Меган Нолан

Акты отчаяния

Посвящается моей маме Сью и моему папе Джиму

Но получил ли ты от жизни, что хотел?

Я получил.

Чего же ты хотел?

Именовать себя Любимым,

Чтобы меня любили на Земле.

Раймонд Карвер, «Поздний фрагмент»

Маленькая девочка семнадцати лет в психиатрической лечебнице сказала мне, что напугана до ужаса, потому что внутри у нее атомная бомба.

Р. Д. Лейнг, «Разделенное Я»

Acts of Desperation by Megan Nolan

Copyright © 2021 by Megan Nolan

© Любовь Карцивадзе, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

Апрель 2012. Дублин

1

Когда я впервые увидела его, мне стало ужасно его жаль.

Я оглядывалась в поисках выпивки, меня мучила жажда, и тогда-то все и началось.

Он стоял в галерее возле какой-то гротескной скульптуры – розовой, отдаленно похожей на что-то вроде мутировавшего человеческого уха.

Он увлеченно с кем-то беседовал, с горячностью то и дело показывая на скульптуру. Я поняла, что вижу его не впервые.

Однажды в библиотеке Ратмайнс я сидела напротив него и была поражена тогда, как и сейчас: самый красивый мужчина из всех, каких я когда-либо видела. Мы обменялись долгим взглядом.

Я в то время состояла в отношениях, но даже будь я свободна, то все равно не умела запросто вступать в разговор с незнакомым мужчиной. Позже я вспоминала его и решила, что он, вероятно, был в городе проездом. Такие люди – люди, которые вот так выглядят, не живут в Дублине или Ирландии, подумала я. Такие красивые люди не могут жить среди нас.

И вот он стоит в каких-то десяти футах от меня, и я снова не могу оторвать от него взгляда.

У Кирана были пушистые темно-русые волосы, какие бывают у совсем еще младенцев.

Большие серые глаза и римский нос с горбинкой, под которым алел идеальный рот херувима. Неправдоподобно розовый, чуть скривившийся то ли в раздражении, то ли в готовности рассмеяться. Киран был высокий и сутулый – как человек, вытянувшийся слишком быстро и пытающийся скрыть свой рост.

Кисти рук узкие и непропорционально крупные – даже с учетом длинных конечностей. Казалось, кости у него более хрупкие, чем у прочих людей. Черты лица тоже необычные, хотя сначала в глаза бросалось сложение. Скулы такие высокие, что глаза смотрели зло, когда он говорил, длинные пальцы в такт словам цепко хватали воздух, словно расставляли безделушки.

Но главным в Киране была не его исключительная красота, а то, что весь облик излучал бесконечную завершенность. Эта завершенность была в каждом жесте, во взглядах, в смехе. Кирану ничего не требовалось извне.

В подобном месте, обители искусства, ваш собеседник обычно озирается, высматривая куратора, а потому это особенно поражало. Киран казался если не совершенно счастливым, то неоспоримо цельным, словно весь его мир был заключен внутри него самого.

2

Можно ли полюбить человека, не зная его, с одного взгляда?

Как мне описать случившееся со мной без слова «любовь»?

Стоя в той галерее, я чувствовала не только сексуальное влечение (которое смутно осознавала белым шумом), но нечто, что я могу описать лишь как тяжелую и тревожную жалость.

Я вовсе не имею в виду, что чувствовала свое превосходство над ним. Почти всю нашу совместную жизнь я полагала, что Киран лучше меня как в сущностном, так и в поверхностном отношении.

Говоря про жалость, я имею в виду, что, просто взглянув на него, ощутила острую нежность к увиденному: он был человеком. В тот момент обыкновенные симпатия и сочувствие, которые я испытываю к любому человеку, обострились до такой степени, что я не могла дышать.

Даже сейчас, даже после всего, что произошло между нами, я по-прежнему чувствую, что он задевает меня за живое.

Киран не был ни первым красивым мужчиной, с которым я переспала, ни первым мужчиной, вызвавшим у меня навязчивую одержимость, но это был первый мужчина, которого я боготворила. Его телу предстояло стать для меня молельней, местом, где я могла забыть о собственной плоти и слиться с его. Это было абсолютное наслаждение, абсолютная красота.

По-вашему, я не осознаю, что называю его тело местом, объектом? По-вашему, я не осознаю, что такое быть женщиной, говорящей так о теле мужчины? Что я знаю о теле мужчины – и может ли хоть один из них заслуживать или нуждаться хотя бы в толике такого благоговения?

Каково это – быть красивым, но в то же время невидимым, стоит только захотеть? Каково быть красивым мужчиной?

3

Киран поймал мой взгляд, слегка улыбнулся и округлил глаза – как я надеялась, в память о нашей предыдущей встрече. Я подошла к нему, и он, прервав разговор, повернулся ко мне.

– А, это ты, – сказал он, словно мы договаривались встретиться.

– Она самая, – глупо сказала я и покраснела, услышав свой голос как бы изнутри собственной головы. Он звучал очень по-ирландски и был натужно весел. Киран говорил с акцентом, который я не смогла определить.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Киран, – сказал он и, словно прочитав мои мысли: – Но у меня только отец ирландец, а сам я датчанин.

Я встретилась с ним взглядом, и стыд во мне смыло удовольствием, уже соединившим нас.

Мы застенчиво улыбнулись друг другу.

– Как тебе выставка?

– Ну, – я постаралась ответить как можно быстрее и уклончивей, – это ведь просто уйма всякой всячины в какой-то комнате. Я не особо западаю на такое. Меня тут больше выпивка интересует.

Он оставил без внимания мои последние слова, сказанные с целью вывести нас оттуда, где мы находились, туда, где я ощущала бы себя комфортней.

– Разве наша задача не в том, чтобы попытаться понять, почему вся эта всячина именно в этой комнате? – спросил он.

Я поискала в его вопросе насмешку, но он, казалось, задал его без задней мысли.

– Просто с искусством я никогда не чувствую себя на твердой почве. О других вещах у меня есть некоторые знания, так что я могу их обсуждать. А тут я могу сказать все что угодно. У меня просто нет точки отсчета.

Он снова улыбнулся мне. Теперь в его взгляде появилось что-то определенно сексуальное, почти зловещее.

– Как раз это мне больше всего и нравится в искусстве.

– Может, чего-нибудь выпьем? – спросила я.

– Я ухожу, да и выпивка у них все равно закончилась – вот, возьми. – И он протянул мне свой почти полный бокал с пивом и поднял свою сумку. – Не хочешь прогуляться вместе завтра?

Приняв мой тупой взгляд за согласие, он написал на салфетке номер телефона и протянул мне.

– Хорошо, – сказал он и ушел.

4

В то время я жила в Рэнелa[1], в однокомнатной квартирке на первом этаже; окно я всегда держала открытым, чтобы забраться внутрь, если потеряю ключи, что часто случалось. В первый вечер после переезда, разобрав вещи, я сидела на кровати и оглядывала памятные мелочи и пустяки: рисунки и записки от друзей и бывших возлюбленных, открытки, фотографии, фарфоровые фигурки, антикварные пепельницы. Я нуждалась в этих вещах, расставляла их сразу же, перебравшись на новое место, но в тот момент они показались мне глупыми. Все эти безделицы походили на реквизит плохой театральной постановки, имитировавшей индивидуальность, которой не существовало.

Начав жить одна, я стала отделяться от самой себя – глубже и гротескней, чем прежде.

Существовала моя социальная жизнь – жизнь, в которой я работала, ходила танцевать и выпивать, в компаниях была забавной и энергичной; в которой я строила глазки мужчинам в барах и иногда приводила их к себе; в которой я говорила людям, что люблю жить одна, и они верили, потому что я выглядела такой счастливой.

И я действительно была счастлива, когда казалась счастливой. Я не умею изображать чувства, просто чувства мои противоречивы и меняются от часа к часу.

А еще была жизнь, которую я проводила в своей квартире, едва ли не пытками принуждая себя к покою и безмятежности. Я неспособна наслаждаться одиночеством и, понимая, что неспособность эта – признак слабости, заставляла себя терпеть одиночество как можно дольше, до надрыва, хотя порой и думала, что вот-вот спячу.

Находясь среди людей, я ощущаю, будто я состоялась. Отсюда же и потребность во влюбленности. Если ты влюблена, то тебе не требуется ежеминутное физическое присутствие объекта твоей любви, чтобы чувствовать свою состоятельность. Сама любовь поддерживает тебя, придает осмысленность самым паршивым мгновениям, которые в противном случае ты провела бы, уверяя себя, что ты личность, меряя шагами свою сраную квартирку, дожидаясь семи, чтобы откупорить вино.

Влюбленность осеняет благодатью. Один друг как-то сказал мне, что за работой воображает, будто на него смотрит его отец, а то и Господь, а это помогает сосредоточиться. Для меня эту роль играет влюбленность – щит, высшая цель, обещание, данное чему-то извне.

В вечер нашей первой встречи с Кираном я напилась как никогда. У меня два вида опьянения. Первое обычно наступает, когда я пью в одиночку с единственной целью развеять тоску. Это опьянение медленное – бокал вина примерно раз в полчаса, – довольно умеренное, хотя я никогда не выпиваю меньше бутылки, и заканчивается все слезливой жалостью к себе, иногда переходящей в ненависть.

Другому, куда более безудержному виду опьянения сопутствует бьющая через край, почти маниакальная бодрость; в такие вечера я спускаю огромные суммы, которые позволить себе не могу, – а все потому, что все, что лежит за пределами настоящего момента, кажется абсолютно нереальным, а сиюминутные желания – самыми важными и безотлагательными.

В такие вечера невоздержанность моя вовсе не была спутницей уныния, напротив – она свидетельствовала о том, что я молода, обязательств у меня нет, а жизнь моя стабильна. Обычно такой вечер можно было предугадать по какому-то озорству, разливавшемуся в воздухе, когда мы принимались за выпивку. Первые порции мы опрокидывали залпом, жадно предвкушая ощущение раскованности и экзальтации. У каждого из нас уже имелся комплект обманутых ожиданий.

В подобные вечера я иногда встречала людей, не похожих на меня – из богатых семей, обитавших в квартирах, подаренных им родителями так же запросто, как мне дарили браслеты с брелоками и купоны на книги в день рождения. Один такой парень, Роджерс, – жилистый коротышка с высоким пышным начесом светлых волос а-ля «Возвращение в Брайдсхед», колыхавшимся над фарфоровым лицом, – вылетел из университета примерно в то же время, что и я. Через несколько месяцев я столкнулась с ним на вечеринке и спросила, чем он занимается. И с удивлением услышала, что он подвизается на средней должности в крупной рекламной фирме, – но ведь нам обоим было всего по девятнадцать и мы оба не имели дипломов. Сама я подрабатывала за мизерные деньги в магазинах и барах.

Когда я по простоте душевной спросила, каким образом ему удалось так устроиться, он подмигнул и сказал:

– Фамилия Роджерс кое-что значит в этом городке!

Заявление само по себе довольно отвратительное, но когда наш общий друг обмолвился, что фирма принадлежит родителям коротышки, оно мне показалось еще и нелепо смехотворным. «Фамилия Роджерс кое-что значит в семье Роджерс», – с праведным возмущением думала я про себя с тех пор при каждой нашей встрече.

Как и большинство моих друзей, я была правильной пьяницей: не только любила выпить, но и умела это делать, не впадая в агрессивность по мере опьянения.

Мою жизнь отравляли похмелья. Едва ли не каждое утро я просыпалась с похмельем, причем дважды в неделю – с тяжелым. Тогда я весь день валялась в постели, безучастно и бесцельно копаясь в телефоне, замыкалась в этой спасительной зацикленности. Часа в четыре я вглядывалась в солнце сквозь занавески и решала, что лучше уж пересижу дома до темноты. Мне было очень страшно.

Однажды я прошла тест, определяющий уровень алкогольной зависимости. Последний вопрос в разделе, который должен был выявить «алкоголизм на последней стадии, опасной для жизни», звучал так: «Часто ли вы просыпаетесь после запоя вне себя от страха?» И тогда я подумала: «Вне себя от страха – в самую точку».

Вне себя от страха. Точное определение какого-то старческого ужаса, с которым я просыпалась. Он напоминал кинематографические образы балансирующих на грани слабоумия старух-вдов, которые перестали ориентироваться в собственном доме, – их снедали беспричинные тоска и смятение. Вне себя от страха я просыпалась регулярно.

Уильям Фолкнер на последней стадии алкоголизма отправился в Нью-Йорк навестить друзей и посмотреть несколько пьес. Через десять дней беспробудного пьянства он исчез. Один из его друзей пришел к нему в гостиницу его проведать и, не достучавшись и не дозвавшись Фолкнера, настоял, чтобы сотрудники гостиницы впустили его в номер. Ворвавшись в комнату, они нашли стонущего в полузабытьи писателя на полу в ванной.

В воздухе висело характерное зловоние. Несмотря на минусовую температуру, все окна были нараспашку. Ночью Фолкнер встал, чтобы опорожнить желудок, и упал на трубу радиатора. Он потерял сознание и несколько часов не чувствовал, как труба прожигает ему спину. К тому времени, как его обнаружили, он заработал ожог третьей степени.

В больницу вызвали врача Фолкнера, доктора Джо, и тот спросил его:

– Зачем вы так себя ведете?

Фолкнер якобы набычился и ответил:

– Потому что нравится!

К нему приехал его издатель Беннет.

– Билл, – сказал он, и я представляю, как он смотрел вниз на свои ладони и покачивал головой, не в силах встретиться взглядом с другом, – зачем ты поступил так в свой отпуск?

Фолкнер ощетинился:

– Беннет, это ведь был мой отпуск.

Зачем ты так себя ведешь? Потому что нравится.

То есть не то чтобы я получала от этого удовольствие, но это был мой выбор.

Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?

Римлянам, 7:15—25

Вечером после знакомства с Кираном я пила, пока меня не вырвало. Сосуды вокруг радужки полопались, и я нежно провела пальцем по зеркалу, уверенная, что это новое начало.

5

В ранней юности я пережила события несомненно худшие, чем то, что ждало меня с Кираном, – отвратительные контрольные точки травмированной женщины. Не хочу говорить о них раньше времени, потому что при одном упоминании о таком просвещенный читатель неизбежно потеряет интерес. Женские страдания дешевы и дешево используются бесчестными женщинами с единственной целью – привлечь внимание, а ведь жажда внимания – бесспорно, самый тяжкий из всех наших смертных грехов.

До знакомства с Кираном я всегда страдала по-детски. Это вовсе не значит, что мои страдания были неглубоки или что я их не осознавала. Но до Кирана я видела в страдании какой-то смысл. В моем понимании даже у самых необъяснимых трагедий была некая еще неведомая цель.

Я полагала, что бывают люди везучие и невезучие, и я – одна из везучих. Даже в моменты тяжелейшей депрессии я всегда знала это и чувствовала себя несчастной просто потому, что считала себя не заслуживающей удачной жизни.

Мне никогда не приходили в голову такие простые и набожные мысли, как «Всему есть свои причины» или «Господь не дает нам больше, чем мы можем вынести», но чувствовала я именно это. Мне казалось, что у каждой человеческой жизни есть замысел и предназначение. Мне казалось, что любое, даже самое великое несчастье так или иначе приводит каждого из нас к особому и неизбежному итогу.

В моем понимании каждый поступок приближал мою судьбу, а моей судьбой была влюбленность.

Любовь была великим утешением, ей предстояло сжечь пажити моей жизни дотла. Я считала ее великой уравнительницей, силой, которая очистит меня и вознесет до своих высот. После раннего детства в моей жизни не было религии, и взамен я культивировала великую веру в любовь.

О, не смейтесь надо мной за то, что я, женщина, говорю вам такое. Я сама себя слышу.

6

Утром я написала ему, и мы договорились встретиться в два часа перед Музеем естественной истории. Я приняла обжигающий душ, зубы почистила так остервенело, что сплюнула в раковину кровь. У меня было сильное похмелье, но больной я себя не чувствовала и, к своей радости, пребывала в приятном переходном состоянии – к полной трезвости. Идти по жизни с похмелья – суровое испытание, но и без него – тоже не сахар. В похмельном тумане и отупении день пролетает почти незаметно, вы слишком увлеченно нянчитесь со своими хворями и жаждой, чтобы тревожиться о чем-то еще.

Я не ела с обеда предыдущего дня и беспокойно шагала к месту встречи. Я попыталась восстановить в памяти его лицо и обнаружила, что влюбленность моя столь сильна, что ничего не выходит. Я помнила отдельные черты, но когда пыталась собрать их воедино, они превращались в расплывчатое пятно. Я нервно рассмеялась и покачала головой, исполнившись нежности к себе. Я люблю себя влюбленной. Свои чувства я считаю облагораживающими и человечными и в такие моменты одобряю себя.

Он уже бродил по лужайкам, разглядывая живые изгороди, подстриженные в форме животных. Я подошла к нему, коснулась его локтя, ощутила его тепло сквозь ветхий бурый кардиган. Я заметила это еще в галерее: хотя одежда смотрелась на нем элегантно, но на самом деле могла вот-вот расползтись на нитки. Она выглядела не модно потертой, она и в самом деле давным-давно отслужила свой срок. Я безотчетно уважала это – практичность. Отец как-то сказал, что больше всего на свете в людях его восхищает практичность, и с тех пор я обращала на практичных людей особенное внимание.

Мы обнялись в знак приветствия, и я почувствовала, насколько он худой под своей мягкой, потрепанной многослойной одеждой. Мне показалось, что с прошлого вечера в нем что-то слегка изменилось. Он по-прежнему был безмятежно спокоен, но в лице появилось какое-то напряжение. Возможно, он нервничал. Как и я, но причиной моей нервозности была наша трезвость. Все прежние мои романтические связи начинались по пьяни и, как правило, случайно.

Музей – не самый удачный выбор для первого свидания. Мы были вынуждены переходить с места на место и смотреть на что-то, не только друг на друга. Изредка мы нарушали молчание, высказывая замечания об экспонатах. Этих обрывочных реплик хватило, чтобы полушепотом обменяться основными сведениями. Я узнала, что он переселился в Дублин год назад, чтобы побыть с занемогшим отцом, которому сейчас стало лучше. Он приехал из-под Копенгагена, где писал художественную критику, а здесь пытается писать эссе, но платят ему за рецензии для журнала.

Паузы погружали меня в едва выносимую тревогу, я боялась, что вот-вот нервно рассмеюсь. Да и сам музей ситуацию не улучшал: некоторые из экспонатов в этом обветшалом, темном и прекрасном старом здании казались просто уморительными. Иногда мы с друзьями приходили туда с похмелья и ржали, разглядывая старые, неумело набитые чучела. Но Киран бродил между ними с совершенно серьезным видом, и я почувствовала себя дурой из-за того, что давлюсь смехом.

Пока Киран рассматривал бабочек, я украдкой разглядывала его. Мне хотелось подойти поближе. Я шагнула к нему, взяла за локоть в потрепанном рукаве и спросила, не хочет ли он перекусить.

По лестнице мы спустились в очередном молчании, а на улице он повернулся ко мне и сказал:

– Что ж. Это был очень плохой музей.

Его серьезность рассмешила меня, и он рассмеялся вместе со мной.

Мы провели вдвоем остаток дня и еще немного поговорили о нас. Он описал свой родной город и сказал, что уехал оттуда без сожалений. Я призналась, что меня исключили из университета и с тех пор я сменила кучу случайных работ. Рассказала, что тоже пишу – точно так же, как всегда рассказывала об этом людям: благочестиво, точно святоша, опустив взгляд, волнуясь и втайне немного надеясь, что они захотят меня расспросить. С большинством мужчин эти надежды были напрасными, и Киран не стал исключением. Он коротко кивнул и заговорил о другом.

Ближе к вечеру мы прогулялись по набережным, а потом он отправился к себе в студию работать. Прощаясь, он поцеловал меня, после чего взял мою голову в ладони и, с нежным удовольствием вглядываясь в лицо, сказал, что мы скоро увидимся.

Когда мы разошлись каждый в свою сторону, я обернулась на него через плечо. Он сделал то же самое, и меня наполнила головокружительная легкость. Мы оба рассмеялись, я отвернулась – и вдруг в избытке чувств бросилась бежать. Я бежала, бежала и не переставая смеялась от изумления, вспоминая, как он меня поцеловал, и думая, что теперь никогда не захочу целовать никого другого.

Оглядываясь назад, я больше всего удивляюсь тому, как спокойно мы провели тот день. Мы отлично поладили, понравились друг другу, явно ощутили взаимное влечение, но переломный момент в нашем разговоре так и не наступил. С другими мужчинами я чувствовала, что все фрагменты встречи выстраиваются в единый ритм, но с ним этот миг так и не настал.

Скорее всего, я сознавала это уже тогда, восторженно несясь по набережной вдоль апрельского заката. Мне было наплевать, есть ли у него чувство юмора, какое впечатление я на него произвела и какие книги мы оба читали.

Я влюбилась в него, и ни он, ни кто-либо другой не мог ничего с этим поделать.

7

До Кирана я примерялась и к другим мужчинам. Я много чего перепробовала. Я вошла в странный возраст. Я уже была не едва достигшей совершеннолетия девочкой, а вполне опытной, обладавшей властью над мужчинами, однако нисколько не походила и на взрослую независимую женщину.

Я располагала к себе людей, потому что была, с одной стороны, вполне привлекательна, а с другой – безобидна. Жизнерадостная, доброжелательная, изредка в меру язвительная. Я выглядела и трахалась, как женщина, но пила, принимала наркотики и выражалась, как парень. Я могла привести к себе какого-нибудь долговязого женоподобного диджея, а наутро мы вместе слонялись по городу без неловких намеков на романтику и обязательства.

Прежде чем разойтись, мы, не снимая нелепых шуб, выпивали по чашке кофе или по заговорщицкой, слишком ранней кружке пива, а тем же вечером я встречала его в другом клубе с девушкой из тех, что выглядят куда более настоящими – высокие стройные студентки, изучающие изящные искусства и подрабатывающие моделями. Пожалуй, больше всего на свете я мечтала быть такой же настоящей, как они, но не знала другого способа сблизиться с парнями, кроме как потусить вместе. Я не была совсем уж лишена ценных качеств, вот только цениться я хотела за что-то иное, а как добиться этого, я понятия не имела.

Постепенно моя тусовочная жизнь сошла на нет. Я слишком часто спала с чужими парнями, меня рвало в слишком многих гостиных. Я перестала быть милой веселушкой, превратилась в веселушку истерическую, а потом и вовсе начала чувствовать себя слишком старой.

У меня вошло в привычку сходиться только с мужчинами гораздо старше себя. Занять себя я не умела, а втянуться в их жизнь было просто. Их не особо волновало, насколько я красива, талантлива и интересна. Все-таки я была еще очень юна, хотя уже и не могла сойти за клубную диковинку. Но достаточно юна, чтобы привлекать их одной своей юностью – настоящий символ всего того, что сами они уже потеряли.

Незадолго до знакомства с Кираном я познакомилась с одним таким мужчиной на презентации книги. Он работал редактором в «Американ» – маленьком независимом поэтическом журнале, – носил смешные толстые очки и вязаные жилеты и говорил гнусавым, слишком громким голосом, благодаря которому я его и заметила. На протяжении всех нудных речей на презентации он с таким безразличием к окружающим беседовал с другом, что я рассмеялась. Друг отвечал шепотом и пытался его урезонить, но редактор словно не замечал и продолжал монотонно разглагольствовать с тягучим калифорнийским акцентом. Он поймал мой взгляд, улыбнулся, и остаток вечера мы пили вместе.

Меня поражают не слишком-то привлекательные мужчины, которые считают, без особых на то оснований, что могут иметь все и делать все, что только пожелают. Я всегда с научной точностью определяла относительную красоту людей, с которыми хотела сойтись, и держалась подальше от тех, кто был намного красивее меня. А парни вроде этого редактора живут припеваючи и не задумываясь тянут руки за любой приглянувшейся блестяшкой. Справедливость сделки их не интересует, они просто подкатывают к девушкам со слегка боязливой улыбкой и настолько необъяснимой и завидной самонадеянностью, что кажутся почти очаровательными.

– У меня как бы есть подруга, – выдохнул он мне в рот после того, как прижал меня к стене.

– Ясно, – ответила я, закатила глаза и снова его поцеловала.

Через несколько недель он впервые привел меня к себе в дом, и я тут же утратила свое иллюзорное преимущество. Он был богат. Огромная трехкомнатная квартира на Меррион-сквер, сплошь бархатные диваны и кресла, была оформлена в бежевых тонах. С одного из диванов нам сонно моргала маленькая корги по кличке Горошинка. Иногда кажется, что молодость и красота равноценны реальной власти, но они ничто в сравнении с деньгами.

Он подвел меня к кровати, и я почувствовала непривычное стеснение. Великолепие его жилища меня подавляло, мое дешевое белье из масс-маркета показалось убогим. Наконец он меня полностью раздел, уложил на кровать и, склонившись надо мной, терпеливо отводил мои ладони всякий раз, как я пыталась прикрыться. Он делал это, пока я не перестала заслоняться и не замерла под его взглядом. Разглядывая меня, он выглядел таким счастливым. Он прикоснулся к каждому уголку моего тела и нежно поцеловал меня в лоб.

– Я давно этого хотел, – сказал он. – С тех пор как впервые тебя увидел.

– Я тоже, – соврала я, но на самом деле не хотела с ним спать.

Я хотела никогда с ним не спать, а просто переписываться, просыпаться от его сообщений, смешить друг друга. Я хотела, чтобы наши целомудренные кофейные свидания длились вечно, чтобы это никогда не кончалось, я знала, что секс станет для нас концом.

Было по-своему приятно, потому что он был очень возбужден, а мне нравилось вызывать в нем желание, но все, что он со мной делал, наполняло меня печалью. Все, что он делал, было очередным окончанием. Когда мы проделали все, что следовало, он отключился, а я, прижавшись к его успокаивающе полному, мягкому, уютному брюшку, так непохожему на животы тощих хипстеров, заплакала.

Утром я проснулась раньше него и пошлепала в кухню за водой. Я прогулялась по квартире, отмечая подробности, которые спьяну не разглядела накануне ночью. В одной комнате все стены были заставлены книгами, стоять возле которых было так спокойно и умиротворяюще. По углам – кресла, в которых два человека могли целый день читать в счастливом молчании, а вечером, когда настанет время быть вместе, снова заметить друг друга. Я погладила радостно запыхтевшую Горошинку, выглянула в окно на площадь и представила, каково было бы выгуливать ее там каждое утро и каждый вечер, – устоявшийся распорядок, жизнь, в которой знаешь, чем заняться по пробуждении.

Я вернулась в спальню и заметила на полу возле кровати, на которой я спала, пару туфель на высоких каблуках, флакон духов и увлажняющий крем от «Авен» на столике. Возможно, его подруга – ровесница моей матери, подумала я. Вот настоящая, реальная жизнь, в которую я вошла, притащив с собой свою грязь. Я никогда еще не чувствовала себя настолько жалкой, созданной для единственной цели – быть дешевкой. Он вызвал мне такси, и я поняла, что он никогда больше мне не напишет. Так и оказалось.

8

Я тогда работала официанткой в хипстерской гамбургерной и постоянно была на взводе от беготни и дорожек кокса, которые мы снюхивали в туалете в двойные смены. Мы с моей подругой Лизой жили вместе в доме, прозванном нами Лыжной хижиной за странные низкие деревянные потолки, которые словно бы медленно опускались на голову. Мы с Лизой познакомились в нашу самую первую неделю в Дублине – обе изнывали от волнения на задворках какого-то кошмарного мероприятия для первокурсников и с мучительным облегчением встретились взглядами. Она приехала из городка, слывшего среди самоуверенных дублинцев (считавших деревенщинами, фермерами и зачатыми в инцесте простаками всех, кто родился за пределами безнадежно провинциальных столичных окраин) еще более захудалым и отсталым, чем мой собственный.

Мы сразу подружились и продолжали общаться даже после того, как я неожиданно вылетела из университета. Когда она выражала желание сходить на танцы, то, к моему удивлению, говорила буквально и не имела в виду, что хочет напиться. Я была благодарна ей за то, что хотя я пила гораздо больше нее, она никогда не заставляла меня комплексовать на этот счет и даже не давала почувствовать, что замечает мое пьянство. Невинная и общительная, она редко бывала одна. Казалось, ей совсем не нужны ни анонимность, ни личное пространство, даруемые уединением. Я восхищалась ее непринужденностью и правильностью, ведь моя потребность в общении была иной, условной и обострявшейся, если ее не удовлетворить.

Мы съехались, когда она окончила университет и мы обе работали официантками на полную или почти полную ставку – в зависимости от прихотей наших менеджеров. По выходным мы кутались в пледы и флиски на нашем ужасном костлявом диване, слушали радио, писали в блокнотах, отправляли электронные письма или занимались «сбором информации», что в моем случае означало чтение статей в «Википедии» про малоизвестных серийных убийц и конспектирование поразивших меня подробностей: «Удерживая девушку в заложницах, он дал своей жертве почитать “Остров сокровищ” и посмотрел вместе с ней фильм “Капитан Крюк”». Или: «В подростковом возрасте убийца мог достичь сексуальной разрядки, только когда продырявливал женские фотографии».

Мы пили крепкий чай, не доставая из кружек пакетиков, дымили самокрутками, а по вечерам иногда вместе разгадывали кроссворд. Мы готовили еду из консервированных бобов, пожухшей зелени с кучей чеснока, нарезанных помидоров и анчоусов – разбивали во все это яйцо, жарили на плите и вытирали тарелки остатками хлеба, принесенными одной из нас из ресторанов, где мы работали. Хотя я, в отличие от Лизы, беспокоилась и с тревогой ждала, что будет дальше, наш бытовой союз меня успокаивал. Меня восхищала ее способность превращать любое место в дом: уже через несколько дней после нашего заселения даже отвратительный сырой туалет обзавелся настенными украшениями и статуэтками и ощущался нашим.

Лиза была настолько неиспорченной, что иногда я невольно закатывала глаза: ее пикники, трезвые званые ужины со съедобными цветами и жаренными целиком рыбинами и приключения в поездах казались мне личным оскорблением. По правде говоря, я хотела всего этого хотеть, с радостью жила бы такой жизнью. Точнее, я с радостью производила бы впечатление, что ею живу. Все, что Лиза делала для удовольствия, хорошо смотрелось со стороны, но не привлекало меня само по себе. Я думала, что жизнь, которая выглядит такой чистой, размеренной и возвышенной, позволит мне получить то, чего я хочу на самом деле, – новых людей, их внимание, влечение, любопытство.

Иногда я испытывала к людям вроде Лизы – людям, которые никогда не выходят из себя, во всем соблюдают умеренность и ложатся спать не позже часа ночи, – что-то похожее на презрение. Я ценила в себе постоянную готовность потакать своим желаниям и поддаваться сиюминутным низменным телесным порывам, которую принимала за вольный дух. Возможно, этим благоразумным людям просто не хватает смелости вести такой же честный образ жизни, как я? Мне не приходило в голову, что Лиза поступает именно так, как хочет, что ей хочется жить своей спокойной и воздержанной жизнью. Я не считала так, потому что мне казалось непостижимым, что можно выпить и не захотеть еще. Я не понимала, что у некоторых нет такой потребности.

По вечерам Лиза иногда открывала красное вино, украденное одной из нас из ресторана, делала глоточек, потом глоток побольше и, с удовольствием выдохнув, отставляла бокал. Следующие пару часов она попивала из него, пока читала или возилась на кухне. Наслаждение первым бокалом вина было мне чуждо; я, морщась, осушала бокал залпом, алкоголь, накладывавшийся на вечное похмелье, был на вкус мерзким и кислым, пока не начинали действовать первые две порции.

В свой двадцать первый день рождения я устроила у нас дома вечеринку. Лиза и ее новая девушка Хен пекли в кухне торт для меня. Одеваясь у себя в комнате, я слышала внизу их нежное оживленное воркование, и когда я сошла по винтовой лестнице Лыжной хижины в летящем красном платье в пол, обе ахнули от восхищения.

Лизе удалось нечто, казавшееся мне столь же невозможным, как умеренность в выпивке: она оставалась одна – по-настоящему одна, даже на свидания не ходила, – пока не нашла своего человека. За время нашего знакомства она почти ни с кем не целовалась, и я втайне удивлялась, что ей не скучно и не одиноко, хотя и понимала, что ее образ жизни лучше моего. Благодаря воздержанию можно заслужить историю любви.

С Лизой так и произошло – она сама построила свою жизнь, счастливую и самодостаточную. Потом в эту жизнь вошла Хен, только и всего. Они были влюблены, и в их отношениях не было ничего мучительного и унизительного. Все сложилось так, как они рассказывали, и я знала, что со мной никогда не произойдет ничего подобного, потому что не могла провести и дня, не говоря уже о нескольких годах, не озираясь в поисках кого-то, на кого можно направить свои чувства.

Помню, что многие делали комплименты моему эффектному платью и просили меня покружиться, чтобы посмотреть, как оно красным облаком взлетает вокруг меня, и я чувствовала себя красивой и остроумной. Помню, что в какой-то момент все собрались в бар и, когда мы высыпали на улицу и курили на тротуаре, дожидаясь остальных, я поссорилась с нашим соседом. Помню, что чувствовала себя во всеоружии в своем праздничном наряде и держалась вызывающе и что, когда я ему грубила, Лиза положила руку мне на плечо. После помню только, что на следующий день почему-то проснулась не в своей постели, а в Лизиной.

Я осторожно, не чувствуя высоты, спустилась по лестнице и обнаружила Лизу, убирающую коробки из-под пиццы и переполненные пепельницы.

– Ох, что стряслось прошлой ночью? – спросила я с деланой непринужденностью и смехом в голосе. Живот свело от страха. – Почему я очутилась у тебя в кровати?

– Ночью ты перепачкала свою постель кровью, поэтому я прибралась и уложила тебя к себе.

Она наводила порядок, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– О господи, Лиза, прости, пожалуйста. Я, наверное, по пьяни вытащила тампон. Боже, я ужасно извиняюсь.

– Ты была там с Питером, – сказала Лиза, нахмурившись. Ее расстраивало и само случившееся, и то, что ей пришлось мне об этом сообщить.

Питер находился в прерывистых отношениях с нашей общей близкой подругой, милой девушкой по имени Грета, на которую все, зная, насколько она слепа к его изменам, смотрели с покровительственным сочувствием.

Я не нашлась что сказать, поэтому визгливо рассмеялась и повторила «О господи!», словно Лиза рассказала мне про обычный конфуз вроде пролитой выпивки. Тогда она наконец на меня посмотрела, и я почувствовала себя раздавленной ее взглядом, в котором было больше беспокойства, чем осуждения. В тот момент я поняла, что только Лиза видит меня такой, какая я есть. Она одна видит переполняющий меня океан зависимости, который никогда не перестанет выплескиваться через край, уничтожая все на своем пути, но не ненавидит меня за него, а жалеет. Пораженная этим мгновенным страшным осознанием, я, вздрогнув, отвернулась, ушла наверх и не спускалась, пока не услышала, что она выходит из дома.

Вскоре после той вечеринки Лиза сказала, что переезжает в Берлин с Хен. В глубине души я почувствовала облегчение. Жить с ней после того, как она так посмотрела на меня в то утро, было выше моих сил, но вместе с тем мне было невыносимо, что она меня бросает. Я не хотела, чтобы она была рядом, потому что она единственная видела меня настоящей, но по той же причине не могла ее потерять.

В месяцы до ее отъезда я постаралась быть верной и заботливой подругой. Я пыталась без слов сказать, что она мне нужна, она – моя единственная здоровая потребность, сказать, что после того, как она меня покинет, я буду нуждаться в ней еще сильнее. Лиза пообещала, что не перестанет дружить со мной только из-за переезда, и по большому счету сдержала слово.

9

После первого свидания мы с Кираном начали видеться по нескольку раз в неделю. Закончив вечернюю смену в ресторане, я пешком или на такси отправлялась к нему. Он жил в квартире на первом этаже, возле Килмэнхемской тюрьмы. Мой рабочий график его не смущал. Он всегда страдал от бессонницы, засыпал только между четырьмя и восемью утра. От меня пахло кухней и слегка потом. Он набирал мне ванну, и я нежилась в ней, слушая, как он, напевая себе под нос, заваривает нам чай или горячий шоколад, выкладывает на блюдце черствые печенья.

Он почти не пил и был совершенно равнодушен к еде. В детстве, после автомобильной аварии, он лишился обоняния и практически полностью потерял чувство вкуса, а потому никогда не держал дома ничего, кроме продуктов, необходимых, чтобы подкрепиться, – огромных запасов пресных мюсли, консервированного нута, белого риса. После того как я спускала воду в ванне, он давал мне свою футболку и дырявые, мягкие от старости кальсоны из вафельной ткани. Я часто оставалась у него, но пижаму приносить не хотела: мне нравилось ощущать прикосновение его одежды, чувствовать запах его мыла «Пирс».

Потом мы в обнимку сидели на диване и, медленно поглаживая друг друга, тихо обсуждали, как прошел день. Как добры мы были в те вечера! Мы негромко, снисходительно смеялись над высказанными друг дружкой маленькими наблюдениями и касались друг друга бережно и нежно, словно боясь разрушить соединившее нас новое чувство.

Когда мы впервые занялись сексом, я была вне себя от счастья и очевидной правильности происходящего между нами. От его рта исходил какой-то идеальный запах, почти ощутимый на вкус, – я знала, что этот не поддающийся определению запах вызывают те же химические вещества, которые влекут друг к другу наши тела.

(Через несколько недель один из поваров с моей работы приготовил трюфельную эссенцию. «Понюхай!» – сказал он и протянул ее мне. Поводив ею под носом, я сразу подумала: «Это Киран».)

Вечером мы часто слушали пластинки. Ему нравились Боб Дилан и Хэнк Уильямс, поэтому я тоже их полюбила. Иногда мы брали напрокат фильмы и смотрели, забравшись в постель. Он был такой большой, что я могла сидеть у него на коленях, не причиняя ему никакого неудобства. Мы смотрели дрянные малобюджетные ленты пятидесятых годов, которые нравились нам обоим, но особенно веселили его. Мне всегда было любопытно, что его смешит и радует, ведь обычно он был очень серьезным.

Вначале казалось, что это невинная и даже восхитительная серьезность малыша, познающего окружающий мир, – реакция, вызванная новой информацией. Возможно, Киран просто еще не освоился в Дублине, думала я. Но когда мы узнали друг друга получше, его серьезность открылась с иной стороны.

Очень многое вызывало у него злость или, еще чаще, отвращение. Ему были непонятны мелкие происшествия, которые мне казались неприятными, но совершенно обыкновенными. По воскресеньям, когда мы гуляли по Меррион-сквер или Феникс-парку, дети на улице иногда выкрикивали ему вслед насмешливые дразнилки из-за его очков и поношенной одежды. «Почему они так себя ведут?» – требовательно спрашивал он у меня, сгорая от ярости, и оглядывался на них, словно собираясь вступить в перепалку. Я сочувствовала, соглашалась и старалась как можно деликатнее увести его прочь.

У него в квартире наши разговоры могли привести к получасовым возмущенным тирадам о бездомном, который каким-то образом оскорбил его на улице, или художнике, нагрубившем ему при случайной встрече. В конце концов Киран вставал, сердито сворачивал самокрутку и принимался мерить шагами комнату, куря и пересказывая мнимую обиду. Поскольку его злость всегда была довольно сдержанной, я не беспокоилась; в том, что он изливал мне свои жалобы, было даже что-то умилительное, объединяющее и сплачивающее.

Я выражала комически преувеличенное сочувствие, дергала его, расхаживающего туда-сюда, за потрепанный рукав и тянула к себе на диван.

– Бедный кроха! – сюсюкала я и, прижав его голову к груди, покрывала его лицо градом поцелуев, пока не удавалось его рассмешить.

10

В конце мая я позвала Кирана в галерею на чтения, которые устраивали мои друзья. С кем-то из них он уже мельком пересекался, других немного знал по выставкам. В тот раз мы впервые вместе отправились на мероприятие и вели себя на людях как пара. На мой взгляд, мы уже провели вместе столько времени, что, по сути, и были парой, как нас ни называй.

Киран с самого начала был раздражен и держал каменное лицо. Он не хотел идти, но уже условился встретиться со мной вечером и не придумал убедительной отговорки. Пока я общалась с другими гостями, он молча смотрел поверх наших голов, словно тяготясь присутствием кого-то не видимого никому из нас.

Несколько раз мои собеседники переглянулись, вероятно заметив его странное поведение. Киран и раньше бывал неразговорчив, но никогда не вел себя настолько грубо. От неловкости я заговорила громче и быстрее. Я нежно держала его за руку и, когда речь зашла об издании, на которое он иногда работал, повернулась и задала ему какой-то вопрос. Киран слегка кивнул и, продолжая смотреть в сторону, вырвал у меня ладонь и сунул руку в карман.

Во время чтений на его лице застыло почти комическое презрение. Я смотрела прямо перед собой и надеялась, что никто ничего не заметит. Когда все закончилось, я схватила его за рукав и вытащила на улицу, пока никто не пристал к нам с разговорами.

– Что ты творишь? – спросил он, стряхнув мою руку.

– Почему ты так грубо себя ведешь?

Я была готова расплакаться и ненавидела себя за эти подступающие слезы. Мне не терпелось пойти туда вместе, со всеми его познакомить, похвастаться своим красивым, интересным парнем.

– Чтения были паршивые. – Киран покачал головой, роясь в сумке в поисках табака.

Подняв глаза и поймав мой взгляд, он увидел, что я вот-вот разрыдаюсь, выпятил подбородок и поджал губы – впоследствии я очень хорошо узнала эту гримасу отвращения и возненавидела ее до глубины души.

– Разумеется, паршивые! – сказала я. – Это просто дурацкие чтения. Хорошие друзья ходят друг к другу на чтения для моральной поддержки и притворяются, что им все понравилось, даже если это не так.

– Эти люди мне не друзья. Они не становятся моими друзьями только потому, что мы с тобой вместе спим.

Я не знала, что ответить. Сведя наши отношения к сексу, он нарочно постарался сделать мне больно. Я опустила голову и расплакалась, зная, что знакомые, перешептываясь, смотрят на меня с крыльца галереи.

– В чем дело? – спросил он. – Ты хотела, чтобы я сказал, что начинаю в тебя влюбляться? Потому что это не так.

– Нет, – сказала я и, не в силах больше препираться, развернулась и пошла домой.

11

В тот раз он впервые повел себя со мной настолько холодно, но его холодность вспышками проявлялась и раньше.

Однажды вечером мы обсуждали у него на кухне художника-акциониста Криса Бердена, о котором я знала только, что он позволил выстрелить себе в плечо на камеру. У Кирана загорелись глаза, и он сказал, что мне надо почитать про «Телевизионный захват». Он взял телефон и показал фотографию, на которой какой-то мужчина стоял позади сидящей на стуле женщины, прижав ладонь к ее горлу. Задник был ярко-голубой. Женщина как будто пыталась вырваться.

Киран объяснил, что это одна из ранних работ Бердена, вдохновленная его интересом к телевидению, позже этот интерес вылился в более известную работу под названием «Телевизионная реклама». Обстоятельства, приведшие к «Захвату», были таковы: арт-критик по имени Филлис Лютжинс пригласила Бердена выступить с перформансом на передаче об искусстве и культуре, которую она вела на местном телевидении. Несколько сделанных Берденом предложений были отклонены либо телеканалом, либо Лютжинс, и в качестве альтернативы он согласился дать интервью. По его настоянию беседа транслировалась в прямом включении.

Когда он приехал, Лютжинс начала с вопросов о предложенных им акциях, которые в итоге были отвергнуты. Внезапно Берден встал позади нее и приставил к ее горлу нож. Он пригрозил убить ее, если канал остановит трансляцию, после чего подробно описал, на какие непристойные действия собирается вынудить ее в прямом эфире.

Лютжинс не была предупреждена о планах Бердена. Ее страх и унижение были искренними.

Я слушала Кирана, с растущим беспокойством глядя на фотографию.

– Она не знала? – переспросила я. – Он просто угрожал ей ножом?

– Не в этом суть, – ответил Киран. – И вообще, она была не против. Она сама потом так сказала.

Позже я нашла интервью, в которых Филлис Лютжинс подтверждала, что не состояла в сговоре с художником и была потрясена и напугана, но при этом защищала его перформанс – таков уж, мол, стиль Бердена.

Я долго думала о том, могла ли Лютжинс повести себя иначе, и представляла, как она, высвободившись, развернулась и вгляделась в лицо Бердена. Ей пришлось за секунду решить, как поступить: заплакать, наорать на него или сделать вид, что ничего особенного не случилось.

Что бы выбрали вы? Прославиться как истеричная декорация в произведении художника, как жертва, принесенная богам искусства, или подыграть и поаплодировать? Будь паинькой, и большие дяди пустят посидеть за своим столом. Так что валяй: ха-ха-ха.

2019, Афины

Быть женщиной – значит проявлять виктимность через ее эксплуатацию, ее отрицание, ненависть к ней, через любовь к ней или все вместе взятое. Позиция жертвы вызывает скуку у всех. Мне скучно определять себя через переживания, которые бесконечно пережевываются в мыльных операх и таблоидах.

Не потому ли мне так стыдно рассказывать о некоторых событиях или даже находить их достойными внимания? Отчасти поэтому заурядное насилие столь ужасно. Ваш опыт так банален, что интересно о нем рассказать невозможно.

Стоит мне сказать что-то о своей боли, и голос мой вливается в хор Изнасилованных женщин, становится чужим, не моим.

Я не могу пробиться – да и не очень-то хочу – к пониманию. Зачем мне притворяться, что случившееся со мной уникально, и какой в этом смысл? Рассказать вам об изнасиловании?

Я злюсь от того, что тем самым меня втискивают в мое тело против моей воли. Для того, чтобы не жить в своем теле постоянно, есть веские причины, а это событие заперло меня внутри него, и мне еще долго не удавалось выбраться.

Меня расстраивала и обыденность случившегося, и то, что сама я оказалась настолько прозаична. Мое тело было вовсе не даром, не воплощением красоты, не жизнью, а всего лишь предметом обихода. И осознание этого не столько огорчало или шокировало, сколько ввергало в скуку; я смотрела на себя, грузную, нескладную, изнасилованную, и думала: ну и что?

Больше всего меня злил не сам насильственный секс, а то, что память о нем несла в себе зудящее знание: мужчины могут делать что угодно и некоторые из них зачастую так и поступают. Знаю, сейчас немодно называть изнасилование сексом (ведь изнасилование – действие насильственного, а не сексуального характера; но разве оно не может быть и тем и другим? А иногда – скорее одним, чем другим?), но мне оно показалось очень похожим на секс. С чисто физической точки зрения оно даже не слишком отличалось от плохого секса по согласию, несколько раз со мной такое случалось – соглашалась я из вежливости, хотя быстро понимала, что мне не нравится, и изображала наслаждение, лишь бы все поскорее закончилось.

Все обстояло бы проще, если бы можно было провести краской линию и оставить изнасилование на одной стороне, а секс – на другой. Я много раз занималась сексом без желания, но только однажды сопротивлялась и была взята силой.

Я не чувствую никакого особенного родства с другими женщинами, которым причинили ту же боль, что и мне, нас не объединяет этот общий опыт. Ранимость, которую изнасилование поселяет в человеке (во мне), вместе с мнимой мягкостью, уступчивостью мне противны – женственность всего этого мне противна.

Стыжусь ли я за себя из-за этого? Конечно; до некоторой степени; немного.

12

Через несколько дней после нашей ссоры на чтениях Киран позвонил и спросил, можно ли приехать ко мне. Я в напряжении ждала его стука в дверь, совершенно уверенная, что он собирается со мной расстаться. Но он был сентиментальным и нежным как никогда.

Мы долго сидели рядышком, не прикасаясь друг к другу. Меня распирало от желания сказать, что я повела себя полной идиоткой, что я хочу, чтобы он забыл тот вечер, можно мы просто вернем все как было, как бы это ни называлось? Можно – пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

Прежде чем из меня хлынул поток слов, заговорил он. Как всегда, говоря о личном, он напрягся точно струна и, не глядя на меня, с усилием выдал явно заготовленную речь.

Он просит прощения.

Ему нужно, чтобы я поняла, что случившееся между ним и его бывшей девушкой Фрейей оставило глубокий след в его душе. Она ему изменяла, причем не с одним мужчиной, а со многими, и не от случая к случаю, а постоянно, на протяжении всех их долгих отношений. Она была его первой любовью, и когда он узнал о ее предательствах, у них начался долгий период жестоких ссор, за которыми следовали слезные примирения, и ночных скандалов, кончавшихся загулами и пьяным сексом с незнакомцами назло друг другу.

Они были связаны настолько крепко, что Кирану казалось, будто они никогда не смогут разойтись. Он понял, что у них появился шанс окончательно расстаться, только решив переехать в Ирландию, когда заболел его отец.

– Ты должна понять, что лучшие минуты моей жизни я провел с Фрейей, – сказал он. – Она не плохой человек.

Я прищурилась.

– Она совершала ужасные поступки, но только потому, что была несчастна. Причиняя мне боль, она сама страдала. Я ненавижу ее, но в то же время люблю. Понимаешь?

Мой мозг усиленно работал, усваивая и сортируя услышанное. Он раскаивается: хорошо. Он делится своим прошлым: хорошо. Он любит ее: плохо.

– Да, – согласилась я, как и полагается зрелому человеку.

– Мне было так больно, что с тех пор я не хотел ни с кем сближаться. Я был измучен. Я не хочу больше страдать и причинять страдания другим. Но я хочу попробовать. Я не хочу причинять тебе боль, – сказал он, и в тот момент, помню как сейчас, я подумала, что никогда не причиню боль ему. Помню решимость в своем сердце. Я пообещала себе, что заслужу его доверие. Я восстановлю то, что отняла у него Фрейя.

Он прижался горячим лбом к моему, мы закрыли глаза и были вместе.

Ноябрь 2012

1

Я отделяла жизнь с Кираном от жизни с друзьями. Время от времени я брала его с собой, но только на многолюдные мероприятия, где нам не приходилось задерживаться надолго и с кем-то разговаривать. Хотя он редко вел себя так грубо, как на чтениях, где мы впервые поссорились, изображать удовольствие у него не получалось.

В конце концов я решила, что проще оставить его в покое, а с друзьями видеться в свободное время. Иногда их взаимная неприязнь создавала неудобства, но не более того. Мне все равно больше нравилось проводить время вдвоем.

Киран стал реже злиться и замыкаться в себе. Жаловался он теперь с долей самоиронии и признавал, что ведет себя как сварливый старикан. На улице похолодало, и он носил старый потертый бушлат, митенки и тонкий, не согревающий шотландский шарф. Кажется, за те месяцы мы ни разу не поругались. Я работала над нашими отношениями с сосредоточенным упорством. С каждой неделей я чувствовала себя все спокойнее и непринужденнее, течение времени узаконивало наши отношения, и в начале каждого месяца я была особенно счастлива.

Мы познакомились в апреле, а сейчас ноябрь, думала я. Мы вместе почти целых три сезона.

2

Было два часа ночи, выходной. Мы только что закончили заниматься сексом, я сходила в кухню и принесла нам воды, а когда забиралась обратно в постель, он спросил:

– Сколько у тебя было сексуальных партнеров?

– А что? – вполголоса отозвалась я с деланым безразличием.

– На днях у нас с коллегой вышел об этом интересный разговор. Мне просто любопытно.

Я вспомнила, что Фрейя изменяла Кирану с кучей мужчин, и наскоро произвела кое-какие расчеты: о скольких парнях я успела ему рассказать, о ком еще могла упомянуть, какое число прозвучит правдоподобно.

– Девять, – ответила я.

– Вот видишь! – очень быстро сказал Киран, словно ничего другого и не ожидал. Он сел и повернулся ко мне. – У меня тоже было девять партнерш, а ты на несколько лет моложе меня. У всех моих знакомых было больше партнеров, чем у меня. Что не так с людьми? Неужели все просто спят с кем попало?

Вообще-то я не помнила, со сколькими спала. Скорее всего, у меня было около тридцати партнеров, а может, и больше. Съехав от родителей, я первое время часто напивалась до беспамятства, а потом не помнила, да и не хотела вспоминать, что именно со мной происходило.

Меня встревожила не сама ложь, а то, как быстро я ее соорудила.

3

В то время я стала меньше пить, а всерьез назюзюкивалась только с друзьями. Киран терпеть не мог пьяных и говорил, что не любит алкоголь, но по выходным мы иногда стояли перед «Оленьей головой» и он хмелел после двух-трех кружек.

Я любила его пьяным. Любила, когда мы напивались вместе. Если я была умелой пьянчужкой, то есть, наклюкавшись, держалась почти как обычно, то пьяный Киран был ангелом. Угрюмость его испарялась без следа, он становился импульсивным и забавным. Взгляд туманила нежность, и он по-детски неуклюже хватал меня, кружил, наклонял в танце и покрывал поцелуями. Пьяным он становился счастливым, тогда как на трезвую голову состояние счастья было для него редкостью. Конечно, это было ненастоящее счастье, но разве можно винить меня в том, что я в него верила, если достичь его было столь легко?

Субботним вечером мы могли с моей подачи выпить по несколько «белых русских», а потом смотреть фильмы ужасов и до рассвета слушать пластинки. Так было даже лучше – наедине со мной он иногда давал себе волю, напивался допьяна, и мы танцевали по гостиной, хохоча как сумасшедшие.

Я валила его на диван, щекотала, прижималась губами к чудесному местечку между его пупком и пряжкой ремня, а он визжал и уворачивался. Мы падали на пол, возбужденные и счастливые. В такие ночи мы, раскрасневшись и запыхавшись от борьбы, трахались прямо на старом потертом ковре. Наутро я пугалась, обнаружив жуткие синяки на коленях и спине, а потом с улыбкой вспоминала, как именно их получила.

Как-то в один из таких вечеров произошел случай со стихами, которые он посвятил Фрейе.

Мы выпивали недалеко от дома Кирана, в стилизованном под подпольный кабак баре с неоновой вывеской и полом, посыпанным опилками. Сидя на вращающихся табуретах у барной стойки, повернувшись лицом к лицу, мы беспрестанно прикасались друг к другу: ладонь ложилась на бедро, пальцы скользили по шее, прижимались к губам.

Мы разговаривали о сочинениях Кирана. Теперь он мог позволить себе раз в неделю брать дополнительный выходной и посвящать его собственному творчеству. Он никогда не давал мне читать ничего, разве что рецензии и научные статьи, в которых я ничего не понимала. В тот вечер он рассказывал, что начал работать над циклом стихотворений, а я кивала, излучая гордость и поддержку, и вдруг уловила сквозь пьяный туман:

– …И в этот раздел войдут стихи, которые я пишу о Фрейе…

За полгода, прошедшие с тех пор, как мы поговорили о Фрейе, он почти не упоминал ее имени, и меня это устраивало. Я так уверилась в том, что у нас с Кираном все будет идеально, что вытеснила воспоминание о ней.

– Какие стихи? – спросила я с колотящимся сердцем.

– Я же наверняка тебе о них рассказывал, – ответил он, отхлебывая пиво. – Нет? Я пишу цикл о ней и наших отношениях, особенно об их начале, когда мы вместе жили в Осло.

Я медленно, вдумчиво кивнула, взвешивая его слова.

Не делай из мухи слона, велела я себе. Я чувствовала накатывающую панику, но благоразумно старалась взять себя в руки.

(Что готовы терпеть от меня другие люди? Что из того, в чем я нуждаюсь, я вправе требовать?)

(Ничего, ничего, ничего.)

Я отправилась в туалет, встала перед раковиной и горько разрыдалась. Я понимала, что веду себя как ребенок, но было так больно от этого небрежного напоминания о том, что все самое дорогое для меня зависит от чужих прихотей.

Я вернулась, залезла на табурет, через силу улыбаясь, коснулась его лица, сжала его колено. Он выглядел смущенным, но тоже осоловело улыбался. Не будь он пьян, не проговорился бы, подумала я с тенью неприязни. При всем своем показном отвращении к не контролирующим себя выпивохам он иногда вел себя ничем не лучше.

– Ты же не расстроилась?

– Нет, конечно. Просто удивилась.

– Хорошо, хорошо. – Он продолжал улыбаться той же идиотской неуверенной улыбкой, избегая смотреть мне в глаза. – Потому что, по-моему, они и правда весьма хороши. Фрейя осталась под впечатлением.

Мое лицо невольно скривилось, так же как несколькими минутами ранее у раковины.

– Ты посылал их ей? Ты посылал Фрейе стихи, которые про нее написал?

– Да, чтобы узнать ее мнение. И я подумал, что ей захочется взглянуть. Ты же знаешь, мы просто друзья.

Я потрясенно, обессиленно уставилась на него. Я не заплакала, но внутри что-то сломалось, и, наверное, это было заметно по моему лицу.

До того момента я не отдавала себе отчета, что последние несколько месяцев сдерживалась изо всех сил. Казалось, мое тело очень долго задерживало дыхание и только сейчас осознало, что нельзя делать это вечно.

Я почувствовала, что суеверия и заговоры не сработали, молитвы остались неуслышанными.

4

Когда я была маленькой, моего кота сбила машина, и перед тем, как похоронить, его положили на ночь в сарае.

После того как все уснули, я выскользнула в сырую замшелую темноту и отвернула накрывавший его плед. Я положила ладонь на так хорошо знакомое мне рыжее пузико, но оно, конечно, оказалось неправильным во всех мыслимых отношениях: не теплым, а ледяным, не мягким, а твердым, точно новая картонка.

Почувствовав эту неправильность, я наконец поняла, что случившееся – правда, но не могла в это поверить. Я продолжала гладить его и торговалась с Богом. Я думала: если я простою тут всю ночь, если поглажу его ужасное мертвое пузико ровно тысячу раз, пожалуйста, пожалуйста, Боженька, пошли его назад ко мне, верни его мне, я не перестану просить.

5

Я прожила в постоянном торге с Кираном много месяцев. Каждый новый день, когда я была веселой, покладистой, идеальной возлюбленной, был ритуальным подношением. Мое тело ожидало, что такое усердие будет вознаграждено. И вдруг стало ясно, что все мои старания бессмысленны и никакое волшебство не поможет мне его приворожить, так же как не помогло вернуть к жизни любимого кота.

Когда я немного опомнилась и снова посмотрела на Кирана, он уже ожесточился.

– Ради бога, не веди себя как маленькая.

Он со скрипом отодвинул табурет и протиснулся мимо меня.

– Подожди, – непроизвольно произнесли мои губы.

Как бы я хотела войти в это воспоминание, удержать себя, ободряюще положить прохладную руку на свою ладонь и уговорить себя подождать. Выпить еще стаканчик, успокоиться, пойти домой. Но мое тело двигалось само по себе – торопливо достало из-под стойки сумку, выбежало из бара на трамвайные пути, посмотрело в обоих направлениях. Я увидела, что Киран быстро и твердо шагает мимо Национального музея. Ничто в его движениях не выдавало недавнего опьянения. Я бросилась за ним, слабым голосом умоляя – подожди, подожди, – а догнав, вцепилась ему в плечо.

Он так резко стряхнул мою ладонь, что я покачнулась и тут же заплакала, раз за разом повторяя: пожалуйста…

Киран не выносил слез. Неприязнь, которую я вызывала у него во время ссор, при виде слез обострялась. Глаза становились как щелки, он терял последние остатки тепла и сострадания. Он отворачивался, отказывался видеть.

Возможно, его отвращение было небезосновательно? Неужели я и в самом деле притворялась, чтобы добиться сочувствия? Скажу лишь, что если и так, то уловки мои были неосознанными и безрезультатными. Мне никогда не удавалось вызвать ни жалости, ни сочувствия, и однако же я продолжала это делать. Я никогда не плакала нарочно. Сдержаться было так же невозможно, как побороть тошноту, а из-за его реакции слезы лились еще сильнее.

Думаю, больше всего он ненавидел, когда я теряла над собой контроль. Рыдания взрослого человека – поистине неприятное зрелище. Плачущие взрослые похожи на детей, но наша жалкая сломленность не свойственна ни одному ребенку (в силу богатого жизненного опыта нам не хватает самозабвенной чистоты детского горя).

В глубине души я уже решила, что буду жить только ради него, что просто повисну на его плечах. В то же время я настолько боялась и его самого, и того, что он со мной делал, что никогда не призналась бы в этом решении ни себе, ни ему.

И поэтому в подобные моменты, когда я лицом к лицу сталкивалась со своей зависимостью, первой моей реакцией было отрицание – истерическое отрицание – того, что зависимость эта существует. Отсюда и слезные извинения, и мольбы, и желание стереть из его памяти воспоминания о том, что я чего-то от него требовала.

В такие моменты – ибо это было лишь первое из сотен мгновений, которые впоследствии сложатся в целые месяцы, даже годы унижений, – я умоляла его увидеть, осознать, насколько я на самом деле ничтожна.

Своей зажатостью и трусостью я давала понять, что я никто и готова быть никем, лишь бы он был доволен. Если, будучи никем, я причиняю меньше всего беспокойства, то я с радостью останусь таковой. Если надо, я стану немой и неподвижной или, напротив, шумной, если необходимо, чтобы заглушить его молчание. Если он заскучает, я стану энергичной и задорной, а когда ему и это надоест – заурядной, унылой и полезной, как столовая утварь.

Я не просила его о любви. Не просила, чтобы он взглянул в мою сторону и увидел меня, потому что сама, по сути, не знала, что я такое. Но когда моя зависимость становилась заметна, я впадала в панику – потому что то была реальность.

Зависимость была настоящей, была частью меня, частью моей человечности, но поскольку в такие моменты я ничего иного настоящего в себе не ощущала, она вызывала лишь отвращение.

Киран направлялся домой, но не запретил мне следовать за ним. Просто игнорировал меня, и в тот момент это его безразличие показалось выносимым и почти приятным: оно позволяло мне продемонстрировать, какой покладистой и хорошей я умею быть. Когда мы дошли до его дома, он остановился у двери и повернулся ко мне.

– Хочешь – входи, хочешь – оставайся, но я не желаю это обсуждать ни сегодня, ни вообще никогда. Мы с Фрейей взрослые люди. Мы старше тебя. У нас сложные отношения, но тебя они не касаются и не затрагивают. Понятно?

Я с жаром закивала. Тем вечером я не произнесла больше ни слова, молча почистила зубы, разделась и безропотно позволила ему отвернуться от меня в постели – я заранее знала, что он отвернется.

Я проснулась на рассвете. Небо за окном было ясное и стерильно-серое. Близилось Рождество.

Я посмотрела на хмурящегося во сне Кирана. Он выглядел таким молодым, когда спал. Тесная старая футболка еще больше подчеркивала его худобу. От него исходило влажное тепло, словно от ребенка в горячечном поту. Мне по-прежнему особенно легко любить его, когда я вспоминаю его таким. Он казался каким-то доисторическим, недооформившимся, еще не готовым к жизни животным, разочаровываться в котором бессмысленно.

Я осторожно выбралась из постели. Живот сводило от тошноты и ужаса. Выйдя в гостиную, я посмотрела в окно, потом потянулась.

Я огляделась по сторонам, подумывая, не пожевать ли мюсли, и увидела на столе телефон Кирана. На расчеты ушли считаные секунды: он сейчас глубоко спит; если он встанет, я услышу; его телефон не запаролен.

Я понимала, что ступаю на новую территорию, откуда дороги назад нет, вторгаюсь в его личное пространство, хотя только что старательно дала ему понять своей покорностью, что никогда так не поступлю.

Я открыла его электронную почту. Почти вся переписка была с Фрейей. Я прокрутила вниз. На протяжении многих месяцев, все время нашего знакомства, они переписывались почти каждый день.

Я открыла ее последнее сообщение, которое она прислала накануне, незадолго до того, как мы с Кираном встретились в баре, и быстро пробежала его глазами – читать внимательно было некогда. Письмо было длинное, бесконечное. В первых абзацах Фрейя разбирала присланные им стихи, а потом переключилась на меня.

«…Что ж, стихи твои я прочитала. Теперь моя очередь тебе докучать. Я пытаюсь поговорить с тобой о нас, а ты останавливаешь меня упоминаниями о ней. Мы оба знаем, что ты используешь ее, чтобы отомстить мне и заставить меня ревновать. Не стоит. Тебе это удалось. Я ревную. Я несчастна. Я злюсь. Я постоянно думаю о вас двоих, часами просиживаю в офисе, выискивая в Сети ее фотографии, и пытаюсь понять, что ты в ней нашел.

Признаю, она хорошенькая, но не полновата ли для тебя? Тебе нравилось, что я высокая и худая, я совершенно не похожа на нее. В этом все дело? В том, что она на меня настолько не похожа? Неужели я так ужасна, что ты обречен искать мою противоположность? Разве тебе не странно после стольких лет спать с ней, а не со мной?

Вам с ней говорят, что вы красивая пара, как когда-то говорили нам? Мы чудесно смотрелись вместе, потому что подходим друг другу. Помнишь первую ночь в новом доме в Осло после того, как мы все перевезли и распаковали? Закончив, мы сели на крыльце и, попивая виски, оглядывались на наш новый дом, и проходившая мимо пожилая женщина остановилась, посмотрела на нас и сказала: “Никогда не видела такой красивой пары!” Мы рассмеялись, а она сказала: “Берегите друг друга” – и ушла. Даже издали она видела, насколько мы влюблены, потому что нашу любовь видели все.

Когда мы познакомились, мы оба чувствовали потерянность и безнадежность. Отчасти поэтому мы и влюбились друг в друга. Я видела это в тебе с самого начала. В нас обоих есть надлом, и только мы одни можем исцелить друг друга. Поэтому мы и должны быть вместе. Каждое утро, когда я просыпалась, ты гладил меня по волосам и смотрел на меня так, словно не мог поверить, что я настоящая. Ты не можешь ни отречься от того, что нас связывает, ни отрицать это.

Вспомни дни, когда мы часами гуляли по Нордмарке[2], пока не начинали отваливаться ноги, а потом шли домой и вместе принимали ванну. Ты читал мне свои стихи, или мы обсуждали то, что я читала в школе, и, вытерев друг друга, засыпали на диване у огня.

Думаешь, я поверю, что у вас с ней есть то, что было у нас? Я тебя знаю. Я знаю, что у тебя на душе, и знаю, что ты не умеешь показывать свои чувства.

Дай нам еще один шанс, и я это докажу. Кроме того, я всего лишь занималась сексом. Это ничего не значило. Я никогда не делала того, что сейчас делаешь ты. Я никогда не играла в семью с другими, не ходила на свидания и не страдала подобной херней.

Ты уехал из-за своего отца, но он уже поправился. Ты сам говоришь, что почти с ним не видишься. Возвращайся ко мне. Или я приеду туда – мне все равно. Я отправлюсь хоть на край света.

Без тебя я не существую. Я возвращаюсь домой с работы, надеваю твой старый свитер, прижимаю его к лицу, пытаясь уловить твой запах. Я представляю, как целую твои ключицы, ребра, веки. Я закрываю глаза и представляю, что почувствовала бы, если бы ты вернулся ко мне и мы исчезли вместе.

Киран, ты меня знаешь. Я ни с кем не встречаюсь. До тебя были только те, с кем я спала. Я никогда не любила никого, кроме тебя, и я люблю тебя уже очень давно. Семь лет. Это не похоже на другие отношения. Я не разлюблю тебя и не переключусь ни на кого другого. Есть только ты.

Всегда будешь только ты».

«Больная сука, больная сука», – думала я. Ужас и ревность разливались по моему телу, словно яд. «Больная сука, больная сука».

Меня тошнило от ее фамильярности, льстивости, жалости к себе, манерности, но больше всего – от самодовольных описаний их отношений: чтения стихов в ванне, ностальгических воспоминаний о том, какой красивой они были парой, их общей уверенности, что они сложнее всех остальных.

В спальне послышался какой-то шорох, и я быстро вышла из его почты и выключила экран телефона. Налив в стакан воды из-под крана, я вернулась в спальню. Я скользнула в постель рядом с Кираном и, положив подбородок ему на плечо, обняла его сзади. Он протянул руку назад и прижал меня к себе.

2019, Афины

Влюбленность больше всего похожа на надежду – дистиллированную, чистую надежду, произвести которую в одиночку невозможно.

Мало что может быть печальнее, чем чувство, что на свете нет ничего нового и миру больше нечего тебе дать. Когда я так себя чувствую, то просыпаюсь лишь под вечер, уже в сумерках, с глубоким сожалением, что ничто во мне не изменилось. Я просыпаюсь так поздно, потому что и бодрствовать, и пытаться заснуть одинаково невыносимо. Перспектива хоть минуту полежать в темноте наедине со своими мыслями внушает ужас, поэтому я напиваюсь до отключки или таращусь в телевизор, пока глаза не закрываются сами по себе.

Если я пытаюсь избавиться от этого ощущения невыносимости с помощью путешествий, то города сливаются воедино. Все такая же несчастная и одинокая, я бросаю деньги на ветер на какой-нибудь пьяцце: безвкусная паста за двенадцать евро, слишком много вина и неизбежные приставания какого-нибудь зануды.

Когда я возвращаюсь домой в Уотерфорд, пытаясь восстановить равновесие и примириться с собой и своим прошлым, то люди вокруг мрут как мухи и мы с родителями ссоримся из-за моей черствости. Я не хочу слушать про чужие болезни и трагедии, меня поражает их тяга посещать одни похороны за другими. Такое ощущение, будто я могу только есть, спать, кое-как проживать очередной день и начинать заново, – и это действительно все, что я могу. Хоть принимай антидепрессанты, хоть не принимай, все живое, весь белый свет, все человечество вызывает у меня единственную реакцию: ну и?

А потом я влюбляюсь, и все обновляется, в том числе я сама: мое тело, мой разум, мой взгляд на самые обыденные вещи. И, что самое главное, это срабатывает каждый раз. Если я даже облажаюсь в результате, то в следующий раз все получится ничуть не хуже.

Виды из окна автобуса вдохновляют, рапсовые поля трогают до слез, от изрезанной береговой линии перехватывает дыхание. Мой мозг, еще недавно такой вялый и серый, внезапно становится по-детски восприимчивым и бурлит от новой информации. Новая любовь не только придает интерес унылой и скучной жизни, но и полностью ее меняет. В дни, которые я провела бы, съежившись в одинокой постели и прячась от пробивающихся сквозь занавески солнечных лучей, я кормлю уток и читаю стихи у канала. Не знаю ничего более похожего на волшебство, чем это преображение.

Когда вас поглощает новая влюбленность и вы возрождаетесь к новой жизни, к вам приходит интуитивное понимание, что необходимо тщательно оберегать хрупкий новый мир, который вы строите вдвоем с любимым. Нужно наладить инфраструктуру, запланировать дамбы, мосты и здания администрации. Крайняя непрочность вашего творения будет часто вызывать у вас слезы страха и острого наслаждения. Одно неверное движение – и вся конструкция рухнет еще до завершения стройки. В начале отношений пары часто уединяются на целые месяцы не только в пылу страсти, но и для того, чтобы построить нечто новое.

6

Помню, что когда мы с Кираном ходили в кино в наши первые недели, мне хотелось смотреть фильм о нем, хотя он сидел рядом и держал меня за руку. Помню, я мечтала об огромном экране, который загородил бы все остальное. Я хотела напитаться Кираном до отказа. Я знала, что мне предстоит самое сложное и важное строительство в жизни. Я чувствовала себя в шаге от грандиозного проекта, своего лучшего творения. Мне предстояло построить громадный прочный красный амбар, который простоит много веков, величественный золотой собор, восьмое чудо света.

Когда я прочитала письмо Фрейи, мой разум отказался воспринимать его в рамках моего проекта, и я не смогла в полной мере осознать его смысл. Мысль о том, что наш свежепостроенный мир перестанет существовать, была для меня буквально непостижима. Гнать ее от себя было просто, потому что, когда я могла физически находиться с Кираном, тревога отступала, а все потенциальные угрозы становились до смешного незначительными.

На рассвете мы занялись сексом, и я начисто забыла о беспокойстве. Его длинные сильные пальцы, слегка сжимающие мое горло. Сладость его рта на моих губах. Я выгнула спину, попыталась вдохнуть его дыхание. Я подняла руку, придержала его за подбородок, чтобы он смотрел мне в глаза, когда двигается, и каждая секунда стала священной.

Если в юности для меня было важно ходить на вечеринки, словно с их помощью я могла добиться чего-то важного, чего не сумели тем же способом добиться другие люди, то теперь таким же важным стал секс с Кираном. Мне каждый раз казалось, что секс подталкивает нас к некоему выводу, который научит нас какой-то мудрости, если только мы к нему придем.

7

Следующие несколько недель между нами все было хорошо, лучше, чем раньше, словно мы дали выход какой-то скверне. Я вспоминала то письмо с брезгливой злостью, направленной исключительно против Фрейи, но никогда – против него.

Меня потрясла законченность мира, описанного в том письме, – особая интимность тона, с коим Фрейя обращалась к Кирану, подробности, которые я никогда бы не узнала, если бы его не прочитала.

Я пыталась вообразить свитер, который она сохранила, крыльцо, на котором они сидели, открывавшийся оттуда вид. Эти детали тревожили меня, как и всякое свидетельство того, что у всех вокруг есть своя отдельная жизнь и своя точка зрения.

Меня ужасала мысль, что у Фрейи есть устоявшееся представление о характере Кирана, сложившееся за много лет до моего, и в то же время мысль эта была эротична. Я впервые погуглила Фрейю, чтобы посмотреть, как она выглядит. Иногда по ночам, когда я не могла уснуть, воображение заставляло меня представлять, как они трахаются.

Киран стал обращаться со мной мягче и нежнее: делал мне маленькие подарки, дарил цветы без повода, водил ужинать.

Все это казалось особенно значимым, потому что он был скуп. Он мало зарабатывал, но и я, и все мои знакомые тоже. Если у меня не было с собой мелочи на кофе, он мне его покупал, но всегда, всегда просил вернуть деньги. Мне было странно и неприятно.

Так было не только со мной. Я не раз видела, как он напоминал друзьям, что они задолжали ему выпивку, а те понятия не имели, о чем он. Когда они озадаченно поворачивались к нему, он в подробностях приводил каждый случай:

– Гарри, это было в пабе «Герцог» после предпоследней вечеринки Ирландского музея современного искусства, ты разве не помнишь? Тебе оставалась неделя до зарплаты, и я купил тебе пиво.

Все смеялись над его крохоборством и закатывали глаза, но я, его девушка, не видела в этом ничего смешного. Мне было очень стыдно. Я смутно боялась, что люди думают, будто его мелочность проявляется и в других сферах жизни, и сочувствуют мне.

Однажды, после открытия выставки на Тэлбот-стрит, мы всей компанией пошли поужинать в суши-бар, и Киран чуть не довел одну девушку до слез. Эта девушка стажировалась в галерее, только что переехала в Дублин из Кракова и явно была по уши влюблена в Кирана. Она была моложе меня, лет девятнадцати, – густая копна чистых блестящих волос, большие тревожные глаза – и весь вечер не сводила с него взгляда.

Такое случалось постоянно. Обычно меня это почти не беспокоило, потому что сам он никогда ничего не замечал. Мне было непривычно встречаться с настолько очевидно привлекательным мужчиной. На людях я то по-детски радовалась своей удаче, то начинала бояться, что на нашу нелепую пару смотрят с недоумением.

В конце ужина Киран расплачивался по счету и говорил всем, кто сколько должен. Стажерке не хватило нескольких евро.

– С тебя пятнадцать, – повторял он. – Столько ты потратила вместе с пивом.

– Извини, я… Я…

Он рассмеялся, словно в изумлении.

– Я просто не понимаю, зачем заказывать еду и пиво на пятнадцать евро, если у тебя их нет.

Наш конец стола повернулся к ним.

– Вот, возьми, – сказал ее начальник из галереи. Он перегнулся через стол, бросил купюру и странно посмотрел на Кирана.

Перед Рождеством, в мой последний вечер в городе, Киран сводил меня во французский ресторан. Мы ели стейки с кровью и пили дорогое красное вино. Он был вежлив с официантом, сделал заказ за нас обоих, и я почувствовала себя маленькой, защищенной и счастливой. Мы обсуждали плохие выставки, на которых побывали вдвоем, смеялись над художниками и их непомерными амбициями, их жалкими бейсболками с сеткой и модными тренировочными костюмами, для которых они были слишком стары.

Его губы слегка окрасились от вина, и он казался мне невероятно сексуальным, совершенно открытым и живым. От его обычных сдержанности и раздражительности не осталось и следа. Когда мы уходили, я отодвинула свой стул от стола, а он шагнул мне за спину, чтобы помочь мне надеть пальто, и наклонился меня поцеловать. Я подумала, что весь ресторан видит нас такими, какие мы есть и впредь будем всегда – двумя молодыми, интересными, красивыми людьми в начале совместной жизни. Уходя, я оглянулась на другие пары и увидела, что была права – на нас действительно смотрели.

Две пожилые дамы покровительственно улыбнулись нам, когда мы проходили мимо них. Женская половина дорого одетой и тщательно ухоженной пары посмотрела на нас с неопределенным выражением. Я раскраснелась, голова у меня кружилась от гордости: у нас все по-настоящему, наши проблемы неважны и говорят лишь о том, что мы живем полной и настоящей жизнью.

Киран проводил меня до набережной Иден, и мы остановились в тени банковских зданий, тянущихся вдоль реки. Он взял мои ладони в свои, поцеловал мои уши и согрел их теплым дыханием. Когда подошел автобус, он достал из сумки маленькую голубую коробочку и протянул мне.

– Вот твой подарок, – сказал он, наклонился и, по-кошачьи потершись мягкой щекой о мою щеку, поцеловал меня в лоб. – Я люблю тебя.

Меня наполнил глубокий покой – значит, я не сошла с ума. Мы посмотрели друг на друга, снова поцеловались, посмеялись над серьезными лицами друг друга и в последний раз обнялись.

Я забралась в автобус и нашла место подальше от других пассажиров. Мне хотелось побыть одной и разобраться в своих чувствах, детально изучить их одно за другим. Я не удержалась и открыла коробочку. Внутри оказался сложенный листок бумаги с надписью:

Счастливого Рождества. Ты прекрасная женщина, и я люблю тебя.

Под запиской лежала изящная антикварная брошь из янтаря. Я сжала ее в ладони и зажмурилась. Мне показалось, что камень излучает тепло и бьется, как живой. Три часа спустя, когда мы въехали в Уотерфорд, я еще держала брошь в руке и, как всегда при виде приближающихся огней родного города, на глаза навернулись слезы.

2019, Афины

На прошлой неделе я читала книгу и пила кофе в кафе в ожидании своего поезда. Был ясный вечер, солнце только что зашло, когда внезапно налетела сильнейшая гроза. Официанты пересадили нас всех под большую маркизу в глубине террасы, подальше от дождя. Я, какая-то деловая дама лет пятидесяти и два равнодушных пожилых мужчины сидели и смотрели на грозу. При каждом всполохе деловая дама испуганно подносила ладонь к густо накрашенному красному рту. Я с ленивым интересом наблюдала за ней и за вспышками молний, когда в кафе вбежала смеющаяся молодая пара с младенцем в коляске.

Они были очень красивые и очень мокрые. Женщина согнулась пополам от хохота, держась за живот, ее муж положил ладонь ей на плечо и нежно погладил по спине. Оба с широкими изумленными улыбками оглянулись на нас. «Глядите, какой ливень! – казалось, говорили их улыбки. – Глядите, как мы промокли!» Даже устроившись за столом и усадив младенца на колени, они каждые несколько минут начинали трястись от смеха.

От этой картины мне стало так одиноко. Мне вспомнилось (но лишь смутно, сквозь пелену) то, что сейчас испытывали они; вспомнилось, что влюбленность придает ценность любому пустяку. Промочивший вас дождь из мелкой неприятности превращается в повод для смеха. И даже потом, когда они просто ели сэндвичи и пили кофе, их счастье ошеломляло. Я успела забыть, что любовь на такое способна. Я завидовала им, радовалась за них и боялась за себя. В одиночку придать сэндвичу и чашке кофе под дождем волшебное очарование было невозможно.

Мне вспомнились времена, когда Киран будил меня по утрам и спрашивал, чем мы займемся днем. Я говорила: «М-м-м, не знаю, вечером можно посмотреть кино или сходить в галерею». А он говорил: «Или давай просто купим яблок и погуляем».

Это стало нашей традицией, ради которой мне не терпелось вылезти из постели. Мы шли в центр, заходили в пафосное кафе при супермаркете на Джордж-стрит и, встав у прилавка, выпивали пару стаканов воды из-под крана под раздраженным взглядом официанта. Потом мы покупали (или иногда, если хотелось острых ощущений, воровали) два яблока. Мы подолгу выбирали их, сравнивали, оценивали по размеру и запаху. Потом мы уходили и четыре-пять часов гуляли по городу, просто болтая и глазея по сторонам. Да, по пути мы, конечно, могли зайти в галерею, благотворительный магазин или кофейню, но главное было не в этом.

Главное было просто купить яблоки и погулять, вот и все. Этого было больше чем достаточно.

Рождество 2012. Уотерфорд

1

Автобус прибыл почти в три часа ночи, а до дома моей матери оставалось еще несколько миль.

С тех пор как они с папой развелись, когда я была маленькой, мама жила в пригороде, в Баллинакил-Даунс. Через восемь лет, когда мне было почти четырнадцать, с ней поселился ее второй муж Стиофан. До знакомства со Стиофаном, школьным учителем и популяризатором ирландского языка, маму звали Килин, но потом она отказалась от англицизированной версии своего имени в пользу исконно ирландского имени Куилин и стала выходить из себя, если ее называли по-старому.

Со стороны могло показаться, что мама, заполучившая высокого, брутального нового мужа и отправлявшаяся с ним в сплавы на байдарках и небольшие путешествия по выходным, вышла из развода победительницей, однако, на мой взгляд, папа был счастливее. Меня беспокоило его одиночество, но человек он был непритязательный и по большому счету не нуждался ни в чем, кроме дружеского общения, книг и клочка земли. Все это имелось у него в деревеньке в нескольких милях от города, где он работал в маленькой местной библиотеке и пару раз в неделю выпивал с неизменными тремя приятелями.

Мама же всегда словно предчувствовала беду, что в ее зрелом возрасте достаточно странно, и продолжала с подростковым рвением и оптимизмом судорожно сидеть на диете.

– Как поживает Стивен? – подмигивая мне, спрашивал ее папа всякий раз, когда она привозила меня к нему домой, где я чаще всего проводила выходные.

– Его зовут Стиофан, и тебе, Томас, это отлично известно, – отвечала мама, на ирландский манер произнося папино имя с ударением на последнем слоге.

Обычно, приезжая из Дублина так поздно, я вызывала такси, потому что ленилась и побаивалась идти в Баллинакил пешком, но в этот раз не могла представить ничего чудеснее. В пути я слушала музыку, напоминавшую о Киране, и впала в тихую мечтательность, которая была несвойственна мне с подростковых лет. Добравшись до дома, я открыла дверь своим ключом. Мама спала на диване под идущую по телевизору криминальную драму.

– Привет, ребенок, – сказала она, открыв один глаз.

– Привет, мам. – Я подошла, приветственно стиснула ей руку и отправилась наверх спать.

Как обычно, приехав домой, я беспробудно проспала двенадцать часов, словно восстанавливаясь после вынужденной самостоятельной жизни на протяжении года. Когда я проснулась, было только девятнадцатое декабря, но в моей спальне уже чувствовался дух Рождества. Я опустила руку, достала из сумки янтарную брошь, сжала ее в ладони и ощутила тепло.

В тот день и на следующий я сидела в гостиной, читала глупые толстые романы, чего обычно никогда не делаю, помогала заворачивать подарки, готовила. Мы с мамой пили вино, сплетничали об общих знакомых и смотрели дурацкие передачи. Вечером двадцать первого числа я позвонила Кирану, не выходившему на связь с самого моего отъезда. Я не беспокоилась: он неохотно пользовался телефоном, и на его балансе редко были средства, если его не пополняла я. Я звонила три раза, но он так и не взял трубку. Я выпила и очень хотела с ним поговорить, но не придала этому значения. Я положила ему на телефон деньги через интернет и отправила сообщение, в котором попросила позвонить, когда он освободится, и сказала, что соскучилась и люблю его. Стоило это написать, и у меня сразу поднялось настроение.

Двадцать третьего я пошла выпить с двумя своими старыми друзьями. По пути я мельком увидела себя в витрине магазина и была вынуждена остановиться и опереться о столб – омерзительная толстуха. В пабе люди будут обсуждать меня, таращиться и шептаться о том, насколько я растолстела и пострашнела в сравнении с тем, какой была в юности.

Я прикоснулась к своему животу, перевалившемуся через резинку трусов, – то была я и в то же время уродливая не-я. То, что я не худышка, не единственная моя особенность, и в любом другом уголке мира это не имело значения. Но стоило мне вернуться в Уотерфорд, как нехудоба снова становилась моей определяющей чертой, моим личным изъяном. Каждое возвращение напоминало мне, что – по крайней мере, здесь, дома, где это важно, – я всегда буду не такой, как надо. Я всегда буду выглядеть безобразной версией своего истинного «я», торопливым наброском человека.

2019, Афины

Я никогда не понимала, как можно любить или ненавидеть свое тело. Его непрерывная изменчивость всегда вызывала у меня прежде всего глубокую тревогу: по сути, эта зыбкая, непокорная плоть не имеет ко мне никакого отношения и совершенно меня не касается.

Разве можно принимать, любить, ненавидеть или хотя бы нейтрально относиться к тому, что отказывается оставаться неизменным? Как сохранить устойчивые чувства к чему-то столь непостоянному? Не лучше ли признать, что я на это неспособна, что необходимо отделить мое тело с его отвратительным своенравным ростом и упадком, расцветом и увяданием от моего «я», от меня самой?

Мне говорят, что это невозможно. Как правило, говорят это мужчины. Они изучали неизвестных мне философов, но их красивые слова несут тот же смысл, что и напыщенные мотивационные лозунги, провозглашаемые женщинами, которых они считают дурами. Они говорят: ты – это твое тело. Вы неразделимы. Когда меняется оно, меняешься ты. Ты не сторонняя свидетельница трансформаций своего тела, ты их инициатор.

Людей пугает подростковый секс, но нам не помешает подумать о том, насколько тягостно, больно и мучительно иметь тело подростка, особенно тело юной девочки. Стоит помнить, что благодаря сексу девочки, возможно, впервые осознают, что тело может приносить наслаждение. Что миллионы чувствительных уголков могут быть чувствительны не только к боли, но и к удовольствию. Что слезы могут наворачиваться не только от грусти.

В том возрасте мое тело было мне противно, но в то же время я училась его любить, слишком сильно любить. Я ненавидела его, но боготворила с непристойной страстью, ведь мне было известно, какие чувства оно способно разжечь во мне и в других. Смотрясь в зеркало, я хотела закричать от отчаяния, разбить стекло, отколоть огромные осколки, а в следующую секунду уже стояла на коленях, глядя на себя с восторженным обожанием, поглаживая слегка выпирающие ребра и разглядывая себя сверху под тем углом, с какого меня видел бы парень. Я лежала на спине в постели с фотоаппаратом и размышляла о том, как повезет тому, кто увидит такую красоту.

Перемирие с моим телом невозможно; я уверена, что даже если заключить его, то рано или поздно его все равно нарушит новый враг. Что толку?

Возвращаясь домой, я становлюсь злой как никогда. Меня захлестывают воспоминания обо всех изменениях моей фигуры и безуспешных попытках быть человеком определенного типа. Здесь мои старые весы, мои старые фотографии: упругая от голода кожа лица, сияющие и дикие от голода глаза – настоящая, неоспоримая красота.

А еще дома моя мать. Когда она рядом, меня тошнит от себя больше обычного. Я перебираю в памяти типичные обиды, которые, возможно, выложу психотерапевту, замечания, невзначай брошенные мамой, когда я была школьницей. Мама всегда была несколько помешана на своем теле, особенно в молодости, когда сходила с ума от одиночества, моего детского нытья и беспокойства за свое будущее.

Она выдавала обидные слова без злобы и яда, со своей обычной непринужденной бодростью, но я, конечно, их запомнила. Как несправедливо! Мать наверняка тысячу раз говорила мне, что я хороша такой, какая есть. Вполне вероятно. Тем не менее я не помню этих слов, для меня они не существуют.

Зато существуют моменты вроде этого: когда мне было одиннадцать, мама обычно забирала меня после школы, и по пути домой мы заезжали в магазин купить мне пачку чипсов или злаковый батончик. В тот день я решила стать такой же худенькой и правильной, как мои здоровые, подтянутые одноклассницы, которые питались рисовыми хлебцами и у которых носки не впивались в икры.

– Что будешь есть? – спросила моя мать.

– Ничего, – ответила я, – с сегодняшнего дня я после школы буду только жевать жвачку.

– Умница, – сказала она, и мной тут же овладела глубокая тоскливая тревога, что все это время она ненавидела меня за то, что я такая обжора, и дождаться не могла, когда я откажусь от еды.

Приезжая домой, я до сих пор стесняюсь своего тела и держусь настороже. Меня бесит, что мама видит, сколько лишнего веса я набрала. Меня бесит, когда она рассказывает, что она сейчас ест, а что нет и какие упражнения делает в спортзале. Меня бесит, что мне в этих рассказах чудится то ли вызов, то ли предложение поднять ставки. Меня бесит, что я так и не научилась адекватно реагировать и могу только злиться и демонстративно морить себя голодом либо наедаться до отвала, показывая маме, что меня не проймешь, что я переросла ее жалкие опасения, что я дух, а не тело, что я лучше нее. Я перестаю надевать свою обычную одежду, прикольную и красивую, и влезаю в унылые безразмерные фуфайки.

Пожалуй, даже если бы мама не проронила ни слова ни о своем теле, ни о моем, то дома, под одной с ней крышей, меня все равно душила бы ярость – от нашей тесной близости. Мать дала мне жизнь, создала это тело-вещь, которое я так ненавижу и так люблю. Меня возмущает, что она произвела его на свет; мне стыдно, что я так бездарно им пользовалась. Мне хочется закричать ей: «Как ты смеешь?» Или: «Я так тебя люблю! Прости».

2

К утру двадцать четвертого Киран так и не позвонил, и во мне нарастал ужас. Я успокаивала себя: наверное, он потерял телефон. Тогда почему он до сих пор включен? Возможно, он просто занят. Настолько, что за четыре дня не нашел времени написать сообщение? Мы впервые за несколько месяцев так долго не разговаривали. Я всерьез забеспокоилась: у Кирана не было близких друзей, которые могли бы его проведать, и он не собирался ни с кем встречаться до Рождества. Проводить хотя бы часть праздничных выходных в Уиклоу с отцом он отказывался – по его словам, всякий раз, когда они пытались отметить Рождество вместе, их обычное взаимное раздражение перерастало в неприкрытую враждебность и на поверхность всплывали его старые детские обиды. Поэтому в первый день Рождества он ужинал с друзьями, а отца навещал в январе, когда горечь немного отступала.

Вдруг с ним произошел несчастный случай? Он ведь мог упасть с велосипеда, или просто поскользнуться, выходя из душа, и удариться головой, или… да мало ли что!

За несколько часов перед тем, как встретиться с папой и пойти на прогулку, я позвонила Кирану на работу. Я знала, что его там не будет: выходные у него начались еще накануне. Трубку взял его начальник Майкл, с которым я была знакома по открытиям выставок.

– Майкл, привет, – сказала я с напускной непринужденностью. – Извини за беспокойство… Просто хотела спросить, был ли Киран вчера на работе. Я сломала телефон, а номера его не помню, поэтому не могу с ним связаться.

– С Рождеством! Значит, ты уже неделю как в деревне? Вот так повезло! Я тут почти закончил, но, кроме меня, январскую верстку сделать некому, так что… Да, о чем это я? Киран был примерно до обеда, а потом я отправил его домой. Он так вертелся, что только меня раздражал, ха-ха. У меня где-то записан его мобильник, могу дать, если надо.

– Вот как! – Я будто со стороны услышала свой натужный смешок. – Было бы здорово.

Он продиктовал телефон, и я повторила его, сделав вид, что записываю, хотя знала номер наизусть.

Остаток утра я названивала Кирану. Я знала, что он не ответит, но не могла удержаться. Лихорадочная уверенность, что произошло что-то ужасное, усилилась, но стало ясно, что он не проломил череп при падении и не задохнулся, подавившись пищей. Теперь ужасное событие было загадкой. Меня заботило только ближайшее будущее. Я всем своим существом нуждалась в том, чтобы он взял трубку. Главное – услышать, как его голос произнесет: «Алло». Остальное приложится.

В обед за мной заехал папа, и мы отправились пить кофе и гулять. Я изо всех сил старалась казаться расслабленной и счастливой и отвечать на вопросы о Киране как можно радостней и правдивей. Мы с папой очень близки, и он почувствовал, что я что-то недоговариваю. Поняв, что вызвать меня на откровенность не удастся, он сделался резким от беспокойства и огорчения.

Мне хотелось выговориться, но я боялась рассказывать о происходящем, чтобы оно не стало реальностью. Пока все никак не подтверждалось со стороны и творилось только в моих мыслях, их можно было подавлять. То же желание отсрочить будущее, в котором придется узнать ужасную новость, мы испытываем при виде конверта с результатами анализов.

Вдобавок я знала, что если начну начистоту рассказывать о Киране и наших отношениях, то расстрою папу. Мой внутренний раскол был так глубок, что допускал сосуществование двух состояний.

1. Я знала, что мои отношения странные, неровные и невзаимные и что, рассказав о них, я встревожу и расстрою любящих меня людей.

2. Я не чувствовала, что с моими отношениями что-то не так.

Иными словами, я вполне понимала, что правдивое и точное описание наших отношений прозвучит удручающе, но меня они не удручали. Просто другим людям не понять, что объективная реальность не отражает истинную суть.

Притворяться перед папой было не так просто, как перед другими. Когда я темнила или умалчивала о чем-то важном, то потом не могла вести себя нормально. Обычно я отмалчивалась, только чтобы его не расстраивать, если он все равно не смог бы помочь мне с моей проблемой и грузить его было бессмысленно.

Так случалось, когда я была подростком. Мои депрессии были беспричинны и неизлечимы, поэтому я не могла внятно ответить на вопрос «Что не так?». Мои отношения с Кираном внушали мне схожее чувство неизбежности. Они просто были. Я просто была влюблена в него, и с сопутствующими проблемами оставалось только смириться. Описывать их не было смысла.

Отказывая папе в информации, я чувствовала себя слабой. Меня расстраивало пусть небольшое, но непреодолимое расстояние, которое всегда разделяло нас.

Иногда расстояние между людьми радовало меня. Я умру, зная о себе то, что неизвестно никому другому. Некоторые переживания живут только во мне, ими нельзя поделиться, о них невозможно рассказать. Но иногда, вот как сейчас, жить в такой отстраненности было слишком грустно.

В машине по пути домой мы болтали про папиного старшего брата, который покинул родной дом, когда был совсем еще ребенком, и я спросила, не возражали ли их родители против его отъезда.

– Пожалуй, они чувствовали то же, что и я, когда ты уезжала, – ответил папа. – Мне бы хотелось, чтобы ты осталась здесь, но я не пожелал бы тебе такой судьбы. Иногда, как сейчас, когда мы проводим вместе относительно долгое время, больше дня, мне не дает покоя мысль, что в будущем нам такая возможность будет выпадать не часто.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Я имею в виду, если сосчитать, сколько раз, начиная с этого момента, мы проведем вместе больше дня… Таких встреч у нас будет мало. Очень мало.

Папа вел машину, слегка щурясь от зимнего солнца, светившего прямо в лобовое стекло, говорил он спокойно, как бы невзначай.

Я отвернулась и посмотрела в окно. От его слов и его понимания меня захлестнула тоска, а с ней еще и стыд от того, что я столь бестолково растрачиваю свою короткую жизнь. Я сидела в машине с человеком, который любил меня больше жизни, но думать могла лишь о Киране. Как скукожилась моя внутренняя жизнь! Я выпрашивала доказательства любви у того, кто не желал их давать.

3

Рождественским утром я проснулась в семь и отправила сообщение:

Счастливого Рождества. Я очень сильно тебя люблю. Пожалуйста, позвони.

И тут же разозлилась на себя за это «очень сильно» – слова показались истеричными и манипулятивными.

Нервно проглотив завтрак, я обменялась подарками с мамой и Стиофаном, а потом за мной приехал папа. Мы отправились в церковь, куда всегда ходили в Рождество – повидаться с бабушкой и дядями. Войдя в церковь, мы поискали их глазами, но служба уже начиналась, и мы скользнули на ближайшую скамью. Пожилая женщина перед нами тихо плакала в ладони, сидевший рядом с ней взрослый сын обнимал ее одной рукой за плечи. «Наверное, ее муж умер и сегодня первое Рождество без него», – подумала я и в красках представила, каково это.

А потом я и сама заплакала. Соединилось все: вид этой горюющей женщины, встреча с отцом, церковь, в которую я ходила школьницей. Услышав, как папин сильный немузыкальный голос подхватывает «Тихую ночь», я окончательно раскисла и всхлипывала следующие полчаса.

Позже я извинилась перед папой, но он меня понял. Он тоже страдает.

Мы по традиции сходили на кладбище, чтобы проведать могилы его отца и маминой матери. В машине мы избегали смотреть друг на друга и разговаривали подрагивающими голосами, а когда подъехали к маминому дому, папа положил ладонь мне на запястье, легонько сжал и сказал: «Все будет хорошо». Мне стало его жалко. Зря он вообще завел ребенка, если это означает, что его счастье навсегда связано с моим. Я жалела, что не умею быть счастливой, нормальной и спокойной, ведь это из-за меня папа никогда не обретет покой, которого заслуживает как никто.

Мне было больно от того, что он так сильно меня любит и хочет для меня того, что я точно никогда не получу, поскольку не сумею заслужить. Я была стольким ему обязана и сознавала, что никогда не расплачусь. Мне хотелось каким-то образом это до него донести, убедить его поставить на мне крест. Я поцеловала его в щеку, сказала: «Знаю, пап. Люблю тебя, позвоню из Дублина» – и быстро выбралась из машины, пока нам обоим не стало еще больнее.

Остаток дня прошел легче. Я пила вино, устроившись на диване, читала, с улыбкой слушала, как мои тетки поддразнивают стряпающую ужин маму, я вдруг почувствовала себя счастливой и защищенной, и мне захотелось остаться дома навсегда, стереть все остальные части своей жизни и отказаться от будущего. Мы ели, резались в настольные игры, пили, курили и смотрели фильмы, а в конце вечера я села рядом с мамой на диван, свернулась клубком и заплакала. Она гладила меня по волосам и не допытывалась, что случилось. Следующим утром, пока все еще спали, я села на автобус до Дублина.

4

В начале десятого, когда мы прибыли в город, на улицах было еще тихо и пусто. Я пошла домой пешком: медленно, чтобы не поскользнуться на льду, пересекла мост О’Коннелла, поднялась по Графтон-стрит, где люди уже собирались на распродажи, заглянула на кофе в конце улицы, обогнула парк Сант-Стивенс-Грин, где часто гуляла с Кираном после работы. Я откладывала момент, когда отопру свою дверь, шагну в пустоту и подчинюсь неизбежному.

Я часто чувствовала нечто подобное по вечерам, когда мы с Кираном не встречались после работы. Я плелась в направлении дома и обмирала от ужаса при мысли о каждом следующем повороте, о том, что ничто и никто меня не ждет. По пути я заходила в паб, покупала журнал, нервно курила, выпивала два бокала красного вина, обкусывала заусенцы и долго не могла заставить себя уйти.

Сейчас было так же, только хуже. Я забредала не туда, останавливалась поглазеть на витрины магазинов и потратила на сорокаминутный путь полтора часа. Отперев дверь, я села на кровать и начала разбирать немногие вещи, которые брала в родной город. Достала записку: «Ты прекрасная женщина, и я люблю тебя». Прочитав эти слова, я разволновалась еще больше. Как он мог написать такое, если… не мог же он написать это, а потом…

Я убрала записку, достала телефон и написала ему, что я дома и собираюсь приехать к нему. Он сразу же ответил: «Оставайся на месте, буду через час».

Я с бесконечным облегчением стиснула телефон.

Происходящему должно быть какое-то объяснение. Кто знает, возможно, его отец заболел и гостит у него.

Я заварила кофе, покурила, побарабанила пальцами по кухонному столу, посмотрела на записку. Успокаивающе растерла ладони, сдерживаясь, чтобы не впиться в них зубами, не искусать до крови.

Ровно через час раздался стук в дверь. Я открыла, он выглядел совершенно другим, изменившимся. Ожесточение, появлявшееся в его лице во время ссор, словно бы расползлось по всему его телу.

– Заходи, – сказала я.

– Нет, – сказал он.

– Что? – Поддерживавшая меня энергия напрасных надежд мгновенно иссякла, и я, обмякнув, ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Я не буду заходить.

Я снова взглянула в его лицо, и меня резануло как ножом.

– Я пришел сказать, что все кончено. А сейчас я ухожу. – И он действительно повернулся, чтобы уйти.

Как он мог? Даже в таком потрясенном состоянии это казалось мне невероятным: как такое возможно?

– Подожди, пожалуйста, вернись… – Я с ненавистью слышала безумие в своем голосе и быстро прикидывала, как заставить его вернуться. – Пять минут, клянусь, всего пять минут…

Он вернулся и встал как раньше – одной рукой держась за лямку рюкзака, а другую уперев в бедро. Раздраженная поза родителя, чей ребенок без конца требует мороженого на ужин.

Он и впрямь смотрел прищурившись и качал головой, словно я просила о невозможно огромной услуге. Выражение его лица намекало, что происходящее абсолютно нормально, а я не понимаю этого из-за своей глупости, упрямства или неадекватности.

– Почему? – спросила я. – Пожалуйста, зайди и поговори со мной. Ты должен со мной поговорить. Поговори со мной.

Я все больше повышала голос, а он продолжал качать головой.

Я пыталась достучаться до него, искала брешь, словно к нему в душу можно было проникнуть с помощью какого-то телекинеза, подпитываемого отчаянием и любовью.

– Я не буду заходить, – повторил он.

В ту безумную минуту его отказ войти казался единственным препятствием, которое необходимо преодолеть. Когда Киран не давал о себе знать, я тоже чувствовала, что все мигом уладится, как только он ответит на звонок. Только бы заставить его переступить через порог и войти в мою привычную ему комнату; только бы усадить его на кровать, где мы спали и любили друг друга, – и он обязательно оттает.

Ему придется выйти из своего бредового образа, опомниться и смягчиться.

– Пожалуйста, зайди и поговори со мной, – взмолилась я, и он с нетерпеливым вздохом вошел в квартиру и бросил рюкзак на пол.

– Что?

Я не знала, с чего начать, как описать дикость происходящего между нами, чего потребовать у него в первую очередь. Ближайшим подобием доказательства была наша недавняя последняя встреча. Я схватила сумку, нашарила голубую коробку и протянула ему брошь, словно талисман, способный вызвать у него какие-то чувства.

– Неделю назад ты подарил мне это и признался мне в любви!

Я сорвалась на крик, сверх прочего ненавидя его за то, во что он меня превратил.

Внезапно на меня обрушилась уверенность, что сумасшедшая здесь я. То, что, по моему мнению, произошло, не могло произойти.

– Слушай, я не хотел заходить, потому что нам нечего обсуждать. Нет смысла переливать из пустого в порожнее. Просто все кончено. Теперь ты это знаешь, и больше мне нечего сказать.

– Почему ты не хотел, чтобы я приехала к тебе? Почему не отвечал на мои звонки?

Все то же враждебное молчание, словно я вела себя невежливо и переходила рамки приличия.

– Она здесь? – спросила я, высказывая подозрение, пачкавшее меня уже несколько дней. – Ты приехал сюда, только чтобы я не притащилась к тебе и не увидела ее?

– Тебя это больше не касается. И, откровенно говоря, никогда не касалось.

– Если все кончено, то хотя бы попрощайся, – сказала я сквозь слезы. – Почему ты не можешь вести себя по-человечески? Неужели я даже этого не заслуживаю?

На самом деле я, конечно, хотела совсем другого. Мне не нужно было ни прощание, ни цивилизованное расставание. Я просто думала, что если заставлю его уступить, отнестись ко мне по-людски, прикоснуться ко мне, то чары рассеются и он снова меня полюбит.

– Ладно. – Он смотрел все так же обвиняюще и насмешливо. – Прощай.

– Обними меня на прощанье, – взмолилась я. Сейчас мне неприятно об этом вспоминать.

Он закатил глаза, шагнул ко мне и дважды быстро, словно коллега, хлопнул меня по спине.

Я вцепилась в него, повисла на нем и прижалась лицом к его груди, судорожно вдыхая его запах.

Тогда он стряхнул меня как муху, рассерженно фыркнул, что-то процедил сквозь зубы, сгреб свой рюкзак, открыл дверь и быстро пошел прочь, не оглянувшись и не увидев, как я скорчилась в дверном проеме.

Он ушел. Я поплелась обратно в квартиру и легла на кровать. Он разъезжает по свету, выдавая себя за живого человека. Что произошло? Я села и приложила ладонь к прохладной стене, пытаясь унять головокружение.

Остаток дня я прорыдала, бормоча себе под нос последовательность событий, которая привела к этому моменту. Я листала дневник в поисках точных дат, а потом пересказывала себе, что случилось: день нашего знакомства, первый поцелуй, ссоры, примирения, ужины. Я снова и снова произносила это вслух от начала до конца.

5

Несколько лет назад мой друг покончил с собой. Нас всех облетела череда телефонных звонков. Я в то время работала в театре и не взяла трубку. Через несколько часов, за обедом в пабе с несколькими коллегами, я получила сообщение. Писал дальний знакомый, который плохо знал моего друга. Пока подавали еду, я пробежала сообщение глазами, не прерывая разговора и держа телефон одной рукой.

…с прискорбием сообщаю… умер у себя дома…

Я быстро перечитала, тупо глядя на экран, потом отложила телефон и начала есть. Весь следующий час его смерть для меня фактически не существовала. Кажется, пока мы не вышли из ресторана, мне в голову не пришла ни одна разумная мысль, но на улице у меня подогнулись колени, я привалилась к стене.

– Кажется, мой друг умер, – повторяла я.

Через несколько дней мы собрались в его гостиной выпить, поплакать и обсудить похороны. Мы в подробностях вспоминали события предыдущих нескольких месяцев, заключая: «В тот день я видел его последний раз», и описывали, на каком он сидел табурете или на какой концерт мы купили билеты и почему. Мы как бы говорили друг другу: это было на самом деле; я был там; а было ли это?

Январь 2013. Дублин

1

Вечером того дня, когда он меня бросил, я отправилась в тот бар, где мы поругались из-за стихов, которые он написал для Фрейи.

Мне хотелось напиться до потери сознания, стереть из памяти отвращение, застывшее на его лице, когда он стоял в дверях. Перед глазами маячила его скучающая, насмешливая гримаса. Ты думала, что я люблю тебя. Ха!

Несколько подруг сказали, что всегда его ненавидели, что он мне не пара. Я смеялась, запрокинув голову, и соглашалась. Один друг погладил меня по заднице и притянул к себе. Меня чуть не стошнило, когда его мокрые от виски губы скользнули по моим. Я оттолкнула его. Все было не так. На сей раз все было не так. Я пошла домой.

Дома рухнула в кресло, в котором мы иногда трахались. Однажды ночью, незадолго до Рождества, мы, счастливые и возбужденные, поздно вернулись из гостей. Пока я ставила пластинку, он изнывал от нетерпения. Он толкнул меня в кресло, задрал платье мне на лицо и прижался ртом к вывалившейся из-под резинки трусов детской складке жира, которую я так ненавидела.

– На колени, – приказал он.

И я сползла с кресла на пол перед ним.

Я замерла в обмотавшихся вокруг щиколоток трусах и закусила губу, чувствуя над собой его шаги. Ему нравилось прохаживаться, курить, открывать пиво, пока я стояла в такой позе.

Он придвинул стул и сел у меня за спиной, глядя, как я его жду.

Впоследствии меня переполняло экстатическое смятение при воспоминании о том, как мне нравилось, что он курил, когда я брала у него в рот. По всему моему телу разливался яростный жар, заставлявший меня не жалеть усилий, проявлять умелость, пошире раскрывая рот и тараща глаза.

В этом унижении – полное отсутствие уважения, игнорирование моего присутствия – было что-то пьянящее. Я чувствовала, что на моем месте может быть любая, что я сосуд, который он волен наполнять или опустошать, и существую, только чтобы принимать то, что мне дают. Кончив, он запрокинул голову, ухватился за спинку стула, взгляд устремился в потолок. Я неотрывно смотрела на него.

Мне нравилось, когда он пару дней не принимал душ. Это делало нас ближе. После велосипедных прогулок его покрывала тонкая пленка дорожной копоти, и ко мне прилипали грязь и велосипедное масло. Я вдыхала теплый сырой аромат его волос и прижималась лицом к его мягкой фланелевой рубашке, издававшей затхлый, кисловатый, но почему-то не неприятный послерабочий запах.

Закончив жаловаться на очередное происшествие, разозлившее его днем или по пути домой, он поворачивался ко мне так, словно видел меня впервые. Не снимая потрепанных митенок, он обхватывал мое лицо ладонями и закрывал мне уши, так что я ничего не слышала, да и не хотела слышать.

Однажды он спросил меня, чем пахнет секс, и я несколько минут тыкалась носом в разные уголки его тела.

– Он пахнет теплицей, – сказала я, вспомнив, как мы лежали под одеялом после близости: запах поднимался, становился душным и густым и внушал такое же бесконечно глубокое чувство.

2

Каждое мгновение моего дня было пропитано его отсутствием, под тяжестью которого секунды размокали, обрушивались и лишались воздуха. Придавленная этим весом, я часами сидела, уставившись в никуда. Я наслаждалась своей болью, потому что она опустошала меня изнутри. Я превратилась в клубок нервов, в чашку Петри для клеток. Кроме нервов, во мне ничего не осталось.

Кирана бесила моя нерешительность. Его бесило, когда на его вопрос, где я хочу поужинать, я пожимала плечами и отвечала, что мне все равно, пусть сам выбирает. Его бесило, когда я спрашивала, какой наряд мне больше идет. Он хотел, чтобы я выросла, разобралась в своих желаниях и научилась говорить о них вслух. Он хотел, чтобы я перестала быть негативным пространством, подстраивающимся под его позитивное присутствие, и поскольку я знала, что он полюбит меня по-настоящему, только если я смогу стать настоящим человеком, у меня получалось это еще хуже. Под его требовательным взглядом я пугалась, впадала в панику и улыбалась широкой, заискивающей, бессмысленной улыбкой. Я улыбалась до слез, но даже в угоду ему не могла выжать из себя ни единого решения или мнения и убедительно быть собой.

А теперь, когда он меня бросил, от меня и вовсе почти ничего не осталось. У меня не было ни одной мысли, кроме как о нем, я не хотела никого, кроме него. Я зажмуривалась и думала обо всем, что готова отдать ради того, чтобы он вернулся. Я бы пожертвовала всем, пошла на все, отреклась от всех знакомых, до последнего человека, предоставила бы их собственным жизням, казавшимся лишь серыми негативами настоящей жизни, которой могли бы жить мы с Кираном. Я бы с радостью отправилась за ним хоть на край света.

Я сутками искала в интернете крупицы информации о нем и создала папку, куда складывала самые важные находки. Все его фотографии трогали меня до слез. Натыкаться на прежде не виденные снимки было так грустно и прекрасно, что жизнь снова казалась почти счастливой. Выяснилось, что я видела его еще не со всех ракурсов, знала не со всех сторон. Это было настолько чудесно и мучительно, что не верилось, что я уже никогда его не увижу.

(«Когда ты понял, что вы с Фрейей расстанетесь?» – спросила я во время одного из наших немногих разговоров о ней.

«Вообще-то никогда, – ответил он. – Я до сих пор в этом не уверен. Нам пришлось разойтись, но почем знать, что будет дальше. В жизни всякое бывает».

В жизни всякое бывает. Я выворачивала его слова наизнанку и истолковывала в свою пользу. Почем знать.)

Лучшим из всего, что я нашла, были наши совместные фотографии, о существовании которых я не подозревала. Я искала новости о нем на страницах его друзей и натолкнулась на фото с презентации, проходившей в «Проекте Центр искусств» в Темпл-Баре. На одном из снимков на мне тонкая серая футболка с круглым вырезом, и я, хорошенькая, раскрасневшаяся, смотрю на него снизу и смеюсь каким-то его словам. Его прекрасное лицо весело сияет, его ладонь у меня на плече. Меня привело в восторг, что такая фотография лежит в общем доступе, ведь обычно он почти не прикасался ко мне на людях.

В красивых мужских лицах – не смазливых, не привлекательных, не милых, а именно красивых – есть что-то магическое. Почему они так волнуют меня, ведь я встречаю столько красивых девушек каждый день? Знаю, это несправедливо. Красивые парни кажутся пробившимися сквозь грязь и бетон своего пола. Их красивые лица словно высечены из самых грубых материалов.

Во всяком случае, что-то в их лицах заставляло меня интуитивно верить, что красивые парни добры. Даже если их доброта не лежала на поверхности, я верила, что она прячется где-то в глубине души и до нее можно докопаться. Я посмеялась бы над подобными чувствами по отношению к красивым девушкам, зная, насколько мимолетна, недолговечна и бессмысленна наша красота, – и все же обманывалась красивыми лицами парней.

Я каждый день искала его в интернете и взволнованно бормотала, когда видела его в особенно выразительных позах: вот он грызет ногти в углу на чтениях, вот краснеет от неловкости во время вступительной речи на дублинской «Ночи культуры». Я возвращалась на годы в прошлое и собирала что могла. У нас было достаточно общих друзей, чтобы я могла составить представление о том, где он будет почти каждую неделю, на открытия каких выставок пойдет и какие кинопоказы, возможно, посетит. Я не ходила на них, понимая, что, скорее всего, увижу там ее.

Однажды после работы я вошла в паб, где договорилась встретиться с подругой, и мне показалось, что из-за перегородки углового столика выглядывает его пушистая макушка. Я резко развернулась, написала подруге, что встретимся в другом месте, и забежала в пропахший мочой переулок, где давила на виски костяшками пальцев, пока боль не заглушила все остальное и сердце не замедлилось до нормального ритма.

3

Потеря любимого человека может свести с ума даже при самых благоприятных обстоятельствах. Я же не просто любила Кирана, я любила его темной, неправильной любовью. В таких условиях потеря любимого может не только свести с ума, но еще и озлобить.

Когда он меня бросил, я стала иногда видеть их двоих во сне и просыпалась в поту.

Я подумывала пойти к нему домой и колотить в окно, пока они меня не впустят. В марте мне приснилось, что я ее убила, и я проснулась до странности спокойной. В голове вертелась одна-единственная мысль: «Что ж, бывает и не такое; что ж, бывает и не такое».

Я прокралась в его комнату, пока они спали, и смотрела на них с порога. В лунном свете их лица выглядели прекрасными и уже мертвыми. Я намотала ее красивые темные волосы на кулак и размозжила ее череп о стену – раз, два! – и, поскольку это был сон, мне хватило сил подбросить ее в воздух одной рукой.

Из ее раззявленного рта пузырилась слюна, на изголовье кровати чернело пятно, длинная тонкая рука подергивалась, беспомощно сжималась и наконец замерла.

Лежащий рядом Киран спокойно наблюдал за происходящим. Когда она перестала дышать, он встретился со мной взглядом, а потом, по своему обыкновению, отвернулся к стене и натянул на себя одеяло.

4

По ночам я иногда звонила единственному человеку, с кем могла поделиться настолько простой и огромной правдой, – Лизе.

– Он мне нужен, он мне нужен, – всхлипывала я. – Я не могу так, не могу…

Что значило: я не могу жить, не могу дальше жить без него.

И я любила ее за то, что она даже не пыталась возражать и уверять меня, что я справлюсь с этим и мне никто не нужен. Интуитивно Лиза всегда понимала, что хотя она сама ни в ком так отчаянно не нуждалась, однако эта разница между нами не делает мои чувства менее реальными. Она своими глазами видела, насколько я зависима.

Однажды я, задыхаясь, выговорила: «Мне одиноко, мне очень одиноко, мне страшно», и Лиза не стала делать вид, будто это не так.

– Я знаю, – ответила она. – Я знаю.

5

В надежде на утешение или подсказку я начала искать других людей, чувствовавших то же, что и я. Мои поисковые запросы были такими: «Любовная одержимость», «Знаменитые случаи безответной любви», «Случаи одержимости». Я прочитала историю, которую несколько лет назад слышала в подкасте: в двадцатые годы мужчина по имени Карл Танцлер, работавший медиком, но не врачом, в штате Флорида, влюбился в пациентку, американку кубинского происхождения по имени Мария Елена Милагро де Ойос. Девушка страдала от туберкулеза, уже убившего одну из ее сестер. Танцлер мгновенно помешался на ней, предложил к ее услугам свои сомнительные медицинские знания и рентгеновское оборудование и наведывался в дом ее семьи для проведения дополнительного лечения. Он осыпал Елену подарками и украшениями, объявив ее любовью всей своей жизни и воплощением видений, в которых ему являлся таинственный темноволосый ангел.

Она не отвечала ему взаимностью. Родных девушки наверняка тяготила и беспокоила навязчивость Танцлера, но они не препятствовали его ухаживаниям, надеясь на ее излечение. Однако все было тщетно, и в тысяча девятьсот тридцать первом году Елена умерла. Танцлер оплатил похороны и построил мавзолей.

В тысяча девятьсот тридцать третьем году он пришел в склеп ночью, увез ее истлевшее тело на тележке, положил в машину и забрал домой. Там он скрепил разлагающиеся кости с помощью булавок, проволоки и примитивного самодельного каркаса, одел их в кисею и муслин и пропитал ткани духами, чтобы перебить устойчивую гнилостную вонь. Он изготовил гладкую невыразительную маску, которая должна была повторять черты ее лица, но, разумеется, ужасала своей топорностью. Соседи увидели в его окне, как он танцует с женским силуэтом.

Танцлера предали суду, но так и не осудили, а тело Марии Елены – приукрашенное с помощью его чудовищных уловок и неумело мумифицированное – выставили на всеобщее обозрение в похоронном зале, где на него могли полюбоваться тысячи зевак. Даже освободившись от власти своего похитителя, девушка не удостоилась ни покоя, ни уважения.

Услышав тогда эту историю, я разозлилась. Как можно претендовать на женщину, которая тебя не любит, пусть даже после ее смерти, как можно присвоить себе ее мертвое тело, навязать ему свою гнусную заботу, гнусное внимание? Эта история воплощала всю суть мужчин, которые завладевают нами против нашей воли и превращают в кого-то совершенно иного, в того, кем мы никогда не являлись.

Теперь, прочитав эту историю снова, но уже пребывая в горе и замешательстве, я задумалась: а я-то чем лучше? Что, если я всегда была такой же, как этот человек, просто прежде не любила никого до безумия? Возможно, я всегда была жестока, как тот мужчина. Разве я не пойду на все, чтобы перевернуть страницу и возвратить его? Разве не пожертвую ради этого не только собой, но и им? Разве не готова я изменить его до неузнаваемости, превратив в мягкого, ранимого, одомашненного слабака, лишь бы уговорить его снова стать моим?

Еще я прочла об одной девушке, пациентке М., которая страдала от эротомании, или синдрома де Клерамбо, жившей в северной части штата Нью-Йорк в семидесятых годах. Она родилась в семье китайских иммигрантов первого поколения, была прилежной студенткой христианского колледжа. Воспитание она получила строгое, но обычное, родители и друзья ее были заботливы и внимательны, несколько раз с ведома родни она ходила на свидания со сверстниками из своего круга. На втором курсе колледжа она стала посещать занятия по богословию, которые вел сорокалетний белый мужчина, профессор Икс. Он был женат, отец двоих детей, семья его принадлежала к той же местной церкви, что и пациентка М.

Пациентка М. принялась заваливать профессора Икс очень личными письмами, писала о своих трудностях в учебе, проблемах в семье, обо всех своих отношениях. Поначалу он отвечал, утешал ее, давал духовные наставления, но вскоре писем стало поступать по десять штук в день, интимный их тон, странные намеки на нежные чувства и взаимную привязанность встревожили его.

Несмотря на то что семья, администрация колледжа и, наконец, полиция убеждали пациентку М. оставить профессора Икс в покое, она лишь активнее продолжала преследовать его, а попытки остановить ее расценивала как старания жены профессора разлучить их. Она подстерегала его на улице и дома, пока ее не исключили из колледжа. Судя по письмам, она была убеждена, что профессор Икс ее любит и единственное, что мешает ему быть с ней, – это нормы христианской культуры.

Одним июльским утром коллеги и друзья профессора, к своему изумлению, получили приглашения на его свадьбу с пациенткой М. Пока профессор не прояснил всю нелепость создавшейся ситуации, дальние знакомые пребывали в заблуждении, что он развелся и женится на новой возлюбленной, потому что она залетела. Пациентку М. отправили на принудительное лечение, и ее дальнейшая судьба неизвестна. Через несколько недель после того, как она была госпитализирована, ее родителям позвонили из местного китайского ресторана, чтобы уточнить детали свадебной вечеринки. Она заказала праздничный ужин на тридцать человек.

6

После того как Киран меня бросил, я находила утешение в беспросветности своей боли. Если боль невозможно вытерпеть, значит, и пытаться не надо. Рано или поздно она утихнет.

Я продолжала жить, ходила на работу (два дня я пропустила из-за грандиозного похмелья, последовавшего после того ужасного вечера). Мое тело инстинктивно понимало, что нужно поберечься на будущее. Я хорошо и умеренно питалась, а если вдруг появлялись мысли о том, чтобы порезать себя, то на меня тут же нападала вялость и я никогда не осуществляла задуманное. Как правило, я слишком уставала, чтобы идти куда-то выпить, а пить одной было слишком стыдно. Я догадывалась, что набор каких-то неочевидных правил поможет мне избавиться от боли.

По вечерам, когда боль и скука особенно обострялись, я обычно звонила Лизе. Было отрадно, что есть человек, который незнаком с Кираном и не испытывает к нему неприязни, но в то же время понимает всю глубину моего горя. Она прислала мне посылку с жизнеутверждающими фильмами и сериалами, и чуть ли не каждую ночь я, выкурив несколько сигарет, засыпала под них в кресле с чашкой зеленого чая в руках. Если достаточно долго смотреть такое кино, оно оказывает эффект, сравнимый с опьянением: шутки безобидны, сюжеты почти одинаковы, концовки всегда счастливые.

Периодически я погружалась в отчаяние и замирала в кровати – сидя, привалившись спиной к стене и уткнув голову в колени. Когда боль достигала пика, я дважды с силой ударялась затылком о стену. Чувство, что мозг физически смещается, пугало, но и успокаивало. Однако такие вечера случались редко – к счастью, большую часть времени мои чувства были притуплены.

Душ я принимала под грустные песни, плача под них. Иногда я будто видела себя со стороны, могла даже посмеяться над столь банальными сердечными страданиями. Пару раз в неделю я ездила на поезде на южное побережье Дублина, чтобы поплавать, а потом побродить в колючих зарослях в окрестностях Шанкилла. Однажды я встала на пирсе в Дун-Лэаре[3] и попыталась, глядя на море, подумать о своем несчастье, но уже через несколько минут мне стало неловко.

Мои чувства были реальны, но выразить их я не умела. Бродя в сером тумане Дун-Лэаре, я до смешного напоминала киногероиню. Действительно ли эти чувства шли от сердца или это все просто фантазии?

7

Когда мне было пятнадцать лет, я перестала есть и сделалась популярной. Во всяком случае, по своим меркам. Шокирующе худые девушки из моей группы в школе – обладательницы угг и косметических палеток за сто евро – внезапно приняли меня за свою. Это было потрясающе. Разбогатеть мне не светило, зато я могла тусоваться с ними, а это было почти так же круто. Однажды наше страстное желание быть американками выразилось в форме «школьной дискотеки». В то время я была похожа на героиню «Одиноких сердец». За несколько недель я выбрала наряд, подчеркивавший одновременно мою костлявую фигуру и мою оригинальность, единственным проявлением которой стало платье-пачка.

Я пришла на дискотеку, и она оказалась ужасной. Парни были такие же скучные и незрелые, как и всегда. Ничего общего с игравшими наших ровесников двадцатипятилетними актерами, которых я хотела сразить наповал. Картинка, которую я себе нарисовала, – я появлюсь, и все обернутся поаплодировать моей новообретенной красоте – не совпала с реальностью. С тем я и вернулась домой. Я придумала себе образ, но он так и остался фантазией.

Моя прабабушка умерла в доме престарелых. В годы моего детства и юности отец навещал ее по нескольку раз в неделю, и я иногда ездила с ним. Нетрудно представить, каким противным и страшным казалось ребенку это место, пропахшее дезинфицирующим средством, а то и кое-чем похуже. Я всегда покидала его с чувством, что приезжала туда, чтобы быть хорошей, сделать что-то хорошее, но у меня снова ничего не получилось.

Однажды я вышла раньше отца и увидела в весеннем саду такую прекрасную ярко-розовую розу, усеянную каплями росы, что к глазам подступили слезы, и на какой-то скоротечный миг я ощутила в себе невероятную жизненную силу, а потом вспомнила, где нахожусь и кого только что видела, и снова осознала, что образ, в который мне так хотелось воплотиться, всего лишь ничего не значащая выдумка.

8

Когда он меня бросил, я ни разу не попыталась с ним связаться, потому что знала: во-первых, это бессмысленно, а во-вторых, мое сообщение увидит она. Представлять, как они смеются надо мной или, еще хуже, сочувственно качают головами, было невыносимо. Я понимала, что единственно верная тактика – молчание, хотя и не была уверена, к чему эта тактика приведет; мне предстояло все исправить, вернуться на землю.

Я не собиралась отпускать его навсегда, а потому не могла по-настоящему предаваться горю.

Одним апрельским вечером я торчала у себя в квартире и, как в прежние времена, не находила себе места от жажды пуститься в безобразный ночной загул. Но я была еще слишком напугана и изранена, чтобы дать себе волю. Встречи с друзьями, при которых приходилось притворяться, что я разлюбила Кирана и зла на него за то, как он поступил, меня не радовали. В качестве компромисса я решила напиться в одиночестве и открывала уже вторую бутылку красного вина, когда по радио зазвучала «Не сомневайся» Боба Дилана, которую Киран любил. Мое сердце переполнилось сладкой грустью. Без раздумий и не рассчитывая на ответ, я взяла телефон и написала ему сообщение:

Слушаю Боба Дилана, думаю о тебе. Соскучилась.

Через несколько часов, когда я уже выпила все спиртное в доме и валялась на кровати, тупо таращась в телевизор, прилетел лаконичный ответ:

Я тоже соскучился.

Я прижала телефон к груди и принялась баюкать его, как младенца. Цепляясь за теплоту, угадывавшуюся в его словах, я таяла. На меня снизошло безмятежное терпение. Теперь я была уверена, что могу ждать вечно.

9

Вечно ждать не пришлось. Через три дня, наполненных моим стоическим молчанием и выдержкой, Киран позвонил и попросил о встрече на следующий день, в два пополудни, перед Музеем естественной истории.

Я соврала на работе, что заболела, и пешком дошла до Килдэр-стрит. Когда я повернула за угол, Киран нервно дергал за нитку, торчащую из рукава кардигана, стоя возле тех анималистичных зеленых изгородей, у которых состоялось наше первое свидание.

Он увидел меня, лицо его расслабилось и просветлело, и сердце весело запело у меня в груди. Я правильно делала, что ждала, осторожничала, заперев себя в четырех стенах.

Чары рассеялись, и Киран перестал быть тем ужасным человеком, что стоял на моем пороге.

Я остановилась перед ним, устремив на него полный нежности взгляд и улыбаясь с бесконечным терпением и обожанием. Во мне было столько всего, что я хотела ему дать.

В тот миг я была счастлива как никогда в жизни и не сомневалась, что покорностью, всепрощением и готовностью быть ничтожной и жалкой доказала силу и чистоту своей любви.

Я – та самая. Я прошла через страдание. На меня можно положиться.

– Я подумал, что мы можем типа начать сначала, – сказал он и поцеловал меня.

Я победила. И как же я победила? О, по-своему это было просто – мне это ничего не стоило, ведь я сама ничего не стоила.

Через две недели мы съехались.

Апрель 2013

1

Я обставляла нашу новую квартиру с неторопливым, ленивым удовлетворением. Мы разобрали вещи и вместе разложили их по местам. Наши книги жили бок о бок, но не вперемешку – такое взаимовторжение было бы чересчур даже для меня. Он поставил на подоконник рядом с моими безделушками три свои, как на подбор красивые, изящные и изысканные: статуэтку мышки, наперсток и карманные часы.

Без задней мысли я провела по ним пальцем и спросила:

– Откуда это?

Долгое время он молча продолжал разбирать чемодан, а потом наконец ответил:

– Друг подарил.

Я поняла, что это значит, и отдернула руку, точно обжегшись.

До сих пор не знаю, почему он назвал Фрейю другом, – возможно, считал, что мне не хватит мозгов сообразить, о ком он говорит, или просто не хотел произносить ее имя вслух, чтобы не впускать ее в наш дом.

С тех пор как мы помирились, мы упоминали о нашем расставании разве что туманными и мягкими намеками, признаваясь друг другу, что скучали. Мы оба вели себя так, словно нас разлучила война, но судьба вмешалась и снова свела нас вместе.

Самые главные вопросы я прояснила для себя еще в тот первый день перед музеем. Все кончено? Она уехала? Ты любишь меня? Да, да, да.

Он открыл рот, чтобы продолжить, но я поцеловала его и делала это всякий раз, когда опасные слова угрожали сорваться с его языка.

Мы купили синий фланелевый пододеяльник, форму для запекания и коврик. На воскресном блошином рынке разжились двумя любительскими портретами собак, которые теперь улыбались нам со стены в ванной и чья очаровательная простодушность напоминала о только нам двоим понятной шутке или общей истории, которых у нас на самом деле не было. Выбирая пылесос и мусорное ведро, я дрожала от возбуждения, которое не назовешь иначе как эротическим. Каждый раз, когда я открывала дверцу гардероба, где рядом с моими старыми нарядными платьями и броскими, расшитыми пайетками фуфайками аскетично висели немногие предметы его одежды, мне хотелось плакать от гордости.

2

Я впервые жила с мужчиной, впервые делила с ним спальню. Как ни странно, мы не составили никакого плана, не распределили между собой обязанности. Откуда каждый из нас рассчитывал узнать, как часто другой захочет заниматься сексом? Как мы собирались решать, кому спать ближе к окну? И как получилось, например, что вся готовка по умолчанию оказалась на мне? Как вышло, что нечто настолько важное, насущное и необходимое, как еда, превратилось в обязанность, которую я охотно взяла на себя ради него, а он охотно мне уступил?

Это решение было самым логичным. Я хорошо готовила, а он нет. Мне приходилось беречь фигуру, а ему нет. Я чувствовала вкус, а он нет – не совсем, не вполне. К тому же я всегда терпеть не могла полагаться в этом вопросе на других. Меня пугает перспектива зависеть от чужих прихотей и есть то, что не всегда сочетается с моими планами на день. У Кирана подобные опасения отсутствовали, для него пища была необходимостью, и если она была съедобна, то большего и не требовалось.

Я оценивала еду, исходя из двух критериев:

а) нравится ли она мне на вкус;

б) сделает ли она мое тело толще.

Кирана не заботило ни то ни другое. Его суждения выносились исключительно на моральной основе. Его во всем привлекала простота. Если бы его большое мужское тело не требовало калорий, он предпочел бы каждый вечер ужинать огромной миской петрушки, приготовленной на пару.

Мои отношения с едой были куда запутанней и сложнее. Да, они были напряженными, но иногда и счастливыми: я кидалась на еду, отказывалась от нее, боролась с ней, жертвовала ею, ставила на ней крест.

В годы моего подросткового праведного голода я научилась готовить, это стало почти священнодействием. До тех пор я могла только отвергать или поглощать еду, которую давали мне другие, – смятые сэндвичи на дне школьного рюкзака, пропущенные завтраки, выблеванные спагетти, куриные бедрышки, мумифицированные туалетной бумагой и похороненные в комоде в спальне, пока не завоняются.

Я научилась готовить, и все изменилось. Я больше не была обыкновенной капризной школьницей, которая не желает быть умницей, широко открывать ротик и кушать. Я сама выбирала, какие блюда приготовить, знала их состав и могла их есть. Я нарезала соломкой перец, морковь и зеленую фасоль и жарила их с капелькой оливкового масла, варила на пару сахарный горошек, пока кожистые стручки не расходились по бокам, и закидывала его в рот, сидя перед телевизором, словно попкорн.

К тому моменту, как мы съехались, я давно перестала заморачиваться на еде. Когда я повзрослела и снова разрешила себе нормально питаться и набирать вес, во мне что-то сломалось. Признаться себе в предательстве своего худого «я» было слишком стыдно, поэтому я попросту отказалась задумываться о том, что я ем. Чтобы выжить, мне пришлось перестать гонять по тарелке кусочки розового яблока, убеждая себя, что они так прекрасны, что их просто нельзя съесть. Я заставила себя отказаться от веры в то, что потребление пищи способно изменить мое тело, – в противном случае мне пришлось бы отказаться от еды.

Когда я начала готовить для Кирана, ощущение священнодействия вернулось, и я не сопротивлялась ему, ведь готовила я не для себя.

Живя с Кираном, я поневоле начала относиться и к себе по-человечески, что мне не удавалось, пока я жила одна.

В то время я устроилась администратором в стоматологическую клинику и проводила обеденный перерыв за своим столом, читая и переписывая рецепты, пока не останавливалась на каком-нибудь одном.

По пути домой с работы я заглядывала в хороший продуктовый магазин – тот самый, где мы покупали яблоки для наших прогулок, – и выбирала ингредиенты. Я бродила по светлым, уютным, заполненным людьми проходам, проводя рукой по дорогущему оливковому маслу, сушеным водорослям, редким сортам меда.

Я плавно вела тележку мимо рыбного прилавка, беззвучно произнося названия неизвестных мне созданий. Я покупала у мясника оленину и, получив из его рук сверток, ностальгически перевязанный коричневой бечевкой, сглатывала при виде цены. Я с нежностью и гордостью подбирала продукты для каждого блюда, представляя, как он его ест.

Раньше мне и в голову бы не пришло делать там покупки. Прежде я отоваривалась уцененкой в «Лидле» и обходилась завалявшимися в кухонном шкафу консервами, но сейчас моя жизнь начиналась с чистого листа, и я закупалась для нее под высокими потолками дорогого магазина.

Пройдет немало времени, прежде чем я возненавижу эту часть нашей жизни. Она закончилась одной из последних.

Наряду с сексом готовка была для меня способом загладить свою вину, в чем бы ни состояло очередное мое прегрешение.

Киран не требовал и не ждал этих компенсаций. Я предлагала их инстинктивно. Угощение, особенно затейливое в дни, когда он был мной недоволен, являлось ритуальным подношением.

После трапезы, если мне удавалось еще и заняться с ним сексом, все налаживалось. Когда мы занимались сексом, он, сам о том не ведая, меня прощал.

3

Я запомнила последнее блюдо, которое приготовила для него, прежде чем все изменилось навсегда, потому что оно получилось настолько красивым, что я его сфотографировала: розовые раковые и крабовые шарики, посыпанные черным кунжутом и артистично разложенные на листьях латука, с соусом из лаймового сока, чили и ложки авокадо. Когда я делала фото, на экране телефона появилось сообщение о звонке мужчины, другого.

4

Было время – теперь-то я понимаю, что очень скоротечное, почти мимолетное, – когда мне казалось, что мы преодолели все мерзости, предшествовавшие нашей совместной жизни.

До того, как мы начали ссориться всерьез, Киран в худшем случае выговаривал мне: «Зачем ты оставляешь в ванне мокрую мочалку? Хочешь, чтобы она протухла?» Он шутливо журил меня, грозил пальцем и швырялся мочалкой в меня через всю комнату.

Я взвизгивала и, швырнув мочалку обратно, со смехом убегала в спальню. Из коридора слышались шаги, и Киран, топая, словно мультяшный злодей, распахивал дверь, кидался на меня, поднимал как пушинку, бросал на кровать и щекотал. Мы боролись, пока не начинали задыхаться от хохота, а потом засыпали, обнявшись.

Мы постоянно вместе дремали, чаще всего напялив кучу свитеров в нашей ледяной постели. Квартира была старая, с высокими потолками, батареи свистели, но не согревали. На стенах выступали капельки воды, а по потолку в ванной угрожающе расползалось темное пятно.

После ужина, когда Киран доделывал взятую домой работу, мы часто отправлялись прямиком в постель. Надевали несколько слоев – термобелье, пижама и старые треники – и смеялись над собой, зарывшись под одеяла, смотрели детективы и фильмы ужасов.

Я жила ради этих вечеров, когда мы, дрожа от холода, прижимались друг к дружке, чтобы согреться. Укрывшись от холода в нашем маленьком дворце, мы забывали дневные заботы, оставались одни в целом мире.

Я целовала крошечные вены на его трепещущих веках, губами согревала кончик его носа, а потом он наклонялся, и мы с чувством священного единения соприкасались лбами.

Я даже сейчас думаю, что если бы могла жить вот так, без житейской суеты, друзей, семьи и работы – если бы удалось свести всю мою вселенную к нашим жарким телам, спаянным воедино в ледяной кровати, – то по-прежнему была бы счастлива.

5

Затем наступил май, и по утрам наш новый дом заливал слабый золотистый свет. В выходные мы просыпались поздно и, позевывая, болтали за чашкой кофе до самого обеда, а потом покупали газеты и выпечку и читали на диване, переплетясь телами и рассеянно поглаживая друг друга.

Время от времени я после работы вместе с друзьями шла выпить бокал вина, а иногда, по воскресеньям, в кино, но никто из них не бывал у нас в гостях. Я любила их отстраненно, мне хватало отношений на расстоянии, редкой переписки и коротких встреч на днях рождения. Мне было перед ними стыдно, а им при мне – неловко. Я знала, каково их мнение о Киране, понимала, что оно небезосновательно, и не хотела еще больше унижаться, пытаясь их переубедить.

По правде сказать, мне было плевать на их мнение, тем более что самого Кирана оно вовсе не волновало.

– Я тут встретил твою подружку Кристину, – с усмешкой говорил он, вернувшись с работы. – Похоже, я ей не нравлюсь, да?

Я смеялась, закатывала глаза и отвечала что-нибудь расплывчатое и утешительное: «Ой, ну ты же ее знаешь». Наличие общего врага внушало мне приятное чувство защищенности.

То же самое я чувствовала, когда он брюзжал по поводу грубого коллеги или водителя, подрезавшего его на дороге. Поначалу я старалась успокаивать его и менять тему, ведь сердиться на такие вещи совершенно бессмысленно. Стоит ли кипятиться из-за этих мелких обид, если они неизбежны, как погода? Но потом я поняла, что безопаснее занимать его сторону. Если я присоединялась к его возмущению и жаловалась на то же, что и он, мы становились союзниками. Он начинал считать меня не частью мира, который так его разозлил, а частью собственного маленького мирка, который мы могли вместе построить у нас дома.

В офисе, на своем рабочем месте, я была компетентна и эффективна, но не потому что страдала честолюбием, а лишь по той причине, что мне была нужна приличная работа, чтобы поддерживать образ жизни, которого я хотела для нас с Кираном. Я отсиживала рабочие часы, не особо напрягаясь, и не уставала удивляться тому, как мало реальной работы делается в офисах.

Я справлялась со своими задачами, даже посвящая обязанностям всего пару часов в день. Постепенно я заметила, что моя сверхчеловеческая способность тратить время впустую не уникальна и все мои коллеги читают рецепты, пишут письма друзьям и исчезают на часовые перекуры под предлогом деловой встречи.

Моя настоящая, техниколорная жизнь начиналась по вечерам, когда я отпирала дверь нашей квартиры. Все, что оставалось за порогом, тускнело и теряло значение в точном соответствии с моими надеждами и ожиданиями.

Даже самый неудачный день можно исправить, приготовив вкусный ужин. Найдите время, сделайте это для себя, и все ваши неприятности отступят. Нечто похожее чувствуют пьяницы, когда откупоривают бутылку чего-нибудь крепкого. Вы понимаете, что реальность, в которой вы живете, на время перестанет быть важной и причинять вам боль.

Таковы были и мои отношения с Кираном – убежище, сингулярность, устранявшая прочие тревоги. Изысканный ужин, бутылка хорошего вина. До тех пор, пока я могла продолжать в том же духе, пока мы ладили, остальное отступало.

6

Сейчас я с удивлением вспоминаю, с какой одержимостью выполняла за него всю работу по дому. Больше всего на свете я хотела, чтобы он оценил результаты моих трудов и увидел, с каким усердием и радостью я обустраиваю наш быт. Я была счастлива, когда пекла ему пироги и готовила еду, которую он потом оставлял нетронутой или съедал, не сказав спасибо. Я была счастлива, когда стирала его куртку, которая почему-то провоняла сигаретами и травкой. Я была счастлива – я улыбалась, я пела! – когда, стоя на коленях, драила туалет. Чистящее средство с приятно-едким запахом щипало ранки на моих изгрызенных пальцах.

Я составляла для нас планы питания на несколько недель вперед и, пририсовав к каждому названию блюда сердечки, смайлики или звездочки, вешала их на холодильник – мне нравилось заранее знать, что через месяц мы будем есть салат с кюфтой из барашка, и загодя подробно расписывать наши планы.

Наверное, я хотела, чтобы он во мне нуждался, но при этом не осознавал, что ему нужна именно я. Я хотела, чтобы он жил в мире, где каждая его потребность заранее удовлетворялась, где ни одна пуговица не оставалась непришитой, ни на одном белом воротничке не желтели полосы пота – на случай, если ему понадобится чистая рубашка. Вот почему я не нуждалась в благодарности и не расстраивалась из-за отсутствия похвалы. Я окружала его эффективной экосистемой, чтобы у него не возникало повода для волнений, колебаний и каких-либо сомнений.

В нескончаемом круговороте хлопот, связанных с созданием уюта и наведением чистоты, можно запросто потерять себя. Женщины, прежде обладавшие индивидуальностью, впадают в отчаяние, когда их низводят до статуса жен, домработниц, матерей, – женщин, для которых личность второстепенна в сравнении со способностью облегчать жизнь всем остальным. Но я – не мать. В горячке первых месяцев нашей совместной жизни мне казалось, что нет ничего сексуальнее, возвышеннее и мудрее, чем посвятить себя одному-единственному человеку, одному мужчине.

И потом, разве я обладала индивидуальностью? Чему угрожала моя новообретенная домовитость? Я ведь так и не отыскала своей индивидуальности, по которой могла бы затосковать после ее утраты. У меня никогда не было настоящей индивидуальности, по которой стоило бы скучать. Я теряла себя с легкой душой.

Возможно, я даже смутно чувствовала, что наши отношения слегка присыпаны иронией? Не поэтому ли мне было так легко любить? Несвойственный мне образ девушки, которая приносит тапочки, запекает свинину и сооружает прохладительные коктейли крупному высокому мужчине в пальто, пахнущем уличным вечером и настоящей жизнью, частью которой я не являюсь, до смешного противоречил всему моему предыдущему опыту.

Если бы я могла остановиться и поразмыслить над тем, что времена изменились, что мы как-никак современная пара, что мою услужливость вытеснят из реальности ирония и эротизация… О, мне жаль себя.

Но тогда мне хотелось именно этого – я помню свою потребность, свою жадную тягу, помню, как уходила с работы пораньше, чтобы успеть приготовить грандиозный пир из нескольких блюд, помню, как превращала его жизнь в постановку, в оглушительно громкий спектакль о домашнем очаге. А когда я уставала или хотела заплакать из-за какой-нибудь мелочи (опало суфле, разбилась тарелка) или когда он предлагал мне помочь – в этих редких случаях я страшно на него злилась. Нет, говорила я, постой, я все исправлю, все сделаю сама. Что означало: просто оставайся со мной. Я о тебе позабочусь.

Если он что-то получал от меня, то и я кое-что у него отнимала. Я отнимала у него способность жить без меня. Я вносила половину арендной платы, готовила ему еду, стирала его одежду, чтобы в один прекрасный день он забыл о том, что прежде умел обходиться без меня, чтобы не мог и помыслить о том, чтобы обходиться без меня снова.

7

В июне – мы прожили вместе почти три месяца, и в город наконец пришло тепло – я заметила, что начала как бы вселяться в него и смотреть на женщин его глазами. По выходным, когда мы гуляли по Дублину, уже не напяливая на себя всю одежду, что у нас есть, я смотрела на женщин словно бы через него.

Раньше женщины меня не интересовали, но теперь я стала отмечать некоторых – так же, как красивых мужчин. Поначалу это происходило, только когда я была с ним, – например, если навстречу шла симпатичная девушка, я замечала ее первой и быстро взглядывала на него, чтобы проверить, не положил ли он на нее глаз. Каждый раз, когда ему кто-то нравился, я чувствовала себя преданной, но вместе с тем втайне радовалась, что угадала, кто привлечет его внимание. Понятия не имею, каким образом это могло мне пригодиться.

Вскоре такое стало происходить, даже когда я была одна. Утром по пути на работу, на Портобелло и на мосту через канал, я проходила мимо офисных сотрудниц и богатых бегуний, инстинктивно высматривая тех, кто понравился бы ему, что означало – и мне. Вкусы Кирана не ограничивались девушками какой-то одной этнической принадлежности или цвета кожи, но если бы пришлось выделить в их внешности что-то общее, я бы назвала тонкие, мелкие черты лица – возможно, по-модному непримечательные, – большие мечтательные глаза, намек на хрупкость и чувственность. Длинные волосы, выступающие ключицы.

Я наблюдала за ними, запоминала их, разглядывала с теми же возбуждением и беспомощностью, что вызывали у меня все девушки, которые привлекали его. От моей паники не был застрахован никто. Однажды он упомянул, что пятнадцать лет назад потерял невинность с красивой девушкой по имени Джессика. После этого я не могла успокоиться несколько недель. Джессика. Джессика. Я думала, как бы найти ее по одному только имени, чтобы посмотреть на нее, сравнить и оценить.

Собирая встреченных на улице женщин и складывая их в мысленный архив, я по мере сил пыталась защититься. Я постаралась составить список всех угроз в нашем районе, чтобы как можно лучше к ним подготовиться. Но поскольку мой разум слился с его, я хотела этих женщин столь же сильно, как их захотел бы он. Я смотрела на них с таким же рассеянным и властным желанием, и мои пытливые, напористые фантазии о них походили на мужские фрикции во время секса.

Мой взгляд на время задерживался на девушке, а затем возвращался к предыдущему объекту.

8

Июльским субботним днем ультраправый террорист застрелил трех человек в Мальмё. Преступник, одетый как католический священник, вошел в сквер у церкви Святого Петра, где в солнечную погоду офисные сотрудники садились пообедать среди туристов, и открыл огонь.

Погибли семилетний японский мальчик, приехавший в отпуск с родителями, и две местные женщины, работавшие неподалеку.

Киран увидел эту новость в интернете, когда мы вернулись домой с купленными газетами и кофе. Кровь отлила от его лица. Он встал, что-то невнятно бормоча и не отрываясь от телефона, выскочил из квартиры на лестничную площадку. Я слышала, как он ходит там взад-вперед и что-то тихо говорит, но слов разобрать не могла. Я стояла замерев, глядя на кофе и свои голые ноги. У меня перехватило дыхание. Я даже не моргала, и глаза вскоре наполнились слезами. Я знала, что в Мальмё теперь живет Фрейя.

Надо быть безумной, чтобы начать ревновать в такой момент, не говоря уже о том, чтобы впасть в паралич от ревности, но я была влюблена, а значит, безумна. Могу лишь порадоваться, что по крайней мере от этого вида безумия я исцелилась, хотя и утратила вместе с ним многое другое.

Он вернулся в квартиру, лицо чуть раскраснелось, но в остальном он выглядел как обычно, и я поняла, что Фрейя не пострадала. Он сел, не глядя на меня, и резко, словно киношный отец семейства за завтраком, развернул газету. Я открыла пакет с булочками и выложила их на тарелку, сознавая, что сегодня не смогу проглотить ни кусочка. Во мне зрело чувство, которого я не испытывала много лет, – желание наказать своим отказом от еды.

В юности я регулярно ощущала это бессмысленное, но непреодолимое желание, направленное на тех, кто меня обидел. Чаще всего это были парни, не отвечавшие мне взаимностью или любившие меня не так, как надо, но порой и родители, и учителя – словом, все, кто чем-то не устраивал меня. Я никогда не считала эту свою реакцию рациональной и, разумеется, понимала, что мои обидчики никогда не узнают, что я не ем, а даже если бы узнали, то уж точно не догадались бы, что я морю себя голодом им назло.

То, что о моей боли никто не знал, вполне устраивало меня: я мучилась из-за них без их согласия.

Я сняла крышки со стаканчиков с кофе и случайно налила молоко в оба, хотя Киран пил черный кофе.

– Эй, – протестующе пробормотал он.

Я сообразила, что натворила, и слишком сильно сжала картонный стаканчик. Обжигающая жидкость выплеснулась на стол, обрызгала ему брюки и ботинки. Ужас сковал меня, стиснул горло.

– Какого хрена?! – закричал он и отступил, отряхивая брюки.

– Прости, прости, – повторяла я. – Сейчас… – Я схватила кухонное полотенце и попыталась вытереть.

Он дернул ногой – не чтобы пнуть, а просто отгоняя меня, точно собаку.

– Просто отвали, ладно? – сказал он, ушел в ванную и запер дверь.

Я опустилась на колени, вытерла пол, выжала полотенце над мойкой, затем поставила греться воду, чтобы вымыть пол. Когда чайник засвистел, я услышала, как хлопнула входная дверь.

Я выглянула в окно и увидела, как он вышел на улицу; его светлые волосы блеснули на солнце, словно объятые огнем, он направился в сторону канала своей обычной быстрой, уверенной походкой. Я провожала его взглядом, пока он не исчез из виду, а потом пошла в спальню, включила ноутбук и принялась гуглить Фрейю.

9

На одном снимке Фрейя сидит, откинувшись на стуле и запустив длинные пальцы в темные, взлохмаченные волосы, подстриженные под боб. Она затравленно, напряженно смотрит то ли на фотографа, то ли в объектив. Ее ноги по-мужски расставлены – такая поза идет только изящным худышкам. Выпирающие ключицы и безупречные маленькие грудки едва прикрывает белый мужской жилет.

Щелк.

Здесь она сидит на закатном пляже, рисует что-то на песке, щурясь на фотографа из-под ладони. На ней красное платье в огурцах, спадающее с одного плеча, и ковбойские сапоги. Она улыбается, у нее очень белые зубы.

Щелк.

На следующем снимке она танцует в углу бара, залитая светом от музыкального и сигаретного автоматов. Голова запрокинута, глаза закрыты, крепкое тело идеально обтягивают черная футболка и черные джинсы – суровая одежда ковбоев. Изо рта свисает сигарета – она похожа на Патти Смит или на особенно хорошенькую девочку Чарльза Мэнсона.

Щелк, щелк, щелк.

10

Я заходила в соцсети Фрейи каждый день – утром по пути в офис, сидя в парке с кофе в обеденный перерыв. Я проверяла ее фейсбук и инстаграм и, если было время, прочесывала поиском, охотясь на все, что с ней связано.

Я шарила по страницам ее друзей, отмечавших ее на фотографиях, чтобы посмотреть, не выложили ли они еще какие-то снимки с ней (иногда они в самом деле их выкладывали), и узнать, в каких барах и ресторанах она бывает.

Лучшими днями были пятницы, когда Киран ходил куда-нибудь вечером и оставлял дом в моем распоряжении. Он не брал меня с собой только по пятницам, когда его друзья-галеристы встречались после работы, чтобы выпить, поесть пиццы, обсудить выставки и коллег.

Когда мы с Кираном только съехались, я иногда ходила с ним, но эти вечера были невыносимо мужскими. Я часто оказывалась единственной женщиной и привыкла, что меня игнорируют. Временами кто-нибудь из них вспоминал о вежливости, поворачивался ко мне и вопрошал: «А ты как думаешь?» – словно в этом и состоит умение вести беседу. Однажды, когда они целый час обсуждали эссе Хэла Фостера, а я молчала как рыба, кто-то наклонился ко мне и спросил, читала ли я его.

– Нет, а кто это?

– Один теоретик, – великодушно сказал он.

– Я не очень-то люблю теорию, предпочитаю заниматься практикой, – сказала я, надеясь их рассмешить, и кое-кто и впрямь вяло рассмеялся.

Той части меня, которой нравилось быть довеском к Кирану, доставляло удовольствие спокойно, неподвижно и молча сидеть рядом с ним – от меня требовалось лишь быть привлекательной, милой и дружелюбной, – но вскоре скука сделалась нестерпимой и я предпочла проводить такие вечера дома.

Несмотря на смутный страх, что он мне изменит, я с нетерпением ждала пятничных вечеров. За неделю мне удавалось побыть наедине с собой только эти несколько часов. Раньше меня пугали даже пара часов в одиночестве, но теперь я была с Кираном почти все время, не считая работы, и только вечера пятницы могла посвятить Фрейе и выпивке.

Часов в пять-шесть я возвращалась домой с бутылкой вина и пачкой сигарет, включала компьютер и ставила какой-нибудь легкомысленный сентиментальный сериал с запутанными интригами и сексуальными авантюрами или реалити-шоу про кучку блондинистых девочек-подростков, уставившихся в телефоны.

Я переодевалась в домашнее – все те же старые штаны Кирана и футболку – и устраивалась в углу дивана. Наливала себе бокал, закуривала первую сигарету, затягивалась, выпускала дым и ощущала полное умиротворение. А затем принималась разглядывать Фрейю на смартфоне.

Чаще всего я пересматривала старье. Она редко выкладывала что-то новое, и я уже перерыла ее публикации за все четыре года. Но мое жгучее желание изучить ее, пробраться в нее, увидеть ее его глазами было неутолимо. Я листала старые альбомы с их с Кираном совместными фотографиями.

Я изо всех сил старалась увидеть эти снимки со стороны. Долго рассматривала, а потом быстро открывала одну из наших с ним совместных фотографий и пыталась сравнить. Подходим ли мы друг другу так же, как они с Фрейей? Смотримся ли так же хорошо? Выглядит ли он более влюбленным в нее, чем в меня?

Поскольку я знала, что Фрейя тоже меня изучала, я и на себя пыталась посмотреть ее глазами. Я проводила ревизию фотографий многолетней давности, попутно удаляя неудачные снимки, и меня бросало в жар от мысли, что Фрейя, скорее всего, их уже видела. Разглядывая себя, я залезала ей в голову так же, как залезала в голову Кирана, когда мы встречали на улице девушек, которых он, как мне казалось, хотел бы трахнуть.

Часам к восьми-девяти вечера я напивалась и дымила уже как паровоз под негромкое бормотание сериала. Зная, что Киран вернется не раньше чем через четыре часа, я отправлялась еще за одной бутылкой вина. Натянув на себя первое попавшееся, выходила на улицу и по пути выбрасывала пустую бутылку, чтобы на следующий день он нашел только одну. Он этого ожидал и раз в неделю терпел мое пьянство, но две бутылки его бы удивили, даже встревожили и повлекли бы за собой разговор, поэтому я, захмелевшая и согреваемая предвкушением второй, беззаботно кидала первую бутылку в помойку.

2019, Афины

Еще до первого поцелуя с мальчиком я однажды прошла пешком много миль с моей самой близкой подругой детства Беа, читая ей стихи о любви из сборника, на покупку которого долго откладывала карманные деньги. Как и Фрейя, она была красива чистой красотой. Как и Фрейя, она была от природы смугла и худощава. Беа была ласковой неиспорченной девочкой с большими, широко расставленными голубыми глазами и длинными руками-ногами. Даже в наши тринадцать лет она была гораздо добрее меня, и неудивительно: у таких красивых людей нет оснований для жестокости. Как я завидовала ее красоте, чистоте, запаху свежей одежды, популярности у мальчиков и благоразумной сдержанности в общении с ними. Я же вечно ухитрялась изваляться в грязи.

Я завидую сдержанным женщинам. Никогда не могла позволить себе такую роскошь.

11

Через несколько месяцев я заметила, что перестала обращать внимание на бессмысленную злобу, которой он приправлял свои истории, хотя раньше поддакивала, чтобы доказать, что я на его стороне. Эти истории вызывали теперь лишь скуку и ощущение безнадежности.

Тем не менее при нем я излучала маниакальную жизнерадостность. Иногда я действительно чувствовала себя счастливой и беззаботной, а иногда притворялась, и отличить одно от другого становилось все сложнее. Казалось, будто он вобрал в себя весь негатив в квартире, и я боялась, что если из меня выльется хоть капля, то баланс будет нарушен.

После ужина мы сидели на липком кожаном диване; я слушала, как он бренчит на гитаре, или притворялась, что читаю, а сама краем глаза наблюдала, как он пишет что-то в блокноте, и боялась, что это стихи о ней.

Когда он утыкался в телефон, сердце у меня начинало колотиться. Я чувствовала, как по моему ужасному слабому телу, ускоряясь, бежит кровь, и не могла думать ни о чем другом. Взгляд застывал на верхнем поле страницы и медленно съезжал в сторону Кирана. Я пыталась подсмотреть, не с ней ли он переписывается, с такой сосредоточенностью, что начинало стучать в висках.

Руки сами собой оказывались у рта, и я принималась грызть ногти, методично откусывая, пережевывая и глотая заусенцы.

Потом мы отправлялись в постель, из которой, будь моя воля, мы бы никогда не вылезали. Там он наконец становился моим, и знакомый запах его тела заставлял меня забыть о его извечной желчности.

Я жадно предвкушала бездельные выходные дни, полные секса и разговоров, плавно перетекающие в вечера, когда мы запремся дома от всех проблем, останемся наедине и сможем быть самими собой.

В моем воображении мы поздно просыпались, лениво проверяли кровать на прочность, шептались и ласкали друг дружку до самого обеда, а потом, сплетясь, сидели на диване, читали, заказывали на ужин доставку, пили вино и к сумеркам возвращались в постель.

Когда-то такое и в самом деле происходило, вот и сейчас казалось возможным.

Бывали выходные, когда обособленность нашей квартиры означала именно то, что должна была означать: нам хорошо вместе, когда нам дают побыть наедине.

Бывали дни, когда мне казалось, что он унижал и расстраивал меня не по моей и не по своей вине, а по вине всего остального мира.

Если бы изредка не случались у нас спокойные дни (а мне хватило бы даже одного-единственного), то как я могла верить в это так сильно и так долго, неделю за неделей, месяцами?

12

Мой отец видел Кирана всего один раз, когда приезжал в Дублин на похороны. Папа вечно ходил на похороны, хотя ему было чуть за пятьдесят, причем не только на похороны знакомых, но и на похороны друзей своих родителей и похороны бывших коллег, с которыми не общался несколько десятилетий.

Им двигало не болезненное любопытство, иногда свойственное людям, чья жизнь бедна на события, не тягостное чувство долга, а великодушная готовность отдать последнюю дань усопшему, искреннее желание засвидетельствовать свое почтение. Мой отец понимает людей, и, пожалуй, именно за это его всегда так любили. Он дает людям почувствовать, что их жизнь уникальна и достойна интереса, а это, пусть и является правдой, но редко ощущается обыкновенными людьми.

После похорон – на сей раз хоронили однокашника, с которым он дружил в детстве, – папа, приняв пару кружек, встретился с нами в пабе «Нирис» недалеко от Графтон-стрит. Он был слегка подшофе, но выдавала его разве что нежная пелена во взгляде. Папа держался с Кираном тепло и эмоционально, и тот, к моему облегчению, вел себя довольно по-компанейски. Он старался как мог, а его природную холодность можно было объяснить тем, что так он давал нам с отцом возможность пообщаться.

Почти весь тот день мы с Кираном были счастливы. Когда отец отходил к стойке, чтобы взять нам выпить, мы брались за руки и склонялись голова к голове. Я заметила, что во время разговора с его ясного красивого лица не сходило нехарактерное для него приветливое выражение. В ответ на папины расспросы о его работе Киран иронично шутил по поводу своих дурацких рецензий, при этом как бы ненароком давая понять, что имеет кое-какой вес.

– Недавно редактор попросил меня сделать рецензию одной выставки чуть более хвалебной – старые друзья, понимаете? – но кто знает, куда заведет эта дорожка, верно, Томас?

Папа со смешком согласился, словно и впрямь понимал.

Я была счастлива, что отец видит его таким. Под конец вечера, когда я рассеянно обкусывала заусенец на большом пальце, Киран, не прерывая разговора с папой, взял мою руку и отвел ее от моего рта. Будь мы наедине, я бы не обратила на это внимания или даже слегка порадовалась такому домашнему жесту, но в тот момент встретилась взглядом с отцом, уронила ладони на колени, а потом сунула под себя.

На улице, перед тем как сесть на обратный автобус до Уотерфорда, отец обнял меня и сказал, что был очень рад познакомиться с Кираном.

– А вы всегда так… ласковы друг с другом? – спросил он, и я пришла в восторг при мысли, что мы произвели на него такое впечатление, но потом увидела на его лице то же выражение мягкой настойчивости, которое появлялось, когда я была подростком и папа хотел вызвать меня на откровенность, но не хотел на меня давить.

– Да, – ответила я. – Всегда.

Он неуклюже чмокнул меня куда-то между глазом и ртом теплыми сухими губами, и я вернулась в паб к Кирану.

Октябрь 2013

1

Однажды субботним вечером мы пошли в кино в старый кинотеатр «Скрин» на Хокинс-стрит. Мне всю неделю не терпелось нарядиться, отправиться с Кираном куда-нибудь, а потом пойти выпить. По пути в кино Киран был расслаблен и разговорчив. Вытащив одну руку из пальто, он накинул его мне на плечи и завернул в него нас обоих. Мы шли, крепко прижимаясь друг к другу, как в трехногом забеге, раздражали других прохожих и глупо улыбались.

Мы смотрели забористый наркотриллер с Брэдом Питтом, сидевшие позади нас подростки то и дело визжали, а когда на них шикали – гоготали. Я чувствовала, как улетучивается хорошее настроение Кирана. Его жилистое тело раздраженно напряглось. Я потянулась, чтобы успокаивающе погладить его теплую сухую ладонь, но он не ответил на пожатие.

Каждый раз, когда мальчишки шумели, у меня сводило живот и я невольно поглядывала на Кирана. Наконец он прошипел: «Хватит на меня смотреть» – и убрал руку с моего колена. Я в панике уставилась перед собой, размышляя, не предложить ли ему уйти. Шум затихал, я начинала надеяться, что все не так уж плохо и вечер еще можно спасти, а потом они опять принимались улюлюкать при виде грудей какой-нибудь актрисы или горы кокаина.

– Может, пересядем? – шепотом предложила я, но он не ответил.

На протяжении часа я сидела неподвижно, каждую секунду с ужасом ожидая очередного выкрика. В конце концов, когда мальчишки стали перелезать через сиденья и ряды и кидаться друг в друга попкорном, Киран обернулся и сказал: «Может, наконец завалите ебала?» Я зажмурилась, а они заржали и начали повторять его слова, передразнивая акцент. Киран терпеть не мог, когда над ним смеялись. Он встал и пошел к дальнему от меня выходу, чтобы не пришлось перебираться через меня или уводить за руку. Я вышла за ним, съежившись от победного гиканья пацанов.

На улице он закурил.

– Извини, – сказала я.

– За что ты извиняешься?

Я не знала.

– Давай просто пойдем выпьем? – предложила я, просунув руку ему под пальто и обняв его за талию.

– Нахер, сегодня субботний вечер, везде полно идиотов.

Я не стала возражать, что тот же субботний вечер был и до фильма, когда он сам хотел пойти вечером в бар и вместе со мной выбирал подходящее место.

– Может, тогда купим домой какой-нибудь еды и вина, посмотрим там кино или послушаем пластинки? – В моем голосе уже слышалось отчаяние.

– Ты о чем? Мы поужинали перед выходом, почему ты опять хочешь есть?

Я не хотела ни есть, ни даже пить, я хотела только придумать нам любой совместный досуг, который вернул бы ему хорошее настроение и придал вечеру какую-то форму, чтобы потом мы занялись сексом, все отмоталось назад и стало терпимым. Мы шли домой молча. Я взяла его под локоть, и он не отнял руки.

– Ты в порядке? – спросила я через несколько минут.

– Нормально. – Он по-прежнему отводил глаза.

– Ладно! Просто проверяю, – сказала я.

В квартире он переоделся в домашнее, достал книгу и принялся забивать косяк.

– Заварить чай? – спросила я.

– Как хочешь. (По возвращении домой он немного оттаял.)

– А ты-то хочешь?

– Мне все равно.

– Я заварю, только если ты будешь пить.

– Почему? – спросил он.

– Ты в порядке? – снова спросила я.

– Блядь, да нормально все! Господи!

Я отвернулась и стала заваривать чай.

– Я что-то сделала? – спросила я через несколько минут.

– В смысле?

– Мне показалось, ты на меня обижен.

– Я на тебя не обижен. – Он не отрывал взгляда от книги. – Я вообще о тебе не думал.

– Почему ты со мной не разговариваешь?

– А почему я должен с тобой разговаривать? Если я с тобой не разговариваю, это не значит, что я обижен. Я что, обязан с тобой трепаться сутками напролет? Мы вместе живем, я все время здесь, не могу же я день и ночь развлекать тебя болтовней! Боже, иногда такое ощущение, что я живу с маленьким ребенком.

Я поняла, что он прав, кивнула и расплакалась.

– Киран, прости. Прости, пожалуйста.

– Чего ты ревешь? Сама-то понимаешь, какой это идиотизм? Ты сейчас истеришь на ровном месте. Ты плачешь из-за того, что я на тебя не обижен.

– Прости, прости, я знаю. Просто… Ты не мог бы, пожалуйста, пожалуйста… – Я не знала, как закончить фразу, не знала, о чем умоляю, а потому продолжала умолять.

2

Мама позвонила, чтобы уточнить, когда я приеду праздновать свой день рождения. Каждый ноябрь я ехала домой и ужинала с обоими родителями. За семейным ужином, вошедшим у нас в традицию после их расставания, они беззлобно подначивали друг друга, и со временем их пикировки стали доставлять мне удовольствие и успокаивать. Приятно было вспомнить, что когда-то родители жили вместе и не были этими теперь уже окончательными версиями самих себя, застывшими в среднем возрасте.

Не менее приятно было и побаловать ту часть меня, что мечтает о воссоединении нашей семьи, пусть я и не хотела этого на самом деле. Скорее, это был такой же отвлеченный, недостижимый, но светлый идеал, как Господь Бог и рай. Я не хотела, чтобы мама ушла от Стиофана или чтобы упросила отца принять ее назад и снова зажила бы с ним, но мне нравилось расплывчатое платоническое представление о нас как о семье. Когда меня посещали мысли о смерти, я думала, что напоследок хотела бы еще разок сесть с ними за стол как одна семья, и если бы мне это удалось, то почувствовала бы себя умиротворенной и цельной.

Я сказала маме, что пока не знаю, когда смогу приехать. Я вбила себе в голову, что нам с Кираном надо поехать отдыхать, ведь мы еще ни разу не устраивали себе отпуск.

– Как насчет куда-нибудь съездить? – спросила я однажды вечером в постели.

Я с нежностью смотрела, как он, неотразимый, голый по пояс, в очках и с мокрыми волосами, листает журнал.

– Денег нет, – беззаботно ответил он. Иногда мне казалось, что он получает удовольствие от того, что так мало зарабатывает и, в отличие от всех остальных, способен обходиться без излишеств.

– Ну, необязательно же ехать за границу, – сказала я, раз за разом нежно накручивая на палец и отпуская завиток у основания его шеи. Впадинка между его грудных мышц… я наклонилась и вжалась в нее носом. – Можно просто смотаться за город на выходные.

Он перестал читать и улыбнулся, глядя, как я вожусь с его телом.

– А ведь мне и впрямь не помешает получше узнать Ирландию. Глупо переезжать в другую страну и все время сидеть на одном месте, правда? Я бывал только здесь и у отца.

– Правда! – радостно согласилась я, чувствуя себя упоительно взрослой при мысли о романтическом уик-энде.

В поезд можно взять фляжку, будет повод нарядиться – может, мне даже пойдет шляпка!

На другой день я просмотрела на работе сайты со скидками и предложения гостиниц и забронировала отель с полупансионом в Голуэе[4] на выходные, чтобы отметить там день рождения. Я собрала купальные принадлежности – я гордилась, что могу купаться в океане круглый год, – и новое черное платье с глубоким вырезом и перламутровыми пуговицами на талии. В поезде у меня щемило сердце при виде того, как счастлив Киран.

– Обожаю поезда, – то и дело бормотал он, взволнованно глядя в окно и одной рукой держась за раму, а другой сжимая мое колено.

Я не отрываясь смотрела на него, а он оглядывался и широко улыбался собственному восторгу. Мы вместе разгадывали кроссворд, пили кофе и ели шоколадные батончики, и он спросил:

– Почему кофе так вкусно со сладостями?

Погода в Голуэе была великолепная, холодная и ясная. Я сказала, что надо успеть на пляж дотемна, и, когда мы шли по променаду в Солтхилл[5], Киран выглядел еще более счастливым. Я вспомнила, что он почти не видел настоящую Ирландию. В столице его раздражали особенности повседневной городской жизни, а не недостатки Дублина как такового.

– Нам надо почаще куда-нибудь выбираться, – сказал он.

В конце променада, на трамплине для прыжков в воду Блэкрок, я сняла рюкзак и пальто.

– Только не говори, что действительно туда полезешь! – рассмеялся он.

Я подняла брови и разделась до бикини, а он в шутку попытался укутать меня в свою куртку. Было и в самом деле слишком холодно. Будь я одна, не полезла бы в воду, но его недоверие толкало на истерическую браваду. Пути назад не было. По голому телу хлестнул ветер. Под взглядами пожилой пары, гуляющей по променаду, я, смеясь, разбежалась и прыгнула с трамплина.

Вынырнув, я схватила ртом воздух и долго пыталась отдышаться. После чего как ни в чем не бывало побродила по мелководью, а когда сердце немного успокоилось, еще несколько минут для галочки поплескалась. Потом глянула вверх, и он с улыбкой прокричал мне:

– Brava! Brava![6]

Когда я вылезла, он мгновенно накинул на меня полотенце и мое пальто, слизнул с моих ушей соленую воду и сказал:

– Ты очень красивая.

До отеля, который находился гораздо дальше от города, чем я думала, но оказался вполне приличным, мы взяли такси. В номере приняли душ, пару минут для разнообразия примеряли пушистые халаты, а потом начали целоваться и сбросили их, чтобы пообжиматься. Когда моя рука скользнула вниз, он остановил меня и сказал:

– Нет, давай отложим на потом. Хочу, чтобы ты хотела меня весь вечер.

И у меня закружилась голова. Я закусила губу и резко вдохнула.

Он привез с собой нарядную одежду, и я с умилением смотрела, как он надевает элегантную мягкую светло-голубую рубашку и белый галстук. Он выглядел таким красивым, стильным и мужественным, но трогательно хрупким, что мне захотелось сфотографировать его или написать его портрет, заставить его позировать мне всю ночь, вместо того чтобы куда-то идти. Он казался воплощением совершенства, идеальным мужчиной.

Я решила сводить его в ресторан Лизиной подруги, которая обладала таким гипнотическим обаянием, что буквально лишало дара речи. Она устраивала банкеты для самых привлекательных людей, которых вы когда-либо видели, на болотах и в старых пустующих казармах, готовя только из ингредиентов, собранных в радиусе пятидесяти футов. По пути я рассказала о ней Кирану, и он сказал:

– А, погоди-ка, я о ней слышал. Она делает коллаборации с художником, у которого мы месяц назад брали интервью для журнала.

Меня переполняла гордость за собственную находчивость: сама того не осознавая, я пригласила Кирана в место, связанное с его интересами. За ужином он похвалил просторное помещение с немногочисленными столами, сказал, что оно похоже на рестораны Копенгагена, и охотно, пусть и рассеянно, съел все из дегустационного меню. Выбирая, куда пойти, я рассудила, что хотя Киран и неспособен наслаждаться вкусом еды так же, как я, ему, по крайней мере, понравятся изящные тарелки, искусно сложенные веточки зелени, разные необычные маринованные штуки и крохотные морские твари, о которых я никогда раньше не слышала.

На улице, слегка захмелев от нескольких крепких коктейлей со вкусом водорослей, я спросила:

– Что теперь?

– Пойдем выпьем. Хочу побывать в настоящем стариковском пабе с укромными уголками, – ответил он.

Я отвела его в Tigh Chóilí?[7], и пока мы стояли в очереди к бару, он одной рукой обнимал меня за талию сзади, другой поглаживал под платьем мои бедра, а я радостно краснела, когда вдруг увидела его. За стойкой работал мужчина из Уотерфорда, с которым я в юности недолго встречалась, а потом периодически спала на рождественских праздниках и во время летнего фестиваля[8]. Майкл был обыкновенным милым парнем, играл на ударных, любил выпить, дружил с моими друзьями детства и хорошо относился ко мне.

– Майкл! – окликнула его я и непроизвольно дернулась, сбросив ладонь Кирана.

Мы поболтали секунд тридцать (да, он перебрался в Голуэй, работы здесь по горло, зато время летит быстрее; можно мне две кружки «Гиннесса»?), и я снова с широкой улыбкой повернулась к Кирану. Сердце тяжело стучало. Я боялась, потому что заранее знала: эта минута все испортила и остаток вечера я буду лезть из кожи вон, безуспешно пытаясь вернуть нам хорошее настроение. Мы молча стояли в общей толкотне, дожидаясь своего пива, а потом отошли и прислонились к стене.

– Кто это был? – спросил он.

– Один друг из Уотерфорда.

– Почему ты отстранилась, когда его увидела?

– Я не… Я…

– Да, ты отстранилась. Ты отстранилась, как только его увидела. Один из твоих парней?

– Нет-нет, ничего подобного.

– Значит, твой ебарь?

Я не ответила. Вдруг стало очень жарко.

– Ты покраснела, – с издевкой сказал он. – Ты с ним трахалась?

– Это неважно, он для меня ничего не значит.

– Что неважно? Секс с ним ничего не значил?

Я униженно подняла взгляд, молча соглашаясь.

– Невероятно.

– Киран, в этом нет ничего такого. Ты ведь тоже спал с другими.

– Да, и тем не менее мы не сталкиваемся с ними на каждом шагу, их не настолько много, чтобы они возникали за барной стойкой в других городах.

– Пожалуйста…

– Что пожалуйста?

Несколько минут мы пили в напряженном молчании.

– Прости. Пожалуйста, давай просто забудем об этом и хорошо проведем вечер?

– Ладно, – согласился он, но не разговаривал со мной и отводил взгляд, а когда мы допили, сказал, что хочет вернуться в отель. Мы не нашли такси и целую вечность шли через кромешно-черные болотистые поля.

– Какого хера этот отель так далеко? Неужели нельзя было остановиться в городе?

Я старалась больше не извиняться, понимая, что иначе сделаю только хуже.

Когда мы наконец вошли в номер, он снял одежду и, не дожидаясь, пока я тоже разденусь, выключил свет. Я робко легла в кровать лицом к его спине, размяла ему плечи, погладила шею, а потом придвинулась, обняла и просунула руку ему под футболку.

– Перестань, – сказал он, не шевелясь. – Просто засыпай.

– Я не усну, пока ты на меня злишься.

– Я не злюсь.

– Если ты не злишься, почему мне нельзя тебя трогать?

– Я не хочу, чтобы ты меня трогала. По-твоему, это недостаточная причина?

– Конечно, достаточная, только давай все обсудим и уладим.

Я слышала его ровное, глубокое дыхание.

– Просто скажи, что думаешь, и все будет хорошо, – попросила я, но он не ответил.

Мне внезапно стало так обидно, что я отдернула руку, отодвинулась на свою половину кровати и заплакала – от раскаяния и сожаления о нашей испорченной поездке. Сначала я плакала тихо, но потом мокро захлюпала носом.

Я чувствовала, что он не спит, и то ли боялась, то ли надеялась, что он примется ругать меня за то, что я плачу и не даю ему уснуть, но он, все такой же напряженный и отчужденный, лежал спиной ко мне.

3

Я часто проводила ночи, скрючившись на полу в ванной. Я запиралась не чтобы от него защититься, а после того, как безуспешно умоляла его простить меня, поговорить со мной, перестать делать вид, что меня не существует. Иногда это продолжалось часами, и, чтобы наказать нас обоих за мое унижение, я запиралась и принималась себя резать.

Я представляла, как он постучит в дверь и скажет: «Что ты там делаешь? Пожалуйста, не порань себя».

Я хотела, чтобы он поступил так же, как один мой давний парень, – схватил меня за покрытые шрамами и коркой запястья, которые в то время были хрупкими и бледными, словно окостеневшие веточки, в упор посмотрел мне в глаза и сказал: «Обещай никогда больше так не делать».

4

Или хотя бы повел себя так же, как тот сотрудник универмага, что с отвращением отвернулся от меня.

Я тогда гуляла с подругами по магазинам. Мне было лет пятнадцать, и у меня был патологически высокий болевой порог. Как я ни старалась причинить себе боль, я почти ничего не чувствовала.

Тот человек прохаживался по залу и предлагал попробовать парфюм от Marc Jacobs (помню, он тоже был частью кошмарной эстетики, свойственной тому периоду моей жизни, наряду с длинноногими анорексичными иконами моей юности, украшавшими стены, цветочным, чуть приторным гламуром заражавшим все вокруг, Мишей Бартон, Николь Риччи, нулевым размером и огромными культовыми сумками); подружки, с которыми я ходила по магазинам, рассеянно согласились, продолжая перебирать вешалки.

Я тоже протянула запястье, глядя на какое-то платье в перьях; мужчина подошел, чтобы прыснуть мне на руку духами, бережно отодвинул рукав и машинально нажал на распылитель. Когда он заметил, что брызгает на свежие порезы, было слишком поздно.

Он ахнул и с брезгливым любопытством уставился на меня. Я отдернула руку и натянула на порезы рукав. Их уже вовсю щипало. Я продолжила рассматривать одежду, чувствуя себя испачканной его осуждением.

5

Но Киран не реагировал. Он не реагировал, а я больше не могла резать себя с прежним ожесточением. Я ослабела, подсознательно берегла себя и уже не могла бездумно себя ранить, не боясь боли, которая была неизбежна при мытье и одевании в следующие несколько дней.

Внутри у меня все кипело, обрывалось и переворачивалось, а в каких-то двадцати футах он спокойно сидел у окна с книгой на коленях и курил – зыбкий горизонт невозмутимости и молчания. Когда я сжималась в комок, обнимая свое тело, которое винила во всем, что со мной происходит, в груди у меня нарастал огромный страх. В такие моменты я знала: если бы я могла стать еще меньше, еще ничтожней, если бы могла стать чище, то и он, и все остальные – о, все на свете – полюбили бы меня целиком и безоглядно.

Это знание, казавшееся очевидным и непреложным, как законы науки, как природа, как факт, что я обладаю телом, сводило меня с ума. Оно искрилось в мозгу, терзая близостью и недостижимостью, потому что по опыту своему я уже знала, что хотя и могу приблизиться к идеалу – считая калории, исключая углеводы, умножая приседания, – мои кости никогда не изменятся, а размер не уменьшится до вожделенного.

6

Я оставалась с Кираном не потому, что в наших отношениях хорошего было больше, чем плохого.

Для меня нет ничего лучше, чем проснуться среди ночи, протянуть руку и пробормотать: «Я так тебя люблю», и чтобы человек повернулся ко мне и так же сонно пробормотал: «И я тебя».

С этим не сравнятся ни наркотики, ни друзья, ни еда.

7

Коллеги считали меня странной и относились ко мне с дружелюбным подозрением, но я была неизменно приветлива и даже услужлива, всегда улыбалась, поддакивала, слушала рассказы о детках, предлагала помочь с работой тем, кто хотел уйти пораньше.

Когда я отказывалась от бесконечных коробок с шоколадными конфетами и печеньем, передававшихся по кругу, коллеги восхищались моей невероятной силой воли и каялись в чревоугодии. Я улыбалась, скромно опускала взгляд и снова утыкалась в свой комп (где копировала длинные статьи и вставляла их в рабочие документы или письма, чтобы потом почитать, изображая занятость).

Я не знала, что сказать, как объяснить, что я скорее посру прилюдно, чем съем шоколадку. Разве я могла дать понять, насколько мне невыносима офисная болтовня о еде?

Или что я предпочла бы, чтобы они не знали обо мне ничего, кроме имени, района, где живу, и того, что я более-менее сносно справляюсь с работой?

Мне не требовалась их фамильярность, не нужны были их задушевные излияния. Я до ужаса боялась, что они увидят, чем я питаюсь, догадаются, что попадает внутрь меня, – ведь чем больше они будут знать обо мне, тем глубже придется вживаться в роль, которую я играю, и тем сложнее станет отличать офисную меня от меня домашней.

8

Иногда звонила моя подруга Кристина. Я виделась с ней и еще с несколькими друзьями пару раз в месяц, всегда сразу после работы и максимум на два часа. Уходя, я не говорила, почему и куда мне пора, а они не спрашивали.

Однажды она позвонила в пятницу вечером, когда мы никуда вместе не собирались. Я только пришла с работы и приготовила бутылку вина, пачку сигарет, ноутбук и телефон, чтобы, свернувшись клубком, пить, разглядывать Фрейю и смотреть говенные передачи.

– Да ладно, это просто маленькая тусовка, но будут все, и ты тоже приходи. Когда ты последний раз нормально тусовалась?

Мы обе знали, что я уже больше года не проводила целый вечер ни с кем, кроме Кирана.

– Приезжай прямо сейчас, – сказала она. – Соберемся и выпьем у меня, а потом вместе поедем. Даже если тебе не хочется, пойти надо, Лиза приехала из Берлина.

Эти слова отдались в груди фантомной болью.

Казалось, мы с Лизой жили вместе в другой жизни. Мне вспомнилось ее смешливое лицо, землистый запах ее кожаной куртки и трогательная размашистая походка, совершенно не подходившая такой Дюймовочке. Вспомнился наш тогдашний уклад. Мы не зависели друг от друга и запросто могли за целый день не перекинуться ни словом, молча передавая друг другу сигареты, пока я читала на диване, а она рисовала за столом. При этом мы чувствовали приятную самодостаточность. Молчание наполнялось нашей общей силой, и наши комнаты превращались в уютный дом. Вместе нам удавалось то, что так и не получилось у меня с Кираном.

И все-таки я не могла пойти. Иначе Киран, вернувшись, не застанет меня дома или, еще хуже, застанет пьяной.

– Н-нет, – неуверенным голосом ответила я, и на другом конце провода послышался нетерпеливый вздох. – Но ты все равно расскажи, что вы запланировали. Мне интересно.

Я закрыла глаза и, затаив дыхание, выслушала подробности затеваемой вечеринки.

Они выпьют вина и просекко в Кристининой квартире, накрасятся. В десять пойдут в паб, будут курить ментоловые «Мальборо» и пить ром-колу, джин-тоник или снова белое вино. Потом завернут в клуб «Работяга» и останутся до закрытия, если, конечно, клуб не окажется забит придурками и если чей-нибудь экс не заявится с новой подружкой. Спустят кучу денег на ужасные коктейли. По пути домой заглянут в «Дифонтейн», чтобы подкрепиться пиццей. В пиццерии наверняка включат музыку погромче и, если никто не будет буянить, разрешат устроить небольшую афтерпати. Потом, если останутся силы и желание, все завалятся к кому-нибудь домой, закинутся колесами или коксом, выпьют еще вина, послушают музыку, выкурят миллион сигарет, вповалку рухнут на диван, посмеются, потанцуют, а кто-то, может, начнет целоваться, и уснут не раньше шести-семи утра. Если же особенно хорошо вставит, кто-нибудь сгоняет в магазин, возьмет еще выпивки, и они протусуются весь следующий день, а если нет, то пару часов вздремнут, в полдень разлепят глаза, чтобы сходить позавтракать, и, помятые, с потекшей тушью, станут смеяться над тем, как по-идиотски вели себя ночью.

Кристина договорила и с негромким щелчком положила трубку.

9

Однажды в понедельник вечером я чистила над мойкой картошку, чтобы нарезать ее тонкими ломтиками и запечь в виде открытого пирога, рецепт которого прочитала в субботней газете. Выходные выдались на редкость спокойные. В какой-то момент Киран по непонятной причине перестал со мной разговаривать и отвечать на мои вопросы, но я, против обыкновения, не особенно встревожилась и ушла в спальню читать. Наутро он был ласков и нежен, и я безразлично подумала, что совершенно не разбираюсь в перепадах его настроения.

В тот вечер я вернулась с работы усталой. Днем было необычно много встреч и деловых разговоров, вдобавок у меня разболелась спина, потому что я вечно сутулюсь за компьютером и замечаю это, только когда пора уходить и мышцы уже сводит намертво.

Я стояла перед мойкой, чувствуя, как в области крестца разливается ноющая боль, и неожиданно пришла в ярость. С какой стати я торчу тут в одиночестве и готовлю еду для другого человека? Меня одолела нестерпимая, наркоманская жажда купить замороженную пиццу и бутылку вина и не думать ни о ком, кроме себя.

С пугающим ожесточением я захотела, чтобы сегодняшний вечер был одним из тех пустых вечеров, которые я когда-то не ценила.

Самоотверженно делая то, о чем никто не просит, испытываешь какой-то особенный гнев, и пуще всего бессильный гнев вызывают домашние хлопоты. Во мне нарастало чувство, что кровь моя постепенно наполняется ядом.

С каждой срезанной полоской картофельной кожуры я проклинала и Кирана, и нашу квартиру, вполне при этом сознавая, что сама уговаривала, буквально умоляла на коленях о его милости, о том, чтобы поселиться с ним. Это я мечтала о домашнем уюте, умиротворяюще однообразном общем быте и спокойствии, которое снизойдет на меня, если ночами он будет спать подле меня.

Это я умоляла о том, чтобы торчать перед этой мойкой, умоляла об этой склизкой картофелине в моей руке.

Я услышала, как он вошел, говоря по телефону. Сбросил рюкзак, повесил пальто и прошел в спальню. Я перестала чистить картошку и напряженно прислушалась. Слов было не разобрать, но по особому тону я поняла, что он разговаривает с Фрейей.

Что это был за тон? Не то чтобы игривый. Будь он игривым, у меня хватило бы смелости взбунтоваться против их почти регулярных бесед.

Скорее, наоборот – опасливый, осторожный и сдержанный. И в то же время была в нем мягкость, с какой Киран изредка обращался ко мне, и кроткая робость, не свойственная ему, когда он говорил с галеристами, художниками, журналистами и друзьями.

Этот тон был божественен, он завораживал и причинял боль.

Сейчас, когда Киран обращался не ко мне, я могла оценить этот тон лучше, поскольку обычно наслаждалась каждой нотой, наделяла его особым значением, со страхом пыталась угадать, не сарказм ли это. Но сейчас я слышала лишь искренность и осознала вдруг, что Киран – это не только холодность и суровость. Я огорчилась, ведь это означало одно: никаких других чувств я у него просто не вызываю и холоден и суров он исключительно со мной.

Он старался поминать Фрейю не слишком часто, не подавал виду, что она по-прежнему много значит для него. Она была словно понижена до того же статуса, что и еще несколько его друзей из Дании, с которыми он общался раз в несколько месяцев. Вывести его из равновесия могли только новости о ее случайных связях. Она как бы невзначай упоминала, что переспала с кем-то из общих знакомых, или друзья Кирана со смехом рассказывали о ее очередном сомнительном похождении: то ее вышвырнули из клуба, застукав на коленях в мужском туалете, то она трахалась в парке с каким-то мужиком, а потом подтерлась и отправилась на следующее свидание.

Он изливал мне свою злость и недоумевал, почему она настолько не уважает себя, почему не может взять себя в руки. Я никогда не знала, что ответить, разрывалась между желанием присоединиться к его возмущению и ужасом от мысли, что он до сих пор к ней неравнодушен. Вдобавок меня поражало, что хотя она ведет эту грязную жизнь где-то на другом конце света, однако для него она по-прежнему вожделенна, тогда как я вот она, рядом, надежная и полезная, точно мойка.

Пока они разговаривали, я стояла замерев, и когда он тихо засмеялся над какими-то ее словами, вдавила острое лезвие ножа в подушечку большого пальца и быстро полоснула вниз. Я заливала кровью мокрый дуршлаг с очищенной картошкой, пока Киран не вышел из спальни. Я показала ему, что испортила ужин.

– Ничего страшного, – сказал он, усаживаясь с книгой. – Давай просто что-нибудь закажем.

Возмущенная, кипя от ярости, я развернулась к картошке, мечтая, чтобы он на меня разозлился.

10

Кирану не нравилось, когда я напивалась. Я всегда это знала и мирилась с этим так же, как с тем, что ему не нравятся яйца и современная художественная литература, – такой уж у него заскок. Во всяком случае, сперва это было неважно. С начала наших отношений и совместной жизни моя главная потребность состояла в стремлении угождать ему и ощущать себя любимой. Конечно, эта потребность была не единственной, но затмевала все остальные, так что когда я хотела выпить, а Киран нет, я вытесняла свое желание без особого труда и без особого разочарования.

Однажды ноябрьским вечером мы покупали продукты в «Лидле» возле нашего дома. Он не любил ходить со мной за продуктами, а когда все-таки выбирался, то лишь раздражал меня – человек, равнодушный к еде, не поможет выбрать лучший из нескольких видов латука, – но я все равно настаивала, чтобы он меня сопровождал.

– Иначе мне будет скучно, – говорила я, подразумевая: «Я хочу, чтобы тебе тоже было скучно».

Я не понимала, с какой стати ему все должно сходить с рук.

(Мне следует помнить, постоянно помнить, что он никогда, никогда, никогда ничего этого не хотел – это я его умоляла.)

Когда мы проходили по винному отделу, я отмечала в списке уже выбранные продукты на неделю и вдруг почувствовала непреодолимое желание выпить.

– Хочу взять вина к ужину, – сказала я. – Не хочешь пива или чего-нибудь еще?

Я не смотрела на него, изучала полки, чтобы он не смог взглядом заставить меня замолчать.

Для меня это было внове.

Я хотела, чтобы он объяснил мне свои мотивы.

– Нет, – сказал он удивленно и встревоженно, ведь предполагалось, что интерес к вину я проявляю лишь накануне выходных. – Сегодня среда, не нужно вино.

– Почему? – спросила я, продолжая стоять к нему спиной и ведя пальцем по этикеткам риохи.

– Потому что… это вредно, – сказал он; для него такое тоже было внове.

В каком-то смысле это была моя победа.

Раньше ему не приходилось объяснять, почему ему что-то не нравится, но теперь он был вынужден назвать конкретную причину, которую можно было обсудить и опровергнуть.

Я с невинным видом повернулась к нему:

– Но ты же не против, что я курю.

Киран курил. Киран был, как выразилась бы моя мать, «настоящим курильщиком», то есть не мог и дня протянуть без сигареты и нервничал в самолете.

Я же дымила по пьяни, но в остальное время к сигаретам не прикасалась. Курение, как и алкоголь, было для меня вечерним излишеством, способом отодвинуть неприятные мысли и дневные заботы.

– Почему тебя беспокоит, что я выпиваю, но не беспокоит мое курение? – упрямо продолжала я, наслаждаясь его замешательством.

– Это… да, курить вредно, но алкоголь портит жизнь, мешает нормально работать.

– У меня не будет похмелья ни от полбутылки вина, ни даже от целой бутылки, – возразила я. – Все нормально. А кроме того, ты же знаешь, у меня работа непыльная.

– Делай что хочешь, – раздраженно буркнул он и зашагал к кассам.

Я поняла, что кое-что у него отвоевала, хоть расплачиваться за победу и придется игрой в молчанку.

Дома, принявшись за готовку, я налила себе бокал и медленно, с наслаждением выпила. Киран меня игнорировал.

После ужина я продолжала пить за чтением, а когда пришла пора спать, сполоснула пустую бутылку и поставила ее в мусорное ведро. Киран наблюдал за мной с дивана.

Я думала, что этот случай ослабит его позиции, ведь он лицемерно осуждал мое пристрастие к алкоголю, а сам круглыми сутками курил, но Киран лишь укрепился в своих убеждениях и решил посильнее надавить на меня – под благовидным предлогом заботы о моем здоровье.

Он принялся слать мне по электронке какие-то исследования о развитии цирроза у молодых работающих женщин, таблицы с количеством калорий в алкогольных напитках. Когда я разглядывала в зеркале морщинки у глаз, он наклонялся через мое плечо, объяснял, что алкоголь преждевременно меня состарит, и тут же звонко целовал в макушку.

Вскоре это коснулось и других сторон нашей жизни. По утрам он распекал меня, если я собиралась поехать на работу на автобусе, вместо того чтобы пойти пешком. Если я жаловалась, что какая-то вещь перестала на меня налезать, или погружалась в депрессию, вызванную недовольством своим телом, он терпеливо объяснял, что я точно похудею, если стану вегетарианкой, как Фрейя.

Как-то раз он отправился к стоматологу, а вернувшись, принялся расхваливать преимущества зубной нити.

– Не хочу, – говорила я по утрам, когда он заставлял меня воспользоваться зубной нитью, выворачивалась из его рук и бросалась к двери, чтобы уйти на работу, пока он не обулся и не догнал меня.

– Да мне ПЛЕВАТЬ, делаешь ты это или нет! – как-то раз заорал он. – Я просто пытаюсь вбить в твою упрямую башку, что в один прекрасный день у тебя выпадут все зубы, и виновата в этом будешь ты сама!

Одним холодным воскресным утром мы собирались в центр, чтобы погулять, пообедать и сходить в кино. Мы стояли бок о бок – он брился, а я чистила зубы. Оба пребывали в хорошем настроении, Киран подмигивал мне, когда мы встречались взглядами в зеркале.

Я сплюнула в раковину и хотела смыть пену, но он схватил меня за запястье и задержал мою руку на кране:

– Видишь это?

– Ч-что? – встревоженно вскрикнула я.

Он уставился на мой плевок, потом растер его пальцем и размешал. Показалась тонкая ярко-алая прожилка.

– Это кровь, – сказал он. – Кровь означает болезнь. Вот что бывает, когда не пользуешься нитью. Видишь теперь? – И он мягко положил ладонь мне на затылок и надавил, медленно опустив мою голову к самому плевку, чтобы я получше разглядела; плевок был в дюйме от моего носа, к горлу подкатила тошнота.

Видишь?

11

С тех пор я стала чаще пить при нем: почти каждый вечер – пара бутылок пива перед ужином, в конце недели – вино.

Я практически не напивалась, и это тоже было частью игры. Если бы меня развезло, когда он сидел рядом трезвый, я бы проиграла. Его молчаливое недовольство стало бы обоснованным. Но пока я пила не пьянея, для его едва скрываемого отвращения не было оснований.

Некоторые мои недостатки он критиковал справедливо. Я избегала любой физической нагрузки, оставаясь упрямой рохлей, как и во времена школьной физкультуры. Если Киран, всюду добиравшийся на велосипеде и способный пробежать много миль, принимался меня поучать, я опускала глаза и бубнила: «Знаю, знаю».

Другое дело – выпивка. Разозлившись на меня за то, что я отказываюсь от трезвой жизни, он бы выглядел нелепо, ведь я-то вела себя до смешного сдержанно. Приготовив для него изысканный и питательный ужин, я чинно шуршала газетами с бокалом вполне приличного вина в руке, и предосудительным или бесстыжим были разве что мой алкогольный румянец и легкое сексуальное возбуждение, спровоцированное его злостью.

Наконец однажды вечером, вернувшись домой, я, к тайному своему восторгу, застукала Кирана выливающим вино из бутылок в мойку.

Когда я осведомилась, что это он такое вытворяет, оказалось, что он желает установить новые правила.

Он объявил, что нам надо меньше курить – во-первых, из соображений здоровья, а во-вторых, потому что квартира провоняла табаком. А поскольку я курю, только когда пью, нам просто нужно взять за правило, что курить – а значит, и выпивать – разрешается только раз в неделю.

Всего один раз, и я могу выбрать когда.

– А как насчет тебя? – спросила я.

– Да, меня это тоже касается, – ответил он, и я чуть не рассмеялась при мысли, что он не щадит даже себя.

– Ладно, – сказала я. – Здорово придумано, малыш.

Я поцеловала его в мягкую небритую щеку и потерлась об нее носом.

Обычно я приходила с работы на пару часов раньше Кирана и бысто поняла, что можно выпивать до его прихода.

В те вечера, когда пить разрешалось, я могла бы покупать две бутылки вина, к половине шестого выпивать первую бутылку, выбрасывать ее и ждать его возвращения будто бы с первым налитым бокалом и зажженной сигаретой.

В доказательство, что правила не нарушены, рядом со мной будет стоять почти полная бутылка. Скрыть же опьянение от такого дилетанта, как Киран, проще простого.

Так я и поступила. Иногда, если я опаздывала, приходилось туго. Помню, как-то раз я, косясь на часы, одним махом прикончила бутылку розового просекко и буквально в самую последнюю минуту успела сбегать к мусорным бакам.

Зато ночью, когда он допивал пиво, а я – вторую бутылку вина и мы, посмотрев кино или сериал, ложились спать, мои предосторожности вознаграждались. Я закрывала глаза, и меня окутывало блаженное головокружение – от тихого, тайного опьянения, от безнаказанности и двуличия.

Вдобавок были ведь еще и воскресные вечера. Я начала сочинять себе социальную жизнь.

Когда я говорила: «Кристина сегодня зовет на кофе» или «Лиза прилетела из Берлина, мы сходим в кино и поужинаем», он едва отрывал взгляд от своей писанины, рисунков или таблиц.

У меня возникло неприятное подозрение, что, вопреки тому, что я себе навоображала, он никогда не возражал против моих встреч с друзьями. Ему было просто плевать. Это я сама перестала с ними встречаться.

Я собиралась, наряжалась в воздушное платье, мягкий кардиган, ботиночки и шляпку, подчеркивала губы красной помадой. Нанеся идеальный макияж, хотя уже давно почти не красилась, я пешком отправлялась в маленькое бистро под названием Chez Max[9] у подножия Дублинского замка.

Мы с Лизой часто бывали там, когда она жила в Дублине, – пили домашнее красное, съедали на двоих порцию лукового супа и картошки фри и выкуривали слишком много сигарет.

Разложив перед собой на столе две толстые от приложений газеты, купленные по пути, я устраивалась поближе к уличному обогревателю, снимала пальто и клала рядом с газетами сигареты. Я кивала официантам, которые давно выучили, что я заказываю, и просиживала там весь вечер, медленно попивая вино, куря и читая.

Ко мне относились как к знаменитости, потому что я была постоянной посетительницей, приходила одна и с очевидностью старалась выглядеть красоткой. Я не знала, восхищались они мной или же жалели, мне было все равно. Эти часы стали моим любимым временем.

Почему я на самом деле не встречалась с подругами, с которыми якобы собиралась встретиться? В этом не было ничего невозможного, они никуда не делись и с радостью согласились бы провести вечер вместе.

Не то чтобы я не хотела их видеть. Просто мне нравилось врать о том, куда я иду. Мне нравилось, что он обо мне кое-чего не знает.

12

Постепенно секс с Кираном перестал меня возбуждать.

Его тело по-прежнему было великолепно и безупречно прекрасно, и я по-прежнему могла исследовать его часами. Меня восхищали непринужденная грация Кирана, его ослепительная внешность кинозвезды. И да, я по-прежнему забывала обо всем в моменты, когда он во сне или полудреме позволял мне зарыться лицом в волшебно мягкий пушок на его длинных сильных бедрах. Он был тем же на ощупь и на вкус, пах так же хорошо.

Но в нем проявилось что-то ненастоящее, почти кукольное. Я перестала ощущать его прикосновения. Его ласки, когда-то превращавшие меня в дрожащую от желания струну, теперь оставляли почти равнодушной. Я отчетливо помнила, что раньше сходила с ума от возбуждения, когда его длинные красивые пальцы скользили вокруг моих сосков, но теперь, как ни странно, почти совсем ничего не чувствовала.

Я так давно заучила движения, что мне удавалось изображать страсть, но меня изумляло, что когда я вздрагиваю и ловлю ртом воздух, он не отличает мой фальшивый оргазм от настоящего. Все это время я могла притворяться, и он бы даже не заметил, думала я. Мои одиночество и непонятость одновременно наполняли меня гордостью и пугали.

Я намокала, только когда делала ему минет и клала его ладони себе на затылок, побуждая его меня использовать. Глядя на него снизу, мне удавалось отчасти разбудить в себе прежние ощущения – сила мужской властности, старый добрый ракурс.

Порой он бывал немного груб, но я понимала, что он делает это исключительно по своей доброте, потому что знает, что мне нравится грубость.

Однажды, давно, я сказала ему, что люблю, когда мужчины обращаются со мной пожестче, но не осмелилась описать, что конкретно мне нравится и почему меня это заводит. Единственный раз это услышав, он решил, что знает обо мне все, а мне было слишком неловко возвращаться к этой теме. Было слишком неловко сказать: нет, этого мало.

Сказать: я вижу, что ты стараешься, но когда ты составляешь план обнять меня определенным способом, принимаешь решение и делаешь то, что мне, по твоему мнению, нужно, – это даже хуже, чем ничего.

Я хочу, чтобы ты сам этого хотел. Это единственный способ. Я хочу, чтобы ты действовал спонтанно и естественно, словно прихлопываешь муху, чтобы это было заложено в твоей физиологии.

Иногда я думала: ты ненавидишь меня, когда видишь, как я напиваюсь, плачу или режу себя, но ты ненавидишь меня не так, как надо.

Твое отвращение одомашнено. Я боюсь, что это отвращение среднестатистического мужа, а не неотразимое сексуальное отвращение, с которым ты смотрел на меня до того, как я тебя завоевала.

2019, Афины

Пожалуй, больше всего я боюсь лишиться секса. Секс так прекрасен, потому что является одним из немногих во взрослой жизни занятий, которые позволяют полностью забыться. В нем есть чистая сингулярность, не оставляющая места для обычных мыслей. Таково все, что я больше всего люблю, – секс, влюбленность, алкоголь.

Я знаю, что с моими желаниями должны считаться. Сексуальные потребности не менее важны для меня, чем то, что вы думаете обо мне, чем для вас ваши мысли обо мне, но то, что меня заводит, что вызывает у меня почти мужскую похоть, что делает меня ненасытной и напористой – все это связано с действиями, которые совершают со мной. Это всегда то, что совершают со мной. Сама я совершаю что-то очень редко.

В юности я считала себя уродиной и думала, что мужчинам нравится иметь мое тело, но смотреть на него им не нравится. И это свое убеждение я переносила в реальность, не позволяя им на меня смотреть. Я занималась любовью в темноте, а потом неуклюже, по-детски прикрывалась, поэтому они действительно никогда на меня не смотрели.

Однажды, когда мне было семнадцать, я поделилась этой теорией с парнем по имени Лука. Он был старше меня, лет двадцати пяти, и мы в одной компании оттягивались в Берлине. Я знала его хуже, чем остальных, меня влекли его заносчивая усмешка и манера пренебрежительно отмахиваться от всего, что ему не по вкусу, будь то книга, человек или еда. Мы были пьяны, сидели на бордюре в Кройцберге после закрытия бара, и я в глупом порыве откровенности выложила ему свои чувства. Он вроде бы отнесся к этому с пониманием, отвечал что-то нежное и успокаивающее.

Потом, когда нас всех выгнали из другого клуба и наша подруга Софи рассказывала, какой подтянутой и сильной стала благодаря йоге, Лука повернулся ко мне и сказал: «Может, тебе тоже стоит заняться йогой?» – и ухмыльнулся. Его беспечная жестокость настолько меня ошеломила, что я заплакала, уткнувшись в бумажный стаканчик с водкой.

Пошатываясь, я отошла от нашей компании и гуляла одна, пока не набрела на клочок травы, на которую повалилась, упиваясь своим нелепым горем. Потрепанная старуха, одетая в несколько курток, несмотря на то что стояла теплая июльская ночь, села рядом и предложила мне угоститься из ее бутылки. «Из-за мужика?» – спросила она, и я кивнула, хотя она наверняка имела в виду совсем другое. Разумеется, на следующую ночь мы с Лукой переспали.

Такие ошибки я совершала постоянно, вечно искала поддержки у самых неподходящих людей. Наверное, так я хотела увериться в своих страхах, а не развеять их. Лука и прочие с готовностью подтверждали, что я – вещь, сотворенная для низменных удовольствий, а не для того, чтобы радовать красотой и чистотой. Поэтому моей опорой и сутью стал секс. Любовь к сексу компенсировала мою некрасивость, я научилась получать от него наслаждение, обрела веру в то, что благодаря сексу мое жизненное плавание будет безопасным и приятным.

Иногда эта способность внезапно меня покидала. Например, при любых неприятностях я очень быстро набирала вес, вся одежда становилась мне мала, и я ходила растолстевшая и перепуганная. Нередко я страдала от необъяснимых вспышек аллергии, во время которых кожа вокруг глаз и рта покрывалась странными и мерзкими волдырями. В такие дни я выглядела больной и потасканной, на двадцать лет старше своего возраста. Все мои надежные трюки переставали срабатывать, прогулки по Дублину превращались в сущий ад. Мужчины оценивали взглядом мою фигуру, но тут же шарахались при виде лица. Меня это настолько задевало, что я впадала в депрессию и могла днями не вылезать из кровати, пока ко мне не возвращалась относительная привлекательность.

Я не знаю, кто я без секса. Я не знаю других способов добиться равновесия и радости. Все, что мне их приносит, почему-то завязано на сексе. Все песни, которые я слушаю, напоминают мне о мужчинах, которыми я была одержима. В фильмах, что трогают мое сердце, непременно прекрасные глаза во весь экран, невероятные отношения, страсть, длящаяся вечность, без конца и без края, – потому что ее всегда можно отмотать назад.

Но в первую очередь чувство, что одолевает меня, когда я гуляю по чужому городу, когда вылезаю из аэробуса в коротком платье и солнечных очках, это предвкушение приключения, переполняющее меня; я ощущаю взгляды людей, полные восхищения или любопытства, они словно создают меня заново; случайные беседы заставляют поверить, что я могу быть кем угодно, что могу начать новую историю, что я могу жить тысячью жизней.

13

Однажды в детстве, когда мне было лет восемь-девять, я, сонная, спустилась ночью на кухню, чтобы попить воды. Когда я открыла дверь, слабый свет из коридора упал на подругу моего отца, уснувшую за столом с сигаретой в руке. Из-под распахнувшегося халата виднелись маленькие обвислые груди, и я испугалась.

Позже я вспоминала о ней в странные периоды своей жизни; у меня около дюжины подобных детских воспоминаний о партнерах моих родителей, моменты, застрявшие в моей памяти, потому что я была слишком мала, чтобы их понять и осмыслить (француз-кондитер, который вышел из туалета с вывалившимся из семейных трусов членом и, улыбаясь, прошептал что-то, чего я не запомнила).

Папина подруга не была ни уродиной, ни старухой, меня напугало вовсе не ее дряблое тело. Во время бодрствования она была привлекательна, стройна и энергична, и та ночь запомнилась мне только по одной причине: позже я поняла, что женская нагота не всегда эротична или хотя бы эстетична. Иногда она жалкая.

14

Однажды вечером, перед Рождеством, Киран забыл ноутбук на работе и попросил отправить пару писем с моего. Потом я сообразила, что он не вышел из почты, и вспомнила, как когда-то давным-давно стояла в его кухне на рассвете, читая бесконечное письмо от Фрейи, полное отчаяния и обожания.

Меня замутило от обрушившейся на меня власти и открывшихся возможностей. Время не поджимало. Я могла прочитать абсолютно все, что он когда-либо говорил обо мне, и все, что он говорил ей. Я могла наконец узнать, как прошло их рождественское воссоединение и последующий разрыв, о чем он думал, когда вернулся ко мне, и действительно ли этого хотел.

Следующие несколько дней я штудировала их переписку каждую свободную минуту на работе. Тошнота нарастала. Меня раздувало от мелких подробностей его жизни. Я наелась им до отвала, словно разбухшее от крови насекомое.

Но в их письмах не было ничего, вообще ничего, о чем бы я не знала раньше.

На этот раз мое вторжение в их личное пространство было еще более мерзким из-за его полной обыденности. Тогда я хотя бы нашла законный повод для возмущения. Сейчас же мне было скучно. Встречались, разумеется, и жестокие моменты, смириться с которыми было непросто: ее назойливые нападки на меня и мою внешность, его бесконечные лихорадочные заверения, что со мной у него временная интрижка, ничего серьезного, не то что с ней.

«Ну и что?» – думала я и прокручивала дальше.

Мне требовалось что-то посерьезней, чтобы мне причинили больше боли. Я хотела узнать, что они продолжают спать друг с другом за моей спиной, планируют убежать вместе, мечтают меня убить.

Я хотела увидеть перечень всех моих телесных недостатков, всех причин, по которым они считают меня жалкой и смешной.

Но все, что я читала, было заурядным и разочаровывающим. Просто парочка запутавшихся идиотов, без конца в чем-то убеждающих и разубеждающих друг друга. Никакие они не несчастные влюбленные, а просто неуверенные в себе люди, неспособные окончательно расстаться, потому что не умеют жить без зависимости.

Я от столького отказалась ради роли в этой мелодраме, а теперь вдруг обнаружила, что сценарий убог, а у меня дрянная роль.

Я продолжала читать, искала какое-то оправдание тому, что роюсь в его переписке, пока не углубилась в прошлое – за годы до нашего знакомства. Киран отправил Фрейе их совместную фотографию, которую снял в постели: он стоял над ней на коленях и держал член над ее пухлой выбритой вагиной. Я смотрела, завороженная ужасом, а потом быстро вышла из его почты и удалила его аккаунт из компьютера.

Ночью мне приснилось, что я – это он и трахаю Фрейю. Мне и раньше снилось, что я сплю с ней или смотрю, как с ней спит он, но в том сне я была им, полна им, наполнена им до краев и терлась об нее своим твердым багровым членом.

С тех пор я перестала ревновать к Фрейе. Когда он говорил с ней по телефону или я заходила на ее страницу, ревность начинала шевелиться где-то в глубине души, но только рефлекторно. Она больше не составляла часть моего «я». Меня как будто много лет били ремнем, и вдруг моя чувствительная плоть заменилась на что-то иное, безжизненное. Боль никуда не ушла, но ощущала ее уже не я, а статуя.

Январь 2014

1

Раз в году, после Рождества, Киран навещал своего отца Питера, который жил в окрестностях гор Уиклоу.

Он бросил свою маленькую семью в Дании, когда Кирану было семь лет. После этого, всклокоченный, помятый, желчный и пьяный, каждые несколько лет объявлялся в Копенгагене и водил сына поужинать.

Чем старше становился Киран, тем сильнее ненавидел их редкие, пустые встречи и самого Питера. Тот, возможно, чувствовал растущую враждебность красивого дерганого подростка, сидящего напротив, и, в свою очередь, ерничал и грубил.

В январе две тысячи четырнадцатого года я отправилась к Питеру вместе с Кираном, уехав из Уотерфорда, где провела Рождество. Мы добирались до его малопригодного для жилья арендованного коттеджа, промозглого, замызганного и обветшалого, на поезде, автобусе и такси. К тому времени отец Кирана прожил там несколько лет, и грязь этого места въелась в его быт. Он держал в чистоте кофейник, плиту и стол, за которым писал в газеты бесконечные, ни разу не опубликованные письма о безобразном качестве местных дорог и услуг. На все остальное он махнул рукой.

Надо было видеть, как старик воевал с Кираном. Его лицо все еще было красиво, но казалось словно обваренным, кожа мраморная, в фиолетовых прожилках. Создалось впечатление, будто он весь год копил энергию и силы в своей тесной берлоге, чтобы уничтожить сына, и теперь с маниакальностью чокнутого стендап-комика передразнивал каждое его движение. Он так долго пародировал жеманно курящего Кирана, что на висках от напряжения вздувались вены, а по щекам расползались багровые пятна.

Он угостил нас ужином – картофельным пюре и котлетами по-киевски из супермаркета, – и мы поели перед камином, держа тарелки на коленях. Киран пересказывал какой-то банальный случай на работе о том, как в галерее кончилось вино и вместо него из подсобки вынесли старые банки дешевого сидра «Друид»; он увлекся рассказом и, как всегда в моменты оживления, слегка манерно крутил ладонями. Питер поставил свою тарелку на грязный пол, подался вперед в своем кресле, стоявшем вплотную к огню, завращал ладонями, пригнул голову к коленям, гротескно вывалил язык – а потом резко выпрямился, поймал мой взгляд и расхохотался.

Но Киран не дал слабины, продолжал себе улыбаться и возить вилкой по пюре. Так уж у них повелось: отец изливал на него весь свой яд и бешенство, а Киран не реагировал, не повышал голос, не хлопал за собой дверью. Он терпел и наказывал этим своим терпением Питера. Он был настолько сверхчеловечески невозмутим, что его отец никогда не получал удовлетворения. Эти два взрослых человека не умели общаться друг с другом иначе.

На первый взгляд они не были похожи. У Кирана вызывали отвращение пахнущая плесенью старая одежда Питера, его развалившиеся ботинки, привычка питаться консервами и готовой едой из контейнеров, вызывающе, бесстыдно валяющиеся по всему дому пустые бутылки. Но в тот вечер, когда они мерились упрямством в отблесках камина, меня поразило, насколько схоже выражение их лиц.

После десятилетий взаимных обид и недосказанности на лицах этих двоих застыли одинаковые язвительные гримасы. Они ни за что не признались бы, что любят друг друга, такого не было ни разу, но не могли и открыто признаться в своей ненависти. Если когда-то Киран и мог заявить: «Я ненавижу тебя за то, что ты бросил меня одного, когда я был ребенком», то это время давно прошло.

И если Питер когда-то хотел посмотреть своему мальчику в глаза, попросить прощения и сказать, что в те годы он был молод, напуган и мало что понимал; если он хотел взять за руку Кирана, методично выдергивавшего нитки из рукава во время встреч с отцом, и сказать: «Бросив тебя, я не стал счастливым. После своего бегства я не знал радости. Мне жаль, что я не сумел о тебе позаботиться, жаль, что так этому и не научился»; если он хотел обхватить Кирана, прижать к себе и сказать: «Я всегда буду твоим отцом. Я не только зачал тебя, с твоим рождением в моем сердце появился уголок, который всегда будет принадлежать тебе», – если он и хотел чего-то в этом духе, то опоздал.

Когда мой папа был маленьким, у его школьного товарища умер отец, и папа вбил себе в голову, что то же самое скоро случится и с его собственным отцом. Вечером он уселся на дороге к их дому в новом поселке для богатеющих синих воротничков и стал ждать с работы отца. Он впивался зубами в свои маленькие кулачки, теребил рукав колючего школьного свитера и отчаянно молился, чтобы папа поскорей появился из-за поворота, улыбнулся своей широкой заразительной улыбкой, подхватил его на руки и понес домой.

Примерно в том же возрасте я пела в церковном хоре, радовалась, когда мне доставались сольные партии, и благочестиво закрывала глаза во время любимых гимнов – тогда я еще не потеряла веру. Однажды вечером на мессу должен был прийти мой папа; мне дали целый куплет, но служба шла своим чередом, а папа все не появлялся. Я постепенно впадала в панику и вскоре беззвучно расплакалась прямо на хорах, держа глаза широко раскрытыми, чтобы прихожане ничего не заметили. Пока я пела соло, по щекам у меня текли слезы, а когда месса кончилась, я согнулась пополам, вдавила кулаки в глазницы и зарыдала взахлеб в полнейшей уверенности, что папа умер.

И тут ко мне подскочил папа – оказывается, все это время он стоял в заднем ряду, поскольку опоздал из-за пробок, – схватил меня в охапку и тысячу раз повторил, что все время был тут, я его просто не заметила.

По сравнению с Кираном мне крупно повезло: я боюсь лишиться отцовской любви, а он страдает от полного ее отсутствия.

2

Приближался ежегодный мартовский корпоратив, и я мечтала как следует набраться. В последнее время я пила умеренно, не давая Кирану повода для чего-то большего, чем раздраженные взгляды.

Я долго была хорошей. Теперь же чувство, регулярно возникавшее у меня до нашего знакомства, – неуемная, стремительно растущая потребность в грязном ночном загуле – вернулось. Похоже, все это время оно крепло у меня внутри.

За несколько дней до корпоратива я купила серое платье в облипку с узлом на животе и вырезами, подчеркивавшими изгибы талии, а еще новую косметику, с которой экспериментировала вечерами до прихода Кирана. Я стала меньше есть, чтобы чувствовать себя легкой и энергичной.

После работы наш коллектив из сорока человек собрался в большом безликом клубе на Харкорт-стрит. Я накрасилась и переоделась в туалете еще с несколькими молодыми женщинами, и все они то ли восхищенно, то ли насмешливо ахнули, уставившись на мой прикид. Я и впрямь вырядилась. В таком виде я когда-то ходила на вечеринки, где выступали знаменитые диджеи, и на концерты к парням, с которыми надеялась переспать, – полная грудь, сексуально выпирающая из платья, высокие каблуки, эффектный, агрессивный макияж. Я купалась во внимании, надеялась, что они мне завидуют, и наслаждалась мимолетным чувством превосходства.

В клубе я опрокидывала в себя один запотевший бокал пино гриджо за другим и беззаботно перемещалась от компании к компании, чтобы взять очередной бокал. Я болтала с почти незнакомыми коллегами, удивляя всех, включая себя, остроумием, обаянием и наблюдательностью. Ничто не раскрепощает лучше, чем алкоголь.

Часам к десяти, когда начальство разъехалось, я уже вошла в стадию острого голода, острой потребности. Сердце стучало быстро и радостно, слова лились легкомысленным потоком. Я беспрестанно курила, переключилась на крепкие напитки – я пребывала в состоянии, когда хочется испачкаться, заглотить порошка, обжигающего горло, как хлор, когда вся превращаешься в желание.

Когда я танцевала, айтишник, с которым я до того момента и словом не перемолвилась, подошел ко мне сзади и положил ладони на мои голые бока. Я вздрогнула, повернулась к нему и со смехом стряхнула его руки. Это был розовый потный коротышка лет на двадцать старше меня, с блестящими от геля волосами.

– Разве у тебя нет парня? – спросил он.

– Есть, – растерянно ответила я.

Он наклонился и шепнул мне на ухо:

– Тогда какого хера он выпустил тебя в таком виде? – Проведя своей мерзкой лапой по моей заднице, он грубо сжал ее и быстро отошел. Я не успела ни завизжать, ни оттолкнуть его.

Вскоре я ушла, и хотя до Рэтмайнс-роуд было всего пятнадцать минут, из-за туфель на каблуках я добиралась гораздо дольше. В голове вертелись слова: «Какого хера он выпустил тебя в таком виде? Какого хера он выпустил тебя в таком виде? Какого хера он выпустил тебя в таком виде?» Я безуспешно пыталась осмыслить их, разобраться, почему они меня так потрясли.

Вернулась я намного позже, чем обещала, но Киран еще не ложился. Наверное, я вела себя странно, потому что он разорался, устроил допрос и обвинил меня в том, что я была с другим мужчиной. Раньше такого не случалось.

Я засмеялась, а Киран схватил меня за запястье и грохнул моей рукой о кухонный стол. «Давай, сломай мне руку, – подумала я. – Сделай что-нибудь. Какого хера ты выпустил меня в таком виде?»

Но он уже успокоился, вспомнил, что больше всего боли мне причиняет его молчание, и скрылся в спальне. Я заперлась в ванной, задрала свое сексуальное новое платье и начала быстро, испытывая стыд, мастурбировать, думая об уроде, который облапал меня, который заявил, что я – собственность Кирана. Перед оргазмом я вспомнила, что Киран обвинил меня в измене.

В тот раз я впервые с нашего знакомства представила себя с кем-то, кроме него. Я резко вдохнула и ухватилась за раковину.

2019, Афины

Когда-то я больше всего на свете боялась, что любимый уйдет от меня к другой женщине или даже подумает, что у нее фигура лучше, чем у меня. Иногда невыносимо было даже смотреть с Кираном кино: я не могла расслабиться все два часа, пока он смотрел на женщин привлекательнее меня. Я медленно и глубоко впивалась ногтями себе в бедра, лежа под одеялом, зарекалась впредь есть сахар, хлеб и любую другую калорийную еду, давала себе слово просыпаться в пять утра и приседать, пока не начну задыхаться.

Наверное, я так легко отдавалась мужчинам, чтобы преодолеть эту боль и перебороть себя. Какая разница, кто и что со мной делает, если я самую сильную боль причиняю себе сама. Не все ли равно, что человек безразличен ко мне, если я сама себе безразлична?

Мне неприятно писать об этом, зная, что люди, прочитав, лишь раздраженно усмехнутся моему пошлому самоуничижению.

И те, кто сам пережил предательство, и те, кто не может помыслить о неверности, и те, кто – как некоторые мои друзья – считает неверность преступлением, увидят лишь жалкое эгоистичное оправдание моих измен.

Кому-то из вас, просвещенные читатели, станет неловко за мое самоуничижение. Вы скажете, что я сама в ответе за свои решения и не должна рассматривать их сквозь призму своей зависимости от мужчин и их одобрения. Вы полагаете, что я имею полное право на сексуальную жажду и должна ее принять, что я должна освободиться от оков моногамии, от властных бойфрендов и их отеческого доминирования, что я должна удовлетворять свою несдержанную сексуальность и наслаждаться ею без стыда.

Но одно другому не мешает.

Да, я действительно люблю заниматься сексом, люблю не только сам секс, но и его многообразие. Я люблю секс с теми, кого близко знаю много лет, я умею заставить человека раскрыться, но не меньше люблю и секс с незнакомцами за одну лишь их новизну. Расставаясь с ними, я жалею, что не могу остаться и переспать с ними еще сотню раз, чтобы вычерпать всю их незнакомость, но в то же время понимаю, что именно невозможность этого сделала наш секс таким особенным.

В подобные моменты я словно заживо сдираю с себя кожу, возвращаюсь к смыслу своей жизни – простому слиянию с другим человеком, без тревоги за то, что с нами будет завтра, близости без страха.

Но верно и то, что, несмотря на мое зачастую поистине бесстыдное наслаждение сексуальной жадностью, иногда причиной моих неразборчивых связей была ненависть к себе. Внезапная острая потребность в подтверждении своей привлекательности, потому что я тоскую по определенному мужчине и хочу отомстить ему и себе за то, что его потеряла, за то, что бросила хорошего парня, которого, как мне казалось, я не заслуживала.

Знаю, это все такая скука. Сейчас постоянно обсуждают женское сексуальное желание, и все согласны, что это хорошо, что это шаг вперед. Но меня изумляет, что критиков выводит из себя малейший намек на то, что женское желание по-прежнему в немалой степени формируется мужчинами.

Но у нас должны быть собственные желания, не определяемые мужчинами!

Конечно, должны. Но я такое могу лишь попытаться представить, я была бы рада этим желаниям. Я хотела бы хоть раз в жизни испытать сексуальное желание, точно зная, что оно целиком и полностью мое и никак не связано ни с мужчинами, ни с моим прошлым опытом с ними, ни с их словами обо мне и моем теле, ни с мыслями, которые они незаметно для меня мне внушили.

Это не значит, что я во всем виню только мужчин или оправдываю себя. Почему я должна считать их плохими, а себя хорошей, почему я должна просто фиксировать эту реальность? Власть, которой обладают надо мной мужчины, – это данность, а не причина для ненависти к ним. Да и кто я такая, чтобы их ненавидеть? Разве я, в сегодняшней жизни, не могла выработать к мужчинам иммунитет – с помощью силы воли, образования и гордости, разве не могла найти другую великую любовь, кроме любви к ним?

Конечно, могла, но я не сделала этого, и вся моя история – об этой неудаче.

3

В апреле Киран улетел в Копенгаген навестить мать. Я наконец-то осталась в квартире одна и пустилась во все тяжкие: смешивала текилу с газировкой и лаймом, пила и курила, валяясь на диване, с шести до полуночи.

Одной рукой я лихорадочно листала женские глянцевые журналы, другой открывала, прокручивала и обновляла страницы в интернете. Я ни разу не легла спать трезвой.

Моя душа трепыхалась, билась, не знала покоя. В его отсутствие я поняла, что привыкла глушить беспокойство тем, что делает Киран – трахает меня, игнорирует, высмеивает. Наши ссоры были ужасны, но его отсутствие… оно просто было. Огромная пустота в моем сердце, заполненная моей безмерной ненасытностью.

По счастливой случайности я выбрала холодного человека, без памяти влюбленного в другую женщину.

Возможно, я и выбрала-то его именно из-за того, что он так сопротивлялся моей любви.

Но в любом случае ничего бы не изменилось.

Что бы он мне ни предложил, этого было бы недостаточно.

Я выбрала человека, равнодушного от природы, и задалась целью влюбить его в себя.

Задача выглядела невыполнимой, но в конце концов я добилась своего.

Я поняла это после его отъезда. Он позвонил и сказал, что соскучился.

– Хочу к тебе в кроватку, – сказал он, и в его голосе слышались улыбка и поразительная искренняя нежность.

Как я это сделала, как сломила мужчину, казавшегося непоколебимым и идеальным, словно статуя? Меня восхищала собственная власть.

Говорят, что любить – значит быть самой собой, быть сильной и независимой.

Говорят, что безропотность и покорность отталкивают мужчин, а уверенность привлекает. Но я добилась его силой своей слабости.

Он не любил меня – не мог, ибо какую меня ему было любить? какую меня он знал? – но он привязался ко мне, он стал зависим от меня.

Я тщательно, словно ученый, создающий условия для лабораторного эксперимента, взрастила обстоятельства, позволившие пробудить в нем подобие любви.

Я преодолела его сдержанность, подавила его сопротивление, достигла цели.

Май 2014

1

Сначала я описывала свое недовольство только самой себе. Осторожно признавалась своему дневнику, что жить с таким негативным и холодным человеком, как Киран, тяжело.

Потом, раз в несколько недель, мое внимание стали притягивать случайные мужчины, и я все сильнее ощущала, как во мне нарастает, выплескивается через край сексуальность. Я давно не чувствовала себя такой смелой, и мне вспомнилось, до чего я любила бесстыдную публичность таких моментов.

В трамвае, держась за поручень, я заметила на себе взгляд привлекательного, богатого с виду мужчины в оливковом пальто. Я смело посмотрела на него в ответ, и всю поездку мы переглядывались.

Даже не глядя на него, я красовалась перед ним, надувала губы, облизывала их. По телу разлился жар, между ног стало горячо от возбуждения.

Такие случаи я записывала, поначалу робко, а потом все более откровенно – о том, что хотела бы, чтобы со мной сделали эти мужчины. Дневник превратился в клапан. Вернувшись с работы, я, как обычно, готовила нам еду и спрашивала Кирана, как прошел день, но сама ждала, когда останусь наедине со своими мыслями. Я спрашивала себя, замечает ли он, что я больше не осаждаю его, если он игнорирует меня, не обижаюсь на его ехидство, что больше не рыдаю, не паникую, не запираюсь в ванной.

Мы все реже спали друг с другом, но постепенное угасание страсти в долгих отношениях – это же вполне естественно, и Киран лишь изредка ворчал по этому поводу. Он как будто не замечал вызревающих во мне перемен.

Я продолжала верить, что люблю его. Эта любовь казалась мне такой настоящей. Я беспрерывно писала о ней в дневнике и винила во всех наших проблемах только себя, свою распутность, свою ненасытность. Я люблю его, писала я, но он не удовлетворяет меня в постели. Я люблю его, писала я, просто у нас разные сексуальные предпочтения. Мне нужно пробовать новое. Мне нужно экспериментировать – но это не значит, что я его не люблю!

Даже осознавая этот свой голод, я продолжала верить в любовь к нему. Чтобы хоть как-то разобраться в своих чувствах, я определила себя как конченую шлюху.

Я часто вспоминала, что когда-то была твердо уверена, что ни за что на свете не причиню ему боль, и не сомневалась, что не стану такой, как Фрейя.

(И гнала от себя недостойную мысль, что, возможно, женщины изменяли ему из-за его холодной отстраненности, но мысль эта таила в себе сладкое облегчение.)

«Нельзя, чтобы он узнал, – писала я. – Прекрасный Киран, самый прекрасный мужчина на свете… Я не согласна с ним, что все люди, особенно женщины, порочны по своей природе. Хотя мое поведение, вероятно, доказывает его правоту».

Моя личность снова раздваивалась.

2

В июне отец позвонил мне из больницы в Уотерфорде. Что-то в горле уже какое-то время мешало ему глотать, а недавно стало и трудно дышать. Папу отправили на биопсию, но врачей так обеспокоили проблемы с дыханием, что папу оставили в больнице.

К тому моменту мы не разговаривали уже несколько недель. В прошлом году я под благовидным предлогом пропустила похороны его любимой тети, и с тех пор в наших отношениях появился вежливый холодок. Помню, что похороны пришлись на неделю, когда у нас с Кираном особенно не ладилось, и мне казалось, что это не лучшее время для отъезда. Мне надо было проследить, чтобы тлеющие угли нашего разлада не разгорелись в опасное пламя. Я предпочла остаться и ссориться с Кираном, вместо того чтобы съездить домой и побыть со своей семьей.

Отец не понимал почему. Я отговорилась работой, но он-то знал, что у меня непыльная должность, позволяющая опаздывать и бездельничать целыми днями. А главное, ехать было совсем недалеко. На машине поездка заняла бы всего два часа, он готов был забрать меня.

Врать отцу было сложно. Он знал, когда я вру, но не решался сказать об этом прямо. Он знал, что я вру, пытаясь убедить себя, будто мои ошибки можно переписать. Наверное, моя ложь особенно резала ему слух, потому что за ней скрывалось нечто для него непостижимое.

3

После звонка отца я взяла отгул, чтобы навестить его в больнице. Написала письмо начальнику и забронировала билет. Я сообщила Кирану, что уезжаю, но с собой не позвала.

Я была уверена, что папа умрет. Это наказание, думала я.

Наказание за то, что я пренебрегала своей семьей, за то, что нуждалась только в равнодушном ко мне человеке, а не в людях, которые меня любят.

Я всю жизнь горячо любила отца.

Мы оставались близки на протяжении всех моих ущербных подростковых лет и позже, в самые худшие минуты, я всегда в нем нуждалась. Изменилась я только с Кираном, и теперь, в наказание, сбудется мой самый большой страх.

Ко мне внезапно пришло осознание, насколько я одинока. Отец был одной из моих немногих опор. Если в какой-то момент я не знала, кто я, то могла просто подумать о нем и перенестись на годы назад, к самому началу. Если я не знала, кто я, то, по крайней мере, могла подумать о нем и сказать: «Я – его дочь». Неужели теперь, без него, мне придется стать новым человеком, женщиной Кирана, до конца своих дней? Кто будет поддерживать меня, кто будет делать меня настоящей? Я считала, что меня попросту унесет ветром и от женщины, которой я была до Кирана, ничего не останется.

Всю дорогу туда я постукивала то пальцами, то ногами, что-то фальшиво мычала себе под нос, не находя себе места от тревоги, я до отчаяния хотела увидеть отца. Если увижу его, прежде чем случится что-то, все будет хорошо. Точно так же несколько лет назад, когда меня бросил Киран, меня не покидало чувство, что все обойдется, если только я заставлю его ответить на звонок или посмотреть мне в глаза. Мое огромное, нелепое эго… Я верила, что своим присутствием могу останавливать и приводить в движение мир.

Когда я нашла его палату, он улыбнулся мне, и я разревелась, кинулась к нему, упала на колени и схватила его за руку: «Папа, папа, папа». Выглядел он не столько больным, сколько постаревшим. Вокруг его теплых ясных глаз залегли новые морщинки, волосы совсем поседели, сделались ломкими и тонкими, как у младенца. Столько времени прошло. Столько времени прошло с тех пор, как я думала о ком-то, кроме Кирана.

Он посмеялся над моей истерикой, похлопал меня по спине с той же неуклюжей нежностью, с какой мы всегда проявляли любовь друг к другу.

– Все хорошо, – медленно, с усилием проговорил он. – А если нет, мы с этим справимся и все будет хорошо.

Я продолжала плакать, но не потому что не поверила ему, а наоборот.

Мне так не хватало этих слов, которые он всегда на тысячу ладов повторял мне всю мою жизнь. Он всегда их говорил, и как бы тяжело мне ни было, я всегда слушала и всегда верила. Но вот уже несколько лет я не слышала их, не желала слушать и теперь плакала и от стыда, и по всему, к чему была глуха, по всем таким словам, которые уже не вернуть. Папа всегда спасал меня, даже от самого безрассудного и необъяснимого; ему всегда удавалось спасти меня от всего, кроме меня самой.

4

Тем вечером, после того как отец и его врач заверили меня, что ничего плохого еще не случилось и за ночь совершенно ничего не изменится, мне не сиделось на месте. Я изводила себя, дергалась, оставаться наедине с мыслями было невмоготу. Мне необходимо было с кем-то увидеться, и я отправилась в город, чтобы встретиться с моим бывшим парнем Рубеном.

Рубен – моя первая любовь. Мы познакомились, когда мне было пятнадцать, а ему семнадцать, и воспылали друг к другу беспомощной, до несправедливости прекрасной любовью. До встречи с Кираном я сравнивала с Рубеном всех знакомых парней и мужчин, и сравнение оказывалось отнюдь не в их пользу. Физически он был единственным настоящим предшественником Кирана.

Мы познакомились на вечеринке техно – дико популярный музыкальный стиль в Уотерфорде – и через неделю стали парой. Как и Киран, Рубен высокий, угловатый и худой, только не бледный и белокурый, а смуглый и темноволосый. Глаза у него светло-карие, кроткие и ясные, как у лесного зверька из мультфильма. Хотя ему было всего семнадцать, он казался гораздо старше меня. У него было три татуировки, к тому же он перепрыгнул через два класса и уже учился в университете.

Когда мы познакомились, я была девственницей и боялась секса. До него я несколько раз встречалась с другими парнями. Все они мне очень нравились, но в какой-то момент каждый начинал грубо совать руки мне в трусы или под рубашку. Я отталкивала его, и парень меня бросал.

В будни, когда Рубен был в университете в Дублине, а я дома, мы писали друг другу письма. Каждую неделю мы исписывали по пять страниц из сменного блока А4 цитатами из песен, отрывками стихов, украшали рисуночками и заполняли перечислением всего, что мы делали и чувствовали. Раньше я была настолько откровенна только со своим дневником.

В то время я сочиняла стихи и даже получила несколько премий. Эти стихи и в самом деле были хорошие – иногда своей искренней наивностью, а чаще потому, что я, в силу неискушенности, не была сосредоточена на том, чтобы выдать что-то оригинальное. Одно стихотворение, о Рубене, удостоилось награды, оно было настолько личным и чувственным, что я покраснела, когда читала его вслух в детской библиотеке. Тело Рубена было первым, которое я узнала, и я очень его любила. Это был первый раз, когда я любила тело мужчины, и единственный раз, когда мою любовь ничто не омрачало, не осложняло, не разрушало. У нас никогда не было секса.

Он не решался, не хотел или не мог дать имя тому, что между нами происходило. Но это и не имело значения – наши чувства были так же реальны и чисты, как и наши тела. В День святого Валентина он подарил мне открытку на площади, где мы обычно встречались по выходным с друзьями, чтобы постоять, покурить, попить кофе и обменяться компакт-дисками.

– Не читай прямо сейчас, – сказал он и поцеловал меня.

Как только он скрылся из виду, я торопливо разорвала конверт.

«Я очень рад, что у нас обоих скоро каникулы и я смогу видеть тебя все время. Я люблю тебя».

До него ни один парень не говорил мне таких слов. Я их прекрасно помню, потому что, когда прочитала их, поступила, как персонаж из мультфильма, – буквально подпрыгнула от радости, прямо посреди улицы, в центре Уотерфорда, у всех на глазах.

Через шесть месяцев мы расстались из-за меня. Даже будучи безоблачно счастливой с Рубеном, я все равно была несчастна. Я уже тогда резала себя и морила голодом. Сначала мне хватало ума скрывать это от него, но постепенно я забыла об осторожности. Я начала признаваться ему, что не справляюсь с жизнью, и рассказывать о том, что я с собой творю.

Это расстроило его, и он среагировал резко – во всяком случае, по своим меркам.

– Не жалуйся на плохое самочувствие и депрессию, если ты даже не пытаешься выспаться, нормально поесть, позаботиться о себе.

Меня его реакция возмутила. И потрясло, что Рубен, в отличие от других парней, не был очарован и напуган моей надломленностью. Почему его не привлекает моя живописная болезненная печаль? Сейчас я думаю, что, не прислушавшись тогда к его совету, я совершила свою первую и самую серьезную ошибку. Обычный подросток, Рубен был прав далеко не во всем, но только не в этом.

Я упивалась своей чарующей меланхолией. Примерно в то время я прочла статью в Vogue, в которой говорилось что-то вроде: «В этом сезоне в тренде готические накидки, гольфы и густая подводка, что в очередной раз подтверждает истину, известную каждой девочке-подростку: печаль может быть по-своему красива».

Мы еще некоторое время оставались вместе, но для меня все было кончено. Я рассталась с ним почти ровно через год после того, как мы сошлись. Позже он переехал в Англию, но мы еще несколько раз виделись в рождественские праздники и летом.

Мы не затаили обиду друг на друга, и при каждой нашей встрече были и поцелуи, и слезы. Рубен по-прежнему оставался для меня ориентиром, когда моя жизнь летела под откос. Однажды, когда мне было девятнадцать, мы, как обычно, встретились, поцеловались, поплакали и признались друг другу в любви.

– Хватит валять дурака, – сказала я. – Мы любим друг друга. Я совершила ошибку. Давай никогда больше не расставаться.

Он согласился, а потом я села в автобус, вернулась в Дублин, и мы никогда больше об этом не вспоминали. Но мне было достаточно – или почти достаточно – знать, что он жив и любит меня.

5

Ближе к вечеру мы встретились на площади. Рубен выглядел прекрасно, раздался в плечах: переехав по стипендии в Монреаль, он всерьез занялся плаванием.

Загорелый, с новыми татуировками, он походил на тех неотразимых красавцев, что появлялись на обложках журналов NME и Vice в годы моей юности. Он олицетворял будущее, которого я хотела для себя: спортивный велосипед, поджарая фигура, сережка, легкость движений.

Он улыбнулся мне со скамейки, и меня, как и в каждую нашу встречу, изумило, что со времени нашего знакомства мои чувства к нему совершенно не изменились. То, что мы до сих пор настолько нравились друг другу и что наши отношения уцелели, по-прежнему казалось фокусом, маленьким чудом. С Рубеном я всегда обостренно чувствовала себя собой, с ним я была частью реальной жизни.

Может, все дело в отсутствии секса? Невольно напрашивалась мысль, что меня, словно героинь «Хэллоуина», погубил только секс; если бы не секс, у меня все было бы в порядке. Я могла бы стать последней девушкой[10].

Мы пошли в паб, забились в уголок и сели вплотную, чтобы слышать друг друга за шумной музыкой ансамбля кейли[11]. Я рассказала ему про отца, про Кирана, поделилась такими подробностями наших с Кираном отношений, которые доверяла лишь дневнику.

Я словно со стороны слышала, как на полной скорости несусь по нашей истории, раздувая все обиды, которые нанес мне Киран, и лишь вскользь упоминая о собственных проступках и послушной своей безропотности. О последних изменениях – подавляемых приступах ярости и участившихся воображаемых сексуальных приключениях – я не обмолвилась ни словом.

Я дала понять, что здорова, хорошо питаюсь и даже стараюсь понемногу заниматься спортом. Упомянула, что со сном дела обстоят хорошо, но умолчала о том, что моя подростковая бессонница, о которой он знал, мутировала в подобие нарколепсии и, если меня не трогать, могу проспать больше двенадцати часов.

Было поздно, мы были навеселе, держались за руки.

– Это так на тебя похоже, – сказал Рубен.

– Что?

– Ты всегда думаешь, что твоя боль самая важная. Ты всегда думаешь, что она исключительная.

Я молча уставилась на него (даже тогда не забыв, что мне идет отсутствующее выражение лица, когда губы чуть приоткрыты, а глаза словно распахнуты от удивления).

Он рассмеялся.

– Все нормально, я не хочу тебя задеть. Просто я знаю тебя, знаю, какая ты. Просто… ты даже не спросила, как у меня дела. Ты понятия не имеешь, что происходит в моей жизни. Никогда не имела.

– Расскажи мне, – сказала я, придвинувшись к нему.

– Нет. Я не собираюсь вываливать на тебя свои проблемы, чтобы ты выслушала их, а после сравнивала со своими.

В его словах была грустная правда, но говорил он с улыбкой.

– Не знаю, как тебе это сходит с рук. – Рубен покачал головой, а потом я его поцеловала.

2019, Афины

Сейчас у меня замирает сердце, когда я вижу красивых мальчиков-подростков, их широкие плечи, стройные торсы, длинные загорелые ноги и чудесные предплечья. Я хочу их так же сильно, как мужчины, которых я презираю, хотят девочек. Я невольно смотрю на этих мальчиков так же, как смотрела в свою бытность подростком, вижу тех, в кого могла бы безумно влюбиться, и пытаюсь угадать, кто из них ответил бы мне взаимностью.

Странно осознавать, что никогда уже не будешь с человеком, который был твоей первой любовью и оставил в твоей душе неизгладимый след. Если не планируешь стать сексуальной преступницей, существует всего несколько порталов в прошлое – это повзрослевшие парни, которых ты когда-то любила и в которых до сих пор проглядывают, по крайней мере для тебя, прежние подростки. С ними и только с ними можно почувствовать себя такой же восторженной, открытой и простой, как раньше. Друг для друга вы всегда будете прекрасны, словно дети.

Отныне никто из тех, кто меня любит, по-настоящему не узнает и не поверит, что я когда-то была прекрасным ребенком.

6

После того как у папы взяли биопсию, я осталась дома еще на три ночи. Беспрестанно гуглила папины симптомы и нашла миллион людей, утверждавших, что это пустяки, и еще столько же – что это смертельно.

Спать с Рубеном в его старой комнате было все равно что с чудесным призраком. Я дотрагивалась до забытых уголков его тела, и они сразу вспоминались. Я дотрагивалась до его новых уголков, которых не касалась в юности, но они все равно казались знакомыми.

Сначала я деревенела от его прикосновений, боялась, что уже не настолько упруга и худощава, как в те времена, когда мы знали друг друга, но под его руками мое тело словно возвращалось в прошлое, снова становясь гибким и нетронутым. Я чувствовала себя девственницей, чувствовала, что вместе мы сможем исправить десять лет ошибок.

Он гладил мои ребра и живот, и я не втягивала его, хотя с Кираном до сих пор непроизвольно вдыхала, чтобы казаться худее.

Между нами не было никакой страсти, только нежность и легкость. При малейшем намеке на смешное мы оба хохотали. Так в детстве болтаешь и давишься от смеха поздно ночью, после того как выключат свет.

Поразительно, насколько это отличалось от секса с Кираном. К телу Кирана я пристрастилась из-за своей острой, отчаянной, мучительной секс-зависимости. Возможно, я пыталась одолеть ее.

Моя зависимость требовала, чтобы Киран покорился мне и либо полюбил меня и стал безоговорочно моим, либо начал доминировать в наших отношениях. Но Киран, пассивный и отстраненный, просто жил и спал со мной так, словно занимался делом или ел, – не без удовольствия, но все же почти по обязанности. Мне так и не удалось сблизиться с ним, не удалось получить с ним удовлетворения. И несколько лет это лишь распаляло меня, заставляло желать его еще сильнее.

И вот сейчас, не чувствуя никакой зависимости, я впервые за целую вечность понимала, какая глупость – секс. Нет в нем ничего кинематографичного, ничего волшебного. Я снова ощущала свое тело, и не было в этом ощущении никакой незавершенности, как в годы с Кираном. Тело мое больше не казалось тем, что забыли в момент Творения, оно не было торопливым бесформенным эскизом. Оно не было сгустком ожидания.

Мое тело, гладкое и дружелюбное, скользило по телу Рубена, и плоть моя вовсе не казалась недоразумением, а, напротив, очень уместной. Я наполняла его ладони, я делала его счастливым. Меня удивляла моя ненасытность, удивляло, как много я хочу с ним сделать, удивляло бесстыдство, с которым я просила у него на это разрешение. Он был прекрасен, он был моим другом, я так его хотела, и он не был Кираном.

Той ночью я ни в чем себя не винила.

На следующее утро, когда мы проснулись, его дыхание было по-детски сладким, пахнувшим молоком. Мы робко улыбнулись друг другу, поцеловались и, зевая, потягивались в постели, надеясь, что его родители уже ушли на работу. На этот раз я не пыталась сказать, что мы любим друг друга и должны быть вместе.

Нам не требовалось ничего обсуждать. Все было идеально – он возвращался в Монреаль, а мне предстояло вернуться на мою чужбину. Я спрятала Кирана от себя, тщательно запихнула его на самые задворки мыслей. Я сознавала, что он только и ждет, чтобы вырваться и испортить это безмятежное, сияющее утро с Рубеном, но мне удавалось держать его на привязи.

7

Спеша от Рубена в больницу, чтобы попрощаться с отцом, я ощутила накатывающуюся волну адреналина.

Я зашагала быстрее и решительнее, постаралась подавить панику и сосредоточиться на отце и вопросах, которые нужно задать врачу. Близ Ардкин-роуд я уже бежала неровной трусцой (как закатил бы глаза Киран, увидь он, как я тяжело дышу и мою никудышную технику бега!), остервенело мотая головой из стороны в сторону, чтобы отогнать навязчивую картинку: вот я вставляю в дверь ключ, и Киран с первого же взгляда понимает, что я натворила, ему даже нет нужды принюхиваться, чтобы прочувствовать всю мою мерзостность, он наконец убеждается, что он с самого начала был прав – я его недостойна.

Так я мотала головой, надеясь вытрясти из мозга это видение, но ничего не получалось, и тогда я остановилась на обочине шоссе, согнулась пополам, закрыла глаза, вдавила большие пальцы в веки, а костяшки прижала к вискам и стояла так, пока перед глазами не замелькали белые и черные сполохи.

В больнице папа вяло завтракал, и я растрогалась при виде его недовольства едой. Я посидела с ним несколько часов, мы смотрели новости, телевикторину, болтали о том о сем. Папа спросил, что я читаю, но я не смогла вспомнить последнюю прочитанную книгу и вместо этого пересказала рецензию на какой-то роман из воскресного приложения. Папин голос звучал энергичнее, чем накануне. Мне хотелось прикоснуться к нему, обнять или лечь в постель рядом с ним, но это было невозможно.

В автобусе до Дублина я мысленно молилась неизвестно кому. Я торговалась, я умоляла. Я откажусь от выпивки, еды, удовольствий. Перестану фантазировать о сексе с незнакомцами, записывать в дневник грязные мысли. Я уступлю Кирану, снова стану девушкой, которая заставила его капитулировать.

И тогда мой отец не умрет, а Киран меня не бросит.

Кирану не придется страдать, он наконец узнает, какая я на самом деле – жаждущая быть наполненной им, полезная, старательная.

Я буду надежной, сдержанной и тихой. Я научусь смирению и истинной покорности, вместо того чтобы их изображать.

8

Вернувшись вечером домой, я поздоровалась и свернулась рядом с Кираном на диване; он что-то печатал, нацепив очки и уже облачившись в пижаму. Я вдохнула кислый запах пота, исходящий от мягких завитков его слегка отросших волос. Сумку и пальто я бросила прямо на пол, словно совершенно вымоталась, и накрылась пледом.

Он спросил, как дела у моего папы, и я ответила, что пока непонятно. Я положила голову ему на плечо; сердце колотилось от страха, что мой голос звучит иначе, что где-то на мне остался волос Рубена или засос, который может меня выдать.

Позже, в ванной, я заметила на бедре синяк. Хотя он мог взяться откуда угодно, на минуту меня наполнила безрассудная, непреклонная подростковая решимость, и я резанула поперек него маленьким ножом. Если бы я могла, если бы думала, что это порадует Кирана, то вырезала бы его имя по всему телу.

Стоило мне оказаться дома, и все расслабляющие мысли испарились. В Уотерфорде я пыталась рационализировать свой поступок, говорила себе, что мы с Рубеном – настолько старая история, что случившееся едва ли считается изменой, что я была расстроена, пьяна, нуждалась в утешении.

Но в Дублине, привычно скорчившись на кафельном полу, прислонившись головой к бачку, уткнувшись лицом в колени, чтобы заглушить всхлипы во избежание ссоры, я сознавала правду. Я сделала это, потому что хотела. Сделала, потому что хотела кого-то непохожего на Кирана, кого-то, кто способен на ласку и внимание. Я хотела чего-то понятного, я понимала Рубена, понимала секс с ним и получила что хотела. Киран ляжет в кровать рядом со мной, станет ко мне прикасаться, возможно, даже захочет мной овладеть, не ведая, что я грязная лгунья.

Я не понимала, как могла лгать о стольких вещах, принимая их за правду. Я так любила Кирана, в жизни не испытывала такой обжигающе чистой любви. Я верила в свои слова, когда говорила, что больше всего на свете хочу никогда не причинять ему боль, помочь ему вернуть доверие к людям.

Теперь даже это казалось ложью. Я хотела, чтобы Киран доверял не людям, а только мне одной, хотела расколоть его панцирь и добраться до нежного мяса, хотела быть святой, которая покажет ему, что не все женщины – шлюхи и лгуньи, или, возможно, все, кроме меня одной, потому ему нужна только я.

И вот мне это удалось, но я все профукала. Каким бы давнишним и невинным ни был наш детский роман с Рубеном, последняя история никуда от этого не делась. Я позволила другому мужчине целовать меня, касаться, входить в меня, и, узнай об этом Киран, он возненавидит меня и бросит. Я зарыдала еще сильнее и впилась зубами в запястье, чтобы не завыть; в голове полыхало яростное и бессильное пламя.

Успокоившись, я прошла в спальню, достала компьютер и заблокировала Рубена во всех соцсетях, а потом и в телефоне. Отчаяние сделало меня расчетливой и хладнокровной. Единственное, что связывает этих двоих, – это я. Кроме меня, сказать Кирану некому. Он не узнает. Надо просто смириться со случившимся, выкинуть из памяти и впредь быть хорошей.

9

Еще месяц я так и жила – притворялась, что ничего не произошло, что случившееся можно игнорировать. Я готовила ужины, сидела дома, завязала с выпивкой, читала книги, перестала пялиться в телевизор. Если он проводил пятничные вечера не дома, я ждала его возвращения и не занималась ничем, кроме ожидания. Он казался счастливым как никогда. Во время секса мне становилось плохо, я чувствовала себя психопаткой с раздвоением личности, но все равно заставляла себя заниматься любовью, посчитав это очередной обязанностью, призванной сохранить наши отношения.

В июле позвонил отец и сообщил, что ему дали отбой тревоги.

Он не только будет жить, но и вообще ничего серьезного у него нет. Все с ним в порядке.

Вечером я позвонила Кирану, предупредила его, что буду поздно, и пошла в бар.

Я в одиночестве наклюкалась, после чего двинула на вечеринку, где встретила мужчину, которого знала несколько лет назад. Мы целовались, а потом отправились в отель и трахались всю ночь. Он таскал меня за волосы, хлестал по щекам, сжимал мне горло, а я умоляла его не останавливаться и просила еще, еще, еще.

10

Утром Ноа ушел, его музыкальная группа уезжала на гастроли, его ждал паром, а вечером – концерт в Ливерпуле. На прощанье он улыбнулся своей кривой улыбкой, сказал, что через несколько недель вернется и позвонит, взлохматил мне челку и поцеловал в лоб.

Я приняла огненный душ. Ноа так грубо швырял и мутузил меня, что волосы спутались в сплошной колтун, я кое-как разодрала их на пряди, чтобы вымыть и расчесать. Я терла себя мочалкой везде, и особенно остервенело – внутри. Между ног саднило, после мочалки стало только хуже. Я понятия не имела, что скажу Кирану. Мой телефон сел еще ранним вечером.

Я вышла из отеля и побрела по Фицуильям-сквер.

Мы с Кристиной оттягивались на вечеринке в Портобелло, когда я, уже пьяная в хлам, узнала Ноа. Неотразимый раздолбай, красивый, слегка обрюзгший, что намекало на тягу к излишествам, передний зуб сколот, одет во что попало. Со своими длинными волосами, кривой улыбкой и смеющимися, цепкими глазами он походил на пустившегося во все тяжкие серфера. Я поймала его взгляд.

– Мы знакомы? – сказала я, подойдя.

Он сказал, что да, и я вспомнила, что несколько лет назад мы познакомились, когда он играл на одном сборном концерте с моим бывшим.

– Ты до сих пор с тем парнем? – спросил он, и я ответила, что нет.

Я все пыталась понять, в какой же момент это произошло. Только что я была уверена, что люблю Кирана и готова на все, чтобы быть с ним, и вот уже пошатываюсь у стойки отеля в пять утра с едва знакомым мужчиной и отвергаю то, в чем клялась себе, снова, и снова, и снова.

11

По пути домой я проверила банковский баланс и обнаружила, что за отель расплатилась я и сумма равнялась моей недельной зарплате. Еще одно маленькое унижение в копилку.

Я постаралась хоть как-то привести себя в порядок, накрасилась, но чувствовала, что потею под слоем макияжа.

Никогда мне не было так страшно, как тем утром, когда я, стоя на улице перед нашим домом, смотрела вверх на окно, видела на подоконнике его книги и сигареты и знала, что он дома.

Едва переступив порог, я поняла, что все изменилось для нас навсегда. От отстраненного, холодного Кирана, заставлявшего меня сомневаться в себе, не осталось и следа. Он был сам не свой, глаза красные, всего трясет. Его крики больше походили на рыдания.

От волнения из-за того, что натворила – секс, отель, – я совсем забыла о том, что не пришла ночевать.

– Где тебя носило? Где тебя, мать твою, носило? – кричал он яростно, дергая меня за лацкан пальто.

– Прости, прости, – повторяла я, дожидаясь, когда он выпустит пар и можно будет выдать заготовленное вранье.

Я хотела взять его за руку, но он оттолкнул меня, и я почти упала на кухонный стул.

– Ты до сих пор пьяная? – вопросил Киран.

Я принялась было возражать, но тут же передумала и ответила, что да. Что мне так хотелось выпить из-за переживаний, связанных с отцом, что мы встретились с Кристиной, перебрали, добрели до ее квартиры, а там я отрубилась на диване.

Он поверил. Невероятно, как легко он поверил. Киран по-прежнему злился, но лишь из-за того, что я напилась, не пришла домой и заставила его умирать от беспокойства. Он просто взял и поверил – только потому, что я так сказала. Меня потрясло, что он, так долго лгавший мне о Фрейе, принял мои слова за чистую монету.

Я разделась, снова приняла душ, чтобы получше отмыться и дать ему время отойти. Когда я вернулась в спальню, он схватил меня, сорвал полотенце и уложил меня на кровать.

– Мне жаль, – снова и снова говорила я, пока он целовал мою шею и мою пустую грудь.

– Я знаю, – отвечал он, настойчиво продолжая целовать меня, хотя я лежала неподвижно и безучастно.

Его руки знакомо двигались по моему телу. Я молчала, но не отстранялась. Он вставил в меня пальцы, хотя я и не намокла.

– Я очень устала, – прошептала я, попытавшись высвободиться.

Мне не хотелось ему отказывать, но секса хотелось еще меньше. Мое тело было будто отравленное.

Киран улыбнулся, положил мою голову на груду подушек, поправил их и разложил мои волосы веером, так что я почувствовала себя то ли куклой, то ли трупом. Затем он встал на колени, нежно поцеловал меня в лоб и – совсем легонько, отчего меня обычно бросало в дрожь, – в губы.

– Мне жаль, – снова сказала я, и еще одним поцелуем он заставил меня умолкнуть.

Прежде такая нежность погрузила бы меня в эйфорию. Но сейчас его ласка напоминала уверенно-властную заботливость доктора. Несколько раз в год я сдавала кровь – только потому, что мне нравилось бережное обращение медсестры, ее умелые прикосновения. Но сейчас такая заботливость лишь ранила. Мне хотелось, чтобы он простил меня, но оставил в покое, позволил поспать, проснуться и продолжить жить как ни в чем не бывало. Я закрыла глаза, но он не останавливался. Он снова поцеловал меня в шею, погладил пальцами, начал опускаться ниже.

Я сказала: «Пожалуйста», а потом: «Я не хочу» – слова, которых никогда еще не произносила.

Раньше он бы обиженно отвернулся при первом же намеке на мое нежелание.

«Он знает, – подумала я. – В глубине души он не может не знать, что я что-то натворила».

– Все в порядке, – сказал он, продолжая нежно улыбаться. – Тебе не надо ничего делать. Я сам. Я сделаю так, что тебе станет лучше.

И Киран снова принялся целовать меня, мою грудь, ребра. Я молилась, чтобы синяки, которые обязательно должны были появиться, еще не проступили.

Я еще раз попыталась остановить его, перевернулась на бок, свернулась калачиком, повторяя: «Я… Я…» Мне не удавалось подобрать слова, которые объяснили бы мое нежелание.

– Все хорошо. – Киран снова улыбнулся, словно я просто наказывала себя, отвергая наслаждение, и меня надо было убедить, что я вправе получить удовольствие. Он нежно просунул руку под мое колено, раздвинул мне ноги и начал ласкать языком.

Руки мои он удерживал вдоль боков.

Я с силой зажмурилась, надеясь отгородиться от происходящего. Мне хотелось плакать от отвращения – его язык находился сейчас там, где несколько часов назад побывал член Ноа. Но остановить его я могла, лишь сказав правду, но тогда он возненавидит меня. А я не могла допустить, чтобы он меня возненавидел. Во мне мешались страх перед ним и эгоистическое нежелание потерять его.

Я считала в уме и, когда решила, что уже можно, изобразила оргазм: напрягла мышцы бедер, втянула ртом воздух и схватила его за руку. Толкнувшись ему навстречу один, два, три раза, я упала на постель.

– Спасибо, – прошептала я и прижала его к себе, прежде чем отвернуться и притвориться спящей.

12

Тогда-то все и должно было закончиться. Теперь мое упорство кажется мне безумием, но тогда я продолжала верить, будто люблю его, а измена – симптом моей врожденной порочности. Я не заслуживала любви, но нуждалась в ней.

Мысль о том, чтобы признаться Кирану, была для меня попросту невообразима. Добровольно покончить с нашими ежедневными домашними обрядами, по утрам просыпаться без него… я не могла этого представить. Меня это не просто ужасало, для меня действительно не существовало мира, в котором наш разрыв возможен.

Мои ложь и умолчание терзали меня, как и улыбки, и секс, во время которого приходилось притворяться. Но мне было не привыкать жить и с притворством, и с болью. Я знала, что рано или поздно она отступит. Человек привыкает ко всему.

И еще кое-что: я не могла представить, что наша история вывернется наизнанку. О моей испорченности не знал никто, кроме меня. После моего признания наш роман пришлось бы переписать.

То, что все мои друзья тайно или не так уж тайно ненавидели его и считали, что он мне не подходит. То, что он любил Фрейю, что он бросил меня ради нее. Его вечная холодность, то, как всем своим телом он выражал отвращение, когда я давала волю слезам. То, как он со мной разговаривал, как во время ссор выставлял меня сумасшедшей. Все это переменилось бы, перекроилось на новый лад. Признание изменило бы все, моя внутренняя испорченность вышла бы наружу.

Август 2014

1

Мы с Ноа обменивались сообщениями каждый день. Я отправляла ему фотографии своего тела, а он смешил меня так, как не удавалось никому вот уже целую вечность. Однажды я переписывалась с ним в офисе, и он велел мне пойти в туалет, запереться в кабинке и мастурбировать, вспоминая о том, чем мы занимались в отеле. Я сунула телефон в лифчик, чтобы начальник не увидел, что я его выношу, и сделала как он сказал. Я мощно кончила, представляя над собой его кривую улыбку, его член у меня во рту. Потом я прислала ему фото своего раскрасневшегося лица, чтобы он знал.

Это казалось безопасной игрой, безобидным развлечением, ведь он не жил в Дублине, а в данный момент и вовсе гастролировал по Америке.

Я постоянно думала о нем, это помогало выдерживать ночи дома. Я думала о нем, когда готовила, когда принимала ванну, когда Киран занимался со мной сексом.

Потом Ноа снова двинулся в нашем направлении. Он выступал в Шотландии и Англии и позвал меня приехать к нему в Лондон, где был его последний концерт.

Я нарочно темнила по поводу своей личной жизни, говорила только, что живу с парнем, но все сложно, намекая то ли на то, что у нас свободные отношения, то ли на то, что мы уже расстались. Впрочем, я зря старалась, Ноа было все равно. Между нами установилось негласное понимание, что мы грязные извращенцы, которых объединяет разврат. Он и сам состоял в каких-то длительных прерывистых отношениях, о которых изредка упоминал без всяких объяснений и не проявляя беспокойства.

Как только он меня пригласил, я поняла, что поеду, даже в голову не пришло отказаться. У меня на счете имелись деньги, и ничто мне не мешало. Я тут же представила автобус в аэропорт, плохой кофе в самолете и свое радостное волнение, когда я буду подъезжать к станции подземки. Я быстро, чтобы не передумать, забронировала авиабилет.

Кирану я сказала, что лечу на концерт с Лизой и Кристиной. Он выказал лишь легкое недовольство, но тут же постарался быть милым.

– Но я буду скучать, – надулся он. – Будут длинные выходные; я думал, мы куда-нибудь сходим.

Я улыбнулась, поцеловала его и забронировала отель.

Раньше я никогда не планировала измену, и это оказалось почти так же приятно, как сама неверность – каждый этап заурядной поездки превращался в приключение. Будильник зазвонил в пять утра; я взглянула на красивое лицо спящего Кирана и ощутила прилив настолько нежной и обволакивающей боли, что ее и болью-то едва ли можно было назвать. Дверь за собой я закрывала с колючим осознанием, что бесповоротно что-то меняю.

Я что-то делала. Я наконец что-то делала.

В автобусе до аэропорта я медленно, тщательно накладывала макияж, пока не превратилась в настоящую красавицу.

Когда мы приехали, две пожилые женщины, сидевшие со мной рядом, сказали, что все это время наблюдали за мной, изумлялись, что я ни разу не мазнула мимо подводкой и тушью, и переживали, как бы я не выколола себе глаз. Они заверили меня, что выгляжу я роскошно, и пожелали мне приятного отдыха. Я мило им улыбнулась и отправилась на поиски туалета, чтобы самой убедиться, что выгляжу хорошо.

В поезде из Станстеда в Лондон я освежила макияж, выпила четверть бутылки вина, причесалась и сделала несколько селфи. Одну из фотографий я выложила в инстаграм и отправила Кирану.

«Красотка», – отозвался он.

Когда поезд прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит и сквозь стеклянную крышу полился свет, меня охватило то же беспечное радостное волнение, что и в восемнадцать лет, когда я переезжала в Дублин. То самое ощущение молодости в большом городе, открытость новому, желание стать совсем другой.

К обеду я добралась до отеля – дешевой гостиницы возле Лондонского моста, – долго принимала ванну и смыла всю косметику.

Мы с Ноа переписывались, как нам не терпится увидеться. Мое сердце вовсю колотилось, с лица не сходила улыбка. Я пообещала себе не пить до вечера. Мы должны были встретиться только в восемь, в баре Брикстона, где играла его группа.

В шесть я опять нанесла макияж, оделась в специально купленное короткое синее платье, пошла в бар при отеле и выпила два джин-тоника на террасе.

Сидевшие там пьяные футбольные фанаты из Германии свистели мне и кричали, я отвечала взглядами, полными ледяного равнодушия. Я была такая красивая. Из-за контраста между тем, что творилось у меня внутри, и моей внешней привлекательностью моя власть казалась мне абсолютной.

То, как я выглядела, искупало мой внутренний раздрай, придавало ему очарование хаоса.

Я буду благодарна за эти минуты, когда состарюсь, думала я, гася очередную сигарету. Я захочу вспомнить, что чувствовала, сидя на террасе отеля и дожидаясь, когда смогу заняться сексом с мужчиной, которого желаю до обморока.

Я захочу вспомнить, каково иметь тело, которое нельзя отрицать, к которому нельзя относиться противоречиво. Мне будет не хватать всего этого, даже тайн, даже лжи.

2

Когда я приехала, Ноа курил во дворе бара с парнями из группы. Он представил меня, и они заулыбались, здороваясь; никто не заставил меня почувствовать неловкость, никто не ухмыльнулся, хотя наверняка все понимали, зачем я тут, и других причин у моего появления попросту нет.

Парни убрели обратно в бар, а Ноа повернулся ко мне, обхватил мое лицо грубыми ладонями, провел по моим волосам, глядя на меня так, словно не верил своим глазам, но без нелепой торжественной серьезности, а просто как на интересное растение, животное или игрушку, что-то забавное и приятное. Он был такой же простой и беззаботный, как и удовольствие, которое ему доставляли я и моя внешность.

Он отвел меня к своему фургону, заваленному гитарами и пустыми коробками из-под фастфуда, и мы забрались на переднее сиденье. Машина стояла в тени увитой плющом стены, но все равно настолько на виду, что мне это показалось глупым и опасным. Я села на колени к Ноа, нагнулась его поцеловать, накрыв завесой своих волос. Отстраненно подумала о том, насколько я чище него. От меня исходил свежий лавандовый аромат отельного шампуня, а от него пахло застарелым табачным потом.

Я оглядела себя – бело-розовая, в тонком синем платье, идеально подчеркивавшем грудь и доходившем до середины бедер. Я была клубничным мороженым, синим небом, пахла притягательно до одурения.

Он обгорел на солнце, от жизни на чемоданах, выпивке и бургерах осунулся, но это ему шло, кожа у него приобрела желтовато-смуглый оттенок и загрубела, словно у фермера. Он повозился с молнией, из ширинки выпрыгнул член, затхло попахивающий мочой, и от отвращения я возбудилась еще сильнее.

Как и в своих снах о сексе с Фрейей, я могла позволить себе получать удовольствие, представляя, что трахаю я, а не он.

Я пыталась залезть к нему в голову, почувствовать, каково это – проникнуть в другого человека.

Я посмотрела вниз и пришла в истерическое возбуждение от этого вторжения, его и моего.

Разобрался он быстро, я разрешила в себя кончить, и мы, держась за руки, вернулись в бар. Между ног растекалась теплая слизь.

У меня возникло ощущение, что все мужчины в баре смотрят на меня одобрительно. Казалось, они чуют на мне запах его спермы, словно течку, и хотят покрыть его своим.

Почему мне нужно такое, чтобы почувствовать себя собой?

В тот момент я была только собой, не думала ни о ком, кроме себя, не была никем, кроме себя.

2019, Афины

В последнее время, когда мне скучно и одиноко, я пытаюсь пообщаться с людьми. Заговариваю с другими одиночками в барах и выдаю что-нибудь шокирующее, чтобы они заинтересовались или сразу отвалили.

Если бы вы меня видели, то наверняка сочли бы стервой. Когда мужчины, которые пьют в одиночестве – в стране, где пить в одиночестве не совсем нормально, – отшатываются от меня, я хохочу в их грустные помятые лица. У них сероватая кожа, лысина, очки. Они отталкивающе неуклюжи, одеты в футболки с блэк-метал группами и ужасные шорты, без всякой надежды на взаимность флиртуют с красивыми официантками. Меня они не замечают. Я уже не девочка.

Я спрашиваю их:

– По-вашему, вы достойны любви?

Пока они думают, что ответить, или пытаются улизнуть, я быстро добавляю:

– По-вашему, кто-то смог бы любить вас, если бы видел все, что вы делаете?

И смотрю, как они съеживаются, словно от удара.

– Серьезно, – говорю я. – Представьте, что все увидели бы всё: каждую вашу тайну, каждый непристойный физический выверт, каждую извращенную порнуху, которую вы смотрите в полукоматозе, когда не встает на классику. Подумайте обо всем этом. Каждую секунду стыда и отчаяния… Вы правда думаете, что после этого кто-то, хоть один человек, смог бы вас любить?

3

Помню, как я любила Кирана в самом начале, до того как он первый раз бросил меня в Рождество, и как сильно по нему скучала, когда он куда-то уезжал. Однажды он уехал на длинные выходные на конференцию в Лимерик, и я не знала, куда себя девать, да и не хотела заниматься ничем, кроме как скучать по нему.

Помню, как лежала в той одинокой однокомнатной квартирке, думала о нем и плакала. Я плакала не потому, что мне было грустно или тревожно, ничего такого я еще не чувствовала, и не совсем потому, что мне до боли его не хватало, а потому что мне просто нравилось по нему скучать, нравилась та приятная боль, которую я всегда испытывала, скучая по мужчинам.

Именно эта боль, казавшаяся правильной, исходным состоянием, и заставляла меня плакать – ибо это верно и утешительно. Без Кирана я не была бы счастлива, но боль была приятной, ведь она была конечной, и я знала, как ее излечить.

Таков один из доводов в пользу любви: в ней, как в игре, есть ясные правила, слова и выражения, которые все мы слышали в фильмах и песнях. Есть приемы и ходы. Если окажешься в проигрыше, ничего не поделаешь, но хорошо уже то, что нам вообще есть во что играть.

Помню, что, когда мы расстались, я просыпалась в слезах после того, как в моем сне он всю ночь говорил, что меня любит.

Во сне я плакала, потому что знала, что эти слова идут у него из глубины сердца.

Я чувствовала это, я почти ощущала на вкус его слова, освежающие и приятные, словно глоток спиртного, но при этом знала, что наутро, когда проснусь, они перестанут быть правдой.

Помню, однажды я сидела и наблюдала за ним, когда мы ссорились (или, по крайней мере, я ссорилась с ним).

Он постоянно комментировал блюда, которые я готовила, комментировал, сколько и что я съела, и вот наконец я попросила его перестать и спросила, почему он все время так делает.

Тотчас же заслонка опустилась, лицо Кирана закрылось, и он холодно ответил, что если у меня комплексы, то это моя личная проблема, а потому нечего ожидать, что он будет ходить вокруг меня на цыпочках. Он не собирается следить за каждым своим словом только по той причине, что я все принимаю на свой счет.

Когда его лицо замкнулось, я не выдержала и расплакалась и принялась повторять: «Прости, прости, прости», но он уже отгородился от меня, отошел и сел у окна, глядя на улицу и делая вид, что меня не существует.

На него падал свет уличных фонарей и огней закусочной через дорогу, и даже сквозь нарастающую истерику меня поразило то, насколько он прекрасен в своей отрешенности, как похож на картину или статую, когда сидит вот так. Он мог в одно мгновение сделаться бесконечно далеким. Я завидовала этой его способности отстраняться.

Он растянул свою холодность на все время наших отношений, а я сберегла свою напоследок.

4

Помню, я читала об Иэне Томлинсоне, продавце газет, скончавшемся в две тысячи девятом году во время протестов против лондонского саммита «Большой двадцатки» – после того, как его ударил полицейский. Я листала газету, наткнулась на статью о нем и расстроилась. На следующий день появились подробности: жил в хостеле, страдал алкоголизмом и, умирая, якобы сказал: «Я просто пытаюсь попасть домой, я просто пытаюсь попасть домой». Прочитав это, я разревелась на пассажирском сиденье папиной машины. Я представила жизнь этого человека, его алкоголизм, хостел и как он просто пытался попасть домой. Я проплакала несколько дней.

Подростком я услышала, что задолго до моего рождения в деревне близ Уотерфорда жила одна бедная женщина, которая продавала себя деревенским мужчинам, и их жены сговорились и убили ее. Возможно, все вышло случайно, но они ее убили – напали, повалили на землю, и она умерла.

Еще одна история из газеты. Молодой церковный староста манипулировал добрым, порядочным прихожанином средних лет. Прихожанин был геем и всю жизнь не мог примирить свое христианство и ориентацию. Церковный староста заставил его поверить, будто они влюблены, чтобы тот изменил завещание в его пользу. Он инсценировал церемонию их бракосочетания, после чего методично травил бедного человека, пока тот не поверил, будто страдает от прогрессирующей деменции. Но сперва староста убедил прихожанина, что тот наконец обрел любовь. «Я больше не боюсь умереть в одиночестве», – написал умирающий. Остается надеяться, что он умер прежде, чем осознал, насколько одинок был на самом деле. Остается надеяться, что он умер с мыслью, будто кто-то любит его.

И еще, в местной газете, когда мне было двенадцать: одна пожилая женщина пускала детей к себе домой и угощала чаем и печеньем. Разумеется, вскоре дети постарше стали заявляться к ней с банками пива, курить травку, а она не сумела их приструнить, и в конце концов один из них ее ударил. У стариков кожа тонкая, как бумага, и лицо ее точно взорвалось синевой и пурпуром, оно будто спрашивало: «За что они так?» И правда, за что?

Эти истории ранили меня до глубины души, но я научилась бороться с этой болью: вспоминала их снова и снова, прокручивала в голове подробности, пока они не превращались в бессмыслицу. Ожесточись – или умрешь сам.

Сентябрь 2014

1

Были и другие, быстрая безумная череда: сначала друг, потом коллега и, наконец, художник.

Я все больше пила, и Киран видел, что я изменилась. Время от времени я становилась заискивающе ласковой, но потом исчезала на целые ночи и не извинялась, просто вваливалась домой пьяная и падала на кровать.

Я снова начала видеться со старыми друзьями, но поскольку прошли годы и мы стали старше, привычный мне когда-то темп сохранили только самые убежденные пьяницы. Лишь немногие выдерживали его как финансово, так и физически. То были беззаботные и хронически депрессивные художники и музыканты, сидевшие на социальном пособии и явно намеревавшиеся продолжать сидеть до конца дней своих, самые остроумные люди в Дублине – при условии, что вы тоже пьяны.

Некоторые по-прежнему подвизались диджеями и промоутерами в ночных клубах, самые успешные объясняли свои продолжающиеся еженощные кутежи работой. Остальные из нас оправдывались за их счет: если мы куда-то ходим, то лишь чтобы увидеться с друзьями, а так уж сложилось, что наши друзья работают в барах, которые открываются только в одиннадцать вечера, и вынуждают нас хлестать дешевые крепкие коктейли по акции и то и дело бегать в туалет, чтобы снюхать какой-нибудь порошок с карточки-ключа, который они любезно подносят к нашему носу.

Как-то само собой вышло, что я, нанюхавшись и напившись до бесчувствия, со следующим мужчиной трахалась у стены неработающего туалета в клубе на Харкорт-стрит. Это был мой старый друг Марк, который торговал таблетками, играл в четырех группах и много лет назад водил меня на целомудренные похмельные свидания в «Макдоналдс».

Сам секс я потом почти не помнила, только ухмылки его друзей, таращившихся на нас из-за будки диджея, когда мы вышли из туалета, и как я потом в одиночестве на заплетающихся ногах брела домой вдоль канала.

2

Все это время я переписывалась с Ноа. Он был невероятный – или значил для меня нечто невероятное, – но, так или иначе, он казался чудом, и каждый раз, когда я получала от него письмо, его ум и странное чувство юмора выплескивались на меня с экрана. Я могла весь день ходить, уставясь в телефон. Он фотографировал все – что ел, что видел – и рассказывал тоже все, что было у него на уме, без просьб с моей стороны.

После холодности Кирана теплота Ноа, человека, не знающего, что такое барьеры, ошеломляла, вызывала сенсорную перегрузку. Мысль о том, что можно так жить, меня до того ошеломляла, что я не знала, стоит ли этому доверять. Может, человек просто сам решает, каким ему быть?

А главное, дело было даже не в самом Ноа, а в том, что благодаря ему весь мир чудился таким красивым, классным, распахнувшим тебе объятия; благодаря Ноа я и себя ощущала остроумной, новой и искрящейся, и ему даже необязательно было находиться рядом.

3

Прилетело письмо от Лизы, которая так себе и жила новой, счастливой и непостижимой жизнью со своей девушкой в Берлине.

Мы мало знали о том, что у кого происходит, но я не сомневалась, что мы все так же дороги друг другу. Лиза писала, что заканчивает черновик своей книги.

У меня горло перехватило от гордости за подругу и от зависти: единственной мечтой моего детства было написать книгу.

Когда я была маленькой, до того, как в моей жизни появились алкоголь, мужчины и прочее, я тонула и забывалась в книгах.

Мне нравилась идея создать нечто, в чем могут забыться другие. Я считала, что ничем другим заниматься не хочу.

Конечно, это было давно, и теперь мне трудно представить, как можно посвящать делу столько времени и усилий, если результат тебе неведом.

Жизнь моя была столь бессмысленна, запутана и переменчива, что я могла думать лишь о своих непосредственных чувствах.

Непосредственность – все, что у меня было.

4

Потом был тот уродливый наглый коллега, облапавший меня на корпоративе, – тот самый, что так сильно меня задел, спросив, как Киран выпустил меня в таком виде.

Очередное смутное, слезливое воспоминание о нем, о моей неохотной пьяной покорности.

Потом, в конце, что-то похожее на удовольствие или, по крайней мере, на потребность – потребность ощущать на себе его мерзкие лапы. Помню, я плакала, когда его руки сжимали мое горло, помню гнилую вонь его сути, помню, что с ним я еще острее почувствовала себя собственностью Кирана и одновременно – собой. Это было так остро и так страшно…

5

И наконец, был художник, с которым Киран делил студию, – болезненный, смазливый юный студент с супермодной стрижкой.

Однажды в субботу я пила и танцевала до двух ночи, а после клуба завалилась к ним в студию на четвертом этаже в здании на набережной. Я зашла посмотреть, не там ли Киран, – мой телефон, как всегда, сдох еще ранним вечером. О юнце, застенчивом и незапоминающемся, я начисто забыла.

Он открыл на мой стук со своим обычным страдальчески-робким выражением и сказал, что Киран уже несколько часов как ушел. Предложил мне пива, мы запрыгнули на стол, за которым, насколько я знала, работал Киран, болтали и тянули пиво, пока он тоже не напился, а потом начали целоваться и занялись сексом.

Он то выглядел перепуганным, то вдруг становился агрессивным – бил меня, щипал, – а потом опять прятался в свою скорлупу.

Позднее я почувствовала жалость – на сей раз не только к себе, но и к пареньку, которого впутала.

Мне было его жалко из-за некоей внутренней червоточины, что раз за разом заставляла его срываться и снова замыкаться в себе.

6

Утром я проснулась одна, хватая воздух пересохшим ртом. Кожу жгло от лившегося из высоких окон света.

Я была голая, укрыта куском брезента. Я подтянула брезент на себя и приподнялась, щурясь на великолепное серое сияние, разливающееся над Лиффи холодными ранними утрами.

Первый день ноября – мой день рождения. Мне исполнилось двадцать пять лет.

Желудок сводили спазмы. Губа рассечена и распухла. На коленях и внутренней стороне бедер темнели синяки, между ног кровило, изнутри вытекало семя.

Я была одна.

Держась одной рукой за пульсирующую голову, я подползла к своей сумке, нашарила телефон, поставила на зарядку и тяжело упала рядом.

Я прижалась пылающим разбитым лицом к стене, запах краски, исходивший от нее, напомнил мне о школе.

(В тот момент я вспомнила, каково мне было в школе, как сильно я любила Беа и как мы целыми днями обменивались записками. Мы изо всех сил сдерживали смех, тряслись, багровели и то и дело беспомощно взрывались от хохота над рисуночками, прозвищами и прочей чепухой, пока учителя не выгоняли нас из класса. Вспомнила, что однажды, посреди учебного года, шла домой и буквально молилась, чтобы, вопреки неоднократным угрозам, нас не рассадили, потому что так сильно ее любила.)

Стена успокаивающе холодила распухшее, саднящее лицо, обработанное тем странным печальным парнем.

Я никак не могла понять, откуда они всегда узнают, что мне можно причинить боль.

Даже если я не прошу ни о чем таком, они каким-то образом знают, что в глубине души я желаю боли, готова к ней.

Но как они узнают об этом?

Почему никто ни разу не подумал спросить меня, какой боли я хочу, насколько продолжительной, насколько сильной?

А если бы спросили, смогла бы я ответить?

Я включила телефон.

Десятки пропущенных звонков от Кирана, которые я равнодушно прокрутила, и сообщения от Ноа. Шуточки, грубости, болтовня о том, чем он сейчас занимается, признания, что соскучился.

Ноа.

Мысли о нем придали мне сил в руинах того утра. Здоровый, сильный и счастливый, Ноа смешил меня, давал почувствовать, что никогда не поздно все начать сначала.

Умный, но не зануда, разговоры с ним будили во мне новые мысли, которые ни за что не пришли бы в голову мне самой.

Он знал, чем хочет заниматься в жизни, и получал удовольствие от нее. Хорошо бы очутиться рядом с ним, впитать в себя его уверенность.

Порой мне хотелось его нежности, а порой – его грубости, и мы оба, не спрашивая друг друга, знали, что правильно в тот или иной момент.

Я вспомнила его сонные глаза, нежно смотревшие на меня, точно на заслуженное сокровище, его ленивую улыбку, его абсолютную цельность. Любой, кто хоть немного его знал, понимал, насколько он цельная натура, это проявлялось в каждой его шутке, поцелуе, в каждом возгласе.

В Ноа было столько захватывающего, внутри него все бурлило и кипело, и мне никогда не наскучило бы во всем этом разбираться. С ним всегда было что обсудить, не существовало ни пробелов, ни точек.

Мысли о Ноа успокоили меня, измученное прокуренное горло немного смягчилось, синяки ныли уже не так сильно. Адреналин схлынул, и гнетущий похмельный страх отступил. Если бы только я могла остаться с Ноа сейчас, перебрасываться сообщениями, угадывать его улыбку, когда он читает мои записки.

Он писал, что в январе по меньшей мере на несколько месяцев переедет в Лондон, чтобы записывать альбом с одной группой, а там посмотрит, как пойдет. Не хочу ли я у него погостить?

Хочу ли?

Я немедленно увидела картину.

Торопливые сборы, сердитые крики Кирана, поездка в аэропорт.

Оглушающее ощущение молодости и одиночества, путешествие навстречу новому будущему.

Чистый холодный воздух, обледенелая взлетная полоса, приближающееся здание терминала, радость при виде Ноа и освобождение от всего, что я с собой сотворила.

Удовольствие просто плыть по течению.

Мы все обсудим, поговорим о Киране, о том, что я ошиблась, выбрав такого человека, о том, какая же это боль – пытаться любить кого-то так долго. Ноа убедит меня, что все наладится, позволит мне выплакаться, а потом мы, обновленные, займемся сексом и будем счастливо жить-поживать вдвоем в этом новом месте.

По воскресеньям мы станем ездить в Детфорд и Нью-Кросс, где живут его друзья, жарить на вертеле цыплят и пить дешевую шипучку из «Сейнсбери».

Днем, пока Ноа занят, я буду работать – писать, устроившись в кафе или пабе, а по утрам совершать долгие прогулки по Пекхэм-Рай, до самого Лондонского моста, бродить вдоль реки.

Мы станем вместе ходить на Бродвейский рынок, пробовать всякую вкуснятину, покупать остро пахнущие оливки и пожирать их на ходу. И никаких дел, мы будем просто гулять.

Иногда – не всегда, потому что у меня ведь тоже будет своя жизнь, – я буду ходить на его концерты, чтобы посмотреть, как он играет, на его лицо, в кульминационные моменты искажающееся в странной восторженной улыбке, буду гордиться им и заводиться от интимности его публичности.

Мы не будем одни на свете, потому что он не такой человек, и я даже при всем желании не смогу его приручить. Я буду любить его за экспансивность, открытое сердце, за ненасытный аппетит. Мне не захочется его ограничивать.

По выходным станем выбираться поездом в Кент и долго-долго бродить по пляжам.

(Это же совсем не твое, сказал бы Киран, если бы услышал. Какие еще пешие прогулки? Но в том-то и смысл – я больше не буду прежней собой.)

А может, все пойдет иначе. Возможно, это будет жизнь, которую я и представить не в силах. Что-то совершенно неведомое мне, удивительное.

Еще немного пофантазировав, я почувствовала себя лучше.

Единственный способ вырваться от Кирана живой – отдаться чему-то абсолютно новому, с головокружительной радостью в один миг оставить позади свою жизнь, самое себя.

Но я ведь не знаю Ноа.

Но он всего лишь очередной образ.

Но я не молода и одинока, молодость я обрету лишь на пути к следующему мужчине.

Да, Ноа совсем не похож на Кирана, но я-то все та же.

Как бы мне ни хотелось верить в обратное, я знала, что не изменюсь.

Поначалу, в приступе эйфории от новизны, мне, может, и покажется, что я смогла сбежать от себя, но рано или поздно иллюзии рухнут – и скорее раньше, чем позже: проблемы Ноа с алкоголем, аналогичные моим, его редко всплывающая в разговорах, но существующая подруга, его влечение к каждой встречной.

Это будет бегство с отчаянием, а не с радостью, бегство от прошлого, а не навстречу будущему.

Нет, это не выход. Это все не кончится, пока я сама не положу ему конец.

7

Я не стала приводить себя в порядок и, не дав себе шанса передумать, вышла из студии и сразу поймала такси. Кажется, никогда еще я не получала такого заряда адреналина; все мои клетки дрожали и уничтожали друг друга, сердце отчаянно колотилось, подстегнутое алкоголем и осознанием того, что я собираюсь сделать.

Две части меня паниковали по разным причинам.

Обычная часть, полагавшаяся на каждодневность Кирана и надежду никогда больше не оставаться одной, пыталась меня удержать, подсказывала отмазки, советовала прихорошиться и сочинить ложь поубедительней.

Другая – новая, решительная и целеустремленная половина – подгоняла такси и твердила: беги, беги, беги. Выбирайся как можно скорее и бесповоротнее. Сожги дом, запри Кирана внутри, забудь все настолько быстро, насколько позволит реальность.

Повседневная половина пыталась успокоить, демонстрируя хронику из наших с Кираном лучших моментов, которые компенсировали все остальное. Я видела, с каким удовольствием по вечерам забиралась в тихую постель рядом с ним, каким веселым он порой бывал, когда приходил в прекрасное настроение, как заботился обо мне, когда я болела.

Мне вдруг пришло в голову, что во все эти скупые моменты я просто чувствовала облегчение – облегчение от того, что в такие минуты исчезает то, остальное, с чем я жила большую часть времени, – привычные, поистине обыденные холодность, пренебрежение, презрение и ненависть.

Попреки и поучения, сомнительные комплименты и язвительные советы. Постоянное осознание, что я никогда не смогу стать такой, как он хочет. Исчезновение на время боли, которое я принимала за удовольствие. Я словно связывала себя, чтобы с наслаждением освободиться от пут, протыкала себе ногу ножом, чтобы почувствовать, как она заживает.

Я страдала и считала страдание благом. Я превратила страдание в свою работу.

8

На Рэтмайнс-роуд я неуклюже вылезла из такси. Было еще очень рано, и компания незнакомых тридцатилетних парней по-доброму рассмеялась при виде моего состояния, возможно вспомнив себя самих в прошлом.

Я вставила ключ в замок, но не успела повернуть, как дверь нашей квартиры распахнулась.

Он смерил меня взглядом, отвернулся и быстрым шагом пошел внутрь; я потащилась следом, сердце стучало где-то в горле. Вошла в гостиную, положила сумку и вещи на стол и рухнула на диван.

– Я хочу расстаться, – сказала я.

В голове еще плыло от выпитого.

– Да неужели? – с издевкой отозвался он.

Он ничуть не удивился. Я испытала внезапное облегчение. Возможно, все пройдет куда легче. Возможно, он догадывался, что это случится. Возможно, он чувствует то же самое!

– Почему ты хочешь расстаться?

Его взгляд был ускользающим, холодным, саркастичным.

Я не знала, что ответить. Я рассчитывала, что после моего заявления дальнейших объяснений не потребуется, что он удивится, разозлится и разорется.

Киран направился к спальне, взмахом руки велев следовать за ним.

Двигался он как обычно – быстро и плавно.

Я же, цепляясь за мебель и стены, поплелась по коридору. Голова уже раскалывалась.

Когда я вошла в спальню, он сидел на краю кровати.

Постель покрывали мои дневники.

Он разложил их широким веером по всей кровати.

Все мои слова были перед нами. Все, что я сделала. Все, с кем я трахалась.

Мои чувства к Ноа.

Моя неудовлетворенность отношениями с Кираном, мое охлаждение к нему.

Он медленно усмехнулся, жутко и криво, взял один из блокнотов и зачитал вслух:

– «Не знаю, почему я такая. Не знаю, почему мне нужно, чтобы меня били, оскорбляли и унижали. Понятия не имею, почему это так. Но правда в том, что я этого хочу, а Киран, похоже, не собирается мне это давать».

Он снова поднял на меня взгляд, и на его красивом лице опять возникла нехорошая улыбка.

– Прости, – сказала я до смешного невпопад.

Меня трясло. Мне требовались сахар, холодная вода, душ. Мне требовалось исчезнуть.

– Прости, – повторила я.

Извинение прозвучало настолько фальшиво, что в его искренность не поверила даже я сама. А потом я заплакала – села в углу, уткнула голову в колени и неудержимо разрыдалась. Одной рукой я закрывала лицо, а другой попыталась ухватиться за его руку. Я успела коснуться его ладони, но он тут же вскочил.

– Ты не говорила, что этого хочешь.

Я продолжала плакать, не слыша его, не видя, что он делает.

Он расстегивал пряжку ремня, пуговицу, молнию, а я так и сидела, забившись в угол, скорчившись, пытаясь спрятаться от происходящего, от своего позора. К лицу я прижимала его футболку, дышала в нее и вытирала слезы.

И тут оказалось, что Киран голый.

Неожиданно он опустился передо мной на колени и поцеловал меня. При мысли, что он меня вовсе не ненавидит, меня охватило блаженство, и со счастливым облегчением я ответила на поцелуй.

Он быстро и грубо сунул руки мне под платье. Я вскрикнула от удивления.

Он снова нежно поцеловал меня, и на секунду я почувствовала себя очищенной от грехов. Я прощена.

Он резко стащил с меня трусы и опрокинул на спину.

– Эй, – пробормотала я, от удивления перестав плакать и только теперь осознав всю странность его поведения.

Он нажал мне на живот чуть выше лобка, чтобы я не дергалась. Сердце мое учащенно колотилось. Меня тошнило от его прикосновений, но я терпела. Твердила про себя: «Если будет только это, а потом я смогу уйти, я выдержу».

Когда он вошел в меня, я зажмурилась, крепко, до белых искр в темноте. А потом он меня ударил.

Сначала влепил мне пощечину, но я все равно не открыла глаза, и тогда он ударил кулаком. Я уставилась на него, от потрясения даже приоткрыв рот.

– Я думал, тебе это нравится, – сказал он.

Я снова заплакала, завозилась, пытаясь сопротивляться.

Когда я извернулась настолько, что двигаться ему стало неудобно, он ухватил меня за волосы и резко дернул, поднимая голову. Сунул член мне в рот, крепко держа меня за загривок, и принялся двигать бедрами.

Я захлебывалась рыданиями.

– Хватит ныть, сука, – сказал он.

Сквозь слезы я глянула на него и увидела его ненависть – яростную, абсолютную.

– Я думал, тебе это нравится, – снова сказал он, проталкивая член в горло.

Я уже задыхалась, но он лишь презрительно ухмыльнулся.

– Вот что тебе нравится, – повторял он.

9

Кончив, он сразу скрылся в ванной.

Я быстро собрала сумку и ушла.

Ту ночь я провела в отеле, отмокая в обжигающей ванне.

Через две недели я уехала из страны.

Май 2015. Афины

1

После расставания с Кираном я провела шесть месяцев в Греции, и в гости напросился приятель из давнего прошлого, Марк. К тому моменту я давно была одна, и мое одиночество имело иную природу, чем до и во время отношений с Кираном. Ровное и спокойное одиночество – мне даже стало казаться, что его вполне можно терпеть вечно, и я еще не определилась, стоит ли ему сопротивляться.

Моя новообретенная нелюдимость почему-то казалась мне опасным извращением, сулила годы неадекватного поведения, подразумевала необратимость, которой я, возможно, и не желаю вовсе.

Однажды я поняла, что ни с кем не разговаривала целую неделю. Когда за поручень, к которому я прислонялась в поезде метро, взялся сильной загорелой рукой какой-то усатый мужчина, я с трудом подавила желание слегка наклониться вперед и потереться щекой о его гладкую коричневую кожу.

2

Приехал Марк. Разговаривать с другим человеком, которого я вдобавок и помнила-то плохо, было странно. Мои слова звучали неуверенно, и даже когда я выпила – впервые за несколько недель, – легче не стало. Я рассказала, как провожу время – работаю, гуляю, читаю, пишу, – и слова мои прозвучали вяло и буднично, хотя на самом деле меня не покидала новизна утраты, потрясение от хаоса.

Он все повторял, что я наверняка пишу что-то гениальное, какая я потрясающая, как я прекрасно выгляжу, какая я необыкновенная личность.

Когда я вскользь упомянула, что у меня не задался день и работа не клеится, Марк тут же принялся уверять, что такое просто невозможно.

Я стала ненавидеть обожание мужчин, которые меня толком не знают. Их пустые похвалы повисают в воздухе между нами, потому что ко мне не относятся. Ненавижу слушать, как они рассказывают мне, какая я, даже, или особенно, если они считают меня доброй, гениальной или красивой. Ненавижу, когда они уверяют, будто у меня нет недостатков, что моя лень, агрессивность и жестокость просто не существуют.

Когда они говорят такое, я отстраняюсь от своего тела еще больше обычного; меня выворачивает, когда чужой человек заглядывает мне в глаза и описывает то, чего нет. Я чувствую, что им не нужна моя собственная правда. И я вынуждена примерять на себя фантазии, которые они на меня проецируют.

Каждый раз, как это происходит, мне приходится сдерживаться, чтобы не завизжать им в лицо – в доказательство, что я не такая, как они описывают. В подобные моменты я радуюсь своему уродству и жажду, чтобы и они его увидели. Какой бы плохой я ни была, я хочу быть такой, какая есть, быть как можно более собой, как можно более далекой от проекций всех этих незнакомцев.

– По-моему, это просто здорово, – говорил Марк в ответ на любую чушь о том, чем я занимаюсь. – Так храбро с твоей стороны приехать сюда в одиночку.

Я едва сдерживалась, чтобы не послать его. Что в этом храброго? Я здесь, потому что из-за собственной глупости и слабости не могу быть с другими людьми. Я слишком сильно в них нуждалась, и это меня погубило. Я настолько извратила саму идею близости, что теперь боюсь сближаться с кем-то снова, вот и отсиживаюсь здесь.

А еще я здесь, потому что могу. Мне повезло, что у меня была возможность сбежать. У меня не было денег, но не было и семьи. Я была молода, легка на подъем и не имела обязательств, от которых нельзя освободиться за считаные недели.

В этом нет ничего храброго. Я была храбрее каждую ночь, которую проводила, запершись в ванной после очередной ссоры с Кираном. Я была храбрее каждый день, когда вставала на следующее утро и шла на работу. Разве кто-то сможет понять, что моя слабость тоже была по-своему несгибаема и чиста? В некотором смысле даже я сама этого больше не понимаю.

Я ненавижу свою слабость, ненавижу то, что оторвала от себя и отдала Кирану, но в то же время люблю эту слабость, по-прежнему люблю. Я не открещиваюсь от нее. Я люблю девушку, которая все это делала. Я люблю эту девушку, потому что жалею ее и понимаю.

Храбро ли быть одной? Возможно – в каком-то смысле. Но не менее храбро просить человека быть со мной, несмотря на то что этот человек мне не подходит и обращается со мной неправильно. Как я могла изо дня в день просить его о любви, если он всегда отвечал «нет»? Что за отчаяние заставляло меня так жить?

Я скорблю по этой покинувшей меня храбрости и пока не знаю, покинула ли она меня навсегда.

Тем же вечером Марк меня поцеловал, и я не отстранилась. Это самое простое, что можно было сделать, единственное, что мне оставалось. При мысли о том, чтобы его остановить, и последующем выяснении отношений на меня накатывала усталость. Я спрашивала себя, сколько раз в жизни я взвешивала подобные ситуации, что почувствовал бы мужчина, узнай он о моих мыслях, и не плевать ли ему было бы на них.

Его заискивания меня настолько раздражали, что поначалу поцелуи даже вызвали облегчение. Марк то и дело отлипал от моих губ, чтобы взглянуть мне в лицо, и слегка покачивал головой – от чего? изумления? Улыбался и снова принимался целовать. И с каждым поцелуем мне делалось все гаже, я мечтала, чтобы это поскорее закончилось. Он даже посмеивался, словно не веря собственной удаче. Происходящее выглядело почти отрепетированным.

Через какое-то время я отодвинулась и сказала, что почищу зубы и переоденусь в пижаму. Я надеялась, что этого хватит, чтобы устранить позывы на секс, и мы просто ляжем спать.

Когда я вернулась в комнату, он уже снял рубашку. Я выключила свет, забралась в постель спиной к нему и весело, но решительно пожелала спокойной ночи. Он понемногу придвинулся, а потом прижался ко мне всем телом, перекинул через меня руку и начал медленно поглаживать мне бок, зарываться губами в волосы, подбираясь к шее. Он целовал мне шею, уши, шептал что-то ласковое. Я лежала бревном, надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы он сдался. Он взял меня за подбородок, резко повернул мое лицо к себе и впился в рот. Я поцеловала его в ответ.

Его руки скользнули по моей груди, нырнули под футболку, и я решительно положила ладонь ему на запястье.

– Я устала и не в настроении. Извини.

Он откинулся на спину, но широко раскрытые глаза смотрели умоляюще. Я отвернулась и, прикрыв голову рукой, натянула на себя одеяло.

Через несколько минут его тело опять придвинулось вплотную к моему. Я не пошевелилась. «Я смогу заснуть, – подумала я. – Я справлюсь». У него встал, и он начал сперва потихоньку, а потом все настойчивее пытаться протолкнуть в меня член. Его лицо снова шуршало в моих волосах и нежно целовало меня.

– Я не хочу, – заставила себя сказать я, вместо того чтобы сделать то, что я делала всю жизнь – покориться, отдаться. Я спрашивала себя, понимает ли он, насколько мне трудно произносить эти слова, понимает ли, что каждая клетка моего тела требует, чтобы я уступила.

– Ну почему? – отозвался он тоном ребенка, которому запрещают играть в видеоигру.

Что тут ответишь?

Почему бы мне сейчас не перепихнуться с тобой, Марк, ведь до тебя было столько других, да и ты сам был одним из них?

Почему раньше я хотела, а сейчас не хочу?

Почему меня тошнит от твоих смешков и улыбочек?

Дело не в том, что мое тело стало больше для меня значить. Просто теперь я сильнее тебя ненавижу.

Меня возмущает, что ты можешь получать от меня удовольствие.

Комик Джон Белуши однажды сказал: «Я приношу столько удовольствия такому количеству людей. Почему я не могу доставить немного удовольствия себе?»

Я не думаю, что ты этого достоин. Не думай, что ты меня достоин.

Я считаю твою маленькую пантомиму дружбы и страсти бездарной и скучной.

Он продолжал ласково гладить меня и целовать в шею, пока я напряженно лежала к нему спиной, безучастно глядя перед собой.

– Почему нет? – снова спросил он.

Я повернулась к нему и увидела, что он улыбается.

Да, он действительно улыбался мне – робкой счастливой улыбкой. Он продолжал меня трогать, и в конце концов я сделала единственное, что могла, чтобы он только угомонился, – занялась с ним сексом.

Я издавала громкие низкие стоны, которые только идиот мог принять за наслаждение. Я целиком сосредоточилась на этих стонах, позволявших хотя бы отчасти высвободить мои ненависть и отвращение. Когда он задвигался быстрее и мне стало больно, я изогнулась назад и с силой впилась ногтями в его бедра.

Опять же, только идиот мог счесть это признаком исступленного наслаждения. Его поскуливание было мне противно.

Я смотрела в потолок, мечтая, чтобы он поскорее кончил. В глазах собирались горячие, бессильные слезы. Я все быстрее подмахивала тазом, мысленно умоляя: кончай, кончай, кончай. Когда он наконец кончил, я откатилась от него и подумала: больше никогда, никогда, никогда.

Я приношу столько удовольствия такому количеству людей. Почему я не могу доставить немного удовольствия себе?

Я уже не впервые подумала, что мужчинам надо запретить вот так уламывать женщин. Сказать мужчине «нет» и без того почти невозможно. Крайне сложно примириться с тем, что тебе могут причинить боль, тебя могут невзлюбить, на тебя могут накричать. Нужно иметь большую силу воли, чтобы заставить себя сказать «нет», если тебя приучили говорить «да», приучили быть сговорчивой, ублажать мужчин.

Стоит сказать «нет», и мужские уговоры становятся невыносимыми. Даже настаивая вежливо или нежно, мужчины все равно не принимают ясно выраженный отказ. Тем самым они говорят: твои желания ничего не значат. Важно то, чего хочу я, а я не хочу чувствовать себя виноватым в том, что тебя принуждаю. Так, может, тебе лучше передумать?

Слащавая настойчивость – это трусость и насилие. Уговаривая другого человека поменять «нет» на «да», ты его обкрадываешь.

Мне не хотелось секса, но я на него согласилась.

Я села на кровати, уставилась на свои бедра. Как обычно, после того как кто-то меня поимел, тело казалось мне изменившимся, более гармоничным. Марк приобнял меня и начал трепаться про свою работу и какие-то музыкальные группы, рассказывать байки, сплетни. Теперь я его слушала без отвращения, он уже не так сильно раздражал меня. Даже удавалось смеяться почти без боли.

3

Когда я сплю с мужчинами, которые мне не нравятся, раздражают меня или внушают отвращение, потому что так проще, я становлюсь такой же мерзкой, как они. Давая им то, чего они хотят, я опускаюсь до их уровня.

Секс с ними меня унижает, мое сопротивление и последующая капитуляция меня унижают. Унизившись, я, по сути, становлюсь ничем не лучше них. И мужчины перестают казаться такими уж невыносимыми.

После этого я меньше их ненавижу, потому что сама превращаюсь в такое же ничтожество.

4

В воскресенье я проснулась рано утром и вышла на балкон проверить электронную почту и покурить. Стоял прекрасный день. Небо было без единого облачка, но в воздухе чувствовалось, что день будет прохладным.

Афины уже преподнесли мне этот дар: здесь я ценила каждый свой день. Я предпочитала жизнь небытию. Мысль о том, чтобы не жить, была абсурдна. В Греции только сумасшедший не будет жить как можно дольше.

«Хочу сегодня поплавать», – подумала я.

Когда Марк проснулся, я поскорее выпроводила его из квартиры, чтобы не упустить самые теплые часы. Ближайший пляж находился в часе езды, и перед выходом я проследила, чтобы он взял с собой книгу.

В трамвае мы сидели в дружелюбном молчании. Мне было жалко его за то, что я так его ненавижу.

На пляже, когда я раздевалась, он сказал, что не очень хорошо плавает, может немного поплескаться, но не хотел бы заплывать далеко.

– Ладно, все нормально, не волнуйся, – резко ответила я.

Мне было плевать, что он может, а что нет.

Я вошла в холодное еще море, поплыла, перевернулась на спину, полежала на воде, глядя в небо, раскинув в стороны руки-ноги, прежде чем поплыть дальше.

Как всегда в море, я чувствовала себя совершенно счастливой. Это единственное место, где я ощущаю тело свободным, моим и использующимся по предназначению. Я невесома, но не ничтожна. В море я всегда уверена в своих движениях. В море я становлюсь тюленем, мой жир, который я обычно ненавижу, тут уместен и нормален, а моя неуклюжесть обращается в гибкость.

Марк вошел в воду, ухая и ежась от холода. Стуча зубами, он улыбнулся и мелкими шажками двинулся ко мне. С минуту он не решался окунуться, потом подгреб ко мне, схватил за руку и потянул к себе, пытаясь обвить вокруг себя мои ноги. Я позволила себя поцеловать, а потом изогнулась, оттолкнулась от него и поплыла прочь.

Отплыв чуть, я обернулась.

Глядя, как он беспомощно и бестолково барахтается в волнах, я в полной мере осознала, сколь невыносимы слабости других людей – по крайней мере, если их не любишь.

Мне вспомнилось, как Киран хотел, чтобы я делала то, чего я не могла или не хотела, – занималась спортом, ездила на велосипеде, бегала. Я отказывалась и извинялась за свои недостатки, которые были настолько же неотъемлемой частью меня, как и мое лицо.

Ты ведь не обижаешься? И я шутливо надувала губы, пытаясь быть игривой, признавая собственные несовершенства; я всерьез ожидала, что он будет любить меня, несмотря на них.

Конечно, я не обижаюсь, отвечал он, и чаще всего я ему верила. Но в этих разговорах всегда чувствовался намек на недосказанность, на резкость, от которой он удержался, на легкое недовольство.

Я поняла это, глядя на Марка. Видеть слабость человека, который, пусть даже совсем чуть-чуть, в тебе нуждается, которому нужна твоя симпатия или любовь, – видеть его слабость неприятно, даже противно. Это ужасно, но это правда.

Несправедливо, но ничего не поделаешь. Когда вы любите человека, такие вещи кажутся не имеющими значения пустяками или даже милыми особенностями. Но если вы человека не любите, его недостатки вас раздражают. Его человеческая суть проявляется слишком рано, когда вы еще не готовы полюбить ее или простить.

Вот в тот момент я наконец и осознала, что Киран меня не любил. По крайней мере, он не любил меня такой, какая я есть.

Это не перечеркивало того, как я с ним поступала, того, как мы поступали друг с другом. Но это нас оправдывало. С таким прошлым я могла жить.

Я нырнула и плыла под водой сколько могла, пока хватало в легких воздуха, потом всплыла далеко-далеко от берега; люди на берегу расплылись, да и я сама наверняка была неразличима. Радуясь, что Марк не может последовать за мной, я поплыла дальше. Я плыла и плыла, пока руки и ноги не сделались ватными, так что возвращалась я из последних сил. Отели, зонтики и люди весело маячили впереди размытыми пятнами.

Когда я вышла на берег, Марк сидел на полотенце и читал. На его лице отражалось плохо скрытое раздражение.

– Ты пропала из виду… Я беспокоился.

Я упала рядом с ним, растянулась на песке, поерзала, чтобы песчинки забились в самые укромные места.

– Все нормально, – ответила я. – Не стоило.

5

После этого Марк ушел, прихватив ключи от квартиры.

Рядом со мной принимали солнечные ванны два пожилых брата-близнеца. Они синхронно переворачивались на полотенцах, чтобы равномерно загореть, молча вставали лицом к последним лучам закатного солнца, закрыв глаза и взявшись за руки.

Я радовалась, глядя на них: такие забавные и трогательные, так ладят друг с другом.

Я радовалась, оглядываясь вокруг: на киоск с хот-догами, на мое нагревшееся на песке пиво, на кислые греческие сигареты, на прихваченные с собой парочку книг, которые я в начале недели купила с рук у какой-то женщины.

Мне было так радостно, что вскоре я расплакалась от счастья, от того, что мне повезло здесь очутиться и наконец побыть одной, хоть боль никуда и не делась.

Внутри меня происходили вещи, для которых не было слов или, напротив, их было слишком много, – вещи настолько простые, что сами мысли о них были примитивны, однако я очень долго не могла о них думать. Например, о сливочно-оранжевом небе, при виде которого мое сердце разлеталось на куски и становилось таким же открытым и свободным, как в детстве.

Я вспомнила, что когда-то обожала узнавать новое. И увидела себя в окружении справочников и энциклопедий в уотерфордской библиотеке, где целыми днями просиживала, впитывая знания из одной лишь искренней любознательности, а не для того, чтобы перед кем-то блеснуть или превратиться в другого человека.

Мне вспомнилось раздраженное лицо Марка и его беспокойство, пока я, змеей ускользнув от него под водой, лежала на спине, наслаждаясь исходящим от моря запахом, так похожим на мои духи.

Я вспомнила, сколько раз всеми способами, будь то с помощью еды, голодания, порезов, слез или секса, провоцировала Кирана и других мужчин на такое вот беспокойство, вспомнила все то нагромождение ярости, боли, вспомнила свой гнев, что был своего рода перформансом, – гнев за все, что они со мной сделали или не пожелали сделать.

Я вспомнила, что моя жизнь и мои мысли были беспрерывными актами отчаяния в попытках заслужить мужскую любовь, вспомнила свою убежденность, что мужское обожание или желание меня трахнуть заставят все плохое во мне утихнуть навсегда.

Раньше я думала, что мужская любовь наполнит меня до краев и мне никогда не придется напиваться, переедать, резать себя или как-то иначе издеваться над своим телом. Я думала, что обо всех моих проблемах позаботятся мужчины.

Но вот я здесь, наедине с собой, и некому сказать мне, что будет дальше.

О чем мне думать теперь, когда я не думаю о любви или сексе? Первым делом придется найти, чем заполнить эту пустоту.

Но это ничего. Это придет.

Благодарности

Моему замечательному, великолепному и любимому агенту и подруге Гарриет Мур: без тебя я не написала бы эту книгу и буду вечно благодарна за твою непоколебимую веру в этот нескладный изменчивый роман во всех его разнообразных формах. Я, как и многие другие, люблю тебя и восхищаюсь тобой. Я очень благодарна за потрясающие советы и безошибочные суждения, с которыми щедро и великодушно поделились со мной сотрудники Jonathan Cape, особенно Михал Шавит и Ана Флетчер, и неподражаемая Джин Гарнетт из Little Brown.

Спасибо друзьям, которые поддерживали меня, пока я писала эту книгу, посредством займов в полсотни фунтов, горячих ужинов и просто приятной компании. Спасибо моим любимым тэддиманам[12] Стэну Кроссу, Франсиско Гарсиа, Джошу Бейнсу и Чарльзу Олаферу, моим единомышленницам по любви к Pink IPA[13] Лолли Адефоп, Хезер Макинтош и Теа Эверетт за то, что круглыми сутками со мной болтаете и постоянно меня смешите. Спасибо Криспину Бесту, Мэту Ривьеру и Рейчел Бенсон за то, что были мне такими хорошими друзьями с тех пор, как я переехала в Лондон, – я всех вас люблю и дорожу каждой нашей встречей.

Спасибо всем, кто ненадолго пускал меня пожить и присмотреть за кошкой, давая мне возможность писать в потрясающей обстановке, особенно Томми и Кейт Фарреллам и Софи Юнг.

Спасибо Джесси Дарлинг за то, что, хоть и недолго, была мне отличной соседкой по дому в Лондоне, столькому меня научила и дала мне необходимое представление о том, что такое позитивный, а не жертвенный быт.

Джозефу Нунану Гэнли, Фионе Бирн, Крису Тиммсу, Фрэнку Вассеру и Элис Рикэб – за гостеприимство и приглашения, когда я только перебралась в Лондон, печеную картошку, рождественские вечеринки в Камберуэлле и готовность обсуждать мой роман, когда он находился в стыдных зачаточных стадиях.

Милые, добрые, гениальные Линда Ступарт и Том, я неимоверно восхищаюсь вами обоими и вдохновляюсь вашей взаимной любовью. Давайте вернемся в Искью.

Спасибо Рой Клэр Поттер, моей любимой дымящей и целеустремленной как паровоз подруге и одной из лучших писательниц и художниц, которых я когда-либо встречала.

Спасибо моей бывшей соседке по дому и чудесной подруге Исадоре Эпштейн за годы смеха и обсуждений в Дублине и всю поддержку до и после моего отъезда – леди, ты невероятно крутая. Спасибо Ойсину Мерфи Холлу и Лиз Ни Мартин за многолетнюю дружбу, за то, что даете мне приют, когда я возвращаюсь в Дублин, и смешите меня как никто другой. Спасибо моей дорогой подруге Фионе Хэллинан за тринадцать лет дружбы, рыбу, купания – ты чудо. Шейну Моррисси, моему самому ненаглядному тирану.

Шону Гаучеру, который всегда будет моим любимым бывшим коллегой.

Спасибо моим замечательным братьям Гэвэну и Люку Флинтер за поддержку, любовь и неизменно веселые и, как правило, пропитанные виски рождественские разборки.

Саймону Чайлдсу: спасибо за твою простую и щедрую любовь, благодаря которой писать о противоположном виде любви было не настолько невыносимо. Ты навсегда в моем сердце, и я надеюсь, что мы будем поддерживать знакомство всю оставшуюся жизнь.

Моей лучшей подруге Дорин Ларкин: я очень тебя люблю и не могу выразить, насколько сильна моя вечная благодарность за всю твою помощь после моего переезда в Лондон – транспортные карточки, ужины в пластиковых контейнерах и вино, когда у меня было туго с деньгами, и нескончаемые ночные дурачества на твоем диване, когда мы рассказывали друг другу те же истории, что и в предыдущие пятнадцать лет, и получали от них ничуть не меньше удовольствия.

Спасибо моим чудесным отчиму и мачехе Джеру Кенни и Труди Хартли.

Моя самая большая благодарность моим родителям Джиму Нолану и Сью Ларкин – за то, что поддерживали меня каждый раз, когда я вдребезги разбивала и заново склеивала свою жизнь. Без вашего терпения, любви и участия я бы не справилась. Огромное спасибо, я очень вас люблю.

Примечания

1

Район Дублина. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Нордмарка – лесопарковая зона в пригороде Осло.

3

Пригород Дублина, где находится один из крупнейших в Ирландии портов.

4

Голуэй – портовый город в Ирландии на берегу одноименного залива Атлантического океана.

5

Солтхилл-Бич – пляж в Голуэе.

6

Умница (ит.).

7

«У Койли» (ирл.), традиционный ирландский паб.

8

В июле в Голуэе проводится самый известный в Ирландии музыкальный фестиваль.

9

«У Макса» (фр.).

10

Последняя девушка – традиционный персонаж фильмов ужасов; является главным и часто последним выжившим персонажем в фильме.

11

Кейли – традиционные групповые танцы в Ирландии и Шотландии, а также музыка для этих танцев и вечеринок, на которых они танцуются.

12

Taddy – бренд лагера, подающегося в сети ирландских пабов Sam Smith’s.

13

Pink IPA – «женская версия» шотландского пива Punk IPA, отличающаяся от него розовой этикеткой.

Content

Меган Нолан
Акты отчаяния

Апрель 2012. Дублин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Ноябрь 2012

1

2

3

4

5

6

7

Рождество 2012. Уотерфорд

1

2

3

4

5

Январь 2013. Дублин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Апрель 2013

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Октябрь 2013

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Январь 2014

1

2

3

Май 2014

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Август 2014

1

2

3

4

Сентябрь 2014

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Май 2015. Афины

1

2

3

4

5

Благодарности

Примечания