ещё долго не можешь сообразить, что уже давно болтаешься израсходованным щенком в её сильных и мягких губах.

Меня это ощущение щенкоболтания застигло на пути в Санта Мария дель Кармине. Я перешёл через мост «АПе Grazie», на котором перелистывал свои первые воспоминания об Уффици, и перейдя сделал вывод, что по-видимому «водораздел» большинства италийских городов проведён именно по воде. Здесь всякий город, стоящий на реке, имеет свой «другой» берег, то есть обладает лицом историко-героическим и лицом характерным. Вот это самое характерное лицо – это всегда и есть «другой» берег.

Так Верона имеет «Borgo Trento» – тихий и зелёный район респектабельных жилищ на другом берегу Адидже. Он вроде бы и не похож совсем на старую Верону, но каким-то образом выражает характер этого не очень людного и внутренне очень спокойного города, где и на исторических-то площадях всегда душе покойно. Даже в самую лютую толпу.

Есть неизлечимая приветливость и тёплая домовитость в самом духе Вероны. Этот город с любовью относится к себе и своим горожанам. Он древен (от Октавиана Августа ещё!)… он тихо дремлет полуприоткрыв один глаз своих руин, как старый, добрый и мягкий пёс.

У Флоренции тоже есть «другой» берег. Берег палаццо Питти. И этот берег – берег Питти – именно выражает характер: злобный, мрачно-тревожный, напряженный характер тосканской столицы.

Здесь… именно здесь – настоящая Флорениця. Здесь вздыбленной пылью грязных брусчаток и лаем мотоциклетов вырывается наружу то, что стиснуто в осанистой торжественности её исторического центра. Здесь, на берегу Питти, где Флоренция уже не надеется на коммерческий успех у алчных туристских орд, где она не охорашивается всемирно признанной своей известностью, которая ей всё равно не больше, чем зубная боль – здесь она живёт неприкрытой и ожесточившейся жизнью. Копчёная, устланная серым от времени мостовиком, лишившая свои улицы зелени крон, ругающаяся в крик, тесная от всеобщей возни и хлопанья слишком частых и слишком старых дверей, она живёт и помнит… помнит и не прощает. Она живёт вопреки жизненной неудаче своего величия, потому что её величие – лишь нищенская мелочь в сравнении с подлинным духовным значением того, что было вдохновлено и совершено в этом убийственным городе.

До Санта Мария дель Кармине я дошёл, но в капеллу Бранкаччи не попал. Она уже закрылась, а сама церковь, горевшая и перестроенная в поздние времена, мне была не интересна. Усталость и истекшие сутки напомнили мне напрочь утерянное чувство меры.

Не попал я в капеллу Бранкаччи и на следующий день. Это был день отъезда… всё было сутолочно и суматошно. Да и слишком много женщин вокруг. Тут уже не до Мазаччо и тем более не до Мазолино.

Ирина изъявила желание посетить сад палаццо Питти – знаменитый «Жардино ди Боболи» – и это было как всегда мудрое решение (мудрые решения как-то естественно и непринуждённо приходят ей на ум). Мы пришли в Питти и вошли… и я был ещё раз потрясён до самых глубин воображения этой благородной, хотя и неорганической мощью. Циклопические ворота и титанизм кубического двора – всё тут имело не только наружную, внутреннюю колоссальность. Все Версали на свете начинаются отсюда, только там уже есть неприятная пухлость, архитектурный жир. Здесь – жесткий атлетизм, ничего лишнего. Это здание героической эпохи.

А «Жардино ди Боболи» мы не обошли (и слава Богу!), только вошли в него, взобрались на ближайший пригорок и упали в бар, с площадки которого видна вся Флоренция – купол Брунеллески, могучие массивы Санта Кроче и Ор сан Микеле, Арно с мостами, зелёные горы, не столько окружающие, сколько сдавливающие город. Виден был оттуда и весь берег Питти с близким куполком и колокольней Санто Спирито, с дальней Санта Мария дель Кармине, с ущельями узких улочек, над которыми висит и от которых распространяется над всей Флоренцией смог тревоги и внутреннего напряжения.

Этот убийственный город – место скрещения стольких великих судеб – своеобразная высшая эстетическая школа христианского человечества, которую оно, увы, слишком дурно усвоило. Этот город несообразных человеческому масштабу достижений, этот город, полный трагической невозможности последствий и последователей, потому что не в человеческих силах повторить то, что содеяно здесь, – этот город явно раздражён самим собой. Он презирает своё величие, плюёт в измельчавшую современность, требует от себя… от жизни… какой-то иной, более полной адекватности, которая либо должна ещё явиться, либо уже не явится никогда.

1995 год, Флоренция/Верона

Чистая капля

(О стихах Аллы Красниковой)

Её не знает практически никто. И сама она себя поэтом не считает. Ей ничего не предстоит кроме избрания Божия, впрочем, этим она уже облечена.

«Как смутно я помню себя с этих пор…». Поэт, (а она – Поэт!), который смутно лишь помнит себя! Причём именно с того момента, как из неё стали выпархивать самые лучшие стихи, с момента, когда в неё вошло то, чему подготовкой, возможно, была вся предыдущая жизнь: «…смутно я помню себя…» – в этой смутности, как некая держательница мира, она хранит целый космос.

Или не хранит, а рожает?

Или не рожает, а варит в котле, как мифическая Керидвен.

Она так и сказала когда-то: «Я же Керидвен!»

Тогда, по первому знакомству, это звучало претенциозно.

Сегодня – нисколько.

Её личный космос проступает из её поэтической смуты колебаниями неясных очертаний.

Неясных, но всегда внятных.

Как хрустела трава, укоряя за опозданье!

Как раскачивал ветер меня и смеялся огонь!

Наступала пора обреченного очарованья,

Стала сладкою кровь и хрустальною стала ладонь.

Вот тебе и смутно – хоть упади, хоть не вставай! Из смуты поэта, рождается такая свобода стиха, такая власть над мелодией и образом, такая невыносимая прямота обращения к возлюбленному… – этот призыв, и тоска, и мечта, и скорбь о прошедшем – это почти священство!

В мире бездарных поэтов и бездарных ценителей регулярно и вотще произносится словосочетание «музыка стиха». В фонетике, в ассонансах и аллитерациях, в анжамбе-манах и проклитике, – где только не ищут признаки музыкальности стиха, но ещё ни разу я не встретил простейшее соображение, что сам стих может стать музыкой, когда прочтение не вызывает нужды задавать вопросы, когда непонятное в стихе, возможно, даже делающее непонятным и весь стих, не требует вменения. Ведь не требует вменения прелюдия Скрябина, заведомо исключая, как и всякая музыка, любую вопросительность. Так не предполагают вопросов и не требуют разъяснений стихи Аллы Красниковой. Музыка – и всё! Она из тех редких сочинителей, о которых в музыке восторженно восклицают – какой мелодист!

Поэзия возвышена откровениями. Но и занижена рациональными смыслами – в поэзии не принято говорить о мелодизме, о сонорном тематизме, а откровения часто оказываются псевдо… – пустая многословная белиберда. Мелодизм стихов Аллы Красниковой удивителен. Вот примеры двустрочных мелодий:

И станешь сирень ты царицей в саду у меня

В июньскую ночь, в эту белую, в эту лесную…

или

В краю, где ты живёшь, зови меня своей,

Весенней и пустой, лирической затеей.

А вот сквозная мелодия на целых три строки:

И один катерок, что запомнился синею рубкой,

Тянет вслед за собою прохладную ленту реки,

Под единственным небом с высокой весенней голубкой.

Она любит (бессознательно, конечно!) рахманиновски длинную тему, щедрую сонорику, в которой, как и определяют словари, голос преобладает над шумом. Её мелодии так выразительны и отчётливы, так красивы, что их хочется нарисовать. И не возникает вопросов. А какие вопросы, если мелодия держит и несет тебя, если ты испытываешь то стремление, то невесомость в водах мусических. Таковы лучшие стихи Аллы Красниковой в моём переживании… в головокружении и растерянности, потому что мусическая невесомость всегда вызывает чувство растерянности и головокружения. И даже когда понятны, её стихи продолжают кружить голову.

Сколько лет я их читаю! И всякий раз, как по команде, приходит на память из Маркеса: «… почувствовала, что ласковый, напоенный сиянием ветер вырывает у нее из рук простыни, и увидела, как он расправил их в воздухе во всю ширину… ощутила таинственное колыхание кружев на своих юбках… когда Ремедиос Прекрасная стала возноситься… почти совсем уже слепая сумела опознать природу этого неодолимого ветра… оставила простыни на милость его лучезарных струй и глядела, как Ремедиос Прекрасная машет ей рукой на прощание, окруженная ослепительно белым трепетанием поднимающихся вместе с ней простыней…». Сколько лет, но всё порывистей наполненный сиянием ветер, всё сильней одурманен я белым трепетанием хлопающих полотнищ, которыми она, – поэт, не считающий себя поэтом, – как метелью укрывает меня и мир вокруг меня, будто:

… платьем белым, —

мне по глазам,

и в мельтешеньи юбок

ночной метели чудится обычный

– в руках моих и ласковый и сонный —

жестокосердый бог любви двуличной,

моими простынями занесенный.

Сколько лет!.. И с каждым разом глубже смущенье и испуг, да… испуг, как у тех женщин из Макондо, что видели вознесение Ремедиос. И стыд, что никогда не смогу так.

И робкий голос, взывающий к собственной душевной куцости, к собственному бессилию: как?., как возможно, чтобы из этого дурмана образных вольностей и волений, из кричащей, порой, бессвязности, презирающей логику, явствовала такая убийственная душевная конкретность, не говоря уже о бурлении страстей? Как это делается? Каким полётом достигается? Или надо просто – вниз головой без раздумья?

Чтобы пришло и приличествовало тебе право сказать:

И нет уже вольней пронзительной строки

Моей, что от тебя родится на рассвете…

Хочется замычать пушкинским Сальери: «Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан, а осеняет голову безумца…» – ну и далее по тексту.

Нет, безумицей её не назову!

Живёт себе и живёт… в ней, наверно, не меньше петрозаводское™, чем в других, кто обитает на «петровом заводе». Вновь и вновь читая (не перечитывая, их нельзя перечитывать, их каждый раз читаешь!) стихи Аллы Красниковой, кроме их поэтического величия я переживаю такую духовную адекватность прямоте избранной ею речи, такое превосходство надо мной и всем остальным мужским родом, что было б всякий раз уныние мне неизбежным приговором… было бы – если бы не слёзы, если б не восторг.

* * *

Её не знает практически никто. И сама она себя поэтом не считает, хотя гений поэзии велел ей гениальные стихи. Но я называю её Поэтом, и, слава Богу, что смог узнать её и вырвать у небытия! Прямота её чувств выражает себя чаще всего через непрямые образы, о многозначности которых сама она (я спрашивал!) даже не догадывается. Через такие стихи, через такие образы познаёшь, что, как и всякие пути господни, пути поэзии неисповедимы:

Не грусти по-пустому, подумай о нас хоть минуту

Из твоих незнакомых, твоих сокровенных часов.

Хлынут годы дождей, и останется только «как будто»

И от имени Божьего не загорится лицо.

Пей, пустыня, свою долгожданную чистую каплю!

Пей последнюю связь с догола-откровенной порой!

Хлынут годы дождей, но уже я тебя не избавлю,

Никогда не избавлю от жажды твоей неземной…

Не вдруг поймёшь, что пустыня – это и земля и сама она, женщина и Поэт, женщина-поэт. Та и другая в тоске, та по живой любви к Господу, эта по живой любви к господину, ибо что для Земли Господь, то для женщины – возлюбленный господин. Тоска женщины по любви земной равна тоске земли по любви горней. И та и другая пьют чистую каплю последней надежды, горько предзная, что и годами дождей не избавят себя – душу и плоть свою – от тоски по долгожданному не-обретенному. Взыскуемо, но на земле невозможно.

Значит, неземное.

Она немногословна. Её стихи не так уж часто выходят за пределы восьми/двенадцати строк. По-мужски кратко, хотя и с женской свободой, исчерпывает она свои чувства, и мужество женского стиха делает его особенно острым, проникающим.

А вечером уйдут в закат купаться сосны,

И склонится нарцисс, сам по себе скорбя…

Мне не с кем нарушать порядок этот косный,

Мой день как ангел бел, лишь крылья – воробья.

Как самурайски коротка может быть декларация расправы над собой, как бескомпромиссен самоприговор! С дерзостью, которую только талант оправдывает, она непринуждённо допускает в одной фразе гибкую разнопадежность:

Я у тебя не спрашивала имя

и принадлежности к любви или коварству

И суховатая стройность начинает дышать, напитываясь проступившей мелодией. Она нежданно, непривычно словесна, даже, будто бы логически нелепа. Кажется, ради мелодии, а вчитаешься, оказывается – и ради смыслообраза:

По мне томится март в обманутых аллеях,

И, помрачневший вдруг, не спит своих ночей.

Ну а чьих ещё? Но от этих «своих ночей» её март делается живым существом, нервным юношей, добавляя тревожный сумрак бессоннице обманутых аллей.

Временами она беспощадна как Истина.

Я вешнего тебя не понимаю,

Несметно воплощение чужого!

Черемуха?., но это только в мае…

Беспамятство?., но это только слово…

Я сам себя не понимаю, когда перечитываю эти строки. Их возможный (вполне мыслимый, при антипоэтическом желании «разбираться») конкретный смысл даже не напоминает о себе под взглядом Истины, перед которой волею одной строки она поставила мир. «Несметно воплощение чужого»… – есть ли что страшней, чем эта констатация, такая прямая по смыслу, такая непростая поэтически? После неё и черёмуха весны, и беспамятство страстей – лишь солнечный зайчик, случайно мелькнувший в пропасть непобедимой чуждости.

* * *

Её стихи, многие из них, – это поэзия неутолённого рассудка, с которым наедине она смело остаётся сама и

беззаботно оставляет читателей. Когда читаешь её стихи, осознаёшь, что музыка их неотразима, и приходит понимание, нет… два: а) музыка лежит глубже умопостигаемого смысла поэзии; б) музыка и есть её – поэзии – настоящий смысл. По крайней мере, для Аллы Красниковой. И потому в её стихах музыка мелодии, музыка воображения, музыка как смысл… – приближена неимоверно близко к поверхности умопостигаемого и постигается как захватывающая поэтическая свобода, свобода-дерзость, свобода-безоглядность.

Но откуда взялись: легкий лотос и сны из Бомбея,

И следы на воде, и спокойный, негромкий ручей,

Где о нашей любви, камышовая флейта скорбеет

Далеко-далеко от печали и смерти моей.

Это свобода высшей пробы – духовная свобода веры в стих, данный свыше, и доверия Читателю. А ещё спокойное безразличие к «читателям», которым пришло бы в голову задавать вопросы. О таких «читателях», а заодно и о «поэтах», набивающих виршами толстые и тонкие журналы, яростно борющихся за премии, или неутомимо образующих литобъединения с претенциозными названиями, она как-то сказала: «Да ну их! Только сорят в космосе!»

Сама же она одинока и уверена в одиночестве со своей сокровенностью.

Поняла я, что ты – одиночество рая…

А что ещё остаётся среди несметных воплощений чужого? Между её поэтической свободой и Богом – только мир. Но мир в целом, мир, лишь как горизонт, как преодоление, потому что красота мира – это уже Бог. Вот и стихи такие, словно получил пощечину и проснулся от долгого серого сна. Словно встал из под бремён неудобоносимых и почувствовал, что свободен:

… Ты лети! Нет сегодня примет

Несчастливых, чтоб тайный полет задержать.

Ты – лети! Может, где-то получишь ответ…

Мы веками невстречены, мы столетьями – мимо,

опять…

Не мешай вольнодумству – такое оно ремесло,

Что не в сказке сказать… только ночью проснувшись,

любить

Чье-то белое платье и блоковской лодки весло…

И несбывшийся мир, и дымка сигаретного нить…

Ага, поди, попробуй… помешай вольнодумству! А ещё попробуй, проснувшись ночью, любить несбывшийся мир! Ну, или хоть дымка сигаретного нить, что ли! Спасённому – рай! Рай ему, которому даровано! Её стихи – это голубоглазая усмешка дара над трудовой природой версификации, над кряхтеньем интеллектуальных потуг всемирной эрудиции!

Спасённому – рай? Или спалённому? Только спасённый знает, сколькое он сжег в себе, сколько жизни… Цветаева говорит: «растраченной даром», вот именно – даром!

Дар сжигает жизнь, нещадно растрачивает её, ибо ищет, требует жизни иной, наконец, не найдя, созидает иную жизнь из самосожжения поэта. Не обязательна тут судьба Марины Цветаевой или Есенина. Самосожжение поэта иногда бывает герметично, скрыто внутри внешнего благополучия, и только он, спалённый, знает, каким адом оплачено спасение, чем куплена свобода искать и найти самоизъяснение в неподвластных воздушных путях, где чуждые встречаются и становятся близкими:

Где мы сроднимся опять, как птенцы,

Дети, разлуки, лелеемой страстью,

Недопустимо короткой напастью,

В мысли вплетающей бубенцы.

Иногда есть ощущение, что она умирает… иссякает, исчерпывается обрезом стиха, взлетает или падает с его острого края. И таких стихов немало. Есть стихи, что, как спущенная тетива, выбрасывают тебя в пространство, и ты летишь куда-то на энергии… по инерции…

Снова мы ищем невидимый день,

Ловим запястья, целуем ладони…

Кто мы?

На белой коринфской колонне

Вечные бабочки?..

Зыбкая тень?..

Розы встревожены: «Как нелюдим

Этот июль и не просит участья»

Ловим ладони, целуем запястья,

Чтоб ничего не оставить другим.

Её июль, как июль всякого поэта «нелюдим и не просит участья»! Это жестокая страда, страда одинокая, тотальная… страда по живому, без снисхождения к себе, – «чтоб ничего не оставить другим». Так вообще живёт Поэзия. Она жестока к Поэту, она дышит прерывисто и коротко, дышит, как и музыка, мусической свободой, а музы – вещь страшная! Под ветром этой свободы гнётся и «ропщет мыслящий тростник» заурядности, рассчитанной на здоровое долголетие. Поэзия Аллы Красниковой – настоящий взрыв мусической свободы, цветаевский побег на чахлом древе современной русской поэзии, которую давно изъел бесплодный рационализм внешних эффектов и нарциссическая версификация «высоких профессиональных уровней».

Маленькую книжечку стихов Аллы Красниковой «Я у тебя не спрашивала имя» и читать можно лишь помалу, потому что в её «июль» заряжены и всякий раз лынут… «хлынут годы дождей». А можно ли выдержать, можно ли принять в себя сразу годы? Эта книжечка должна стать многократным перепрочтением, должна сделаться принадлежностью лирической жизни. Эта книжечка есть окно в невозможное, «долгожданная чистая капля»! Её надо пить по глотку, как «последнюю связь с догола-откровенной порой», ведь несравненную пору наготы нервов и остроты чувств помнит всякая живая душа, и всякая душа помнит, как незаметно расставалась с этим счастливым временем, неотвратимо и необратимо, день за днём, год за годом. Почти каждый стих этой книжечки чудодейственно восстанавливает нашу «связь с догола-откровенной порой», с самым лучшим и неотжившим, самым живым и беззащитным в нас!

2013 год, Верона

Венеция – CAMPO SAN POLO[10]

(Этюд)

Меж тем он глазами приветствовал море и радовался, что так близка теперь, так достижима Венеция.

Томас Манн

О, Serenissima[11]!

Опустила голову, уронила в воду волосы.

Обнажённая сидит на парапете Canale Grande, где-то совсем у Rialto…

– Так это ж прямо напротив Dogana Tedesca, да?

– Ну да, да!..

Её косы сносит теченьем в лагуну. Несёт… несёт, а они всё текут, всё текут, ибо сами они – вода, истекающая из наклонённой головы густым купоросным водопадом. Брента совсем рядом! Он так мечтал о ней, мой милый Саша:

Адриатические волны,

О, Брента! Нет, увижу вас,

И вдохновенья снова полный,

Услышу ваш волшебный глас.

Он свят для внуков Аполлона…

Ты не услышал… услышал я и подтверждаю – да, Саша, свят!

Облако поэтического вожделения мгновенно. Даже мыслью ты не успеваешь обнять её, ибо «её» – это всё желанное вместе с камнями парапета, древним торговым мостом Rialto, тяжеловесным зданием немецкой таможни, ближними и дальними дворцами, бесчисленными улочками…

О, Serenissima!

Нельзя обнять всю Венецию сразу, как нельзя обнять сразу всю женщину. То, что он, «повеса, вечно праздный», обнимал воображеньем, я обнимаю зрением, познаю ладонью, касаясь её сырых стен, усваиваю, обоняя её волнующие нечистоты, – и это истинно Венеция, вся она, – раз и навсегда данное, навсегда и всякий раз любимое каменное тело в драгоценных пролежнях мшистых древностей.

Вечно обнажённая и мокрая, скользкая на заросших водорослью камнях парапетов, простоволосая и пахнущая стоячей водой каналов – маленькая, но бесконечная, как вечно притягивающее маленькое и бесконечное женское…

Ибо бесконечна ты, Венеция, о, возмутительница душевной крови! Нельзя тебя ни навсегда обнять, ни навсегда отпустить из объятий, нельзя поладить с тобой на добром регулярном визите туриста!

Тебя всегда меньше, чем хочется.

Тебя всегда больше, чем можно забыть.

Состарившаяся девушка, вечно юная старуха, пахнущая собственной старостью, но какой!..

Острая ностальгия ноздрей. С кошачьей готовностью ты ждёшь вдохнуть возбуждающий аромат гнильцы, который дарит только она, только Венеция, великая куртизанка европейской истории, вечная дева европейской души, так медленно умирающая в лагуне, что кажется – бессмертна.

О, Serenissima!

Не город ты… ты тайный разврат сердца!

Imaginazione fervida![12]

Ispirazione perfida![13]

Ты – нимфомания жадных вспоминаний о миниатюрных, почти секретных площадях и бесчисленных мостиках, о тёплых закутках-закоулках твоей щербатой, морщинистой, желанной плоти… подставленной любому, обнажённой для всех, не принадлежащей никому.

А как же Campo San Polo? Разве и это никому?

– Ну, давай, рискни, попробуй, найди слова… – ты помнишь, как это было?

– Я помню!

Затерянный, упущенный из виду прогрессом, и только что нечаянно открытый мною, но только мною… законченный, сам гармонию свою рассеянно хранящий, девственный мир.

Мощёный большими серыми плитами полукруг площади, широкой и свободной, заботливо ограниченной… нет, отграниченной по полукружию благородными венецианскими фасадами, – и среди них жемчужина, Palazzo Soranzo, познавший когда-то кисть Джорджоне, от которой и следа… А со срезанной стороны – совсем простые и незнакомые, но до сердечной интимности родные окошки старых четырёхэтажных домов.

Магия Венеции, её фокус, её секрет, её карнавальная бравада, – внедрять тебе в душу незнакомое, как близкое, которое всегда знал… как домашнее, где родился, в чём всегда обитал; дурачить тебя каким-то нелепым, то ли идиотским, то ли святым родством с чужим и чуждым. Ни одна куртизанка, даже вобрав мужчину всеми отверстиями, не обманет его с такой захватывающей убедительностью, с какой обманывает душу Венеция: «На, бери меня… касайся меня, войди в меня, живи во мне, нюхай меня и дыши мною, щупай меня, пей меня, ешь меня, отдай мне своё… промокни и пропитайся мною, – я вся твоя, всегда была твоя, всегда буду!..» – и так просто, как будто даже сомнений… – всегда и было твоё.

Только это…

Только твоё…

Как будто ничего роднее…

Как будто она – твоя жена.

Каменность Campo San Polo смягчают несколько немолодых развесистых деревьев со скамеечками. Там можно присесть. А свободу свою она охраняет тем, что всё живое располагается вблизи палаццо под деревьями по большой полуокружности. Сама площадь всегда пуста, словно создана для одного созерцанья. Уже в намерении пересечь её есть что-то предосудительное.

И потому пуста.

Свободна.

Даже мальчишки для игры в мяч, – есть на площадях Венеции всегда такие специальные мальчишки, – не в состоянии зашуметь, забегать, заморочить эту свободу.

– Ты помнишь, вы были втроём, помнишь?

– Ну да… да!

– Ты помнишь там…

– Да, там!..

В ленивой полудрёме живого заспанного микрокосма, пахнущего утренней дымкой каналов… там – в утробно бестревожном, прохладном обитании рая с шумными детьми и молчаливыми мамами… – там всё ощущалось как мягкое и питающее, как плацента, вдруг облегшая душу. Там было нежное убежище, себя и своё от ран берегущее самой нелепостью факта, что посреди коммерческой суеты уже давным-давно ставшего тесным мира, среди косяков всемирного туризма, шарахающихся от одной торговой любезности к другой, может ещё, оказывается, жить, и живёт тихой, счастливой, закономерной, как дыхание, неизвестной, но родственной всякому индивидуальному сердцу жизнью свободная и совершенная, самой себе равная, самой себе неведомая площадь.

Был бы Бринкман, написавший книгу «Площадь и монумент», менее хрестоматией и более любопытен, он, возможно, отыскал бы Campo San Polo и записал бы в свою книгу, что есть в Венеции площадь без монумента, но самая монументальная, хоть и самая интимная на свете, потому что тут каждый может ощутить себя и зародышем, полным тревожно манящих образов ещё будущей жизни, и завершившим свой путь монументом, который, наконец, нашёл окончательное и единственное, то есть настоящее место на земле.

Вот здесь?

Да, здесь!

Цель достигнута, здесь надо остаться.

Лучше не будет.

– Ты, правда, помнишь?..

– Да-да, ну как же… под деревом, на скамеечке.

Трое под ветвями: кто-то из троих открыто плачет, ибо мужественна и честностью чувств лишена стыда, кто-то, более трусливый, моргая слипшимися ресницами, слушает лепетанье своей души, силясь не выпустить из-под контроля воду глаз, а кто-то озирается по сторонам со спокойным любопытством подростка, не понимая ни ту, ни того, непонятная и той и тому в подмороженных своих ощущениях ещё (или уже?) не проснувшегося чувства жизни.

Ну, что ж ты, Диночка?..

А площадь жила царственной сиюминутностью, которая ведь вечности равна. Она была сплошь живая, от черноухого щенка-спаниельчика в красном зимнем кафтанчике, смирно, как первоклашка перед училкой, сидевшего на попе у ног своей хозяйки, до бледной мокрой пелены утренне розоватой Венеции, которая уже проснулась, но, потягиваясь, ещё не продрала глаза.

Campo San Polo невредима, потому что невидима! Там ничего нет для туристов. Ни одной достопримечательности, кроме жизни, а жизнь… ну, какая ж это достопримечательность?

Они – все те, кто могли бы наводнить и сгубить её бесполезными толпами пустого массового любопытства, – просто не догадаются и не придут… ни за что не догадаются и никогда не придут… а если придут, то пройдут обок.

Campo San Polo живёт мимо… так!

Так остаётся она со мной навсегда.

В аэрозоле дымчатого сквозь раннее солнце декабрьского утра.

В румяности маленьких чернокудрых ангельчиков.

В смешной заботливости, с которой обнимают они ещё меньших… совсем крошек-путти, не умеющих пока летать.

Самокаты, коляски, вязаные шапочки, голубые свитерки, розовые комбинезончики… и всеобщая, – ты и не понял, как стал её частью, – лишённая разумных, или, по крайней мере, значительных, смыслов неизбежно блаженная улыбка…

Вечно жить?

Или немедленно растаять?

Здесь?

… вот прямо?..

Да!

Никогда для тебя ещё не было так важно, чтобы ответ оказался верен… безошибочен, как надпись на монументе.

И горькое сомнение на всю оставшуюся: а так ли там теперь, как было тогда? А было ли оно вообще, это томительно незабвенное, это жестоко счастливое «тогда»?

Тогда…

Когда?

2015 год, Венеция/Верона

К статье Бориса Хазанова «Фридрих Горенштейн и русская литература»

(Заочная беседа)

Горенштейн – это у нас с Борисом Хазановым общая любовь. А поскольку с 2001 года, когда писалась эта статья, ситуация усугубилась, а суждения обострились, хочется мне развить и подкрепить буквально пару-другую фрагментов этой статьи, в которых я с Борисом Хазановым солидарен или почти.

Так я буду прямо цитировать кусками его текст, и потом свои дополнения и размышлизмы присоединять, сдобренные обильно цитатами из великого Фридриха – как бы поддакивая… ну, или солидаризируясь… ну, или соглашаясь… ну, или вторя…

Борис Хазанов:

После событий конца восьмидесятых годов сочинения Фридриха Горенштейна, прежде публиковавшиеся в зарубежной русской печати и во французских и немецких переводах, стали появляться в России. Напомню, что он автор нескольких романов, среди которых в первую очередь нужно отметить упомянутый выше «Псалом», «Искупление» и «Место», большой пьесы «Бердичев», которую можно назвать сценическим романом, пьес «Споры о Достоевском», «Волемир», «Детоубийца», многочисленных повестей и рассказов, разнообразной (и в целом уступающей его прозе) публицистики. Десять лет тому назад в Москве, в издательстве «Слово» вышел трёхтомник избранных произведений с предисловием Л. Лазарева; пьесы Горенштейна шли в московских театрах. Но и сегодня в отношении к нему на родине есть какая-то двойственность; писатель, наделённый могучим эпическим даром, один из самых значительных современных авторов, остаётся полупризнанной маргинальной фигурой.

Да отчего ж «какая-то»? Не «какая-то» а очень даже конкретная и внятная. И не двойственность, а враждебность. И это потому так, что очень не любят русские, когда им говорят правду в глаза. Глаза у них ибо «раскосые и жадные», как выразился один известный русский поэт, и много в них ненависти ко всякой правде о себе, ибо правда о себе, о них, то есть – мучительна, позорна… оскорбительна и жестока. Это правда нераскаянности. Для русского сознания и Чаадаев до сих пор полумаргинал. Даже сумасшедшим был объявлен при царизме. Чаадаев говорил с убийственной интеллектуальной честностью, Горенштейн говорил с убийственной художественной силой… – вот и стали оба полумаргиналы.

Не любят русские слышать о том, например, что они рабы, что даже и буйство их рабье, недостойное и позорное, вот как тут вот Горенштейн выразился:

«Буян в России всегда горазд плакать, когда дело свое закончит, покалечит кого-либо или убьет. Тогда сердце его сразу распускается от напряжения, ребятеночком становится – пожалейте меня, люди добрые… И жалели. Один знаменитый русский литератор увидел в этом вообще ценнейшее национальное качество». Так прямо и хочется запеть: «Буян в России больше, чем буян!..»

А ещё культивирующие себя (с лёгкой руки заблудившегося в эпилепсии классика), как доброхотов и всечеловеков, – не любят они слышать об органическом своём антисемитизме. А оно им, и правда, зачем?

Зачем, ну вот хоть вот это, к примеру:

«Смеялся Вася всегда с клокотанием и переливами, а способностью портить воздух был известен в широких кругах, помимо своего страстного ежеминутного антисемитизма.

Вообще антисемитизм городского транспорта резко отличается от антисемитизма железнодорожного транспорта. В городском транспорте расстояния коротки, теснота, быстрая смена действующих лиц, и все это влечет к динамизму, к крику, к коротким, ясным формулировкам-лозунгам. В железнодорожном транспорте наоборот. Тут и посвободнее, и времени достаточно, и с людьми сжиться успеешь. Тут обстоятельные размышления «по правде», здесь анализ. Тут и первая заповедь антисемита соблюдается, если он не покричать, а порассуждать хочет. Первая заповедь антисемита – сказать, что у него много друзей евреев. И про братство порассуждать. Именно в стиле убаюкивающего железнодорожного антисемитизма, под перестук колес, написал в марте 1877 года Достоевский свой «Еврейский вопрос».

Это у меня цитаты были из романа «Псалом», т. ск. в солидарность и подтверждение Борису Хазанову, которого я люблю и особо уважаю после прочёта статьи «Фридрих Горенштейн и русская литература»

Или вот ещё красивый, даже замечательный, можно сказать, отрывок имею оттуда же, из «Псалома» (или «Псалма»?.. как правильно, я и не знаю):

«…вдругявился и Павлов, выпивший, конечно. Подошел он к гробу, сел рядом, посмотрел и как схватит покойника за руку.

– Андрюша, ты чего, фронтовичок… Пойдем, выпьем. – Лежит молча, как истукан, покойник. Выпустил Павлов мертвую руку, упала она опять на мертвую грудь. – Пойду я, – говорит Павлов, – а то еще заплачу. – И ушел.

Меж тем часовые нации, старухи на скамейках, рассказывали:

– Во втором номере, у Колосовых, сам помер… Жена распутная довела… А в тридцатом номере, у еврея, дочь пропала, второй день ищут. Еврей этот совсем с ума тёпнулся, оттого что дочь ента, видать, в Волге потонула…

А Сергеевна добавляла от себя:

– Хотя б они все с ума тёпнулись и хотя бы все в Волге потонули…

Сын Сергеевны, Сергей Веселов, будущий продолжатель рода Колосовых, о чем он еще не догадывался, услыхав такое высказывание матери, засмеялся и сказал:

– Маманя, ежели они все в Волге потонут, рыба переведется от ихнего духу… Еврейка ж та не в Волге вроде бы потонула, в лесу заблудилась… Там ее в последний раз видели…

– Ничего, – отвечала Сергеевна, – лес, он тоже ничего… Оттуда без понятия не выберешься, а в чаще, где подальше, медведь задрать может или веселый человек обидит… Ничего…»

Очень хороший, думаю, отрывок! И поскольку уже зашла речь о медведях, позволю себе ещё один. Это всё как и прежде из романа «Псалом», если Борис Хазанов, невзначай забыл.

«Так спящей и застал ее Павлов, тот самый веселый человек, который всегда готов в лесу девочку обидеть, еврейскую же девочку, согласно надеждам старухи Сергеевны, в особенности.

После похорон Андрея Колосова пил он, поминал и плакал, а женщин не посещал, так что накопилось у него много мужского напора… Пьяного унесли его с поминок, и лишь слегка протрезвевшего унесло его в лес с ружьишком. Забрел он в чащу, где еще не бывал. И словно мираж перед жаждущим в пустыне, предстала перед Павловым спящая девочка, совершенно беззащитная…

Увидел Павлов, что не по летам развиты и крепки обнаженные ноги ее, свежа и крепка в зародыше грудь ее. Изнеможение и страх, которые испытала Руфь в лесные дни и ночи, соединились с покоем от чистого сна, и лицо девочки соблазняло сейчас доверием своим к человеку и зверю в лесной чаще… С нечленораздельным рычанием кинулся к ней Павлов, и, когда наклонился, она открыла глаза. Если б мог Павлов опомниться, если б пришли ему на память мгновения, когда он сам просыпался под забором в одиночестве и покое, в ожидании единственного Слова, к нему обращенного, которое ищет его в этом мире! Но не нашло на Павлова это Слово, и даже обрадовался он пробуждению еврейки, в веселую ненависть впал насильник от слабости того, кого ненавидел.

– Ох и попорчу я ж тебе, Сарочка, передок, – в упоении крикнул Павлов, – ох и сделаю я ж тебе ваву… Ох и азохен вей… – Ибо, как всякий славянин в подобной необузданной страсти, он знал, он изучил два-три еврейских выражения, главным образом печальных, которые казались ему особенно смешными и которые славянский язык его молол действительно очень смешно. – Ох и азохен вей… – повторил Павлов и вдруг ощутил за спиной своей чье-то горячее влажное дыхание…

То были две медведицы, которые вышли из чащи подобно тому, как вблизи Вефиля вышли библейские медведицы из леса казнить по призыву пророка Елисея злых детей-обидчиков. Хоть висело у Павлова на плече ружьишко, да дрянненькое оно, а медведицы рядом. Худо, если помнут ребра, если вовсе задерут, и того хуже. Заплакал Павлов. Ни рукой, ни ногой не шевелит, стоит и плачет, капризничает.

– Жить хочу. – Кому это говорит, сам не знает, – девочке, которую изнасиловать хотел, или диким неразумным существам».

Страсть как не любят русские и о хамстве своём беспримерном, до окончательности и бесповоротности животном, слышать, хотя сами же и злоупотребляют этим словечком направо и впротивополож. Но чуть только им картинку срисуют с них самих, то очень они обижаются и просто даже пышут недоброжелательством. А Горенштейн как раз возьми, да и прямо вот так вот без пардону:

«Торговала в этом павильоне буфетчица Нюра, с которой когда-то Павлов жил. Была у Павлова привычка первоначально перед выпивкой с этой Нюрой вступать в препирательства на почве недолива или обсчета. Но ни в чем она ему не уступала, достигла эта женщина полного равноправия.

– Ты, – весело говорит Павлов, – сука…

– А ты сам падло, – весело отвечает Нюра.

– Ты воровка…

– А ты хрен с бугра…

– Ядрить твою мать…

– Ядрить твою, дешевле будет…

Тут Павлов под влиянием увиденного и пережитого говорит Нюре:

– Ты еврейка, жидовка…

Заплакала Нюра.

– Какая я еврейка, за что он меня, братцы, так оскорбляет.

Вмешались завсегдатаи.

– Брось, Нюра, обижаться на Павлова… Нашла на кого обижаться… А ты, Степа, пойди сюда, выпьем…»

Какой занимательный экивок из простого хамства в антисемитскую рвоту, не правда ли, Борис Хазанов? Если так без пристрастий размыслить – ну зачем им, русским, всё это вместе с Горенштейном, когда они с уст классика давно уже клюют сладкую водичку легенды о русском народе-богоносце. Зачем им пробуждаться к сознанию, что они – «куча», (есть у Горенштейна такая повесть «Куча»)… и живут как куча, и мыслят кучей, и неразлепимы, точно куча не пойми чего. Приведу, не поленюсь, отрывок из этой самой «Кучи»:

«Холодным апрельским днём математик Сорокопут Аркадий Лукьянович ехал по своей надобности в один из районов Центральной России. Сорокопут уже совершал подобную поездку полгода назад, и впечатления были свежи. Более того, если в первую поездку он отправлялся с каким-то чувством неизведанного, с какой-то надеждой на новое, интересное в пути, то теперь он уже заранее знал, как будет изнывать от неподвижности… с какой мольбой будет часто поглядывать на свои ручные часы, с каким нетерпением искать ответ на циферблатах встречных вокзальных часов, поделённых на величины постоянные, закреплённые индусскими цифрами. Цифрами, которые напряжённо волокли, вытягивали личность из древнеегипетской “кучи”– “хуа”.

…………………………

И вязкая почвенная монотонность вагона, и однообразный, созданный унылым копиистом пейзаж за окном: поля, кусты, семафоры, людские фигурки – казались ему существующими ещё за семнадцать бездонных столетий до Рождества Христова, когда они были засвидетельствованы в математическом папирусе Ахмеса, математика или просто переписчика, это тоже терялось в “куче” – “хуа”. Так названа впервые неизвестная величина, “икс”, неопределённость, бесконечность “икс” – липкий глинозём или сыпучий песок».

Почто им, русским, этот еврей со всем его «Псалмом» вместе взятым? Да точно незачем! Потому и враждуют с мёртвым, потому и замалчивают (а скоро совсем забудут) величайшего прозаика, на русском языке писавшего со времен чудовищного… страшного, непостижимого Андрея Платонова, которого и вовсе не то, что достигнуть… осмыслить даже невозможно. Ну, если только ооочень религиозно. Потому что внерелигиозно Платонов не отворяется. Ни одна атеистическая отмычка этот замок не берет.

Борис Хазанов:

В 1988 г, в интервью, помещённом в книге американского слависта Джона Глэда «Беседы в изгнании», Фридрих Горенштейн говорил о Ветхом Завете: «Библейский взгляд обладает ужасно проникающей и разящей больно силой. Он не оставляет надежды преступнику».

О! Так вот же именно… же!

А русский классик, измученный падучей, всё норовит оставить. Тоже по результату не оставляет… ну, а как тут быть, если: «Час тому назад повесился Смердяков, – ответил со двора Алеша…». Классик бы, может быть, по-зосимовски и подарил надежду преступнику, да вот только Лёша со двора… А русский же классик, хоть и всечеловек и доброхот, но реалист же он, он же правдолюбец. Вот и пришлось по-библейски отказать преступнику в надежде. Мучился, видимо, классик ужасающе, чувствуя себя натуральным жидовином.

Борис Хазанов:

Мы знаем, что ветхозаветная литература стала питательной почвой его творчества. Можно предположить, что чтение Библии повлияло на становление его личности.

Горенштейн был трудным человеком. Если я осмеливаюсь говорить о нём, то потому, что принадлежал, как мне казалось, к сравнительно немногим людям, с которыми Фридрих умудрился не испортить отношений. Я горжусь тем, что имел честь быть одним из его первых издателей (до того, как роман «Псалом» впервые в России был опубликован в «Октябре», он вышел небольшим тиражом в Мюнхене) и, кажется, первым написал о нём.

Вот за это спасибо Борису Хазанову.

Наше искреннее…

А также и уважение! Хотя вот я осмеливаюсь говорить о Горенштейне, совершенно даже и не зная его, не будучи ни знаком, ни представлен… хотя в те же годы сидел за своим рабочим столом. Он сидел в Берлине, а я сидел во Франкфурте-на-Майне. Но не это даёт мне смелость… нет! Преклонение перед гением даёт смелость.

Борис Хазанов:

Горенштейн слыл мизантропом, в своей публицистике никого не щадил, был уверен, что окружён недоброжелателями. Но трудно найти в современной русской литературе писателя, который выразил бы с такой пронзительной силой боль униженных и оскорблённых. Прочитав «Искупление» и «Псалом», иные сочли автора злопыхателем-отщепенцем, ненавидящим родину. Между тем именно о Горенштейне можно было сказать словами Пушкина: «Одну Россию в мире видя…» Эту Россию он поднял на такую высоту, до которой не смогли дотянуться профессиональные патриоты.

Ой, вот тут у Бориса Хазанова противоречиво вышло. Не могу смолчать при всем даже уважении к нему, к Борису Хазанову! «…был уверен, что окружен недоброжелателями». Так, а он и был окружен! И не мог не быть. Ещё бы! Какие уж тут доброжелатели, если ты, вернувшись в свой родной огород (Горенштейн посетил Москву в 1991 году, спустя 16 лет после эмиграции), который уже давно не твой и не родной, объявляешь: «Шестидесятые – фальшивый ренессанс. Они же люди были все фальшивые. “Распалась связь времен”… В тридцатые годы кончилась культура». Это Горенштейн сказал о людях, с которыми «кучковался», фрондировал, печатался вместе, даже «фоткался». А теперь, вдруг, такое!.. Да ещё и принца датского цитирует. Ты ж смотри на него! Приехал и Шекспиром тут размахивает. Это у него, у Фридриха Горенштейна, распалась связь времён, а у них нет. Это он со своей библейской высоты видел фальшь и конец культуры. А шестидесятники – нет. У них всё – класс, ничего у них не распалось… никакого конца культуры не видно. Они плавно втекли из фальшивой оттепели в настоящий застой, обросли авторитетностью, изданиями, яркими цветными пиджаками и стильными шейными платками, стали метрами, стали искать (и многие нашли) пути на Запад.

Все ли они – шестидесятники – были фальшивые? Наверно, не все. Просто Горенштейн был злой, а взгляд у него был беспощадный… библейский взгляд. Ждать от него смягчающей «справедливости» было бы наивно. Его роман «Псалом» начинается с таких слов: «Да, шумно и суетливо на земле. Но чем выше к небу, тем все более стихает шум, и чем ближе к Господу, тем менее жалко людей». Это не была литературная поза, это было откровенное занятие позиции. С этой позиции не будет жалости к людям, к народам, к своим и чужим. Просто потому что нет своих. Так что, недоброжелателей у Горенштейна было больше, чем затронутые им авторитеты с неприятной шестеркой в определении. Горенштейн хлестнул по России, по русскости. Прав Борис Хазанов, он одну Россию в мире видел. Во всяком случае, так пристально, как он вглядывался в Россию и в русского человека, он не вглядывался больше никуда. Но видеть одну Россию – это, как оказывается, не всегда достоинство в глазах соотечественников. Я тоже одну Россию вижу, но опасаюсь, что и меня в мизантропы-ненавистники запишут.

А вот про то, на какую-такую высоту Горенштейн эту самую Россию поднял… вот тут я бы с превеликим удовольствием Бориса Хазанова ещё послушал. Или, как теперь выражаются: с этого момента, будьте добры, поподробней. Чтоб было повнятней. А то я, чесслово, никак в толк не возьму, и где ж она, эта высота, на которую Горенштейн воздел «эту Россию». Как по мне, так он её не воздел, а раздел. Хотя тут, конечно, сразу же и напросится образ раздетого праведника, на крест воздетого. С неожиданной в лубочном патриотическом контексте «мы самыя лучия!» прямотой Горенштейн вдруг беспощадно заголил кромешную русскую нераскаянность, грозным предостережением напомнил русскому народу о тяжких его грехах, да и свой народ не помиловал.

Напрасно!

Напрасно напоминал! Как и Владимир Соловьёв, в своё время напрасно пытался мягко вменить православную невменяемость: «Иудеи всегда и везде смотрели на христианство и поступали относительно его согласно предписаниям своей религии, по своей вере и по своему закону. Иудеи всегда относились к нам по-иудейски; мы же, христиане, напротив, доселе не научились относиться к иудейству по-христиански. Они никогда не нарушали относительно нас своего религиозного закона, мы же постоянно нарушали и нарушаем относительно них заповеди христианской религии» (Вл. Соловьёв «Еврейство и христианский вопрос»).

Нераскаянные остались нераскаянными. Так что с высотой, на которую усилиями Фридриха Горенштейна поднялась Россия… с этим остаётся у меня неясность. Но поскольку едва ли Борис Хазанов станет возвращаться к своей давней статье, то я, буде мне позволено, уж выскажу на правах предположения, частного определения или хоть рабочей версии свой докумек на этот счёт. Глубочайшей, органической принадлежностью России Фридрих Горенштейн поднял на ещё одну малодосягаемую вершину не всю Россию, вместе взятую, а великую русскую словесность. Горенштейн возвёл ввысь русскую литературу, одну из величайших мировых литератур, расширил поле того абсолютно ценного, чем можно и должно гордиться, но чем никогда не догадаются гордиться профессиональные патриоты.

А знаете, почему? Потому что внутри себя – там… среди тлеющих углей бессрочного своего resentment – содержат эти патриотические профи неукротимую потребность заставить тотально любить Россию и гордиться ею целиком. А невозможно это… невозможно! Душа, сказал бы Томас Манн, «в муке отворачивается» от этой безобразной претензии, ибо столько позору, столько низости, столько зверства и звериной жестокости, что… как любить всё это? Как гордиться всем этим?

Фридриху Горенштейну принадлежат такое слова:

«Я не верю в глупый аморальный фанатизм, от которого полшага до слезливого всепрощения. То, чего не было, но могло быть, должно служить приговором преступной действительности, которая была. Могла быть другая судьба, могла быть другая жизнь, могла быть другая страна».

А могла ли быть другая судьба? Могла ли быть другая жизнь в этой стране? Могла ли страна быть другой? Великий роман Горенштейна «Псалом» отрицательно отвечает на вопросы, на которые сам Фридрих вроде бы дает утвердительные ответы. Писатель Горенштейн, мыслитель Горенштейн, похоже, знает и понимает больше, чем человек Фридрих Горенштейн, переживший расстрел отца, ужасающее детство, оборвавшееся смертью матери и детдомом в одиннадцать лет. Это поразительный феномен раздвоения в одной личности человека, вопреки всему питающего надежду, и писателя, не оставляющего ему надежды. Их примиряет между собой религиозный философ Горенштейн:

«История лишена художественной фантазии, и в несчастных странах часто выступает в качестве бессердечного секретаря, писаря преступного трибунала, но искусство даёт возможность подать апелляцию в высшие небесные инстанции».

Гениальный русский прозаик и проницательный русский философ до ужаса, до невозможности перенести, до желания отвернуться обнажил прорву жизни великой несчастной страны, но художеством своим подал апелляцию в высшие инстанции.

Борис Хазанов:

Его имя никогда не было модным, журналисты не удостоили его вниманием, никто не присуждал ему премий, критиков он не интересует, – похоже, он для них слишком сложен, слишком неоднозначен. Не зря сказано: «Они любить умеют только мёртвых», – многие просто не читали его и только теперь начинают догадываться, что проморгали крупнейшего русского писателя последних десятилетий.

Ой, ну Боже мой, кто ж на критиков-то надеется? И как можно надеяться на критиков в стране победившего критику кретинизма? Это ж настоящие малохольные. Те, у кого в новых классиках ходит Пельювин… ну что вы, дорогой Борис Хазанов, разве можно о них вообще говорить серьёзно. Там нету критики давно. Не то, что литературной или вообще художественной – никакой. Там нынче чудеса. Там леший бродит, там некто на ветвях сидит… а то свисает. Там теперь значимость «писателя» определяется ТВ форматом. Об них теперь если серьёзно, так только как о больных. А они и сами всё чаще жалуются. Тяжело, говорят. Больны мы, говорят. Ну, одним словом, клиника.

Журналисты не удостоили вниманием?

Так это ж вообще царство мокриц и тараканов.

А Горенштейн – слон.

Ну, какого, скажите, внимания могут удостоить слона мокрицы и тараканы снующие на разных скоростях у его гигантских стоп?

Да, был в России Фридрих Горенштейн – вы совершенно правы – крупнейший писатель. И не последних только десятилетий, а как минимум полувека, потому что и ретроспективно ему не сыщешь весового адеквата, пока вспять до Платонова не долистаешь.

От горы к горе…

А на поверку – одно горе.

Потому что и та и другая гора, и Платонов и Горенштейн, – вершинами уходят за облака. Ну а если принять во внимание, что над Россиею духовная и интеллектуальная облачность уже давненько сплошная и крайне низкая, то какой там, я вас умоляю, Горенштейн?

Они любить умеют только мёртвых?

Ха! Если бы!

Горенштейн умер… ну и?..

Нет, уважаемый Борис Хазанов, они любить умеют только низких.

Это и есть доминирующая в России экзистенциальная типология и преобладающая нравственная морфология. Горенштейн в интервью Виктору Ерофееву говорил, что «Россия встанет». Так говорил, но верил ли в это? Похоже, не слишком. Скорее надеялся. Потому и завершил свой великий и беспощадный роман «сердечным», как он выразился, воплем пророка Исайи: «О, вы, напоминающие о Господе, не умолкайте!». В надежде на то, что низкая облачность рассеется, нельзя забывать о небе, надо о нём напоминать.

Спасибо вам вновь, Борис Хазанов, за вашу статью, и за то, что она мне дала искорку чуть-чуть высказаться о моём любимом Фридрихе Горенштейне.

2012 год, Верона

Пролетая над книгой

(Феномен Армалинского)

Армалинский – это самый большой сорванец и саморекламщик последних десятилетий. Сколько мочи, кала, садизма и прочего отборного постмодерна истратил Вл. Сорокин, чтобы выпнуться в замеченные и популярные.

А Армалинский всех наказал… просто взял и наказал – он сделал всего один выстрел, но попал именно в критическую точку того мутного стекла, которое держало его в зоне незамеченности…

Забудут Сорокина… и весь супчик-баранчик современной плоской сексоматюгальни.

А лай на Армалинского будет повторяться и повторяться. Пушкинистика… как русская деревня ночью. Вроде уже и затихло… а потом где-то скрип-хлоп-пук… собака открыла глаз, тявкнула и поехало, вся околица зашлась…

Борис Левит-Броун 2005 год

Истерзанный паранойей континентальных таможен, доплёлся из Миннесоты в Верону “Литературный Памятник” – А.С. Пушкин «Тайные Записки 1836–1837 годов».

От первого издания книге исполняется 30 лет. Сами записки читаны мною давно, а вот многолетний хоровод вокруг них и её автора я только теперь смог с птичьего полёту оценить во всём его ко(с)мическом масштабе.

Книга отлично подделана, практически идеально подделана и неотличима от знаменитой серии «Литературные Памятники». Мощный текстовой блок, почти 1000 страниц, хорошая бумага, качественная полиграфия. Строго выдержан научно-библиографический аппарат, всё удобно, короче – вкусный толстый том. В руку возьмёшь – тяжел и аппетитен, как щедрая женская грудь. Разве что на авантитуле вместо традиционно красненького Литературные Памятники стоит нетрадиционно красненькое Литературный Памятник. Тем же шрифтом и тем же кеглем. Да ещё корешок приклеен изнутри к страничному блоку – этого я в моих томах литпамятников не наблюдал, там корешки свободны и круглятся в зависимости от разворота. Но это проблема немногих, кто выжил и помнит, а в общем и целом – первоклассный продукт.

Что скажу, – памятник этот не Тайным Запискам, даже не Михаилу Армалинскому. Этот памятник – овеществлённая Эразмова похвала глупости, и по первости – колоссальный демотиватор любой дополнительной рецензии.

Ещё раз писать?.. После всех этих?.. Да упаси Боже!..

Лишь постепенно, листая, продираясь сквозь обвал “серьёзки” и колких ироний, через оскал инвектив и диатриб, начинаешь замечать мелькающую улыбку Армалинского. Не ту, явную, с которой он отделывает и разоблачает, раздевает и дезавуирует… а другую, скрытую улыбку удовлетворения от того, какой образцовый зоопарк ему удалось разбить и какими диковинными комическими «животными» его населить.

Нет, это надо уметь!!! Столько имён… столько персонажей, серьёзно разоблачающих несерьёзность книги, о серьёзности которой они (даже редкие умные за исключением, пожалуй, Аннинского), похоже, и понятия не имеют. Я тоже в числе зооэкспонатов сижу в соответствующей клеточке. А всё ж, отчего не пройтись по зоологическому этому садику?

Ой, уважаемый К. Ковальджи, ой!

«Увы, корыстная провокация Армалинского удалась. Том «полемики» словно свидетельствует о действительном споре. Но спора никакого нет. Ни одного довода в пользу Армалинского».

Да есть спор, есть! И провокация есть и спор!

И вы (мы) внутри спора, г-н Ковальджи… вас (нас) туда втянуло великим лукавством яркого стилиста и серьёзного смелого мыслителя. Я тоже внутри (хоть и всего только, что в обсуждениях на моём персональном сайте http://www. homoerotikus.ru/). Вначале я даже в отличие от вас, трезвых и критически продвинутых, поверил, обольстился подлинностью чудовищно-притягательного текста. Но и опознав фейк, я в зоопарке Армалинского остался «животным» сознательным, сиречь осознающим феномен… ощущающим его вес. И не идиотничал я о «доводах в пользу Армалинского»… ну что вы, ей Богу! Впрочем, справедливости ради, мне виднее. В эротике я – профи (http://www.boris-levit-broun.com/disegni-a-matita-e-a-penna/18.html; http://www.boris-levit-broun.com/homoerotikus.html).

Ай, Ромочка Лейбов, ай, уваж. ассоциированный профессор!

«Удивительно, как настойчива бездарность! Талантливые люди — (понимай, сам Ромочка!) стыдливо переминаются с ноги на ногу, а г-н Армалинский громогласно заявляет о собственной гениальности. Меж тем, почитав его опусы, я пришёл к выводу, что он никогда не имел дело с женщиной. Искренне сочувствую!» И как это опровергает его гениальность, а, Ромочка? Переминаются в очереди пописать. Нет-нет, не пописать, а пописать. Ну, посочувствовал Армалинскому? Теперь смени трусы и послушай. Бездарность ли Армалинский? Нет, Армалинский не бездарность. Его способности писателя превышает талант смелого мыслителя, но то и другое меркнет перед гением обольстителя и совратителя умов, заставившего целую культуру доказывать самой себе, что её «наше всё» не может, ну, не может… не смеет быть таким, каков Пушкин в образах Армалинского. А ведь Ал. Сергеич предупредил, что он не только «повеса, вечно праздный», но сверх того ещё и «потомок негров безобразный» (и правда, отменно уродлив был «наше всё»), что нравится он вот именно «бесстыдным бешенством желаний», то есть звериностью сексуальных порывов. Настаивал национальный русский «негр» не на чём-нибудь там, а именно на «бесстыдном бешенстве желаний». Гляди, как наводяще подметил:

С невольным пламенем ланит

Украдкой нимфа молодая,

Сама себя не понимая,

На фавна иногда глядит.

Претензий к Пушкину – ноль… он уведомил. Заранее. Ну а ты, Ромочка, куда напираешь? Переть на Армалинского так же неэффективно, как наезжать на саму природу мужской сексуальности. Уй, как ты его припечатал: «я пришёл к выводу что он никогда не имел дела с женщиной». Даже посочувствовал. Удачно, да? Альфа-самец, Ромочка Лейбов, потрепал по плечу сексуального неумёху Армалинского… как круто! Ну, улыбнётся Армалинский там где-нибудь среди озёр Миннесоты, ну и???.. Никогда ты не узнаешь, за какое место и скольких женщин держал в своей жизни Армалинский. Никогда не узнаешь, никак не проверишь. Так что оцени идиотизм положения, в которое ты влип, как муха в липучку, и посочувствуй. Себе.

Риточка Алова категорически с чувствами не поладила и решила запустить по Армалинскому жуткой оскорбухой. В культурных хрониках «Прикольного интернета» (http://www. kulichki.com/prikol/printer/kultur/kultur6.html) некультурно обозвала она его «сексуальным дебилом». Я, говорит, не поленилась (не лентяйка, вишь!..) и спросила у подруг, спасались ли они от запоров таким способом… Каким? Таким, как прочитала у дебила Армалинского, а прочитала вот что: «Семя, излитое ей в зад, действовало на нее, как клизма, и она восхищалась еще одним благотворным влиянием любви, которое так сладостно спасает от запоров». Ужасно… ужасно! Настоящий дебил, – брызгает Аллочка, ой, пардон… Риточка, и так это, знаете, сардонически… мол, а его, мол, ещё на корейский перевели, наверно специально для КНДР, где секса ещё более нету, чем не было в совке, и потому там любому дебилу поверят. А ведь озарение бродило за окнами, как тот бабелевский Савка Буцис, еврей похожий на матроса. Сама же Аллочка, ой, пардон… Риточка строчками выше: «Создаётся впечатление, что у автора недостаёт практического опыта» (ещё одна – под стать Ромочке!). В то же время, встречаются совершенно мюнхаузеновские (ну, не знает Риточка, что Карла Фридриха Иеронима фон барона зовут не МюнХА… а мюнХГа – узен) места. Хотя идейка-то перспективная была… практически – ответ на собственное возмущение дебилом Армалинским. Мюнхгаузену тоже ведь не хватало практического опыта по вытаскиванию себя за волосы из болота вместе с конём, или в полётах на ядре, но в приключениях своих он это очень ярко описал. Увы, не срослось в нежном, мягком мозгу у Аллочки, то есть у Риточки. Боюсь и помыслить, кем отчестила бы она маркиза Да Сада, если б прочла, как в «Философии будуара» он зашивает даме влагалище или рассуждает об особой приятности и теплоте анального соития при полной содержимого прямой кишке.

В. Топоров в принципе – не промах. Правильно диагностировал: «Звёздный час Армалинского настал, когда он догадался совместить два дорогие отечественному слуху понятия – то самое (ну, мы поняли, что!) и «солнце русской поэзии». Только с чего ж это «отечественному»? То самое (мы понимаем, что!) дорого не только русской равнине, а и всем остальным низинам, горам, морям, островам и ущельям в мире.

Далее у Топорова – хуже: «Сочинённые им «Тайные записки» он приписал самому Пушкину— и многие (в том числе и пушкинисты) клюнули. Хуже того, принялись подделку разоблачать и клеймить. А автору мистификации только этого и надо…». Вроде бы и верно изложил, а только как-то злобничал при этом. Да, ув. В. Топоров, Армалинскому надо, однако не «только» и даже в меньшей мере «этого». О том, чего надо Армалинскому в большей мере и сверх мистификации, я скажу после.

Лев Аннинский… – ну, ясно дело… умница, глаза с вечной искоркой весёлого озорства. Немножко из интервью:

Гузель Агишева (двигает дебютную пешку): Как относитесь к скандальной книге Армалинского перо Пушкина?

Л.А.: С интересом.

Гузель (обходит с флангу): А если с точки зрения правдивости-неправдивости?

Л.А. (ага, такого поди/обойди): Это зависит от того, кем Пушкин для тебя является.

Гузель (кокетливо рвёт рубашечку на груди, ах, кабы порвала!..): То есть, вы, как многие, не считаете, что нам «подбросили» фальшивку, оболгав «солнце русской поэзии»?

Л.А.: Даже когда оболгали – во всякой лжи есть доля правды. Армалинский часть документов сфантазировал, не хочу сказать сфальсифицировал…

Гузель (морща мозг): Поясните разницу.

Л.А.: Всё дело в установке. Он не скрывает, что фантазирует.

Гузель (пробует опустить испытуемого… ага, щассссс!): Отталкиваясь всё от того же Армалинского – вы вообще, видимо, склонны верить «сразу и безоговорочно»?

ЯД.(невозмутимо и разоружающе): Может, и сразу, но не безоговорочно. Иногда видишь, что врёт, но в том, как он врёт, сказывается правда состояния героя. Я тоже вру всё время. (Освальд Шпенглер с его знаменитым «поэти много лгут» перевернулся в гробу: «…что, и критики тоже?»)

Всё.

После такого ответа любой дурацкий опрос иссякает сам собою. Аннинский был редкий человек для разговора по существу, а Газель «Нагишева» (так её ласково Армалинский…) разговор-то и не завела. Да вы ж хоть попробуйте, ж!.. Неа, даже не попробовала.

Жаль.

А тут ещё… ой, не могу, ой не добегу!., во мне хохочет весь Беранже:

«Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру от смеха!»

Двое из ларца, одноцитатные с лица: В. Шенталинский и Е. Рейн.

Шенталинский о Тайных Записках: «Не читал и не буду».

Рейн вообще непонятно читал ли…

Но оба слово в слово цитатуть/чут: «толпе, черни нравится порочить великого человека. Смотрите, он такой же гадкий, как и мы…» А почто ж гадкий-то, а? Почему гадок человек, обычный ли, великий, любящий женщину без купюр, любящий всю её плоть, все её органы, все её проявления, все её отправления. Грандиозная придумка (?) Армалинского – стремление Пушкина ходить вместе со своей Натали в туалет. Алчность к ароматам испражнений желанной женщины – окей, возможно и за гранью реальности, но не за гранью воображения Армалинского. Это манифест свободы страстных изъявлений, ибо только насилие конституирует если не естественный, то уголовный предел страстным желаниям. Всё остальное, обычен ты или велик, выбирай сам.

Ух, тыыы… даже скупость некоторых интеллектуальных «животных» в непомерный сей том встряла. Вот не прощает

Армалинский, не прощает и всё тут. Я даже сам в некоторой потере от такой злостной принципиальности. Ну не хошь – не дари, так нет, он их ещё и чистовобит показательно. А и то… может, как раз, прав? Так вставил Эткинду с Бобышевым… Просят, клянчат! Вообще, не пойму, из какого места вылазит у интеллигенции это парвенюшное неуважение к писателю и стремление разжиться его трудом «на шару»?

* * *

Теперь о том, чего надо. Чего Армалинский хочет и добивается с фанатизмом, это сломать пыточное кресло христианской морали, в которое человека усадили две тысячи лет назад, и с тех пор недреманно караулят, как бы он из кресла этого изуверского не встал. Видел я такое креслице железное, шипами утыканное, на выставочке весёлой у нас тут в Вероне. Называлась экспозиция так: STRUMENTI DELLA TORTURA (ПРИСПОСОБЛЕНИЯ ДЛЯ ПЫТОК). Жуткое, скажу я вам, дело, до чего додумались моралисты-торквема-доры, свято блюдя устав внутренней кораульной службы со всеми этими евангельскими вырви/глаз и отруби/руку.

Н-нда… дело Армлинского безнадежное, но достойно уважения. Его «Тайные Записки» – не просто фикция, не только фейк. Это мощный стоп-сигнал в «задницу» русской культуре, которая хоть и развязалась препаскуднейше, однако до сих пор с большою мерой ханжества культивирует в отношении своих святынь все возможные моральные табу и порицает в этой сфере любую нетривиальность. Великие?.. Они чисты! Ну, они ж великие! Именно для громкости «стоп-сигнала» Армалинский связал самую больную тему христианского человека с самой дорогой иконой русского мира. Причём, борьба Армалинского не за многополость, не за девиантные половые практики, а за самую что ни на есть прямую гетеросексуальную телесность в её свободе и полноте. Плотская страсть свята и всяко благословенна – таково мнение Армалинского. А христианский моральный террор стоит на максиме – плоть скверна, а страсти плоти низменны и подлежат если не искоренению (искорени… поди, попробуй!), то уж точно жесточайшему табуированию.

Армалинский боец… борец, как сам он выразился, за «светлое гетеросексуальное имя Пушкина», хотя что-либо кроме улыбки эта шутка вызовет только у клинического идиота. Армалинский – рыцарь одной мысли, солдат одной темы. Одной, да самой главной. Так и подмывает кинуть лермонтовское:

Я знал одной лишь думы власть,

Одну – но пламенную страсть…

И поскольку тема самая главная – плотская любовь, он и приписал свою весьма блестящую стилизацию Пушкину, а не себе. Армалинский искал не славы, а могучего авторитета в свою борьбу… по возможности, авторитета «криминального», эти наиболее авторитетны. По части сексуальности Пушкин без преувеличения «криминальный авторитет». Он был «сатанически сексуален», об этом пишут современники. Вот из воспоминаний барона Модеста Андреевича Корфа о Пушкине: «Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже, думаю, для высшей любви или истинной дружбы. У него господствовали только две стихии: удовлетворение чувственным страстям и поэзия; и в обеих он ушел далеко. В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: злые насмешки, часто в самых отвратительных картинах, над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями общественными и семейными – это было ему нипочем, и я не сомневаюсь, что для едкого слова он иногда говорил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал… Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с «частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата»». Тот же Корф вспоминает, как некая мадам, хозяйка самого известного в Санкт Петербурге борделя, жаловалась, что Пушкин «портит» ей «девочек». В среде «благопристойных» современников ходили слухи о порнографических рисунках Пушкина, которые вообще могли прийти в голову только человеку в состоянии «сатанизма». (Ха!., глянули б рисунки, которые я два года ежедневно рисовал и отправлял в письмах из армии жене – вот бы ещё один «сатанист» определился). Таков он был, этот человек, непостижимый в гениальности и падшести.

У автора «Тайных записок» – абсолютная «крыша». Никогда не съедет. Сам Пушкин его «крышует» своим магическим именем. Тут не скажешь: «Что в имени тебе моём?..». В имени… в имени ка раз всё дело! Тайными «своими» записками русский гений образует пропедевтику всей сексуальной философии Михаила Армалинского и вагиноцентризму его мировозррения.

Пушкин – самый «нерусский», самый ренессансный (единственный!), а стало быть, и самый «развратный» русский гений, сродни распутному интеллектуалу и гулёне цветущего века итальянского Возрождения, Пьетро Аретино. Предполагаю, что порнографические гравюры, составившие книгу «Позы Аретино» и громко именуемые Камасутрой Возрождения, – бледная моль в сравнении с «сатаническими» рисунками русского «потомка негров».

На поприще «разврата» так или иначе вступали и другие великие русские словесники. Кое-кто, правда, потом отчаянно каялся в окладистую бороду, писал всякие там крейцеровы сонаты и последующие к ним толкования, обучая русского человека, как понимать грех и как от греха спастись. Но Пушкин не каялся, Пушкин – настоящий бесёнок того греха, что христианская мораль клеймит, как содомский, как распутство и кратчайший путь в геенну. Пушкин – бесёнок, перефразируя Цветаеву, «ворвавшийся, как маленькие черти, в святилище, где сон и фимиам».

Ай-яй-яй… какой скандал в пантеоне русской славы!

Какие милые моральные благоглупости!

Какое невежество сексуальной психологии!

Для Армалинского Пушкин не только любимый герой, но и мощнейшее оружие, стенобитная машина разрушения, ну или хоть зыбленья толстостен лицемерной общественной морали, возведенных на ядовитом растворе евангельского морального террора. И потому настоящая ценность Армалинского, не в колоссальном по последствиям и блистательном по стилю фейке «А. С. Пушкин Тайные записки 1836–1837 годов», а в его журнале GENERAL EROTIC, который он издаёт в интернете уже много лет. Сам Армалинский из скромности и с большой долей самоиронии именует свой журнал легкомысленно «журнальцем», хотя в нём есть серьёзные размышления и глубокие умозаключения, с которыми спорить можно только в двух случаях, если ты:

а) среднестатистический стадный выработок протухшей общественной морали,

б) не мужчина,

Или (третий случай!) то и другое.

Тайные записки – это надёжный буй (прошу без ненормативных аллюзий!), который не даст автору кануть в глубины забвения, поплавок, который ещё очень долго будет держать на поверхности общественного внимания самого Армалинского и то, что он делает в своём журнале.

Когда-то я назвал Армалинского великим кретинизатором (по аналогии с Сальвадором Дали, который сам себя так называл и, подмигивая, добавлял: людям не надо знать, когда я серьёзен, а когда морочу им голову!). Армалинский уточнил, что кретинизирует только дураков. Оно и верно. Я б ещё добавил – и ханжей. А глупость с ханжеством – это такой незабываемый, скажу я вам, коктейль! Ну, хоть вот это вот: «День памяти А.С. Пушкина в центральной городской библиотеке им. Гоголя (самое место!) отметили активисты городского Пушкинского общества и литобъединения Адамант…. Особую ноту внёс в ход вечера А.Н. Буторин. Он не только читал стихи, но и выступил с призывом к директору Института русской литературы отчитаться о выполнении юбилейной пушкинской программы, а также потребовал привлечь издательство Ладомир к суду за выпуск нашумевших подложных «тайных записок», оскорбляющих честь и достоинство А.С. Пушкина».

Ваххх… мать дураков всегда беременна!

В могучем томе ЛИТЕРАТУРНОГО ПАМЯТНИКА, который я держу в руках, нашлось место и проницательным без ханжества, и умным без кавычек, и даже озорным. Хотя дураков и ханжей больше, а им одна награда – смех! Их всегда будет больше, поэтому признаем без обиняков, – «Тайные Записки» книга не для всех. Впрочем, Заратустра ведь тоже не для всех. И книга Вейнингера «Пол и характер» тоже. Болезненно впечатлительный гениальный юноша Отто Вейнингер, написав свою жестокую книгу, которую понять можно только из очень большой любви к женщине, повесился. А душевно здоровый Михаил Армалинский, написав свою хулиганскую книгу, которую тоже понять способней всего из страстной любви к женщине, смеётся над сонмищем дураков и продолжает издавать свой GENERAL EROTIC, в котором я помимо плохо усваиваемого мною мата нахожу временами концептуальные вещи просто «не в бровь, а в глаз», ну вот хотя бы крошечное эссе «Неотвратимое чувство» в № 287. http://www.mipco.com/win/GEr287.html

Неотвратимое чувство

У человека есть много чувств, по меньшей мере, известных – пять. Религия и мораль смогли извратить человека так, что четыре чувства вызывали и продолжают вызывать у многих отвращение к половым органам и сексу. На пятое чувство ни религиозной, ни моральной мощи не хватило и хватить не может, ибо оно – основа сексуального наслаждения, а основы божьи – незыблемы.

Прежде всего, антисексуальный терроризм религиозной морали взялся за зрение и вымуштровал людишек воспринимать половые органы и их выделения как уродливые, отвратительные, и, таким образом, зрение стало соучастником преступлений против наслаждения.

Религиозная мораль не пощадила и обоняние – она заставила человека в омерзении отвращаться от запаха влагалища и спермы.

Тут и слух повиновался террору и принудил человека воротить уши от хлюпающих звуков совокуплений.

Вкусовые ощущения человека тоже подчинились приказу религии и морали, и связали вкус женских и мужских выделений с рвотным рефлексом.

Но никто и ничто не может справиться лишь с одним чувством – осязанием. Оно всегда влечёт, несмотря на любые запреты, поскольку только оно неотвратимо ведёт к оргазму.

* * *

Гениальность… гениальность… – вечная тщетность тщедушных наших тщеславий.

Но! Хайдеггер акцентуировал Заботу (die Sorge), как фундаментальное человеческое переживание. Дескать, само Здесь-бытие конституирует себя, как Заботу (des Daseins als Sorge). Акцентуировал и на том уличён был в гениальности.

Что ж, Армалинский ткнул светозарным Пушкиным в целомудренную и потому фальшивую русскую культуру – сориентировав эрегированным половым членом, как дорожным указателем, на конкретику фундаментальнейшей после жажды и голода Заботы Здесь-бытия. Он даже прямо назвал предмет заботы… да-да, вот то самое, что мы знаем «что», мыслями, фантазиями и чувствами о чём полны Тайные Записки и весь остальной более или мене благополучный мир. Какой великий фейк и какой потрясающий результат!

Так чем Армалинский второстепенней Хайдеггера?

И почему не уличить в гениальности и его?

2016 год, Верона

Интервью

«HOMO EROTIKUS» и гомо сапиенс

Беседу с Борисом Левитом-Броуном ведёт журналист и филолог Елена Федорчук

http://www.netslova.ru/esse/homo_eroticus.html

Мы сидим с ним друг против друга и молчим. Собственно, я молчу, потому что в растерянности не знаю с чего начать. У меня на коленях только что долистанная до конца книга в роскошном переплете с золотым тиснением и тревожно-предупреждающим заглавием «Homo Erotikus». Своих чувств я не могу выразить. Они слишком противоречивы. Нелепая какая-то ситуация, но я действительно не могу определить, чего во мне больше – восторга или шока. Передо мной не просто еще один альбом эротической графики, а книга шедевров, представляющая притягательно-отталкивающую смесь изящества и разнузданности, одиозных идей и блистательных воплощений. Одно мне совершенно ясно: ничего подобного я в жизни своей не видела. Эстетику этой книги можно критиковать с любых позиций – бесполезно. Она слишком убедительна. Нравственность этой графики можно пробовать оправдать любыми способами – бесполезно. Она безнравственна. Здесь артистическая ирония не победила алчную животность, но и похоть плоти не превозмогла художественности. Это не Обри Бёрдсли и не Ханс Беллмер, хотя определённо ощущается что-то от того и от другого; это не классическая «шунга» Утамаро и не современная «манга», это не пошлые эротические комиксы выродившейся Европы в духе Мило Манара и не тяжелые сексуальные кошмары на манер Сибыллы Рупперт или Ханса Руди Гиггера. Это шедевры графики, иногда беспредельно узорчатые, иногда лёгкие – буквально в несколько линий. Приходят на ум рисунки Матисса, но нет… моё поверхностное знание изобразительного искусства только мешает, вызывает неубедительные ассоциации, которые тут же приходится отвергать, чтобы признать бессмысленность аналогий. Это – Борис Левит-Броун, лёгкий и ироничный, разнузданный и похотливый, откровенный и мистифицирующий, даже, порой, романтический, вопреки избранной теме. Борис Левит-Броун – единоличный автор рисунков и идеи «Ното Erotikus», воплотившейся в спроектированной им самим книге графики под тем же заглавием. Наверно, правильнее было бы называть это альбомом, но он настолько целен и логичен в последовательности рисунков, что невольно думаешь о нём, как о книге. «Homo Erotikus» выпущен в Италии тиражом всего в пятьсот экземпляров, то есть, уже по выходе в свет представлял типичный случай книгоиздательского раритета. Издана книга роскошно. Отборная бумага, черно-белая печать высочайшего качества, золотое тиснение обложки, футляр.

И, честно говоря, мне хочется задать автору всего два вопроса: как вы посмели решиться на такое?., и где можно купить «Homo Erotikus»? Но интервью есть интервью, и потому я приступаю к вопросам:

Ел. Ф.: Давно, Борис, вы на Западе?

Б.Л-Б.: Без малого семнадцать лет.

Ел. Ф.: Ну и как?

Б.Л-Б.: Свобода.

Ел. Ф.: Это надо понимать в хорошем или дурном смысле?

Б.Л-Б.: Это никак нельзя понимать. Это свобода, свобода и все!

Ел. Ф.: Но вам удалось осуществить ваш замысел. Вы издали эту замечательную и чудовищную книгу. Значит, видимо, больше хорошо, чем плохо?

Б.Л-Б.: Я издал книгу, и я мог не издавать книгу. Ничто не дрогнуло и не дрогнет в том мире, где я создал мой «Ното Erotikus». Там вообще уже ничего не дрогнет ни по какому культурному поводу. Культура на Западе, – не событие.

Ел. Ф.: Так зачем же вы тогда пустились в это трудное и дорогостоящее дело?

Б.Л-Б.: Все, что я делаю, я делаю для себя и оставляю России.

Ел. Ф.: Это ваш ответ на мой вопрос?

Б.Л-Б.: Да!

Ел. Ф.: Ну ладно, пока примем этот ответ вопреки его некоторой противоречивости. Вернёмся к нему позже. А как вы вообще начали рисовать? Когда и как? Вы ведь поэт, писатель. Мне вас так отрекомендовали, а…

Б.Л-Б.: А я возьми да и окажись, pieno di sorprese, так?

Ел. Ф.: Сорпрезе – это сюрприз? Правильно?

Б.Л-Б.: Правильно, Леночка. По-итальянски «pieno di sorprese» означает «полон сюрпризов». Это правда, если не интересоваться тем, что интересует меня, то разбираться со мной, – дело долгое и нудное. Так получилось, что стал я писателем, а рисовать начал гораздо раньше, чем писать. Как? Да очень просто. Схватил цанговый карандаш неимоверной толщины, поставил на стул первый, попавшийся под руку, кусок картона и изобразил себя с дико выпученными глазами.

Ел. Ф.: Что, просто так схватили и нарисовали? Но так же не бывает.

Б.Л-Б.: Может быть, и бывает. Но не в моём случае. Я с детства ковырял карандашиком. Считалось, что у меня способности к рисованию. Но никакой системы не было. В художественную студию я так же отказался идти, как отказался заниматься на фортепьяно. Любым попыткам ввести меня в какую-нибудь систему, я выписывал отказной билет. Я в жизни много и честно ленился, а делал только то, что хотел, что рвалось изнутри и получалось снаружи. Это непоправимо, это характер.

Ел. Ф.: Но всё-таки, почему вы изобразили себя и почему с выпученными глазами? Что вас так потрясло вдруг?

Б.Л-Б.: Вот именно, Леночка… потрясло! Я посмотрел только что вышедший тогда фильм «Лебедев против Лебедева». В этом фильме впервые на советском экране советский молодой человек, физик, – талантливый, но бесхарактерный, погрязший в самоедстве и слабодушии, – беседует с собственным инфернальным отражением в зеркале. И ключевая мысль его персонального дьявола из Зазеркалья в том, что быть безвольным удобней, чем быть упрямым, что огорчаться, обижаться на жизнь за то, что тебе не дают делать дело, проще и легче, чем это дело делать. Я вышел с фильма глубоко потрясенный. Это был 1965 год, мне было пятнадцать, я ещё ничего не успел начать, мне не на что было жаловался и не на кого обижаться. Но жестокую издёвку зазеркального персонажа я почему-то принял на свой счёт, принял, как удар, как толчок. И я всё понял.

Ел. Ф.: Что вы поняли?

Б.Л-Б.: Я понял, что надо проснуться и что-то делать. Срочно. Прямо сейчас. Не завтра, не потом… сейчас! Надо искать способ себя выразить, потому что хоть и пятнадцать, а страсти внтури кипят нешуточные. Это был момент пробуждения. Так как от скромности мне всё равно не грозит умереть, скажу прямо: фильм «Лебедев против Лебедева» надо было бы снять даже только для одного меня, хотя думаю, он не только меня разбудил.

Ел. Ф.: Страсти нешуточные? Но ведь ваше рисование, если я правильно понимаю, не всегда было эротическим?

Б.Л-Б.: Правильно понимаете. Конечно, нет. Я был очень чистый и застенчивый мальчик, а самовыражение было мучительной и тщательно скрываемой потребностью. Оно рвалось изнутри и звало обратно внутрь. Вот почему первое, что я изобразил в общеюношеском воспалении моих пятнадцати лет, было мое лицо. Это была и программа и приговор вечно глядеть в себя, вечно разверзать перипетии своих внутренних проблем и неустройств. Тайная жизнь вырывалась на бумагу фантастикой, экзальтированной символикой. Мои юношеские рисунки были экзотичны, сюрреалистичны, экс-прессионистичны, но, в сущности, очень просты. В них подавало голос то, что болело. Мое изобразительное искусство преследовало почти исключительно цели выражения.

Ел. Ф.: А что болело-то? Что вам так не терпелось выразить?

Б.Л-Б.: Страх перед надвигающейся бессмыслицей жизни, агрессию и даже ненависть к миру. Я очень рано почувствовал бессмыслицу жизни. Ну и, конечно, терзания первых сильных и увы, уже понятных страстей. Выразить их прямо я тогда и помыслить не мог, не то воспитание. Но они клокотали во мне, как во всяком подростке, может быть, даже сильней, чем во всяком, и заряжали меня агрессией, подстёгивали фантазию, заставляли искать какие-то драматические образы и сюжеты.

Эстетика была случайная. Я, не задумываясь, брал всё, что знал, что к тому времени успел увидеть из мира искусств, и что поддавалось моему неумелому карандашу. Эстетическое чувство отдавало свои команды, над которыми я не рефлектировал, просто исполнял в погоне за выразительностью. Это была трудная борьба с неумелостью. Надо было как-то умудриться суметь то, чего не умеешь. На это ушли юношеские годы.

Ел. Ф.: Когда же возникла эротика, как тема?

Б.Л-Б.: Первые эротические рисунки появились в письмах жене из армии. Собственно, это было одно сплошное ежедневное письмо длиной в два года. Армия безжалостно оторвала меня, тогда уже двадцатитрехлетнего, от радостей молодого супружества. Жизнь скомандовала разлуку тел, и я силился обмануть ее рисованием желанного и невозможного. О тех рисунках нельзя говорить, как о произведениях искусства. Их и вспоминать неловко, не то, что обсуждать. Это была одержимость. Давно дело было. Семидесятые – преданье старины глубокой.

Ел. Ф.: И что же дальше?

Б.Л-Б.: Дальше наступил конец армейской муки. Начались годы нормального быта, то есть, правильно расчерченного «счастья» в ограниченных кубиках советской коммуналки. Разлука тел кончилась, желанное стало возможным. Эротическое рисование, как проблема компенсации, отпало.

Ел. Ф.: Но книга «Homo Erotikus» все же возникла?

Б.Л-Б.: Это уже совсем иное. Тут дело зрелое и художественное. Изредка я возвращался к эротическому рисованию еще в советские годы, но по-настоящему оно сложилось уже в годы эмиграции. Шок перехода из игрушечного мира застрахованной советской урезанности в мир равнодушной и опасной свободы был ужасен. Я надеялся найти культурную Европу, а нашел Европу цивилизации. В недрах механизма этой цивилизации без труда просматривалась эротическая ось. Открывшийся передо мной мир был грубо фаллоцентричен, демонстративно озабочен и озабоченностью своей отменно торговал. Сначала мне сделалось жутко, потом – смешно, а потом я начал рисовать. И это снова была эротика, хотя отнюдь не компенсаторного свойства. Тут уже было эстетическое, тут возникали образы не только и даже уже не столько моей сексуальной одержимости, сколько фанатической фиксации, – не только моей, а всего окружающего мира, – на плотском эротизме. Из магмы смешного и жуткого, прокаленного моей собственной чувственностью, выпрыгивали идеи такой необычности, а порой, такой разнузданности, каких я бы в себе и не заподозрил.

Ел. Ф.: И это сразу был замысел «Homo Erotikus»?

Б.Л-Б.: Да нет, конечно! Я вообще не живу замыслами. Только спонтанной повседневностью. Это была чистая импровизация. Рисунки просто возникали и накапливались. Для меня это была бескорыстная радость общения с листом.

Между тем, эти рисунки уже могли быть зрительским объектом, а не только интимным моим достоянием. Естественно, возникли и первые зрители. Впечатления бывали диаметрально противоположны, но, как правило, это были сильные впечатления. Кто-то ужасался, кто-то возмущался, некоторые восхищались. Случались и очень смешные вещи, особенно с женщинами. Некая сердобольная знакомая была так взволнована просмотром, что всерьез обсуждала необходимость срочно помочь мне избавиться от мучающих меня сексуальных проблем. Другая вполне зрелая дама, которой моя жена решила показать рисунки, долго молча разглядывала, постепенно покрываясь испариной и уходя пунцовостью за кромку волос, а потом растерянно промямлила: «Что ж он тогда делает в постели?» Однажды я наблюдал респектабельную немецкую фрау, богатую и многое на свете повидавшую, за разглядыванием моих рисунков. Зрелище было занятное. Перекладывая листы, она понимающе кивала, оценивающе вытягивала губы, очень знающе ухмылялась, и только один раз, поехав вверх бровями, пробубнила себе под нос: «Na ja… das ist aber shon ein bilichen zu viel!..» («Ндааа, это, пожалуй, уже немножечко слишком!..») Я потом пытался отыскать в моих рисунках что-нибудь, что могло бы быть «немножечко слишком» для западной светской женщины с богатым альковным прошлым. Так и не нашел! Скорее всего, она просто где-то отстала, не поспела собственным воображением за моей сексуальной фантазией.

Комически отреагировал на мою эротику эмигрантский мир. По Франкфурту поползли слухи. Они липли к языкам и мутили Майн. Я даже согрелся в воздухе горячего неодобрения. Приходилось слышать в обществе: «Видишь вон того, лысого! У него сексуальная графика и он бьет свою жену!» Ладно, на «сексуальную» графику согласен. Допустим – плюрализм суждений. Мир, как ни как, свободный. Но жену-то мне за что бить? Похоже, на взгляд нормальных людей, тот, который способен рисовать такое (!!!), не может щадить женщин. Так что, «не мысля гордый свет забавить», прослыл я «опасным чудаком».

Ел. Ф.: Ну, ладно, это все больше анекдоты.

Б.Л-Б.: Жизнь вообще, Леночка, если ей посчастливилось не рухнуть в трагедию, развивается, как анекдот.

Ел. Ф.: А серьезные ценители у вашей графики были?

Б.Л-Б.: Нашлись и серьезные. То были люди с настоящим пониманием и эстетической развитостью, способные оценить художественные качества рисунков, прочитать ассоциативный ряд, воспринять мой диалог с культурой и перекличку с учителями графического мастерства, которые у меня, конечно, есть, хотя я никогда не подражал им впрямую. Среди серьезных ценителей были и русские, и немцы. Позже, когда я стал возить альбом в другие страны, добавились голландцы, итальянцы. Энтузиазм некоторых из них оказался достаточно неуемен, чтобы рекомендовать меня галереям эротического искусства во Франкфурте и Амстердаме. Результат был для меня и поразителен и лестен. Европа наотрез отказалась меня выставлять. «Слишком художественно, – говорили мне, – мы это продать не сможем!» Вот так. Это и есть свобода, когда ты можешь идти в любую сторону, но тебя никуда не приглашают! Попробовал я, было, обратиться в издательства эротической литературы. И услышал тот же популярный мотивчик о «слишком высокой художественности» моих листов и о том, что «клиентель», увы, желает вещичек попроще. Так я сделал ещё одно открытие! Оказывается, художественный уровень бывает не только недостаточно высок, но и слишком… Прежде не знал, а вот теперь открыл. Ученье, говорят – свет, но в результате учения иногда воцаряется тьма.

Ел. Ф.: Где же, все-таки, начало истории вашей книги?

Б.Л-Б.: В жадности! Тут вот какая история. Со временем у меня стали появляться покупатели. Чего бы, кажется, лучше. Ну, я так поначалу и решил, тем более что возникали действительно выгодные предложения. Продал я лист, продал другой, а потом вдруг сообразил, что начинается непоправимое. Вот так и растащат, подумал я, меня в разные стороны по листику, похоронят на респектабельных частных стенках, или еще того хуже, в склепах очень долгих и очень темных ящиков, и растворится в небытии придуманный и воплощенный мною мир эротической графики, который я уже видел в общих стилистических чертах. Эта грустная перспектива породила во мне антизападный революционный протест, а из чувства протеста, сами знаете, чего только в голову не взбредет. Мне вот взбрела мысль о книге, о чем-то художественно цельном, о некоем смысловом и эстетическом единстве. Я жаден не до денег, я жаден до воплощения. Запад же не воплощает художника. Его не интересует художник и его образ, как целое. Запад легко и с готовностью потребляет художника по частям. Не дать себя консумировать, то есть, не дать разобрать себя и потребить по частям, как еще одну пикантную приправу к столу пресных блюд цивилизации, – вот где прорезалась моя жадность. Итак, мысль о книге пришла. Она тут же ушла, но позже вернулась и уже не уходила, а проступала все отчетливей, как мысль о спасении моего художественного мира. В какой-то момент я впервые задумался о заглавии. Думал недолго, минут пять. Заглавие «Homo Erotikus» выскочило из головы с категорической однозначностью принятого решения. То, что я рисую, не есть ни смакование эротики, ни отвержение ее. То, что я рисую, есть состояние «Homo Erotikus». Это гомо сапиенс, искривленный в пространстве эротического плотоядия. Я нашел своё искривление. Оно зовется «Homo Erotikus». С тех пор идея вынашивалась почти подспудно, без надежд обратиться в замысел. Я уже говорил, что замыслами не живу. Только повседневностью. Рисунки множились, мир homo erotikus ширился, разветвляясь и обретая структуру. Настал момент, когда я принялся размещать листы в последовательности, отыскивая их внутренний порядок и смысловую закономерность. Книга рисунков предстала передо мной в пяти частях:

1. Faces of desire (Лица желания),

2. Faces of pleasure (Лица наслаждения),

3. Faces of violence (Лица насилия),

4. Dreams of longing (Сны тоскований),

5. Symbolism (Символизм).

Я многократно возвращался к папкам, в которых хранились листы, постепенно дешифруя свои графические импровизации, давая названия и толкования рисункам. Повторяю, надежд на воплощение не было. Это был даже не воздушный замок. Ну, разве что, попытка начертить на воде его проект.

Ел. Ф.: Видимо вы чертили по очень тихой воде, если из водяного проекта возник не только воздушный замок, но, в конце концов, совершенно конкретная книга?

Б.Л-Б.: А жизнь и есть тихая вода. Надо только иметь терпение достаточно долго чертить по этой воде веточкой бескорыстной мечты!»

Ел. Ф.: Ну и как же все это, в конце концов, реализовалось?

Б.Л-Б.: Я, видите ли, большой разговорник. Да вы и сами, наверно, уже заметили. И как большой разговорник, я много говорил о представшей моему воображению книге. Говорил с друзьями, говорил со всеми, кто интересовался моими рисунками. Говорил, говорил, а потом судьба даровала мне жизнь в Италии, и тема заглохла. Я занялся совсем иными делами, на меня обрушились итальянские впечатления и новые стихи, а рисунки и мысли о книге, ну… позабылись как-то. Но кого-то я, все-таки, видимо заразил. Кого-то из тех, кто не только живет замыслами, но имеет привычку их осуществлять. Спустя три года раздался телефонный звонок, который в одночасье превратил укромный уголок моих остывших мечтаний в строительную площадку. Голос был очень живой и знакомый по германскому прошлому, а немецкая речь – очень лаконична: «Тот твой рассказ об эротической книге не забыт. Рассказ красочный, но чего-то ему не хватает. Так вот теперь я желаю увидеть, как выглядит эта книга в реальности!» Так он сказал и дал деньги на издание. И только имя свое упоминать запретил. Ну, я и не упоминаю.

Ел. Ф.: Решение издавать книгу в Италии – это ваше решение?

Б.Л-Б.: Да. Художественные вопросы лучше решать с итальянцами. Они скорей понимают, чего ты добиваешься. Впрочем, помощь издательства была сугубо материально-техническая. Книгу от начала до конца я проектировал сам. Они лишь помогали мне в подборе материалов и в решении технических задач, терпеливо принимая мой метод проб и ошибок, и не слишком раздувая мои затраты».

Ел. Ф.: А как отнеслись итальянские издатели к содержанию вашей книги? Вас не тревожило, что могут и отказаться издавать такое?

Б.Л-Б.: Ещё как тревожило! Но лишь до первого визита в издательство. Реакция на рисунки была совершенно спокойная и деловая. Запад уже нельзя ничем смутить. Нет, вру… всё-таки можно. Один-единственный раз, правда, но всё же был мне задан вопрос. Главный редактор начал так: «Разрешите вас спросить, я задам вам только один вопрос, но трудный!». Я внутренне напрягся, но наружно изобразил полный релакс: «Да ради Бога!»

И он спросил: «Скажите, вот откуда в ваших рисунках это недвусмысленное и острое чувство греха?» Тут я выдохнул с облегчением. И с радостью. Значит, есть в «Homo Erotikus» что-то от раскаяния гомо сапиенс. Тогда мне это казалось очень важным.

Ел. Ф.: А сейчас?

Б.Л-Б.: Сейчас мне кажется преувеличенной моя озабоченность обязательно быть на правильной стороне морали.

Ел. Ф.: Вы хотите сказать, Борис, что уже не заботитесь о моральности того, что делаете?

Б.Л-Б.: Есть у меня стихи, Леночка, собственно, фрагмент поэмы, который короче и лучше всего ответит на ваш вопрос:

Или хочу я слишком много

или сужу уж слишком строго,

а всё приюта не найду

в саду общественной морали.

Нет на Моисеевой скрижали

слов для меня…

Ел. Ф.: Да вы анархист, Борис!

Б.Л-Б.: Не будем об этом, Леночка! Я таков, как есть, и не всегда в восторге от себя.

Ел. Ф.: Ладно, вопрос снимается. Когда книга вышла в свет, какова была реакция на нее на Западе?

Б.Л-Б.: У тех, кто видел книгу, реакция однозначно восторженная. Что же касается коммерческой судьбы издания, то тут все еще только начинается. Думаю, что моя книга – в принципе штука элитарная. Да и не слишком меня волнует график продаж. Меня значительно больше волнует, как будет принята книга в России, ибо, как я уже говорил, все, что делаю, я делаю для России, то есть, обращаюсь к русскому читателю, адресуюсь к русскому зрителю. Западный человек, особенно итальянец, очень чувствителен к изящному, он всегда замечает красоту и бурно на нее реагирует. Русский человек тоже чувствителен к красоте, но он еще чувствителен и к смыслу, он ищет значения и требует ответа на вопрос «что?», а не только «как?». Именно поэтому мне важна реакция русского зрителя, даже если я и опасаюсь, что могу подвергнуться осуждению. Опасаюсь же я, видимо, оттого, что и сам чувствую некоторую вину, не знаю, побороть это чувство я не в силах. Может быть, вопреки моему «анархизму», это и есть раскаяние гомо сапиенс за грехи «Homo Erotikus»? Во всяком случае, книга моя правдива. В ней выразила себя очень темная правда. Думаю, не только моя, но и мировая. Проектируя книгу, я не мог не акцентировать острой двойственности моего отношения к собственным рисункам, поэтому на левом титуле под заглавием «HOMO EROTIKUS» я добавил в скобках подзаголовок – “Out of the deep of disgust & fascination” («Из глубины омерзения и очарования») Это и есть подлинность моих взаимоотношений с книгой «Homo Erotikus».

Ел. Ф.: Если вы так озабочены суждением русского зрителя, если, как вы говорите, все, что вами делается, предназначено России, то почему вы покинули Россию?

Б.Л-Б.: Читайте мою прозу, читайте мои стихи. Там вы найдете многое, пробующее отвечать на ваш вопрос. А последняя правда выражена очень коротко и страшно в словах Елены Боннар: «Эмиграция – это всегда трагедия». Заметьте, не ошибка, а именно трагедия. Суть моей личной трагедии в том, что Россия не хотела, или не могла иметь меня, как творческую личность, никак иначе, кроме как через эмиграцию. О том, что я вовсе не нужен России, я не хочу думать, не могу в это верить. Значит просто судьба такая.

Ел. Ф.: «Homo Erotikus» – это целый мир. Об этой книге можно говорить и расспрашивать очень долго. Я, как тот итальянец-редактор, задам вам, Борис, только один вопрос. Но трудный! Можно?

Б.Л-Б.: Да, пожалуйста! Я, видимо, рождён для трудных вопросов!

Ел. Ф.: В ваших рисунках есть совершенно определенная закономерность: женщина в них сохраняет всю полноту своей женственности, пластичности и белизны, а мужчина предстает в виде чудовищном, зверином. Откуда этот мрачный взгляд на мужчину, как на монстра?

Б.Л-Б.: Мне кажется, что в сексуальности женщина сохраняет и утверждает себя. Женское воплощает природу, а природа расцветает плотью. Мужчина же, и в этом я тоже убежден, теряет себя в плотском эротизме, ибо мужское, есть, прежде всего, духовное, то есть то, что воплощает себя творчески, а не природно. Мои убеждения отнюдь не общеобязательны и не претендуют на окончательность. Но вот сегодня, в 2005 году, для меня нет сомнения в том, что мужчина, желающий женщину и обладающий женщиной, неизбежно приемлет образ звериный. Я даже думаю, что, оставшись до конца человеком, нельзя сексуально возжелать женщину и невозможно ею плотски овладеть. Лобзающий монстр, монстр, вожделеющий, пенетрирующий и пожирающий, – это, собственно, и есть Homo Erotikus.

Ел. Ф.: Судя по тому, что замыслами вы не живете, бесполезно было бы спрашивать вас о творческих планах?

Б.Л-Б.: Бесполезно, Леночка! Я не знал бы, что ответить на этот вопрос. Я не строю планы на будущее, но моя повседневность в ее непрерывной реализации и есть мое будущее. Я встречаю его всякий новый день и жду от него сюрпризов.

Ел. Ф.: Спасибо за беседу, Борис!

Б.Л-Б.: Вам спасибо, Леночка, за интерес к моей книге и ко мне.

___________________________________

Оставшись одна, я вновь пробую открыть книгу наугад и тут же захлопываю, шарахнувшись от бесстыдной наглости «лобзающих и пожирающих монстров». Открываю еще раз, снова наугад, и растворяюсь глазами в волшебных плетениях льющихся линий. Нет, эту книгу описывать бесполезно. Надо ее видеть. Не берусь предсказать, какова будет зрительская реакция, но в одном не сомневаюсь, – реакция будет сильная. Такой книги Россия еще не видела.

Для портала «Сетевая словесность»

2005 год, Москва

Поэзия – прежде всего музыка!

Борис Левит-Броун – поэт, прозаик, религиозный философ. Автор многих книг. Живет в Италии. Сегодня он отвечает на вопросы Евгения Степанова.

Е.С.: Кем Вы больше себя ощущаете: поэтом, прозаиком, философом?

Б.Л-Б.: Как музыкант я – поэт. Как переживатель жизненной низины я – прозаик. Как мечтатель о запредельном и созерцатель мечты я – философ. А как левит, я – учитель. Тут многочастное, но единое целое. Его нельзя сецировать. Это значило бы обокрасть себя и тех, кому я пишу. Органически складывается так, что сегодня я больше прозаик. «Лета к суровой прозе клонят» – эта фраза уже давно стала бы трюизмом, если бы не была так обезоруживающе точна. Поэзия покидает нас вместе с Софией. Видимо, я уже отдал в мир мою поэзию и мою софию. Остались «лета» и проза.

Е.С.: А что означает ваше «как музыкант я – поэт»? Вы что и музыкант тоже?

Б.Л-Б.: Да, но дело не в этом, а в самой поэзии. Как ни квалифицируй, поэзия – прежде всего музыка. Она должна, она обязана звучать.

Е.С.: Ваша проза поэтична. А в чем, на Ваш взгляд, отличие прозы от поэзии?

Б.Л-Б.: Нет, моя проза прозаична. В ней есть «поэзия» в смысле склонности к лирике и вольности неологизмов, но сущностно она именно прозаична, заточена сначала на образ, а уже потом на звучание. Звучащая проза – это всегда удача, а вот незвучащая поэзия – это тяжелое поражение. Большинство «поэтов» я не считаю поэтами или считаю лишь очень косвенно. Знаете, все куда-то прутся. Актеры – в режиссеры, прозаики – в поэты, читатели – в ценители. Толку – квази ноль. Читатели искренне почитают себя любителями, хуже того… ценителями поэзии. Они ищут и легко находят в современной «поэзии» множество прозаических удач и не нарадуются своим «поэтическим» кумирам. Святая простота! Прозаик и поэт – два разных духовных типа, две разные художественные ориентации. Прозаик – образник, поэт – песенник.

Е.С.: Но вот Вы же сочетаете в себе эту разнотипность… Как?

Б.Л-Б.: Не знаю. Сочетаю и все. Может быть, Создателя отвлекли, когда он сыпал на мою чашку весов? Однако, возвращаясь к теме прозаичности и поэтичности, Вы помните «Афинскую школу» Рафаэля? Так вот прозаик – это Аристотель, простравший руку вниз, в конкретику земли, а поэт – это Платон, указующий перстом в неопределенность небес. Поэзия, коротко говоря, – это пальцем в небо, в «никуда»… в сопряжения облаков, в мерцание светил, в музыку ниоткуда, в радость и муку нипочему. Поэт, перегружающий свой текст образными находками, рискует сбиться со звучания, потерять мелодию. Стих, как звучание, умирает, остается рифмованная структура, годная для прозы, но мертвая для поэзии. Это не значит, что поэзия обречена быть образно бедна. Но ее образность должна любовно покоряться звучанию, обуздывать себя во имя мелодизма.

Е.С.: А что Вы скажете о современной поэзии?

Б.Л-Б.: Скажу, что я в ней уже не ориентируюсь. Впрочем, мое мнение – очень издалека. Меня не ласкали толстые журналы, меня не проштамповали в Стокгольме, меня не представляли аудиториям престарелые мэтры-шестидесятники. Я не нагружен весом авторитетности, необходимым для «высказываний о…»! Помню, Бродскому сразу после вручения Нобелевской задали вопрос типа (вот не припомню дословно) – что Вы можете сказать… (или – пожелать?) вашим соотечественникам-поэтам? Очень трогательно он ответил: «Ничего, ровным счетом ничего!» Правильно ответил. Нечего желать и нечего сказать. Ничего не может сказать поэт о поэзии. Только о том, какова она по его мнению должна быть. Если хотите, поэту вообще не должна нравиться современная ему поэзия. Главное, меня не интересует, что современная поэзия скажет обо мне, поскольку поэзия, по-моему, не просто потеряла мелодию… она потеряла сознание. Сознание того, что она есть мелос, прежде всего и главным образом – мелос.

Вот, например, стих: «Какбронзовой золой жаровень…» – сколько там образов! Но все они склоняют головы перед мелодией этого волшебного стиха. Строка: «Где пруд, как явленная тайна…» – почти райский напев. Образ восхитителен, но внутренне мелодия им не озабочена. Строку эту можно пропеть без вещного смысла: «гдепрудкакявленнаятайна». Это сочинял великий музыкант. Когда встречаются могучая образность и могучая дисциплина образности во имя мелодии стиха, тогда возникают шедевры. Поэзия – это соблазн, это чары… и только как таковая поэзия и жива. Не звучащая поэзия – это разочарование, заблудившаяся проза.

Е.С.: Есть ли у Вас сейчас возможность участвовать в литературной жизни России?

Б.Л-Б.: Конечно. Мне очень повезло, у меня есть издатель! Я пишу книги на русском языке, они выходят в свет, на них даже иногда реагирует критика. Так и участвую. Совсем недурно, правда? Или Вы имеете в виду всякое там альма-нашество и журнальные междусобойчики, групповщину литобъединений, клубные заседания с чтением стихов вслух, дни поэзии и творческие вечера? Нет, в этом смысле – практически не участвую. И не спрашивайте почему, ответ был бы очень жесткий.

Е.С.: Участвуете ли Вы в литературной жизни Италии?

Б.Л-Б.: Хм, на итальянский меня пока не переводят, так что сами понимаете… А вообще-то это вопрос – вагончиком за предыдущим. Видимо, придется все-таки отвечать. Я вообще не знаю, что такое литературная жизнь. Кому на роду написано сочинительство, у того практически не остается внутренних ресурсов на участие в жизни ни с одним из наружно-характеристических прилагательных: ни в литературной, ни в политической, ни в общественной, ни в благотворительной… – ни в какой! Время и силы есть только на участие в ЖИЗНИ… в собственной жизни, которую, дай-то Бог!., успеть прочувствовать, осмыслить и запечатлеть. Художник и эгоцентрик – синонимы. Ситуация художника предопределена тем, что он ни на кого не похож. Профанам кажется, что если ты пишешь ямбом, то ты похож на других, пишущих тем же метром, и потому отчего б не сойтись, не задружиться на общей ямбовой почве. Вот они и дружатся, кучкуются, клубничают. Ведь что такое профан? Это наружный человек. Профанами руководит и толкает их друг к другу коренное единство всех наружных людей на свете, единство мелких самолюбий, остро нуждающихся в немедленном самоутверждении через групповое признание. Пусть хотя бы групповое… но сейчас же! И сознание у профанов тоже групповое, что совершенно невозможно для художника, законченного индивидуалиста. Что такое художник? Это внутренний человек! Художником, – будь он поэт, будь живописец, будь музыкант-исполнитель, не важно… – его лирической жизнью, единственно важной и ценной, управляет его несходство, особость. А так как художник болезненно чувствителен (иначе не бывает!), то приближение к любой группе ему мучительно, он переживает это как посягательство стадности на его индивидуализм, видового однообразия – на его особость. Тем не менее, по наивности почти каждый художник делает в молодости одну или несколько попыток сближения. Результат – травма. Урок – «не приближайся!» Вывод – отъединение. Гигантское самоутверждение, которого требует художник, самоутверждение через узнание и любовное приятие именно его несходства, его духвно-эстетической особости, не может быть утолено никакими сиюминутными групповыми признаниями.

Е.С.: А как, верней, чем определяется вот эта самая духовно-эстетическая особость?

Б.Л-Б.: Духовно-эстетическая особость, вопреки господствующему мнению профанов, – господствуют-то мнения профанов, да Вы это и сами знаете! – определяется не техническими новинками, не патентованными приемами, а тем художественным раствором, или, если хотите, напитком, вкус и эмоционально-красочный спектр которого возникает от слияния сока конкретной творческой индивидуальности с вечно художественным. Каждый художник создает свой духовно-эстетический раствор неповторимого вкуса, аромата, красочного спектра. Они бывают разной силы: едва различимые, очень тонкие, как, например, в поэзии Адамовича, горько сдержанные, как у Ходасевича, ностальгические, как у Кузмина, или мощные, трагические, сшибающие с ног, как у Г. Иванова, у Цветаевой, у Есенина. Одни вызывают легкое головокружение, от других, как сейчас жаргонят в Москве, «сносит башню». Сравните музыку Александра Глазунова с музыкой Чайковского: сдержанный аромат и благородный колорит скрипичного концерта Глазунова, ну а Пётр Ильич – это ослепление и одурение… разжижение в слезах. Это вообще пережить невозможно, сердце заходится… места себе не находишь. Или вот, например, Одилон Редон – тонкая гамма, изысканный вкус, все черты живописного аристократизма; Винсент Ван Гог – ну что тут скажешь – это просто наехавший на тебя паровоз. Разные масштабы и характер дарований, разной силы воздействия, но всегда, пока мы остаемся в круге художников, есть эта духовно-эстетическая особость.

Е.С.: А все-таки, Борис, простите мое упрямство: вот это вечно художественное… это что?

Б.Л-Б.: Все, то, что не похоже на жизнь «с ее насущным хлебом, с забывчивостью дня», все то, что возводит существование от простоты, да-да… от той самой простоты, что хуже воровства, от множества частных уродств, казусов и незадач к чистоте и сложности немногих совершенных форм. Мне когда-то целое восьмистишие на эту тему нашептала одна старая веронская акация. Там есть такая строчка «от горькой нищеты явлений тленных к не знающему тленья существу». Чистота и сложность немногих совершенных форм – это и есть не знающее тленья существо. Иными словами – это и есть вечно художественное. А если совсем просто – божественное… ну, насколько оно вообще достижимо. Путь к вечно художественному лежит через конкретные средства видов и жанров. У меня в книге «РАМА СУДЬБЫ» есть большой очерк под названием «О прощении художника». Там, как раз, речь обо всем этом.

Е.С.: Предполагаю, что это чтение не из легких?

Б.Л-Б.: Да нет там ничего уж такого сложного… Ну да, не литература отдыха. Не для «в-метро», не для «в-обеденный-перерыв» и не для «перед-сном». Моя литература вообще не для этого.

Е.С.: Какие русские журналы Вы читаете, находясь в Италии?

Б.Л-Б.: Вы имеете в виду литературные? А зачем их читать? Ага, да-да, ну конечно: чтобы знать, что происходит в современной литературе, Вы ведь это хотели сказать? Но это совершенно излишне, к тому же вредно для собственного голоса. Если ты слышишь себя, то ты и должен слушать себя. Йоганнес Брамс на вопрос – «Как Вам понравилась музыка такого-то?» отвечал – «Извините, я не слушаю чужую музыку, я пишу свою!»

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»… – да, нам не дано! Но чтобы грустить об этом, надо прежде сказать свое слово. Не заглянуть в журналы и написать так, «как сейчас пишут», либо, наоборот, в пику, написать так, «как сейчас не пишут». Писать надо себя. Поиск актуальности… озабоченность традиционностью или новаторством, страх показаться слишком старым или слишком новым – это все из области нетворческих состояний… это когда профан, не будучи художником, очень хочет казаться художником, попасть в яблочко успеха и быстренько-быстренько снискать похвалу.

Е.С.: Существует ли для Вас проблема отсутствия русской языковой среды?

Б.Л-Б.: Нисколько. Наоборот, я рад, что избавлен от среды современного русского языка. Да-да, я знаю… знаю – язык организм подвижный, он текуч, он меняется. Вот я и рад, что расстояние и отсутствие хронической языковой среды защищает меня от русского языка, мутирующего в чудовищный новояз. Пусть уж он без меня течет и изменяется. Когда в периодические наезды в Москву вокруг тебя и одновременно устами «звезд» русского ТВ начинает колобродить словесный дебильник навроде: «Вот уже как год…» – вместо адекватного и не подлежащего изменению: «Вот уже год, как…», или «Он сказал мне то, что ты приедешь…» – вместо нормального живого: «Он сказал мне, что ты приедешь…» – согласитесь, возрадуешься, что вокруг тебя сплошные итальянцы, а внутри у тебя язык Лермонтова, Тургенева, Чехова. И музыкой, поверьте… музыкой он разливается в осчастливленной душе. Так что отсутствие языковой среды для меня не проблема. Среда русского языка у меня внтури и не зависит от местонахождения. Глухота иногда спасает.

Е.С.: Какие современные поэты, прозаики России вызывают Ваш интерес?

Б.Л-Б.: Я люблю стихи Бориса Марковского. Он из мало пишущих и не раскрученных, хотя имя его известно по журналу «Крещатик», который он редактирует. Лучшие его стихи, на мой взгляд, причастны сокровищу русской поэзии. Из прозаиков?.. Последняя встреча, которая произвела на меня неизгладимое впечатление, была встреча с прозой Фридриха Горенштейна. Это, с моей точки зрения, самый современный и мощный русский прозаик. Остальные – более или менее «про заек».

Е.С.: Кого Вы считаете Вашими учителями в литературе? Кто оказал на Вас влияние?

Б.Л-Б.: Несколько лет назад я давал интервью газете «Книжное Обозрение» и в нем сказал, что поэзии меня учил русский Золотой век. Мое суждение не изменилось и по сей день, хотя я совершенно безоружен перед Есениным, перед лучшими стихами Цветаевой. Но ближе всего из Серебряного века мне самый золотовечный поэт – Георгий Иванов. В нем я ощущаю прямую связь с Тютчевым. Такой собранности стиха, такой экономии средств и такого пронзительного трагизма я не встречал кроме Г. Иванова ни у кого, только у Тютчева. Если я назвал корпус моей поэзии «Пожизненный дневник» (на сегодня изданы и живут в русской поэзии три тома «Пожизненного дневника»), то не в последнюю очередь это перекличка с «Посмертным дневником» Георгия Иванова.

Что касается прозы… тут настоящим землетрясением еще в юности была для меня встреча с Фолкнером, которого я читал и в оригиналах, и в замечательных переводах Райт-Ковалёвой, Хинкиса и Маркиша. Это было такое потрясение, каких мало бывает за жизнь. Я преклоняюсь перед Чеховым, я обожаю язык и душевную интонацию Тургенева, но не могу соответствовать им, я заряжен Фолкнером, после которого на меня глыбой обрушился Маркес, причем не столько «Сто лет одиночества», сколько «Осень патриарха»… Грандиозность таких образников, как Фолкнер и Маркес, думаю, могла бы сформировать не одного последователя, а целое поколение, но с удовольствием отмечаю, что последователей их в русской словесности не вижу.

Е.С.: Почему с удовольствием?

Б.Л-Б.: Не люблю компаний ни в жизни, ни в литературе. Предпочитаю сто лет одиночества…

Е.С.: Выходит, из русских писателей Вы не избирали себе учителей?

Б.Л-Б.: Выходит, не избирал. Но жизнь не всегда спрашивает. И не спросив моего разрешения, меня избрал Андрей Платонов. Быть последователем Платонова невозможно – это вообще какое-то сверхчеловеческое явление. Великие образники остались для меня первоформирующим началом, но Платонов сделал невозможным чтение вообще.

Е.С.: В каком смысле?

Б.Л-Б.: В прямом. После Платонова можно читать только Платонова. Россия до сих пор мало что понимает в Платонове. В каком-то смысле Андрей Платонов есть такое же завершение и отрицание литературы, как «Спас» Звенигородского чина Андрея Рублёва есть завершение и отрицание портретной живописи.

Е.С.: То есть, Вы хотите сказать, что после Платонова нет больше смысла сочинять, а после Рублёва – писать портреты?

Б.Л-Б.: Да, именно это я хочу сказать. Но не могу. Потому что невозможно человеку не творить – не сочинять текст, не писать портреты! Но в чем-то вершина, по моему ощущению, уже пройдена. Платонов создал живолитературные святоотеческие тексты, не имеющие аналогов ни по глубине, ни по художественности. Он достиг такой глубины и высоты раскрытия неизвестной человеку сердцевины человека, а Рублёв в своем «Спасе» нашел такое сочетание черт человеческих, что у первого вышло предельное раскрытие человечности, какая-то жуткая диагностика неотсюда, а у второго вообще – лицо Богочеловека, то есть не человека, а чего-то большего… нездешнего. Проза Платонова может уничтожить, растерзать и освятить одновременно, его читать есть мука крестная. «Спас» Рублёва гипнотизирует, заставляет стыдиться себя самого, ужасает… потому что поднимает тебя на какую-то запретную, неадекватную тебе и потому страшную духовную высоту. Ты смотришь… нет, не так… в тебя смотрит лицо, точней говоря, что-то непостижимое, что можно условно обозначить как ЛИЦО, не знающее греха и прощающее вселенский грех.

Если ты прочитал и достаточно глубоко воспринял Андрея Платонова, возникает непреодолимая трудность читать кого-либо другого. Если ты достаточно пристально вгляделся в лик Андреева «Спаса», возникает непреодолимая трудность общаться с какими-либо другими портретными изображениями. Но давайте вернемся на землю, как-то неудобно путать временного себя с этими двумя провалами (или взлетами) в вечность.

Е.С.: Над какой книгой Вы сейчас работаете?

Б.Л-Б.: Ооо!.. это вопрос для меня самого и не очень ясный и не очень легкий. Что-то пишется и даже уже немало написалось, но это что-то мной пока не вполне осознано. Не знаю, будет ли что-нибудь понятно, если я скажу, что пишется роман-дневник?! Там будет много секса, много лирических отступлений, некоторые русские события, заставшие меня за написанием этого текста, немало жестких слов о России… и во все это будут вплетены фрагменты книги об Антони Гауди, которую я долго мечтал написать, но понял, что написать не смогу.

Е.С.: Но хотя бы основную сюжетную канву Вы можете определить?

Б.Л-Б.: Да, могу… любовные отношения с женщинами на фоне повседневности сегодняшней Москвы. Без эротической мотивации моя проза вообще не пишется. Нет влаги жизни… сухость, мертвечина.

Е.С.: В чем, на Ваш взгляд, смысл литературы?

Б.Л-Б.: Этого я не знаю. И никто не знает. Литературу еще называют изящной словесностью, может быть, это и есть формула ее смысла? Во всяком случае, если кто-то сегодня Вам начнет объяснять, в чем смысл литературы, можете быть уверены – к изящной словесности он отношения не имеет.

Е.С.: Ну тогда, я думаю, бессмысленно задавать Вам вопрос – в чем смысл жизни?

Б.Л-Б.: Как раз на этот вопрос ответ несложен, поскольку очевиден. Смысл жизни в наслаждении.

Е.С.: В наслаждении?

Б.Л-Б.: Да! А почему Вас это удивляет? И что Вы ожидали услышать?

Е.С.: Ну, я ожидал, что Вы скажете – смысл жизни в любви, в творчестве, в обретении Бога, наконец!

Б.Л-Б.: Так я именно это и сказал. Все, что Вы перечислили – все без исключения – есть наслаждение. Причем, чем трудней оно достигается, а Вы выстроили правильную иерархию восходящей трудности, тем наслаждение полней и целостней. Любовь есть универсальная база всякого наслаждения и всех наслаждений. Наслаждаешься только тем, что любишь, иначе это животная радость, а не наслаждение. Творчество есть принцип всякой любви… от самой земной до самой небесной – любовь не потребляется и не потребляет, она творится и творит. А обретение Бога – это высшая точка всякого творчества, сотворение в себе веры. Вера ведь не дается как принуждающая необходимость. Необходимостью может быть церковный традиционализм, обрядоверие, но не вера. Вера обретается в свободном волении, как любовь и воля любить. Тут все несложно: Бог есть любовь. Если что, ну там… сомнения, или что… – обратитесь к Евангелисту Иоанну, первое соборное послание, глава 4, стих 8, – он подтвердит. А как все мы есть твари Божии – то все, что ни наслаждает душу нашу, есть всегда и непременно любовное. Всякое наслаждение – от любви. Каббала, та только и делает, что о наслаждении говорит. Как видите, нет никакого противоречия между тем, что я сказал, и что Вы хотели услышать.

Е.С.: Последнее, Вы в начале разговора бросили фразу: «Как левит я – учитель». Можете объяснить?

Б.Л-Б.: Это была шутка, в которой нет даже малой доли шутки. Тут речь о принадлежности к колену Левиеву. Потомки Левия – левиты – были служителями храма и нередко учителями. Тут какая-то есть мистика крови. Я всегда ощущал в себе наставническую жилку, но… не сложилось. Мое учительство имеет только один выход – через тексты. Ничего не остается – надо писать.

Для литературно-художественного журнала Дети Ра

2010 год, Москва

Примечания

1

Вечное Возвращение – того же самого, или всех вещей (ewige Wiederkunft des Gleichen, Oder aller Dinge) – одно из основополагающих понятий философии жизни Фридриха Ницше.

2

Дух человеческий в плену – с этой великой фразы начинается одна из самых вдохновенных книг русской религиозной философии, книга Николая Бердяева «Смысл творчества (опыт оправдания человека)» (1916)

3

Эмиль Мишель Чоран (рум. Emil Michel Cioran – во французском произношении – Сиоран); 8 апреля 1911 года, Решинари, Австро-Венгрия, ныне Румыния – 20 июня 1995 года, Париж) – румынский и французский мыслитель-эссеист.

4

«Дыхание жизни»: Прежде чем определить, что такое духовный смысл, мы должны ответить на основной вопрос – так сказать, вопрос вопросов, – что же такое Дух? Наша вера даёт нам уверенность в том, что Дух исходит только от Бога, а то тварное, что обладает Духом, получает его от Бога. Поэтому поставленный нами основной вопрос звучит так – что есть Дух Божий? Ключевыми для понимания здесь являются слова Торы: «Бе Руах Элохим мерахэфет…» («…и Дух Божий носился…»). Древнееврейское слово Руах, имеющее много значений, как то: ветер, порыв воздуха, дыхание, дух, сущность… соединяется здесь в смысловой напряженности со словом мерахэфэт, обозначающим парение, нежное заботливое витание, но также содержащим в себе значения: покрывать, защищать, лелеять, беречь, дрожать, трепетать. Из этого соцветия оттенков мы извлекаем одно недвусмысленное и всеохватывающее значение – Любовь. Дух Божий – Руах Бога – есть не просто некое дуновение или некий порыв, Дух Божий есть дыхание Неизреченной Любви, неисчерпаемое и неукротимое желание (воление) творческого оплодотворения, всепобеждающая Воля к Творению. Таким образом, слово Руах (ruah), которым именуется в Книге Бырейшит, первой книге Торы, Дух Бога: «Вэ Руах Элохим мерахэфэт аль-пнэй хамайм» /Бырейшит 1, 2/; (соответственно «и Дух Божий носился над водою» /Быт. 1,21), – означает неукротимое любовное желание, любовное стремление. Дух Бога – Руах – есть Дух Святой. Отец Сергий Булгаков говорит: «Святой Дух есть дух Божий; дух Божий – дух Отца и дух Сына – есть Святой Дух, Который есть не только Святой Дух, как Третья ипостась, но и дух Божий». И Дух этот есть Любовь. Некоторые авторы дефинируют Святой Дух как материнскую любовь Бога к Творению и твари, ссылаясь на то, что на иврит слово Руах – женского рода. А отдельные источники, впрямую дефинируют Руах, как любовное желание, указывая на параллель не только с греческим понятием пневмы, но и с греческим же понятием Эроса. В дальнейшем, говоря о Духе Божием, мы будем опираться на греческое слово Эрос. Оно означает для нас то же самое, что и Руах, – любовное желание, любовное стремление, – но более привычно и в то же время имеет в нашем контексте большую полемическую заострённость, ибо слишком часто обыденность именует «эросом» («эротикой») и определяет как «эротическое» то, что в действительности к Эросу отношения не имеет и даже прямо ему противоположно. Итак, Дух Божий есть абсолютный Эрос – Неизреченная Любовь, безначальное и неукротимое любовное желание, заряженное беспредельной созидательной мощью («…отнимешь дух их – умирают… пошлёшь дух Твой, и созидаются…» /Пс. 103, 30/). Руах – Дух Эроса – универсален и всемогущ в своей творящей силе. Он способен оплодотворить творческую личность любого индивидуального спектра. Дух Эроса обитает в абсолютном Творце и от Творца изливается на тварь. Творящей силой эротического Духа оплодотворены мысль всякого истинного мыслителя, око и слух всякого истинного художника, сердце всякого истинно любящего. Всё это есть вдохновение… в-Духновение… движение в твари Духа Эроса. Каждому человеку от сотворения (не от рождения, ибо рождается человек во плоти и от плоти, но прежде творится духовно, сотворяется из духовноэротического единения двух, вдохновенных Эросом половой любви) Богом даётся это в-Духновение, даётся как «дыхание жизни»: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни…» /Быт. 2, 7/, «Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» /Рим. 5, 5/. Бог есть сама Любовь, сам Эрос, и Дух Божий в человеке есть универсальная эротическая воля, подвижность, летучесть, несущая в себе неукротимое стремление к творческому наслаждению. Эта-то эротическая воля и дарует смысл, раскрывая его как наслаждение творением, делает всякое истинное наслаждение духовно-творческим, стремится реализовать смысл Любви во всём.

5

Dasein – (букв. Здесьбытие) – одно из референтных понятий философии Мартина Хайдеггера.

6

«Пан темпос» – мой личный термин, образующий бинарную оппозицию с термином «Пан Теос». Религиозно-философская мысль преодолела исторический пантеизм, как грубое отождествление Бога с падшей природой, но она боится и всякого пантеизма, тогда как определённым образом понятый, пантеизм есть, быть может, одно из глубочайших доступных человеку откровений о Боге и Божественной Жизни. Ошибка традиционного пантеизма лишь в том, что он отождествлял Бога с актуальным мирозданием, то есть с наявным падшим миром. Но падший мир, – падшая природа и падшая тварь, – не есть Истина Творения Божия. Этот мир есть, пусть и неполное, но именно отпадение, искаженная проекция Истины в падшести, то есть уже неистинность, ложь, болезнь Творения. Сумма мира, в котором мы живём и сознаём себя, есть изувеченность бессущностным, искаженность ничтожащей властью зла, вошедшего в Творение через сатанинский обман и человеческий грех. В искаженный грехопадением мир Истина впервые возвращается лишь тогда, когда человек сознаёт неистинность мира и самого себя. Всё остальное лишь мучительные подступы к Истине, продирание сквозь ложь искаженного мира. Духовно-экзистенциальный путь падшего человека, поскольку человек его совершает, есть сначала путь к первоистине собственной и мировой неистинности, к открытию фиктивности «истин мирских», затем откровение Бога, как Истины подлинной, и после этого уже путь в Истине, наивысшая ступень восхождения экзистенции в тран-сценденцию, которую мы определили как сознательную веру в Бога. Только к этому высшему этапу становления персоны относятся слова Иисуса Христа: «Я есмь путь, истина и жизнь» /Иоан. 14, 6/. До того, как человек осознал неистинность себя и мира в богоотпадении, до откровения Бога как единственной Истины, все пути человечности ведут в мировые тупики. Вечность – «Пан Теос» – это и сам Бог, и Его эротическая Воля, и всё, что Он творит. Тварный космос и всё его тварное содержание вечны, «пан Теистичны» по духовной своей первосущности, но вечность тварная хрупче, поскольку зависит от человека, которому Бог дал свободу и власть над Творением. Тленность тварного бытия не есть Божие намеренье. Тленность связана с грехом человеческим, с повреждением духовной первосущности мира и отпадением от Бога, с падением тварности в противоположное вечности небожественное состояние, которое мы знаем как время. Пан-Теизм не выражает актуальное состояние мира. Это состояние скорее может быть определено как пантемпизм – царство времени. Творение тленное – это уже не «Пан Теос», это «Пан темпос» (не «всё Бог», а «всё время») – болезнь мира, его плен, изувеченность обремененьем, частичное отпадение в ничто.

7

Из романа И. Тургенева «Рудин». «В знойный полдень 26 июня 1848 года, в Париже, когда уже восстание «национальных мастерских» было почти подавлено, в одном из тесных переулков предместия Св. Антония баталион линейного войска брал баррикаду. Несколько пушечных выстрелов уже разбили ее; ее защитники, оставшиеся в живых, ее покидали и только думали о собственном спасении, как вдруг на самой ее вершине, на продавленном кузове поваленного омнибуса, появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом, и соломенной шляпе на седых, растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой – кривую и тупую саблю и кричал что-то напряженным, тонким голосом, карабкаясь кверху и помахивая и знаменем и саблей. Венсенский стрелок прицелился в него – выстрелил… Высокий человек выронил знамя – и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился… Пуля прошла ему сквозь самое сердце.

– Tiens! – сказал один из убегавших insurges (повстанец (франц.) другому, – on vient de tuer le Polonais {Смотри-ка!., поляка убили.}

– Bigre! {Черт возьми! (франц.).} – ответил тот, и оба бросились в подвал дома, у которого все ставни были закрыты и стены пестрели следами пуль и ядер.

Этот «Polonais» был – Дмитрий Рудин».

8

Русская музыка XIX – начала XX века – это апокалиптика, парадоксально выразившаяся в формах высокого аполлонизма. Мы говорим «парадоксально», потому что крайностям, – а апокалиптика есть крайнее верхнее состояние нравственного сознания, – свойственны скорее формы дионисийские, чем аполлонические, и действительно, в музыке зрелого Скрябина аполлоническое уже претерпело слом, и открылась дионисийская бездна. Но музыка Чайковского, например, есть раскрывшиеся в звуках аполлонические картины поистине райского блаженства, временами почти уже достигнутого и, о ужас… недостижимого Царства Божия. Тоска Чайковского, о которой Фон Мэкк говорила, что в ней ты ощущаешь свои высшие способности, – это тоска апокалиптика, романтика апокалиптических температур. Мучительная и несравненная по даруемым душе наслажденьям ностальгия Рахманинова не была ностальгией эмигранта. К тому времени, как в конце 1917-го Рахманинов навсегда уехал из России, он уже написал все самые свои пронзительные ностальгические мотивы. Нет, ностальгия русского романтизма – это могучая русская апокалиптика, ностальгия по миру иному. Это его востребование немедленно и, либо черное отчаяние, либо страстная, похожая на просветление крылатая тоска от невыполнимости этого духовного требования. И хотя всякому романтизму свойственно яростное или горестное отторжение мира, никто из мировых романтиков не заходил так далеко в категоричности апокалиптического требования, как русские.

9

В порядке внутренней равновесности концепции мы должны допустить, что, хоть и с очень малой долей вероятности, возможен и инверсивный вариант. То есть, и исторический человек, человек Запада, способен, если на то есть воля его духовной свободы, выйти из своего внятного и устоявшегося исторического бытия, чтобы войти в антиисторизм русского мира и вдохнуть ледяной воздух жидкого русского медждубытия, неструктурированного, иррационального: уже не азиатского, ещё не европейского – до сих пор ни западного ни восточного – в опровержение а может быть, в оправдание хрустальной мечты наивных русских евразийцев. И мы должны допустить, что по воле внутренней свободы человек исторический способен в русском антиисторизме отыскать своё истинное прибежище, презрев закон родного пепелища и диктат отеческих гробов.

10

Campo San Polo – Кампо Сан Поло. Буквальный перевод с итальянского – Поле Святого Павла, но в итальянском сатро означает и поле и площадь, поэтому правильно в данном случае – Площадь Св. Павла

11

Serenissima (итал.) – Светлейшая. Так называлась республика Венеция в пору расцвета.

12

Imaginazione fervida (стал.) – буйное воображение.

13

Ispirazione perfida (итал.) – порочное вдохновенье.

Content

Борис Левит-Броун
Андрей Платонов, Георгий Иванов и другие… Очерки, эссе, этюды

20 концентрических кругов вокруг Андрея Платонова

О постмодернизме

Жоржик (Этюд на стихи Георгия Иванова)

«Как я устал!..» (Немножко об Италии, о Феллини и его эротических рисунках)

Панчер (Четыре стиха Бориса Марковского)

Похороны по-итальянски (Этюд на смерть Марчелло Мастроянни)

Русский человек как европеец

Убийственный город

Чистая капля (О стихах Аллы Красниковой)

Венеция – CAMPO SAN POLO (Этюд)

К статье Бориса Хазанова «Фридрих Горенштейн и русская литература» (Заочная беседа)

Пролетая над книгой (Феномен Армалинского)

Интервью

«HOMO EROTIKUS» и гомо сапиенс

Поэзия – прежде всего музыка!

Примечания