Вячеслав Каликинский

Легионер. Книга четвертая. Последняя война

Часть первая

Глава первая. Прощание с Владивостоком

Станционный колокол брякнул два раза, и сразу вслед за этим зычный голос кондуктора раскатисто возгласил:

– Господа пассажиры, пр-р-рошу занять свои места в вагонах! До отправления скор-р-рого поезда Владивосток – Москва осталось пять минут!

В сыром мартовском воздухе звуки тоже были какими-то сырыми, словно неоконченными. Дебаркадер вокзала, старательно очищенный железнодорожным персоналом от снега, блестел от множества мелких лужиц, в которых отражались желтые пятна станционных фонарей. Возглас кондуктора вызвал на вокзале легкую панику: заторопились и отъезжающие господа пассажиры, и провожающие. И даже те, кому спешить вроде бы никуда и не надо – носильщики с бляхами, железнодорожные чины в фуражках с малиновыми околышами и старавшиеся держаться внушительно и незаметно жандармы – тоже задвигались быстрее, защелкали крышками часов.

Пассажиры третьего и второго классов, брякая чайниками, заторопились в кубовую за кипятком. Из дверей станционного буфета, утирая белоснежными платками усы, потянулись к своему вагону последние пассажиры первого класса. На суету с чайниками они поглядывали снисходительно: о своем поездном быте им не было нужды беспокоиться.

* * *

Ландсбергу и раньше доводилось ездить по «чугунке», как по старинке называл железную дорогу нынешний его вагонный проводник. Но что это были за поездки – по сравнению с нынешним трехнедельным вояжем! Несколько часов от Петербурга до городка Шавли Ковенской губернии – там было родовое поместье семьи. Около двух суток заняло в свое время вынужденное путешествие в тюремном вагоне, перевозившем арестантов из Пскова до Одессы перед отправкой их морем до Сахалина. Где-то полдня заняло железнодорожное путешествие по Японии, по «игрушечной стране», в миниатюрных вагончиках – там Ландсберг в составе партии военнопленных тоже «путешествовал» не по своей воле. И, наконец, нынешний, триумфальный для него вояж… Возвращение…

Нынешнее железнодорожное путешествие по самому длинному в мире маршруту сулило массу впечатлений. Состав из четырех вагонов отправлялся от коммерческого городка Дальний четырежды в неделю. Шесть суток поезд шел по Маньчжурии, потом, «выскочив» на сибирские просторы, мчался по Кругобайкальской ветке до Иркутска. Еще восемь дней требовалось для пересечения Сибири до уездного тогда городка Челябинска. А уж оттуда до Москвы было и «рукой подать» – всего-то трое суток. В первопрестольной вагон Ландсберга прицепляли к другому поезду до Петербурга, где все эти последние годы Карла ждали супруга с сыном.

Когда на Дальнем Востоке России грянула война с Японией, Ландсберг вступил в добровольное ополчение, и приказом военного губернатора Сахалина Ляпунова получил под командование дружину. Воевал он как умел – честно. После трехдневных боев почти вся Первая саперная дружина была уничтожена японским десантом, и Ландсберг с тремя уцелевшими добровольцами оказался в плену.

Все участники боевых действий в русско-японской войне, согласно Высочайшего манифеста, получили монаршее благоволение. Этим же Манифестом самодержец даровал полное прощение и помилование тем защитникам Отечества, кои до войны преследовались следствием, судом, либо были осуждены к тюремному заключению и каторжным работам.

Для Ландсберга полное помилование означало не только возвращение дворянства и прочих прав состояния, но и возможность поселиться там, где он пожелает. Причем без унизительной обязанности отмечаться в ближайшем полицейском околотке как бывший ссыльнокаторжный. Именно ради чистого паспорта, без пометки «из ссыльнопоселенцев» он как проклятый работал на Сахалине больше двадцати лет после отбытия наказания…

После возвращения из японского плена весной 1906 года Ландсбергу потребовалось еще три года для того, чтобы по его вопросу было принято окончательное удовлетворительное решение. В октябре 1908 года он наконец-то получил из Петербурга обнадеживающее известие о том, что его дело высочайше рассмотрено, и на последнем прошении о помиловании появилась одобряющая резолюция. Какая именно была формулировка высочайшей резолюции – сообщено не было и доселе.

Супруга Ландсберга, Ольга Владимировна Дитятева, все последние годы неустанно хлопотавшая за мужа в высоких столичных кабинетах, тоже не смогла, как ни билась, разузнать ничего конкретного: долгожданная резолюция застряла где-то в недрах Министерства Двора Его Императорского Величества. Прямые подношения и замаскированные под них крупные взносы в различные благотворительные фонды, коих в столице после окончания русско-японской войны расплодилось неведомо сколько, открывали Ольге Владимировне двери в самые высокие кабинеты. Принимали просительницу весьма ласково, ободряли, советовали потерпеть самое малое время – и только.

Когда сообщение о разрешительном решении по его делу долетело до каторжного острова, Карл свернул на острове все свои коммерческие предприятия, отказался от участия в многообещающих угольных и нефтяных прожектах и поспешил занять «стратегическую позицию выжидания» в столице Приморской области, Владивостоке. Отсюда он мог в любой день двинуться к новой жизни по только что отстроенной железнодорожной дороге в столицу России.

* * *

Снова брякнул станционный колокол, и Ландсберг прижал лоб к холодному стеклу, следя за поплывшим назад дебаркадером, то и дело с нетерпением поглядывая на стопку писчей бумаги, прижатую к столу тяжелым серебряным подстаканником с железнодорожными вензелями. В долгой дороге от Владивостока до Москвы Карл планировал делать наброски будущего мемуарного повествования, подводящего итог всей его жизни. Вот сейчас поезд наберет ход, уйдет в прошлое предотъездная суета, и он начнет не спеша разбирать в уме свое прошлое и заносить на бумагу его главные вехи.

Литератор Влас Михайлович Дорошевич, с которым Карл довольно близко познакомился по время визита известного фельетониста на каторжный остров и с которым он впоследствии регулярно переписывался, давно советовал ему поработать над циклом охотничьих зарисовок. Охотничьи рассказы были в разное время опубликованы в газете «Владивосток», однако, по мнению Дорошевича, им не хватало «литературной отточенности».

Плотно засесть за «отточенность» Ландсбергу в последние годы все время что-то мешало. Дорошевич, которому Ландсберг как-то в отчаянии написал о своем «неумении организовать литературные занятия», в присущей ему резкой манере объяснил: умение писать так, чтобы людям было интересно и полезно читать написанное – отнюдь не врожденное. Да, литераторам, как и поэтам, надобно родиться с искрой божией. Однако раздуть эту искру далеко не просто, нужен труд. А еще – умение отрешаться от мирской ежеминутной суеты. Не может человек отрешиться – значит, литература не его дело! Или, по крайней мере, человек для этого великого дела еще не созрел.

«Ваши опусы, мой далекий друг, дают основание предполагать, что вы, возможно, и родились с искрой божией, – писал тогда Дорошевич. – А сия искра, не получив в нужное время живительного сквознячка, могущего ее раздуть, обросла с течением времени пеплом. Пишите даже через силу, любезный Карл Христофорович! Плачьте, но пишите, творите – может быть, вам удастся раздуть скрытое пеплом пламя. Не получается писать – значит, ваше время не пришло. Или уже пролетело мимо…»

Попробовав плотно засесть за литературную работу, Ландсберг за последний десяток лет не раз убеждался, что эта самая работа не терпит не только коротких «кавалерийских наскоков», но и творения урывками. Будучи в большой степени педантом, Ландсберг попробовал было сделать свои литературные занятия плановыми, отведя им по несколько часов в день, но вскоре с огорчением убедился, что немецкий аккуратизм в писательском деле не помощник. К тому же, сосредоточиться на литературе все время мешали неотложные дела. То надо было завершать возведение своего дома, то захлестывали сиюминутные коммерческие хлопоты, то одолевали бытовые неурядицы. От этого происходили сплошные огорчения и росли сомнения в собственных литературным способностях.

Нынче он возвращался в Европейскую Россию с большими планами – и не только литературными, разумеется! Стряхнув с ног «прах проклятого острова», больше не надо тратить время и усилия на то, чтобы уберечь самого себя и семейство от бед, подстерегающих людей на Сахалине на каждом шагу.

Три года назад, вынужденный снова отправиться на остров после возвращения из японского плена, Карл для себя решил: он сызнова «запустит» свою коммерцию, посадит на ключевые посты надежных людей – и тогда у него появится много времени для того, чтобы еще раз попробовать раздуть в себе ту самую божью искорку, упомянутую Дорошевичем…

Однако остров лежал в разрухе, и множество больших и малых дел снова мешали ему сосредоточиться на литературных трудах. Потом мешали предотъездные хлопоты, и только во Владивостоке, уже купив билет и плацкарту до Санкт-Петербурга, Ландсберг вдруг с полной ясностью осознал, что не может ждать более и дня! Решено: он засядет за мемуары немедленно, как только очутится в вагоне! В лучшем писчебумажном магазине Владивостоке он купил две стопки отличной немецкой бумаги, а правление торгового дома «Кунст и Албертс», чьим представителем на Сахалине Ландсберг был еще в довоенные годы, преподнесло ему прощальный презент – модное французское техническое изобретение под названием «вечное перо Waterman».

Перед отъездом, бродя по Владивостоку в поисках гостинцев и сувениров для родных и знакомых, в небольшой лавчонке колониальных товаров он приметил массивный настольный письменный прибор. Вспомнив об этом, Карл немедленно отправился на поиски этой лавочки, отыскал ее и купил искомое – хотя при ближайшем рассмотрении прибор оказался весьма грубой работы. Клейма мастера найти на нем не удалось, однако лавочница клялась и божилась, что он имеет давнюю историю и некогда даже числился среди пиратских трофеев. В качестве доказательства хозяйка с гордостью демонстрировала сохранившийся на письменном приборе ярлычок с печатью.

– Представляете, сударь – ваш письменный стол будет украшать прибор, с помощью коего считал свои пиастры какой-нибудь Джон Черная Борода? Видите ярлычок? Я нарочно сохранила его! Вы читаете по-английски? Здесь написано: «Вещественное доказательство № 11. Собственность Королевской полиции Сингапура. 1880 г.»…

В пиратское происхождение письменного прибора Ландсберг, разумеется, не поверил, но все же купил его – из-за памятной для него даты на ярлыке: именно летом 1880 года пароход «Нижний Новгород», везя очередную партию каторжных на Сахалин, сделал остановку на Сингапуре. Прикрыв глаза, Карл вспомнил эту ночную стоянку – южную душную ночь, отсветы костров на причале, немудрящие гостинцы, которые раздавал узникам какой-то местный чудак. Караульные матросы допустили этого чудака к самому борту парохода – его хорошо знали все экипажи «тюремных» пароходов, перевозящих каторжников из Европейской России на Сахалин. Потом чудак ушел, понемногу стих топот босых ног грузчиков, таскавших на пароход кули с углем. Погасли огни, разожженные в бочках вдоль причала, и арестанты разошлись по своим шконкам, делясь впечатлениями и хвастаясь добытыми гостинцами. Карл усмехнулся, вспомнив обсуждение русскими невольниками диковинных ананасов. Счистить твердую кожуру с фруктов без ножа было невозможно, и лакомство отложили до утра, намереваясь попросить о помощи караульных.

* * *

Коротая время до отправления поезда, Ландсберг добрел до дышащего жаром огромного локомотива. Черный паровоз с выкрашенными красной краской обводами ведущих колесных пар был похож на сытого нетерпеливого зверя. Зверь слегка содрогался в ожидании дозволения рвануться вперед и пофыркивал струйками пара на помощника машиниста, озабоченно суетившегося рядом. Сам машинист, шевеля густыми усами, вел неторопливую беседу с обер-кондуктором и двумя жандармами. Эту беседу прервал одиночный удар станционного колокола, от которого весь дебаркадер засуетился и задвигался с удвоенной скоростью.

Жандармы, откозыряв, распрощались с машинистом, обер-кондуктор, придерживая полы черной шинели, заторопился к хвосту поезда. Чуть помедлив, направился к своему вагону и Ландсберг.

Стоя у дверей своего купе № 4, Карл в последний раз пыхнул сигарой. Стороживший каждое движение пассажира вагонный проводник тут же оказался рядом, держа обеими руками массивную латунную пепельницу.

– Спасибо, братец. – Сигарный окурок, коротко прошипев, погас в пепельнице, а в кармане шинели проводника брякнул очередной двугривенный.

– Премного благодарен, – заученно поблагодарил «братец» и предупредительно осведомился. – Следующая остановка через полтора часа, ваше благородие. Завтрак там прикажете подать?

– Пожалуй, – кивнул Ландсберг. – Что же еще путешествующим в ваших вагонах делать, как не завтракать, не обедать и не ужинать, братец…

Проводник распахнул перед ним тяжелую дверь, успел быстро мазнуть салфеткой по начищенным перилам. Пассажир легко поднялся в купе, скинул на диван слегка отсыревшее пальто и сел рядом. Впереди было восемнадцать суток путешествия через всю Россию…

Не дожидаясь отправления поезда, он придвинул поближе стопку белейшей бумаги, свинтил колпачок «вечного пера» и начал набрасывать план будущей рукописи. Строчки ложились на бумагу быстро и ровно, словно давно были приготовлены где-то внутри и только и ждали момента, чтобы вырваться наружу. Детство, семья, юность, Санкт-Петербург. Первая военная экспедиция в Туркестане и снова северная столица России. Вторая война Ландсберга, возвращение… Мария Тотлебен и… Власов…

Ландсберг отложил перо, задумался. Этот период его жизни можно было обозначить одним коротким словом – «до». А с какого времени для него началось «после»?

Вздохнув, он отложил первый, едва начатый лист и начал писать на втором. Арест на Варшавском вокзале Санкт-Петербурга, первая ночь в полицейской части. Потом – Литовский тюремный замок, следствие, приговор окружного суда.

Далее – Псковская пересыльная тюрьма, знакомство с полковником Жиляковым, углубление конфликта с матерыми преступниками, «правящими бал» за решеткой, морское путешествие на Сахалин на тюремном пароходе, встреча с однополчанином Терещенко и его побег. И, наконец, собственно Сахалин! Это совершенно отдельная тема!

Параллельно – таинственный камерный сосед Захаренко, Вася-Василек… Две встречи с неким полковником, предлагавшим ему свободу – в Литовском замке и во время медицинского освидетельствования перед отправкой из пересыльной тюрьмы в Одессу… Кто это был? Карл мог только догадываться…

Ландсберг нетерпеливо отодвинул второй лист, написал на третьем: Сахалин.

Начать повествование об острове стоит, пожалуй, со счастливого для него стечения обстоятельств: незаконченный тоннель на мысе Жонкьер, о завершении которого князю Шаховскому надо было непременно отчитаться перед столицей. Не будь этого тоннеля – судьба Ландсберга могла сложиться совсем по-другому.

А как? Он невесело усмехнулся: очень коротко! В его «Статейном списке», увидеть который Ландсбергу довелось много позже, кем-то из тюремного начальства красным карандашом было помечено: использовать осужденного на самых тяжелых физических работах – в шахтах и каменоломнях…

Кто сделал эту категорическую приписку, появившуюся в его деле после пребывания в Псковской пересылке? Подпись должностного лица была нечеткой, в ней можно было распознать слово «полковник» и первые буквы фамилии – «Су…» – и только! Опять таинственный полковник!

По двенадцать – четырнадцать часов в тесных сырых лазах угольных шахт близ поста Дуэ, кайло в руках и черепок со свиным салом, дающий в страшной норе чуточку живительного света. Набитый нарубленным углем ящик забойщики выволакивали наружу, передвигаясь на коленях или вовсе ползком, сбивая в кровь колени и локти. А снаружи их ждала ругань надсмотрщика, тычки и пинки.

«Еле шевелишься, дохлятина! Ишь, рыло благородное! Не дашь до конца урока еще десять ящиков – останешься в забое на ночь, сволочь!» И оставляли не выполнивших «урок» в шахте на ночь, без черпака пайковой жидкой баланды с парой мелких черных картофелин и разваренными рыбьими костями на дне котелка, без фунта черного сырого хлеба. И силы таяли в страшном подземелье гораздо быстрее, чем наверху… И проклятый угольный ящик становился совсем тяжелым и неподъемным.

Тюкая кайлом по угольному пласту, каторжник, помимо воли, часто засыпал, впадал в забытье. И уже сам оставался в угольной норе, не желая выползать под тычки и ругань даже ради жидкой похлебки… Он уже не рубил уголь, а просто лежал, бездумно моргая на чадящий огонек коптилки, пока не умирал. Надсмотрщик, обратив внимание, что из угольной «норы» нет поступления угольных ящиков, со страшной руганью посылал в тесный лаз других «шахтеров». Те находили мертвое тело, привязывали к ногам веревку и выволакивали его наружу, проклиная товарища за лишнюю «ходку» на кровоточащих локтях и коленях…

Нет, решил Ландсберг, откладывая в сторону очередной лист. Нет, пока он не готов к таким воспоминаниям. Пока это слишком близко. Нужно время, нужно подольше пожить среди нормальных людей – на солнце, слушая птиц и детские голоса. Начну с чего-нибудь не столь мрачного – ну хоть бы и с недавнего плена в Японии. Там было, по крайней мере, не страшно!

Ретроспектива-1

…Это была третья война Ландсберга. И впервые он готовился принять в ней участие не то чтобы против своего желания – безо всякого энтузиазма. Без пьянящего душевного порыва, бросившего его в первый свой Туркестанский поход под началом генерала Кауфмана. Без честолюбивых планов своего участия во Второй Турецкой кампании.

«Может, все это только потому, что я стал стар? Тяжел на подъем? Потому, что у меня есть семья и в душе мало что осталось из того, что толкает людей на защиту своей земли, своего Отечества, – думал он. – Действительно: ради чего мне защищать Сахалин?»

На самом деле он не рвался в бой просто потому, что подготовка к стоящей на пороге войне с Японией была самой бестолковой военной кампанией на его памяти. С самым бездарным военачальником из всех, что когда-либо встречался на пути Ландсберга.

Кауфман, легендарный Белый генерал Скобелев, граф Тотлебен – судьбе было угодно, чтобы жизнь Ландсберга в разное время пересекалась с судьбами этих замечательных полководцев. Губернатор и начальник местных войск острова Сахалин генерал-лейтенант Ляпунов, назначенный высочайшим указом императора Николая II, был кем угодно, – но не боевым генералом в полном понимании этого слова. Его военный, с позволения сказать, опыт исчерпывался короткой службой в пехоте и артиллерии еще в качестве… младшего офицера. Высокие чины и ордена Ляпунов получил позже, и, увы, не за воинское искусство, а за усердное и рьяное выполнение указаний и пожеланий высокого начальства на тыловой и административной стезе.

Да бог с ним, с отсутствием у Ляпунова военного опыта и стратегического мышления, размышлял Ландсберг. Но как, как мог «проворонить» войну глава сопредельной с Японией территории? Войну со страной, в которой все последние годы совершенно не маскировались замыслы о захвате северных земель? Ведь вопрос о необходимости присоединении Сахалина к владениям Японии не сходил со страниц газет несколько лет. О близкой войне с Россией говорили практически все местные рыбопромышленники. Не скрывали своих замыслов об экспансии и японские владельцы сахалинских промыслов на юге острова – а их насчитывалась без малого сотня!

Недальновидность и политическая близорукость на грани великодержавного шовинизма простительна – вернее сказать, более объяснима – для столичных кабинетных чиновников. Для них Сахалин – не более чем забытый богом клочок земли где-то на окраине империи. Как говорится, когда-то застолбили остров – и благополучно о нем забыли.

Ландсберг не сомневался: в Санкт-Петербурге поползновения Японии не воспринимали всерьез до последнего. И это понятно и объяснимо, если оценивать необъятные просторы России в сравнении с «клочками» скалистых Японских островов где-то в самой уголке карты Евразии, чуть не под рамкой. Понятна и объяснима такая наивность у детей – но как ее объяснить у генералов и министров великой России?

Почему высшие чины Российской империи, включая военного министра, столь упорно не желали замечать реальные признаки беды, концентрировавшейся у восточных окраин?

Ландсберг не считал себя политиком. Но будучи коммерсантом, считал обязательным для себя держать руку на пульсе событий. В свое время для себя он отметил, что подготовка Японии к войне форсировалась с приходом к власти лидера японских «ястребов» Ямагаты[1]. Уже через пять лет его усилиями численность армии выросла втрое, а тоннаж ее военного флота увеличился вчетверо!

На осторожные подсказки своего окружения об опасном соседстве Ляпунов реагировал весьма легкомысленно. Он цитировал пренебрежительные и полные скептицизма высказывания военного министра, генерал-адъютанта Куропаткина, посетившего остров в 1903 году: тот назвал опасения по поводу возможного нападения на Сахалин полным бредом. Свято верил Ляпунов и в «неприступность» Сахалина для вражеского вторжения – имея в виду как погодно-климатические условия, так и рельеф скалистых, по большей части, побережий острова и отсутствие на Сахалине сколько-нибудь развитой сети дорог для продвижения войск.

Любил Михаил Николаевич Ляпунов и демонстрировать оппонентам японский орден Священного сокровища I степени, полученный им в том же году.

– Голубчик, ну кто же будет награждать одной из высших государственных наград будущего врага? Полноте вам, не берите в голову…

Что же касается Ямагато, то генерал-губернатор Ляпунов, побывавший в Японии по случаю награждения его высокой наградой, запомнил только, что тот был представлен ему как посланец Японии на коронации императора России Николая II и великий знаток японской поэзии и декоративного садоводства. О садах в поместьях и на виллах Ямагато Аритомо в Киото и Токио генерал-губернатор был очень высокого мнения…

* * *

Нельзя сказать, что Россия вообще никак не реагировала на явные военные приготовления Японии. Ландсберг хорошо помнил, как на острове работала полномочная комиссия, верстающая планы обороны Сахалина в случае возможной агрессии с юга. Но та же комиссия во главе с Приамурским генерал-губернатором Линевичем отвергла подготовленные и предложенные военным министром Куропаткиным два варианта подготовки обороны острова – как «необоснованно» дорогие. Значит, комиссия тоже не верила?

Необоснованно дорогие, не удержавшись, вслух фыркнул Ландсберг. Не более пятисот тысяч рублей на всё про всё – и дорого? При том, что полномасштабной подготовленную Куропаткиным программу назвать было никак нельзя. Она предполагала усиление Корсаковского и Александровского постов двумя батальонами пехоты, двумя артиллерийскими батареями, дополненными «вышедшими из нормальной табели» – считай, списанными! – крепостными орудиями для защиты рейдов. Программа не предусматривала даже строительства бетонных оборонных сооружений – предполагалось ограничиться деревянными блиндажами и пороховыми погребами…

Но даже эта, весьма усеченная программа подготовки защиты острова, не была к началу войны выполнена. На Сахалине «проснулись» только тогда, когда японский флот уже топил российские боевые корабли под Порт-Артуром. И только тогда, когда «жареный петух клюнул», начали спешно лепить на западном побережье полевые укрепления…

Заметим: земляные полевые укрепления! Как будто на вооружении противника были пушки времен царя гороха!

Лепить или ЛЯПУНОВить?

А готовность местного гарнизона? Как известно, необходимыми условиями успешных боевых действий командиров и нижних чинов являются слаженность действий и понимание стоящих задач. Оборонять остров в случае войны должны были подготовленные и знакомые с местностью солдаты и офицеры. Но и этого не получилось, размышлял Ландсберг. Еще в начале 1904 года по плану мобилизации командованием было сделано представление о формировании из местных воинских команд батальонов – однако к концу года в такой батальон была трансформирована одна лишь Александровская воинская команда. Дуйский батальон, дай бог памяти, был сформирован всего за несколько дней до высадки японского десанта.

Примерно так же получилось и с формированием двух батальонов из воинской команды, прибывшей на остров из Николаевска поздней весной того же 1904 года…

А что за вид был у того поступившего с материка пополнения! Нижние чины в рванине, без форменной обуви, едва не в лаптях. Защитники не были знакомы с элементарной воинской подготовкой. Все как один в возрасте, с животами и одышкой…

А артиллерийское прикрытие? Восемь клиновых орудий двадцатилетней давности, без поворотного механизма и сошников, с изношенными стволами. Стрельба из таких, с позволения сказать, пушек реально угрожала жизни орудийной прислуге – к тому же прибыли эти орудия всего за несколько дней до высадки японского десанта. Лошади для их передислокации закуплены не были – опять-таки по причинам экономии. В итоге перетаскивать этих тяжеленых монстров солдатам приходилось вручную, что лишало отряды мобильности. И чтобы не лишиться этой самой мобильности окончательно, на второй же день обороны защитники острова сбросили орудия в глубокие овраги…

К началу объявленной на Сахалине в 1904 году мобилизации Ландсберг в списках гражданской администрации давно уже не числился. На Сахалине его знали как агента Приморской пароходной компании, островного представителя КВЖД и торгового дома «Кунст и Албертс» из Владивостока.

Не дождавшись приглашения, он записался в добровольцы. На фоне разговоров о нехватке командного состава и офицеров для Сахалинского гарнизона, с учетом своего военного образования и боевого опыта двух кампаний, Карл Ландсберг был неприятно поражен тем обстоятельством, что его сначала упорно «не замечали», а позднее, вынужденно заметив, начали «задвигать».

Да, конечно, он бывший каторжник – но наказание-то им отбыто! К тому же, каторжное прошлое не мешало и гражданской, и тюремной администрации острова в полную меру использовать его инженерные знания военного сапера для строительства зданий, дорог, мостов и причальных сооружений едва ли не с первого дня прибытия на остров. А тут – Отечество в опасности, а главным его сахалинским охранителям бывший гвардейский офицер с его боевым опытом, выходит, не требуется? Проглотив обиду, Карл продолжил настойчиво предлагать себя в качестве военспеца.

А вольное сахалинское население тем временем деятельно готовилось к эвакуации с острова. Те, кто не успел покинуть остров с первым после начала войны с Японией весенним сплавом 1904 года, намеревались непременно уехать летом или осенью. Тогда же Ландсберг намеревался отправить в Европейскую Россию через Де-Кастри и Владивосток и свою семью – супругу Ольгу Владимировну и сына Георгия.

– Но ты же сам говорил, Карл, что в случае начала военных действий Японии в Татарском проливе Де-Кастри тоже подвергнется нападению! – осторожничала Дитятева.

– По моим предположениям, скорее всего, да. Но ты же не будешь сидеть в Де-Кастри и ждать нападения японцев! – уговаривал Карл. – Наймешь лошадей, и почтовым трактом двинешься во Владивосток. И не спорь, майн либе! – Ландсберг шутливо постучал вилкой по тарелке. – Не спорь! Я понимаю, что такое путешествие будет долгим и не столь комфортным, как на пароходе – но нынче нужно быть реалистом. Проливы у Японских островов заполнены минами, торговый путь нынче проходит много восточнее Японских островов. К тому же, Россия находится с Японией в состоянии войны. И хотя с начала боевых действий и до сих пор японский флот не подвергал атакам русские торговые корабли, – кто знает, как сложится ситуация летом и осенью?

Ландсберг помолчал, поиграл вилкой и вдруг добавил:

– К тому же, майн либе, очень даже вероятно, что с тобой и Георгием поеду и я!

– Это было бы просто замечательно, Карл! Тогда – хоть на верблюдах! – Ольга Владимировна даже захлопала от радости в ладоши.

Однако, поглядев на помрачневшее лицо мужа, снова нахмурилась:

– Но тебе же дали под начало Первую саперную дружину! Что-то изменилось, Карл? Ты говорил, что в случае начала военных действий на Сахалине будешь принимать участие в его обороне. Нет-нет, я просто мечтаю уехать отсюда вместе с тобой… Но ты расстроен… Что-то случилось?

* * *

Карл рассказал все. О том, что командирами созданных добровольных дружин ставят даже офицеров тюремного ведомства, не имеющих никакого опыта военных действий и начальной военной подготовки. А он командует Первой Саперной дружиной как гражданское лицо. Он статский начальник дружины, без присвоения воинского звания!

Рассказал Ландсберг и о своем визите к правителю канцелярии военного губернатора, подпоручику запаса Марченко – до самого Ляпунова его не допустили, объясняя сие чрезвычайной занятостью последнего.

– Я, собственно, не понимаю мотивов вашего визита, господин Ландсберг, – прервал посетителя подпоручик. – Вам оказано доверие, под ваше начало отданы две сотни дружинников. Чего еще вам угодно?

– Господин правитель канцелярии, вы же военный человек. И не можете не понимать моей озабоченности. Принципы формирования дружин на Сахалине таковы, что в них записались вчерашние каторжники, ставшие вольными поселенцами. Поддержание в таком военном формировании дисциплины и требуемого боевого духа представляют для командиров немалые сложности! Ну подумайте сами, господин подпоручик, как командир может обеспечить безусловное выполнение своего приказа, ежели крайним наказанием для дружинника является его отчисление из дружины!? А ежели во главе дружины поставлен статский – то рядовой чин, извините, пять раз подумает, прежде чем исполнить его распоряжение! Даже сейчас, когда моя дружина роет окопы и чинит дороги, а над головами не свистят пули и снаряды, дружинники шушукаются, задают мне неприятные вопросы, дерзят и пускаются в рассуждения относительно отдаваемых мной приказов. Иной раз и оспорить приказы пытаются! А что же будет, когда японцы высадят на Сахалин десант и мне придется вести их в атаку?

– Милостивый государь! – Марченко поднялся, вынуждая тем самым подняться и посетителя. – Милостивый государь, господин пароходный агент! Кто, собственно, дал вам право критически обсуждать высочайше утвержденные правила формирования дружин? И что это, па-азвольте спросить, за паникерские пр-р-редположения насчет высадки японского десанта? В директиве его высокопревосходительства, господина военного губернатора Сахалина Николая Михайловича Ляпунова ясно сказано о невозможности штурмовой атаки противника на неприступные сахалинские берега… Ландсберг, что вам, собственно угодно? Я, извините, занят!

– Я покорнейше ходатайствую о присвоении мне воинского чина подпоручика, что соответствует моему прежнему чину во время прохождения службы в лейб-гвардии Саперном батальоне. Хотя бы на военное время! Хочу вторично обратить ваше внимание, господин правитель канцелярии, что данное ходатайство проистекает не из личных мотивов, но прежде всего из интересов дела!

– Оставьте ваше ходатайство у порученца в приемной! – пренебрежительно махнул рукой Марченко. – Ответ, впрочем, могу сообщить уже сейчас – он будет отрицательный! Вы, очевидно, очень быстро забыли, господин пар-р-роходный агент, о своем каторжном прошлом. Как и о том, что прежнего чина, дворянства и прав состояния вы лишены по приговору суда! Который никто пока не отменял, милостивый государь! Представление о присвоении воинского чина лицам, назначенным командирами дружин, безусловно, является прерогативой военного губернатора острова. Однако по отношению к вам, милостивый государь, это представляется совершенно невозможным! Ступайте, Ландсберг, ройте свои окопы! И накрепко запомните, что они никому не пригодятся – это не более чем разумная мера предосторожности!

– Дай-то бог, господин правитель канцелярии! – Ландсберг коротко поклонился, четко повернулся и направился к дверям, однако напоследок не удержался от резкости. – Что же касаемо убежденности его высокопревосходительства в невозможности боевых действий противника на Сахалине и его директивы на сей счет… Это что, согласовано и с японской стороной?

– Что-с? Что вы сказали?

– Честь имею, господин правитель канцелярии! – Ландсберг еще раз поклонился и вышел из кабинета.

* * *

– Теперь, конечно, воинского чина мне не видать как своих ушей, – грустно посмеиваясь, закончил рассказ Ландсберг. – Но все равно обидно, Олюшка! В моих бумагах всё есть – и про участие в боевых походах, и о наградах. Я не настолько тщеславен, чтобы ставить условием моего участия в обороне Сахалине непременное присвоение воинского чина. Но согласись, майн либе, что одно дело – гражданский начальник дружины, роющей окопы и строящей дороги. И совершенно другое – состояние боевого духа добровольца, которого должен поднять в атаку не командир, а статский начальник.

– Карл, Карл, ну, право, ты как мальчишка! Неужели за все годы на острове ты не привык к тому, что здешние бездари в мундирах просто завидуют твоим способностям, знаниям, умениям! Они не могут состязаться с тобой по-честному – умом, талантами, способностями, и пытаются уязвить тебя любым способом!

– Да всё я понимаю, Олюшка! И давно бы махнул рукой: не нужен вам Ландсберг? Как угодно! И уехать… Но, майн либе, тут не всё так просто! Во-первых, я мужчина, я – Ландсберг! А Ландсберги никогда не отсиживались в кустах, когда вокруг сверкала сталь и гремели выстрелы! И потом…

– Что же ты замолчал, Карл? А что дальше?

– А дальше вопрос уже более практического свойства. Наместник императора на Дальнем Востоке, генерал-адъютант Алексеев, направил государю императору ходатайство о высочайшем даровании бывшим каторжникам, которые примут участие в боевых действиях, многих льгот. В их числе и полное помилование, и возвращение прав состояния, и дозволение на жительство в столице… Ты же знаешь, майн либе, сколько раз я писал прошения во все инстанции. Я просил, если ты помнишь, не о возвращении дворянского звания, не о правах состояния! Только чистый паспорт! Пусть мещанин – но без упоминания о каторге!

– И все твои прошения, все ходатайства за тебя канули в вечность, – грустно кивнула супруга.

– Увы! Поэтому единственным способом добыть себе чистый паспорт остается участие в боевых действиях. Выходит, мне есть за что воевать, есть за что рисковать жизнью! Полное помилование, Олюшка! Представляешь?

– Карл, послушай! – Ольга Владимировна помялась, нерешительно посмотрела на мужа, но все же продолжила. – Видит бог, я не хотела говорить на эту тему, но коли ты сам начал… Ты не рассердишься, Карл?

– Я догадываюсь, о чем пойдет речь. И не рассержусь, майн либе, – усмехнулся Ландсберг.

– Я просто подумала, Карл… Может, то, что тебе не дают проявить военный талант – это знак судьбы? – Ольга Владимировна встала из-за стола, подошла к мужу сзади, обхватила его голову руками, прижала к груди. – Карл, ну зачем тебе эта война? Неужели ты не навоевался за свою жизнь? И зачем мне твое полное помилование, если… если тебя не станет? Ты ведь уже не молод, Карл! И у тебя есть сын, которому нужна твоя поддержка и опора. Люди забыли о тебе – забудь о них и ты! Забудь об этом проклятом острове, давай просто уедем!

– Я думал об этом, Олюшка, – глухо отозвался Ландсберг. – И давай-ка, милая, больше не будем называть Сахалин проклятым островом: мы ведь встретились здесь! И только за одно это я благословляю эти берега!

Тем временем, война гремела орудийными залпами пока далеко от Сахалина. Поздней осенью, одним из последних пароходов каботажного плавания, Ольга Владимировна по настоянию мужа все же уехала с сыном в Де-Кастри. А уже оттуда, дождавшись снега, на санях, направилась во Владивосток. Там семья Ландсберга села на немецкий пароход и отправилась в длинное морское путешествие вокруг всего материка, в Санкт-Петербург. Прощаясь с Ольгой Владимировной и сыном Георгием на год-полтора, Ландсберг и предположить не мог, что расстается с ними на долгие пять с лишним лет…

– Бог даст, и минует нас чаша сия! – крестилось в Александровском посту гражданское население. – Япошки нынче уже верх взяли. Чего им еще воевать?

Военные, в общем и целом, так же склонялись в пользу того, что до Сахалина война не докатится. Главным аргументом их уверенности теперь была Балтийская эскадра под командованием адмирала Зиновия Рожественского, шедшая боевым порядком на Дальний Восток через южные моря.

Однако эскадра двигалась не слишком быстро и с приключениями. Приняв небольшую флотилию мирных английских рыбаков за японские боевые корабли, «рожественцы» лихо их расстреляли из орудий и потопили. Британия, естественно, возмутилась. Их эсминцы расчехлили орудия, и теперь вся надежда была на дипломатов. На Сахалине тоже узнали про это, но особой тревоги в задержке эскадры Рожественского не было.

– Не полезут японцы на Сахалин, – уверяли люди друг друга. – Они ж понимают, что здесь, в проливах, их флот легко запереть и уничтожить!

Военный губернатор Сахалин Ляпунов затишье перед грядущими мирными переговорами с Японией трактовал опять-таки в пользу своей уверенности.

– Я же говорил, господа! Я всегда говорил, что воевать нам тут не придется! К тому же наш остров имеет статус колонии, а в цивилизованном мире с колониями не воюют-с!

Однако грянула Цусима, после которой военно-морские силы Японии могли уже не беспокоиться за свои тылы. Япония вновь обратила взгляды на Север, на Русское Охотоморье. И, разумеется, на Сахалин. В секретных донесениях русских дипломатов из Кореи называлась даже точная дата начала сахалинской экспансии. Были ли доведены эти сведения до военного губернатора острова Ляпунова?

Может быть, да. А, может, и нет – во избежание «возникновения панических настроений».

В конце концов война до Сахалина всё же докатилась – поправ оптимистичные прогнозы командования. После разгрома русских войск под Мукденом вся Россия ждала другого – начала русско-японских мирных переговоров. Однако в верхах что-то тянули, переговоры так и не начинались.

* * *

Тем временем сформированная весной 1805 года на Хоккайдо из резервистов общевойсковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Харагучи уже в конце июня того же года двинулась на собственной вспомогательной флотилии через пролив Лаперуза. Флотилия шла под прикрытием Северной эскадры вице-адмирала Катаоки.

23 июня 1905 года порученец Канаев ворвался в кабинет генерал-лейтенанта Ляпунова с развевающейся, как вымпел, длинной телеграфной лентой в руках:

– Ваше высокопревосходительство, только что получена депеша из Корсаковского поста, от полковника Арцишевского: через пролив Лаперуза под японским флагом идет большое соединение военных кораблей…

– Значит, все-таки началось, – искренне расстроился Ляпунов. – Вот что, батенька: мне срочно нужен прямой провод с Петербургом. Предупредите телеграфиста, а пока соберите на совещание командиров отрядов! М-да… Все-таки началось!

С этой последней фразы военный губернатор и начал оперативное совещание, спешно собранное уже через час после получения депеши из Корсаковского поста. В штаб были вызваны командиры Арковского, Александровского и Дуйского отрядов, сосредоточенных на западном побережье острова, а также командиры всех приданных отрядам дружин. Конный разъезд помчался с донесением о японских кораблях в село Рыковское, где был расквартирован Тымовский резервный батальон.

На оперативном совещании Ляпунов уточнил диспозицию Сахалинского гарнизона и задачи, стоящие перед защитниками острова. В южном укрепрайоне были сосредоточены серьезные силы: отряд Арцишевского из четырехсот пятнадцати штыков, восьми орудий и трех пулеметов защищал пост Корсаковский. Еще четыре орудия удалось снять с затонувшего крейсера «Новик». На юге Сахалина «осели» также длинноствольные орудия, несколько пулеметов и большое количество стрелкового вооружения, отправленные по приказу военного министра Куропаткина для довооружения двух постов еще в октябре 1904 года. Однако присланной буквально вслед директивой военного министра все это вооружение предписывалось оставить в Корсаковском.

Остальные четыре отряда укрепрайона предназначались для партизанской войны в случае захвата противником юга острова.

Но как защищать северное побережье?

По телеграфному проводу Ляпунову удалось связаться с военным министром. Поставленный перед фактом нападения на Сахалин, министр сообщил, что им в Ставку направлено требование об отправке на Сахалин регулярного батальона численностью две тысячи штыков, а также необходимого тяглового лошадиного резерва и боезапаса. Переброска войск и обозов должна была быть осуществлена предстоящей зимой, с установлением санного пути.

Собранные на совещание офицеры со значением переглядывались: враг уже на пороге, а военный министр, словно не слыша, уповает на санный путь! В июне, когда до зимы еще пять месяцев!

Кстати говоря, этого пополнения на острове так и не дождались: Ставка, в который уже раз, отклонила план Куропаткина.

Ляпунов, стараясь не встречаться глазами с офицерами, напомнил им: Арцишевский имеет приказ оборонять пост Корсаковский сколько возможно, а в случае неминуемого захвата его противником ему предписывалось уничтожить административные здания, денежную наличность, документы и уйти в тайгу, для ведения партизанских действий. Чтобы сохранить орудия и обозы, в тайге заранее прорублена просека, по которой отряд Арцишевского и приданная ему артиллерия могли быть скрытно от движущихся в Татарском проливе японских кораблей переброшены до села Соловьевка. В тайге, утверждал генерал-губернатор, были заранее размещены и замаскированы тайники с продовольствием, оружием и боеприпасами.

Ландсберг слушал генерала со смешанным чувством гнева и бессилия. Давно оставив службу инженера-архитектора, он за недавнее время, тем не менее, дважды побывал в Корсаковском посту – прошлой осенью и нынче летом. И по возвращению с юга острова счел своим долгом письменно изложить военному губернатору острова профессиональное мнение о состоянии той рокадной[2] дороги.

Может, его высокопревосходительство просто забыл об отвратительном состоянии рокады в той просеке? Но ведь невозможность прохождения по ней обозов и артиллерии была подкреплена самолично сделанными Ландсбергом фотографиями. По той наспех сделанной просеке могли пройти – по зимнему времени, и то с великим трудом! – лишь легкие нарты с собачьими упряжками. К нынешнему лету просека и вовсе заболотилась, и была преодолимой разве что для пешего либо верхоконного прохождения. Да и то при условии, что лошади были бы сахалинские, привычные к подобному передвижению по оставленным корням и невыкорчеванным пням.

Рапорты Ландсберга и его фотографические снимки легли под сукно…

Что же касается тайников с боеприпасами и продовольствием, устроенных в тайге для будущих партизанских действий, то это и вовсе было общеизвестным скандалом. Некто Коптев из ссыльнокаторжных еще прошлой осенью выдал эти тайники японским рыбопромышленникам юга острова – агентам японских спецслужб. Пропивая полученное вознаграждение в кабаках, Коптев без зазрения совести хвалился перед собутыльниками своим иудиным делом. Слухи о предательстве дошло до властей Корсаковского поста, Коптев был арестован и попал под следствие, во всем признался и получил новый срок. Арцишевский провел ревизию нескольких тайников, и убедился, что они частично разграблены, а частично приведены в полную негодность. Об этом было доложено военному губернатору Ляпунову и озвучено им на очередном совещании. Однако мер по пополнению тайников и смены мест складирования в тайге припасов для партизан не принял ни Арцышевский, ни сам Ляпунов. Не были арестованы и изолированы прознавшие про тайные склады японские агенты.

Тем не менее на нынешнем совещании Ляпунов с воодушевлением вещал про переброску войск с юга по несуществующей рокаде. Были и упомянуты как действующие и разграбленные таежные тайники. Ландсберг слушал генерала и не верил своим ушам. Все это походило на дурной сон…

При этих условиях говорить о сколько-нибудь длительном сопротивлении Корсаковского гарнизона и действенности сопротивления партизанских отрядов Южного Сахалина было просто безумием! Тем не менее военный губернатор утверждал, что долгое сопротивление корсаковцев свяжет силы японцев и не даст им возможности двигаться на север.

Да здоров ли Ляпунов? Не страдает ли он провалами памяти? А прочие участники совещания? Отсутствие условий для маневра войск на юге острова и провальная ситуация со схронами для партизан были известны всем – и люди молчали…

Да и какая разница, мрачно размышлял Ландсберг, на какое время свяжет Арцишевский японские силы на юге острова – на два дня или на две недели? Да хоть на два месяца! Какая разница – если здесь, на главном направлении удара противника, ничего уже не изменить ни за два месяца, ни за два дня.

Вся сущность Ландсберга, всё, чему его когда-то учили в саперном батальоне и наглядно демонстрировали на полях сражений – всё восставало против выработанных Ляпуновым тактики и стратегии обороны. Господи, да имеет ли его высокопревосходительство вообще понятие о таких военных науках?!

Ландсберг хорошо знал западное побережье острова, исходив его в своих охотничьих странствиях вдоль и поперек. Много раз, во время морских поездок на юг острова и во Владивосток, он видел здешние скалистые берега. И сейчас, глядя на крупномасштабную карту средней части острова, по которой суетливо металась указка военного губернатора, он был совершенно убежден, что наиболее пригодными для вражеского десанта являются сравнительно невеликие участки побережья. В общей сложности – протяженностью не более двадцати пяти верст. Да и не к чему, собственно говоря, японцам высаживаться на неласковые берега далеко южнее или севернее островной столицы. Отсутствие дорог делает сухопутную переброску войск с места высадки до столицы острова невозможной и нецелесообразной.

Ландсберг был убежден: именно здесь, на этих двадцати пяти верстах, и следовало бы сосредоточить все силы защитников острова! Для сплошной линии обороны сил, разумеется, маловато. Однако десантный флот противника будет для защитников острова как на ладони! Замысел японцев направить удары севернее или южнее будут настолько очевидны, что угадать их и направить к местам высадки мобильные отряды труда не составит!

Имеющейся у сахалинцев артиллерией потопить японские корабли, появись они на рейде Дуэ, конечно, невозможно. Однако шквальный винтовочный и пулеметный огонь по десантным баржам и катерам нанесет противнику серьезный урон. А несколько господствующих высот на побережье словно самой природой были созданы для того, чтобы небольшая горстка защитников, с достаточным запасом боеприпасов, не имея перед собой «мертвых зон» для обстрела, смогла бы долго удерживать свои участки от захвата десантом.

Правда, нельзя забывать об огневой поддержке, которую окажет десанту корабельная артиллерия японцев. Под прикрытием орудий японский десант – пусть со значительными потерями – рано или поздно достигнет берега. Но тут японские солдаты окажутся на открытом, простреливаемом насквозь участке. И, озаботься военный губернатор заблаговременно о строительстве второй линии качественных береговых укреплений, противника вполне реально было бы задержать и даже сбросить в море.

Но о какой второй линии сейчас можно говорить, если и первая-то никуда не годилась! Спустя самое малое время после завершения спешного, абы как, строительства, неукрепленные стенки траншей и окопов «поползли» от дождей, их дно превратилось в грязевую ловушку. Сейчас, когда реальная угроза десанта проявилась во всей своей очевидности, времени для приведения вырытых окопов в порядок, наверное, хватит. Часть окопов и соединительных траншей была спланирована настолько бездарно, что при орудийной поддержке с моря засевшие там защитники будут неминуемо уничтожены огнем артиллерии.

Исключение представлял лишь участок линии обороны, подготовленный дружиной Ландсберга и под его руководством – по всем правилам фортификационной науки.

Отметил Ландсберг и еще один минус: линия обороны, намеченная лично генерал-губернатором, была слишком коротка. Японцы быстро поймут это, оглядев берег в бинокли… И, высадившись на доступных участках севернее и южнее, зайдут с флангов и вынудят защитников отступить.

А нынче его высокопревосходительство, между тем, о необходимости укрепления береговой обороны даже и не поминает! «Ждать» и «готовиться» – это были, пожалуй, самыми употребляемыми им на памятном совещании 23 июня глаголами.

«Конечно, – рассуждал Ландсберг. – Конечно, за всякой военной доктриной неминуемо стоит так называемая большая политика. Вот и Ляпунов напоминает о директиве Ставки военного командования: драться за Сахалин до заключения с Японией мирного договора. В Ставке были убеждены, что яростное сопротивление защитников Сахалина даст русской делегации на будущих мирных переговорах сильную козырную карту».

Закончилось совещание сообщением ординарца генерал-губернатора о том, что телеграфная связь с постом Корсаковский прервана. Офицеры переглянулись: очевидной причиной прекращение связи был захват противником телеграфной конторы в самом посту. Либо диверсионная вылазка японцев на берег и порча ими телеграфной линии. Но в любом случае было ясно: японские солдаты уже вступили на островную землю…

Отпустив офицеров, командующих отрядами, Ляпунов попросил задержаться командиров приданных отрядам дружин. В большинстве своем ими были командированные из Маньчжурской армии офицеры. Почти у всех на мундирах с погонами красовались совсем недавние боевые награды.

На статского начальника Первой саперной дружины Ландсберга маньджурцы поглядывали с иронией, а некоторые и откровенно посмеивались над его маловразумительным военным «нарядом». Форма дружинников была придумана кем-то в Ставке и получила личное одобрение Ляпунова – всё того же каторжного серого цвета, она была лишена погон и знаков отличия.

Каторжное прошлое Ландсберга не было тайной ни для кого, и только двое-трое из командиров отрядов относились к нему без предубеждения, как к равному. И возмущались вопиющей несправедливостью – тем, что по чьей-то злой воле либо недомыслию начальства ему не присвоен воинский чин. Капитан Филимонов и штабс-капитан Рогайский, командиры второй и пятой дружин, не ограничились выражением сочувствия и солидарности, а неоднократно поднимали в присутствии военного губернатора вопрос о присвоении Ландсбергу воинского чина. Однако их вмешательство вызвало лишь откровенное раздражение генерала.

– Господа офицеры! Я хотел бы обратить ваше внимание на морально-нравственный дух воинских формирований, которыми вам доверено командовать, – начал Ляпунов. – Я не желаю нынче устраивать подробных разбирательств участившихся за последнее время случаев мародерства и грабежа местного мирного населения. Не до того, господа! Однако жалоб на ваших дружинников приходит много, верьте слову! Там забрались в курятник и несушек передушили, здесь произвели незаконную реквизицию муки или сена… Дружинники, аки псы голодные, рыщут по селениям и требуют у обывателей водку, мясо… Это крайне неприятные факты, господа! Тем более – в свете предстоящих нам, по всей вероятности, партизанских действий. Первое дело для партизан – поддержка мирного народонаселения, его лояльность и помощь. Ничего этого не будет, если вы в самом начале не искорените факты ограбления мирных поселян и случаи мародерства… Капитан Щекин, вы имеете сказать что-нибудь по существу?

Тот вскочил:

– Если позволите, ваше высокопревосходительство. Я уже письменно доносил и вам, и исполняющему должность начальника штаба местных войск подполковнику Осипову про случаи маскировки грабителей – очевидно, беглых арестантов – под дружинников. Две таких шайки были пойманы мною собственноручно, на месте преступления. Добыли, мерзавцы, красных ленточек, понашили их на бушлаты и армяки, и под видом квартирьеров и заготовителей обшаривали подворья поселенцев. Так что, господин генерал, тут всех собак, извините, вешать на наше воинство нельзя-с!

– Дозвольте дополнить капитана Щекина, господин генерал! – вскочил и молодцевато щелкнул каблуками капитан Быков. – Мало того, что обмундировка у дружинников, смею доложить, невразумительная какая-то, так еще и вопрос наведения дисциплины в дружинах не проработан. Где это видано, господин генерал, чтобы самым тяжким наказанием для солдата было его отчисление из воинского подразделения? Этак и сам Александр Македонский свои когорты мигом бы растерял, осмелюсь предположить! На время боевых действий и объявленного на острове военного положения самым разумным было бы приравнять дружинников к нижним армейским чинам. Вот когда они будут знать, что за оставление поля боя или мародерство под трибунал пойдут – тогда и дисциплина будет!

– У вас все, господа? Тогда отвечу сразу обоим, – кивнул военный губернатор острова. – Грабителей, маскирующихся под дружинников, приказываю изобличать, и с помощью местных гражданских и полицейских властей разъяснять. Местных жителей передавать гражданским властям, беглых арестантов расстреливать на месте. Это первое. Со вторым сложнее, господа офицеры! Формирование дружин и положенные в его основу принципы, включающие как льготы для дружинников, так и примерные меры наказания, изложены в приказе № 47 Наместника его Императорского Величества. А коли так, господа офицеры, то и обсуждать, а паче чаяния, осуждать сей приказ никому права не дано. Его надо исполнять. Есть еще вопросы? Нет? Тогда есть у меня вопрос к господину начальнику Первой саперной дружины господину Ландсбергу.

Ляпунов близоруко сощурился на вскочившего с места Ландсберга.

– Так вот, господин начальник Первой саперной дружины. Из имеющегося у меня рапорта следует, что всю последнюю неделю ваши люди усердно упражнялась в ежедневной стрельбе по мишеням. Стреляли по полтора-два часа, растрачивая при этом всякий раз не менее тысячи патронов. При всей похвальности воинских занятий, из данного факта вытекает грубейшее нарушение изданной мной директивы, доведенной, как уверяет начальник штаба, до всех войск местного гарнизона. А именно: налицо легкомысленное, если не преступное расходование боеприпасов, коих на каждую дружину выдано из расчета по двести патронов к винтовке системе Бердана. Учиться стрелять – это, конечно, похвально. Но чем же воевать после этакой расточительной учебы собираетесь, господин Ландсберг? Патронов в наших арсеналах почти не осталось!

– Полученный дружиной боекомпект, о котором говорит ваше высокопревосходительство, пребывает в целости и сохранности. Если вам угодно произвести личную ревизию, господин генерал – я готов предъявить все сорок две тысячи патронов немедленно!

– Тогда позвольте – а как же стрельба? Вы хотите сказать, что меня ввели в заблуждение?

– Никак нет, господин генерал! – Пряча под густыми усами легкую улыбку, Ландсберг шагнул к военному губернатору и протянул ему какие-то бумаги. – Извольте!

– Что это? – Ляпунов зашарил по столу в поисках очков. – Рапорт?

– Никак нет, господин генерал! Это оплаченный счет и расписка капитана норвежской зверобойной шхуны «Норд старз» в получении денег за проданные им винтовочные патроны системы Бердана. Если изволите вспомнить, то сия шхуна заходила в Дуэ за углем две недели назад. Зная скудость наших островных арсеналов, я поинтересовался у норвежца, нет ли у него лишних патронов? Таковые нашлись, и мне охотно их продали. Поскольку норвежский флаг является дружественным России, я не стал испрашивать разрешения властей на эту коммерческую сделку. Лицензия на подобные сделки с оружием и боеприпасами у меня, как у купца первой гильдии, имеется. Осмелюсь также напомнить вашему высокопревосходительству о разъяснительном письме господина генерал-губернатора Приморской области Гродекова, в коем он еще осенью прошлого года усиленно рекомендовал всем начальникам войск Охотоморья всемерно пополнять имеющиеся боезапасы, в том числе и за счет закупок у населения и прочих заинтересованных лиц…

Ляпунов сердито обернулся на подпоручика Марченко, и тот виновато развел руками: не знал, мол… Ляпунов откашлялся:

– М-да… Значит, не оставляете своих купеческих привычек, господин Ландсберг? – пробормотал он, потирая лоб. – За свой счет патроны купили… Что ж, в данном случае сие весьма похвально! Возьмите ваши счета и расписки… Так-с… О чем это я? М-да… Есть у кого еще вопросы, господа офицеры? Ну, тогда все свободны. Прошу следовать в расположение своих формирований и помнить все, о чем мы тут нынче говорили.

На улице штабс-капитан Рогайский догнал широко шагавшего Ландсберга и дружески потряс его за локоть.

– Здорово ты, Карл, «умыл» нашего «судейского генерала»! – негромко, с оглядкой на остальных офицеров проговорил он. – А заодно и этого лизоблюда Марченко! Экий поганец! У нас в Маньчжурии таким руку не подавали – доносы на товарищей писать!

– Ему не впервой, Аристарх! – хмыкнул Ландсберг. – Каждый месяц по два-три строчит – видно, обет такой дал своему богу: меня непременно «закопать»!

– Да черт с ним! – махнул рукой Рогайский. – Ну и что ты думаешь о нашей нынешней военной кампании? Полная конфузия! Полная! А ведь и я, грешный, поверил было нашему «судебному генералу», что войны на Сахалине не будет. С такой уверенностью он про это регулярно утверждал! Ну, думаю, начальству виднее! Опять-таки, он же со Ставкой все время сношения поддерживает! А тут смотри-ка, докатилось и до нас!

– Да, Аристарх, война уже совсем близко, – кивнул Ландсберг. – Японцы уже на юге острова… Неделя, много две – и мы увидим вражеские броненосцы здесь, на рейде!

Глава вторая. Где же Сонька?

…До отхода поезда Ландсберг, как и прочие пассажиры, посетил станционный буфет-ресторан Владивостокского вокзала. Там у него случилась еще одна встреча с прошлым.

– Простите, сударь, – рядом со столиком Карла остановился человек средних лет с белой бутоньеркой в петличке сюртука. – Простите, не изволите ли быть господином Ландсбергом?

Карл поднял глаза на говорившего. Прилично одетый господин, с цепким взглядом, с обширной блестящей лысиной. В руке тросточка. Лицо и голос незнакомца показались Ландсбергу смутно знакомыми, и он в который уж раз за последние годы с досадой подумал о том, что стареет, и память – особенно на лица – все чаще стала его подводить.

– Да, я Ландсберг, вы правы. Мы знакомы?

– О-о, не извольте беспокоиться и сетовать на свою память! Мы встречались с вами шесть лет назад, и довольно бегло, – незнакомец улыбнулся углами рта, ловко положил перед собеседником визитную карточку, и, словно извиняясь, добавил: – У меня-то память профессиональная, сударь!

Карл бросил взгляд на картонку: частное сыскное бюро «Стадницкий и Сын». Ну конечно, сыщик Стадницкий! Ландсберг тут же вспомнил, что нанимал этого господина для деликатных поручений, связанных с поиском во Владивостоке кандидатуры «сменщицы» для Соньки Золотой Ручки. Он приподнялся, пожал протянутую руку, предложил присесть.

– Благодарю. Собственно, я просто хотел засвидетельствовать свое почтение, господин Ландсберг, – Стадницкий поспешно опустился на стул, махнул рукой метрдотелю, караулившему каждое движение клиентов. – Рюмку коньяка, любезный! И лимончика, конечно, порезать… Изволите быть во Владивостоке по коммерческим делам, господин Ландсберг? Давно ли прибыли к нам с благословенного острова Сахалин?

– С последним осенним пароходом, сударь. Ожидаю, знаете ли, важных известий из столицы, предполагающих срочный отъезд в Европу. А с острова, как вы наверняка знаете, зимой только на собаках можно уехать. Вот и ждал известий из Санкт-Петербурга до сей поры.

– Да-да, с окончанием навигации с вашего благословенного острова не съедешь. Похвальная предусмотрительность, господин Ландсберг!

– А как ваше детективное бюро, господин Стадницкий? – вежливо поинтересовался Ландсберг. – Надеюсь, процветает?

– Да какое в нашем деле может быть процветание и благоденствие! – обреченно махнул рукой сыщик. – Это у сахалинских деловых людей коммерция на взлете! Наслышаны-с! Концессии угольные как на дрожжах плодятся, с нефтью большие дела раскручиваются… А мы что? С хлеба на квас, как говорится… Верьте слову, господин Ландсберг, больше из профессионального интереса на сыскной ниве тружусь, нежели из финансовых устремлений. Если бы не тетушкино наследство, позволяющее не думать о хлебе насущном, давно бы бросил свои детективные занятия! Тем более что по-настоящему интересные дела можно по пальцам перечесть, а так – всё больше кассиров беглых ищем-с, да жен неверных выслеживаем-с.

– Наслышаны, говорите? – Ландсберг усмехнулся, чокнулся с собеседником. – Ваше здоровье! Мы на Сахалине тоже, как говорится, о «великих» делах своих наслышаны – но только наслышаны, уверяю! Больше разговоров и ненужной суеты! Уголь и нефть на острове, разумеется, есть, но вот с разработкой месторождений проблем больше, чем самих месторождений. Главное – в законодательном и разрешительном отношении не всё определено. Впрочем, ни вам, ни даже мне нынче это и неинтересно, сударь. У вас – иные жизненные интересы, а я нынче отряхнул островной прах со своих ног, господин Стадницкий! И на Сахалин более возвращаться не планирую.

– Вот как? – вежливо поднял брови сыщик. – Крупные капиталисты туда, на остров рвутся, а вы, известный миллионщик, оттуда? Впрочем, не мое дело! Вам виднее, конечно! Да-с… Во Владивостоке не думаете обосноваться?

– Пока не знаю. Всё зависит от Петербурга, – уклончиво заметил Ландсберг. – Вот съезжу нынче в столицу, разберусь – и посмотрим потом…

Стадницкий внимательно поглядел на сюртук собеседника:

– В русско-японской войне изволили участвовать, сударь?

– А-а, это, – Ландсберг коснулся ладонью медали участника войны 1904–1905 годов с изображением всевидящего божьего ока. – Да, довелось, знаете ли…

– Не бронзовая, как у прочих, гляжу, а серебряная медалька у вас. Редкая! Мало кому такие дают – без колодки, на ленточке, специально для ношения на фраках отчеканена. Только для непосредственных участников боевых действий правительство такие медали чеканило. За особые заслуги, так сказать… Большие заслуги, полагаю, изволите иметь в той войне?

– Не больше, чем у других, – сухо ушел от разговора Ландсберг.

– Простите, если я как-то нечаянно задел ваши чувства, – извинился Стадницкий. – Просто, честно признаться, нечасто встретишь этакую награду у коммерсантов. Те в войну на иных фронтах воевали…

Он прожевал дольку лимона, промокнул губы салфеткой и с сожалением заглянул в пустую рюмку:

– Ну что ж… Рад был повидаться, господин Ландсберг! Пожелаю счастливой дороги в столицу и откланяюсь!

– Благодарю, сударь!

– Да-с! Совсем забыл! Полагаю, что обязан проинформировать вас, как бывшего клиента! Пустячок, но все же…

– Слушаю вас.

– Изволите ли помнить мадам Мешкову, справки о которой вы мне в 1902 году поручали навести?

– Разумеется, господин Стадницкий! А что, собственно?..

– Тогда, в 1902 году, получив о мадам Мешковой нужные вам сведения, вы увезли ее с собой на Сахалин, не так ли? Помнится, прежде я добыл для вас и фотографическую карточку мадам!

– Кажется, да, – Ландсберг начал догадываться, куда клонит Стадницкий.

– У сыщиков цепкая профессиональная память, сударь! Впрочем, я уже упоминал об этом – так вот! Через несколько месяцев после нашей встречи с вами, провожая в последний путь свою тетушку, я увидел на здешнем кладбище фамильный склеп Мешковых. И ее фотопортрет на обелиске – и тут же невольно вспомнилось ваше поручение! Это была она, несомненно! Мадам ведь умерла?

– Кажется… Да я, собственно, не интересовался этой дамой после выполнения своей благотворительной миссии, – состорожничал Ландсберг, пока точно не понимая, куда клонит собеседник, однако не ожидая от этого разговора ничего для себя хорошего.

Повисла многозначительная пауза. Стадницкий не уходил, и Ландсберг вынужденно поинтересовался:

– А для чего вы мне про мадам Мешкову и кладбище рассказываете?

– Да уж не просто так, – коротко хохотнул сыщик. – С полгодика назад мне снова было поручено разъяснить ее личность.

– Вот как? – поднял брови Ландсберг. – И кем же поручено, ежели не секрет? Кто заинтересовался безобидной старушкой?

Заметив, что сыщик заглядывает в свою опустевшую рюмку, Карл подал знак официанту, и тот немедленно принес полную.

– О-о, благодарю, сударь! Так вот: с полгода назад в мое детективное бюро обратился известный в городе ювелир, господин Мейер. Он рассказал, что накануне к нему в магазин зашла приличная с виду дама в возрасте, и попросила приказчика показать ей несколько вещиц. Она долго их перебирала, и в конце концов ушла, так ничего и не купив. А приказчик, убирая в витрину золотые украшения, обнаружил исчезновение дорогого браслета. Он выскочил вслед за дамой и обнаружил ее садящейся на извозчика. Приказчик предложил даме вернуться в магазин и разобраться в неприятном происшествии. Дама стала, как водится, возмущаться, но, не желая публичного скандала на улице, все же вернулась в магазин. Приказчик тем временем втихомолку послал за хозяином и полицией, а сам принялся убеждать даму вернуть браслет, взятый ею, видимо, по ошибке. Дама все отрицала. Явилась полиция. Дама, приказчик и господин Мейером были препровождены в участок. Там дама предъявила для осмотра свой ридикюль, а специальная сотрудница полиции произвела ее личный досмотр, который ничего не дал. Личность дамы сомнений у полиции не вызвала. Она сообщила, что во Владивостоке проездом, и нынче же отплывает на пароходе в Европейскую Россию. Ее с извинениями отпустили.

– И что же дальше, сударь?

– Ваше здоровье! – Стадницкий опрокинул в рот рюмку и продолжил. – Ювелиру в полиции сделали строгое внушение и порекомендовали поискать пропавшее украшение у своих приказчиков. А господин Мейер, как уже упоминалось, обратился ко мне. Приняв поручение ювелира, для начала я навел справки в полицейском участке. И с удивлением узнал, что пожилая дама, заподозренная в краже, предъявила бумаги на имя Мешковой.

– И вы хотите сказать, господин Стадницкий, что госпожа Мешкова оказалась воровкой?

Сыщик усмехнулся:

– Если бы я своими глазами не видел могилку мадам Мешковой, я так бы и подумал, господин Ландсберг! Но тут дело обстояло иначе. Нетрудно было догадаться, что заподозренная в краже браслета дама предъявила в полиции не свои бумаги! Косвенно это подтверждалось пояснениями допрошенной дамы: она не скрывала, что приехала с Сахалина и ожидала во Владивостоке пароход Добровольного флота, чтобы на нем отправиться в Европейскую Россию! Заметьте, сударь: она прибыла к нам с острова, на который вы ранее увезли настоящую Мешкову. Каким образом к самозванке попали бумаги покойницы? На сей вопрос могла ответить только она!

Ландсберг озабоченно щелкнул крышкой золотого брегета и покосился на остывающий обед. Словно не замечая нетерпения собеседника, сыщик продолжил свой рассказ:

– Разумеется, я не поделился с полицией своими выводами и намеревался отправиться в гостиницу, которую самозванка назвала. И у меня была ее фотографическая карточка, сделанная репортером местной газеты при задержании и разбирательстве с ювелиром.

– И все же я не понимаю, сударь, при чем тут я? – Ландсберг начал хмурить брови.

– Сей момент – я заканчиваю! Карточка оказалась не слишком высокого качества, однако, внимательно присмотревшись, я увидел черты лица другой дамы, некогда широко известной в России и даже за ее пределами.

– И что же? – не выдержал Ландсберг, который уже все понял.

– Ничего-с… Скажите, сударь: насколько я знаю из газет, известная аферистка и мошенница Сонька Золотая Ручка отбывала наказание на Сахалине?

– Это общеизвестный факт, сударь! Но позвольте вам возразить, господин сыщик! Вы хотите мне казать, что узнали на фотографии Соньку Золотую Ручку? Спешу вас разочаровать! Мне доподлинно известно, что упомянутая вами аферистка умерла еще в 1904 году, в период эвакуации населения перед высадкой на острове японских войск!

– Умерла? Вот как? Простите, сударь, а вы уверены?

– Сонька была отнюдь не рядовой преступницей, господин Стадницкий! Была, как говорится, на виду у властей и у обывателей. Должен заметить, что вы начинаете испытывать мое терпение, сударь! – Ландсберг всем своим видом показывал, что продолжение разговора считал неуместным.

Видя, что беседа становится для клиента неприятной, метрдотель насторожился. Он выдвинулся из-за портьеры и намеренно очутился в поле зрения Ландсберга, всем своим видом показывая готовность немедленно вмешаться и удалить назойливого посетителя.

– Я уже почти закончил, господин Ландсберг! – Стадницкий покосился на метрдотеля и прижал к груди обе руки. – В общем, для меня время было потеряно, и когда я явился в гостиницу для окончательного разъяснения личности самозванки, мне сообщили, что она съехала. Отбыла на пароходе Добровольного флота, как и сообщила в полиции, в Одессу.

– Вы так и не изволили сообщить, зачем вы рассказываете все эти ваши полицейские истории, сударь?

– Я полагал, что сия история будет вам интересна. Просто интересна, знаете ли…

– Вы ошиблись, сударь. Совершенно не интересна! Не смею задерживать, как говорится…

– Уже ухожу, уже! И последнее, господин Ландсберг! Весной следующего года, когда пароход снова оказался во Владивостоке, я все же поинтересовался у капитана судовыми документами относительно пассажиров. И с удивлением узнал, что мадам Мешкова не доехала до Одессы, а неожиданно для экипажа сошла на берег в Адене. Отчего бы, сударь? Чрезвычайно любопытно – не правда ли?

– Кому как! – сухо бросил Ландсберг. – Могу только повторить, что на Сахалине ни с мадам Мешковой, ни с Сонькой я не общался. Если вам не дает покоя это давнее дело, благоволите обратиться в соответствующие инстанции, господин Стадницкий! Ко мне у вас, надеюсь, больше вопросов нет?

Сыщик, к явному облегчению Ландсберга и метрдотеля, откланялся и ушел.

Аппетит Ландсберга был безнадежно испорчен. Ковыряя вилкой сложный гарнир, он неотвязно размышлял о том, какая все-таки это прилипчивая вещь – прошлое. Не отпускает, проклятое! Вот и тут: времени сколько прошло – а, поди-ка, напомнила о себе Сонька! Клялась ведь, божилась, что с новыми документами и в новой личине о старых грехах позабудет! И что же? До Владивостока только успела доехать, да и «засветилась» тут с прежними своими проделками!

Судя по всему, сыщик не сомневался в том, что кражу в ювелирном магазине совершила Сонька. Тем более, что предприимчивые людишки на Сахалине сотнями тиражировали фотографии мадам Блювштейн. Наверняка ее портреты попали и во Владивосток – а значит, и к сыщику Стадницкому. Ландсберг усмехнулся: ей повезло и тут! Обратись ювелир к сыщику пораньше – уехать Сонька отсюда не успела бы…

Многозначительность Стадницкого Карла настораживала. Сыщик явно чуял, что коммерсант Ландсберг знает больше, нежели говорит.

Не решит ли он продолжить свои изыскания? Может, не надо было гнать Стадницкого, а попытаться выпытать у него всю информацию?

«С другой стороны, времени с тех пор утекло порядочно, – успокаивал себя Карл. – Все эти годы про Соньку никаких слухов не циркулировало. И запросов на Сахалин насчет нее не поступало. Для тюремной администрации острова она умерла».

«Нет», – решил Ландсберг. Нет, не проявив никакого интереса к «любопытной информации» Стадницкого, он поступил все-таки верно. Еще четверть часа – и поезд унесет его из дальневосточных пределов – как Ландсберг надеялся, навсегда.

Рассчитавшись за едва тронутый обед, Ландсберг выбрался из заставленного пальмами зала ресторана на дебаркадер и направился к своему вагону.

Ретроспектива-2

…Без малого сутки дружина Ландсберга, закрепившись на Жонкьерских высотах, сдерживала высадку японского десанта на своем участке обороны. Подпустив десантные баржи, спущенные с боевых кораблей, на расстояние ружейного залпа, дружинники открывали пачечный огонь. Баржи смешивались, замедляли движение, рассчитывая на поддержку корабельной артиллерии. Корабли окутывались дымом, снаряды рвались на берегу, выворачивали камни и деревья. Однако дружине, разбитой на небольшие группы стрелков и рассредоточенной под прикрытием каменистых склонов, огонь корабельных орудий вреда почти не причинял.

Поняв, что на этом участке десант несет большие потери, японцы изменили тактику. Баржи стали направляться к берегу севернее и южнее Жонкьерских высот, где огонь обороняющихся был не таким плотным. Высадившись на берег и закрепившись, японцы принялись яростно атаковать подразделение Ландсберга с флангов. Дружина начала нести первые потери.

Ландсберг, укрываясь за камнями и в складках местности, лично провел разведку. Соседи с флангов уже оставили первую линию обороны и перебрались в дальние окопы. Постреливали по противнику не то что бы вяло, – но как-то недружно. В сильные линзы бинокля Ландсбергу было хорошо видно, что огонь ведется неприцельный. Дружинники, выставив стволы берданок за брустверы окопов, палили по большей части в «белый свет». Два пулемета стрекотали где-то за сопкой почти без перерыва, однако позиция пулеметчиков была выбрана не слишком удачно. Японские солдаты, почти не пригибаясь, сыпались и сыпались с барж на берег.

«Где же основные силы обороны?» – недоумевал Ландсберг. Сейчас, по идее, надо бы переместить пулеметы на фланги, и под прикрытием их огня сбросить высадившийся десант в море. Однако генерал Ляпунов почему-то медлил. А с моря накатывались новые десантные баржи, на которых виднелись лошадиные головы конного японского десанта.

– Господин начальник дружины! – закричали сзади. – Вестовой из штаба! Господин Ландсберг! Сюда! Срочное приказание!

Ландсберг принял пакет, разорвал – и не поверил своим глазам. Ляпунов извещал, что основные силы гарнизона, не принимая боя, начали отступление к Пиленгскому перевалу. Воинскому отряду капитана Терещенко и приданной ему дружине Ландсберга предписывалось обеспечить прикрытие отступающих частей, причем дружина замыкала арьергард.

– Он с ума сошел, – бормотал под нос Ландсберг, торопливо строча на развернутом планшете ответное донесение. – Нам надо хоть темноты дождаться, иначе под огнем противника половину дружины положу! Где вестовой?

– А он обратно убёг в пост! – доложили ему.

– Черт знает что! Ну и дисциплина! Сафронов! Ко мне!

Фельдфебель Сафронов, пригибаясь, добежал до Ландсберга.

– Срочное донесение для полковника Тарасенко. – Карл передал Сафронову свернутый лист бумаги с донесением. – Одна нога здесь, другая там! На словах скажи, что, ежели дружина будет оставлять свои позиции сейчас, то попадет на открытое простреливаемое противником пространство и понесет большие потери! Темноты надо ждать! Темноты! Если уж отступать приказано!

Фельдфебель исчез. Вернувшись через полтора часа, он доставил неутешительные известия. Тарасенко подтвердил приказание генерала Ляпунова о немедленной передислокации дружины. Не дожидаясь темноты, а немедленной! Ландсбергу предписывалось остаться на Пиленгском перевале в составе арьергардного отряда капитана Борзенко, третьей роты Александровского резервного батальона и батареи подпоручика Кругликова. Неожиданной новостью было уведомление Тарасенко о том, что японцы якобы заняли подступы к Пиленгскому перевалу. Как им удалось оказаться там столь быстро? Этого Ландсберг понять решительно не мог.

Однако приказ есть приказ. Делать нечего – его дружина начала отступление под огнем противника…

Японцы уже контролировали дорогу к перевалу – как назло, совсем недавно расширенную по приказу начальника местных войск. Конные разъезды шныряли по ней туда и сюда. Легкие пушки противника – тоже на конной тяге – буквально наступали на пятки отступающему арьергарду. Чтобы не потерять под шрапнелью всю дружину, Ландсберг распорядился сойти с насквозь простреливаемой дороги и двигаться вдоль нее по тайге.

Японцы наседали, орудийный огонь с кораблей и десантная артиллерия косили дружинников десятками. Плотный огонь вела и наступающая японская пехота.

С наступлением темноты японцы начали отставать. И около полуночи Ландсберг распорядился сделать привал и подсчитать потери.

Люди были мрачны и неприязненно поглядывали на своего начальника. От боевого настроя и состояния веселой злости, с которыми дружинники обороняли Жонкьерские высоты, не осталось и следа. Ландсберг их понимал: там, на заранее выбранной и защищенной позиции, людям было все понятно. Неожиданный приказ об оставлении позиций и отступлении под шквальным огнем был непонятен, никак не мотивирован, и имел вполне очевидные последствия. В гибели товарищей дружинники винили своего начальника: приказ-то отдал им он…

Сотники и взводные, подсчитав наличные силы, доложили: из двухсот двух штыков списочного состава дружины в наличии осталось восемьдесят пять. Сотники не скрыли: потери исчисляются не только убитыми и ранеными. Около полутора десятка дружинников дезертировали, и это угнетало Ландсберга едва ли не больше всего. Если солдат бежит с поля боя и оставляет своих товарищей, значит что-то идет не так…

Едва успели развести в лощинах подальше от дороги костры, и кашевары поставили на огонь котлы, объявили тревогу: оставленные для наблюдения секреты донесли о приближении японской кавалерии. Скрепя сердце, Ландсберг приказал тушить костры и строиться в боевой порядок. В темноте дружинники откровенно зароптали:

– Господин начальник, мы цельный день не жрамши!

– Куды опять идтить-то, в темнотище?

– Притаиться нам тута надо – японец, авось, мимо пробежит…

Ландсберг откашлялся:

– Господа дружинники! На войне, если кто не слышал, приказы командира не обсуждаются! Я знаю, что люди с самого утра не ели, почти не отдыхали. И я, между прочим, все время был вместе с вами! Тоже куска во рту не держал, не спал. И не в пролетке ехал! Надо идти. Останемся – попадем в окружение. А там плен…

– А хучь и плен! – раздался сзади гнусавый голос. – В плену хоть и не сладко, так хучь пожрать дадут. Начальник, тоже мне! Какой ты нам командир, ежели статский? Каторжник, как и мы! Думаешь, никто не знает?

– Ага, начальству руку держал, вот и командывает, людёв мордует…

– Это кто там такой смелый? – не выдержал сотник Анучин. – А ну-ка, выдь, покажись, а я на тебя погляжу! Записался в дружину – служи! Командир приказывает – хоть и статский – исполняй!

– А пулю в спину не желаешь, сотник, со своим статским командиром получить?

Анучин рванулся на голос, однако Ландсберг его остановил.

– Отставить, сотник! – и добавил потише уже: – Все одно не найдешь, кто кричал!

Он снова возвысил голос:

– Господа дружинники! Я никого неволить не стану. Кто желает – может остаться и ждать японцев. Сдавайтесь в плен… Только вот я вам что скажу, господа… Видит бог, не хотел говорить, а теперь скажу. И сотники подтвердят: не будет нам никакого плена! Командующий японским экспедиционным корпусом генерал Харагучи отказался считать дружинников на Сахалине комбатантами.

– Кем не считать?

– Комбатантами, господа! Говоря военным языком, комбатантом считается военнослужащий, в отношении которого действуют международные нормы, обязанные для соблюдения воюющими сторонами. Военнопленных, к примеру, положено кормить, не принуждать к работе. А мы все для Харагучи – не солдаты, а бандиты с большой дороги. Раз мы создаем наступающим японцам помехи – значит, они могут безжалостно нас истреблять.

– Вот те на… В каторге начальство и надзиратели нас за людёв не считали, и японцы туда же! Не врешь, начальник?

– Кто не верит – оставайтесь. Проверьте! – зло усмехнулся Ландсберг.

Ропот смолк. Люди молча построились и двинулись за сотниками вдоль дороги к селу Мало-Тымово. Ландсберг пропустил мимо себя устало бредущих людей, тронул коня. Впереди замаячила темная фигура отставшего.

– Господин начальник, дозвольте обратиться…

– Ты кто?

– Дружинник Курбатов, ваш-бродь. Так что раньше приказчиком у вас в магазине служил…

– Курбатов? Помню тебя, как же… Василий Митрофанович, если не ошибаюсь?

– Михайлович. Ну да бог с ним, с отчеством… Я вот упредить вас хочу, ваш-бродь… Вы бы того… Побереглись бы!

– На войне всякий беречься должен, Курбатов, – усмехнулся Ландсберг. – На то она и война!

– Я не об том говорю, господин начальник! – Курбатов взялся за стремя коня Ландсберга, придвинулся поближе, приноравливая свой шаг к лошадиному. – Разговор слышал давеча нехороший. Лиц не разобрал, темнотища, конечно. Да и прекратили говорить, как меня заметили. А говорили о том, что хорошо бы, дескать, командира нашего статского вместе с сотниками повязать, да японцам и выдать. Тогда те, мол, и не тронут. Еще и награда может произойти от японского микадо.

– Награду хотят? Ну-ну, – усмехнулся Карл. – Спасибо, что предупредил, Курбатов.

– Оно, конечно, может и просто так люди болтали! А, может, и всурьез. Я вот и решил упредить вас по старой памяти. Потому как, кроме добра, от вас ничего не видел…

– Спасибо, Курбатов! – снова поблагодарил Ландсберг. – Ты иди теперь, догоняй свой взвод. А то скажут, что с начальником шептался, косо глядеть станут. Как видишь, знакомство со мной – вещь непопулярная…

Брели до рассвета, пока оставленные дозорные не донесли, что японская кавалерия отстала. Японцы, пережидая ночь, разбили временный лагерь. А передовой дозор наткнулся на бивак арьергарда отступающего гарнизона.

Ландсберг дал долгожданную команду на привел.

Он натянул поводья, развернул коня и оглянулся на бредущих в мелколесье дружинников. Солнце еще не встало, однако тайга из угольно-черной стала серой и прозрачной. Карл мельком глянул на часы, покачал головой: рановато, но люди устали, озлоблены, измотаны неизвестностью. Спрятал часы в кармашек, негромко скомандовал:

– Сотников и взводных прошу ко мне!

Он перекинул правую ногу через луку седла, тяжело спрыгнул на землю, потопал затекшими ступнями, потянулся.

Дружинники, едва услыхав про привал, так и посыпались на землю – кто где стоял. Одни сразу же растянулись на чахлой траве, другие принялись разматывать обмотки и с наслаждением шевелить задеревеневшими пальцами ног. Кое-кто закурил, над биваком вперемешку с сизым табачным дымом поплыли обрывки обычных разговоров. Ординарец Есипов взял из рук командира поводья, отвел коня к осине, привязал и отправился искать отставшую единственную обозную телегу, где вместе со съестными припасами хранились остатки овса для лошадей.

Ландсберг, прислонясь к дереву и покусывая травинку, поджидал командиров сотен и взводных, с усталой горечью размышляя о том, что дисциплина в дружине после первых боев и слепого блуждания по тайге стала совсем ни к черту. Да и какие могут быть сотенные командиры, если от дружины осталась едва ли половина?

Сотники Анучин и Чертков, взводный Маринкин подошли одновременно – не отрапортовав, как положено, не подтянувшись и не приведя в порядок расхристанных после пешего перехода бушлатов. Ландсберг вздохнул, и в который уж раз усилием воли сдержал готовое сорваться резкое замечание.

– А где ваши взводные, господа? Почему не вижу Семенцова, Варламова, Кузнецова?

– Так что Кузнецов ногу повредил, в обозной телеге пребывает. Варламов, по моему приказанию, посты расставляет. А Семенцова не видали с ночи. Кто его знает, господин начальник! – вздохнул Чертков, переминаясь с ноги на ногу и с завистью поглядывая на пачку папирос в руке начальника дружины. – Вчерась вечером видел Семенцова, руку ён перебинтовывал. А с рассвета, как выступили сюды, не встречался. Может, отстал…

– Или вообще ушел! – со злостью сплюнул второй взводный, Анучин.

– Господа сотники и взводные! – Ландсберг пустил в голос металл, тяжело поглядел на стоящих перед ним дружинников. – Извольте привести в порядок свое обмундирование и отвечать как положено! Чертков, кругом марш! Немедленно найти Семенцова, живо! Если не его, так заместителя! Анучин, выставить караулы по периметру бивака, выслать пару дозорных по ходу движения, уточнить дислокацию арьергарда, за которым мы следуем. Еще пару разведчиков – назад, для наблюдения за противником. Третью пару на сопку.

– Слушаюсь, господин начальник! Тока, осмелюсь донесть, моя сотня и так три последних дня в дозоре. Других бы поставить, чертковских.

– Анучин, я всё помню, и всё знаю. Но что поделаешь, если в двух полусотнях у Черткова людей почти не осталось? Конечно, дружину бы на переформирование отвести надо… Но куда? Где резервы брать? Приказов и распоряжений от его высокопревосходительства генерала Ляпунова второй день нет. А арьергардному отряду полковника Тарасенко, которому мы приданы, не до нас, сами знаете.

– Оно так, господин начальник, – вздохнул Анучин. – Так и чешет Тарасенко, не угонишься за ним! Нет, чтобы нас вперед пропустить, в прикрытие самому идти. Мы ж сутки, почитай, Жонкьерские высоты держали, а ён в резерве стоял, да пятки смазывал. Теперь чешет без оглядки!

– Анучин, разговорчики! Приказы начальства на войне не обсуждаются! Нам приказано прикрывать основные силы – мы выполняем.

– Ага, битый небитого прикрывает! – сплюнул Анучин. – Народ из дружины разбегается, не уследишь! Кто ночью, молчком, а кто прямо внаглую – я пошел, дескать! Спасибо, если ружье оставит… Вот и Семенцов, как мне мнится, ушел совсем.

– Ну что поделаешь, Анучин, – вздохнул и Ландсберг. – Как ты должен знать, приказом Наместника его Императорского величества на службу в сформированные в Квантунской и Приморской областях, а также на Сахалине в дружины записывались охотники. Дружина, стало быть, есть нерегулярное воинское соединение. И присягу люди не принимали… В армии, конечно, разговор был бы короткий: дезертир – расстрел! А у нас, видишь ли, понадеялись, что люди за свою землю драться без присяги будут…

– Да какая она наша земля, Сахалин ентот, господин начальник! – вполголоса, оглядываясь на дружинников, зачастил сотник. – По мне, так провались ён вовсе в преисподнюю, плакать не стану!

– Анучин, разговорчики! – снова прикрикнул Ландсберг. – Кашеварам своим лучше дай команду: накормить людей! Подсчитай пока число оставшихся у тебя в сотне штыков…

– Есть…

Вскоре подошел Чертков, подталкивая перед собой поселенца в крестьянской рубахе до колен.

– Вот, господин Ландсберг, едва сыскал заместителя Семенцова. Самого-то его с ночи, как я и докладывал, никто не видал, а заместитель – вот он!

– Кто таков? Где твое форменное обмундирование? – обрушился на заместителя взводного второй сотни Ландсберг. – Где бушлат, шаровары? Где ружье, черт побери? Как стоишь перед начальником дружины, оболтус?

Поселенец сделал вялую попытку застегнуть ворот рубахи, на Ландсберга глядел исподлобья.

– Дружинник Барышников, ваш-бродь. Назначен заместителем взводного второй полусотни… А насчет обмундировки и протчего, так штанов казенных мне и не выдавали отродясь, господин начальник! Бушлат я снял, в мешке таскаю, чтобы не порвать в тайге: сукно там доброе, ваш-бродь… А ружье у меня еще вчерась «попятили», ваш-бродь! Распорядитесь, сделайте милость, чтоб новое выдали, ваш-бродь!

– Ты что несешь, Барышников?! Как это – ружье «попятили»? Украли, что ли?

– Точно так, ваш-бродь! Украли, должно! Тока к дереву прислонил, в кусты отлучился по неотложной нужде – а его и «попятили». Не углядел…

– Барышников, ты хоть понимаешь сам, что говоришь? Знаешь, что на войне солдату полагается за утерю боевого оружия? Трибунал!

– Так то солдату, ваш-бродь! – нахально улыбнулся Барышников. – Какой же я солдат, коли добровольно в дружину записался? Каторжный я, из команды исправляющихся. Посулили мне кажный год каторги за два месяца в дружине списывать – вот и пошел! Полгодика оттрубил в дружине вашей – три годка каторжных долой! А меня всего-то четыре и оставалось, ваш-бродь! Так как насчет новой берданки-то? Ежели я заместо Семенцова полусотней командываю – мне без ружья никак невозможно, ваш-бродь!

– Ладно, ступай пока, Барышников. Потом с тобой разберемся! – Ландсберг дождался, пока дружинник отойдет подальше и повернулся к сотнику.

– Чертков, этого полусотенного надо менять. Ты зачем вообще на эту должность каторжника поставил?

– А кого мне ставить-то было? – огрызнулся сотник. – Которые из поселенцев дружинники, али из крестьян – вовсе не командиры. Зашуганные, брюхатые все, как бабы на сносях. Из берданки палит – оба глаза закрывает, да еще креститься успевает… Этот Барышников хоть грамоту разумеет, счет знает…

– Замени, замени, Чертков! Ну сам подумай – какой пример нижним чинам, если взводный командир ружье теряет, а форменный бушлат в мешке для сохранности носит? Он не о противнике думает, не о дружинниках подначальных, а как бы побыстрее еще два месяца отбыть, да и тягу дать!

– Эх, господин начальник! А кто ж в дружине иначе-то думает? С японцем воевать – тут солдат нужен. Японец – враг сурьезный, эвон – весь пролив пароходами своими заставил! Силища! А мы против него – тьфу!

– Чертков, ты мне тут с пораженческими высказываниями до трибунала договоришься! Давай, корми людей, отдохнем малость – и дальше двинем!

– А куды двигать-то, господин начальник? Идем на Рыковское, и то неизвестно зачем. Может, там японец стоит большими силами?

– Иди, Чертков, людей оставшихся сочти, да покорми, пока от отряда Тарасенко известий дождемся!

Появившийся ординарец навесил на морду лошади начальника торбу с овсом, расседлал ее, седло пристроил под дерево.

– Садитесь, ваш-бродь! Перекусить не желаете?

– Спасибо, Есипов, не хочу. Ступай, сам поешь, а я посижу пока…

Ландсберг уселся под огромную лиственницу на податливо скрипнувшее седло, снял фуражку и прислонил голову к шершавому стволу. Прикрыл тяжелые веки, привычно отрешаясь от действительности.

Однако долго рассиживаться не позволила с юности вбитая в голову привычка к воинской дисциплине. Да и спина от долгого сидения под деревом затекла, и Ландсберг решил размять ноги и заодно пройтись по биваку. Окликнул ординарца и вместе с ним зашагал, переступая через ноги сидящих и лежащих дружинников.

Это все-таки очень странная война, думал Ландсберг. В Туркестане и во время Турецкой кампании все было иначе. Здесь дружинники совершенно не обращали внимания на приближающего командира, пусть даже и статского – они продолжают заниматься своими делами. Многие, едва добравшись до привала, играли в карты – вещь для нижних чинов в любом армейском подразделении, по убеждению Ландсберга, совершенно недопустимая! Часовые дремали – кто стоя, прислонясь к стволам деревьев, а кто и вовсе сидя на пеньке. Этого Ландсберг стерпеть уже не мог, и таких часовых и дозорных строго отчитывал. Прекрасно при этом понимая, что «достучаться» до дружинников ему вряд ли удастся. И что игра возобновится, едва он отойдет подальше.

Собственно, что и как можно спросить с нижних чинов, ежели не только они, но и многие кадровые офицеры относились к этой войне с поразительным легкомыслием? Взять ту же подготовку земляных укреплений на побережье, которой сахалинцы занимались в общей сложности больше года.

Дружине Ландсберга была поручена подготовка окопов и ходов сообщения на Дуйском участке береговой обороны. Ну, а поскольку земляные работы – это основной саперный «хлеб», то и отнесся к этому поручению бывший офицер Саперного лейб-гвардии батальона со всей ответственностью.

Ландсберг произвел детальную съемку местности, составил и план, и привязку земляных укреплений к рельефу, нанес на бумагу каждый бугорок, каждую впадину. Самолично забил несколько сотен колышков, обозначая размер и глубину каждого окопа. Тем временем его дружинники заготавливали в тайге тонкомерные бревна и носили их к месту будущих укреплений.

Естественно, вся эта подготовительная работа отняла немало времени, и когда его дружинники приступили непосредственно к земляным работам, окопы у соседей были в основном уже отрыты. Отрыты – но какие! Любопытства ради Ландсберг прошелся по соседним участкам обороны, пришел в ужас и даже попытался по-хорошему указать малосведущим в саперном деле командирам на их грубые ошибки, предложил свою помощь в их исправлении. От него отмахивались как от назойливой мухи, а то и откровенно посмеивались над его усердием:

– Карл Христофорыч, окститесь! Помилуйте! Нешто вы не слыхали уверения его высокопревосходительства генерал-лейтенанта Ляпунова? Не будет войны на Сахалине! Это мы тут для порядка спины ломаем. На всякий случай, знаете ли – вдруг какая комиссия нагрянет, а у нас ничего не готово!

Поняв, что здесь ему «не достучаться», Ландсберг махнул рукой.

Его дружина еще заканчивала работы на своем участке, а комиссия из канцелярии военного губернатора острова под началом правителя канцелярии Марченко уже нагрянула.

Правитель инспектировал работы не вылезая из экипажа, благосклонно похвалил за усердие всех, кроме Ландсберга. Его не преминули публично «отчистить»:

– А вы, господин начальник дружины, что-то долго тут возюкаетесь! А еще бывший сапер, насколько я помню. Стыдно, милостивый государь – дружину-то мы вам специальную дали, первой саперной назвали. А вы отстаете, Ландсберг! Какая же это первая, коли от всех отстала? Нехорошо-с… Придется доложить о вашем нерадении его высокопревосходительству…

Доложил ли Марченко его высокопревосходительству, или просто попугал, – Ландсберг так и не узнал. Зато судьба выстроенной «линии обороны» на западном побережье острова во всей своей очевидности предстала в день высадки на Сахалин японского десанта.

Глава третья

Цепкая память репортера

Вязкая рутина обыденности в ожидании супруга была прервана в утро появления Карла на дебаркадере Николаевского вокзала Северной столицы России. И с того самого момента жизнь и наполняющие ее события словно понеслись вскачь, обгоняя друг друга, путаясь, быстро меняясь.

…Ну кто мог ожидать, к примеру, что приезд Ландсберга в Санкт-Петербург вызовет в столице такой ажиотаж? Потом Дитятевой объяснили: мертвый сезон, сударыня! Всё дело именно в нем! В марте в столице не происходит ничего значительного, и газетчики хватаются за любую мало-мальскую новость, которая может заинтересовать читающую публику. Эта новость нещадно эксплуатируется газетами до тех пор, пока на горизонте не появляется новый персонаж для колонок светской хроники.

Ландсбергу в этом смысле не повезло. В день его прибытия репортеры столичных газет ожидали на Николаевском вокзале появления литерного состава с высоким железнодорожным чином, который пользовался служебным вагоном и казенным локомотивом в личных целях. И вовсю катал по вверенной его попечению железной дороге, чему были свидетели, веселых барышень из дома терпимости небезызвестной в Северной столице мадам Эммы.

Однако нынче сеанса общественного разоблачения не состоялось: любвеобильный железнодорожный чин, вовремя предупрежденный о поджидающих его репортерах, распорядился по возвращению на Николаевский вокзал загнать свой вагон в дальний тупик, и вместе с веселыми барышнями благополучно улизнул от газетчиков.

А репортеры, жалея о потерянном времени, решили дождаться прибытия скорого поезда из Москвы. С этим поездом в Северную столицу обычно прибывал прицепной вагон из Владивостока. И была, таким образом, надежда на то, что в Санкт-Петербурге объявится хоть кто-то интересный. Ну хотя бы примадонна из провинциального театра какого-нибудь Тьму-Урюпинска, либо, на худой конец, пьяный золотопромышленник из Сибири с ручным медведем на поводке.

* * *

Николаевский вокзал в первые после постройки годы называли «пассажирским домом»: петербуржцы, собирающиеся выезжать в Москву, проводили здесь долгие часы в ожидании поездки. Первоначально на вокзале не было ни багажного отделения, ни даже буфета. Основная часть помещений была отведена «императорским апартаментам», а также жилым и служебным помещениям железнодорожного персонала. А билетная касса для обычных пассажиров и вовсе размещалась сначала на Троицком проспекте, а позже на Большой Конюшенной.

Железнодорожный проезд из Северной столицы до Москвы стоил весьма дорого. Даже в третьем классе за него надо было отдать семь рублей, а пассажиры-«первачи» вынуждены были выкладывать целых девятнадцать рубликов. Впрочем, в те времена даже высокопоставленные господа чиновники не гнушались поездок в… товарном вагоне, где билет до первопрестольной стоил всего три рубля. Летом же за эту «трешку» можно было с относительным комфортом доехать до Москвы на открытой платформе с установленными на ней бульварными скамейками. Правда, в конце такого путешествия одежда и лица пассажиров мало чем отличались от одёжки и физиономий паровозных кочегаров – так зато дешево!

Короче говоря, Николаевский вокзал Северной столицы был для газетчиков неиссякаемой и плодоносной нивой. Здесь всегда можно было найти заезженную либо совсем свеженькую тему для очередного номера газеты. Открытые же после серьезной десятилетней реконструкции на Николаевском круглосуточные буфеты с вполне божескими ценами на «смирновскую» и первым бесплатным бутербродом с килькой в качестве закуски и вовсе делали сей железнодорожный «родник» достаточно привлекательным для газетчиков местом.

* * *

Однако ни провинциальной примадонны, ни пьяных золотопромышленников с медведями в прибывшем по расписанию поезде из Москвы не оказалось. Ничем не порадовал приятелей-репортеров и главный поездной кондуктор, решительно не припоминавший среди прибывших пассажиров ни единой значительной персоны. Приунывшие газетчики совсем было решили завершить напрасное свое ожидание в станционном буфете, когда им на глаза попался солидный господин, спустившийся из прицепного вагона первого класса. Господина встречала симпатичная дама в шляпке под вуалью и юноша лет тринадцати – пятнадцати.

Набитый на знаменитостях взгляд репортеров зацепился за явно дорогой материал распахнутого пальто пассажира. Отмечен был, вместе с тем, провинциальной покрой одежды.

– А это кто, не знаете ли? – зевая, поинтересовался репортер помоложе.

Кондуктор, потерявший было надежду на бесплатное угощение, несколько воспрял духом:

– О-о, господа, а это весьма интересная и таинственная персона! Едет от самого Владивостока. То ли тайный ревизор по военному министерству, то ли некий авантюрист. Вагонные проводники заметили, что этот господин всё время поездки потратил на составление каких-то бумаг. Говорят, что исписал едва не полстопки бумаги! Ни с кем не знакомился, отвергал все предложения попутчиков расписать пулечку-другую. Писал и писал… Вот скажите, господа: станет обыкновенный пассажир тратить всё время поездки на бумагомарание? Ну, ваш брат-репортер с бумагой и карандашом – это понятно, хе-хе-хе! Но сей типус на газетчика никак не машет – ни по обличью, ни по трезвому поведению!

– Ну-у, ревизор инкогнито – это неинтересно! – капризно отмахнулся от кондуктора газетчик помоложе. – Во всяком случае, пока не выдаст того, что накопал!

– А еще проводник своими ушами слышал разговор двух путешественников относительно личности этого господина: один из них узнал в типусе богатея-коммерсанта с самого острова Сахалина! А на каторжном острове, господа, известно кто обитает!

– Ну-у, любезный, это вы того! Скажите еще, что беглого каторжника в Петербург привезли! – фыркнул репортер.

Второй газетчик, постарше, вдруг насторожился и проводил проходящего мимо солидного господина с семьей внимательным взглядом.

– А вот личность у этого вашего сахалинца что-то очень мне знакомая, – пробормотал он и повернулся к кондуктору. – Где-то я его видел… Фамилию пассажира не знаете?

– В списке пассажиров первого класса он значится как коммерсант Берг, путешествующий по своим надобностям, – отрапортовал главный кондуктор.

– Берг, Берг… Нет. Не помню таковского, – старый газетчик продолжал глядеть вслед пассажиру оценивающим взглядом, в то время как его товарищ продолжал тянуть товарища в буфет. – Хотя что-то этакое… Иду, иду я, Василий…

И только дойдя до дверей буфета-ресторана, старый репортер вдруг остановился и хлопнул себя по лбу:

– Господь всемогущий, Вася! Это же не Берг, а Ландсберг! Точно! Вспомнил! Я ж на процессе его был, отчет писал! То-то его личность мне знакомой показалась! Пошли-ка, догоним этого Берга, Вася! «Смирновская» от нас не убежит!

И, не отвечая на расспросы недоумевающего товарища, старый репортер рысцой побежал за уже спустившимся с дебаркадера на площадь пассажиром.

Догнавши пассажира, сопровождаемого двумя носильщиками, репортер сбавил ход, умерил дыхание, и, дождавшись, пока господин с семьей стал грузиться на извозчика, почтительно приподнял шляпу:

– Господин Ландсберг, ежели не ошибаюсь? С возвращением в Северную столицу вас…

Ландсберг коротко глянул через плечо, нахмурился и бросил:

– Вы что-то путаете, любезнейший. Я с вами – не имею чести быть знакомым. Простите…

– Ну-у, откуда вам нашего брата знать-то, господин Ландсберг! Мы люди маленькие, по зернышку клюем, как говорится…

– Я не Ландсберг! Что вам сударь, собственно, угодно?

– Несколько слов для читателей газеты «Голос», господин Ландсберг! Газета солидная, с большим числом подписчиков, верьте слову! – заторопился газетчик. – Ежели изволите помнить, лет этак… м-м, позвольте, сколько же лет прошло-то? Тридцать лет, господин барон, тридцать…

– Какие тридцать лет? Повторяю: вы ошибаетесь, сударь! – Ландсберг начал оглядываться в поисках станционного жандарма.

– Так вот, наш «Голос» в ту пору публиковал судебные очерки с вашего процесса – меня вы, конечно не помните? Ну, разумеется, нет! Да и газетчиков на том процессе была уйма. Ну, это все пустое – наших читателей, безусловно, заинтересует ваше настоящее бытие, так сказать. Счастливое возвращение в столицу! Всего несколько слов, сударь!

Как назло, никаких жандармов в поле зрения Карла не было. И он снова и снова сердито стал объяснять настырному репортеру его ошибку:

– Я действительно нынче приехал из Владивостока, любезный! Но не с Сахалина! Я коммерсант, служу в торговом доме «Кунст и Албертс». И зовут меня просто Берг! Позвольте пройти, сударь – или я вынужден буду кликнуть полицейского!

Убедительность Карла произвела на репортера впечатление, и он с разочарованным видом уступил Ландсбергу дорогу. В этот момент Ольга Владимировна Дитятева, не услышав притязаний газетчика, по-немецки окликнула супруга:

– Karl, was ist los? Georgy hatte es so eilig, seinen Vater aus Sakchalin zu treffen, dass er seinen Schal vergaß und sehr fror! Wir müssen schneller zum Hotel zurück[3]

Репортер не был силен в немецком языке, однако слово «Сахалин» и имя «Карл» успел уловить. Он снова заступил Ландсбергу дорогу и саркастически воскликнул:

– Ага! Все-таки Карл! С Сахалина! Что же вы так легко отказываетесь от своего имени, барон? Ежели не ошибаюсь – Карл Христофоров? Ну конечно! Еще раз добро пожаловать в столицу! Надеюсь, вы не сбежали с каторги, господин Ландсберг?

Тот сердито покосился на супругу и обратился к ней:

– Олюшка, ты поезжай вперед с Георгием, а я следом за вами! – Ландсберг заметил, что жена и сын начали настороженно прислушиваться к трескотне репортера и не хотел, чтобы они стали свидетелями возможного скандала.

Отправив семью, Ландсберг махнул зонтом другому извозчику и повернулся к репортеру:

– Послушайте-ка меня, любезный! Вы, видимо, умный человек, и должны понимать, что для человека моего положения ваша назойливость лишена всякой приятности. И для меня, и для семьи. Отдаю должное вашей памяти, сударь – вы не обознались, и отрицать что-либо глупо. Иначе вы ведь будете копать и нюхать, пока не выкопаете и не вынюхаете всё, верно?

– Это ж мой кусок хлеба, господин Ландсберг…

Карл быстро прикинул свои дальнейшие действия. Можно было, не обращая на газетчика внимания, сесть в коляску и молча уехать. Но тогда репортер все равно распишет нечаянную встречу, и бог знает что напридумывает. Оставался шанс попытаться с ним договориться:

– Называйте меня бароном, любезнейший! Как прежде-с! Да, я отбыл назначенное мне судом тридлцать лет назад наказание. Более того: участием в боевых действиях и своей кровью я заслужил полное прощение! Мне высочайшим указом возвращены титул, дворянство, все права состояния. Я женился, у меня есть, как вы изволили видеть, жена и сын… Чего вы всё пишете? – вдруг резко спросил Ландсберг, заметив, что репортер делает пометки в блокноте.

– А как же-с? Для памяти! «Полное прощение, жена, сын, права состояния»…

– Любезный, я не желаю, чтобы газеты снова начали склонять мое имя в газетах. Вы представляетесь мне порядочным человеком – скажите, сколько вы хотите получить за то, что… Ну, скажем, что не узнали меня и забыли мое имя?

Ландсберг достал объемистый бумажник и вопросительно поглядел на старого газетчика.

– Право, я затрудняюсь, сударь… Ваша светлость, извините!

– Хорошо, пусть будет светлость. Скажите-ка, сколько газета заплатит вам за информацию о моем приезде?

– Ежели короткую, то… Рубля полтора, полагаю…

– Возьмите двадцать пять рублей. Держите, держите! – Ландсберг сунул собеседнику ассигнацию. – Полагаю, что этого достаточно? Я могу надеяться на вашу «забывчивость»? Порядочность и «забывчивость»?

– Безусловно, ваше сиятельство. Ваш щедрый дар, как я полагаю, вы назначаете как взнос в фонд вспомоществования вдовам и сиротам? – с понимающей усмешкой спросил репортер.

– Да в какой вам угодно, любезный! Так что – по рукам?

Репортер спрятал купюру и свой блокнот, отступил и коротко поклонился:

– По рукам, ваша светлость! Оченно сожалею, конечно, – но вдовы и сироты…

– Вот и прекрасно! Надеюсь на вашу порядочность, сударь!

Ландсберг торопливо сел в коляску и велел извозчику ехать в гостиницу, куда только что уехали жена и сын. Через несколько минут, сожалея лишь о новом расставании с супругой и сыном, он постарался выбросить досадную встречу из головы.

И совершенно напрасно.

Уже на следующий день он понял, что встреча с супругой и сыном на вокзале оказалась, пожалуй, единственным безмятежный моментом во всей его новой петербургской эпопее. Пока он и не подозревал, что нечаянная встреча с пронырой-газетчиком открыла для него ворота настоящего ада.

Но это понимание откроется для Ландсберга только завтра.

В гостинице, взявшись за руки, Ландсберг и Дитятева говорили и говорили без конца всю добрую половину дня. Вспоминали, перебивая друг друга, общих знакомых по Сахалину. Торопливо пересказывали какие-то события минувших шести лет разлуки. Георгий, отвыкший за это время от отца, поначалу больше молчал и лишь застенчиво улыбался при виде явно счастливых родителей. Но вскоре освоился, и скоро уж сам, торопясь и перескакивая, рассказывал отцу об учебе, о появившихся друзьях, о бабушке, которую сравнивал с суетливой птичкой.

Потом у воссоединившейся семьи была долгая прогулка по вечернему Петербургу – пешком и на извозчиках. Вечером, после ужина в ближайшей ресторации, Георгий быстро уснул, а Ландсберг и его супруга еще долго говорили обо всем на свете…

А на утро все это кончилось.

– Нет, каков мерзавец! Каков мерзавец, Олюшка! – Ландсберг с досадой хлопнул по столу свежим номером газеты «Голос», купленным у мальчишки во время утренней прогулки на следующий после приезда день. – Негодяй! Взять деньги, да и нарушить слово!

– Потише, Карл! Георгий еще спит, – попросила Дитятева, разворачивая газету. – Где тут про тебя? Ага, на третьей странице…

ВОЗВРАЩЕНИЕ БАРОНА-УБИЙЦЫ

Вчера нашим корр-том, на Николаевском вокзале, был замечен человек, имя которого 30 лет назад наделало в нашей столице, как и по всей Европе, много шума.

Барон фон Ландсберг был осужден Петербургским окружным судом в каторжные работы за двойное убийство в Гродненском переулке. По счастливому стечению обстоятельств, наш корр-т давал в то далекое время отчеты с того памятного судебного заседания. Ландсберг был блестящим гвардейским офицером, собирался жениться на некоей высокопоставленной титулованной особе и наделал, как это водится у господ гвардейцев, много долгов. И не нашел ничего лучшего, как расправиться со своим кредитором и благодетелем, который, как потом выяснилось, относился к Ландсбергу как к родному и даже составил в его пользу духовное завещание на случай своей смерти. Заодно была зарезана и старая прислуга ростовщика.

И вот теперь это человек снова среди нашего общества, как выясняется! По словам г-на Ландсберга, он полностью отбыл свое заключение в каторжные работы, и нынче реабилитирован вплоть до возвращения прав состояния и дворянства. Впрочем, наша газета проверит данное утверждение, равно как и слова г-на Ландсберга о своем участии в войне и полном прощении, и непременно сообщит своим читателям.

Пока же сообщаем, что бывший каторжник Ландсберг прибыл в Северную столицу из Владивостока и поселился в гостинице «Парадиз». На вокзале он был встречен женою и взрослым уже сыном – однако пока не известно, та ли это титулованная особа, с которою он был некогда помолвлен.

Мы не имеем также пока сведений о том, где и как отбывал каторгу г-н Ландсберг. Однако постоянные подписчики нашей газеты узнают об этом и многом другом в самое ближайшее время.

Также сообщаем, что по запросу наших читателей редакция «Голоса» предлагает подборку нумеров нашей газеты за июнь 1879 года с судебными отчетами о деле Ландсберга, будоражащим воображение даже 30 лет спустя. Стоимость комплекта нумеров 2 р. 50 коп. серебром, справляться у секретаря редакции.

Дитятева сложила газету и виновато посмотрела на мужа:

– Право, мне так жаль, Карл… Вот принесла нелегкая этого репортеришку на вокзал! Отчего же ты не сказал ему, что он ошибся, что ты не Ландсберг?

– Да я уже почти убедил его в ошибке, а тут ты окликнула меня… ну-ну, майн либе, ты ни в чем не виновата! Да-с… Теперь и сам жалею, что признался, Олюшка! Надо было стоять на своем: я не я, и все! Мало ли на свете Карлов, в конце концов! Но каков все же прохвост! Оказывается, я плохо знаю этих писак! У них цепкая память, он все равно вспомнил бы мое имя, и насочинял в своей газете семь вёрст до небес… Могло получиться еще хуже. Представляешь – этот негодяй мог написать, что видел беглого каторжника, скрывающего свое имя и факт своего приезда в столицу… Вот я и решил, что проще откупиться. Вот и «откупился» на свою голову… Плохо, выходит, знаю эту братию! Или дал слишком много…

– Что же нам теперь делать, Карл? Георгий в таком ранимом возрасте…

– Ну, прежде всего нам надо сменить гостиницу, – сразу ответил Ландсберг. – И поселиться в другой инкогнито.

– Ты думаешь, это поможет? – грустно спросила Дитятева.

– Не думаю, что это надолго избавит нас от гнусного внимания столичных газетчиков, – но какое-то время мы выиграем! Лучше бы, конечно, сразу уехать в наше имение – тем более что я уже сообщил матушке о своем возвращении. Тридцать лет она ждала меня, бедная… Однако в Петербурге у меня есть неотложные дела, ты знаешь, Олюшка! Новые свои документы я вряд ли успею выправить за два-три дня. Потребуется как минимум неделя, а то и две – даже если я буду раздавать четвертные билеты направо и налево… Кроме того, мне необходимо встретиться с несколькими людьми. Навести справки для работы над начатыми мемуарами – в имении этого, к сожалению, не сделать! И откладывать все дела на потом не хочется – пойми меня, майн либе! Я так долго ждал! Сколько времени потеряно…

– Я все понимаю, Карл. Если ты считаешь, что нам надо остаться – значит, останемся! Вот только Георгий…

– Может, вам с Георгием лучше уехать к матушке без меня? Обидно, конечно, столько не видеть тебя, сына – он же уже совсем взрослый – и сразу расставаться… Но что делать?

– Я не оставлю тебя одного на растерзание этим газетам! – заявила Ольга Владимировна. – Сыну действительно лучше уехать к бабушке. Я куплю билет и отправлю его в Шавли нынче же. А мы с тобой, Карл, будем решать твои вопросы двойной тягой! Тем более что за последнее время я весьма поднаторела в борьбе с чиновной бюрократией!

– Спасибо тебе, Олюшка! – Ландсберг подошел к жене, обнял ее за плечи, зарылся лицом в волосы. – Так и поступим. Иди, буди Георгия, а я пойду к портье, откажусь от комнат и распоряжусь насчет багажа и извозчика. Наверное, лучше улизнуть отсюда с черного хода…

Супруги без лишнего шума сменили гостиницу. Однако уже на следующий день выяснилось, что все попытки замести следы появления Карла в Санкт-Петербурге оказались тщетными.

У петербургской читающей публики и у столичных газетчиков март 1909 года выдался действительно «мертвым». И короткая публикация в «Голосе» породила ажиотаж. За один день «Голос» продал больше сотни комплектов старых газет, и редактор уже распорядился об издании судебных отчетов тридцатилетней давности отдельной брошюрой. В гостиницу «Парадиз» с самого утра ринулись репортеры всех петербургских газет и любопытные обыватели. Не застав там Ландсберга, газетчики принялись искать его в других гостиницах, опрашивать извозчиков и швейцаров. Двугривенные и полтинники сыпались щедрым дождем, и уже к вечеру этот «посев» дал первые «всходы». Беглецы были вычислены в другой гостинице, и взяты в плотное кольцо назойливого внимания.

Отправившись вечером поужинать в ближайшую ресторацию, Ландсберг с супругой поздно заметили двух фотографов, проникших в обеденную залу со своими штативами и фотографическими аппаратами. Магниевые вспышки перепугали посетителей. Фотографы усилиями метрдотеля и швейцара с помощниками были тут же выставлены из ресторации вон, но было уже поздно. Несколько газетчиков атаковали чету Ландсбергов при выходе из ресторации, еще больше репортеров ждали беглецов у входа в гостиницу.

Уже запершись в нумере на втором этаже гостиницы, Дитятева обнаружила на столике оставленный коридорным поднос с десятком визитных карточек газетных репортеров и двумя письмами от редакторов соперничающих изданий с предложением солидных гонораров за интервью с Ландсбергом.

Вызванный в нумер управляющий гостиницей принес возмущенным постояльцам самые искренние извинения за причиненное беспокойство, однако вразумительно объяснить утечку информации об их пребывании здесь так и не смог.

Выпроводив управляющего, супруги стали думать о том, что делать дальше. Было очевидно, что очередная попытка сменить гостиницу вряд ли принесет пользу.

– Не посыльные с портье, так извозчики непременно позарятся на предложенную мзду и откроют газетчикам наше очередное убежище, – мрачно прогнозировала Ольга Владимировна. – Слушай, Карл, нам, действительно, лучше уехать отсюда. Переждем неделю-другую в имении твоей матушки, а когда шум уляжется, ты вернешься, чтобы доделать свои дела в Петербурге.

– А сколько ждать? – резонно возразил Ландсберг. – И почему ты думаешь, что газетчики не ринутся вслед за нами в Ковенскую губернию?

Подумав и походив по нумеру, он решил снова пригласить для консультации управляющего. Выслушав постояльца, тот согласился помочь связаться с одним из частных детективных агентств столицы и немедленно доставить нужного человека в гостиницу. А до его прибытия поставить у лестницы помощника швейцара со строгим наказом не допускать в коридор второго этажа никаких репортеров.

Владелец детективного бюро согласился организовать круглосуточную охрану от репортеров, заломив при этом несусветную цену на «непрофильные» услуги. Делать было нечего, Ландсберг согласился, а детектив пообещал, что уже нынче его люди встанут на пост, а также будут сопровождать нанимателя в его передвижениях по городу.

Нечего и говорить, что переговоры с детективом завершились просьбой дать автограф и черкнуть пару строк для его супруги…

Вскоре охранники, как и было обещано, явились. Один из них с многозначительной улыбкой передал затворникам пачку свежих номеров столичных газет, и супруги принялись за чтение, не ожидая ничего для себя хорошего. Так оно и оказалось.

Большинство из газет ограничилось перепечаткой заметки из «Голоса», снабдив ее собственными комментариями и откровенными домыслами, сетуя на огромную отдаленность Сахалина и Владивостока, и обещая своим читателям подробности о возвращении в Петербург Ландсберга в ближайших номерах. Дальше всех продвинулся в своих изысканиях тот же «Голос», первым напавший на «золотую жилу» и успевший-таки связаться по телеграфу с дальневосточными газетами. Кое-что «Голос» сумел «накопать» и в самом Петербурге, обратившись в Главное тюремное управление и даже разыскав в столице двух чиновников, служивших раньше на Сахалине.

Подробности барона-убийцы

Наш собств. корр. передает из Владивостока: Барон фон Ландсберг, как оказалось, давно и широко известен на Дальневосточных рубежах нашего отечества. Свое немалое состояние он составил на печально известном острове Сахалин, занявшись торговлей после перечисления его из ссыльно-каторжных в число ссыльно-поселенцев.

К началу Русско-японской войны 1904–05 годов г-н Ландсберг был представителем самого большого на Дальнем Востоке торгового дома «Кунст и Албертс», агентом Приморского пароходства и крупным акционером КВЖД. Он также владел двумя магазинами на самом Сахалине. Источник в Промышленно-Торговой палате Владивостока любезно сообщил, что коммерсант Ландсберг до и после войны состоял в числе нескольких акционерных товариществ, занимающихся добычей угля на сахалинских месторождениях, а также финансировал зарубежные закупки крупных партий продовольствия и пр. товаров для нужд Приморской области и Сахалина.

Что же касаемо отбывания г-ном Ландсбергом наказания, назначенного ему Петербургским Окружным судом в 1879 году (14 лет каторжных работ в шахтах и рудниках), то вот что сообщили нашему корр-ту в Главном тюремном управлении.

Попав на о. Сахалин для отбытия наказания, г-н Ландсберг, вопреки приговору суда, использовался тюремной администрацией на инженерных и архитектурно-строительных должностях при канцелярии губернатора острова и, благодаря благонравному поведению, по истечению одной трети назначенного наказания, был по представлению губернатора о. Сахалин перечислен в разряд ссыльно-поселенцев.

Служивший на о. Сахалин несколько лет ныне отставной чиновник Т., хорошо знающий г-на Ландсберга, любезно сообщил нашему корр-ту некоторые удивительные подробности.

Т., в частности, утверждает, что осужденный в рудники и шахты Ландсберг не провел в местной тюрьме и одного дня. И сразу по прибытию на о. Сахалин на пароходе Общества Добровольного Флота с партией осужденных каторжников был поселен в частном доме в посту Александровский и привлечен к работе по завершению туннельных работ.

В дальнейшем, пользуясь отсутствием на острове инженеров и строителей, Ландсберг взял на себя исполнение этих работ. При этом, выполняя частные подряды на проектные и строительные работы высокопоставленных чиновников из тюремной администрации о. Сахалин, он пользовался их снисходительным к себе отношением и попустительством. Был дерзок, непочтителен к начальству, не носил определенной Уложением о наказаниях тюремной одежды и щеголял в статском платье.

Таким образом, собранные нами факты свидетельствуют об удивительнейшей свободе нравов осужденных преступников. И, хуже того – свободе от выполнения (выделено нами! – ред.) должностными чинами, призванными стоять на страже интересов общества, своих обязанностей на отдаленных просторах нашей отчизны.

Аплодируя в храмах правосудия справедливым приговорам, мы не можем быть уверены в том, что поправшие законы преступники будут в должной мере наказаны и в полной же мере ощутят тяжесть своего наказания.

– М-да… – протянул Ландсберг, комкая газету и бросая ее на пол. – Однако… Разумеется, я мог предположить, что своим возвращением с каторжного острова могу возбудить живой интерес газетчиков. Но не в такой же степени! И про вольную одежду накопали, негодяи! Вот интересно – а кто же этот таинственный «Т», на которого ссылает газета? Не бывший же смотритель округа господин Таскин, надеюсь!

– Да, и он и супруга в те времена проявили к тебе большое участие, – согласилась Ольга Владимировна. – Да и какая теперь разница – кто этот человек?

Для супругов начался период натурального осадного положения. Ольга Владимировна вздрагивала при каждом шорохе в гостиничном коридоре. Дверь номера отпирали только после условного стука дюжего молодца-охранника, означавшего, что никого, кроме горничной или официанта, поблизости нет. Гостиничный портье ежедневно доставлял в нумер десятки писем – по большей части, это были разгневанные отклики на возвращение Карла скучающих петербургских обывателей. Попадались и визитные карточки самых разных, порой совершенно неожиданных людей, желающих нанести барону Ландсбергу визит.

Ольга Владимировна сразу приняла на себя обязанности семейного секретаря и делопроизводителя. Она читала все письма, и, не выбрасывая их до поры, раскладывала их по разным папкам. Визитные карточки сортировались по вечерам вместе с супругом.

– Купец первой гильдии Корнеев, – взяв в руки очередную картонку с короной и золотым обрезом, докладывала Дитятева. – Есть пометка: просит совета по коммерческой линии.

– В корзину Корнеева, майн либе!

– Инженер-изобретатель Прощенко. Имеет ценное и секретное предложение об усовершенствовании шахтных машин, а также… Господи: еще и по усовершенствованию кандалов повышенной прочности! В корзину, полагаю? Далее: коллежский асессор Рожицын. На карточке никаких приписок и пометок. В корзину… Губернский секретарь Нестерович желает засвидетельствовать свое почтение…

– В корзину!

– Отставной капитан Локтев, домовладелец, имеет честь предложить нашему семейству местожительство в одном из его доходных домов. Условия самые выгодные. Обойдетесь, господин Локтев – в корзину! Граф Ивелич – ого, какая птица! Без приписок свою карточку прислал – ну, его, полагаю, тоже в корзину…

– Ивелич, говоришь? – встрепенулся Карл. – Погоди-ка, Олюшка! А имя свое граф указал?

– Марк Александрович Ивелич, полковник в почетной отставке. Твой знакомый?

Ландсберг взял карточку.

– Боже мой, Марк! Это больше, нежели знакомый, Олюшка! Это друг и брат… Когда-то мы служили с ним в лейб-гвардии Саперном батальоне. Как говорят, одной шинелью в походах укрывались! Зачем, интересно, бравому легионеру понадобился старый каторжник?

Устремив невидящий взгляд за окно, Ландсберг некоторое время молча покусывал губы. Затем, словно очнувшись, решительно протянул карточку графа супруге:

– В корзину, майн либе!

– Но почему, Карл? Ты говоришь – друг и брат. Разве приязнь таких людей достойна корзины? Неужели тебе не хочется встретиться с этим человеком?

– Мне безумно хочется повидать Марка! Очень хочется! Но мне, пойми, неудобно! Каково будет подать ему руку? И такое же неудобство при встрече, уверен, будет испытывать и граф Ивелич! Он был и остался графом, ныне Марк – полковник в почетной отставке, а я? Каторжник… Тем более, газеты пишут обо мне всякие гадости…

Помолчав, Ландсберг решительно заявил:

– В корзину, Олюшка!

Однако супруга, подумав, все же отложила карточку графа в сторонку.

* * *

Шли дни, и Ландсберг с супругой начали понемногу привыкать к новому затворническому укладу своего бытия. Начал понемногу спадать и газетный ажиотаж вокруг возвращения Ландсберга в Петербург. Тем не менее газетчики не оставляли надежд проинтервьюировать пикантную персону, и периодически предпринимали попытки прорваться мимо бдительной охраны.

Растиражированное известие о возвращении некогда знаменитого преступника породило для Ландсберга немалые сложности в его хождениях по министерским кабинетам. К тому же, петербургские издания за неимением новой информации о «бароне-убийце» стали публиковать откровенные фантазии и придумки о каторжных похождениях Карла. Продолжала муссироваться тема ненадлежащего радения чиновников тюремного ведомства и «недозволенных вольностей» отбывающих наказание преступников. Все это, так или иначе, связывалось с именем Ландсберга. Единственной «ложкою елея в бочке дегтя» для Ландсберга стала очередная заметка в том же «Голосе».

Барон-убийца в русско-японской войне

Нашему собств. корр-ту во Владивостоке удалось найти свидетелей участия бывшего осужденного каторжника Ландсберга в военных действиях против японцев во времена столь позорно завершившейся для нашей Отчизны русско-японской войны.

Этими свидетелями явились несколько офицеров из полков Маньджурского военного гарнизона, принимавших участие в бесславной обороне о. Сахалин. По сведениям этих офицеров (их имена есть в редакции), накануне высадки японского десанта на Сахалин г-н Ландсберг оказался в числе мобилизованных. Более того: приказом бывш. Военного губернатора острова ген. Ляпунова под начало Ландсберга была отдана одна из добровольческих дружин числом 200 штыков.

Превосходящие силы высадившегося противника и ураганный огонь корабельных орудий зашедших в Татарский пролив японских броненосцев заставили защитников острова оставить позиции в береговых укреплениях и отступить в глубь острова. По свидетельству офицеров, именно дружина Ландсберга была назначена в прикрытие сего отступления, и больше суток сдерживала натиск оголтелых японских самураев, преследующих уходящую на новые позиции воинскую команду под командованием ген. Ляпунова.

– Если бы прочие защитники острова дрались столь же храбро, как Ландсберг и его команда, история военной обороны Сахалина могла сложиться бы по-другому, – утверждал в беседе с нашим корр-том штабс-капитан Р.

Добавим, что по итогам боев практически вся дружина под командованием Ландсберга была истреблена японскими самураями. А он сам, будучи контуженным, попал в плен. Заметим, справедливости ради, что всего сутки спустя вся остальная воинская команда Ляпунова, не вступая в открытый бой с противником, также сдалась на милость японских победителей.

Если подобные слухи верны, то они говорят в пользу г-на Ландсберга.

* * *

Ландсберг тем временем пытался завершить свой последний, по выражению супруги, «круг ада»: окончательное выправление бумаг по своей реабилитации и возврату прав состояния. Ежедневно он отправлялся в присутствия различных министерств и департаментов, составлял прошения и дожидался неспешного ответа на них чинов различного ранга. К обеду он обычно возвращался в гостиницу – изрядно измученный, выжатый как лимон. Дело его двигалось – медленно, с проволочками и каверзными задержками – но все же двигалось.

Перспективы завершения своего «хождения по многия мукам» подвигли Ландсберга вновь взяться за отложенные было после железнодорожного путешествия через Россию наброски к мемуарам. Не желая беспокоить Ольгу Владимировну ночными бдениями за письменным столом, Ландсберг потребовал у управляющего гостиницей новый нумер из двух комнат. И теперь каждый вечер, затворившись в кабинете, он подолгу корпел над своими заметками и намётками, иной раз заправляя свое «вечное перо» чернилами по два раза за вечер.

Новые гостиничные апартаменты оказались оснащены модной новинкой того времени – телефонным аппаратом. И теперь Ольга Владимировна, так и не сложившая с себя обязанности семейного секретаря и делопроизводителя, получала по телефону немедленное уведомление от портье о каждом визитере, желающем увидеться с ее супругом. Число этих визитеров с течением времени тоже становилось все меньше и меньше, и к концу второй недели затворничества сократилось до минимума. Именно поэтому, когда однажды вечером телефонный аппарат в нумере Ландсберга залился трелью, Ольга Владимировна, выслушав доклад портье, решилась побеспокоить мужа.

– Карл, там, внизу, какой-то посыльный. Моряк, как мне сказали. Он принес письмо от некоего вице-адмирала Стронского и настаивает на получении твоего немедленного ответа…

– Стронский? Вице-адмирал? Дослужился, молодец! Олюшка, да знаешь ли ты, что сей Стронский на самом деле и есть мой ангел-хранитель? Ежели бы не он, то по прибытию на Сахалин я действительно попал бы в рудники, и нас с тобой нынче бы тут не было! Протелефонируй портье сейчас же, майн либе, попроси посыльного подняться!

– Его высокопревосходительство вице-адмирал Стронский тяжело болен, и по дому-то еле-еле ходит с палочкой, – объяснил посыльный. – Так что просит вашу милость пожаловать к нему для очень важного сообщения. Что прикажете передать?

Слушая старого матроса, Ландсберг успел прочесть короткое письмо от Стронского и обернулся к Ольге Владимировне:

– Олюшка, я, пожалуй, съезжу к господину Стронскому прямо сейчас. Неудобно заставлять ждать человека, которому я многим обязан. Да, и предупреди, пожалуйста, нашего стража у дверей, что сопровождающий нынче мне не нужен…

– Но кто этот вице-адмирал, Карл?

– На пароходе «Нижний Новгород», который перевозил на Сахалин осужденных в каторгу, Стронский исполнял должность старшего помощника капитана. Именно он добился, чтобы на мои способности обратил внимание начальник каторги граф Шаховской, который возвращался на Сахалин тем же пароходом. На острове я достроил для него тоннель, а в благодарность Шаховской спас меня от рудников.

Ретроспектива-3

Военный губернатор и начальник войск острова Сахалин генерал-лейтенант Ляпунов стал единственным губернатором, умудрившимся во время Русско-Японской войны сдаться в плен. 17 июля 1905 года он направил парламентёра к командующему японскими экспедиционными силами генерал-лейтенанту Харагути Кенсаи послание:

«Ваше превосходительство! Недостаток медикаментов и перевязочного материала и вследствие этого отсутствие возможности оказания помощи раненым вынудили меня предложить Вашему превосходительству прекратить военные действия из чисто гуманных соображений».

Лукавил «судебный генерал»! Основные военные силы оставили западное побережье острова и умчались под предводительством Ляпунова в селение Онор без единого выстрела, – а поэтому и боеприпасов было вполне достаточно, и медикаменты с перевязочным материалом уцелели. С врагом – действительно до последнего патрона – сражалась прикрывающая позорное отступление Первая саперная дружина Ландсберга. Ей, признаться, и перевязочный материал с медикаментами не потребовался – большинство дружинников были убиты в кровопролитных боях. Раненых японцы добивали штыками.

Ничего этого Ляпунов не знал. Да и наверняка знать не желал!

19 июля 1905 года Ляпунову, окопавшемуся со своим штабом в селении Онор, доложили: прибыл парламентер от Харагути. Штабом экспедиционных сил Японии дано согласие на «почетную» сдачу гарнизона в плен.

Начальник войск острова Сахалин ко времени прибытия японского парламентера сел за стол кушать. Отложив куриную ножку с косточкой, обернутой папиросной бумагой, Ляпунов просветлел лицом, вытер пальцы влажной салфеткой, перекрестился и поднял на порученца честные глаза:

– Услышал господь наши молитвы! Ты, голубчик, того – пригласи парламентера к столу! Скажи: приглашаю перекусить чем бог послал.

Через несколько минут адъютант вернулся:

– Отказывается япошка! Вас требует, ваше высокопревосходительство – лично в руки письмо передать.

– А мы не гордые, поручик! – генерал-губернатор тщательно стряхнул с бороды крошки и игриво подмигнул адъютанту. – Выйдем, окажем почтение парламентеру!

Вернувшись к прерванному обеду, Ляпунов озабоченно обглодал куриную ножку и распорядился принести опросные листы, розданные накануне офицерам гарнизона на военном совете. Большинство из них не знало истинного положения дел с боеприпасами и перевязочным материалом и приняло во внимание выкладки генерал-губернатора и высказалось за сдачу в плен.

Жалея, что сие страховочное согласие не единогласное, Ляпунов подписал загодя заготовленный приказ:

«Недостаток продовольственных и огнестрельных припасов, а также шанцевого инструмента, отсутствие санитарных средств, громадное численное превосходство японской армии и отсутствие подготовленного пути отступления поставили нас в такое положение, при котором дальнейшее сопротивление было бы бесполезным кровопролитием. Ввиду этого, получив предложение командующего японской армии, высадившейся на остров, сдаться, я собрал военный совет, на котором по обсуждении общего положения…».

* * *

В плен Ландсберг попал не по пораженческой задумке генерал-губернатора Ляпунова, а за несколько дней до объявленной им общей капитуляции гарнизона.

…С рассветом четвертого дня боев остатки его дружины, отбиваясь от висящих на пятках японских солдат, оказались уже вблизи Мало-Тымово. В строю оставалось не больше трех десятков дружинников. Обозленные яростным и упорным сопротивлением дружинников, интервенты, имеющие многократный перевес в живой силе и вооружении, подтянули на первую линию пушки с пулеметами и били по сдерживающим их защитникам изо всех стволов. Шрапнель и свинцовый град буквально косили дружинников. Ландсберг видел, как то справа, то слева падают на землю его ополченцы. Из редколесья прозрачных осин и берез на отступающих с боем сахалинцев то и дело с визгом вылетали японские кавалеристы. Над их головами короткими молниями часто взблескивали клинки. Почти каждый взмах стали вырывал из рядов дружинников очередную жертву. Не щадили кавалеристы и тех, кто встречал их с поднятыми руками – были и такие, чего уж там!

Стреляя из берданки и подбадривая своих людей, Ландсберг потерял счет времени. Когда в подсумке не осталось патронов, винтовку он бросил. Оставался револьвер, однако для прицельного огня из офицерского оружия расстояние до врагов было великоватым. С оставшимися в строю ополченцами Ландсберг по мелколесью упорно пробивался за далеко ушедшим арьергардным отрядом капитана Борзенко, которому и была придана его дружина. Люди петляли меж стволами деревьев, пытались хорониться в низинках. Подпуская атакующих врагов поближе, Карл стрелял только наверняка, с нескольких шагов. Рядом время от времени хлопали винтовочные выстрелы последних его дружинников. Однако хлопки берданок становились все реже и реже…

В конце концов рядом с Ландсбергом остались трое дружинников – ефрейтор Качкин, фельдфебель Сафронов и рядовой Семенчук. В перелесках вдоль дороги еще гремели выстрелы, и японские пулеметы продолжали сыпать длинные очереди, однако было уже ясно: дружины больше нет… Трое последних с Ландсбегом во главе продолжали пробиваться к Мало-Тымову с отчаянием обреченных, вряд ли отдавая себе отчет – для чего, собственно? Проще было бы, наверное, уйти в таежную чащу, затаиться от преследователей где-нибудь в буреломе. Но назначенные в прикрытие люди выполняли полученный приказ и меньше всего думали о себе…

Вдруг японские пулеметы как по команде смолкли, и Ландсберг оглядел своих спутников. Фельдфебель и ефрейтор выглядели явно бодрее Семенчука. То, что именно эти люди выжили в бою и выдержали долгое отступление под непрерывным обстрелом, Ландсберга не удивило. Военная косточка, что ни говори. Сафронов и Качкин до каторги, куда попали за воинские преступления, успели послужить в регулярных войсках. И хотя боевого опыта не имели, солдатская наука пошла им, как видно, на пользу. Семенчук был тоже из каторжных, однако за что был осужден – Ландсберг не знал. Воевать же он явно не умел – однако не роптал и сражался яростно.

– Командир, может, в тайгу уйдем? – крикнул ефрейтор Качкин. – Возле дороги как зайцев перебьют ведь…

Ландсберг и сам постепенно пришел к этой мысли. Действительно, пора было уходить с линии огня. Отдышаться, передохнуть хотя бы несколько часов. Разжиться патронами из подсумков убитых товарищей. Может, встретятся уцелевшие в этой бойне?

Но уйти в тайгу они не успели. Шестеро японских кавалеристов внезапно появились откуда-то сбоку, окружили дружинников. Солдаты что-то кричали гортанными голосами, скалились, совершенно недвусмысленно сверкали клинками сабель. Казалось, они ждали только первого угрожающего движения – и бросятся вперед. Зарубят. Чего они ждут?

– Ребята, бросай оружие! – прохрипел Ландсберг. – Руки в гору! Может, не тронут…

– А сам-то чего с револьвером стоишь? – огрызнулся Сафронов. – Героем помереть желаешь, начальник?

– Командир бросает оружие последним. Выполнять приказание!

Помедлив, дружинники вразнобой кинули под ноги винтовки. Однако руки поднимать не спешили, исподлобья глядя на готовых к нападению японцев. И те бросились, однако в последний момент были остановлены раздавшейся откуда-то сзади властной командой. Клинки опустились, японцы расступились, пропуская вперед верхового офицера. Подъехав ближе, тот указал саблей на револьвер в руке Ландсберга, жестом приказал бросить оружие. Пожав плечами, Карл бросил револьвер под ноги.

Японский офицер отдал новое распоряжение. Двое верховых спешились, и под прикрытием остальных быстро и сноровисто сначала связали пленным руки, а потом соединили их веревкой в короткую цепочку. Жестами велели идти к дороге, а доведя, велели сесть на обочину.

Мимо пленных, в сторону Мало-Тымово, проходили победоносные японские подразделения. Пехота, конница, артиллеристы. Невеликие японские лошади проворно тащили пушки и снарядные ящики. Проходящие мимо пехотинцы косились на пленных. Верхоконные приостанавливались, оживленно обменивались отрывистыми фразами, окликали конвойных японцев, что-то у них спрашивали – те отвечали односложно и явно неохотно. То ли блюли свой устав, то ли злились на свою солдатскую судьбу, заставившую их вместо победного марша в строю соотечественников охранять на обочине дороги четырех грязных оборванцев.

Уже в сумерки к пленным подвели еще одну цепочку связанных – двенадцать человек. Из Ландсберговской дружины среди них был только один. Четверо были в солдатских форменках, со знаками отличия Николаевского батальона, остальные на вид казались сугубо гражданскими. Это подтверждали и небритые бороды.

Разговаривать пленным не позволили: конвойный солдат без лишних церемоний ткнул штыком в плечо одного из новичков, попытавшегося шепотом выяснить – кто тут и откуда.

Чуть погодя японские солдаты соединили две цепочки пленных в одну. Подняли и погнали вперед, усилив конвой. Ландсберг оказался в цепочке третьим, впереди шли Семенчук и Качкин. Двигались в быстро густеющей темноте, и Карлу пришла в голову шальная мысль: не попробовать ли бежать? Чем черт, как говорится, не шутит? Японцы пленных почему-то не обыскали – в карманах у него так и брякали револьверные патроны, а в нагрудном кармане топорщилось объемистое портмоне. Однако руки им спутали качественно, такую веревку не порвешь, не растянешь – только резать. А чем резать?

Чуть ускорив шаги – конвойные шли в конце цепочки – Ландсберг шепотом спросил у Качкина, шедшего перед ним:

– Ножика у тебя нет случаем? Или лезвия какого? Нету? Жалко… Попробуй у Семенчука спросить – может, у него есть?

Ножа ни у кого из дружинников не оказалось. Замыкающий Ландсберговской четверки фельдфебель Сафронов спрашивать про нож у привязанного за ним солдата поостерегся. И конвойные были близко, да и как у незнакомого про нож спрашивать? Так и дошли до околицы Мало-Тымова. Миновали уже выставленный японский пост охраны. Здесь пленных снова усадили на обочину, а один из конвойных затопал сапогами в поселок – очевидно, за распоряжением насчет русских пленных.

Вскоре от поселка бегом прибежали четверо солдат с факелами, пленных подняли и подвели к вместительному амбару. Запихивая пленных в амбар, японцы сняли общую веревку, однако руки развязывать никому не стали. Вместе с пленными в амбаре заперли и одного японского солдата – с факелом и складным парусиновым стульчиком. Остальные часовые остались снаружи.

– Вот черти косоглазые! – заворчал один из солдат-николаевцев. – А как же по нужде, ежели приспичит? Руки-то сзади связаны… В штаны дуть?

– А пожрать, интересно, дадут али как? – откликнулся кто-то из темного угла.

– Ага, они тебе тут разносолов приготовили, дожидайся! – буркнул Семенчук.

Часовой у двери зашевелился, что-то коротко сказал, погрозил «арисакой» с примкнутым штыком. Потом достал из кармана часы, показал их пленным, что-то приговаривая. Когда он постучал по циферблату и показал два пальца, Ландсберг догадался:

– Ребята, через два часа нас либо покормят, либо в расход отправят. Видите – опять часы показывает!

– Утешил, разъяснил! – угрюмо откликнулся солдат. – Либо покормят, либо прибьют – вот спасибочки!

– А по-ихнему, братцы, никто не разумеет? – вопросили с надеждой из темного угла.

Никто не откликнулся.

Кое-как устроившись вдоль стен амбара, пленные привалились к ним и так, полусидя, и задремали.

Часа через два, как и предсказывал Ландсберг, снаружи зашумели, послышался громкий топот сапог и стук копыт.

– Ну, держись, крещенные! – испуганно зашептали из угла. – Чичас резать начнут!

– Замолчи, дурак! – прикрикнул солдат-николаевец. – Хотели бы убить – зачем держать бы тут стали?

Двери амбара распахнулись, и внутрь вошла группа солдат во главе с офицером. У японцев в руках были факелы, и в их неровном свете азиатские лица казались злыми и угрюмыми. Офицер уселся на мгновенно освобожденный караульным стул, оперся обеими руками на необычно длинную саблю и начал говорить. Произнеся несколько фраз, он замолчал и поглядел назад. Тут же один из группы солдат выдвинулся вперед один и начал переводить:

– Гаспадзина офицер жерает иметь… э… списоку. Ваши списоку…

– Пущай твой офицер велит руки развязать, – загомонили сразу несколько человек. – По нужде требывается, аж в глазах темно! Штанов не расстегнуть – вон один уже и обдырился. Митрофан, покажись япошкам!

– Списаку! – стоял на своем толмач. – Гаспадзина офицер будет много сердится без списаку!

Ландсберг решил вмешаться. Вспомнив, что во время своего японского путешествия он встречал в Нагасаки множество военных инструкторов из Германии, он предположил, что офицер может знать немецкий язык.

– Господин офицер понимает по-немецки? – громко спросил он.

Офицер важно кивнул.

– Тогда я от имени всех военнопленных должен заявить вам протест. Нас держат со связанными руками около шести часов. Мы лишены возможности отправлять естественные человеческие потребности. Япония подписала Конвенцию, которая запрещает подобное издевательство, господин офицер императорской армии Японии!

– Кто вы такой? – медленно, подбирая слова, спросил в свою очередь офицер.

– Я военнопленный, как изволите ли видеть. Командир добровольческого отряда.

– Офицер? Тогда где же ваше форменное обмундирование?

– Я командир нерегулярного военного ополчения. Народного ополчения…

– В директивах командующего японским экспедиционным корпусом генерал-лейтенанта господина Харагути ничего не говорится о народном ополчении и каких-либо нерегулярных воинских частях на острове. Я вижу, здесь есть несколько человек в военной форме. Это – солдаты, – он указал на николаевцев. – Все остальные, взявшие в руки оружие и наносящие ущерб императорской армии – есть бандиты. Их мы казним без суда и следствия.

– Тем не менее, господин офицер, мы требуем соблюдения офицерами японской армии положений Гаагской Конвенции, – вежливо возразил Ландсберг и тут же добавил уже по-русски. – Митрофан, или как тебя там? Выйди ты вперед. Ей-богу! Не до стеснения тут. Покажи штаны свои!

Рассмотрев обширное мокрое пятно на шароварах ополченца, японский офицер, видимо, счел требования пленных обоснованными. Он отдал короткую команду и выразительно показал пленным на дальний угол амбара. Солдаты за его спиной защелкали затворами винтовок, показывая, что бунта не допустят.

– Господин командир ополчения, вы согласны точно перевести людям мои распоряжения? – обратился к Ландсбергу офицер. – Я должен иметь точный список всех пленных, находящихся здесь. С указанием наименования и номеров частей. Я требую также сдать мне все имеющиеся у вас документы. Если меня удовлетворят полученные сведения, то утром все пленные получат еду.

– А потом? – быстро спросил Ландсберг, почувствовав в голосе японца недосказанность.

– Комбатанты будут иметь обращение, соответствующее нормам и правилам Конвенции, – невозмутимо ответил офицер. – А беглые преступники, поднявшие руку на японских солдат, будут уничтожены. Начинайте переводить!

После подробного допроса офицер ушел. Руки пленным снова связали, но теперь уже на японский манер – такое Ландсберг видел в Нагасаки, когда тамошние полицейские ловили воришек. Солдаты велели пленным держать руки перед собой, и тонкой, но прочной бечевкой крепко спутали им большие пальцы рук.

– Спасибо и на этом! – буркнул ефрейтор Качкин, укладываясь поудобнее. – А вы, господин начальник, все ж напрасно про свое командирство им сказали! Нашего брата, нижних чинов, может, и отпустят – а вот командира ни за что! Про фуражку можно было соврать, что подобрали чью-то – поди проверь!

Фуражка Ландсберга была давним постоянным предметом зависти многих дружинников. Форменные головные уборы дружинников представляли собой круглые шапки с матерчатой тульей и жестяной кокардой. Ландсберг, смирившийся со своим статусом статского начальника дружины без присвоения офицерского чина, в вопросе формы проявил твердость. И, несмотря на многочисленные замечания и придирки штабных офицеров и самого Ляпунова, носил френч военного образца с нашитыми знаками отличия дружинников и настоящую офицерскую фуражку со щегольским лакированным козырьком. Вид фуражки, правда, портила та же грубая жестяная кокарда, но это, по мнению Ландсберга, были уже мелочи.

– Что сделано, то сделано, Качкин! – вздохнул Ландсберг. – Давай-ка отдыхать, брат! Утром поглядим – что будет…

Наставшее утро не принесло ничего доброго. Вместо японского офицера явился вчерашний горе-толмач с большой группой солдат. Пленных без церемоний рассортировали. Четырем солдатам-николаевцам и Ландсбергу велели отойти в сторону, оставшихся разделили на две группы. Фельдфебель Сафронов и рядовой Семенчук из дружины Ландсберга оказались в числе пятерки, которую японцы повели на выход.

Заподозрив недоброе, Ландсберг пробовал протестовать, однако сегодняшние японцы то ли не знали немецкого языка, то ли делали вид, что не понимают. Протест привел лишь к тому, что Ландсберга штыками вытолкали из кучки николаевцев и присоединили к пленным поселенцам. Отобранную пятерку японцы вывели наружу и захлопнули дверь. Караульного солдата внутри амбара нынче не оставили.

Оставшись без присмотра, пленные переглянулись и стали искать в стенах какую-нибудь щель – в неведении оставаться никто не хотел. Повезло одному из нижних чинов Николаевского батальона. Он приник к щелке и стал вслух говорить об увиденном.

– Раздевают наших, братцы! Руки развязали. Обувку заставили снять, рубахи… Порты оставили… Повели куда-то за угол!

Пленные молча бросились к другой стене, стали искать щель в ней. Теперь «смотрящим» стал ефрейтор Качкин.

– Построили в шеренгу… Руки сзади связывают теперь, – прерывистым голосом докладывал он. – Повязки черные на глаза надевают, господи! Что же это, братцы, деется, а? Пятеро солдат напротив стали, с винтовками… Господи, не могу глядеть!

Качкин отскочил от щели, отчаянно замотал головой, приглушенно завыл. Люди крестились связанными впереди руками, к освободившейся щели приникать никто не спешил. Все со страхом ждали винтовочного залпа, однако снаружи было тихо. Ландсберг вздохнул, шагнул вперед, присел к щели. Через минуту он распрямился, кашлянул:

– Все кончено, братцы… Патронов, видать, пожалели на наших – штыками закололи… А может, учат солдат быть беспощадными к врагам Японии! Все кончено!

Пленные закричали, заметались по амбару. А тут и дверь снова широко распахнулась, внутрь ворвались японцы, стали выталкивать наружу всех остальных, кроме николаевцев.

Ландсберга вытолкали вместе с остальными. Кучку пленных окружили солдаты с винтовками наперевес. Грубо разрезали бечевку на руках, жестами велели снять обувь и рубахи.

Вот и все, подумал отрешенно Ландсберг. Вот и все – боже, как это просто и прозаично, оказывается – смерть… Кинуться, попытаться задушить хоть одного – так ведь не дадут, вон как штыками стерегут! Впрочем, всё равно лучше, чем как свиней заколют…

Поднимаясь с земли, он исподлобья оглядывал окруживших пленных солдат, прикидывая – на кого броситься. Тем временем один из японцев подобрал выпавшее из кармана френча портмоне Ландсберга, с любопытством заглянул внутрь. Из портмоне посыпались фотографии, какая-то мелочь, бумаги.

Уже встав во весь рост, Ландсберг чуть пригнулся, готовясь к отчаянному броску на врагов. И тут увидел в руках японца серебристую трубочку, которую после поездки в Японию засунул в портмоне и лишь изредка вспоминал о чудном сувенире-оберёге Эномото.

На солдата же трубочка-футляр произвела прямо магическое впечатление. Разглядев иероглифы, он издал удивленный крик и стал торопливо открывать футляр. Вынул свернутую желтоватую бумажку, прочел то, что там написано и закричал на других солдат, протестующее размахивая руками. Бумажка пошла по рукам. Японцы загалдели еще громче.

У Ландсберга что-то спрашивали. Он, разумеется, не понимал вопросов, но в груди затеплилась робкая надежда. Наконец солдаты, посовещавшись, снова стали загонять пленных в амбар, а двое из них, бережно вложив бумажку в футляр, побежали в сторону поселка.

В амбаре Ландсберга окружили.

– Что они там у тебя нашли, ваш-бродь? Деньги, что ли?

Ландсберг лишь качал головой, понимая, что не может ничего объяснить этим людям. Ни сейчас, ни потом.

Примерно через час за Ландсбергом пришли. Солдаты уже не размахивали винтовками, а старший караульный даже отвесил что-то вроде короткого поклона. Пленного привели в поселок, к дому смотрителя, где нынче расположился командный пункт японского батальона.

Вчерашний офицер вертел в руках знакомый серебристый футлярчик. При появлении Ландсберга офицер коротко наклонил голову и кивнул на табурет, стоящий посреди комнаты. Одновременно он отдал короткое приказание конвоиру, и тот, развязав пленному руки, вышел.

– Эта вещь принадлежит вам? – начал японец, показывая трубочку. – Могу я поинтересоваться, господин командир, как она к вам попала?

– Футляр с документом подарил мне мой давний знакомый, японец. Это было примерно три года назад…

– Какой японец? Его имя?

– Его зовут господин Эномото Такэаки. В то время он занимал пост министра торговли в вашем правительстве, если не ошибаюсь.

– Господин Эномото и сейчас занимает высокую должность в правительстве, – японец уважительно наклонил голову. – Могу я поинтересоваться – о каких ваших заслугах перед Японией говорится в этом документе?

– Нет, не можете, господин офицер, – покачал головой Ландсберг. – Этот вопрос вы можете задать господину Эномото. Я не уполномочен отвечать на него.

– Господин Эномото в настоящее время находится на родине, а мы с вами здесь, – усмехнулся японец. – И откуда мне знать, что вы говорите правду? Может быть, вы нашли эту вещь. Может быть, она попала к вам незаконным путем.

– Господин офицер, вам уже наверняка доложили все обстоятельства обнаружения подарка господина Эномото. Я не размахивал им, не требовал ничего – футляр выпал у меня из кармана, когда ваши солдаты стали раздевать меня перед казнью. Если, конечно, удар солдатским штыком в грудь считается в вашей стране казнью, – уточнил Ландсберг.

Японец чуть заметно поморщился.

– Чужестранцу трудно понять вековые традиции и обычаи японского народа, господин командир. Возможность пронзить врага штыком воспитывает у японского солдата боевой дух.

– Пронзить штыком безоружного человека? Со связанными руками? – криво усмехнулся Ландсберг. – Очень мило…

– Солдат императорской армии на поле боя смел и бесстрашен! – крикнул офицер, привстал, но тут же снова сел. – И вообще, мы отвлеклись от главного вопроса… Обстоятельства обнаружения грамоты господина Эномото говорят в вашу пользу, господин командир. Правда, я не понимаю – почему вы не воспользовались этим документом раньше – видя, что вам угрожает смертельная опасность?

– Мы условились с господином Эномото, что его подарком я воспользуюсь лишь в самом крайнем случае. В момент взятия в плен я не считал, что такой крайний случай наступил.

Ландсберг блефовал. О талисмане Эномото он попросту забыл. Но сейчас, спасая жизнь себе – и, как он надеялся, остальным пленным – он вынужден был играть роль мифического друга Японии.

Японский офицер задумчиво кивнул: видимо, ответ его удовлетворил. Помолчав, он поднял на пленного щелки глаз:

– Вы поставили меня в трудное положение, господин командир, – начал он. – Будучи офицером императорской армии, в военное время, на оккупированной территории, я подчиняюсь только своему высшему воинскому начальству. С другой стороны, я не могу игнорировать волю одного из высших чинов правительства моей страны. В документе господина Эномото говорится о ваших заслугах перед Японией – и подразумевается уважение и даже содействие, которое предъявитель данного документа должен получить от любого японского официального лица. С другой стороны, вы взяты в плен на поле боя, с оружием в руках. Вы не только сами стреляли в солдат императорской армии – будучи командиром, вы несете ответственность за весь ущерб, нанесенный Японии вашими бандитами…

– Не бандитами, а русскими патриотами, объединенными в дружину и оказывающими сопротивление оккупантам, – сварливо перебил Ландсберг.

– Наши оценки в этом вопросе, очевидно, не совпадают. Сейчас мы говорим о другом – что прикажете делать с вами? Извините, господин командир, но отпустить вас я не могу!

– А я и не прошу об этом. Моя единственная просьба, или, если хотите, законное требование – отнестись ко мне и другим пленным в соответствии с нормами Конвенции. Пятерых пленных, в том числе двух моих дружинников, ваши солдаты уже убили – без следствия и суда! Хватит крови, господин офицер!

– Разумное требование, – кивнул японец. – Я согласен до получения указаний свыше условно считать комбатантами и вас, и четырех солдат армейского батальона. Но остальные ведь просто бандиты! У них бороды!

– Вы неправы, господин офицер! Один из них – ефрейтор Качкин из моей дружины, мой боевой товарищ. Он также является комбатантом. Остальные, как мы с вами выяснили во время вчерашнего допроса и составления списков, являются мирными жителями, поселенцами, случайно оказавшимися в полосе боевых действий. Они не воевали против вашей армии!

Японец не соглашался. Главным его аргументом были бритые лица всех пленных поселенцев. Раз бритые, стало быть, мобилизованные. А раз мобилизованные – значит, воевали! Либо мародерствовали.

Тем не менее, Ландсбергу удалось отстоять и Качкина, и поселенцев. Последних японец согласился отпустить под опеку и присмотр местной администрации.

А через три дня в селе Онор сложили оружие и сдались в плен все местные войска Сахалинского гарнизона во главе с военным губернатором Ляпуновым. Ландсберга, ефрейтора Качкина и четверых солдат Николаевского батальона под конвоем отправили в Онор – чтобы присоединить к сдавшемуся гарнизону. Было объявлено, что все военнопленные сахалинцы будут отправлены в Японию в специальные лагеря.

Глава четвертая. Коварное перо

Вернулся Ландсберг в гостиницу весьма поздно – с большим свертком, упакованным в кусок восточной ткани. Он осторожно пристроил сверток на стол и подсел к супруге. Та сразу обратила внимание, что Карл нынче был необычно задумчив. Поймав вопросительный взгляд Ольги Владимировна, он еле заметно пожал широкими плечами:

– Кажется, Олюшка, у нас объявился новый родственник по моей линии…

Рассказ Ландсберга о новом родственнике, о котором он узнал от Стронского, изобиловал множеством казавшихся невероятными деталей и подробностей.

– Как я уже упоминал, Роман Александрович Стронский в начале 80-х годов служил старшим помощником капитана на пароходе «Нижний Новгород» – одном из специальных судов, которые переправляли на остров Сахалин осужденных в каторгу, – начал свой рассказ Ландсберг. – И по долгу своей службы он заведывал этим живым и к тому же весьма опасным «грузом». Стронский был знающим и весьма храбрым морским офицером. Однажды он не побоялся спуститься в тюремный трюм без охраны, когда там после аварии в Красном море назревал бунт – если помнишь, я как-то рассказывал тебе об этом, Олюшка.

– Я помню…

– И вот в тот же самый рейс, когда в числе перевозимых каторжников был и твой супруг, в Сингапуре, где «Нижний Новгород» делал краткую остановку, на борт парохода явилась тамошняя полиция. Поводом для ее визита стала неожиданная смерть некоего русского путешественника. Он был убит накануне захода в порт нашего парохода. Каким-то образом полиция дозналась, что этот русский намеревался дождаться прибытия «Нижнего Новгорода», чтобы убить кого-то. Кого именно – полиция не знала.

Во время заходов в порты «Нижнего Новгорода» по маршруту следования на причале выставлялась охрана – и местная полиция, и караульные матросы из экипажа парохода. Единственное исключение, которое эта охрана делала на всем протяжении рейса, делалось в Сингапуре, для безобидного чудака по прозвищу Сумасшедший Ганс. Его знали все экипажи судов, заходивших в Сингапур последние двадцать лет: по какой-то никому не ведомой причине этот чудак испытывал особую тягу к плавучим тюрьмам, перевозящим арестантов. В те времена их и британцы возили из метрополии в свою далекую австралийскую колонию, а позже, с появлением на Сахалине каторги, каторжан стали возить и русские.

Этого чудака обычно беспрепятственно допускали до арестантов, разрешали ему говорить с невольниками, передавать им табак, почтовые конверты, фрукты. Именно этот чудак, по утверждению полиции, и был главной целью таинственного русского путешественника. Он якобы планировал близко сойтись с Сумасшедшим Гансом, и вместе с ним, усыпив доверие караульных, приблизиться к арестантам. А теперь самое интересное, Олюшка: Стронский уверяет, что то самое покушение готовилось на меня!

– Не может быть, Карл! За что тебя хотели убить?

– Этого не знала ни сингапурская полиция, ни сам Стронский. Да и для меня это большая загадка. Кое-какие предположения на сей счет у меня имеются, но верны ли они – право, не знаю. Есть и умопостроения господина Стронского – но насколько его гипотезы реальны – неизвестно. А посему примем как данность: намерения таинственного убийцы не осуществились: он погиб, едва прибыв в Сингапур и не успев познакомиться с Сумасшедшим Гансом и войти к нему в доверие.

Полиция утверждала, что русского убили в тамошней гостинице за два дня до прибытия в Сингапур «Нижнего Новгорода». В ходе расследования сыщики тщательно изучили багаж погибшего русского путешественника, допросили шкипера шхуны, которую он нанял еще в Константинополе. И в Сингапуре пришли к выводу, что это был, скорее всего, тайный агент Русской секретной политической полиции, выполняющий какое-то особое задание. Прямых улик, разумеется, не было. Да британцы их и не особенно искали – учитывая сложные англо-русские отношения той поры. У русского было обнаружено, со слов полиции, несколько комплектов документов, выправленных на разные имена. И в том числе – на имя Власова… Тебе это имя ничего не напоминает, Олюшка?

– Погоди, Карл, но ведь это фамилия того самого квартирного хозяина из Петербурга, которого… Из-за убийства которого ты и попал на этот пароход!

– Вот и Стронскому имя Власова в ту пору показалось знакомым. Ничего не сказав полиции, он, тем не менее, сверился с моим «Статейным списком», полистал вырезки – а о моем деле писали все газеты России, Олюшка – и сделал один-единственный возможный вывод. Этот агент мог охотиться только за мной!

– Но я всё ещё ничего не понимаю! Почему?

Ландсберг прошелся по нумеру, постоял перед зашторенным окном, покачиваясь с носка на пятку, снова вернулся в кресло напротив Ольги Владимировны:

– Убитый агент унес эту тайну с собой в могилу. И мне тогда никто об этом инциденте, разумеется, не рассказал. Узнал про несостоявшееся покушение я только нынче, от господина Стронского. И, кажется, теперь догадываюсь о причине охоты на меня! Еще до суда, в Литовском тюремном замке, и позже, в Псковской пересыльной тюрьме, некий высокопоставленный незнакомец дважды предлагал мне побег, поставив одно-единственное условие. Он мне не представился, разумеется – однако одно то, что тюремное начальство беспрепятственно давало ему возможность встреч с арестантом, говорит о многом. Я теперь думаю, что это был высокопоставленный жандармский чин. Полковник.

– А что это было за условие, Карл?

Ландсберг покачал головой:

– Прости, Олюшка, я не могу тебе сказать этого даже сейчас, через три десятилетия. Может быть, позже… Речь идет о некоем заговоре. И если заговорщики по сию пору живы и по-прежнему во власти, то только мое молчание обеспечивает безопасность и мне, и тебе, и нашему сыну…

– Но если это столь опасно… Прошло тридцать лет, всё давно забыто… Прошу тебя, Карл, не наводи никаких справок, не пытайся узнать эту тайну!

– Да я сам только что узнал о покушении, майн либе! И не собираюсь нынче раскапывать страшные тайны прошлого века! Во всяком случае, до тех пор, пока не приведу в порядок все бумаги и пока не уляжется шумиха вокруг моего возвращения в Петербург… Но я вообще хотел рассказать тебе о другом! О Сумасшедшем Гансе из Сингапура, который тогда всё же приходил на причал к «Нижнему Новгороду». Он действительно роздал арестантам нехитрые гостинцы и поинтересовался, есть ли среди невольников немцы. Меня подозвали к иллюминатору, и я перекинулся с этим Гансом несколькими словами – не называя своего имени, разумеется. Он мне тоже не представился. Его настоящее имя узнал Роман Александрович Стронский, когда на следующий день, посоветовавшись с капитаном, сделал визит к этому сингапурскому чудаку и попытался связать концы таинственной истории с покушением…

– И что же он узнал?

Ландсберг хмыкнул:

– Помнишь мои рассказы о своих предках, пришедших на Русь еще во времена царя Василия? Они поступили на царскую службу – надо полагать, в Иностранный легион. Со временем один из братьев Ландсбергов прогневал царя, и был сослан в Сибирь. Его следы там затерялись. В семейных преданиях, о которых мне рассказывал отец, сведения о нем обрываются на этой сибирской ссылке. А сегодня господин Стронский рассказал мне удивительную вещь: оказывается, тот мой предок уцелел!

– Карл, это уже похоже не на легенду, а на сказку!

– Но всё сходится, майн либе! Опальный Ландсберг был сослан царем под начало воеводы Куракина, в Тобольск. Служил у него, а позже, по приказу воеводы, был послан с дипломатическим посольством в Китай. Там он и остался, поскольку в пути был тяжело ранен. Посольство выполнило в Китае возложенную миссию и уехало, а умирающего Берга – так для краткости называли моего предка – оставили в каком-то монастыре. И он не умер! Китайские лекари вылечили его. Оставшись одноруким, он поправился и стал искать путь домой. Добрался до южного моря – в надежде, что сможет уехать в Европу с одним из торговых кораблей, которые изредка заходили в эти воды. Но корабли не приплывал много лет, и он так и остался в маленьком рыбацком селении, со временем женился, обзавелся детьми. Прошли столетия, и та самая маленькая рыбацкая деревушка стала нынешним Сингапуром. А потомков Берга стали именовать на китайский манер – он стал Ляном. Как тебе мой рассказ, майн либе? Ты еще ни о чем не догадываешься? Ну, слушай: Лян, Берг… А если соединить, то получится Ланс-берг…

– Это невероятно, Карл! И все равно похоже на красивую сказку, – слабо улыбнулась Ольга Владимировна.

– Но, тем не менее, это правда! И концовка у сей «сказки» вполне прозаическая: последний потомок этой китайской ветви древнего рода Ландсбергов весной 1880 года передал пачку табаку потомку другой ветви того же рода! И оба мы в тот момент даже представить подобного себе не могли!

– Не знаю, что и сказать – покачала головой Дитятева. – Погоди, а как этот Стронский догадался, что Сумасшедший Ганс и есть твой предок?

– Он и не догадывался, – пожал плечами Ландсберг. – Он узнал это от самого Ганса! Видишь ли, Олюшка, когда сингапурская полиция сообщила Стронскому о том, что русский убийца охотился за кем-то из пассажиров «Нижнего Новгорода», а он высчитал, что это мог быть только я, единственной ниточкой к разгадке этой тайны оставался Сумасшедший Ганс. Кто он, почему особо отмечает своим вниманием «плавучие тюрьмы»? И Стронский отправился к нему с визитом – в надежде что-нибудь разузнать. Когда Сумасшедший Ганс назвал свое настоящее имя, Стронский тоже был сильно ошарашен, и не решился сказать, что в тюремном трюме «Нижнего Новгорода» сидит его родственник либо однофамилец… Он уговорился с сингапурским Ландсбергом о встрече на обратном пути с Сахалина в Европейскую Россию. А Ганс, в свою очередь, обещал к тому времени попробовать разузнать что-нибудь про убитого русского агента. Но встреча господина Стронского с Гансом на обратном пути парохода в Россию не состоялась: «Нижний Новгород» не зашел в Сингапур. Позднее Стронский списался с Гансом и рассказал ему обо мне.

– А Ганс узнал что-нибудь о погибшем агенте?

– Нет, Олюшка! Увы: тот, как и всякий агент, был весьма осторожным человеком, и никому ничего не сказал о цели своего знакомства с Сумасшедшим Гансом. Вернее, наскоро придумал какую-то невнятную историю о наследстве, которое тот должен был якобы получить. Гораздо интереснее другое, Олюшка! Когда Стронский все же рассказал «китайскому» Ландсбергу обо мне, тот ни на минуту не усомнился в том, что мы с ним родственники. И взял со Стронского слово, что тот при первой возможности сообщит о моей дальнейшей судьбе. Сингапурский Ландсберг сообщил Стронскому, что со временем планирует уехать в Европу, чтобы попытаться найти где-то на Рейне наш заброшенный и недостроенный предками родовой замок. И они уговорились, что «китайский» Ландсберг будет регулярно сообщать Стронскому о своем местопребывании. И еще он передал ему пару жемчужин из своей коллекции. Вот, смотри, майн либе, какая прелесть!

Ландсберг вынул из кармана коробочку, завернутую в платок, и раскрыл ее перед глазами супруги.

– Какая большая! И прямо светится… Наверное, очень дорогая! Но я плохо разбираюсь в жемчуге, Карл! Ты же знаешь, в моем приданом не было драгоценностей! Зачем ты вообще взял ее?

– Он пытался отдать мне обе жемчужины. Я еле-еле уговорил его оставить себе вторую, Олюшка. И еще Стронский отдал мне свою переписку с Сумасшедшим Гансом, которую хранил почти тридцать лет. Здесь, в шкатулке, двадцать шесть почтовых карточек, которые сингапурский Ландсберг ежегодно посылал Стронскому. А тот, в свою очередь, всякий раз отправлял своему корреспонденту сообщения о том, что о моей судьбе ему ничего не известно. Видишь ли, принимая это поручение, Роман Александрович не мог предположить, что тот рейс «Нижнего Новгорода» на Сахалин будет для него последним. По возвращении в Россию он сразу получил новое назначение и другой корабль под свое начало. И никогда больше не бывал на Дальнем Востоке.

Дитятева перебрала почтовые открытки в шкатулке, сделанной из крупной морской раковины, пересчитала их.

– Да, твой родственник не слишком общителен, как я погляжу. Везде одна фраза: «В настоящее время мое место пребывания – по-прежнему Сингапур» и подпись: «Г.Л.».

– Погляди последние три карточки, майн либе, – посоветовал Ландсберг.

Ольга Владимировна еще раз перетасовала открытки:

– Да, последние присланы из Германии. Значит, он все же уехал на твою и его родину… Но последняя карточка отправлена в прошлом году, Карл. Может, его уже нет в живых?

– Стронский говорит, что Ганс писал всего один раз в год. И посылал карточки в очередную годовщину встречи с господином Стронским. Нынешнее сообщение должно прийти вот-вот…

– Ты будешь писать Гансу?

– Роман Александрович предложил другой вариант. Он сам расскажет Гансу о моем возвращении с Сахалина. Мне кажется, это разумно: в моем нынешнем положении я не хотел бы выглядеть навязчивым – даже по отношению к родственнику! Подождем известий из Германии – если, конечно, «китайский» Ландсберг уже не уехал оттуда еще куда-нибудь…

– Что ж, нашему семейству не привыкать к ожиданию! – вздохнула Ольга Владимировна. – Однако уже поздно. Будем спать?

Рассказав о встрече со Стронским во всех подробностях, Ландсберг объявил, что вряд ли теперь быстро уснёт. Он решил посидеть часок-другой над своими заметками и набросками мемуаров. Нежно распрощавшись с Ольгой Владимировной, Ландсберг ушёл в свой кабинет. Однако вскоре приоткрыл дверь спальни:

– Ты ещё не спишь, майн либе? Прости за беспокойство, но не прибирала ли ты моё «вечное перо»? На столе его почему-то нет…

– Нет, Карл, я никогда и ничего не трогаю на твоём столе. Да и горничной запрещаю это делать. Я не видала твоей «самописки».

– Странно… Хотя… Какой же я болван! Я же брал «перо» с собой к Стронскому и даже записывал им почтовый адрес нашего имения в Шавли! Наверное, я оставил «вечное перо» у него на столе! Вот досада! И в нумере нет письменного прибора – так что пропал мой вечер!

– Карл, у тебя в багаже есть письменный прибор. Помнишь – я ещё спрашивала у тебя, что за тяжесть ты возишь с собой в чемодане.

– Вот видишь, я стал совсем старым, Олюшка! И об этом приборе совсем позабыл… Спасибо тебе, сейчас же его достану! И чернила у меня где-то были. Извини ещё раз!

Ландсберг вернулся в кабинет, распаковал чемодан и достал из него привезенный из Владивостока настольный письменный прибор.

Предстоящее литературное занятие, которое чуть было не сорвалось, приятно будоражило Карла. Вспомнив напутствия литератора Власа Дорошевича, он признался самому себе, что писательство, кажется, становится его насущной потребностью. Шлифовка фраз, подбор литературных сравнений будущих мемуаров искренне увлекали Ландсберга. Абзацы своих воспоминаний он мысленно «крутил» и менял местами и за письменным столом, и ворочаясь без сна, и делая визиты в чиновные кабинеты. Там, ожидая приема, он частенько доставал рабочий блокнот с «вечным пером», и, не обращая внимания на адъютантов и ремингтонистов из приемных, торопливо помечал только что пришедшие в голову мысли.

Покупая в лавочке колониальных товаров Владивостока письменный прибор, Ландсберг не удосужился детально его рассмотреть. Приобретение не рассматривалось им как деталь интерьера будущего петербургского кабинета, и никаких требований к его эстетичности и функциональности еще не сложилось. Карл исходил из того, что комплект должен включать в себя всё, что нужно деловому человеку для плодотворной, комфортной работы.

Теперь он впервые внимательно осмотрел свое «пиратское» приобретение. Чернильный набор состоял из пресс-бювара, бокала для ручек и карандашей, коробочки для перочистки, пепельницы, спичечницы и скрепницы. Прямоугольное снование имело пару желобков для ручек и гнёзда для чернильниц. Сами чернильницы были отлиты в виде голов пуделей. Заполняя чернильницы, Карл обратил внимание, что неизвестный мастер выполнил работу довольно грубо и неряшливо: собачьи головы откидывались с трудом и закрывались неплотно, а на литье там и сям остались острые заусенцы. Пара латунных ручек также были украшены маленькими собачьми головами, были тяжеловаты и плохо лежали в руке. Поморщившись, Ландсберг дал себе слово в самое ближайшее время выбросить случайное и столь убогое приобретение и купить достойное украшение письменного стола.

Он попробовал оснастить ручку стальным пером и с досадой прищёлкнул языком: перо царапало бумагу, оставляло на ней кляксы. Карл попытался вынуть перо, чтобы заменить его или, на худой конец, поправить.

Перо оказалось засаженным туго. Ландсберг попробовал его расшатать и почувствовал мгновенную острую боль в среднем пальце. Он поглядел на выступившую маленькую каплю крови, машинально пососал палец и внимательно осмотрел ручку.

Приложив некоторое усилие, Ландсберг всё-таки выдернул перо, не заметив, как при этом из латунного держателя на мгновение высунулось и исчезло что-то вроде короткой иглы. Он поправил чуть покривившийся кончик пера, попробовал его – с грехом пополам писать было можно.

Подготовка к литературным занятиям бала завершена, и Ландсберг, удовлетворенно вздохнув, придвинул бумагу и принялся увлеченно править свои заметки к мемуарам – ещё не зная о том, что смертельная посылка из далёкого прошлого, «посылка» тайного жандармского агента Войды уже настигла его…

Просидев над мемуарами далеко за полночь, Ландсберг почувствовал, что устал. Чтобы не беспокоить супругу, он прилёг на обширном кожаном диване тут же, в кабинете.

Утром Ольга Владимировна, удивленная тем, что муж, против обыкновения, долго не встаёт, решилась постучать в кабинет.

– Заработался, Карл? С добрым утром, милый! – Дитятева присела на краешек дивана, накрыла руку Карла своей.

Ландсберг с трудом открыл глаза, улыбнулся. Его знобило, голова раскалывалась от боли в висках.

– С добрым, майн либе! А я, действительно что-то нынче расклеился. Сейчас же буду исправляться, встаю!

Он поцеловал ладошку Ольги Владимировны у основания пальцев и начал было выбираться из-под пледа. Однако супруга, положив ладонь на его лоб, удержала супруга.

– Карл, да у тебя жар! И, по-моему, довольно сильный! Лежи-лежи, не вставай! Где это ты умудрился простыть, а? А ещё хвалился, что никогда не болеешь! – поддразнила она его.

– Во всяком случае, очень давно не болел, – кивнул Ландсберг. – Наверное, в детстве только… Я все же сейчас встану, Олюшка! Нельзя валяться, много дел ещё не сделано!

Несмотря на протесты Ольги Владимировны, он встал и направился к рукомойнику. Вытираясь после умывания, он внимательно посмотрел на правую руку и убедился, что уколотый вечером палец опух, а ранка загноилась.

– Что закажем на завтрак? – поинтересовалась Дитятева, подходя к сонетке для вызова коридорного. – Сыр? Яйца всмятку? Грудинку?

– Пожалуй, – кивнул он, всё ещё рассматривая больной палец и пробуя нажать на него. – Впрочем, у меня нынче что-то нет аппетита, майн либе! Завтракай без меня, а я выйду пройтись, что ли… Может, и аппетит нагуляю…

– Я подожду тебя. А если хочешь, пойдём вместе. С удовольствием составлю тебе компанию, Карл! Вряд ли эти проныры-репортёры встают так рано, так что можно пройтись вокруг квартала! Да что ты всё на палец свой смотришь? Ушиб, что ли?

– Уколол чем-то вчера. Ерунда, майн либе. Пойдём, прогуляемся.

Однако утренняя прогулка бодрости Ландсбергу, против его ожидания, не принесла. Стараясь не показывать супруге своего болезненного состояния, он бодрился и с энтузиазмом принял участие в заказе завтрака. Однако вид пищи вызвал у Карла столь сильный приступ тошноты, что он едва с ним справился. Отодвинув тарелку, Ландсберг виновато поглядел на супругу:

– Что-то я и впрямь расхворался, должно… Совсем аппетита нет. Пойду-ка полежу… Часок, не больше!

Однако обещанный им час сильно растянулся. Укрывшись двумя пледами, Ландсберг беспрестанно стучал зубами от приступов озноба. Усилилась и головная боль – настолько, что даже лёгкое движение заставляло его морщиться. Тем не менее, Карл запретил супруге вызывать врача – это казалось ему непозволительным сибаритством. Встревоженная Ольга Владимировна отправила посыльного в ближайшую аптеку за болеутоляющим средством, а потом, отметив усиление у мужа жара, отправилась в аптеку сама – за порошками от простуды.

Но ни болеутоляющее, ни порошки от простуды не помогали. К вечеру Карлу стало настолько плохо, что он стал впадать в короткие периоды забытья. И Ольга Владимировна, нарушив категорический запрет супруга, всё же послала за доктором.

Вскоре доктор Мельников явился. Он оказался высоким господином с небольшой аккуратной бородкой, в круглых очках, прикрывающих ярко-голубые глаза. Отрекомендовавшись, он сразу прошёл в кабинет к Ландсбергу, внимательнейшим образом осмотрел больного, потыкал в его обширные грудь и спину стетоскопом и долго разглядывал уколотый палец. Ландсберг, примирившись с самовольством супруги, смиренно отвечал на вопросы Мельникова и виновато поглядывал на Ольгу Владимировну, а к концу осмотра незаметно для себя впал в забытье. Доктор ещё раз осмотрел уколотый палец, поджал губы и, сделав знак Дитятевой, вместе с ней вышел в гостиную.

– Сударыня, у меня плохие новости о состоянии вашего супруга, – без обиняков заговорил он, плотно прикрыв дверь кабинета. – Сильный жар, мигренеподобные головные боли, перемежающая лихорадка, тошнота, обильное потоотделение… И, наконец, последний и внезапный приступ беспамятства – как вы отмечаете, сегодня уже не первый. Всё это, увы, признаки заражении крови. Или, по-научному, сепсис.

– Боже мой… Вы хотите сказать, что крошечная ранка на пальце?..

– Других повреждений кожных покровов вашего супруга я не обнаружил! С учётом быстрого течения заболевания я рискну предположить, что мы имеем дело даже не с острым, а с поразительно молниеносным сепсисом. Об серьезности болезни говорят также вялая сердечная деятельность, дрожь в конечностях. Источник проникновения в организм инфекции – ранка на указательном пальце правой руки, но тут меня кое-что смущает, сударыня! Господин Ландсберг утверждает, что поранился пером не далее как вчера вечером. Между тем вид у ранки как минимум двухдневный. Ваш супруг ничего не путает, сударыня? Ранка действительно вчерашняя?

– Да, доктор. Он и мне сказал утром, что уколол палец накануне вечером, за письменным столом. Неужели укол пером может вызвать столь серьезные последствия?

– Увы, сударыня, размер раны при инфицировании не имеет большого значения – дело в количестве и природе бацилл, попавших в кровь человека. Короче говоря, сударыня, у меня нет сомнений в клинической картине болезни. А вот её лечение…

– Доктор, вы пугаете меня! Мой супруг – очень здоровый человек, прежде почти не болевший. Он с молодости и до сей поры занимается физическими упражнениями, много бывает на свежем воздухе…

– Простите, сударыня! У меня, повторяю, нет сомнений в природе недуга вашего супруга. Это явный сепсис! И у медицины на сегодняшний день нет чудодейственного средства для лечения этой страшной болезни. Здесь, повторяю, очень многое зависит от характера попавшей в организм инфекции и от сил и возможностей самого организма больного. Сейчас я выпишу мазь, которую следует накладывать на рану, а также жаропонижающие порошки. Рекомендую обильное питье, слабо прожаренные бифштексы и телячью печёнку…

– Его тошнит при виде еды, доктор. Утром он отказался от завтрака, и о сих пор не съел ни крошки!

– Да-да, я помню, что вашего супруга тошнит при виде пищи, – но что делать! Для борьбы с болезнью организму нужно много сил. А высококачественное питание необходимо для усиленного кровотворения. Надо убедить его есть хотя бы через силу, И еще: завтра же утром пошлите на ближайший рынок за клюквой, сударыня! Хоть нынче и ранняя весна, но ягоду должны ещё продавать. Как можно больше клюквы – давите из неё сок и поите больного. Рекомендую также нанять сиделку – надо следить за регулярностью приема лекарств, часто менять холодные компрессы на лбу и груди.

– Но где её взять, эту сиделку! – растерялась Ольга Владимировна. – Я никого в Петербурге не знаю!

– Если желаете, я могу порекомендовать вам чистую и опрятную особу, имеющую опыт ухода за тяжёлыми больными. Пишу адрес, это недалеко. А я, с вашего позволения, сейчас же вернусь к вашему супругу и попробую вскрыть и прочистить, насколько возможно, место проникновение инфекции.

Сделав кровопускание, доктор Мельников взялся за свой саквояж.

– Благодарю вас, доктор! Сколько я должна платить вам за визит?

– Обычно я беру два рубля на приеме и три с выездом к больному.

Условившись с доктором о завтрашнем визите и отправив посыльных в аптеку и за сиделкой, Ольга Владимировна с волнением зашла в кабинет.

Ландсберг не спал, и Ольга Владимировна сразу с тревогой отметила его крайне болезненный вид. Ввалившиеся глаза, залившая лицо бледность, крупные капли пота на лице. При виде супруги Карл слабо улыбнулся:

– Вот видишь, Олюшка, свалился я… Это потому, что прежде никогда не болел… А вот хворал бы, как все люди, – глядишь, и нынче полегче было бы, – пошутил он. – Извини, майн либе! Столько хлопот тебе…

– О чем ты говоришь, Карл!

– Сядь рядом, майн либе! – показал рукой Ландсберг. – Я хочу поговорить с тобой.

– Может, отложим серьёзные разговоры, Карл? Скоро тебе станет полегче, и тогда…

– Нет, Олюшка. Доктор не стал скрывать: у меня заражение крови. Я старый солдат, и знаю, насколько это серьёзно. А я… А мы, майн либе, к возможным ударам судьбы даже не готовы. Я хочу, чтобы ты без промедления пригласила нотариуса – нужно привести в порядок свои земные дела. На всякий случай…

– Прекрати сейчас же, Карл!

– Помолчи, Олюшка! – В голосе супруга Ольга Владимировна услыхала незнакомые ей доселе металлические интонации. – Помолчи, утри слезы и сделай так, как я говорю! Полагаю, что завтра мне наверняка станет хуже, а нотариус должен видеть, что душеприказчик находится в здравом уме и твёрдой памяти. Пошли за ним немедленно! И возвращайся, мы не договорили…

Отдав коридорному распоряжение насчёт нотариуса, Дитятева вернулась в кабинет – однако Ландсберг снова впал в забытье. Промокнув его лицо салфеткой, Ольга Владимировна, хрустя пальцами, принялась мерить кабинет шагами. Несколько раз она походила к мужу, метавшемуся в жару – но тот глаз так и не открыл.

Ретроспектива-4

Пароход на волне сильно качнуло, и он, словно протестуя, коротко и простужено реванул. Послышался свист сбрасываемого пара. Ландсберг, лишь под утро ненадолго забывшийся не то сном, не то глубоким усталым обмороком, сел на своей полке, с силой потер ладонями давно не бритое воспаленное лицо. Начали просыпаться и его соседи. Люди застонали, заворочались. Ландсберг быстро оделся и выскользнул из каюты. Корабельный коридор заканчивался трапом, ведущим наверх, так что плутать в поисках выхода на верхнюю палубу не пришлось.

К немалой досаде Карла, на верхнюю палубу он выбрался далеко не первым. Поручни почти везде уже были облеплены пленными пассажирами этого судна, перевозившего в Японию сдавшийся Сахалинский гарнизон. Разумеется, нижним чинам пути на верхнюю палубу не было, тут пребывали исключительно офицеры. Со многими из них Ландсберг был в различной степени – близко или коротко – знаком еще по прошлой, мирной жизни. Однако пленение гарнизона словно гигантским ножом, быстро и порой удивительно болезненно, поделило некогда сплоченное офицерское сообщество на отдельные, чуждые друг другу фрагменты.

* * *

Деление офицерства на своих и чужаков Ландсберг впервые почувствовал в поселении Онор, куда его с ефрейтором Качкиным и четырьмя солдатами Николаевского батальона доставил после пленения и последующего «разъяснения» в Мало-Тымово японский конвой.

Карлу доводилось бывать в Оноре в своей довоенной жизни – еще будучи каторжным инженером-строителем, с «тузом» на арестантском халате, он приезжал сюда для разметки будущего тракта. Дорога должна была соединить Тымовский каторжный округ на севере Сахалина с Корсаковским на юге. Как и нынче, в прежние времена поселение «украшала» тюрьма с тюремным складом и караульным помещением. Здесь же – церквушка, казармы, хлебопекарня, кузница, телеграфная станция, квартира начальника тюрьмы и дом на два входа для тюремных смотрителей. Всё это казенное «великолепие» дополнялось избушками поселенцев и земляными норами, вырытыми в окружающих поселение холмах.

Ландсберг припомнил легенду насчет наименования этого поселения. Утверждали, что название это пошло от реплики литератора Чехова, посетившего Сахалин в 1890 году. Якобы именно он, проезжая в этих краях, обратил внимание на нарытые у подножья холмов жилища ссыльнопоселенцев и воскликнул: «О! Норы какие!».

Так сие название появилось или нет – Ландсберг точно не знал. И у самого литератора спросить не удосужился, когда тот был в гостях у вчерашнего каторжника, а ныне первого на острове коммерсанта[4].

Некогда тихий и малонаселенный поселок нынче напоминал растревоженный муравейник. По улочкам Онора туда и сюда маршировали группы японских солдат, на крылечках и завалинках изб курили сдавшиеся в плен офицеры Сахалинского гарнизона. Бродили офицеры и по улицам – причем, к немалому удивлению Ландсберга, многие при саблях и штык-ножах у пояса. Немногочисленные вольные поселенцы, ошарашенные нашествием сначала русских, а потом и японских военных, опасливо выглядывали из окон.

Японский комендант Онора, к которому конвойные привели Ландсберга, сносно говорил по-немецки. Он был в курсе наличия у Карла «охранной грамоты» Эномото. Внеся имя Ландсберга в длинные списки военнопленных, он сообщил, что через два-три дня защитники острова будут отправлены в японские лагеря, а пока предложил самостоятельно поискать себе ночлег. Ефрейтор Качкин и солдаты-николаевцы были отправлены, за переполненностью казарм, в тюрьму для испытуемых, покинутую разбежавшимися арестантами.

Ландсберг побрел по улице, ища знакомое лицо. Только теперь, очутившись в относительной свободе, он вспомнил, что не ел несколько дней. Острая тянущая пустота в желудке кружила голову, делала ноги ватными. Между тем решительно никто из встреченных в поселении гарнизонных офицеров не мог вразумительно подсказать – где в переполненном военными Оноре можно найти ночлег и кусок хлеба.

В конце концов Ландсберг набрел на штаб военного губернатора Сахалина, разместившийся в казенном доме смотрителя округа. Выставленные по периметру дома часовые долго не пропускали Карла, пока ситуацию не разрешил один из порученцев генерала.

– Ландсберг? Откуда вы здесь взялись, любезный? – набросился он на Карла. – Делопроизводители с ног сбились, разыскивая вас! Списки воинской команды острова, подлежащей отправке в Японию, составлены еще третьего дня! Удивительное легкомыслие, господин начальник дружины!

– По-вашему, выполнение приказа его высокопревосходительства по защите тылов отступающего гарнизона является легкомыслием, поручик? – рявкнул Ландсберг. – Где я был – я дрался! И положил при выполнении приказа военного губернатора всю дружину!

Порученец отступил, бормоча, что штаб не имеет о действиях дружины и ее начальника никаких сведений. И что для получения квитанции квартирьера о направлении на постой необходим заверенный начальником штаба рапорт. Равно как и для постановки личного состава на котловое довольствие.

Не дослушав, Ландсберг повернулся и едва не свалился от голодного головокружения. Кое-как он доковылял до избёнки на отшибе и уселся прямо на землю, под покосившийся заборчик. Он уже засыпал, когда почувствовал на плече чью-то руку.

– Господин инженер? Ваше степенство! Слышите ли вы?

Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним долговязую нескладную фигуру. Лицо фигуры заросло бородой почти до самых глаз и было неузнаваемо. Карл зашарил рукой по земле, ища опору. Фигура тут же предложила ему руку, раздвинула нижнюю часть бороды в улыбке.

– А я поначалу вас и не признал, господин инженер, – зачастила фигура, помогая Карлу подняться и увлекая его к покосившейся двери избёнки. – И вы меня, гляжу, не признаете, господин Ландсберг! Я Фрол Филимонов, ваше степенство! На строительство тракта возил вас, и с рейкой полосатой помогал направление для просеки определять… Изволили вспомнить, нет?

– Имя помню, а вот в личность не признаю, – криво улыбнулся Ландсберг. – В 1879 году ты, Фрол, не таким заросшим, видать, был! Куда ты меня тянешь-то?

– Негоже, когда такие люди, как ваша милость, на земле валяются! К себе вас веду – избёнка хоть и худая, а всё крыша над головой! Опять-таки – благодаря вашей милости избёнку-то спроворил! В норе земляной обитал, под холмом, когда на поселение вышел из кандальной тюрьмы. Я ведь показывал тогда нору свою, ваше степенство! Вы же и распорядились, чтобы контора мне лесу с просеки на избу выписала – нешто не помните?

– Не помню, Фрол, – признался Ландсберг. – Может, потому, что другое в голове? Я дня четыре ничего не ел, признаться! Горбушки не будет у тебя?

– Ахти мне! Прощения просим, ваша милость – не догадался! Гляжу – военный человек, при мундире и фуражке – как тут подумаешь, что голодным может быть? – засуетился Фрол. – Щас поразмыслим насчет едалова, ваша милость! Хлебца нету, не обессудьте – пекарню нашу военные под себя взяли. И то сказать – этакую прорву военных людей накормить! Пять тыщ одних нижних чинов, говорят, нагнали. Да вашего брата, офицеров – сколько уж – и не знаю! А вот рыбка имеется – в реке ее много стало, из моря плодиться пошла… Ушицу утром сварил… Да вы никак спите, ваша милость?

Отоспавшись у Фрола без малого сутки, Ландсберг с помощью старого знакомца привел себя в относительный порядок и даже ухитрился сбрить недельную щетину – туповатую бритву удалось раздобыть при содействии того же Фрола. Однако в штабе стараний Карла не заметили – насчет внешнего вида ему было сделано несколько едких замечаний. Про рапорт насчет действий дружины никто не вспомнил – штабной камарилье было не до того – воинская команда готовилась к возвращению в пост Александровский, для отправки в Японию.

Однако встать на котловое довольствие удалось. Ландсбергу выдали котелок каши и целую половину хлебного каравая.

Карл не стал поднимать шум по поводу своего перевода на довольствие нижних чинов – хотя мясной дух, витавший над штабом, дурманил голову. Знакомые офицеры, сыто отрыгивая, при встрече с Карлом поспешно отводили глаза. Никто не выразил ему признательности за свое благополучное, без боев и потерь, прибытие в мирный Онор.

Через несколько дней к штабу Ляпунова были поданы реквизированные у населения телеги, запряженные японскими лошадьми: своих коней у онорцев сроду не было. Офицеры по 8–10 человек разместись на сене. Две телеги заняло имущество штаба. Долго ждали выхода из отведенной ему резиденции генерал-губернатора. Полагали, что он обратится к офицерам со словами напутствия. Однако Ляпунов быстро уселся в поданную ему коляску и подал знак к выдвижению. За коляской потянулись телеги, сопровождаемые конными японскими конвойными. Три тысячи двести нижних чинов гарнизона, выстроившись в походную колонну, угрюмо зашагали следом.

Ландсберг определил для себя место на предпоследней телеге, где ехали незнакомые ему офицеры Николаевского батальона. Он специально выбрал этих попутчиков – хотя несколько приятелей-офицеров наперебой звали его к себе. Причина была очевидной: в Карле клокотала глубокая обида.

Его люди ценой собственной жизни до последнего сдерживали силы японских десантников, рвавшихся вдогонку за воинскими порядками уходящего гарнизона. Если бы не дружина Ландсберга – основные силы воинской команды были бы сильно потрёпаны. Почему же в Оноре никто не сказал ему даже спасибо? Не отметил самоотверженность дружинников?

Да и приказ прикрывать отступление основных сил, по убеждению Ландсберга, был для одной дружины, не имеющей опыта боевых действий, изначально гибельным. Людей и их статского начальника бросили в «мясорубку» японского нашествия как что-то ненужное! На погибель!

От него скрыли истинные планы командования – нынче Карл не сомневался в том, что Ляпунов панически боялся воевать и принимать ответственные решения. Он запланировал бегство в Онор еще до высадки японского десанта. Иначе чем было объяснить столь успешную организованность передислокации далеко не маленького воинского контингента? Почти три с половиной тысячи солдат, без малого сотня офицеров… А обозы с имуществом, боеприпасами и продовольствием? Арсеналы и склады в Дуэ и Александровске после ухода войск оказались вычищенными до донышка – возможна ли такая сверхоперативная эвакуация экспромтом? С учетом повального разгильдяйства в островной воинской команде?

Да и Фрол Филимонов дал Ландсбергу пищу для размышлений на эту тему: он припомнил, что еще в начале июня в Онор приезжали квартирьеры из каторжной столицы, приказали готовить казармы. А для чего, почему – не сказали…

Тем временем, колонна военнопленных неспешно продвигалась к западному побережью острова. Верхоконный конвой, как быстро убедились офицеры, был чисто номинальным. Мало того, что генерал Харагути отдал приказ, дозволяющий офицерам противника сохранить у себя холодное оружие. Стоило кому-то из пленных соскочить с телеги и направиться в сторонку «по нужде», конвойные кавалеристы тут же давали отмашку цветными флажками. Вся колонна останавливалась, а караульные терпеливо ждали, пока пленники сделают свои дела, погуляют по обочине, разомнут ноги.

Через пару часов колонна миновала селение Мало-Тымово. Сердце Ландсберга забилось сильнее: где-то здесь его дружина приняла последний бой…

Места этих отчаянных боев были отмечены огромными черными сахалинскими воронами. Птицы неистово каркали, чертили белесое небо мрачными своими силуэтами. Они то и дело планировали к земле, тяжело взлетали. Ландсберг понял: птицы пировали на останках его дружинников, которых никто не удосужился похоронить.

Он молча соскочил с телеги и пошел через редколесье тонких осин и трепетных берез. Вот лежит одно обезображенное тело, вот еще двое… Все раздеты догола – значит, здесь уже побывали беглые каторжники или обитатели ближайшего поселка. Трупы лежали повсюду.

Ландсберг снял фуражку, поклонился на все стороны. Пробормотал:

– Прощайте, мои легионеры! Земля вам пухом!

Он вернулся к остановившейся колонне. У него ничего не спросили – люди поняли всё и так… Конвойные подули в оловянные свистки, замахали флажками. Колонна двинулась дальше.

* * *

На этом пароходе в Японию отправлялся весь офицерский состав Сахалинского гарнизона – девяносто восемь человек. Из нескольких тысяч нижних чинов, взятых в плен на Сахалине, сюда попало не более двухсот душ – остальным предстояла отправка в Японию на других пароходах и десантных кораблях.

«Вот и моя новая каторга, – невесело пробормотал под нос Карл. – И старая, и новая начинается с пароходов…» Оглядев стоящих у поручней офицеров, он после некоторого колебания присоединился к группе, в которой приметил штабс-капитана Рогайского и капитана Борзенко. Последний командовал арьергардным отрядом, за которым и шла под огнем, прикрывая тылы гарнизона, дружина Ландсберга.

– Здравствуйте, господа! – поздоровался он.

Борзенко, оглянувшись, сдержанно-холодно кивнул. Рогайский, напротив, расплылся в улыбке, потряс Ландсберга за плечи.

– Здравствуй, здравствуй, Карл! Живой? Слава богу… А в Оноре почему меня не нашел? Нет, я действительно рад тебя видеть – говорили, что всю твою дружину в прах расколотили!

– Это так, к сожалению. Четверо, считая меня, на ногах к концу боя и остались. А потом японцы двоих моих молодцов того… Казнили, в общем! Как ты, Аристарх?

– Да тоже, как видишь, цел и невредим. Ну, тут-то, как раз, ничего удивительного и нет – мы же походной колонной как отступали, так и додрапали до Онора! – невесело хохотнул Рогайский. – Японцев, по правде говоря, только там и увидали. Да-с…

– Стало быть, весь гарнизон без потерь до Онора дошел?

– Северная группа почти вся. Капитан Быков с юга острова свой отряд с боями даже дальше, почти до Погиби довел. Генерал Ляпунов ему уж и отряд штабс-капитана Сомова на подмогу выслал. А тут такая конфузия – надобно, говорят, в плен сдаваться!

Рогайский передернулся, даже сплюнул от возмущения:

– Ну, Сомову «судейский генерал» другую депешу с приказанием вдогонку послал: возвращаться! Тот под козырек – и кругом марш! А Быков сдаваться категорически отказался, и увел свой отряд в тайгу, на север. Ему генерал директивы слал. Требовал выполнять приказание о сдаче. А тот уперся – и ни в какую! Молодец, все-таки! С боями прорвался сквозь японские кордоны и ушел. Так и воюет, по слухам, до сей поры.

– «Молодец»! – возмущенно фыркнул капитан Борзенко. – Чистеньким ваш Быков остаться желает! Ну как же – все труса празднуют, сдались, а он герой!

– Володя, ну что ты опять зарываешься! – попробовал мирно урезонить товарища Рогайский. – Мы же уже говорили об этом много раз. Будь отряд капитана Быкова вместе с нами, в походной колонне – вряд ли он ушел бы с барабанным боем партизанить. А тут… Тут я его понимаю! С боем прорывался на север, японцев по пути положил изрядно. Победным маршем, словом, шел, – а тут ему велят сдаваться. И ты бы наверняка восстал, Володя… Верно я говорю, Карл?

– Полагаю, что да. Хотя должен признаться, что в нынешней войне я, господа, ничего не понимаю! Видимо, стар стал для понимания стратегических замыслов и тактических ходов нынешних полководцев, – усмехнулся Ландсберг.

– Не прибедняйся, Карл! – хлопнул его по плечу Рогайский. – Ты, в отличие от всех нас, школу Кауфмана, Скобелева да Тотлебена прошел! И твое непонимание выглядит, извини, просто кокетством!

– Ты бы еще Александра Македонского вспомнил, Аристарх! – криво усмехнулся Борзенко. – Война, знаешь ли, тоже искусство! А искусство всегда шагает в ногу с цивилизацией человечества. И у каждого времени – свои законы войны…

Ландсберг не стерпел:

– Так вы полагаете, господин капитан, что искусство войны времен Скобелева и Тотлебена давностью всего лишь в три десятка лет, нынче устарело? А методики ведения военных действий генерал-лейтенантом Ляпуновым есть шедевр современной военной науки? Позвольте с вами не согласиться!

– Господин Ландсберг! – капитан Борзенко мигом побагровел. – Его высокопревосходительство генерал-лейтенант Ляпунов является моим непосредственным воинским начальником! И я не могу позволить, чтобы его действия уничижительно обсуждали всякие… статские!

– Статские? Вот как! И как же вы намерены воспрепятствовать моим статским рассуждениям? – холодно осведомился Ландсберг. – Вызовите меня на дуэль? Или попытаетесь выбросить за борт? А то возьмите пример с правителя канцелярии генерал-губернатора, с подпоручика Марченко – и напишите донос!

– Господа, господа, прекратите! – вмешался Рогайский. – Все нынче расстроены сложившимися обстоятельствами, у всех нервы… А ты-то, Борзенко, чего в бутылку лезешь, за «судейского генерала» нашего заступаться вздумал? Я ведь своими ушами совсем другие оценки из твоих уст слышал!

– Я офицер. Я имею право! – упрямо стоял на своем Борзенко, с неприязнью и вызовом глядя на Ландсберга. – А этот господин, видимо, позабыл, что он такое право давно потерял!

Ландсберг едва сдержался от резкой отповеди. Вздохнув и выдохнув несколько раз, он успокоился и сообщил:

– Пойду-ка я с другого борта пейзажами любоваться, – улыбнулся он.

Пароход вскоре обогнул южную оконечность Сахалина и через пролив Лаперуза направился к берегам самого северного японского острова Хоккайдо, а к вечеру этого же дня начал «спускаться» ниже. Тут уже и самые последовательные любители морских пейзажей покинули продуваемую бризом верхнюю палубу и разбрелись по каютам.

Генерал-лейтенанту Ляпунову на пароходе была предоставлена, разумеется, лучшая каюта. Однако просто отсиживаться там и наслаждаться комфортным путешествием он не желал. Его высокопревосходительство был обуреваем жаждой деятельности. Не дожидаясь прибытия в Японию, он приказал развернуть в кают-компании походный штаб и с увлечением занялся бумажной работой. Офицеры гарнизона с легкой иронией переглядывались, рассматривая кипучую деятельность штабистов как безобидную причуду генерала, либо как попытку его высокопревосходительства уйти от мучительной неизвестности и мыслей о невнятном будущем.

В конце второго дня плавания Ляпунов, выбравшись на палубу подышать морским воздухом, приметил в группе офицеров Ландсберга, и, вернувшись в свой походный штаб, тут же распорядился вызвать его.

Прошлое отношение Ляпунова и его окружения не давало Ландсбергу повода к оптимизму, и он отправился к генералу, не ожидая ничего для себя хорошего. Однако, напротив ожиданий, Ляпунов принял его весьма приветливо, подробно расспросил о боевых действиях дружины, даже похвалил и в заключение велел написать подробный рапорт.

Однако писать было решительно негде. В каюте Ландсберга шли почти непрерывные карточные баталии, и он старался приходить туда только поздно вечером. В кают-компании все столы также были заняты штабистами, а пароходную столовую между трапезами японцы запирали. Махнув на рапорт рукой, Ландсберг решил отложить его написание до лучших времен.

Утром четвертого дня плавания пароход с военнопленными оказался в лабиринте проливов между небольшими гористыми островками. Пейзажи были настолько завораживающими, что даже самые завзятые игроки побросали карты и высыпали на верхнюю палубу, впитывая новые впечатления. В окружающих пейзажах доминировали множественные оттенки зеленого цвета – небольшие рощицы, клочки полей, карабкающихся по склонам сопок, явно рукотворные сады с незнакомыми деревьями. Офицеры оживленно обменивались впечатлениями, часто произнося название конечного пункта плавания – портовый город Дайри. Оттуда, как сообщили японцы, они по железной дороге будут перевезены в город Фусими, в окрестностях которого и разбит лагерь-приют для русских военнопленных.

Осторожно пробираясь среди множества больших и совсем малых судов и лодок, пароход, наконец, совсем замедлил ход. Загремела якорная цепь.

– Все, приехали, господа!

– Позвольте, а как же тут до берега добираться?

– А как вы в Дуэ по приезду добирались? Баржи подадут, надо думать…

Однако вместо барж или поместительных лодок от причала вскоре отчалили и поплыли к пароходу четыре паровых катера. Один из них направился под борт прибывшего парохода, три остальных заняли позицию вокруг. Катера встали вокруг саженях в тридцати-сорока. Офицеры тут же разглядели на них пулеметные расчеты.

– Глядите, глядите, господа! Япошки-то по-серьезному решили охранять нас!

– Странно…

– Чего ж тут странного? Мы не к теще на блины пожаловали, господа! Тут диктуют условия победители!

– Пулеметами встречают… Зачем? Куда тут сбежишь-то? Обидно-с!

– И обижаться нечего, ротмистр! Мы – военнопленные, и этим все сказано!

Тем временем с первого катера на борт поднялась группа японских офицеров во главе со стареньким генералом. Вместе с ними на пароход прибыли шесть медицинских сестер, расточающих вокруг бесконечные улыбки и поклоны. Все медсестры были маленького роста, да и выглядели совсем девчонками. Их появление вызвало у сахалинцев новую серию оживленных комментариев.

Вслед за сестрами милосердия на пароход поднялись солдаты, тащившие какие-то объемистые белые мешки.

Вскоре офицеров-военнопленных собрали на палубе, и прибывший японский старичок-генерал с помощью переводчика произнес небольшую речь. Он поздравил всех с прибытием в Японию и высказал пожелание, что военнопленные будут вести себя примерно. От имени японского командования и правительства генерал пообещал всем военнопленным достойные условия быта и проживания в полном соответствии с международными нормами, принятыми в цивилизованных странах.

Вслед за генералом к сахалинцам обратился некий майор. Его речь была далекой от доброжелательной воркотни старого генерала. Он объявил, что все без исключения офицеры и нижние чины русской армии будут тут же, на пароходе, подвергнуты осмотру медицинской комиссии и полной санитарной обработке. Обувь, обмундирование и нижнее белье у военнопленных отберут для обработки паром. Временно им будет выдана другая одежда. Под присмотром санитаров и сестер милосердия все солдаты и офицеры должны будут обязательно помыться горячей водой. О заразных, кожных и венерических заболеваниях нужно немедленно сообщить медицинскому персоналу.

После небольшой паузы майор добавил, что японское командование искренне надеется, что русские пленные не будут пытаться бежать в пути следования к лагерю-приюту и не учинят по дороге беспорядков. Беглецы и нарушители режима содержания будут наказаны в дисциплинарном порядке. Более того: случаи злостного нарушения будут рассмотрены судом, а виновники могут быть по решению этого суда переведены в места строгого содержания или даже в тюрьму.

Началась санитарная обработка. Офицерам следовало самим установить очередность помывки, для чего им предложили разбиться на пятерки. Маленькие группы спускалась на нижнюю палубу, где пленным выдавали полотняные мешки для обуви, верхней и нижней одежды. Мешки помечали, и после этого японцы-санитары проворно уносили их куда-то в недра машинного отделения, откуда вырывались клубы пара и тяжелый запах мокрых тряпок. А пятерку офицеров приглашали в банное отделение, где их уже ждали приветливые сестры милосердия.

Они направляли мужчин в душ, а потом, совершенно не смущаясь мужской наготой, медсестры подводили их к большим деревянным лоханям с горячей водой, жестами приглашали встать в них, намыливали полотенца и принимались обмывать с головы до ног.

Потом пленным выдавали просторные белые рубахи, шаровары и соломенные сандалии, и они переходили в соседнюю большую каюту, где их осматривали японские доктора. Осмотр завершался выдачей коробка спичек, десятка сигарет и пары яблок. Поскольку карманов в выданной одежде не было, предусмотрительные японцы вручали пленным большие тряпицы-платки, в которые и заворачивались «гостинцы».

Обмундирование и белье, обработанное паром пароходной машины, японцы обещали вернуть уже в лагере.

Прошедшие санобработку офицеры, скрывая смущение, лишь отмахивались от расспросов дожидающихся своей очереди товарищей. Иные скабрёзно шутили, проводили аналогию банной процедуры с посещением японских публичных домов во Владивостоке.

Помытых пленных церемонно приглашали на обед. К уже знакомой офицерам похлебке из свеклы, зеленого лука, редьки и мелкой рыбешки, сваренной целиком, нынче была добавлена большая белая булка, а вместо жиденького чая вручали по бутылке пива. Многие офицеры были отчаянными выпивохами и, быстро прикончив выданное пиво, тут же начали спрашивать «добавку». В этом японцами было вежливо, но твердо отказано.

Помытые, прошедшие осмотр и накормленные офицеры мыкались по верхней палубе в белых одеждах, курили японские сигареты, показавшиеся совершенно не забористыми и не духовитыми. Заметив, что за время санобработки и обеда корабль оказался окружен лодочками с местными торговцами, сахалинцы – больше от скуки – пытались преодолеть языковой барьер в общении с ними. Интересовались – что и почём предлагают торговцы.

Впрочем, дальше разговоров дело не шло: японских денег у военнопленных, разумеется, не было, а русскими монетами и ассигнациями торговцы совершенно не интересовались. Толмачи-японцы, словно в утешение, рассказали, что военнопленным в Японии выплачивается жалованье – офицерам по сорок рублей, старшим унтер-офицерам – по три рубля, младшим по одному рублю и нижним чинам по пятьдесят копеек. Однако первое жалованье, разводили руками японцы, будет выплачено только по истечении месяца содержания в лагере-приюте. Полушутливых, но полных надежды вопросов об авансировании господ офицеров переводчики, казалось, не понимали.

Зараженный общим настроением, Ландсберг нашел у себя в портмоне пару монет – мексиканские серебряные доллары, каким-то чудом сохранившиеся еще с первой его поездки в Японию. Спросив у толмача дозволения, он кинул монету одному из торговцев. Тот заохал и залопотал по-своему, начал показывать шкатулки, веера, какие-то поделки из камня и дерева.

Ландсберг жестом попросил дать на всю сумму манильских сигар, и получил целый ящик ароматных коричневых цилиндриков. Он тут же роздал сигары всем желающим, оставив себе лишь пять штук. Офицеры принялись попыхивать ароматным дымком, очень сигары хвалили и шутливо именовали Ландсберга Сахалинским Крезом.

Он отшучивался и сокрушался, что мексиканских долларов у него оказалась всего парочка. О своих счетах в японском банке «Ниппон Гейко», где у него еще с довоенного времени хранился капитал в рублях, немецких марках и голландских гульденах, он решил до поры до времени не распространяться: неизвестно, как отреагирует начальство на сохранившиеся финансовые связи с вражеским государством. К тому же, Ландсберг не был уверен в том, что в нынешнем своем статусе военнопленного сумеет воспользоваться своими банковскими счетами.

Тем временем от причала отошли два катера, к которым были цугом привязаны по шесть поместительных лодок. Катера встали под бортом парохода, и началась высадка. Первыми в лодки пригласили, разумеется, офицеров.

На причале военнопленных поджидала молчаливая толпа японцев. В основном это были женщины самого разного возраста. Несколько мужчин, к изумлению сахалинцев, были одеты самым причудливым образом – кто практически голышом, лишь с небольшой набедренной тряпицей, кто, словно для смеха, щеголял во фраке либо сюртуке, но при этом в коротких холщевых портках. Почти у всех, включая мужчин, в руках были веера.

Ландсбергу, уже бывавшему в Японии, одежда встречающих необычной не показалась. Все остальные, несколько смущенные собственными белоснежными нарядами, откровенно дивились и вполголоса обменивались настороженными репликами.

– Вас пришли встретить матери и жены японских солдат, которые в настоящий момент храбро сражаются с врагами, – пояснили толмачи.

– Ну, славяне, держись! – громко выдохнул кто-то. – Сейчас японцы нам второй Порт-Артур устроят!

Глава пятая. Болезнь

…История, как известно, не знает сослагательного наклонения. События и люди движутся по своему предначертанию, повинуясь познанным и неведомым законам развития. И разумеется, не всегда так, как желается либо предполагается. Иногда нам кажется, что случайно попавший в ботинок камешек, забытый дома ключ или любая другая досадная случайность круто меняет и нашу жизнь, и последовательность тех или иных событий. Так это или нет?

Много позже, вспоминая тот короткий петербургский отрезок жизни, Ольга Владимировна Дитятева часто думала: как сложилась бы судьба ее мужа, не встреть он на Николаевском вокзале узнавшего его старого репортера? Или окажись тот газетчик порядочным человеком и не опубликуй он в своей газете заметку о возвращении в Петербург «барона-убийцы»? А если бы Ландсберг не оставил случайно в гостях своего «вечного пера», то не вынул бы из багажа злополучный письменный прибор «с сюрпризом», не уколол бы палец и не получил бы заражения крови. Не произойди встречи заболевшего Карла с другом юности графом Ивеличем, вряд ли она узнала бы о подлинной подоплеке совершенного мужем тридцать лет назад преступления.

А если бы судьба не занесла в Петербург той весной непохожего на других докторов господина Климова? А если бы телеграфная депеша Стронского с известиями о Карле «разминулась» в Германии с чудаковатым Сумасшедшим Гансом?

Всё, всё могло сложиться совершенно иначе!

Однако, как уже было замечено, история не знает сослагательного наклонения! И граф Ивелич, не поминая фамильную гордость и не держа обиду на первый «отказ от дома», без сомнений и с радостными ожиданиями явился к старому другу…

* * *

Внезапная болезнь Ландсберга заставила и Карла, и Ольгу Владимировну на время позабыть о новом родственнике. Вызванный к больному доктор Мельников поставил страшный диагноз: заражение крови. Он выписал пациенту какие-то лекарства, но не счел возможным скрыть, что панацеи от сепсиса не существует.

Доктор ушел, а следом стали являться посетители – посыльный из аптеки, присланная Мельниковым сиделка Катерина Ивановна, и, наконец, тучный одышливый нотариус с помощником – унылым молодым человеком в серой фрачной паре.

К этому времени Ландсберг пришел в себя, однако вступившая в свои права сиделка не допустила до больного никого, пока не выполнила все назначенные доктором процедуры и не привела вверенного ее попечению пациента в относительный порядок. Только после этого Катерина Ивановна с явной неохотой впустила в кабинет нотариуса с помощником и плотно прикрыла за ними дверь.

А вот Ольге Владимировне поговорить с супругом в тот вечер так и не удалось.

Ночь выдалась трудной, бессонной, и к утру она буквально валилась с ног от усталости. В семь с половиной часов приехал, как и обещал накануне, доктор Мельников. Он осмотрел Карла, о чем-то вполголоса поговорил с сиделкой и вышел к Дитятевой с видом необычайно серьезным и встревоженным.

– Сударыня, у меня, к сожалению, нет утешительных новостей. Жар у вашего супруга среди ночи несколько спал, но к утру снова усилился. К тому же, я наблюдаю у него новые признаки ослабления сердечной деятельности.

– Но он никогда не жаловался на сердце, доктор!

– Время берет свое, сударыня, – развел руками Мельников. – В зрелые годы человек начинает обнаруживать у себя то, на что не обращал внимания в молодости. А у вашего супруга, к тому же, болезнь отнюдь не возрастная – сепсис. Это чрезвычайно серьезное заболевание, сударыня, если даже больному сразу же была подана медицинская помощь. А вы пригласили меня только на второй день после инфицирования.

– Я не снимаю с себя вины, доктор – но глупо же, согласитесь, бежать за доктором после получения каждой царапины!

– Мы уже обсуждали это, сударыня, – вздохнул доктор. – И в сложившихся обстоятельствах я не могу нести на себе бремя личной ответственности за состояние пациента. И настоятельно рекомендую вам организовать медицинский консилиум. Если вы согласны, то я порекомендовал бы пригласить профессора медицины Батлера и доктора Шевелева. Это опытные доктора, к тому же, профессор Батлер является большим специалистом по лечению гнойных ран в полевых условиях…

– Да-да, конечно, доктор. Делайте все, что считаете необходимым. Телефонируйте профессору Батлеру, еще кому-то. Не думайте о расходах – телефонный аппарат вон там. Прошу вас!

Договорившись по телефону с профессором о его визите, Мельников тут же перезвонил второму доктору, кивнул Дитятевой и снова скрылся в дальней спальне, где метался в бреду Ландсберг.

Подумав, Ольга решила выйти из гостиницы на свежий воздух: нестерпимо болела голова, а к Карлу ее все равно пока не допускали. Она надела шляпку и вышла в гостиничный коридор.

У стойки портье ее задержал управляющий гостиницей. Он увел Дитятеву в свой кабинет, долго мялся, расспрашивал о состоянии мужа и, наконец, прямо спросил о дальнейших намерениях постояльцев.

– О каких намерениях вы говорите, сударь?

– Ну-у, я подумал, что вам, быть может, будет удобнее определить мужа в больницу? Или переехать на частную квартиру… В общем, туда, где больному можно будет обеспечить покой и медицинскую помощь…

Не вступая в дальнейшие разговоры с управляющим, рассерженная и одновременно расстроенная Ольга Владимировна выскочила из кабинета управляющего и вышла на улицу. Вот и первый «стервятник», почуяв близкую смерть, опасается испортить реноме гостиницы слухами о кончине постояльца…

Услыхав пронзительные выкрики мальчишки-газетчика, она подозвала его, купила свежий выпуск «Голоса» – и тут же развернула газету. И поняла, что отвлечься не получилось… С первой страницы на нее обрушился крупный заголовок на первой странице:

Барон-убийца при смерти!

Как стало известно нашему корр-ту, небезызвестный барон фон Ландсберг внезапно оказался сражен тяжкой болезнью.

Несмотря на то, что сам г-н Ландсберг и его очаровательная супруга игнорируют газеты как рупор общественной мысли, шила в мешке, как говорится, не утаишь. Вчера к г-ну Ландсбергу был экстренно приглашен доктор Мельников, практикующий на Гороховой, а также нотариус г-н Никодимов. Оба они, к сожалению, также уклонились от ответов на естественные вопросы нашего корр-та, однако ему удалось выяснить, что г-н Ландсберг, предположительно, слег в постель от заражения крови. Косвенно тяжесть внезапной болезни подразумевает, как легко угадать, и сам визит нотариуса, кого вызывают в таких случаях неспроста.

Как известно, против этой страшной болезни сегодняшняя медицина бессильна. Тем не менее наша газета желает г-ну Ландсбергу скорого выздоровления – если, конечно, сия болезнь не является Божией карою за тяжкие грехи этого человека.

Ждите дальнейших подробностей.

Ольга Владимировна пошла по переулку куда глаза глядят. Она комкала в руках газету, как будто это было горло ненавистного пронырливого репортера «Голоса». В голове билось одно: «Негодяй… Каков негодяй…»

Очевидно, она повторяла это вслух – потому что редкие прохожие удивленно смотрели на заплаканную даму со скомканной газетой в руках и предупредительно уступали ей дорогу. В общем, прогулки не получилось – спохватившись, что муж может за время ее отсутствия очнуться, а паче чаяния – что кто-нибудь может дать ему эту газету, Дитятева круто развернулась и почти бегом устремилась к гостинице. Она уже взялась за ручку тяжелой входной двери, когда сзади ее окликнули:

– Сударыня! Госпожа Ландсберг!

Ольга Владимировна, сдвинув брови, резко обернулась. Если это один из тех репортеришек, она выскажет ему все, что думает о нем и его ничтожной газетёнке!

Однако окликнувший ее человек ни в коей мере не походил на репортера. На господине лет пятидесяти было расстегнутое, несмотря на пронизывающий ветер, легкое пальто, элегантный котелок в тон, в руке – трость с серебряным набалдашником. Тонкие, густо выбеленные сединой усики спускались на волевой подбородок.

– Простите, сударыня. Не изволите ли быть госпожой Ландсберг? – повторил незнакомец, на мгновение наклонив голову и сразу же вскинув ее обратно. – Позвольте рекомендоваться: граф Ивелич. Полковник лейб-гвардии Саперного батальона в отставке… Не будучи вам представлен, я все же рискнул обратиться к вам, сударыня…

– Я знаю вас, граф. Вернее, много слышала о вас от своего мужа, ваше сиятельство. Простите, но, будучи в расстроенных чувствах и приняв вас за…

– Репортера? – Граф еле заметно улыбнулся. – Пока я ждал вас, действительно, здесь крутился некий господинчик газетного обличья. И даже имел дерзость что-то спросить меня о Карле. Не беспокойтесь, сударыня, я вовремя кликнул городового и отправил сего субъекта в участок. Думаю, до завтра вы его не увидите… Так значит, Карл не забыл старого друга, сударыня?

– Меня зовут Ольга Владимировна Дитятева. А мой супруг – действительно, Карл Христофорович Ландсберг, ваше сиятельство. Уверяю: Карл часто вспоминал вас!

– Ну зачем так официально – «ваше сиятельство»?! Называйте меня Марком Александровичем! – Ивелич снова поклонился и по старой военной привычке даже щелкнул каблуками. – Уверяю, что не задержу вас надолго, Ольга Владимировна! Признаться, я уже заходил сюда, в гостиницу, дней десять назад, и даже просил передать Карлу мою карточку. Наверное, обслуга не доложила Карлу о моем визите?

– Давайте чуть пройдемся, Марк Александрович, – предложила, помедлив, Дитятева. – Простите, что я не приглашаю вас к себе, но дело в том, что супруг нынче серьезно болен.

– Именно поэтому, прочитав в «Голосе» о его болезни, я и взял на себя дерзость вторично явиться сюда, Ольга Владимировна. Значит, это правда? Заражение крови?

– Да. К сожалению. – На глаза Дитятевой снова навернулись слезы.

– Скверная штука, – согласился Ивелич. – Но плакать рановато, уверяю вас! Старые легионеры, вроде нас с Карлом, выбираются и не из таких переделок, Ольга Владимировна!

– Вы, верно, просто утешаете меня, – вздохнула Дитятева. – Нам передали вашу визитную карточку, граф. И Карл очень хотел повидаться с вами, уверяю! Хотел, но не решился. Не знаю, поймете ли вы чувства человека, которого общество в свое время сделало изгоем, который много лет вынужден был жить бок о бок с отпетыми негодяями. Он остался при этом человеком, уверяю, граф! Но каково ему нынче встретиться с вполне благополучными господами, которые и руки-то могут не подать бывшему каторжнику…

– Вздор, Ольга Владимировна! Когда Карл… когда с Карлом случилось это, меня не было в Петербурге. Вернувшись, я узнал, что суд уже состоялся. В Литовский тюремный замок меня к нему не пустили. Ну а потом его куда-то и вовсе увезли. Признаться, я долго ждал от него весточки, но увы…

– Спасибо вам, Марк Александрович! – Дитятева благодарно прикоснулась к руке графа. – Однако теперь Карл болен. Он часто впадает в забытье, и я не уверена, что доктор…

– Меньше слушайте этих докторов Ольга Владимировна! Но, тем не менее, давайте сделаем так: как только Карлу станет получше, спросите у него: желает ли он меня видеть? И сразу протелефонируйте мне, пожалуйста! Вы сохранили мою визитку? Там записан номер моего домашнего телефона. Я тотчас примчусь, если Карл того пожелает. И в любом случае, Ольга Владимировна, готов помочь старому другу чем угодно! Я хоть и отставник, но связей в самых различных, в том числе и высших, сферах не растерял! Обращайтесь без всякого стеснения, сударыня! Обещаете?

– Старому другу никогда нельзя отказывать! – слабо улыбнулась Дитятева. – Обещаю! А сейчас простите…

– Да-да, разумеется! Передавайте Карлу от меня горячий привет!

– Непременно… Кстати, Марк Александрович, вы назвали себя и Карла старыми легионерами. Отчего именно легионерами? Я несколько раз слыхала от Карла это слово, но, признаться, не придавала ему значения…

– О-о, это очень давняя история, сударыня! И длинная к тому же. А вам надобно спешить к мужу. Как-нибудь на досуге попросите супруга, он наверняка расскажет вам об этой нашей старой игре! Ну а пока – честь имею, сударыня!

Расставшись с Ивеличем, Дитятева поспешила вернуться в гостиницу.

– Там к вашей милости еще двое докторов прибыли-с! Вместе с прежним доктором-с! – почтительно проинформировал Ольгу Владимировну сторож у нумера на втором этаже.

– Да-да, я знаю и жду докторов. Спасибо, голубчик! – снимая на ходу шляпку, Ольга Владимировна зашла в нумер.

Там она была встречена сиделкой, немедленно загородившей ей дорогу в кабинет.

– Туда пока нельзя, сударыня: у докторов консилиум…

– А как Карл Христофорович? В сознании?

– Прогнозы пока неутешительные, – со значением, явно повторяя слова доктора Мельникова, заявила сиделка. – Все в руках Божьих, надо молиться!

– Давно ли они там?

Сиделка глянула на часы в углу гостиной.

– Больше четверти часа…

Прошло еще не менее четверти часа, пока из кабинета гуськом не вышли участники консилиума. Двое незнакомых Дитятевой докторов сдержанно поклонились ей и сразу проследовали к умывальнику, где долго и, как ей показалось, со вкусом мыли руки. Ольга Владимировна снова попыталась зайти к мужу, но сиделка попросила подождать, пока она не убедится, что с больным все в порядке и что он готов принимать посетителей. Еле сдержавшись, Ольга Владимировна присела на краешек козетки. Тем временем доктора покончили, наконец, с мытьем рук и все вместе подошли к Дитятевой.

– Это мои коллеги, сударыня, – представил двоих Мельников. – Профессор медицины Батлер, доктор Шевелев. А это супруга больного, госпожа Дитятева, господа. Сообщение, полагаю, сделаете вы, профессор?

Профессор помял холеную бородку, испытующе глянул на Ольгу Владимировну, потом покосился на коллег:

– Сомнений в поставленном моим коллегой диагнозе у консилиума, к сожалению, нет! – заговорил он приглушенным баском. – Случай весьма сложный: молниеносный сепсис, вызванный попаданием в ранку болезнетворных микробов неизвестного пока происхождения. Я взял у больного образец крови и немедленно отправлю его на анализ в медицинскую лабораторию для того, чтобы точно определить тип микробов и наметить пути дальнейшего лечения.

Батлер деликатно подождал, пока Ольга Владимировна справится с рыданиями.

– Чтобы вам была понятна суть болезни вашего супруга и стоящие перед медициной сложности, я коротко, не вдаваясь в профессиональные подробности, нарисую картину происходящего. Итак, в кровь больного через ранку попали некие микробы, которые тут же, очутившись в отличной для них питательной среде, начали стремительно размножаться. Эти же микробы с током крови неминуемо попали во все внутренние органы больного и начали там свою разрушительную деятельность. Сердце, легкие, пищеварительные органы, почки и печень больного, без сомнения, уже отравлены токсическими веществами, выделяемыми этими микробами.

– Профессор, но неужели нет никакого пути к спасению? Может быть, заграничные лекарства или специалисты-медики… Как вы догадываетесь, мой супруг – человек обеспеченный, и расходы для нас с ним значения не имеют, профессор!

– Сударыня, могу сказать однозначно: единственная – при этом, полагаю, на данном этапе теоретическая – возможность спасения вашего супруга – это полная замена отравленной микробами крови здоровой субстанцией. Но мировая и отечественная медицина делает только первые шаги в этом направлении, и…

– Почему же первые? – возразила Дитятева. – Видите ли, профессор, я закончила Акушерские курсы в Петербургском университете и не совсем профан в медицине. Я хорошо помню описываемый в учебниках случай, когда еще в тридцатые годы прошлого века русский врач Вольф спас роженицу, умиравшую от сильной кровопотери. Он перелил ей кровь здорового человека! А ведь это ведь было почти восемьдесят лет назад! Неужели с тех пор…

– Я тоже знаю про этот хрестоматийный случай, – с серьезным видом кивнул профессор. – Однако вы не можете не знать и дальнейшей истории, связанной с последующими переливаниями крови от человека к человеку сударыня! Практика со всей очевидностью показала, что данный случай можно считать редкой счастливой удачей медицинской науки. Все повторенные позже разными докторами попытки трансфузии крови потерпели неудачу – даже если в роли донора выступали самые близкие родственники больных людей. Кровь, сударыня, является сложнейшим соединением, и для успешной трансфузии необходимо множественное совпадение компонентов крови донора и пациента. Вот вы говорите – восемьдесят лет… Да разве это срок в медицине, где ученые и врачи во многом вынуждены идти практически на ощупь! Знаете ли вы, сударыня, что лишь спустя почти семьдесят лет после удачного опыта доктора Вольфа, в 1900 году, было научно доказано существование по меньшей мере трех различных групп человеческой крови? Я не оговорился: по меньшей мере! Ибо только два года назад доктор Янский из Чехии выделил и описал в журнале уже четвертую группу крови! Можно ли гарантировать, сударыня, что завтра либо через год или через три года не будет открыты новые факторы, имеющие жизненно-важное значения для трансфузии крови?

– Простите, профессор, я не желала ни в чем упрекнуть вас…

– Я понимаю ваше состояние сударыня. И не обижаюсь. Но со всей ответственностью заявляю, что вряд ли вы найдете специалиста-медика, согласившегося рискнуть жизнью вашего супруга и своей репутацией – чтобы применить в данном случае трансфузию крови.

– Разве что в Североамериканских Соединенных Штатах – с вашего позволения, профессор, – подал голос доктор Шевелев. – В медицинских журналах и на международных медицинских конгрессах ученые сейчас живо обсуждают, как вы знаете, применение американским хирургом Джоном Крайлом учения о группах крови в практике ее переливания.

– Коллега, Североамериканские Штаты далеко, а метод Крайла защищен патентом, правообладания которым ни у меня, ни у вас нет. Давайте спустимся с небес на землю, господа! Итак, сударыня: прежде прочего, я рекомендовал бы вам немедленно устроить вашего мужа в больничный стационар хирургического направления. Там он будет обеспечен круглосуточным наблюдением опытных врачей, имеющих возможность оперативно реагировать на возникающие проблемы. А они неизбежно возникнут, сударыня! Отравленная кровь губит и постепенно выводит из строя все органы больного. Я рискну предположить скорый отказ почек пациента, угасание функций печени. Уже сейчас сердечная деятельность больного подвержена сильным сбоям, дыхание также затруднено… Короче, ваше решение, сударыня?

– Ну, если это необходимо…

– Я рад, что вы соглашаетесь, сударыня! – профессор хлопнул себя ладонями по коленкам и встал. – Нам остается лишь уповать на милость Божию и на силы организма вашего супруга. И не отчаивайтесь преждевременно, сударыня: медицина знает множество случаев поистине чудесных выздоровлений. Весьма редких, чего уж там, – но знает! К тому же организм вашего супруга все еще достаточно крепок, и пока он борется с недугом… Что же касается устройства в больничный стационар, то могу порекомендовать вам, сударыня, «Свято-Евгеньевскую общину Сестер Милосердия». Там, к слову, только недавно открылся самый современный Хирургический павильон, есть знающие врачи с опытом работы в военно-полевых условиях. Если угодно, я могу протелефонировать профессору Вильке, заведывающему этой больницей…

– Если вы так считаете, то… – Ольга Владимировна пожала плечами, некстати вспомнив свою утреннюю беседу с управляющим гостиницей, явно пытающимся спровадить подальше умирающего постояльца. – В этом случае буду вам чрезвычайно признательна…

Проводив докторов, Дитятева с нарочито бодрым видом зашла наконец-то к супругу. Тот поманил ее поближе, положил пышущую жаром тяжелую ладонь на руку Ольги Владимировны.

– Так что, Олюшка, всё было у нас напрасным, – словно продолжая разговор, тихо произнес Ландсберг. – И моя внезапная болезнь сие только доказала…

– Ты о чем, Карл? Что было напрасным?

– Всё. Сколько лет мы бились с тобой за мой «чистый» паспорт, за возможность уехать куда хотим без всяких полицейских ограничений… И что в результате?

– А что плохого в результате, Карл? Пока ничего! Нынче же тебя перевезут в хорошую хирургическую лечебницу, там ты поправишься, и мы снова станем свободными как птицы!

– Перестань, Олюшка, прошу тебя! Я же не ребенок… Раз в больницу – значит, мои дела совсем плохи, я понимаю… Я вообще за последние пару дней многое понял, майн либе! Людская память – страшная вещь… Она настигла нас даже через много лет… Люди не прощают причиненное им зло… Не простили они и меня! Мы отправили Георгия в поместье к моей матушке, чтобы оградить его от досужих пересудов, от моего проклятия… Но что было бы потом, если б не моя болезнь?

– Ты еще увидишь Георгия, уверяю тебя! И матушку свою обнимешь, и сестру Марго с братом Генрихом.

– Погоди! Дай закончить мысль, майн либе… Допустим, мы уехали бы в поместье – но надолго ли? Думаешь, матушка не причитала бы целыми днями о моей загубленной молодости? Не вздыхал бы молча брат? И сестра старательно не избегала бы всяческих неприятных для меня вопросов?.. Уверяю, майн либе, мы сбежали бы оттуда максимум через месяц – и куда же? Снова туда, где люди обязательно вспомнят Ландсберга, и снова начнут попрекать его страшным грехом молодости?

– Мы можем уехать за границу, Карл.

– Я не уверен, что смог бы жить там, Олюшка… Вернее, жить-то смог бы – но куда деться от неизбежной памяти? От сознания невозможности вернуться в знакомые места? От невозможности хоть иногда видеть родные лица… Всё правильно, майн либе! Это было неверное решение и несбыточное желание. И бог покарал меня, столь страшно поправив мои заблуждения и послав неизлечимую болезнь… Дай мне попить, любимая… Моя любимая и несчастная женщина…

– Я была с тобою счастлива Карл, – глотая слезы и улыбаясь, Ольга Владимировна подала ему стакан. – Вернее, была, есть и наверняка еще буду!

– Не обманывайся. И слушай, майн либе. В конверте на столе – мое завещание, заверенное нотариусом. У него же осталась его копия. Я подумал и решил: всё оставляю тебе. Увидишь матушку, брата с сестрой, трезво оценишь их нужды и потребности – и выделишь необходимую им сумму. Или пожизненный пенсион – как решишь сама, Олюшка. Я тебе безгранично верю…

– Перестань, Карл, ты меня просто убиваешь своими могильными настроениями! Все еще наладится, любимый мой!

– Не перебивай. Я чувствую по своему состоянию, что скоро вновь впаду в беспамятство. И хочу прежде закончить этот разговор. Так вот: с ценными бумагами и акциями поступай как знаешь. Желаешь – найми опытного директора и консультанта. Лучше двух – чтобы следили друг за другом. Не хочешь хлопот – продай ценные бумаги. В моей деловой тетради – тут же, на столе – номера банковских счетов. О твоем доступе к этим счетам я давно позаботился. Съезди в здешний банк «Империал» – я оставил там по приезду на хранении желтый саквояж, тебе его отдадут… В саквояже наличность на первое время – пятьдесят тысяч ассигнациями в рублях. Есть также швейцарские франки, английские фунты стерлингов в ассигнациях. Французские деньги – в золотых монетах… Дай еще воды, майн либе…

Большая часть поданной воды пролилась на подушку. Однако Ландсберг справился с приступом, и, помолчав и отдышавшись, быстрым шепотом закончил:

– В рабочей тетрадке есть список лиц, которым я хотел бы помочь. Список короткий, он не сильно обременит тебя, Олюшка. Найди семейство полковника Жилякова – вряд ли его супруга пребывает в живых, но, может, кого-то найдешь… Дай объявления в газетах по розыску Михайлы Карпова, моего компаньона – ну, его ты должна помнить…

– Конечно, Карл…

– Нотариусу дано частное поручение разыскать родственников мещанки Семенидовой. Это та сама прислуга надворного советника Власова. У самого Власова детей и родни не осталось, а вот у старушки, которую я лишил жизни вместе с хозяином, вполне могут быть. Если их найдут – нотариус выплатит семейству сто тысяч рублей… Я не пытаюсь купить себе место в раю, Олюшка! Но чем еще я могу хоть чуточку загладить свои вину?

– Бедный мой Карл…

– И разыщи, пожалуйста, графа Ивелича. Марка… Извинись перед ним за меня. За то, что я уклонился от встречи с ним… Для него в том же желтом саквояже – перстень с литерой «А». Второй перстень с литерой «S» – я заказывал для себя. Отдашь его Георгию – попозже, конечно, когда он станет взрослее… Разузнай поделикатнее, не нуждается ли в чем вице-адмирал Стронский. Дом у него большой, но адмиральский пенсион вряд ли велик – помоги этому человеку. Только возможно деликатнее, чтобы он не обиделся, понимаешь? Но почему ты смеешься, майн либе?

– Потому что час назад я познакомилась с графом Ивеличем! С твоим старым другом, с Марком Александровичем Ивеличем. Перед ним не надо извиняться – он шлет тебе привет и жаждет встретиться.

– Марк… Он не презирает меня?

– Что ты, Карл! Все эти годы он ждал от тебя весточки. И примчался в гостиницу, как только узнал из газет о твоем прибытии. А мы его не приняли… Хочешь, я прямо сейчас протелефонирую ему?

– Очень… Очень хочу, Олюшка… Мой легионер Марк, мой Аквилифер…

На сей раз Ландсберг потерял сознание с улыбкой на губах.

Ретроспектива-5

Однако все обошлось. Те, кто ожидал громкого скандала, агрессивных выкриков, обвинений, брани и насмешек, понемногу успокоились. Женщины улыбались, вздыхали, вытирали слезы. Почти все сжимали в ладонях букетики полевых цветов. Мужчины в толпе тоже улыбались и коротко кланялись. Когда первые сахалинцы начали выбираться из лодки на причал, толпа зашевелилась. Женщины робко протягивали сахалинцам букетики, мужчины стали кланяться глубже.

Заулыбались и военнопленные:

– Ну дают азиаты!

– Наши маруськи уже глаза бы повыцарапали!

Конвоиры, выстроившись на причале, тоже вели себя исключительно вежливо. Винтовки так и остались висеть у них за плечами. Толмачи, дождавшись, пока из лодок выберутся все пленные, также весьма вежливо предложили им построиться в походную колонну и следовать на железнодорожный вокзал.

Тут офицеры зароптали:

– Позвольте, господа! Нам что – так и маршировать по городу в белых одеждах – аки архангелы? Это насмешка, господа! И потом: глядите – его высокопревосходительство и его штабисты по-прежнему в мундирах!

– Генералу уважение выказали, не раздели – ладно! А почему Марченко и адъютанты мундиры сохранили? Пусть нашу форму отдадут! Не пойдем так!

– Успокойтесь, господа! – охолаживали крикунов здравомыслящие. – Представляете, как выглядят наши мундиры после прожарки в паровых котлах? Дойдем уж как-нибудь и в небесном облачении!

Городок оказался небольшим, и минут через пятнадцать неспешной маршировки колонна оказалась на железнодорожном вокзале. Его высокопревосходительство еще в порту потребовал для себя и начальника штаба экипаж, однако из-за его отсутствия был вынужден согласиться на предложенные носилки, в которых, как помнил Ландсберг, по улицам японских городов передвигались высокопоставленные чиновники и местные богачи.

Как и сам городок, вокзал показался каким-то игрушечным и совершенно непохожим на привычные российские – с непременной водонапорной башней, массивными пакгаузами, монументальными каменными зданиями, конторами и всевозможными службами. Здесь же из всего ведомственного великолепия наличествовал дощатый дебаркадер, небольшой навес со скамейкой, да пара прямо-таки кукольных станционных построек, из которых выглядывали японские железнодорожники в фуражках и с детскими лицами. Домики были огорожены палисадниками, утопающими в цветах и зелени. Единственная двойная линия рельсов, никаких маневровых путей, тяжело дышащих локомотивов, никаких свистков и гудков…

Одинокая скамейка на дебаркадере была тут же занята штабистами, которые выделялись озабоченным видом, наличием саквояжей, портфелей и кофров с какими-то бумагами.

В ожидании поезда офицеры разбрелись по дебаркадеру, издали разглядывали домики местных жителей. Не обошлось и без неприятных сюрпризов: два зауряд-прапорщика втихомолку исчезли с вокзала и, несмотря на отсутствие японских денег, вернулись совершенно пьяными. В ответ на упреки товарищей они лишь хохотали, дерзили и громко жаловались на судьбу и воинское начальство, благодаря которому «цвет русского офицерства» вынужден пребывать в плену у «низкорослых желтых макак, коих и соплей-то перешибить – раз плюнуть».

– Не стыдно ли нам всем, господа? – с надрывом кричал один из выпивох, размазывая по усатому лицу слезы. – Не стыдно ли нам всем – позволить раздеть себя и водить в исподнем по улицам, как баранов?! Да-да, как баранов!

Буянов удалось увести в конец дебаркадера, подальше от Ляпунова, уложить там на травке и оставить до прихода поезда под присмотром товарищей.

Поезд подошел к вокзалу в обещанное время – шесть вагонов дачного типа и открытая платформа, на которую носильщики сложили мешки с влажным обмундированием и прожаренной обувью.

– Господа, вы только поглядите на локомотив! Игрушка прямо! Ей-богу, господа, в Вене я видел детскую железную дорогу – там и то паровая машина посолидней была! Да сдвинет ли этакая кроха состав, когда мы все сядем?

Посмеиваясь, офицеры расселись по четырем вагонам. В остальные два и на платформу с мешками с кряхтеньем и ропотом поместились солдаты и нижние чины. Как только дебаркадер опустел, локомотив тонко, по-птичьи свистнул, и потащил вагоны к станции назначения.

Катил японский поезд, как отметили русские пассажиры, тоже не в пример резвее российских. И на станциях стоял совсем недолго: только притормозит, как кондуктор дает отправление. По насквозь открытым вагончикам гулял влажный теплый ветер, носил незнакомые приятные запахи цветущих растений, каких-то фруктов. Едкий дух смолы и пропитки для шпал, присущий российской «чугунке», тут тоже почему-то отсутствовал.

Всё вокруг казалось каким-то нереальным, миниатюрным. Кондукторы и станционные служащие все как один казались детьми – щуплые, малорослые, с бритыми лицами. За рельсовой колеей мелькали «лоскутные одеяла» маленьких полей – все они были украшены по краям цветущими кустами, причудливыми низенькими каменными заборчиками. Японские дороги, разбегавшиеся от рельсов, тоже не походили на привычные разбитые российские проселки с вечными лужами и наполненными грязью глубокими колеями. Здешние проселки, аккуратно засыпанные желтым песком или белым ракушечником, тоже были обсажены деревьями.

Офицеры примолкли, разглядывая проносящиеся мимо пейзажи. То тут, то там слышались вздохи:

– Живут же люди!

– Вот тебе и азиаты – чисто-то как, господи!

– Это вам, господа, не Расеюшка дремучая…

Рельсовый путь то и дело выскакивал на берег моря, и тогда пассажирам открывались непривычно голубые бухты и заливы с белыми пятнами бесчисленных парусов и весельными лодками. Колеса звонко пересчитывали пролеты мостов, поезд нырял в тоннели и тут же снова выскакивал на вольный свет.

Солнце уже садилось, когда прошедшие по вагонам японцы-толмачи объявили, что через несколько минут пассажирский состав прибывает на станцию назначения. Господ офицеров попросили выходить из вагонов не мешкая, поскольку поезд останавливается лишь на несколько минут.

На станции Фусими, как две капли воды похожей на все остальные, военнопленных встретила новая караульная команда – восемь солдат с унтер-офицером. Здесь возникла небольшая заминка – как оказалось, носилок для генерала приготовить никто не догадался. Однако Ляпунов насиделся в вагоне, и, узнав, что до лагеря не больше пятнадцати – двадцати минут ходьбы, махнул рукой и выразил желание прогуляться пешком. Окруженный штабными офицерами, он пропустил офицерскую колонну и пошел следом, потряхивая длинной бородой, с фуражкой в одной руке и сорванной веточкой от мух в другой.

Лагерь-приют Фусими располагался на окраине одноименного городка. Обширная территория была обнесена ровным дощатым забором, к которому близ ворот притулились несколько мелочных лавок. У ворот – караульный в бело-черной полосатой будочке, в глубине – корт для тенниса. Дальше виднелись несколько десятков небольших домиков для офицеров и длинные бараки-казармы для нижних чинов.

Пока небольшая колонна приближалась к воротам, караульный, видимо, дал кому-то знать о прибытии пополнения, и на входе военнопленных встретил японцы – маленький кривоногий офицер в чине майора и два унтер-офицера.

Толмачи, сопровождавшие военнопленных, коротко переговорили с майором и объявили сахалинцам:

– В этих домиках – комнаты для господ офицеров. Комнаты рассчитаны на двух-трех человек, вы можете сами выбрать себе жилье, а также соседей по помещению. Господину генералу предоставляется, разумеется, отдельный домик, вот этот. Нижние чины сейчас будут препровождены в канцелярию и согласно спискам разместятся в казармах. Каждый офицер с завтрашнего дня может выбрать себе для услуг денщика и сообщить его имя в канцелярию для того, чтобы получить на него пропуск для беспрепятственного выхода в город для закупок и поручений. Ужин будет предложен через полтора часа в столовой. Сегодня и в ближайшие дни японское командование просит господ офицеров не выходить из лагеря – до уточнения списков и выдачи разрешений на выход. С течением времени этот и другие вопросы содержания в лагере будут урегулированы. А пока добро пожаловать в лагерь Фусими, господа!

Вслед за офицерами Ландсберг зашагал к домикам, внимательно их разглядывая. Примерно половина легких каркасных строений была крыта рисовой соломой, а остальные – видимо, совсем недавней постройки – имели черепичные крыши. Имея опыт пребывания в этой стране и зная особенности ее климата и природы, Ландсберг не удивлялся легкости и даже некоторой хлипкости строений. Японские острова, как он знал, были подвержены частым землетрясениям, и легкость конструкций при этом природном бедствии спасала обитателей от тяжелых ранений в случае обрушения жилищ.

Была знакома Карлу и особенность здешних соломенных крыш – точно такая же была в гостинице Нагасаки, где он прожил достаточно долго. Ландсберг знал, что в сильный дождь – а лето и осень в Японии традиционно были весьма дождливы – такая крыша течет как решето. Сколько предстоит пробыть в плену – никто не знал, но предполагалось худшее, и поэтому Ландсберг решил выбрать себе жилье под черепичной крышей. Эти домики были меньше других, и стояли словно на отшибе, у забора – ну и что из того, рассудил он? Забор прикроет от ветра, а надежная кровля – от дождей. Зимой в таком домике, конечно, будет собачий холод – но до снега с ветрами надо еще дожить!

Ландсберг зашел в один домик, в другой – и убедился, что кроватей как таковых здесь не имеется. Полы были всплошную застелены тонкими циновками, на которых лежали толстые двойные соломенные маты – это и были кровати. Вместо подушек в изголовье лежали деревянные чурки и соломенные цилиндры, накрытые тряпицами. По бокам матов стояли небольшие тумбочки, украшенные пустыми бутылками из-под пива. Бутылки заменяли тут вазы – в горлышки каждой чья-то рука заботливо воткнула букетики цветов. Комнаты отделялись одна от другой совершенно по-японски – легкими рамами с натянутой на них плотной желтоватой бумагой. Эти внутренние рамы называются, кажется, фусума, припомнил Карл.

Обозначить занятость выбранного жилья было совершенно нечем, и Ландсберг решил дождаться своего будущего соседа на пороге. Но время шло, а к домику никто больше не подходил. Устав ждать, Ландсберг прошелся по крохотной веранде, опоясывающей дом – и тут же его окликнул штабс-капитан Рогайский:

– Алло, Карл, вот ты где! А я ищу, ищу… Неужто ты в этаком скворечнике решил поселиться? Пошли, я тебе кровать занял, в соседнем домике! Там попросторнее!

– Спасибо, дружище, но… Там крыша соломенная?

– Да, а что?

– Тогда уж лучше ты ко мне переселяйся, Аристарх! Погоды тут весьма дождливые, через неделю протечет твоя солома, и заквакаешь, аки жаба болотная! А то и жабры скоро вырастут. Поверь старому саперу!

– Далековато, вообще-то, от столовой, – засомневался Рогайский. – И вообще не слишком уютно… Думаешь, тут покойнее? А не одичаем тут, на отшибе-то?

– Хочешь пари? Ставлю свое будущее месячное офицерское жалование, что на следующий день после первого же дождя все наши побегут под черепичные крыши!

– Ну, тогда я пошел за своим мешком! – решил Рогайский.

Заглянув внутрь домика, он присвистнул:

– Да тут пусто, как у прапора в карманах после увольнительной! Стены бумажные, входная дверь не запирается. Под ней щели – дуть будет изрядно!

– У японцев везде щели, – пожал плечами Ландсберг. – Я живал прежде в таких домах – при здешней жаре и влажности вентиляция совсем не кажется лишней, Аристарх! Поверь! И щели в дверях тут полезны – не заклинит при землетрясении! Замков и засовов нет – так здесь не воруют, друг мой! Привыкай! Зимой в японских домах, конечно, собачий холод, так как температура от уличной не отличается. Тепло у японцев только у очага, который сверху накрывался столом с одеялом вместо скатерти. Вся семья жмется к этому столику, засовывая ноги под одеяло.

– И ты меня сюда зовешь, Карл? – ужаснулся Рогайский.

Уже на пороге дома он спохватился:

– Послушай, Ландсберг, а где тут э-э… удобства? Ну, уборной я не вижу!

Ландсберг рассмеялся и ткнул пальцем назад:

– Видишь ящик с дырой наверху? Это и есть здешняя уборная. Японские «золотари» обходят дома по утрам и покупают у жителей содержимое таких ящиков. Потом как-то перерабатывают свою э-э… добычу, и продают крестьянам в виде удобрения для овощей.

– Ф-фу! А где они, пардон, газеты берут?

– Туалетную бумагу жителям Страны Восходящего солнца заменяют сосновые щепки длиной до четверти метра и шириной от одного до трёх сантиметров. И не ужасайся, Аристарх! Древние греки в уборных даже куски пемзы использовали! Ты ведь учил в гимназии греческий язык? Значит, должен знать греческую поговорку: чтобы подтереться, достаточно всего трех камней!

– Черт бы этих япошек вместе с греками побрал! – взмахнул руками Рогайский. – Вместе с ихними камнями и деревяшками! Я уже начинаю чувствовать себя каким-то Пиноккио[5]! Деревенею! Пойдем-ка в столовую! Ужин нам обещали предложить через полтора часа, прошло уже два!

* * *

Вскоре, как и было обещано, из центра лагеря раздался металлический звон: повара-японцы подали сигнал об ужине частыми ударами по подвешенному у входа в столовую куску трубы.

В офицерской столовой сахалинцев ждали новые объявления японской военной администрации. Кривоногий майор, которого сахалинские остряки уже успели окрестить Кавалеристом, через переводчика довел до сведения господ военнопленных правила содержания в лагере.

Домой писать никому не возбраняется, однако самостоятельно отправлять письма запрещено: вся корреспонденция должна обязательно проходить через военную цензуру. Почтовые принадлежности будут розданы всем желающим после ужина. Тотчас же после ужина следует написать и прошение на выплату жалования – эти бумаги будут переданы в Центральное бюро военнопленных в Токио, а оттуда – в Русское бюро военнопленных, от которого, собственно, и зависит выплата жалованья и его своевременность.

Помимо трехразового бесплатного питания все пленные будут получать денежное довольствие от российского правительства. Выплаты производятся через посольство Франции в Токио. Господа офицеры будут получать по пять – десять иен ежемесячно, в зависимости от чинов. Унтерам в зависимости от количества лычек полагалось в месяц от одной до полутора иен, рядовым – по пол-иены[6].

– После ужина вместе с бумагой и конвертами господам офицерам будут розданы бланки с текстами четырех клятв, без принесения которых выход за пределы лагеря не будет разрешен, – объявил Кавалерист. И даже извинился, что из-за языковых трудностей текст клятв написан только по-японски. Смысл обязательств был понятен: не пытаться бежать, не прибегать к услугам почты минуя военную цензуру, не общаться с пленными из других лагерей и не посещать без дозволения военной администрации частных домов.

Кормить господ военнопленных горячей пищей обещали три раза в день. Не возбранялась покупка за свой счет дополнительных съестных припасов, овощей и фруктов. Эти припасы можно купить в лавках у ворот, а после получения разрешения на выход за пределы лагеря – и в городе. Употребление спиртных напитков запрещено. Запрещены также крики и громкое пение в темное время суток.

Кавалерист сообщил, что в лагере имеется общественные бани для офицеров и нижних чинов. Есть также медицинский кабинет, принимающий круглосуточно[7].

Поддержание порядка и дисциплины в лагере возлагается на самих господ офицеров, которым следует выбрать старших по каждому дому. Кавалерист заверил, что японская военная администрация осуществляет в лагере лишь общий присмотр. Возможные жалобы на условия содержания будут переданы на рассмотрение администрации либо французскому консулу, любезно согласившемуся на посредничество между воюющими Россией и Японией.

– Принудительных работ для военнопленных не предусмотрено, – заявил японец. – Впрочем, всем желающим будет предоставлена возможность заработка на добровольных началах.

Офицеры довольно переглядывались. Посыпались шутки:

– Райскую жизнь нам обещают, господа!

– К нашим белым одеждам только арф не достает! Может, и их раздадут?

Вспомнили, кстати, и о сданном на дезинфекцию обмундировании. И тут Кавалерист замялся:

– Сожалею, но после санитарной обработки паром ваши мундиры и особенно обувь сильно пострадали, – объявил он. – В связи с этим администрация лагеря уже обратилась в вышестоящие инстанции с ходатайством о предоставлении офицерам и нижним чинам трофейного обмундирования из брошенных русскими войсками интендантских складов. Трофейная военная форма русского образца будет подвезена в Фусими в течение нескольких дней. Надеюсь, что среди солдат найдутся умельцы портняжного и сапожного дела, которые подгонят ваше новое обмундирование.

Сахалинцы зароптали:

– Да где ж столько портных и сапожников среди нижних чинов найти? В лагере восемьдесят офицеров, да две сотни солдат.

– Наши нижние чины, господин начальник, в основном крестьянского сословия! Иголку в жизни, поди, не видали! А офицерский мундир без портняжного умения не построишь!

– Нельзя ли привлечь местных мастеров?

Кавалерист выслушал перевод реплик и отрицательно покачал головой:

– Эту проблему решайте сами!

Для досуга господ офицеров Кавалерист предложил лаун-теннис, лото, шашки, шахматы и бильярд, а также прогулки в садике, разбитом на территории лагеря. Азартные карточные игры он оставил на усмотрение офицерского самоуправления.

Посулили сахалинцам и организацию отправления церковных обрядов, для чего по воскресным и праздничным дням здесь же, в столовой, специально приглашаемыми православными священниками будут проводиться богослужения.

Под конец своей речи Кавалерист заявил о готовности ответить на вопросы господ военнопленных. Вопросов пока больше не было: офицеры, проголодавшиеся после долгого пути, с нетерпением поглядывали на раздаточное окошко, возле которого выстроились с подносами наготове с полдюжины помощников повара.

По команде Кавалериста помощники моментально загрузили подносы и устремились к столам, на которых уже было выложены листочки желтоватой бумаги с меню предстоящего ужина. Там упоминались хлеб, суп, вареная говядина, жареный цыпленок, масло, чай и молоко. Все это оказалось в наличии, однако в таких миниатюрных порциях, что за столами снова загомонили:

– Господа, этим и кошку не накормишь!

– Это не цыпленок, господа! Воробей, чистый воробей!

– Япошки просто издеваются над нами…

Но предъявлять претензии было некому: группа толмачей под предводительством майора-Кавалериста куда-то исчезла, а раздатчики по-русски не говорили. По этой причине не удалось выпросить и добавку: повара улыбались, с готовностью показывали пустые котлы и жаровни и лишь разводили руками.

Что и говорить – с ужином было покончено очень быстро. Убедившись, что меню исчерпано, офицеры с ворчанием потянулись к выходу из столовой. На улице многие, разбившись на небольшие группы, закурили, и качество японских сигарет вновь породило волну желчной критики.

От скуки – в пустых домиках делать все равно было нечего – стали искать баню. Она обнаружилась быстро, однако всех разочаровала:

– Опять издевательство, господа! Глядите – входная дверь как дырка в собачьей будке! На карачках только и залезешь!

– И внутри ни окон, ни дверей – в темноте кадушки одни стоят. Яма какая-то бетонная – для засолки капусты никак?

Рогайский толкнул Ландсберга: ты, мол, в Японии бывал, все знаешь! Да баня ли это?

Настроение у Карла было хорошим, и он принялся объяснять:

– В повседневной жизни каждого японца, господа, независимо от его положения и достатка, нет большей радости, чем нежиться в фуро – глубоком деревянном чане, наполненном горячей водой. Залезать туда нужно предварительно вымывшись в небольшой посудине. Аборигены погружаются в горячую воду по шею, подтягивают колени к подбородку и блаженствуют в этой позе как можно дольше, распаривая тело до малиновой красноты. Зимой, кстати говоря, это единственная возможность по-настоящему согреться. Зимой после такой бани целый вечер не чувствуешь сквозняков, а летом помывка приносит облегчение от изнурительной влажной жары. Японцы нежатся в фуро если не ежедневно, то через день. Но нагреть столько воды для каждого считается роскошью – отсюда и обычай мыться всей семьей в одной воде.

В японских городах, господа, как и в России, есть общественные бани – сэнто. По традиции, это еще и место общения. Обменявшись новостями и набравшись тепла, люди расходятся по своим нетопленым жилищам и щелкают там зубами. Что же касается низкой двери, господа, то это делается для экономии тепла. И отсутствие окон объяснимо: ничто не должно отвлекать желающего помыться от приятной процедуры. То, что похоже на русскую яму для засолки – есть бассейн. Его, как и чаны фуро, наполняют горячей водой.

– А насчет темноты? – поинтересовался приземистый крепыш.

– Хороший вопрос! – хмыкнул Ландсберг. – Чтобы на тебя в темноте не наступили, помывщики все время покашливают. Я когда первый раз в сэнто попал – думал, с чахоточным бараком перепутал! Все вокруг кашляют.

Посмеявшись, офицеры пошли осматривать теннисный корт и искать бильярд и рекомендованный Кавалеристом здешний садик. А Ландсберг, не спеша, направился к казармам нижних чинов. Его мысли занимала массовая порча обмундировки и открывшаяся в этой связи возможность хоть в плену обрести мундир, о котором он втайне скучал все долгие годы каторги…

Придуманная царским Наместником на Дальнем Востоке форма дружинников была нелепой и мало чем отличалась от обмундировки каторжников. Так что нынешняя потеря обмундирования давала честолюбивому потомку крестоносцев возможность хоть в плену обзавестись «цивилизованным» мундиром.

* * *

Надо сказать, что форменное обмундирование русской армии периода войны с Японией вызывало в войсках много нареканий. И белые рубахи нижних чинов, и черные офицерские мундиры были одинаково заметны на местности и служили прекрасной целью для стрелков противника. Это стало причиной огромных людских потерь. Японцы, начавшие боевые действия против России в синих мундирах, отреагировали на проблему заметности гораздо быстрее русских: уже после первых серьезных потерь они ввели в своей армии форму защитного цвета.

Русское же военное руководство было больше обеспокоено обеспечением армии иконами, нежели заботами о жизнях солдат. До самого окончания войны никто в России не озаботился введением формы защитного цвета. Поэтому русским солдатам и офицерам приходилось действовать по старым принципам типа: «На Бога надейся, а сам не плошай». В ход шла любая краска, которую умельцам удавалось найти в стремлении добиться землистого цвета. Офицеры и солдаты в летней, кустарно перекрашенной в защитный цвет форме, выглядели довольно «непрезентабельно».

* * *

В казармах Ландсберг без труда разыскал Качкина.

Тот встретил своего командира как родного: не забыл ефрейтор, кому он, в сущности, обязан жизнью. Товарищи по неволе встретились сердечно, обнялись. Качкин рассказал Ландсбергу о своем житье-бытье после того, как плен разлучил бывшего начальника дружины и его ефрейтора.

– Век за вас, ваш-бродь, буду бога молить! – со слезами на глазах поклялся Качкин. – Кабы не вы, лежать мне в овраге под Мало-Тымово!

– Не стоит так долго Бога беспокоить, Качкин! – усмехнулся Ландсберг. – Я ведь, не забывай, и свою жизнь спасал!

– А ведь я подвел, видать, вас, ваш-бродь, – признался ефрейтор. – Рассказал я, подлец такой, товарищам еще в Оноре, когда отправки в Японию дожидались, про тот амулет ваш, что жизнь вам и мне от неминуемой смерти спас.

– Ну и что, что рассказал? – хмыкнул, все же внутренне подобравшись, Ландсберг. – Что было, то было. Это наше, брат, с тобой счастье, что японский солдат, когда меня раздевали, портмоне подобрал и потрошить его начал. Я ведь и забыл про «талисман» этот…

– Ежели не секрет, ваш-бродь, то дозвольте всё ж спросить: что это за талисман такой был? Почему японцы забегали да засуетились, когда его у вас обнаружили?

– Я ж тебе, Качкин, еще тогда, в амбаре про этот амулет рассказывал, – вздохнул Ландсберг. – Был я как-то еще до войны по торговым делам в Японии. И встретил там старого, еще по Петербургу, знакомого японца. Услугу я ему давным-давно, еще в прошлой жизни оказал. Вот и подарил он мне этот «талисман». Буддистский он, по-моему, я в японской религии не разбираюсь. И даже не знаю, что там написано – а вот видишь, брат, как получилось! Безделушка, бумажка в трубочке, а жизнь нам с тобой спасла…

– То-то и оно, ваш-бродь! – зашептал Качкин. – Я ведь примерно так солдатикам и обсказал. А они не верят! Кто-то еще кому-то растрепал, и дошли рассуждения до начальства. И вот вызывают меня как-то в штаб – аккурат перед отправкой в Японию – и начинают спрашивать про вас. Главный интерес был у допросчика – по какой такой симпатии японцы вас тогда в Мало-Тымово в расход не пустили? Что за бумаги вы, дескать, япошкам предъявили? Я, конечно, побожился, что никаких бумаг не было. И что япошка-солдат сам тую трубочку с письменами в ваших вещах нашел. Что ваше благородие ею не размахивало… В общем, отступились тогда от меня. Да и то сказать – суета поднялась, отправка… Однако господин подпоручик Марченко тогда велел мне вспомнить все как следует. Посулил еще раз допросить. Вот я и думаю – упредить вас надо.

– Спасибо, конечно, Качкин. Только чего тут упреждать-то? Я врагам никаких секретов не выдавал. Да и не знаю никаких секретов, если уж на то пошло… Игра случая. Фортуна – что у меня безделка та оказалась. Так что не беспокойся, брат!

– Оно так, – согласился дружинник.

Однако по его лицу было видно, что объяснение Ландсберга не показалось ему убедительным. Помолчав, он попросил:

– Солдатики меж собой говорят, ваш-бродь, что господам офицерам японцы скоро дозволят денщиков себе выбирать. Я вот что подумал: ежели не сердитесь на меня за мой язык – может, к себе возьмете? Я для вашего благородия все исполнять буду: куда бегать, чего узнать.

– Непременно, Качкин! – улыбнулся Карл. – Мы с тобой и в бою, и в плену рядом будем! – А чтобы ты не сомневался, даю тебе первое поручение. Поговори со своими товарищами, узнай – есть ли в казармах портные и сапожники?

– Сделаем, ваш-бродь! Наперед скажу – есть! Туточки раньше нас других пленных солдатиков японцы пригнали, из-под Порт-Артура. Ребята ушлые – сапожники и портные нашлись, в артели сбились, матерьял подходящий в лавках у япошек закупают и обшивают желающих.

– Интересно! Свое дело завели, говоришь? А кто финансирует сии артели?

– У самих портартурцев деньжата водятся! Участникам обороны Порт-Артура кроме солдатской половинки иены еще и дополнительные пожертвования присылают – иногда по пятнадцать иен каждому! Во как, ваш-бродь! Два фельдфебеля, как старшие по чину, и выпечку русского хлеба тут наладили. И своих кормят, и в соседний лагерь, слышно, поставляют!

– Молодцы! – одобрил Ландсберг. – Тогда уговорись, чтобы занялись моим мундиром и сапогами. Через несколько дней японцы обещали выдать трофейное обмундирование, надо будет его подогнать по фигуре. А эскиз саперного мундира я предоставлю – карандаши только цветные раздобыть надо!

– Сделаем, – подтвердил Качкин. – Без очереди вас в работу возьмут! Вот только…

– Деньги постараюсь раздобыть, – угадал Карл. – Есть одна мыслишка, только в город надо как-то выбраться. И это будет твоим вторым поручением – офицеров из лагеря будут отпускать после подписания обязательств в лояльности. А вот для денщиков ворота открыты.

– Понятно, ваш-бродь! А чего в городе делать? Я ж языка ихнего не знаю…

– Обойдемся без языка. Я напишу на бумажке название банка – надо узнать, есть ли тут его отделение? И еще, Качкин: об этом втором моем поручении не болтать!

* * *

Довольный встречей с Качкиным и подвижками в решении мундирного вопроса, Ландсберг по пути в свой домик мурлыкал под нос арии из опереток, и ловил себя на том, что не напевал бог знает сколько времени. Однако скоро настроение Карла было напрочь испорчено. Его окликнули:

– Господин начальник дружины!

Ландсберг обернулся. Его окликал подпоручик Марченко. Разыскав Карла, правитель канцелярии с прежней начальственной укоризной и въедливостью напомнил ему про невыполненное распоряжение Ляпунова: написание подробного рапорта о боевых действиях Первой саперной дружины.

– Да-с, господин Ландсберг! Плен пленом, а о своих воинских обязанностях и приказах начальства забывать нельзя-с! – нудил Марченко. – Впрочем, что с вас взять, господин коммерсант: за столько лет каторги, да за прилавком вполне можно было и забыть воинские уставы!

Ландсберг поднял на Марченко свой тяжелый взгляд стальных глаз, но ничего не сказал, сдержался.

Марченко же, напротив, отвел глаза в сторону, и, блуждая ими, словно невзначай напомнил:

– И не забудьте, господин Ландсберг, упомянуть о причинах поразительной гуманности, проявленной к вам японцами при взятии в плен. Как это вы сумели избежать неминуемой казни? С жителями Сахалина японский десант, как известно, не особо церемонился! Ходят, знаете ли, всякие слухи о предъявленном вами врагам некоем опознавательном амулете. Откуда бы таковой взялся у верного государю и отечеству русского офицера, интересно узнать? Впрочем… Оставим это для рапорта, для рапорта! А засим – позвольте откланяться! Прошу простить – дела, дела, господин коммерсант!

В домике Ландсберга ждала еще одна неприятная встреча. Навстречу ему с татами поднялся прапорщик Кондратьев, в прошлом тюремный надзирать. Свой воинский чин Кондратьев получил в пору спешной мобилизации островного населения, накануне нашествия японского десанта. Что, впрочем, не мешало ему считать себя кадровым офицером.

– А-а, вот и вы, Ландсберг! – он развязно-шутливо кинул руку к виску. – Вот, решил у вас с Рогайским поселится. Штабс-капитан, естественно, не возражает. Надеюсь, что и вы не откажете в приюте товарищу по службе! Не откажете ведь, Ландсберг?

Глава шестая. Появление доктора Клюгера

Ивелич шумно обрадовался звонку Дитятевой и предстоящей встрече с Ландсбергом, подробно расспросил о вердикте консилиума, пренебрежительно фыркнул и пообещал непременно привести с собой какого-то толкового доктора – хоть и молодого, но успевшего объездить в поисках новейших медицинских идей полмира.

Едва Дитятева успела повесить на место слуховой рожок телефонного аппарата, как коридорный доложил о приходе посыльного от Стронского. Тот прислал забытое у него Карлом «вечное перо», объемистый сверток и письмецо, на которое посыльный, по его словам, должен был непременно дождаться ответа. Не желая тревожить супруга и не сомневаясь в том, что он все равно показал бы ей письмо, она вскрыла конверт.

Там оказалась не только записка, но и бланк телеграфной депеши со вкривь и вкось наклеенными лентами, а также украшенный синими штампами русской и немецкой почтово-телеграфных контор.

«Дорогой Карл Христофорович! Не спешил вернуть Ваше „перо”, поскольку полагал неминуемой еще одну скорую встречу с Вами. Однако узнал о Вашей болезни из газет, и решил не дожидаться, пока оправитесь и вспомните старика.

Как мы и уговаривались, я немедленно протелеграфировал Гансу Ландсбергу в Германию о том, что его «блудный родственник» сыскался. Ответ из Германии, поступивший уже сегодня утром, прилагаю.

Желаю Вам, дорогой Карл Христофорович, скорейшего выздоровления. От души надеюсь, что морская раковина, почитаемая у народа Маори как священная и дарующая исцеление от всех известных этим островитянам болезней, поможет также и Вам. Видимо, не зря я вез ее в Петербург с самого края света: Бог даст – пригодится Вам! Островитяне Маори, чтобы Вы не сомневались, кладут такие раковины у ложа больных, однако их Лекари при этом полагают, что здоровым людям лучше держаться от целебных раковин подальше.

Не откажите в любезности, мой друг, черкнуть с подателем сего пару строк – и относительно своего здоровья, разумеется, а также о планах относительно Ганса Ландсберга. Ответите ли Вы ему самолично либо и далее оставите меня своим почтовым посредником?

Искренне ваш – Р. А. Стронский»

В свертке оказалась причудливая большая раковина бело-розового цвета. Диковина имела длинный «хвост», покрытый, как и сама она, длинными острыми шипами.

Дитятева невольно усмехнулась: класть этакую колючку в постель больного, теряющего временами сознание человека было бы верхом легкомыслия. Одно неосторожное движение больного – и ему придется добавить себе еще один эпитет – раненый…

Телеграмма, как и все предыдущие эпистолярные послания Сумасшедшего Ганса, была на немецком языке и крайне лаконичной.

«Рад. Жду в Вестфалии, ибо одному потомку крестоносцев достройку фамильного замка не вытянуть. Ландсберги, вперед!»

Вызвав коридорного, Ольга Владимировна велела принести посыльному моряку чашку чаю и тут же села писать ответ. Потом снова затрезвонил телефон – звонили со «станции скорой помощи», еще одного столичного нововведения последних лет, о котором Дитятева раньше и не слыхала.

Звонивший сообщил, что по просьбе профессора Батлера и по договоренности с профессором Вильке из Свято-Евгеньевской общины карета для перевозки больного будет подана к черному ходу гостиницы в пять часов пополудни. Потом раздались еще два звонка подряд: телефонировали доктор Мельников и старший ординатор Хирургического павильона Свято-Евгеньевской общины. Мельников поинтересовался самочувствием больного, а ординатор подтвердил готовность больничной палаты и хирургического персонала лечебницы к приему пациента.

К этому времени явился и граф Ивелич. Старые друзья встретились очень тепло. Ольга Владимировна из деликатности, не желая смущать старых друзей, вышла из кабинета, и тут познакомилась с доктором Климовым, которого привел Ивелич.

«Молодой» доктор Климов оказался, к облегчению Дитятевой, совсем даже не молодым – человеком слегка за сорок, одетым по последней парижской моде. С собой Климов принес внушительный портфель, в котором иногда что-то брякало и звякало. Спросив у хозяйки дозволения, доктор немедленно стал курить одну за другой тонкие египетские папироски и с искренним интересом расспрашивать Ольгу Владимировну о Сахалине.

– Знаете, сударыня, я ведь дважды совсем рядышком был от вашего острова – а вот не заглянул, – сообщил Климов. – Как именно рядышком? Один раз на Камчатке, когда из Североамериканских Штатов возвращался, второй раз в Японии погостил, на пути с Гавайских островов.

Выкурив четвертую папиросу, Климов глянул на часы и решительно выставил Ивелича от больного:

– Довольно пока, Марк Александрович! Дай-ка и мне пациентом позаниматься, в конце концов. Успеете, наговоритесь! А вы, дамочка, – Климов оценивающе поглядел на сиделку. – Вы, дамочка, кажется тут за сиделку и сестру милосердия? Извольте пройти со мной, будете помогать в осмотре…

Не возражая другу, Ивелич перебрался от Ландсберга в гостиную, подвинул кресло так, чтобы быть напротив Ольги Владимировны.

– Вот, значит, вы какая…

– Не понимаю… Какая?

– Знаете, Ольга Владимировна, Карл никогда не был щедр на дружескую приязнь. Но уж если выбирал друга, то это было навсегда. Вы, насколько я понимаю, именно из таких – из верных друзей.

– Благодарю… Но не слишком ли рано вы делаете такие выводы, ваше сиятельство? Ведь мы с вами едва знакомы!

– Перестаньте, – махнул рукой Ивелич. – Достаточно того, что я хорошо знаю Карла! К тому же из четверти часа, которые я провел сейчас с ним, половину времени он потратил на рассказы о том, какая вы замечательная.

– Как вы находите Карла? Его состояние и… вообще?

– Ум его крепок и ясен, как и в молодости. Жаль, очень жаль, что он не счел себя вправе дать мне знать о себе раньше – впрочем, он всегда отличался изрядной щепетильностью и деликатностью. Ну а его болезненное состояние… Я не медик, сударыня. Но при этом я просто не верю в то, что Карл способен вот так вот… сдаться. Давайте подождем, что скажет Климов.

Дитятева кивнула и неожиданно задала вопрос, который ее мучил со времени последнего разговора с мужем:

– Скажите, Марк Александрович, а почему Карл назвал вас… боюсь ошибиться… Агам… Нет, Аквали…

– Наверное, Аквилефером, сударыня? – Ивелич довольно рассмеялся. – Значит, Карл не забыл нашу юность! Видите ли, Ольга Владимировна, воинская служба, к которой мы с Ландсбергом приобщились с отрочества, совсем не такая радужная и во всем радостная стезя! Тем более – в гвардии! Это не только парадные мундиры, придворные балы, веселые попойки с друзьями. Чтобы иметь право носить мундир русского офицера, Ландсберг прошёл очень трудный путь. Выдержал суровую школу вольноопределяющихся, и сразу же после её окончания добился назначения в боевую часть, отправляющуюся в Туркестанский поход. Впрочем, он наверняка рассказывал вам обо всем этом?

Дитятева молча кивнула.

– Так вот, о тяготах службы… Наверное, от этих тягот мы с ним когда-то придумали игру в легионеров. Древние римские легионы, чтобы вы знали, до сих пор служат образцом для подражания в любой европейской армии. Солдаты Римской империи оставили победные следы своих сапог на огромном пространстве от Индии до нынешней Британии! А секрет побед римского оружия заключался в редком сочетании высочайшего боевого мастерства каждого легионера с умением сражаться в большом и малом количестве, сударыня. Эти воины, как никто из их противников, умели стремительно и чётко перестроиться прямо во время сражения – собраться воедино единым строем, а при изменении ситуации рассыпаться на мелкие подразделения. Закрыться в обороне и тут же, при первой возможности, перейти в яростную атаку. Каждый легионер не только превосходно воевал сам, но и был уверен в своём командире, в товарищах, чётко знал в каждом мгновении боя своё место. Да, это прекрасные образцы для подражания, поверьте, Ольга Владимировна!

– Слово «легионер» мне знакомо, – кивнула Дитятева, задумчиво глядя на дверь кабинета, где лежал её муж. – Карл часто называл себя легионером – как мне казалось, шутливо…

– О-о, сия игра затевалась шуточной, сударыня, но со временем стала очень серьезной! Она превратилась в некую жизненную философию и руководство к действию. Чтобы научиться воевать так, как легионеры, нужны были постоянные изнурительные тренировки. Знаете, что такое марш-бросок, сударыня? Это поход на много вёрст – с оружием и с полной боевой выкладкой. В нынешней русской армии вес боевой выкладки едва не дотягивает до двух с половиной пудов – кстати, как ни в одной другой европейской армии! А римские легионеры совершали быстрые марш-броски с тремя пудами боевой выкладки! По степям, по горам, через водные преграды! Просвещу уж вас ещё, Ольга Владимировна: в понятие тягот повседневной воинской службы легионеры вкладывали не только военную учёбу, манёвры, караульную службу – но и различные строительные работы. То есть сапёрные батальоны, в одном из которых мы с Карлом служили, по роду и объёму занятий оказались максимально близки к римским легионам!

– Теперь мне многое становится более понятным, – кивнула Дитятева. – На Сахалине, отбывая каторгу, Карл руководил строительными работами. И часто, выполнив какой-либо сложный заказ или найдя оригинальное решение трудной проблемы, приговаривал: «легионеры пройдут, всегда и везде!» Но вы мне так и не сказали – отчего всё-таки для вас было выбрано именно это имя – Аквилифер?

– Мы были младшими офицерами в батальоне, – пояснил Ивелич. – И, по аналогии с римскими легионерами, между собой именовали друг друга по римскому же образцу. Я был Аквилифером – «Несущим орла», знаменосцем. Карла, после его возвращения из Плевны в Санкт-Петербург, назначили заведывать финансовой частью лейб-гвардии батальона. По римской аналогии, это был Сигнифер – казначей, отвечающий за выплату жалованья солдатам и сохранность их сбережений. А в боевом походе Сигнифер нёс значок центурии – Signum. То бишь древко копья с медальонами.

– Вот отчего он заказал где-то и привёз в Петербург перстни с буквами «А» для вас и «S» для себя… Знаете, Марк Александрович, я уверена: если бы не преследование газетчиков, он наверняка попытался бы сам вас разыскать!

– Не сомневаюсь, сударыня! Кстати, – вспомнил Ивелич. – Кстати, Карл некогда был страшно возмущён, когда командир назначил его, боевого офицера, прошедшего Туркестан и Плевну, батальонным финансистом. И неоднократно пытался отказаться от сей должности. Однако с тогдашним командиром, полковником Кильдишевым, было не поспорить! К тому же, Карл всегда был превосходным математиком и при этом безукоризненно честен. Он примирился со своим назначением только тогда, когда мы с ним отправились в публичную библиотеку и прочитали о римском Сигнифере…

Граф помолчал, задумчиво вертя в руках подарок Стронского – раковину: Ольга Владимировна так и не решилась пристроить колючую «чудодейственную» диковину на ложе больного.

– Я не смею, сударыня, расспрашивать вас о жизни там, на Сахалине. Наверняка это были трудные и страшные годы…

– Да, Карлу было очень и очень трудно. Он был изгоем и для прочих каторжников, и для вольных чиновников, рядом с которыми работал. Он все время жил в напряжении, ожидая удара – даже тогда, когда каторга закончилась и он стал вольным поселенцем. Но вы правы, мне трудно сейчас говорить об этом, Марк Александрович. Может, как-нибудь позже… Господи, что же этот ваш Климов так долго сидит у Карла?

– Потерпите, сударыня! Доктор Климов весьма своеобразный человек, он «на ножах» со многими медицинскими корифеями нашего отечества – но это прекрасный специалист, уверяю вас! Это признают даже те власть имущие, кто запретил ему практиковать в России.

– Ему нельзя практиковать? Но как же тогда он поможет Карлу?

– Запрет практики – не «каинова печать» во лбу, – туманно отозвался Ивелич. – Давайте подождем – что он скажет… А-а, вот и Илья! Легок на помине!

Климов тщательно вымыл руки и немедленно закурил, не забыв поплотнее прикрыть дверь в кабинет.

– Он в сознании, доктор? Можно к нему? – вскочила с места Ольга Владимировна.

Доктор несколько раз пыхнул ароматным дымом, прищурился на Дитятеву:

– Разумеется, можно, сударыня.

Проводив глазами поспешившую к мужу женщину, Ивелич затеребил Климова:

– Ну, Илья Сергеич! Не тяни! Как он? Что?

– Тяни не тяни, разница невелика, Марк. Не буду скрывать – положение Карла весьма скверное, – сердито заговорил Климов. – Попросту говоря, твой друг умирает. И, исходя из общепринятой медицинской практики, поделать тут ничего нельзя! Вот так-с!

– Но ты сказал – «практики»! – немедленно ухватился за слово Ивелич. – Но ведь есть еще и теория!

– Статистика тоже не в его пользу. Кровь пациента отравлена микробами, и медицина не знает сегодня способов борьбы с ними. Отсюда следует один логический вывод. Вернее, допуск: раз кровь нельзя вылечить, можно попробовать ее заменить здоровой. Получив такое мощное подкрепление, как кровь здорового человека, организм больного мобилизует все свои резервы и тогда он может – теоретически, Марк! – он может выкарабкаться. И имей в виду, друг мой – это даже не выход! Это не более чем шанс найти этот выход!

– Но это осуществимо, Илья?

– Вряд ли эскулапы, которые пользуют твоего друга, рискнут пойти на такой шаг, – покачал головой Климов. – Медицина, мой друг, весьма консервативна. Я даже соглашусь, что именно в консерватизме, в бесконечных сомнениях и есть ее сила и польза для человечества. Но я считаю, что всякое исключение из общих правил и законов лишь подтверждает и укрепляет суть этих правил и законов. Я бы рискнул – но как это сделать практически, не знаю…

– Илья, я не последний человек в столице! Я обращусь ко всем своим связям – и, уверен, смогу добиться для тебя разрешения взять на себя лечение Ландсберга!

– И не надейся, Марк! – покачал головой Климов. – Это тебе не нужного человечка в теплое место пристроить! Если доблестное медицинское сообщество Петербурга узнает о моем появлении, поднимется страшный шум! Дойдет до властей, и меня просто не допустят до пациента и вышлют из Петербурга в 24 часа. А в худшем случае я могу и вовсе попасть в тюрьму. Запрет медицинской практики – дело нешуточное!

– Но что же делать? Давай решать быстрее, пока тут нет жены Карла. Она и так еле держится, а твои мрачные откровения и вовсе сведут ее в могилу!

– Допустим, я могу взять на себя лечение больного инкогнито, – начал размышлять вслух Климов. – Назваться другим именем: здесь в лицо меня знают немногие, к тому же я шесть лет не был в Петербурге и приехал сюда неделю назад. Могу представить себя как, допустим, доктора Клюгера из Лозанны – и ничего, проглотят! Правда, иностранным врачам для практики в России тоже нужно выправлять какое-то разрешение – но тут ты справишься, я думаю! Тем более – такой экстренный случай. Но в одиночку я трансфузию крови в большой объеме – а малый тут не поможет, можно и не начинать! – произвести просто не смогу! Мне нужны помощники. А главное – нужны подходящие по характеристикам крови доноры!

– Возьми кровь у меня, Илья! И Ольга Владимировна, уверен, с радостью даст свою!

– И твою возьму, и ее – при условии совпадения вашей группы крови с группой крови реципиента, – хмыкнул Климов. – Но этого мало, Марк! Чтобы организм пораженного сепсисом человека начал активно бороться с заразой, ему нужно заменить не менее четверти всего объема крови! Это примерно галлон. У одного донора, без нанесения непоправимого ущерба его здоровью, можно взять лишь полпинты крови. Значит, нам понадобится не менее пяти-шести доноров – причем с той же группой крови, как и у твоего друга. Не лишним будет и подстраховаться: держать наготове двух-трех резервных доноров. Кровь, знаешь ли, имеет свойство довольно быстро сворачиваться, так что мало ли что… И про фактор времени не забывай, Марк! И саму процедуру трансфузии, то бишь переливания крови, надо проводить максимально быстро. А у твоего друга времени, полагаю, совсем мало осталось. Уверен, что если не принять решительных мер в течение пяти-шести часов – будет просто поздно!

Увлекшись обсуждением, мужчины и не заметили, что дверь кабинет бесшумно приоткрылась, и в проеме замерла бледная Ольга Владимировна. Последние фразы она слышала…

Ивелич и Климов быстро переглянулись. Затянувшееся молчание со вздохом прервал Климов:

– Ну, поскольку вы всё слышали, сударыня, у меня нет нужды снова повторять уже сказанное. Как он, кстати?

– Мы обменялись парой фраз, и он снова потерял сознание. Сильный жар… Так значит, всё потеряно?

– Не говорите глупостей, мадам! Вы сильная женщина, и к тому же не можете не видеть, что у вашего мужа не банальная инфлюэнца! – прикрикнул Климов. – Положение серьезное, но не финальное! Жар? Ну, это в его положении нормально… И вообще – пока довольно слов! К делу! Сударыня, извольте приготовить локтевой сгиб руки – я возьму у вас образец крови! Марк, ты тоже снимай сюртук! – говоря все это, Климов начал доставать из портфеля инструменты, пробирки, колбочки, стерильные салфетки в крафт-бумаге. – И позовите сюда эту вашу сиделку, я тоже предложу ей поучаствовать в спасении человека!

Взяв кровь у всех троих, Климов направился к выходу.

– Сударыня, вы, конечно, остаётесь здесь! По прибытии кареты «скорой помощи» поезжайте с мужем. Марк, вот адрес – завези эти пробирки в лабораторию, адрес я сейчас напишу. Потребуй самого спешного исполнения. Результат исследования пусть доставят вот по этому адресу, я еду туда. Ты – следом! Твоя главная задача – выбить в больнице Свято-Евгеньевской общины для нашего пациента отдельную палату со смежной комнатой для доноров. Нет таковой – потребуй отдельную операционную! Заплати, черт возьми! Предупреди тамошних эскулапов, что должен прибыть профессор Клюгер из Лозанны, по счастливой случайности оказавшийся в Петербурге. Как понимаешь – Клюгер – это нынче я! Вот, кстати, его карточка – сохранил, на всякий случай. Упомяни, что профессор прекрасно говорит по-русски – на случай, если я забудусь и перейду с немецкого на отечественный «фольклор». А я, тем временем, попробую отыскать своего бывшего ассистента – он начал заниматься вопросами крови еще до моего последнего отъезда из Петербурга. Надеюсь, он не оставлял своих исследований и имеет под рукой доноров нужной нам группы крови. Всё, по коням, как говорится, господа!

В дверях Ивелич обернулся, дружески подмигнул Ольге Владимировне:

– Легионеры выходят на тропу войны, сударыня! Очнется Карл – так ему и скажите! Мы выходим – и нас уже не остановить!

Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

* * *

Климов пришел в гостевую комнату присутствия Свято-Евгеньевской общины среди ночи – усталый, но, как показалось Ольге Владимировне, довольный проведенной операцией. Несмотря на все ее просьбы, из Хирургического павильона ее выставили, и определили во флигелёк для приезжих.

– Сударыня, герр Ландсберг остался пока в операционной. Вам там делать совершенно нечего, – он пыхнул очередной папироской и устало повалился в неудобное кресло. – Да и на супруга вашего нынче, простите уж этакую вольность, вам глядеть не стоит! Ваш муж без сознания, и пробудет без оного пять-шесть часов – с гарантией.

Несколькими часами раньше граф Ивелич проявил чудеса распорядительности и расторопности: организовал для Ландсберга отдельную палату со смежным помещением, добился свободы действий для «профессора Клюгера из Лозанны». Персонал Хирургического отделения сгорал от желания поприсутствовать на обширной трансфузии крови, проводимой заезжим светилом, однако к операции были допущены, по настоянию Климова, лишь две здешние сестры милосердия, имеющие опыт выхаживания раненых во время русско-японской войны. Помогал «Клюгеру» и переводил с немецкого привезенный им некий петербургский доктор, невнятно назвавший свою фамилию.

Этот же помощник с невнятной фамилией поздно вечером привез в общину шестерых доноров – четырех мужчин и двух женщин, явных чухонок-молочниц. Седьмым донором был назначен Ивелич – у него, как объяснили Дитятевой, также оказалась нужная, вторая группа крови. Ольгу Владимировну по этому показателю забраковали.

Климов, во избежание своего опознания, до последнего отсиживался в комнате Ольги Владимировны. Главному врачу, заведывающему Хирургическим павильоном и двум членам попечительского совета общины, желающим засвидетельствовать свое почтение «профессору Клюгеру», было деликатно, но твердо в сем отказано: профессор-де отдыхает и сосредоточен на предстоящей операции.

Впрочем, он был неразговорчив и с Ольгой Владимировной. На ее расспросы о прогнозах он лишь рассказал о сложности предстоящей трансфузии: кровь имеет свойство быстро сворачиваться, а скорость ее потока при прямом переливании от донора к реципиенту зависит от многих факторов, независимых от мастерства проводящего трансфузию медика.

– Имеет большое значение, какую пищу принимал донор накануне дачи крови. И даже его психологическое состояние, сударыня. Я читал, к примеру, о случаях, когда у вполне полнокровных доноров испуг предстоящей манипуляции «запирал» поток крови… И вообще, сударыня, я бы попросил вас помолчать и не надоедать мне вопросами, на которые я пока просто не могу дать ответ, – не слишком вежливо закончил беседу Климов.

Через час после начала трансфузии в гостевой домик явился Ивелич. Обе руки его были на поддерживающих марлевых повязках. Граф был бледен, но бодрился.

– Отпустили душу на покаяние, – доложил он, ставя на стол бутылку кагора. – Ваш покорный слуга настоял, чтобы кровь у меня взяли у первого. Вот, велено пить эту приторную гадость с целью скорейшего восстановления сил. Не желаете ли составить компанию, Ольга Владимировна? Вам тоже не помешает, право!

Ретроспектива-6

Первые дни в Фусими были заполнены всевозможными организационными хлопотами и бытовым устройством. Офицеры подыскивали себе денщиков, рыскали по солдатским баракам в поисках сапожников и портных, ходили «на разведку» в лавочки – узнавали, что и почём здесь можно купить.

Пребывание в плену оказалось для сахалинцев вовсе не таким мрачным, как многие предполагали. Остряки тут же окрестили лагерь «доброй японской гауптвахтой», признавая при этом, что дисциплинарное наказание для проштрафившихся офицеров дома, в России, было куда более строгим.

Постепенно быт пленных сахалинцев более или менее устроился, и в лагере наступил, как и следовало ожидать, сезон «мертвящей скуки». Одной из главных бед было отсутствие чтива: ни книг, ни газет и журналов на русском языке японцы пленным не предоставляли. Сильно угнетала и полная неизвестность о том, что делается в России, в Манчжурии, дома и вообще на свете Божьем. В подобные вопросы военнопленных тоже не посвящали.

Заняться было решительно нечем. Знатоков и почитателей лаун-тенниса среди сахалинцев не оказалось, а ракетки неумением игроков были приведены в негодность едва ли не в первый день. У двух бильярдных столов, установленных в столовой, сражения кипели с утра до поздней ночи – но и зеленое сукно начинало прискучивать. На фоне безделья и отсутствия каких-либо других занятий для души лагерем военнопленных овладела карточная эпидемия – начали играть даже те, кто прежде в пристрастии к азартным играм замечен не был. Играли в «двадцать одно», «польский банчок» – первое время, в ожидании получения жалованья – в долг и «под запись». Широкое распространение получила игра в лото. Лотошники играли на сигареты: карта – сигарета.

На азартные игры лагерная охрана закрывала глаза – как и на появление в Фусими своих доморощенных ростовщиков и импровизированных блошиных базарчиков. Там заправляли фельдфебели – старожилы лагеря, охотно покупающие пожитки проигравших.

Местный садик с миниатюрным прудом был настолько мал, что говорить о прогулках в нем было просто смешно.

Двери лагеря Фусими были широко открыты для посетителей. Здесь принимали делегации Общества дружбы, Общества духовного утешения, основанного епископом Николаем Японским[8]. Едва ли не ежедневно в Фусими прибывали прочие организации, раздававшие военнопленным какие-то картинки, поделки, коробочки с печеньем. Делегации часто приезжали без переводчиков, и однообразные программы их визитов с длинными непонятными речами вскоре надоели так, что офицеры, заметив появление очередных гостей, поспешно прятались в хозяйственных постройках и в казармах нижних чинов.

Первый блиц-визит в Фусими вскоре нанес и французский консул[9] – довольно молодой и жизнерадостный чиновник с львиной гривой рыжеватых волос. Ему жаловались преимущественно на мизерность порций. Консул знал, что русские любят «тяжелую и жирную» пищу, и при этом много едят, не особо переживая из-за однообразия питания. Знал, что они любят мясо, а тут пристрастились к соевому соусу, но критикуют саке и похлебку из мелкой рыбы с костями. Дипломат «успокоил» недовольных питанием русских офицеров, заявив, что вскоре они будут получать жалованье и смогут позволить себе нанять личного повара. Из лагеря он уехал с нескрываемым облегчением.

Как и обещал Кавалерист, вскоре практически все желающие получили право выхода за территорию лагеря. Первое время вылазки сахалинцев были единичными и весьма робкими.

Однако местное население не проявляло к чужакам никакой агрессии. Японцы вовсю улыбались, раскланивались, пытались вступить в разговор. Лавочники были весьма приветливы, встречали «ходоков» из лагеря «как родных» и одаривали их мелкими подношениями вроде печенья, шкатулок, резных рамок. Офицеров приглашали в местную школу, где поили чаем и устраивали в честь гостей спортивные соревнования, и тоже одаривали детскими рисунками, поделками. Стали сахалинцы получать и приглашения в частные дома.

Возвращаясь в лагерь из «вылазок на территорию противника», офицеры оживленно обсуждали с товарищами доброжелательность местного населения и недоумевали по поводу демонстрируемого им повсеместного радушия.

Это было удивительно, тем более, что образованное офицерство знало о зверствах японских солдат по отношению к противнику во время недавней японо-китайской войны. Будучи оторваны от большой политики, военнопленные в большинстве своем просто не догадывались, что во время войны с Россией Япония получила возможность продемонстрировать миру не только свою военную мощь, но и принципы гуманизма. Страна спешила занять место в ряду цивилизованных государств – и это легко объяснялось существовавшей тогда технологической зависимостью Японии от Запада. Гуманное, подчеркнуто приязненное отношение к русским военнопленным имело и практическую цель – не оттолкнуть от себя нынешних и будущих союзников и поставщиков вооружений. С этой же целью Япония еще в 1899 году подписала заключительную резолюцию Гаагской международной мирной конференции, которая устанавливала цивилизованные нормы отношения к военнопленным.

Не могли знать военнопленные и о том, что с началом войны с Россией законопослушному населению от имени японского правительства было специально разъяснено: русские пленные заслуживают не презрения и ненависти, а сострадания, поскольку они не преступники, а честно сражались за свою страну. Соответствующие указания печатались в газетах. Даже японским школьникам, еще год назад разучивавшим патриотические песни со словами «убей русского», была дана директива сменить враждебность к русским на доброе отношение к ним и оказывать им теплый прием.

Суетливую деятельность в лагере продолжил и штаб его высокопревосходительства генерал-лейтенанта Ляпунова. Штаб разместился в отдельном домике по соседству с резиденцией, выделенной военному губернатору Сахалина. Целыми днями из открытых по случаю жары окон штаба доносился стрекот невесть как добытых штабистами пишущих машинок, озабоченные порученцы с портфелями бегали по лагерю в поисках тех или иных офицеров для уточнения совершенно пустяковых, как казалось, деталей «недельной войны» на Сахалине.

«Разведочная вылазка» Качкина в городок разочаровала Ландсберга. Новоиспеченный денщик добросовестно обошел все казенные учреждения Фусими, где показывал клочок бумаги с написанным названием нужного банка, пока не наткнулся на полицейского, немного знающего русский язык. Тот сообщил, что «Ниппон Гейко» не имеет в городке своего отделения.

– Ну что ж! – вздохнул Карл. – Придется ждать первого жалования, или тратить на мундир последний «рубль».

Качкин свел его с портным, и тот принял заказ на постройку мундира военного сапера. Для него требовался материал темно-зеленого цвета – такого в артели портартуровцев не оказалось. Артельщик выразил готовность разыскать нужное сукно в городских лавках и согласился принять в качестве аванса последний мексиканский доллар Ландсберга.

Фельдфебель оказался весьма сведущ в японских финансах. Узнав, что предпоследний доллар был потрачен на покупку ящика сигар, он попенял Ландсбергу за расточительность:

– За этакие деньжищи ваше благородие могли не токмо сигары – все товары вместе с лодкой у того японского «коробейника» забрать!

За сукно и пошив он назначил «божецкую» цену, принял доллар и честно выдал Карлу пригоршню иен сдачи. Мундир обещали построить за неделю.

Выходить в город в полученных от японского интенданта трофейных «обносках» Ландсберг не пожелал и коротал время в возобновленных им физических упражнениях и отсыпании. Кроме того, надо было избавиться от «дамоклова меча» – написания рапорта о боевых действиях дружины.

Кое-как угнездившись за низеньким столиком-котацу, он принялся за рапорт.

Начальник Первой Александровской

Саперной дружины К.Х.Ландсберг

Начальнику местных войск о-ва Сахалин

п. Александровский

21 июля 1905 г.

Во исполнение лично полученного мной приказания Вашего Высокопревосходительства докладываю:

12 июля с.г., прибыв с вверенной мне Первой дружиной с ранее занимаемой позиции на Жонкьерской высоте после высадки японцев на Пиленгский перевал, я получил распоряжение нач. отряда Полковника Тарасенко – остаться на перевале в составе отдельного арьергардного отряда к-на Борзенко. В задачу нам было поставлено как можно дольшее удержание Пиленгского перевала и подступов к нему. Этим давалась возможность гл. силам отойти к с. Рыковское.[10]

Лансберг отложил ручку и задумался – на него вновь нахлынули воспоминания о нескольких днях ожесточенных боев дружины с наседающим противником. В ушах снова трещали пулеметные очереди и одиночные выстрелы. Рядом падали раненые и убитые дружинники, пули злыми осами жужжали у висков.

Поразительно, думал Ландсберг. Поразительно: сколько был под обстрелом – ни одна пуля меня не зацепила! Как, впрочем, и в деле под Хивой, где пришлось воевать под началом генерала Кауфмана. Как там офицеры-старослужащие говорили после стычек? «На выпущенным ордами Автобачи пулях не было нашего имени…» Так и на Пиленгском перевале: стреляли японцы, видать, второпях – не успели мое имя на пулях нацарапать!

Карл вздохнул и снова взялся за рапорт, припоминая детали спёкшихся в один большой кровавый ком событий месячной давности. О том, для чего генералу Ляпунову понадобился его подробный рапорт, он понятия не имел. Логика подсказывала, что позорная сдача в плен не должна пройти «судебному генералу» даром. Закончится война, и военные следователи Ставки главного командования подробно разберут все обстоятельства короткой войны на Сахалине. Под суд Ляпунов вряд ли попадет, а вот в отставку без почестей отправят наверняка.[11]

Хлопнула входная дверь, и порыв теплого воздуха зашевелил на столике листы бумаги. Кто-то грузно протопал по помосту, и в дверном проеме появилась оплывшая фигура Кондратьева. Прапорщик сделал несколько шагов по золотистому татами и рухнул на свою лежанку.

Опять сапоги не снял, негодяй, поморщился Ландсберг. Мы ведь спим на этих циновках, в носках по ним ходим – а он в грязной обуви лезет!

И Карл, и штабс-капитан Рогайский не единожды напоминали непрошенному квартиранту о правилах гигиены, но он только отмахивался: вы совсем, мол, господа, тут объяпонились!

– Всё пишете, Ландсберг? – развязно поинтересовался Кондратьев. – И охота вам в такое утро писаниной заниматься! А я в городок собрался, будь он неладен! Не составите компанию?

По комнате понесло перегаром. «И где только выпивку находит, – подивился Карл. – Впрочем, целыми днями по дружкам рыщет, по казармам – свинья грязь всегда найдет!»

– Старые грехи подчищаю, – буркнул Ландсберг. – В штабе бумагу требуют.

– Бросьте, Ландсберг! Плюньте на этих штабистов! Куда спешить? Пойдемте! Мне товарищ адресок подсказал, там лавочник дешево «сеттю»[12] отпускает. Завьем горе веревочкой, а, Ландсберг!

– Какое у вас горе нынче, Кондратьев? – поинтересовался Карл. – Судя по некоторому амбрэ, вы уже его завили?

– Завидуете? – хохотнул прапорщик. – Вставайте, пошли!

– Не хочу, да и не в чем пока выходить, – отказался Ландсберг. – Идите сами! Тем более что адресок знаете…

– Не хотите? И не надо! Тогда сделайте товарищеский заем, Ландсберг! У вас, говорят, серебряные доллары водятся – одолжите-ка парочку!

– Были мексиканские доллары, да сплыли, – развел руками Ландсберг. – За пошив мундира отдал последний, право слово.

– Балуете этих фельдфебелей приморских, – вздохнул Кондратьев. – Наглецы! Я бы их наказал: посулил плату, и фигу показал. Чтоб знали, как господ офицеров уважать!

– Не приучен по-вашему, – отрубил Ландсберг и продолжил писать.

Работа спорилась, и Карла даже не отвлекало бурчание прапорщика. Тот несколько раз пробовал соблазнить Ландсберга «вылазкой во вражеский тыл», но, потеряв надежду, наконец ушел.

В заключение, согласно приказания вашего высокопревосходительства, докладываю о тех нижних чинах и дружинниках вверенной мне 1-й дружины, которых я видел в делах, бывших героями и заслуживающих быть награжденными знаком отличия военного ордена. В подавляющем большинстве – посмертно!

Он перечислил с десяток имен, указав среди них и ефрейтора Качкина. Рапорт был закончен ссылкой на невозможность точного определения числа погибших из-за скоротечности боев и постоянных маневров при отступлении.

Ландсберг сложил бумаги и отправился в штаб.

* * *

По истечению трех недель днем в лагере было немноголюдно. Картежники и лотошники продолжили сражения под крышами домиков, а проигравшиеся до нитки бедолаги бродили по городку, предлагая лавочникам в обмен на водку портсигары, запонки, перстни, а также сохраненные сабли и даже боевые награды. Все это торговцам было без надобности, они улыбались и вежливо отказывались от обмена. На просьбы выдать спиртное в долг, под запись они в большинстве своем тоже отказывались.

Церковные службы в Фусими, как и было обещано, проходили по воскресеньям в лагерной столовой, однако посещались преимущественно нижними чинами: в это время большинство офицеров отправлялись в городок.

Эти «увольнительные» осмелевших военнопленных были на одну колодку: разбившись на компании, офицеры набирали местную скверную водку с немудрящей закуской и устраивали где-нибудь за околицей городка очередной пикник. Через пару часов, оставив «перебравших» товарищей отсыпаться на лоне природы, офицеры возвращались в Фусими, чтобы совершить новый шумный набег на магазинчики, увеселительные заведения и ресторанчики.

Традиционная японская вежливость, возведенная в Стране Восходящего Солнца в некий культ, сыграла с русскими военнопленными злую шутку. Видя бесчисленные поклоны, которыми торговцы встречали русских, те, не мучаясь сомнениями, вообразили, что являются «спасителями и благодетелями хиреющей без покупателей японской коммерции». И что каждый визит русских в японскую лавку или ресторанчик спасает «аборигенов» от неминуемого банкротства.

Будь сахалинцы повнимательнее, они наверняка обратили бы внимание, что не меньшее число поклонов японские лавочники отвешивают любому местному оборванцу, намеревающемуся сделать грошовую покупку. Увы: неверный посыл вдохновил многих военнопленных, не обремененных комплексами, набирать продукты – главным образом, конечно, спиртное – в долг. То же самое происходило и в ресторанчиках: наевшись и напившись, посетители признавались, что нынче не при деньгах, и расплатятся в следующий раз. А если рестораторы проявляли настойчивость и, бывает, обращались к помощи полиции, военнопленные искренне возмущались:

– Совсем обнаглел, ходя! Вы, торгаши, и существуете только с того, что мы к вам заходим! Местные-то, голозадые ничего и не покупают! А вы, значит, так к своим благодетелям?!

И лезли в драку.

Дошло до того, что многие лавочники перестали пускать к себе нижних чинов, которых посылали на «промысел» обезумевшие от безделья и неутоленной жажды лагерные выпивохи.

Качкин уже несколько раз рассказывал Ландсбергу о том, что многие денщики господ офицеров часто посылались в городок с приказом не возвращаться без рисовой водки.

– Наши ребятки чуть не плачут, – шептал Качкин. – Говорят их благородиям: кто ж, мол, без денег водку-то даст? А господа офицеры строжатся, велят солдатскую смекалку проявлять. А какая тут может быть смекалка, кроме как украсть бутылку?

И несчастным солдатам остается только промышлять кражами.

– А местные лавочники уже ученые! – продолжал Качкин. – Глаз с солдатиков не спущают. И чуть чего – полицию зовут. Те в лагерь бедолаг отводят, а наши япошки сразу в карцер тех сажают!

– А здесь и карцеры есть? – удивился Ландсберг.

– Как же без карцеров, ваш-бродь? – вздохнул Качкин. – У японцев свои карцеры – ящики такие, малого размера. Ни сесть, ни лечь, ни встать в полный рост в таком ящике никак не возможно – только на корточках, либо с поджатыми ногами пребывать. А есть еще «строгие» ящики…

Ландсберг снова поднял брови, и Качкин принялся просвещать:

– «Строгие» ящики – это которые с гвоздями. Снаружи их вколачивают так, что остряки внутрь смотрят. В таких и к стенке не прислонишься! Кто попал в такой переплет, жалуются, что после дня в ящике неделю все кости болят и спины от гвоздей на жаре гниют. Господ офицеров в ящики, конечно, не садят – только нижних чинов этак пользуют! А когда выпустят солдатиков – ихние благородия еще и рыло начистить вполне могут. Напрасно, мол, прождали денщика, да и выговор от японцев получили за его «нерасторопность»… Вот и ваш сусед, Кондратьев – даром что евонное благородие – своему денщику днями два зуба выбил, когда тот «сеттю» украл, да и попался.

* * *

Получив наконец мундир, Ландсберг стал по примеру прочих выбираться из лагеря на «променад» по городку. Однако очень скоро он почувствовал, что отношение к русскому мундиру в Фусими изменилось. Торговцы и лавочники стали не столь приветливыми, как раньше. А кое-кто, завидя приближающегося из лагеря посетителя, поспешно закрывал торговлю и скрывался в глубине помещения. Причина была очевидной: сахалинские военнопленные сильно подпортили о себе мнение.

Между тем получившие право выхода из лагеря, продолжали нахально бродить по городку, пьянствовать и требовать от лавочников выдачи товаров «под запись». С японцами военнопленные стали держаться запанибрата и говорить весьма снисходительно. И порой, к своему изумлению, наталкивались на неожиданный резкий отпор. Об одном таком случае Ландсбергу с возмущением рассказал прапорщик Кондратьев:

– Захожу я нынче, господа, в лавочку старика… Как его? Ну, у самой речки лавчонка… Впрочем, неважно – захожу и предлагаю старику купить булавку для галстука. Он головой трясет, не желает! А в лавке япошка какой-то, в мундире с погонами. Я к нему: купите, сударь, недорого! Вижу, что не понимает ни бельмеса – стал показывать, куда булавку прикалывать нужно. А он побледнел от злости, за саблю взялся и по-русски шипит: позорник, мол! Какой же я позорник, господа? Я русский офицер! И желаю, чтобы ко мне относились с должным уважением! Но тут, поскольку был без оружия, побыстрее оттуда отступил…

Ландсберг хмыкнул. Он доподлинно знал, что погоны прапорщика бывший тюремный надзиратель Кондратьев получил перед самым японским нашествием. Карл покачал головой:

– Рисковый вы человек, прапорщик! Полезли к самураю – показывать, куда булавку втыкать! Японцы терпеть не могут, когда к ним прикасаются – нешто не знали? И вообще: с уважением и весьма радушно к нам относится тут постой люд. Им велено не обижать военнопленных, они слушаются. А вы, судя по всему, столкнулся с японским офицером. Да еще и с самураем, поди. С японской элитой. А у самураев традиционно ни о каких пленных, тем более, об уважительном к ним отношении, и понятия нет! Самурай должен победить – или погибнуть в бою! На худой конец, покончить с собой, чтобы не попасть в лапы врагов. Чувствуете разницу, Кондратьев?

Тот засопел:

– Погодите, Ландсберг, вы же говорили, что япошек и газеты ихние призывают уважительно относиться к почетным пленным!

– А вы до войны всему верили, что в наших газетах писали? – начал заводиться Ландсберг. – Это, должен вам доложить, для японского воина просто дико – видеть во время войны на страницах газет слова «почетный пленный», «почетная сдача в плен». Какая здесь для самурая честь? Сдаться, когда в бою сломан меч, когда ранен и все силы исчерпаны – это он еще может понять. Но в нашем случае о каком почете говорить можно? Уверен: о «блестящей победе японского оружия» на Сахалине и об обстоятельствах пленения гарнизона здешние газеты раструбили! Самураи, конечно, приказы своего правительства исполняют – не трогают нашего брата. Обходят стороной, терпят нас! Но большего вы от них не ждите! Давайте смиримся и признаем, как на духу: сахалинское воинство Ляпунова без боя, считай, сдалось – неужели не помните? Где тут честь?

Краем глаза Ландсберг заметил, как Рогайский за спиной прапорщика делает ему предостерегающие знаки – но остановиться уже не мог:

– Да, сдались, Кондратьев! Хоть и вас взять – «кадрового офицера»… Это Рогайский на Сахалине был человеком новым, и не ведает, что вы из тюремных надзирателей! Вы хоть разок до пути в Онор выстрелить по врагу сподобились? То-то и оно! А в японские лавочки ходите, водку выпрашиваете. Да еще и обижаетесь, когда вас позорником почитают!

Кондратьев побагровел, вскочил с места. Кулаки его сжимались и разжимались. Задыхаясь от злости, он закричал:

– Кто дал вам право, господин коммерсант, давать оценки действиям кадровым офицерам? Вас, пожалуй, самого надо разъяснять – как это начальник дружины умудрился за пару-тройку дней боев положить всех своих висельников? Да-да, всё знаем: в дружине вашей одни каторжники были! Каков поп, как говорится… А у самого, изволите ли видеть, ни царапины! И ваше чудесное спасение давно пора разъяснить, Ландсберг! За какие такие заслуги японский микадо вам охранную грамоту выдал? Не отрицайте – все про это говорят! Не кровью ли русских солдат та «охранка» писана?

Теперь уже вскочил Ландсберг, однако штабс-капитан Рогайский вовремя встал между готовыми сцепиться мужчинами:

– Прекратите ссориться, господа! Война для нас уже кончилась! Все мы выполняли приказы командования! Кто отходил для перегруппировки войска, кому достался жребий оберегать основные силы от наскоков японского десанта… А вы, Кондратьев, стыдитесь! Ландсберг со свей дружиной нас всех спас, можно сказать! Принял орудийный и ружейный огонь на себя, чудом жив остался.

Ландберг взял себя в руки первым. Пожав плечами, он вернулся к своей лежанке и вытянулся на ней, заложив руки под голову. Кондратьев, чувствуя себя оскорбленным, начал демонстративно собирать немногочисленные пожитки, приговаривая:

– Довольно странно с вашей стороны, господин штабс-капитан, принимать сторону субъекта, который еще вчера носил на спине бубнового туза! И который даже здесь, в лагере, оправдывает наглые выходки самураев, оскорбляющих русских офицеров вопреки приказам японской администрации. Ну, а засим… В виду полной невозможности дальнейшего совместного проживания – вынужден уйти. Да-с!

– Не задерживаем! – крикнул вслед Ландсберг.

– Напрасно ты, Карл, этак с этим негодяем завелся! – укорил Рогайский, когда Кондратьев ушел. – Он ведь теперь по всему лагерю разнесёт, как ты про вражескую честь тут рассказывал! И о нашем пленении непатриотично толковал…

– Пусть его! – отмахнулся Ландсберг. – Мне, знаешь ли, к особому отношению начальства не привыкать!

– Кстати о начальстве, Карл! – вспомнил штабс-капитан. – Ты рапорт составил, о котором тебе Марченко говорил?

– Отнес я рапорт. Хотя к чему была сия спешка – не понимаю! Мы здесь заперты без малейшей информации о положении дел на фронтах. А что в России происходит? В мире? Разговоры о мирных переговорах России с Японией еще до нашего пленения велись – а чем дело закончилось? Ничего не знаем!

– Надо будет французского консула, когда он у нас снова появится, насчет мирных переговоров попытать, – заявил Рогайский. – Уж он-то точно о положении дел знать должен!

Часть вторая

Глава седьмая. Айсберги прошлого

Выпив полбутылки сладкого вина, граф извинился и скрылся за заранее приготовленной ширмой: после обильного кровопускания его голова так и не перестала кружиться. Устроившись на кушетке, он неожиданно спросил у Дитятевой:

– Скажите, Ольга Владимировна, а почему Карл решил вернуться в Петербург под своим настоящим именем? Он не мог не отдавать отчета в опасности: его дело было слишком громким! О его процессе писали не только петербургские, но и европейские газеты! Конечно, прошло много лет, но людская память долгая, сударыня! Простите, но где была ваша дамская предусмотрительность? Надобно было пресечь его браваду! А после опознания газетчиком сразу же уехать из России…

– Я много раз говорила об этом с Карлом. Но он страшно упрям, и утверждал, что выстрадал право более не прятаться от людей, Марк Александрович. К тому же, кажется, страдание стало его жизненной философией. Знаете, ведь у него, насколько я поняла, была возможность побега с парохода, перевозившего осужденных на Сахалин. И еще раньше какие-то люди предлагали ему побег из тюрьмы – однако он отказался.

– Вот как? – подивился Ивелич. – Это были его друзья? Странно: когда же он успел обзавестись такими?

– Эти люди не были его друзьями. Там было что-то другое, и я не знаю точно – что именно. Он не любил говорить о предложениях бежать и тех, кто предлагал… Видимо, ему выдвинули какие-то неприемлемые условия. Я знаю лишь главную мотивацию отказа Карла от побега: совершив страшный грех, он не желал избегнуть заслуженной кары. Ему надобно было пострадать! И на Сахалине…

– Максималист! Не столь ужасным был тот его грех! – буркнул из-за ширмы Ивелич. – Разве что старушка… Впрочем, извините! Продолжайте, сударыня!

– Да, и Сахалин… В последние годы, еще до войны с Японией, он мог легко раздобыть документы на другое имя и исчезнуть с острова. Знаете, Марк Александрович, среди обитателей нашего страшного острова было немало мастеров на все руки. Для которых не то что любой документ – денежные ассигнации изготовить «на коленке» было пустяковым делом. И я, грешница, не раз предлагала ему воспользоваться их умением. Из-за сына, как вы можете догадаться. Я страшно переживала, что Георгий растет в каторжной обстановке… И Карл переживал – но не желал прятаться…

– Узнаю принципиального легионера! – сердито заворчал с кушетки Ивелич. – Тоже мне, Сигнифер! А нешто так лучше, как получилось – чтобы пальцами на улице показывали? Впрочем, что сделано, то сделано… Вы мне лучше скажите, драгоценная моя Ольга Владимировна, что дальше делать с Карлом станете, ежели всё тут у него обойдется? Так и будете прятаться? В его имение уедете?

– Даже не знаю, что и сказать. Боюсь загадывать и строить планы. Теперь он между жизнью и смертью… Ежели все обойдется, ежели услышит Бог мои молитвы – мне кажется, что Карл согласится уехать из России. Если прежде нам и уезжать-то было некуда, то нынче Ганс в Германию зовет…

– Родственники – это всегда хорошо! – Ивелич за ширмой громко зевнул, кушетка под ним отчаянно заскрипела и затрещала. – Ну, Бог даст – обойдется… Я в Климова верю! И вы верьте, Ольга Владимировна!

– Марк Александрович, – немного погодя позвала Дитятева. – Скажите, вот вы заметили недавно – не такой уж, мол, и страшный грех у Карла… Вы что же, не считаете двойное убийство великим грехом?

– Убийство убийству рознь, дорогая Ольга Владимировна, – снова зевнул Ивелич. – Не почитают же солдат на войне убийцами, когда они противников жизни лишают.

– Но это же совсем другое дело, – невольно возразила Дитятева, уже жалея, что задала такой вопрос. – То война!

– Знаете, сударыня, и в мирной жизни такие, бывает, субъекты встречаются, которым не место среди нормальных людей. Вот вы на каторге долго жили – неужто не попадались там такие? Если по совести-то?

– Конечно, попадались! Но это совсем другое, Марк Александрович! Каторга! Разве можно сравнивать тех людей и тутошних, в свободном обществе?

– «В свободном обществе!» – фыркнул Ивелич. – Вы что ж, не знаете, каким чудовищем покойный Власов был? Неужели Карл не рассказывал вам?

– Он избегал этой темы, а я не смела настаивать. Тема была, сами понимаете… Кое-что рассказывал, конечно. Власов первым квартирным хозяином был, у которого Карл по приезду в Петербург комнату снимал. Ласков был к Карлу, пока тот военному делу учился в Петербурге. И письма ему на войну писал. Когда Карл вернулся – снова приютил. Деньги ссужал – без процентов, по-родственному. А после расправы с Власовым… Знаете, что больше всего Карла потрясло? То, что в бумагах старика обнаружилось завещание в его пользу. Вместе с погашенными долговыми векселями, приготовленными как подарок к свадьбе Карла…

– И это всё, что вы знаете? – недоверчиво поинтересовался Ивелич. – А больше Карл про этого «доброго» старичка ничего не рассказывал?

– А что он должен был ещё рассказывать? – удивилась, в свою очередь, Ольга Владимировна. – Поминал про его шутки какие-то неуместные и не всегда этичные, – так Власов же был старым человеком, со своими причудами и суждениями…

Кушетка за ширмой снова заскрипела.

– Да-да, со своими причудами… Не подадите ли обескровленному пациенту сигару, Ольга Владимировна? – попросил Ивелич. – Сам хотел встать, да чуть не свалился, голова так и кружится…

– Конечно! – Дитятева принесла графу сигару, помогла зажечь её.

Выпустив несколько колечек дыма, Ивелич недоверчиво поинтересовался:

– Значит, Карл в своих рассказах ограничился газетною, так сказать, версией освещения трагедии в Гродненском переулке? Эх, Карл, Карл! Даже с супругой секретничал, вот ведь упрямое создание!

– Да о чём вы, Марк Александрович? Что Карл от меня скрывал? Что вы можете знать об этом? Вас же и в Петербурге в ту пору не было!

– В пору ареста Карла – не было, ваша правда, – Ивелич попыхтел сигарой, выпустил несколько клубов дыма. – А вот старого «проказника» я прежде знал очень хорошо. И, доложу я вам, много он крови Карлу попортил! И, не случись того, что случилось – неизвестно как бы дело в конечно итоге обернулось, Ольга Владимировна!

– Да не томите, Марк Александрович! Что вы знаете? Говорите!

Из-за ширмы некоторое время слышалось лишь пыхтение. Наконец, Ивелич заговорил:

– Слыхали когда-нибудь, сударыня, про феномен айсберга?

– Айсберги? – недоуменно переспросила она. – Плавающие ледяные горы? Читала про них, разумеется, но при чём тут…

– Сейчас поясню. Первое удивительное свойство этих странствующих по морям ледяных гор – в их внутреннем состоянии. Ну не поразительно ли, право – вокруг горько-солёная стихия, а сам айсберг представляет собой кристально-чистую, прямо-таки родниковую воду? Второе свойство – обманное: над волнами возвышается лишь малая часть гигантской ледяной горы. Одна седьмая, ежели не ошибаюсь. И плывет по морю навстречу айсбергу корабль. Видит рулевой льдинку по курсу и не сворачивает. Думает: сей момент я эту льдину покрошу! А малая льдинка оказалась верхушкой айсберга! Поверил мореплаватель своим глазам, пренебрег, опасностью – и пиши пропало!..

– Марк Александрович, вы, наверное, утомлены после кровопускания, – осторожно прервала его Дитятева. – Может быть, поспите пока?

– Полагаете, что старый легионер сошёл с ума, дражайшая Ольга Владимировна? – хмыкнул Ивелич. – Просто я смело могу уподобить людское представление о трагедии многолетней давности феномену айсберга. На поверхности, для обозрения падкой для зрелищ публики, представлена банальнейшая и всем понятная картина. Молодой, бесшабашный гуляка-гвардеец, не обремененный никакими моральными принципами, делает долги, а после, чтобы не платить по векселям, берёт да и режет горло старику и его прислуге. Ну разве не дважды подлец для общества, сударыня? Пускал пыль в глаза, сорил чужими деньгами в расчёте на богатое приданное. А главное – убил благодетеля своего! А тут ещё и духовная этого самого благодетеля всплывает в пользу «подлеца»-гвардейца! И векселя, ростовщиком погашенные и приготовленные пригретому на груди «змеенышу» как свадебный подарок. Да он для общества четырежды подлец, сударыня!

– Не понимаю, для чего вы мне всё это говорите? Ваш друг сейчас, может быть, умирает, а вы смакуете подробности его греха, который камнем на нём всю жизнь висит!

– Вот-вот, сударыня! Я ж недаром вам про феномен айсберга вам толкую! На поверхности вроде малая льдина плавает – а ежели нырнуть, сударыня – целая ледяная гора перед очами! Так и с Власовым – живет-поживает на глазах общества безобидный старичок. Не просто живет, а благие дела творит, людям помогает. А ежели поглубже копнуть – то настоящим-то подлецом Власов выходит! Только Карл да я знаем, как он много лет своими издевательствами травил душу Карла. Прикармливал его, как выхаживает приблудного щенка подобравший его в подворотне прохожий. Вот только цель у прохожих разною может быть, сударыня! Кто от доброты своей щенка подберет, а кто для того, чтобы вырастить из него свирепое и безжалостное своё подобие! Такое же, как и «невинно убиенный» Власов.

– Марк Александрович, прошу вас: не грешите! О покойных либо хорошо говорят, либо ничего. Бога вы не боитесь…

– При чём тут Бог? Речь о людских деяниях, Ольга Владимировна! Да, приветил Власов робкого юношу-провинциала Ландсберга. Отчего? Может, и бескорыстный был в ту пору порыв, без умысла – не знаю! Но дальше-то он стал лепить из него своё подобие! Обидно шутил – показывая юноше, что только так с людьми и можно жить: приблизить, обогреть, а потом наотмашь да по щекам! Деньгами юношу беспроцентно ссужал – было, не спорю! Но по мелочи! Три, пять рублей – пока Карл в школе вольноопределяющихся учился… Заметьте, сударыня, что серьёзные деньги, тысячи, ссужать он начал только тогда, когда Карл получил в своё ведение финансы Сапёрного батальона! А эти средства нешутейные, сударыня! Весьма и весьма! Власов прямо-таки навязывал ему свои деньги – прекрасно осознавая, что никакой строжайший режим экономии не позволит младшему офицеру и за десять лет честно вернуть этакий долг. Зачем это Власову было нужно, сударыня? Отвечаю: так и рыбак ждёт, пока клюнувшая на наживку рыба поглубже приманку заглотит. Вот тогда и конец рыбке! И Власов пробовал потянуть за лесу! «Рыбка» хвостом забила, затрепыхалась – а он ей и «спасительный» выход показывает. Вот, мол, что тебе надо делать! Украсть! Все, мол, так делают!

– Вы говорите о страшных вещах, граф… Неужели всё так и было?

– Страшные? Я просто раскрываю вам глаза! Делаю то, что давно должен был сделать Карл! Говорил ли он вам, что этот самый «благодетель» Власов дважды предлагал ему провернуть денежные аферы с военными подрядами для батальона? Нет? Удивительный он человек, право! Тогда слушайте! В первый раз, предложив Карлу совершить денежную аферу, Власов малое время погодя от него отступился. Увидел, что не по нутру потомку крестоносцев Ландсбергу его гнусное предложение пришлось – и превратил разговор в шутку. Понял, что рано на жирный кус рот раскрыл. Во второй раз совсем пустяковой выглядела предложенная стариком плутня с подрядом на казённые дрова для офицерских квартир. Тут уже Власов удочку крепко держал, и пощады Карлу не давал: не желаешь, мол, руки марать – возвращай долг! Карл, признаться, тогда в отчаянии был. Не знал, что и делать – но я его выручил – благо наследство как раз получил. Власов присланных ему Карлом денег не взял. Понимал, прохвост, что если примет долг, то Карл к нему больше и близко не подойдёт. И одалживаться больше не станет…

– Марк Александрович, вы говорите так уверенно, будто Власов советовался с вами относительно своих замыслов в отношении Карла! Полагаю, что всё это ваши домыслы и умопостроения. Версии, как говорят судейские! Даже если всё и было так, как вы говорите – никто и ничего никому доказать не сможет! Даже если старик восстанет из гроба и признается в своих грязных предложениях – за умыслы не судят! И потом: а как в вашу «версию» вписывается история с завещанием в пользу Карла? Погашенные векселя?

– Что касается завещания Власова и погашенных векселей… Тут я могу раскрыть вам тайну, даже Карлу доселе неведомую. Слушайте…

* * *

…Вернувшись из далёкой и длинной командировки в Петербург в июле 1879 года и узнав про арест и судебный процесс Ландсберга, Ивелич попытался разыскать Карла в тюрьмах Северной столицы. И не нашёл – его друга к тому времени уже этапом увезли из Петербурга. А еще спустя какое-то время Ивелич вспомнил, что оставил на квартире у Ландсберга письма от некоей дамы – эти письма требовалось вернуть! Ивелич сыскал в батальоне бывшего денщика Ландсберга, солдата Гусева. И без особой надежды спросил, не осталось ли от прежнего барина каких-либо бумаг или документов? Бережливый Гусев тут же принёс свой сундучок с нехитрым солдатским имуществом, из которого извлёк искомую пачку писем, адресованных Ивеличу, несколько фотографических портретов Ландсберга, его запонки, визитки, старые приглашения на балы и прочий хлам. На дне сундучка лежала непрезентабельная тетрадка с обгоревшими краями.

– А это что такое? – поинтересовался у солдата Ивелич.

– Тоже от барина моего, ваш-бродь, осталось. Он тетрадку в камин бросил, а она возьми да и не сгори: жару, должно, мало в камине было. Я потом и вытащил ее, сберёг.

– Зачем? Барские бумаги читать приспособился, прохвост?

– Никак нет, ваш-бродь! Читать не читал – потому как грамоте не обучен. А тетрадку жалко стало – думал, в мокрые сапоги бумагу набивать стану, для просушки. Только, ваш-бродь, бумага для сапог негодной оказалась – листы толстые да лощеные, мокротень плохо впитывали. Так и лежит тетрадка-то…

Ивелич брезгливо взял тетрадку в руки, раскрыл. Явный дневник, а почерк не Ландсберга… Тогда чей? Начал листать тетрадь – и всё понял: владелец дневника изобразил на внутренней стороне обложки «автограф»: отставной надворный советник Егор Алексеев Власов. Власов?! Бывший квартирный хозяин Карла?

Ивелич понял, что в его руки попало нечто важное. Он выдал Гусеву за его бережливость двугривенный и забрал дневник вместе с письмами и фотокарточками Ландсберга…

– Прочитал я тот дневник, Ольга Владимировна, и всё понял. Вел его Власов много лет. Записывал все. И про первую встречу с Карлом, и про дальнейшее житье-бытье. И про свои ростовщические дела, прохвост, писал – всё жалел, что не было у него в жизни возможностей и смелости «тяпнуть денег по-крупному». И про свои планы относительно Карла старый негодяй писал – всё в точности, как я вам уже докладывал, Ольга Владимировна. И про завещание в конце упоминал – заготовил его Власов не случайно, а ввиду запланированной им финансовой плутни. Писано было завещание на случай, если Ландсберга согласится на аферу и будет пойман. Старик не сомневался: в этом случае Карл непременно выдаст своего подстрекателя и шантажиста. Поняли расчет старого негодяя, сударыня? Ежели следствие дошло бы до Власова, тот бы свою духовную и погашенные векселя предъявил. Какой такой шантаж, господа сыскные? Окститесь! Как бы я гвардейца принуждал, если в его пользу все свои денежки оставил? Поклёп, господа!

– Какой ужас, граф! И сия правда столько лет была под спудом!

– Да, сударыня! Впрочем, не могу отрицать: старик за много лет вполне мог по-своему привязаться к Карлу и наследство намеревался оставить ему в любом случае. Кто знает?

– И вы полагаете, что Карл этот дневник не читал?

– Солдатика Гусева я как следует расспросил, сударыня. Карл накануне отъезда явился на квартиру рано утром. Принёс какие-то бумаги. Их он с собой снова забрал, а на тетрадку мельком поглядел, да и бросил в камин. И тут же ушёл на вокзал, к поезду. Обыск на квартире Карла полиция устроила уже после того, как Гусев прибрал тетрадку для своих «сапожных надобностей». Я убежден: не было у Карла времени читать дневник, сударыня!

Дитятева вскочила с места, и, ломая пальцы, закричала:

– Но почему? Почему Карл никогда не говорил мне об истинном лице этого мерзкого Власова?! И сам мучился столько лет, и меня мучил…

Крик прервался рыданиями.

– Про последнее у него спрашивать надобно, Ольга Владимировна. Сам диву даюсь. И никакой щепетильностью Карла объяснить не могу: в его же пользу все это!

Зевал Ивелич все чаще и чаще и вскоре замолчал. Ольга Владимировна, подождав, окликнула графа. И, не получив ответа, заглянула за ширму: тот, обессилев, уснул.

Дитятева подобрала выпавший из пальцев Ивелича окурок сигары, бросила его в печь. Она осторожно прикрыла заснувшего графа пледом, а сама принялась нетерпеливо мерить шагами гостевую комнату, ожидая вестей про мужа и размышляя о последнем, оставшемся неизвестном: почему супруг никогда не говорил ей об истинном облике убитого им человека?

Однако в конце концов усталость и напряжение дали о себе знать, и Ольга Владимировна прилегла на свободную кушетку, прикрыла глаза и незаметно задремала. Провалившись в сон, она не услыхала, как Климов на цыпочках подошел к Ивеличу, потряс его за плечо и жестом позвал его в коридор. Но и в пустом коридоре поговорить друзьям не удалось: несмотря на глубокую ночь, там то и дело появлялись тамошние доктора и младший медицинский персонал. Люди с любопытством приглядывался к «профессору Клюгеру», а кое-кто пробовал заговорить с ним. Пришлось друзьям выходить на улицу.

* * *

– Илья, надень башлык! Я специально захватил его для тебя! Ты одет слишком по-европейски, легко – хочешь схватить в Петербурге менингит? Странно, что я должен уговаривать поберечь свое здоровье доктора медицины, черт возьми!

– На кого я буду похож в своем парижском пальто, шляпе и с твоим дурацким башлыком?

– Тут на набережной нет ни одного фонаря. Да и время для прогулок петербуржцев не очень подходящее – четыре пополуночи. Надень, говорю! Будем возвращаться в Хирургический павильон – снимешь перед входом, щеголь ты этакий.

Бормоча что-то себе под нос, Климов взял из рук Ивелича толстый башлык и неумело прикрыл им голову и шею. Граф удовлетворенно кивнул:

– Другое дело. Теперь говори, раз потребовал для секретного разговора из больницы выйти!

Климов, раздраженно поправляя башлык, начал говорить. Слушая его, Ивелич пытался заглянуть в лицо старого друга, однако на набережной Невы было темно, и, разглядеть выражение на лице доктора не удавалось. Когда Климов изложил свой план и, проклиная петербургские ветры, попытался раскурить очередную папиросу, граф сокрушенно покачал головой:

– Знаешь, Илья, большую часть жизни я полагал себя авантюристом. Иногда вспомнишь какое-нибудь безумство юности, и диву даешься: как этакое могло в голову прийти? Но твое предложение – если ты, конечно, мой рассудок на прочность не проверяешь… Илья, это как-то чересчур! Ты, часом, не нанюхался в операционной эфира? Не хлебнул чего-нибудь там?

– Я в здравом уме, – покачал головой Климов. – Я ничего не нюхал и ничего не хлебал, Марк! Поверь, у нас просто нет другого выхода! Меня вот-вот разоблачат, выставят из Свято-Евгеньевской больницы вон – а то и полицию призовут! И уж, конечно, вторую трансфузию Ландсбергу проводить мне никто не позволит!

– А без второго переливания крови, стало быть, никак не обойтись? – мрачно поинтересовался Ивелич.

– Не городи чушь! – рассердился Климов. – Неужели я похож на сумасшедшего, проводящего на умирающем рискованные операции просто так, из академического интереса? Первое переливание крови было проведено удачно. Отторжения, слава Богу, не случилось. Надо дождаться кризиса и продолжать атаку на сепсис, как только наступит подходящий для такой атаки момент. А я не могу ждать! Не могу бродить по больнице и мозолить глаза здешним медикам, которые и втихомолку, и громко удивляются поведению «профессора Клюгера из Лозанны». Ко мне настороженно присматриваются, а вот моего ассистента уже опознали. Опознали и начали задавать ему неудобные вопросы. А когда разоблачат меня, то скандал неминуем. Меня изгонят, а твой Ландсберг погибнет. Ты этого хочешь, Марк?

– Но почему его нельзя перевезти отсюда куда-нибудь легально? Зачем объявлять, что он умер, подменять тело, рисковать? А про его супругу ты подумал? Каково ей будет узнать про смерть мужа, похоронить его, а потом ждать, пока он восстанет из гроба и мило заявит: здравствуй, родная, я живой!

– Марк, ты что, не слушал меня? Во-первых, нынче у Ландсберга шансов выжить и так не более чем один из десяти. Даже еще меньше. У него вот-вот начнется кризис, и местные эскулапы ни за что не позволят транспортировать пациента из вверенного им лечебного заведения в таком состоянии. А если мое инкогнито будет раскрыто, то и проводить вторую трансфузию не дадут. Все будут стоять вокруг умирающего со скорбным видом, ничего не делая, – и тогда он умрет наверняка. Даже если ты и добьешься разрешения на перевозку больного, то непременно дадут сопровождающих, или просто проследят, куда мы его повезли. И будет новый скандал. А так мы без помех вывезем «усопшего», и спокойно будем заниматься его спасением.

– Господи… Голова кругом идет! Как же ты подменишь Карла?

– Очень просто. Сейчас, под утро, в Хирургическом павильоне минимум персонала. Ландсберга мы переносим в смежную палату для доноров, а дежурному доктору объявляем о его кончине. Надеюсь, что он выпишет свидетельство о смерти без осмотра, и больше «усопшим» интересоваться не станет. А ты займешься подготовкой к похоронам.

– А если дежурный доктор не выпишет свидетельство о кончине за глаза! Он непременно захочет взглянуть на тело покойного, это ведь его долг! Разве нет?

– Ландсберга здесь никто не успел рассмотреть. Отведем доктора в больничный морг и предъявим труп умершего вчера вечером чухонца. Я уже проверил: в морге есть подходящий кандидат для подмены. Рост и возраст совпадают! Обыкновенно доктора не любят лишний раз ходить в «царство смерти». Уверен: он глянет на предъявленное тело мельком, и без лишних вопросов подпишет нужные бумаги.

– Допустим. Но как ты предполагаешь незаметно вывезти из больницы живого Ландсберга?

– В смежном с хирургической палатой помещении остались трое доноров. Никто их не считал и не регистрировал. Я объявлю, что мы отправляем домой одного из них, слишком слабого после кроводачи.

– Погоди, погоди, Илья! Но ведь при «покойницкой» в морге должен быть какой-то сторож, санитар… Придет туда дежурный доктор «с ревизией» по Карлу, а ему скажут: никакого Ландсберга не знаем, никого сюда сверху не спускали, а «наличный» покойник со вчерашнего два дня тут пребывает! И все раскроется…

– Марк, это уже детали! Всё решаемо, – нетерпеливо буркнул Климов, тщетно продолжая попытки прикурить и ломая одну спичку за другой. Наконец, потеряв надежду, он с досадой выбросил папиросу вместе со спичечным коробком через парапет, в Неву. – Я здешний морг, как только что тебе сказал, успел посетить. Сторож при нем, судя по цвету его носа и густому амбрэ, большой любитель выпить. Возьмешь его на себя – дашь денег, чтобы исчез до утра. Или напоишь и запрешь в леднике – не знаю! Кстати, с ноги чухонца я бирку уже снял. И приготовил другую, с именем Ландсберга – вот она. Бирка крепится на большом пальце правой ноги, имей в виду! А Ольгу Владимировну я прямо сейчас увезу отсюда в гостиницу. Скажу, что до утра никаких новостей о супруге не будет.

– Н-ну, не знаю, – в сомнении покрутил головой Ивелич. – Это прямо сцена из авантюрного романа!

Климов крепко выругался, схватил друга за плечи и несколько раз внушительно тряхнул:

– Авантюрный сей план или нет – будет видно потом! А тебе скажу прямо: ежели организм Карла кризис переборет и второе переливание крови выдержит, то уже денька через три-четыре и свечку за его здравие ставить можно будет!

– «Свечку ставить»! А Ольга Владимировна все это время будет в трауре пребывать? Какого-то чухонца оплакивать и хоронить? Слушай, может, посвятить ее в твой план, Илья?

– И думать забудь! Ландсберг для всех помереть должен! И для мадам Дитятевой тоже – не актриса она, чтобы достоверно сыграть горе так, чтобы никто ничего не заподозрил!

– Оно так, это ты верно заметил… Но какой же, все-таки, для нее удар!

– Выдержит! Уж если два десятка лет на каторге перенесла… Я вообще, признаться, не понимаю, на что твой друг рассчитывал, возвращаясь в Петербург под своим настоящим именем? Ему сразу уезжать из России надобно было. А все наши нынешние треволнения и попытки его спасти – лишь последствия его легкомыслия!

– Н-не знаю, Илья… Просто не знаю, что и сказать! – Ивелич с силой потер лоб. – Словно в авантюрном спектакле участие принимаю… Ну, допустим, все так и пройдет: Карла вывозим под видом донора, чухонца кладем в гроб и хороним под именем Ландсберга… А о самом чухонце ты подумал, Илья? Ведь несчастного кто-то обязательно хватится! Явится родня за телом, а его и нету! Это первое. Есть и второе: Карл, как ты предполагаешь, вполне может после второй операции взаправду умереть. И что у нас получится: двух Ландсбергов, одного за другим хоронить?

– Дался тебе это чухонец! – с досадой сплюнул Климов. – Свято-Евгеньевская община и больница при ней, если ты до сих пор не понял, открыта прежде всего для малоимущих. Я у сторожа справлялся: жалуется, что пол-ледника невостребованными покойниками занято. Помрет здесь человек, а у родни денег нету, чтобы похоронить. Вот и ждут, пока отцы города прислушаются к жалобам на переполненный морг и не отпустят казенные суммы на похороны бедняков. Так что будем надеяться, что и чухонца нашего никто не хватится первое время… А вот со второй проблемой действительно закавыка может получиться. Об этом я, признаться, не подумал, Марк…

– Вот видишь, друг мой!

– Что я должен видеть? – разозлился Климов. – Возникнет эта проблема – решим и ее! Чего прежде времени себе голову ломать? Я ведь не просто так вожусь с Ландсбергом твоим, без надежды на успех! Не стал бы время свое тратить, уверяю! Надеюсь на успех, Марк, вот и вожусь! Рискую, между прочим! Не желаешь в сей «авантюре», как ты называешь, участия принимать – изволь! Могу руки умыть и второй трансфузии вовсе не производить!

– Ну-ну, не кипятись, Илья! Извини, если я задел твои чувства. Вижу, знаю, ценю, поверь!

– Хватит, прошу, Марк! Забирай свой башлык и пошли обратно в Хирургический павильон. Прав ты – холодно! Продрог я. Время идет, а мы тут дискуссии разводим – дела делать нужно, брат! Резюмирую: я даю своему ассистенту последние инструкции и исчезаю вместе с Ольгой Владимировной. Твоя первая забота – сторож. Потом дожидаешься, пока персонал Хирургического павильона объявит о кончине Ландсберга. Проследишь, чтобы все чин чином прошло. По дороге в гостиницу к гробовщикам сразу надобно заскочить, распорядись. Предупреди: гроб закрытый требуется! И последнее: извини, брат, но именно тебе предстоит сообщить Ольге Владимировне о кончине супруга… Не сейчас, боже упаси! Как до гостиницы доберетесь! Позже я объясню ей, что гроб нельзя открывать из-за мимических судорог мышц лица покойного… Ну, пошли быстрее!

Ретроспектива-7

Мирная конференция в Портсмуте, как известно, завершилась еще в конце августа 1905 года. Планы Японии относительно «присоединения» к ней всего Сахалина рухнули: Стране Восходящего солнца достался только «низ» острова с границей по 50-й параллели. Острову срочно нужен был полновластный хозяин. Однако номинально военным губернатором Сахалина продолжал оставаться Ляпунов: Высочайший указ о его назначении отменен пока не был. И хотя в его отрешении от должности никто не сомневался, торопить императора с окончательным решением сахалинского вопроса было нельзя, и тогда назначенный Приамурским генерал-губернатором Колюбакин принял решение. Для приемки северной части Сахалина от японской военной администрации со стороны России был назначен полковник Генерального штаба Валуев.

Собираясь в первую поездку на Сахалин, Аркадий Михайлович Валуев получил полную информацию о царившей там разрухе. Понимал полковник и то, что одним военным присутствием экономику вышедшей из-под разорительной оккупации территории не поднять. В Сахалин надо было срочно «закачивать» серьезные капиталы. На бюджет империи, только что вышедший из разорительной для казны войны, рассчитывать не приходилось.

С острова доносили о небывалом разгуле преступности. И Валуев не сомневался в том, что тамошние толстосумы давно покинули Сахалин. Ехать на остров с пустыми руками он не желал, и целый месяц с момента своего назначения провел во Владивостоке, собирая о Сахалине все возможные сведения. Одновременно разыскивались следы островных коммерсантов, не успевших уехать с Дальнего Востока в Европейскую Россию.

Одним из первых в составленный по его поручению список перспективных инвесторов Сахалина попал Ландсберг. Однако, давая ему великолепные аттестации, и в правлении КВЖД, и в пароходстве, и в торговом доме «Кунст и Албертс» затруднялись сообщить о месте его пребывания.

– Слыхали, ваше благородие, что перед высадкой на Сахалин японского десанта он был поставлен на командование добровольной дружиной. А где он нынче, жив ли – не знаем!

Валуев сделал у себя пометку и дал поручение разыскать документацию штаба генерала Харагути относительно списочного состава Сахалинской воинской команды, сдавшейся в плен год назад. Запрос был сделан и через Владивостокское отделение Международного Красного Креста. Для всякого другого наведение подобных справок представило бы мучительную растяжку по времени, однако порученцы Генерального штаба умели работать сами и заставлять работать других. Списки военнопленных с Сахалина были быстро найдены, и легли на стол полковника Валуева. Числился в этих списках и Ландсберг.

Следующая справка, затребованная полковником Валуевым, потребовала для исполнения и вовсе минимальное время. Ему доложили, что на сей момент весь воинский контингент с острова Сахалин, сдавшийся в плен и вывезенный минувшим летом в Японию, продолжает пребывать в лагере Фусими. О сроках отправки сахалинских военнопленных на родину в Россию осенью 1905 года ничего известно не было…

Со всеми военнопленными, возвращавшимися из японского плена на родину, работала Следственная комиссия Ставки главного командования. И Валуев вполне логично рассудил, что не минует фильтрации комиссии и Карл Ландсберг, буде он вернется во Владивосток.

* * *

Вьюжным февралем 1906 года пароход «Генуя» под флагом Красного Креста доставил в порт Владивостока последнюю партию возвращающихся на родину из Японии военнопленных. Около сотни офицеров Сахалинского гарнизона терпеливо мерзли на верхней палубе под пронизывающим ветром, вовсю гуляющим в бухте Золотой Рог. Без малого триста душ солдат суетливо перекладывали и паковали скудные пожитки на нижней палубе. На пирсе пароход был встречен изрядной группой подвыпивших обывателей в статском и истеричных дамочек. Едва на берег полетели причальные концы, как толпа взорвалась оскорбительными выкриками и улюлюканьем.

– Подстилки японские! Позор!

– Сколько иен заработали, иуды?

– Предатели, вон! Убирайтесь с русской земли!

Две дамочки из числа встречающих бросились к тумбам, оттеснили матросов причальной команды и попытались сбросить тяжелые канаты в воду.

Стоявшие в сторонке военные патрули не делали ни малейшей попытки призвать толпу к порядку. Пряча ехидные улыбки, крутили усы, подчеркнуто смотрели по сторонам.

Сахалинцы, столпившиеся у поручней на верхней палубе «Генуи», ожидали цветов и приветственных речей. Такая встреча была неожиданной и ошеломила. Офицеры переглядывались, натянуто улыбались: проводы военнопленных в Японии разительно отличались от встречи на родной земле.

Для покидающих Японию военнопленных была привлечена едва ли не целая флотилия зафрахтованных Российским правительством и Международным Красным Крестом кораблей. Японцы, к немалому удивлению россиян, провожали своих невольных гостей весьма тепло и явно старались оставить у них только хорошее впечатление. Для офицеров и нижних чинов устраивались банкеты, делегации военных и гражданских осыпали их подарками, цветами и сувенирами.

А тут…

Послышались реплики:

– Вот это да… Вот тебе и родные пенаты…

– Братцы, а может, нам обратно к самураям податься? От греха подальше, а?

– Рожи-то, рожи какие, глядите! Так бы и загрызли…

Итальянские матросы из палубной вахты, видя замешательство портовой команды у швартовочных тумб, по приказу боцмана ловко выбрались на причал и, без особых церемоний оттеснив в сторону истеричных дам, закрепили на тумбах канаты. Возмущенные дамочки обратили теперь свой гнев на итальянцев, на их плечи и головы посыпались удары зонтиками. Итальянцы в долгу не остались: выхватив у женщин зонтики, они побросали их в воду. Однако, видя угрожающе зароптавшую после этого демарша толпу, они поспешили поскорее убраться на свое судно.

Только теперь военная команда на причале словно очнулась от летаргии, придвинулась к толпе и стала уговаривать протестующих разойтись. Однако толпу, как говорится, понесло. В сторону все еще стоявших на палубе вчерашних военнопленных вместе с оскорблениями полетело несколько некрупных камней. Зазвенело разбитое стекло иллюминатора. Помощник капитана метался по палубе, уговаривая офицеров разойтись по каютам до тех пор, пока на причале не будет наведен порядок.

У офицеров растерянность и ошеломление от столь неласковой встречи вскоре сменилось гневом, и многие уходить с палубы нипочем не желали.

Скандал мало-помалу затих только после появления на причале вызванного конного казачьего разъезда. При виде помахивающих нагайками чубатых казаков обыватели без всяких уговоров стали расходиться. Дождавшись, когда причал опустел, капитан «Генуи» приказал спустить пассажирский трап и поспешил распрощаться с военнопленными.

Однако их злоключения на родных берегах только начинались. На причале появились две коляски, в которых прибыл помощник военного коменданта Владивостока Антипов с группой офицеров. Сахалинцев быстро рассортировали: нижних чинов, несмотря на протесты итальянского капитана, снова загнали на «Геную» до «особых указаний», а офицерам предложили построиться в колонну и пешим маршем следовать в комендатуру.

Офицеры зароптали:

– Па-азвольте, господа! Нешто мы арестанты?

– Благодарим покорно за этакую встречу!

– С чемоданами прикажете маршировать, господин штабс-капитан?

Вспомнили и о своем генерале, о Ляпунове.

– Позвольте, а где же его высокопревосходительство? Неужто он допустит этакий конфуз?

Штабс-капитан Антипов, похлопывая стеком по надраенному до зеркального блеска «хромачу», снисходительно выслушал возмущенные возгласы и выступил вперед:

– Э-э, послушайте-ка меня, господа новоприбывшие! Да-да, я хотел сказать – новоприбывшие господа офицеры, разумеется! Я представляю здесь военного коменданта города Владивостока, его превосходительство полковника Стрельникова, и действую от его имени и по его указаниям. А он, в свою очередь, руководствуется приказаниями своего начальства и его высокопревосходительства, господина Наместника! Не в ваших интересах, господа, и не в вашем положении проявлять свое неудовольствие! Да-с! Насколько мне известно, все вы попали в японский плен не на поле битвы, а перешли на милость врага российской короны вполне добровольно-с! Попутно ставлю вас в известность, милостивые государи, что по высочайшему распоряжению верховного главнокомандующего, в отношении вашего воинского начальника, генерал-лейтенанта Ляпунова возбуждено судебное дело. И специальная комиссия Ставки в настоящее время разбирает все обстоятельства позорной сдачи в плен…

Антипов переждал вторую волну ропота, поднял стек, призывая ко вниманию, и продолжил:

– Прошу понять меня правильно, господа! Я только выполняю данное мне приказание. Я никого и ни в чем не обвиняю, а просто ввожу вас в курс дела. А суть сего дела такова: сейчас вы все проследуете в комендатуру, где будут составлены уточненные списки прибывших. Вы будете размещены в казармах Резервного Приамурского полка, и с завтрашнего дня в установленном порядке предстанете перед полномочной комиссией для дачи показаний. А сейчас я попрошу вас, не привлекая дальнейшего внимания к своим персонам, выполнить мои указания и проследовать в комендатуру. Ваш багаж можете оставить здесь, он будет доставлен прямо в казармы. Попрошу также воздержаться пока от всяческих вопросов – ответы вы все равно получите только в комендатуре! Прошу построиться, господа офицеры! Для господина генерал-лейтенанта и начальника штаба чуть позже будет подана коляска, разумеется!

Делать было нечего. Офицеры нехотя выстроились в походную колонну и, скользя по обледенелым мостовым приморской столицы, побрели вслед за коляской помощника военного коменданта, на ходу переговариваясь.

– М-да, господа! Дела-с! Положение-то у нас, как говорится, хуже губернаторского!

– Наш-то «судебный генерал» наверняка знал обо всем этом! Как вы считаете, господа?

– Несомненно! То-то его штаб и в Фусими писал что-то целыми днями, не покладая рук!

– Господа, а кто и когда в последний раз видел его высокопревосходительство?

– Как где? В порту при погрузке, разумеется! Его высокопревосходительство со своим штабом прибыли на причал последними, генерал сразу прошел в свою каюту, и на палубу ни разу не выходил, по-моему. Так, господа?

– Кстати, я позавчера попытался попасть на прием к его высокопревосходительству – не допустили-с! Сказали – нездоров.

– Откуда ж тут здоровье будет, господа, ежели следственное дело возбуждено? Тут всё понятно!

– Недаром наш «судебный генерал» еще на Сахалине, в Оноре, ежели помните, письменные мнения командиров относительно сдачи в плен собирал. Вот увидите, господа, нам еще эти мнения припомнят!

Ландсберг помалкивал, и в обсуждении возникшей проблемы и грядущих неприятностей участия не принимал. Однако обстоятельства его пленения стояли несколько особняком, и шагающие сейчас рядом с ним в комендатуру офицеры помнили это.

– Вот Ландсбергу, господа, наверняка повезет! – громко, но вполне дружелюбно позавидовал вслух поручик Борисов. – Шел со своей дружиной в арьергарде колонны, честно выполнял приказ прикрывать нашу драпающую под предводительством «судебного генерала» колонну. Вы ведь почти всю дружину потеряли в тех боях, Ландсберг?

– Потери начались еще при отступлении с Жонкьерских высот, – вздохнул Ландсберг. – Почти половина моей дружины полегла тогда… Я ходатайствовал об отсрочке исполнения, указывал на насквозь простреливаемое пространство для маневра. В темноте, ясное дело, удалось бы сохранить личный состав дружины. И потерь, несомненно, было бы гораздо меньше! Но – приказ есть приказ, господа! И мы его выполняли-с!

Услыхав знакомый голос, поближе к Ландсбергу перебрался его старый приятель, штабс-капитан Рогайский. Во время пребывания в японском лагере приятельские отношения между офицерами были слегка подпорчены неумеренным пьянством Рогайского, и тем, что Ландсберг решительно отказался составлять соседу компанию за карточным столом. Однако в целом добрые отношения между офицерами сохранились.

– Слушай, Карл, а тот приказ об экстренном отступлении… Он был письменный? – негромко спросил Рогайский, беря Ландсберга под локоть.

– Я, знаешь ли, даже умудрился сохранить эту записку – неизвестно для чего, впрочем, автограф-то не ляпуновский. Марченко от его имени написал. А что? – поинтересовался Ландсберг.

– Между нами говоря, Карл, от наших военачальников можно чего угодно ожидать, – Рогайский оглянулся по сторонам и понизил голос. – Особенно от этого подлеца Марченко! Они ведь со своим штабом в Фусими шесть месяцев, почитай, делопроизводство вели невесть какое. Видно, чуяли, что когда-нибудь придется отвечать за бездарно организованную оборону острова. И вот, пожалуйста! Следственное дело, оказывается, против Ляпунова ведется…

– Аристарх, мы ведь это уже сто раз в лагере обсуждали! – пожал плечами Ландсберг. – Чего ж теперь тут, в России, душу-то опять рвать?

– Бессмысленно, – согласился штабс-капитан. – Но молчать и вовсе невмоготу. Ляпунов-то, кстати говоря, к тебе в Фусими подобрел! Он же тебя, кажется, за бои в прикрытии колонны к званию поручика представил? Вот только утвердят ли его представление подсудного генерала нынешние власти?

– Судя по тому, что Фортуна нынче повернулась к нашему «судебному генералу» спиной – вряд ли! – усмехнулся Ландсберг. – Когда генерал под следствием, все его приказы и действия рассматриваются критически. И выводы часто делаются, сам знаешь, Аристарх, вывернутыми наоборот! Кроме того, не забывай, что Марченко и на Сахалине, и в лагере усиленно под меня «копал». Следствие целое пытался провести, выпытывал у солдат про обстоятельства моего чудесного спасения от казни после пленения под Мало-Тымово. Помнишь, я тебе рассказывал – японским шпионом за глаза называл!

– Думаешь, его домыслам нынче могут дать ход?

– Не исключаю сего. Делопроизводства-то за год у штабных наших четыре сундука накопилось – помнишь, мы при погрузке еще смеялись?

– «Смеялись, смеялись»! – вмешался в разговор худой поручик-артиллерист, шагавший рядом. – Как бы нам, господа, плакать с той «смешной» писанины нынче не пришлось! Повоевать нам на Сахалине не дали – теперь как бы генералы наши наизнанку всё не вывернули!

* * *

…В казармах Резервного Владивостокского батальона офицеров сахалинской воинской команды продержали больше месяца. Во время следствия было исписано несколько пудов бумаги.

Сдача в японский плен Сахалинского гарнизона, инициированная генерал-губернатором Ляпуновым, скомпрометировала в глазах правительства не только тех, кто, не принимая бой с высадившимся японским десантом, поспешно отступал от Дуэ до Онора. Пострадала репутация у тех, кто честно дрался, прикрывая арьергард отступающей колонны. Кто не выполнил приказ Ляпунова и продолжал тяжелые бои с интервентами уже после подписания Акта о капитуляции.

Общеизвестно, что «Судебный генерал», нарисовав своим подчиненным мрачные перспективы в случае сопротивления японцам, сделал хитрый ход. Следственной комиссии было заявлено, что обращение Ляпунова к генералу Харагути о «почетной сдаче» было якобы вынужденным – ибо опрос офицеров указывал на нежелание воинской команды воевать. В подтверждение были предъявлены заботливо сохраненные письменные мнения офицеров – почти все в пользу «почетной капитуляции».

Это Ляпунову, впрочем, не помогло. Офицеры Сахалинского гарнизона были многократно допрошены, и невыполнение генералом «целого комплекса подготовительных к войне мероприятий и позорной сдаче в плен» получило полное подтверждение.

Примерно к середине «владивостокского сидения» стало ясно, что офицеров, собственно, никто в предательстве интересов России более никто не подозревает. А главным объектом следственного и судебного преследования должен был оставаться генерал-лейтенант Ляпунов.

Однако факт сдачи гарнизона в плен сыграл свою роль. Десятки имен храбрых солдат и офицеров Сахалинского гарнизона, дружинников-добровольцев безжалостно вымарывались из представлений на получение наград и внеочередных чинов.

Под сомнением оказались и вопросы полного прощения каторжан, воевавших против японских захватчиков. Царские манифесты были однозначными: воевал – получи помилование и полное прощение. Бюрократия отводила душу, всячески тормозя прохождение их дел по инстанциям, «теряла» сопроводительные бумаги, заставляла снова и снова документально подтверждать то, что было известно и доказано.

Ландсберга и еще нескольких офицеров, участвовавших в недолгой обороне Сахалина, проверяющие, впрочем, выделяли. Военные следователи, снимавшие показания, были с ним подчеркнуто доброжелательны. Рапорту Ляпунова о присвоении Ландсбергу звания поручика был дан, как объявили Карлу, ход. От «следственных выводов» Марченко, подозревавшем Ландсберга в шпионаже в пользу Японии, отмахнулись. Тем не менее настороженность в отношении бывшего каторжника сохранялась.

– Чем думаете заняться нынче, поручик? – словно невзначай поинтересовался у него штабс-капитан из Особой комиссии во время заключительной беседы. – Надеюсь, вы не связываете своих дальнейших жизненных планов с военной карьерой?

– Не связываю. Ежели претензий ко мне более не имеется, то поеду в Петербург, к семье, – пожал плечами Ландсберг.

– Ваше дело-с! – чуть заметно поморщился военный следователь. – Однако позвольте дать практический совет: не спешите в столицу!

– Отчего же, господин штабс-капитан? Согласно Высочайшего манифеста, мне даровано полное прощение и дозволено проживание в любом городе Российской Империи безо всяких ограничений. Разве не так?

– Всё так, но… Ваши бумаги, господин Ландсберг, направлены в соответствующие инстанции для окончательного решения вопроса. Но ответа рекомендую дождаться все-таки на месте вашего последнего места жительства, на Сахалине. В последние годы, если не ошибаюсь, вы довольно успешно занимались там коммерцией? Вот и замечательно, поручик! Свою преданность престолу на полях сражений вы уже доказали – но далеко не лишним будет, полагаю, проявление патриотических чувств и после войны!

Штабс-капитан кивнул на стопку газет на приставном столике.

– Экономическое положение на Сахалине катастрофическое, господин поручик! Как вы, наверное, знаете, по итогам Портсмутской мирной конференции японцам удалось оттяпать у России весь юг острова до 50-й параллели. И теперь предстоит официальная приемка-передача севера острова от Японии к России. У вице-губернатора фон Бунге, оставленного «на хозяйстве» после вывоза в плен Ляпунова и безвылазно просидевшего на Сахалине весь период оккупации, полномочий на приемку не хватает. Таковыми полномочиями нынче наделен уполномоченный Ставки полковник Валуев. Он выехал на Сахалин еще в октябре прошлого года, и убедился в катастрофе. Свободное население острова за время оккупации уменьшилось более чем вдвое, хозяйство разорено. Сахалин крайне нуждается в притоке капиталов! Между тем Россия, только что вышедшая из войны, просто не в состоянии удовлетворить все нужды и потребности этого восточного форпоста империи! Вот и его высокопревосходительство генерал-губернатор Приморской области Колюбаков считает, что местные капиталисты и коммерсанты просто обязаны внести свой вклад в возрождение Сахалина…

– Осмелюсь напомнить, что Манифест его императорского величества даровал мне помилование и прощение без всяких условий. Поймите, мне невыносимо возвращаться – особенно после того, как я заслужил право уехать оттуда!

– Господин Ландсберг! – штабс-капитан встал, оперся на стол костяшками пальцев. – Никто не подвергает сомнению ваши заслуги! Равно как и ваших прав на полное прощение и помилование. Однако согласитесь: у российского подданного должны быть и моральные обязательства перед отчизной! Тем паче – у подданного в вашем положении!

– Я сознаю свое положение бывшего каторжника, господин штабс-капитан!

– Ну, а коли сознаёте… Поручик, по моим сведениям, вы очень обеспеченный человек. И не станете, вероятно, отрицать, что нажитые вами капиталы имеют сахалинское происхождение, не так ли? Сахалин сделал вас богатым – так не пора ли, черт возьми, вернуть острову хотя бы часть своего долга?

– Господин штабс-капитан, я прожил на Сахалине более двадцати лет. И, смею надеяться, немало для него сделал.

– Да, вы имеете право покинуть Дальний Восток России и уехать куда пожелаете. Но скажу вам откровенно, господин Ландсберг: у меня есть все основания полагать, что в этом случае принятие окончательного решения по вашему вопросу может значительно затянуться. С другой стороны, ходатайство военной администрации Сахалина, буде вы вернетесь на остров и поможете возрождению его экономики, будет, смею полагать, решающим аргументом в решении вашего вопроса.

– Я все понял, господин штабс-капитан…

– И последнее. Господин полковник Валуев, помимо данных ему полномочий, несет нынче бремя обязанностей военного губернатора острова. Он интересовался вами, господин Ландсберг, еще в период вашего пребывания в японском плену. Думаю, что вам стоит лично явиться к господину полковнику. Надеюсь, вы понимаете меня, господин Ландсберг?

– Разумеется…

– Вот и славно! Вам остается дождаться открытия навигации на Сахалин, и с первым же пароходом отправиться туда. Надеюсь, что оставшегося времени вам хватит для приведения в порядок своих коммерческих дел.

Глава восьмая. Литерный в Берлин

Холодные порывы неласкового весеннего ветра метались по Измайловскому проспекту, вертели висевшее в воздухе мелкое мокрое снежное крошево, раскачивали желтые пятна фонарей, шуршали полуоторванными афишами на круглых тумбах. Дежурные носильщики Варшавского вокзала Санкт-Петербурга Носков и Афиногенов, тихо вздыхая и проклиная про себя злую судьбину, жались друг к другу на открытой всем ветрам скамейке под навесом багажной конторы, с завистью косясь на запертое окошко, за которым в тепле коротал время до утра кладовщик Петрухин.

Все трое были земляками и на заработки в Петербург из одной деревеньки подались, но вот поди-ка: сумел как-то Петрухин здешнему станционному смотрителю потрафить! Выделило его железнодорожное начальство, и назначило на должность в багажную кладовую. Сначала чемоданы да корзины от прилавка на полки таскал, потом помощником кладовщика стал, а теперь и вовсе сам себе начальник. Только в квитанции глядит, да багаж господ пассажиров в толстую книгу записывает. Спасибо, что земляков узнавать продолжает, не чинится лишний раз. А нынче благодетель и тулупчик старый в окошко подал: грейтесь, дескать, братцы, пока я добр…

Носков в который уж раз покосился на большой кругляк станционных часов с черными, словно уснувшими стрелками. Первый поезд по расписанию в семь с половиною часов утра подойти должен, а теперь еще и четырех нету, стрелки повисли по сторонам, словно брови у вечно сердитого старшего кондуктора Николая Семеныча.

В иное дежурство, особенно по зимнему времени, земляк-кладовщик, конечно, к себе в отделение ненадолго пускал, дозволял на скамейке у дверей прикорнуть. Но сегодня земляк прикрикнул: нечего бока облеживать, литерный специальный вне расписания ожидается. Сидите, мол, гаврики, нынче наружи и за привокзальной площадью в оба следите: боже вас упаси важных господ пассажиров пропустить.

А что за пассажиры – не сказывал. То ли сам не знал, а только важничал, то ли еще чего. Но носильщики и сами не лыком шиты, не первый день бляхи с белыми длинными фартуками носят, догадались.

Важных пассажиров на Варшавском всегда хватало. К вокзалу были приписаны несколько личных и семейных поездов петербургских богачей, среди которых отменной роскошью отличался состав князей Юсуповых. В закрытом тупике под охраной дожидался монарших пассажиров императорский поезд. Это – из постоянных, да и кроме них литерных пассажиров хватало. Редкая неделя проходила без появления важных господ – когда высокие железнодорожные чины или богатенькие петербуржцы заказывали салон-вагон до Варшавы или Вены. В такой экспресс «впрягался» один из выделенных для таких поездок мощных локомотивов. Литерным давали «зеленую улицу» до самой границы империи, эти поезда мчались без остановок и вне расписания, лишь на узловых станциях менялись локомотивы с опустевшими угольными тендерами.

Однако нынешний литерный, как догадывались носильщики, не для высшей железнодорожной «головки» был заказан – в таком разе всё станционное начальство на дебаркадере суетилось бы. И не правительственный заказ, не казенная надобность – полицейских нагнали бы тогда на Варшавский вокзал. Скорее всего, богатей какой-нибудь мошною тряхнул, заказал локомотив с вагоном-салоном. Приедет сейчас пьяный, прямо из ресторанного заведения – бывает, и цыганский хор таковского провожает – попробуй, не угоди! По прошлому году носильщик Васильев, было дело, неудачно подхватил у литерного пассажира корзинку. Худой корзинка-то оказалась, отвалилась у нее ручка, и полдюжины какого особого вина на перрон брякнулось. За вином, конечно, сразу же с извинениями послали, только Васильев-сердяга уже на следующий день снова коровам в постылой своей деревеньке хвосты крутил.

Вот они и сидели под накинутым на плечи и головы тулупчиком и, стуча зубами, сонно таращились на привокзальную площадь. Хотя чего там в темнотище разберешь? На бирже извозчиков – и то всего два экипажа, лошади застыли каменными изваяниями, даже с ноги на ногу не переступают. А «ваньки» меховыми полостями прикрылись и храпака задают, тяпнувши по четвертинке очищенной. Даже будка перронного кассира рядом с турникетом нынче пустая – не с кого брать гривенники «перронного сбора», заведенного для господ провожающих в прошлом году.

Носков покосился на напарника: у Афиногенова в кармане штанов под белым казенным длинным фартуком, он знал, грелся «шкалик» горькой настойки. «Шкалик» обычно назначался на конец дежурства, когда фартуки и телогрейки повешены на гвоздики в прихожих семейных квартир железнодорожных служащих, для которых прямо в здании вокзала была отведена жилая пристройка. Носильщиков и прочую вокзальную мелкоту в те квартиры, никто, конечно, не поселял – им сдавали койки или углы в казенных «фатерах» счастливчики рангом повыше.

Водку напарники покупали в очередь, однако по неписанным правилам распоряжался ею тот, кто покупал. Сам Носков никогда не важничал, когда Афиногенов находил причину «приговорить» четвертинку пораньше, безропотно доставал водку и прикладывался сам. Напарник же был не из таковских, один раз нынче ночью он уже дал земляку отлуп в ответ на его предложение нутро погреть. Да и второй раз, пожалуй, даст, а отказ получать было обидно. Ладно, мы потерпим, всё одно ночь вместе с постылой сменой когда-нибудь кончится!

Лошади на извозчичьей бирже наконец-то переступили ногами, подняли головы, повернули их в сторону Измайловского: значит, услыхали раньше людей стук копыт приближающегося экипажа. Носков ничего пока не слыхал – хоть и вытянул из воротника худую шею и даже освободил одно ухо из-под шапки-треуха. Только жалобное подвывание ветра в проводах слышалось, да шуршание у афишных тумб.

Но вот в темной пасти Измайловского проспекта мелькнул вдали слабый свет «оглобельного фонаря», коим по распоряжению городского головы, должны были означивать себя по темному времени все ночные извозчики. И некому это было быть, кроме как их долгожданным пассажирам, решил Носков и толкнул локтем дремавшего напарника.

– Кто-то едет, кажись…

Напарник замычал, захлопал глазами, выбираясь из сладкой дремы. Однако быстро вскочил, сдернул тулупчик и стукнул в багажное окошко – не без деликатной почтительности, но так, чтобы багажный кладовщик проснулся. Носильщики, не дожидаясь, пока он отопрет окошко и примет тулупчик, дружно потопали ногами, разгоняя кровь, и двинулись в сторону извозчичьей биржи, подгадывая момент, когда, проехав ее, извозчик подгонит экипаж к невысоким ступеням, отделяющим платформу для экипажей от вокзального дебаркадера.

Так и случилось. Подъехавши к ступеням, извозчик проворно метнулся к задку коляски – распутывать ремни привязанного багажа. Следующим выбрался седок – судя по небыстрым, но уверенным движениям, не пьяный, а просто в возрасте. Выбравшись на мостовую, он подал руку, и следом на землю сошла дама в шляпке под густой вуалью. Ветер тут же заполоскал за пассажиркой черный кружевной шарфик – не иначе, как дамочка в трауре, тут же предположил Носков, уже принимая от извозчика первый чемодан.

Афиногенов же, снявши, как и извозчик, шапку, вопросил:

– К литерному прикажете, ваша светлость?

– Куда ж еще, любезный? – мельком ответил пассажир, самолично вынимая из экипажа явно тяжеленький саквояж желтой кожи и даже отодвигая его подальше от сунувшегося было подхватить поклажу Афиногенова. – Нет-нет, это я сам понесу.

Мужчина сунул извозчику монету, отмахнулся от привычного жалобного прискуливания «прибавить бы, барин, надобно!», подхватил спутницу под локоток и помог взойти на дебаркадер. Разобрав чемоданы и кофры, носильщики обогнали пассажиров и сложили багаж на скамейку у середины перрона, где должен был остановиться вагон литерного состава.

Пассажиры же были встречены дежурным помощником начальника вокзала, самолично вышедшим приветствовать литерных «гостей» в сопровождении двух вокзальных кондукторов с сигнальными фонарями в руках. Мужчина, не отпуская саквояжа, свободной рукой вынул из внутреннего кармана длинного пальто какие-то бумаги, несколько отделил и протянул железнодорожному чину. Бумаги тот глянул мельком, явно просто для порядка, козырнул и тут же вытянул за цепочку часы – хотя и стоял под большими станционными. На тех длинная стрелка почти доползла до самой вершины – значит, литерный должны вот-вот подать. Откозырявши, чин отступил на несколько шагов, чтобы не мозолить глаза литерным «гостям».

Один из сопровождающих помощника начальника кондукторов, повинуясь жесту старшего, Николая Семеныча, побежал, придерживая полы длинной шинели, в конец платформы. И там засвистел в свисток, замахал кому-то фонарем с открытой на ходу заслонкой.

– Ну, вот и все. Прощай, Петербург! – машинально вздохнула Ольга Владимировна Дитятева, поворачиваясь спиной к ветру и пытаясь удержать вуаль и шарфик. – Был ты к нам неласков, Петербург, вот и прощаемся с тобою… А вам, Марк Александрович, искренне спасибо за все! За все, что сделали, и… за то, что хотели сделать…

Сопровождающий Дитятеву граф Ивелич, уловив дрогнувший голос спутницы, успокаивающе слегка сжал ей локоть.

– Ну, полноте, полноте, Ольга Владимировна! Оставьте, голубушка, слезы провожающим! Знаете, на Востоке есть поговорка: разлука дарит остающемуся три четверти горя, уезжающий же оставляет себе лишь четверть… Там вообще есть масса мудрых поговорок и понятий, и мы с Карлом в Туркестанском походе много раз дивились точному восприятию мира восточными людьми и их оценками… М-да, – понимая, что он сказал что-то не то, Ивелич сконфуженно умолк.

– Не смущайтесь, граф. Мне будет очень не хватать Карла, и в оставшейся своей жизни я наверняка часто буду его вспоминать… Восток, говорите? Хотя Сахалин, где мы с ним встретились, тоже далекая восточная окраина, но все ж далеко не та, о которой вы помянули… И вообще, меня сейчас больше угнетает то, что я послушала вас и уезжаю из Петербурга столь поспешно. Настолько поспешно, что пренебрегла старинным православным обычаем и даже не дождалась времени отведения девятидневного поминального обеда. Скажите, Марк Александрович, почему вы настаивали на таком срочном отъезде?

Ивелич, прикрываясь от ветра, раскурил сигару и переступил по перрону так, чтобы дым не беспокоил спутницу. Этот вопрос она задавала ему не в первый раз, а ответ Ивелич мог дать только такой:

– Вы, Ольга Владимировна, последний долг здесь Карлу уже отдали. К чему вам в Петербурге оставаться, жить под прицелом глаз охотчих до чужого горя людей? Те же газетчики продолжают возле вашей гостиницы дежурить, имя Ландсберга в печати полоскать… Не надо было Карлу, конечно, вовсе сюда под своим именем приезжать – да что теперь? Поживете спокойно в Берлине, потом, может, куда еще двинетесь. И я через недельку, много две Георгия к вам привезу. Пусть пока внук бабушку потешит, всё легче ей будет горе пережить…

– Марк Александрович, я уже спрашивала, простите… Но так и не могу уразуметь, почему Карл никогда не говорил мне о мерзком характере Власова? О поисках, о гнусных предложениях? О том, как тот его преследовал?

– Думаю, что все очень просто, сударыня. Я уверен, что ваш супруг брал всю тяжесть греха убийства на себя только потому, что все его воспоминания выглядели бы как попытки оправдать свой грех… Ничего другого в голову не приходит, сударыня!

Деревянный настил под ногами мелко и мощно задрожал, в конце перрона явился яркий свет головного ацетиленового фонаря локомотива, осторожно подходящего на первый путь. Дитятева обернулась на короткий сиплый гудок, пожала плечами:

– И этот литерный экспресс… К чему такие траты, этакая помпа, Марк Александрович? Неужели я не могла бы доехать до Берлина обычным пассажирским экспрессом?

И этот вопрос она неоднократно уже задавала – на него ответить графу, связанному обещанием, было труднее всего. Поэтому, отделавшись «обкатанной» фразой о езде с ветерком, он повернулся к носильщикам, отдал распоряжение:

– Багаж дамы занесете в первый вагон, любезные!

– Боже, так тут еще и один вагон? – вяло удивилась Ольга Владимировна. – А второй чей? Зачем он?

– Не знаю, сударыня, – поспешил ответить Ивелич. – Да и вам же лучше – когда локомотив везет один вагон, его на стрелках сильно болтает.

Дышащий паром и дымом паровоз подкатил к перрону два вагона, на подножках которых висели на поручнях кондукторы. Окна первого были темны, во втором вагоне светились два желтых прямоугольника. Дожидаясь, пока носильщики внесут поклажу в первый вагон, Дитятева снова поглядела на второй. Однако к нему никто не спешил, и из дверей никто не показался.

Носильщики выпрыгнули из вагона и, снявши шапки, стали рядком в ожидании мзды. Приблизился и дежурный помощник начальника вокзала:

– Счастливого пути, сударыня! – раскатился он приятным баритоном, поднося пальцы к фуражке. – Ваш поезд отправляется через три минуты-с. Телеграфные депеши по линии посланы, вашему экспрессу дадена «зеленая улица» до самого Берлина-с. С ветерком домчитесь!

Ольга Владимировна, поддерживаемая Ивеличем, поднялась по ступенькам в свое купе. Граф зашел следом, поставил на пол наконец-то желтый саквояж.

– Тяжеловат он для вас, Ольга Владимировна. Но ничего, в Берлине вас встретят. С богом, и не держите на меня зла, сударыня!

– О чем вы, Марк Александрович? Какое зло? От вас, кроме добра и искреннего участия, я ничего не видала.

– Ну, мало ли, – буркнул, пряча глаза Ивелич. – Сейчас не де́ржите, вдруг потом чего вспомните… В общем, поезжайте с богом!

И одновременно с пронзительным свистком кондуктора он круто повернулся и спрыгнул на дебаркадер, закрыл за собой дверь.

Соскочив, он поманил дежурного помощника по вокзалу:

– Значит, «зеленая улица» до самого Берлина?

– Так точно-с! В полном соответствии с пожеланиями заказчика, не извольте беспокоиться, ваше сиятельство!

– Понятно… А что на границе? Там долго держат?

– На границе империи? Это литерных-то пассажиров? – почтительно рассмеялся железнодорожник. – Шутить изволите, ваше сиятельство! Да к ним пограничная стража и не заходит, чтоб не чинить беспокойства! Паспорт проводник заранее возьмет, штамп поставят мигом, и все дела! Стоянка две минуты-с!

– Понятно… Вот что, любезный, мне на пару минут надо непременно заглянуть во второй вагон. Задержите-ка отправление!

В кармане дежурного помощника хрустнула купюра. По размеру банкноты и хрусту опытный железнодорожный чин мигом определил: спорить не стоит!

– Ну, разве что на пару минут… Больше не могу-с, увольте!

Дитятева присела на диван у окна, подняла вуаль, отодвинула подальше настольную лампу под большим абажуром, чтобы не мешала смотреть. Ей показалось, что граф Ивелич что-то спросил у дежурного, а потом целенаправленно двинулся ко второму вагону. Ольга Владимировна даже прижалась правым виском к толстому стеклу, чтобы убедиться – но ничего не увидела. Лишь второй кондуктор, карауливший каждое движение помощника начальника, вдруг шагнул ближе к составу, зажег красный фонарь и направил его в сторону локомотива. Насколько знала Дитятева, на железной дороге это был сигнал, запрещающий движение. Почему же задержка? И что, интересно, графу понадобилось во втором вагоне, если он и вправду не знал, что за вагон и кто там? Додумать она не успела: кондуктор скоро сменил стеклышко фонаря на зеленое, и тут же дебаркадер Варшавского вокзала дрогнул и поплыл назад, все быстрее и быстрее. И вскоре красный «хвостовой» фонарь поезда растворился в темноте.

В дверь купе осторожно постучали, и всунувшийся вагонный проводник зачастил:

– Чайку, сударыня? Кофе с булошной мелочью? Какао? Может, перекусить желаете? Или сразу постельку приготовить?

– Чаю, пожалуй, с лимоном. Постель позже…

– Слуш-шаюсь! С лимоном-с! Сей момент!

Экспресс уже набрал ход и мчался сквозь ночь полным ходом. Локомотив изредка протяжно взрёвывал, словно гнал всех прочь со своего пути.

Покачиваясь в такт мягким колебаниям вагона, Ольга Владимировна крутила ложечкой в стакане, гоняя лимонный ломтик туда-сюда. Прикрыв веки, она невольно возвращалась мыслями к последним двум неделям в Петербурге. Кажется, за это время в ее жизни произошло событий больше, чем за предшествующие двадцать лет…

…Вагонный проводник уже несколько раз осторожно заглядывал в купе со стопкой пронзительно-белых хрустящих простыней в руках, и всякий раз Дитятева, погруженная в невеселые воспоминания, глядела на него непонимающе. Проводник поджимал губы и с извиняющим поклоном закрывал дверь: позже так позже, хозяин – барин. Вернее, барыня, черт бы ее побрал вместе с ее бессонницей! Шестой час утра, а поди-ка, не спит…

Наконец усталость сморила и даму. Поднявшись, она вышла в сверкающий начищенной бронзой и вишневым деревом вагонный коридор и кивнула проводнику. Тот моментально юркнул в купе и через пять минут приглашающее распахнул дверь, не забыв спросить напоследок – не будет ли еще каких приказаний?

Приказаний не было.

Ольга Владимировна легла на диван, оказавшийся очень удобным, погасила настольную лампу и закрыла глаза. Но сон никак не шел.

* * *

Внезапная болезнь мужа. Пугающие её частые потери Карлом сознания. Визиты доктора, потом консилиум, многозначительное предложение перевезти Карла в больничный стационар. Потом появился граф Ивелич – или он появился ещё до консилиума? Дитятева, морща лоб, старалась восстановить эту последовательность, не имеющую сейчас абсолютно никакого значения, но почему-то кажущуюся очень важной…

Да, кажется, граф появился уже после консилиума. Явился и привёл доктора Климова, который подтвердил страшный диагноз и согласился, что больница для Карла в его положении – лучший вариант.

Потом долгое, изматывающее душу ожидание в гостевой комнате Свято-Евгеньевской общины – где-то рядом, по соседству, в Хирургическом павильоне, Карлу переливали чужую донорскую кровь. Снова Ивелич… Доктор Климов – со своими неизменными тонкими папиросами и холодным рассудительным голосом без единого слова утешения или ободрения. И Ивелич, и он твердили одно: ждать! Надо ждать кризиса, который всё покажет. Ждать и верить.

Она ждала и верила до последнего. Может, верила не столько благодаря наказам доктора, сколько зная удивительную жизнестойкость Карла. У неё просто не укладывалось в голове, что её супруг, прошедший весь ад сахалинской каторги и людской злобы, может спасовать перед каким-то несчастным тонким стальным перышком из проклятого письменного прибора. Это же нелепо, этого просто не может быть!

Но страшное все же случилось. Поздно ночью, в ожидании кризиса, доктор Климов настоял, чтобы она уехала с ним из Свято-Евгеньевской общины в гостиницу. Она нипочём не хотела уезжать далеко от Карла, и тогда Климов сделал ей какую-то инъекцию. Что-то тонизирующее, как он тогда объяснил. Позже Ольга Владимировна догадалась, что укол был отнюдь не тонизирующим, а, скорее, подавляющим волю, – больше своему отъезду она не противилась.

И когда позже в гостиницу явился граф Ивелич со страшным известием, она не зарыдала, не стала биться в истерике, не рвалась увидеть мертвого мужа. Она слушала слова утешения Марка Александровича, извиняющие пояснения доктора Климова – почему ЭТО случилось и почему ей никак нельзя сейчас ехать в больницу – и молчала. Доктор сделал ей ещё один укол, и она снова провалилась в небытие, позже узнав, что проспала почти полсуток. За эти полсуток в гостиницу приходили какие-то люди из похоронного бюро, портниха, снявшая с неё, спящей, мерку для пошива траурного платья – всё это она тоже узнала позже. Все вопросы панихиды и похорон решал Марк Александрович Ивелич.

Её попросили утвердить текст траурного объявления для газет. Ольга Владимировна читала текст и не понимала то, что написано на листе бумаги.

Её торопили с визированием. Дитятева, так и не поняв, что же от неё хотят, подняла на Ивелича бездумные глаза и попросила:

– Марк Александрович, может, Карл сам посмотрит и решит – как лучше?..

Тут её снова уложили спать – на этот раз без противных болезненных уколов. И она проспала до утра следующего дня. Дня похорон.

†

Ночью с 18 на 19 марта въ Петербургъ скончался

Карлъ Христофоровичъ

фонЪ – ЛАНДСБЕРГЪ

о чем жена и сынъ покойнаго извещают родныхъ и знакомыхъ. Погребенiе в Петербургъ, панихида по усопшемъ сегодня, 21 марта въ 11 съ полов. ч. дня въ Римско-Католической церкви. 2-я Портовая

В тот день она проснулась с ясной головой и острой шпилькою в сердце. Старалась не плакать – потому что рядом всё время был сын, привезённый на похороны из имения родителей Карла. И ещё одна шпилька неотвязно сидела в голове – почему ЭТО случилось? Ведь доктор Климов обещал ей, что спасёт мужа! Она непременно хотела спросить об этом у Климова, но его с утра не было ни в гостинице, ни в церкви на панихиде, ни на небольшом католическом кладбище. И никто, даже Ивелич, не мог сказать – куда подевался доктор.

Ещё её мучил вопрос: почему всё-таки нельзя открыть гроб и по-людски попрощаться с Карлом? Мимические судороги, так бывает у покойников, объясняли ей. Лучше уж не открывать гроб. Да и вам, бедная, лучше помнить его живым.

И на кладбище Ольга Владимировна заплакала лишь один раз – когда поняла, что рядом с Карлом её не похоронят. Пока она не перейдет из православия в католическую веру.

Тем не менее, оставив решение этого вопроса на потом, поминальный обед Ольга Владимировна решила устроить по православному чину. И девять дней так же планировала отвести – да только Ивелич настаивал на немедленном её отъезде.

Куда? А в Германию. Её приглашал недавно объявившийся родственник Карла, Ганс Ландсберг из Сингапура.

И вот она едет в Германию…

Ретроспектива-8

Ландсберг с тяжелым сердцем начал готовиться к «новому сроку каторги». На вполне добровольных началах – но все же каторги. Как и два с лишним десятка лет назад, ему предстояло начать все с самого начала – но на этот раз без семьи, без друзей. Супруга, Ольга Владимировна, покинувшая Сахалин по его настоянию незадолго до высадки на остров японского десанта, со свойственной ей самоотверженностью готова была вернуться из Петербурга, однако такая жертва казалась нынче Ландсбергу совершенно излишней. К тому же Дитятева, непрерывно хлопотавшая за мужа, была несравнимо полезней в столице, у проторенных ею дорожек в высокие петербургские кабинеты.

Следы единственного друга Ландсберга, «кумпаньона» Михайлы Карпова, затерялись еще перед войной. Когда на Сахалине объявили мобилизацию, Ландсберг сам начал агитировать Карпова уехать. Однако тот поначалу нипочем не желал бросать «кумпаньона». Ландсберг все же настоял на его отъезде.

Карпов был сугубо мирным человеком. Добравшись до Николаевска, «кумпаньон» с оказией переслал Ландсбергу весточку о своих дальнейших планах перебраться во Владивосток. Добрался ли? Этого Ландсберг не знал: на Сахалин пришла война. Потом у Карла был японский плен и невеселое возвращение на российскую землю. Ни на главпочтамте во Владивостоке, ни в главной конторе торгового дома «Кунст и Албертс» весточек Карповым оставлено не было.

Делать нечего – надо было возвращаться на остров. Почти неделю Ландсберг просидел в Публичной библиотеке Владивостока, листая подшивки газет и по крупицам собирая последнюю информацию о том, что нынче делается на Сахалине.

Остров лежал в развалинах и пепелищах. Тюрьмы и остроги опустели: солдатские караульные команды, охранявшие арестантов, были мобилизованы накануне высадки японского десанта, а надзиратели и прочие служащие тюремного ведомства, не желая оставаться в меньшинстве перед озлобленной массой арестантов, бежали. Несколько тысяч каторжников, оставшись еще до японской оккупации без присмотра и охраны, а самое главное, без казенного пропитания, разбрелись и занялись привычным им делом – грабили, убивали, воровали. Тюремные архивы вместе со статейными списками были сожжены, а каторжный террор мгновенно стал столь жестоким и безоглядным, что жалкие остатки мирного населения в страхе тоже бежали куда глаза глядят. Бросали дома, живность, последнее имущество, горько сожалея о том, что в свое время отказались от эвакуации. Многие пытались найти убежище в гиляцких стойбищах, однако коренное население неохотно разрешало чужакам жить подле себя.

Вступившим на остров японским оккупационным властям сотрудничать в вопросах «налаживания мирного порядка» оказалось не с кем. Вырвавшиеся накануне оккупации на свободу каторжники, переловив в посту на пропитание всех собак и съев в брошенных огородах всё до ботвы и сорняков, начали было возвращаться в покинутые тюрьмы. Однако японцам не было никакого дела до «отбросов общества», и кормить русских арестантов новые хозяева острова не собирались. Перемещения местного населения между населенными пунктами было запрещено, военные патрули без предупреждения открывали огонь по тем, кто в поисках пропитания пытался уйти из Александровска и Дуэ. Отчаянные попытки голодных людей выбраться с острова на плотах и лодках жестко пресекались береговыми патрулями и корабельной артиллерией стороживших Татарский пролив военных судов.

Стоит ли удивляться, что жесткость оккупационного режима и голод породили на острове вспышку каннибализма? Гиляки-охотники с ужасом передавали из уст в уста страшные подробности об останках человеческих тел, в изобилии появившихся в лесных массивах вокруг поселков.

Каторжники сбивались в ватаги, пытались грабить японские армейские продовольственные склады, нападали на полевые кухни, лазареты и даже на небольшие группы солдат – в расчете поживиться хоть парой галет и горстью риса из подсумков. Эти нападения ожесточили японские оккупационные власти, каторжников начали отстреливать десятками не только вблизи складов и казарм, но и везде, где они попадались на глаза.

В августе 1905 года в американском Портсмуте началась мирная конференция. Тем не менее японское правительство, не дожидаясь ее решений и заведомо считая остров Сахалин своим законным трофеем, продолжало устанавливать здесь свои порядки. Практически одновременно с началом конференции было принято решение о создании на острове военно-административного управления, а в акватории Татарского пролива японские военные корабли продолжали разбойные действия в отношении русских прибрежных поселений.

Разбежавшиеся по тайге арестанты дали сигнал мирному свободному населению острова, скрывавшемуся от разгула преступности в глубинке острова. Люди стали снова понемногу возвращаться в покинутые ими места – но не тут-то было! Японская администрация объявила о тотальной эвакуации русского населения с острова. Оставшиеся на Сахалине будут платить высокие подати, предупредили японцы. И на материковское побережье Татарского пролива с Сахалина хлынула вторая волна беженцев.

Теперь уже забили тревогу власти Приморского генерал-губернаторства: беженцев не было возможности ни разместить, ни прокормить, ни предоставить им работу. В конце концов до Петербурга удалось все-таки «достучаться», и царское правительство приняло решение отправить сахалинских арестантов на Нерчинскую каторгу, а свободное население – подальше от побережья. Однако проблема Сахалина этими мерами, разумеется, решена не была.

Оккупанты покидали север острова не с пустыми руками. Вереницы подвод везли к Дуэ демонтированное на шахтах оборудование, многочисленные архивы, которые не успели сжечь разбежавшиеся каторжники. Полностью были разграблены краеведческий музей и библиотека в посту Александровский. Японские солдаты шныряли по домам, вынося к причалу все, что представляло хотя бы малейшую ценность.

В конце сентября 1905 года последний транспортный корабль под японским флагом покинул рейд Дуэ. И остров, изрядно обезлюдевший в пору военного лихолетья, замер в ожидании скорого возвращения беженцев с материка и военнопленных из Японии.

* * *

Открывший весеннюю навигацию 1906 года пароход каботажного плавания из Владивостока встал на рейд пристани Дуэ в середине мая. Его встречала непривычно большая толпа людей, и Ландсберг поначалу усмешливо подумал, что слухи об обезлюдевшем острове и творившихся тут ужасах оказались сильно преувеличенными. Однако чем ближе баржа с прибывшими на остров пассажирами подходила к берегу, тем яснее становилось отличие тех, довоенных встречающих, от нынешних.

В суетливой толпе на берегу совершенно не замечалось принаряженных обывателей, всегда выходивших к прибывшему пароходу «себе показать и на людёв поглядеть». Не было среди встречающих ни черных мундиров тюремного ведомства, ни серых солдатских. Толпа состояла из нескольких десятков оборванцев, которые, словно соревнуясь друг с другом, «щеголяли» в немыслимой рванине. У многих на руках, ногах и головах были грязные повязки.

Не успела баржа причалить к изрядно обветшавшему покосившемуся причалу, как толпа встречающих разразилась криками, стонами и воем:

– Милостивцы наши, с голоду дохнем!

– Хлебушка, Христа ради…

– А вот услужить кому, господа! Совсем задешево…

– На пропитание подай, ваше степенство!

Ландсберга дергали за рукава, куда-то тянули, что-то сулили, просили, показывали культи рук и ног, увечья. Кое-как отбившись от попрошаек, Карл торопливо зашагал к поселку.

Единственным знакомым лицом оказался священник местной церкви, отец Иероним. «Худо и скудно на Сахалине нынче, – со вздохами подтвердил он. – А паче чаяния – душой народец оскудел. Храм божий пустой стоит, на службы народ не идет, всё норовит у входа стать, чтобы милостыню попытаться собрать. А с кого собирать-то? Кругом голытьба…»

Ворвавшись в первую паузу печального монолога отца Иеронима, Карл поинтересовался: как добраться до поста Александровский?

– А только пешком нынче, господин Ландсберг, только ножками: последних лошадей японцы с Сахалина вывезли. Двух кляч охромевших только и оставили самураи, да не успели до причала дойти – этих кляч народец тут же и зарезал, по кускам растащил. Голодно, сын мой! У нового господина губернатора Валуева только и остался конный выезд во всем Александровском…

Распрощавшись со священником, Ландсберг обреченно зашагал в сторону поста. Редкие встречные, заметив прилично одетого незнакомца, издали ломали шапки, останавливались и кланялись, надеясь неизвестно на что. Кое-кто, не рискнув под тяжелым взглядом Ландсберга попросить подаяния, все же устремлялся следом, тащась на расстоянии.

Каким-то чудом большой дом Ландсберга с пристроенным к нему магазином и амбулаторией, в коей до войны вела прием его супруга, во время лихолетья уцелел. Уцелели также сараи, лабазы, конюшня и флигельки для прислуги. Правда, нынче это были лишь голые стены да вековые полы из толстенных лиственничных плах, по которым ветер из пустых оконных проемов уныло шуршал обрывками бумаг. До литературных ли тут занятий, горько усмехнулся Ландсберг, бродя по пустым загаженным комнатам и дворовым службам, останавливаясь у оконных проемов и бездумно глядя на разоренные улицы поселка. И зачем он сюда приехал?

Вдруг его внимание привлек стук колес и лошадиный топот. Люди на улице, пришедшие следом за Ландсбергом из Дуэ и слоняющиеся неподалеку, словно встрепенулись, посдергивали шапки, закланялись, глядя в одну сторону.

«Ну и ну, – мрачно подивился Ландсберг, припомнив, что во всем посту остался один-единственный выезд, губернаторский. – Неужто его высокопревосходительство решил почтить меня своим визитом?»

Однако из подъехавший коляски тяжело спрыгнул старый знакомец – вице-губернатор фон Бунге. Ландсберг поспешил выйти ему навстречу.

– Федор Федорович? Здравствуйте, ваше превосходительство! Какая честь для меня!

– Здравствуйте, здравствуйте, Карл Христофорыч! – фон Бунге обеими руками пожал Ландсбергу руку, широко улыбнулся. – А я к пароходу опоздал, знаете ли! Из Тымовска только что – по поручению Аркадия Михайловича ездил. Приехал – пароход на рейде, говорят. Ну, и я, грешник, пока господин Валуев лошадь не отобрал, на причал поскакал. А там говорят – господин Ландсберг объявился и в пост пошел. Пешком. Ну и я следом. Рад, искренне рад, господин Ландсберг! И нашей встрече, и вашему возвращению… И вообще! Дом-то свой целым нашли? Ну и слава богу!

– Цел-то цел, да только жить в нем никак не возможно, сами видите, Федор Федорович! – Ландсберг показал на зияющие оконные проемы.

– Ну-у, батенька, с вашими-то капиталами разве это проблема? – махнул рукой фон Бунге. – Слушайте, Карл Христофорыч, давайте я коляску все же отпущу от греха, а мы с вами пешком пройдемся, потолкуем, а? К себе, извините, пригласить не могу-с: живу пока без супруги, по-холостяцки. Дома шаром покати, даже угостить гостя нечем. Не в трактир же вас звать!

– У меня есть другое предложение, Федор Федорович! Ежели рискнете еще четверть часа попользоваться губернаторским выездом, то поехали на пароход! Я как чувствовал: с буфетчиком насчет обеда сговорился. Перекусим, чем бог послал, а заодно и потолкуем. Как вам предложение?

– С радостью и удовольствием!

За обедом в кают-компании парохода Ландсберг успел рассказать собеседнику и про короткую, но весьма насыщенную событиями войну сахалинцев с оккупантами, и про свое пленение, и про японские лагеря, про невеселое возвращение военнопленных к родным берегам.

Перехватив нить разговора, начал рассказывать о Сахалине фон Бунге. Тема наведения на острове порядка была для нынешнего вице-губернатора явно болезненной: официально прежний хозяин Сахалина Ляпунов от должности был отрешен, по слухам, еще в конце нынешнего января. И все насущные вопросы на острове теперь решал полковник Валуев, имеющий несколько туманный статус уполномоченного Ставки. Федор Федорович, по его выражению, продолжал «тянуть лямку» гражданского «вицика», и конца этому видно не было. Чувствовалось, что вечная вторая роль в островной иерархии стала для фон Бунге серьезной «душевной занозой». Однако шансов стать губернатором и почетно завершить, тем самым, свою карьеру, у Федора Федоровича практически не было.

За кофе и поданным скверным ликером собеседники перешли к обсуждению планов на будущее. Фон Бунге, нимало не чинясь, откровенно заявил Ландсбергу, что сильно рассчитывает на его капиталы.

– Уголь – будущее Сахалина! – горячо убеждал он собеседника. – Да что я говорю – вы ж и сами прекрасно это знаете, Карл Христофорович! Черное золото, согласитесь, ногами попираем, вместо того чтобы наклониться и поднять!

Ландсберг слушал собеседника с подчеркнутым вниманием, однако не слишком сосредоточенно. Историю угольного вопроса на Сахалине у него было время досконально изучить и прежде. А последние месяц-два во Владивостоке, дожидаясь начала весенней навигации, он постарался подробнейше изучить практические перспективы освоения угольных залежей острова.

Выводы были неутешительными. Центральное правительство, разумеется, было заинтересовано в развитии угольного дела на Сахалине. Однако одновременно не желало отдавать это дело в руки частного капитала, и обставило продажу участков месторождений целым рядом условий, совершенно неприемлемых для инвесторов. Такая ситуация создавала условия для спекуляций участками, но никак не для вложения капиталов в истинное развитие угольного дела. Уже нынче, по сведениям Ландсберга, было зарегистрировано свыше двух сотен всевозможных товариществ, акционерных обществ и концессий, имеющих «сахалинскую угольную прописку». Однако практических результатов вся эта «угольная суета» не имела.

«И не будет иметь, – думал Ландсберг, – пока не будут законодательно изменены правила сей „игры”. Вот интересно, а понимает ли это гражданский вице-губернатор фон Бунге? Или он, как и вся петербургская камарилья, свято верит в спасение угольного дела на Сахалине только лишь с помощью жесточайшего контроля Думы, правительства и армии алчных чиновников?»

– Мне ваша позиция, Федор Федорович, близка и понятна, – вздохнул он, покачивая в ладонях бокал с ликером. – Однако поймите и вы меня! Грамотная добыча угля на Сахалине требует серьезнейших вложений капиталов, времени и многолетних усилий. Ни один капиталист не станет вбивать миллионы без гарантий возврата своих вложений. По меньшей мере – возврата! Пока же правительство таких гарантий, извините, дать не может, да и не желает. Вот вы агитируете меня вложить капиталы в угольное дело. А фактически – вложить деньги в то, что мне не принадлежит. Чтобы, вложив, я мог в любую минуту лишиться всего? Благодарю покорно!

– Да кто же будет отбирать ваши капиталы, батенька? – загорячился фон Бунге.

– Правительство, – жестко прервал собеседника Ландсберг. – И вы знаете это не хуже меня, Федор Федорович! А если не видите и не знаете, то, извините, вы очень близорукий человек. К тому же, признаюсь, война изрядно порастрясла мои капиталы. И для восстановления миллионов, о которых вы изволите говорить, требуются время и усилия. Впрочем, что касается меня, то денежный вопрос тут, говоря откровенно, не главный. Ежели помните, Федор Федорович, я легко отдавал на благотворительность много десятков тысяч…

– Тогда что же?

– Время, дорогой мой! Время! Нету больше сил жить здесь, на этом острове, еще десяток лет, чтобы своими глазами увидеть построенные шахты. Легко ли мне вернуться сюда, где каждая собака, извините, знает мою каторжную историю? Знает и готова по поводу и без оного попрекнуть меня прошлым? Для чего я вступил в ополчение и честно воевал? Скажите по совести!

– Однако вы же вернулись, Карл Христофорович! И я полагал…

– Я вернулся? Сам? Помилуйте, да меня просто заставили вернуться! У меня нет другого выхода! Манифест государя дал мне, казалось, желанную свободу и полное прощение, которое, видит Бог, я заслужил. А что получилось? Меня только подразнили этим манифестом, да и спрятали его поглубже. Как конфетку от ребенка. Иди, говорят, Ландсберг, возвращай Сахалину капиталы, которые ты на нем заработал. Да черт с ними! Заберите! Заберите все! Только отпустите!

– Карл Христофорыч, вам надо успокоиться. Слишком черным всё представлять нельзя, батенька мой!

Ландсберг хмыкнул, залпом выпил ликер, снова налил.

– Слишком черным? Господь с вами, Федор Федорович! Хотите начистоту? Знаете, я еще во Владивостоке дал себе труд добыть реестр концессионеров и прочих участников угольных проектов Сахалина. И что же я узнал, Федор Федорович? Во-первых, в этом списке почти нет местных, дальневосточных капиталистов. И вовсе не потому, что они сторонятся этого дела. Реестр регулируется из Санкт-Петербурга, милостивый государь! Чтобы получить желанное местечко в списке, нужно заплатить изрядный «бакшиш» там, в столице. Да бог с ними, со взятками, – России к ним, знаете ли, не привыкать! Но каковы критерии отбора, Федор Федорович! Реестр полон откровенных аферистов, прямо персонажей уголовной хроники – неужто вы полагаете, что все эти столичные «варяги» на Сахалине животы свои класть станут для подъема его экономики? Урвут свое – и в кусты!

– Ну-у, это вы чересчур, Карл Христофорыч!

– Вам нужны доказательства? Извольте! Загляните в список желающих получить в концессию участки месторождений. А также тех, кто таковые уже получил. Основной и оборотный капитал у соискателей – частных лиц и всевозможных товариществ – редко превышает тридцать-сорок тысяч рублей. И вы верите, что за этакую мелочь концессионеры хотят возродить промышленное производство угля на Сахалине? Сверьтесь с отчетами геологических изысканий, Федор Федорович! Они однозначны: пласты высококачественного угля залегают глубоко от поверхности. Значит, надо строить шахты, а какую шахту вы построите здесь за тридцать тысяч? Ну-ка, положите руку на сердце и скажите мне!

– Ну-у, ежели так строго рассуждать, – промямлил Бунге.

– Как ни рассуждай, а вывод ясен: все вернется к поверхностной добыче угля – дешевого, дрянного. Но это-то мы с вами уже проходили, милостивый государь! Идем дальше: развитие угольного дела на Сахалине предполагает развитие системы причалов – или вы рассчитываете продавать уголь мешками, с допотопных барж на рейде, как прежде? Нелепо, не правда ли? Но скажите-ка мне, Федор Федорович, какие средства предусмотрены нынче казной на сооружение причальной стенки хотя бы в Дуэ? Или, может быть, вас, как гражданского вице-губернатора одолевают желающие вложить немалые деньги в строительство портов на восточном побережье острова? Признайтесь!

– Ну вы и язва, Карл Христофорыч, – грустно улыбнулся фон Бунге. – Но нельзя же, право, все видеть в таком мрачном свете. Россия только что вышла из войны, финансовых дыр еще предостаточно, согласен. Но потихоньку, помаленьку все сдвинется, вот увидите! Начните с малого! Хоть вы, к примеру! Я вот помню, что ваши магазины разительно отличались от прочих!

– Ну, что ж, давайте о магазинах. Знаете, по дороге к своему дому я заглянул в единственный открывшийся после войны магазин Есаянца. Прежде ведь у него четыре магазина было, верно? Да столько же мелочных лавочек. Вы сами-то давно заходили к Есаянцу, Федор Федорович?

– Да недосуг все как-то, признаться. Мой дом ведет экономка, она же и производит все необходимые закупки.

– Экономка, понятно. Мне, Федор Федорович, и пяти минут хватило, чтобы оценить все перспективы здешней торговли! Покупательская способность здешнего народонаселения близка к нулю – и это не удивительно, сударь! Кто на Сахалин после японской оккупации-то вернулся? В основном те, кому деваться более некуда было, и кто средств не имеет, чтобы в Европейскую Россию уехать. А тут что? Ни денег, ни возможности их заработать. Что до войны скудного было – и то япошки пограбили-порушили! Приказчики в магазине Есаянца волками глядят, у каждого дубинка под рукой. Зачем, спрашиваю? Да потому что народ с прилавка всякую мелочь хватает, говорят. Оголодал народ. В долг в основном торгуют, Федор Федорович, под запись! И, полагаю, под серьезные проценты! Есаянц за мной на улицу выскочил, когда ему доложили, что я заходил! Так он мне прямо сказал: тесно нам с тобой, господин Ландсберг, тут будет! Ты подумай, мол, прежде, если торговлишку свою возродить хочешь!

– Насколько я помню, конкурентов вы никогда не боялись, Карл Христофорыч!

– Нынче это не конкуренция, а законы волчьей стаи, – усмехнулся Ландсберг. – Есаянц ведь в коммерсанты из каторжных майданщиков вышел, Федор Федорович! И до войны, откровенно говоря, ворованное скупать порой не брезговал. Не из нужды, а так, по старой привычке, полагаю! А теперь у него и других статей дохода от коммерции просто нету! Прикажете с ним на этом поприще конкурировать? Открою магазин, допустим – и что же? Продавать в долг, под запись – оборотных средств не будет. Не продавать без денег – завтра уже затоварюсь, и совсем плохим стану для народа. И без того, знаете ли, не давали забыть, что коммерсант Ландсберг из бывших, из каторжников. А нынче? Жадный, скажут, Ландсберг! Кровосос-капиталист! И что же мне – часовых прикажете вокруг дома ставить? Без охраны из дома не выходить? Кстати, Федор Федорович, о каторге. Что с ней?

Фон Бунге обреченно пожал плечами.

– Перед войной и в период оккупации все арестанты на воле оказались, – подсказал Ландсберг. – И теперь на свободе пребывают – без пайки, без баланды, без средств к существованию. Чем этим людям прикажете заниматься, чтобы с голоду не помереть?

– Известно чем… Умеете вы трудные вопросы задавать, Карл Христофорыч! – вздохнул вице-губернатор. – Молчит Санкт-Петербург насчет восстановления здешней каторги! Что, в общем-то, и неудивительно: прорва средств для сего дела требуется! Год назад, когда здесь еще японцы хозяйничали, они всеми силами выпихивали с Сахалина всех местных обитателей. Накануне мирной конференции объявили, что всех, кто не согласится уехать отсюда, обложат податью. Пароходы предоставили для желающих, – ну и очень многие уехали в Николаевск. В том числе и перечисленные в ссыльнопоселенцы. Разбежавшиеся из тюрем каторжники, естественно, не поехали – кто их звал? К тому же, по моим сведениям, они опасались, что их прямиком отправят либо в Кару, либо в Зерентуй – и, доложу вам, небезосновательно опасались! Я бы их и сейчас туда прямиком отправил – но как? Главное тюремное управление и приморские власти не возражают, но сдвинуть дело без денег не удается!

Ландсберг покивал: поди-ка, перелови их тут в тайге…

– И дело не только в трудности с организацией экспедиций по очистке острова, – начал перечислять фон Бунге. – Тюремные архивы сожжены, делопроизводство либо вывезено японцами, либо тоже уничтожено. Поймаешь разбойника, а у него и документов нет. Он клянется: ссыльнопоселенец, мол. Как проверишь, ежели архивов нет и старый тюремный персонал разбежался?

Собеседники помолчали, старательно не глядя друг на друга. Наконец Ландсберг разлил остатки ликера из бутылки по рюмкам, чокнулся с вице-губернатором.

– Что ж, Федор Федорович, буду с вами откровенен: мне ведь тоже деваться некуда. Будем жить дальше, как говорится! Только давайте сразу договоримся: не подгоняйте меня! Осмотрюсь тут, прикину – что и как… Чтобы не сидеть без дела, готов сразу, например, вернуться к вам в канцелярию на прежнюю должность инженера-архитектора. Насколько я понимаю, по этой-то части тут работы невпроворот?

Фон Бунге чуть не прослезился:

– Голубчик, Карл Христофорыч! Хотите, в ножки за это поклонюсь? Только… Я, разумеется, немедленно поставлю в известность его превосходительство, господина Валуева, но на сей момент новые административные штаты пока не утверждены. Без жалованья пока придется поработать, Карл Христофорыч! Как вы на это посмотрите, голубчик?

– Ну что с вами поделаешь? Утверждайте, – усмехнулся Ландсберг. – На общественных началах потружусь, с голоду не помру.

– А с домом своим как решите, Карл Христофорыч? Жить в нем пока решительно невозможно. В порядок приводить надо дом! Я, разумеется, могу предложить вам комнату в своей резиденции…

– Премного благодарен. Но не хочу стеснять, Федор Федорович! Пароход простоит тут под разгрузкой не менее четырех-пяти дней, я узнавал. Каюту я за собой сохранил. Думаю, все равно нужно во Владивосток вернуться – хоть за «столяркой», за мебелью новой. Ну а вас попрошу пока найти столяров, плотников – рамы оконные хоть заказать, что ли… Мастерские-то сохранились, Федор Федорович?

– Стены с потолком есть, – мрачно констатировал вице-губернатор. – А мастеров и инструмент искать надобно – никого и ничего нету! Так что от души советую: везите и рамы из Владивостока, и мастеров!

– Поищу там, стало быть. Заодно и сторожей надежных приискать надо. Тут, я погляжу, проблема сбережения всяческого добра на первом месте.

– Э-э, батенька, да тут, на Сахалине, все стоящие перед людьми проблемы первоочередные, – снова вздохнул фон Бунге, скомкал и бросил на стол накрахмаленную салфетку. – Исполняющему должность губернатора, господину Валуеву не желаете визит нанести, Карл Христофорыч?

– К чему без толку занятого человека беспокоить? – пожал плечами Ландсберг. – Я ведь даже не уверен пока, что вернусь сюда из Владивостока…

* * *

…Тем не менее на Сахалин Ландсберг вернулся. Через три недели зафрахтованный им пароход привез в Дуэ целую гору коммерческого груза для будущего магазина, мебель и всевозможную «столярку» для дома. Для почтово-телеграфной конторы в посту Александровском был выписан из Германии и отправлен на Сахалин пассажирской скоростью новейший телеграфный аппарат.

Глава девятая. Воскрешение

Сознание возвращалось к Карлу медленно. Сначала он почувствовал острую боль в предплечье и догадался, что боль вызвана уколом. Потом вернулся слух, и он осознал, что в ушах звучит ритмический стук вагонных колес. Еще не открывая глаз, Карл нахмурился: откуда стук? Почему стук? Ведь он уже вернулся в Петербург, встретился со своей Олюшкой и сыном.

Пока он вяло размышлял об этом, невидимые мягкие и сильные пальцы разлепили ему слипшиеся веки, и по глазам ударил яркий узкий луч электрического фонаря. Чей-то далекий и смутно знакомый голос произнес:

– Марк, через пару минут он окончательно придет в себя. Сходи, позови мадам Дитятеву! Только не веди ее сразу сюда – оживший супруг будет слишком неожиданным для нее ударом.

– Сходил бы ты за ней сам, Илья! Ты же доктор, как-никак… Ну что я ей скажу? Пардон, Ольга Владимировна, ошибочка с вашим мужем вышла… А похороны, мол, вам причудились… И потом: ты же сам говоришь, что для Карла твоя вторая трансфузия – всего один шанс из трех. Может – Боже, упаси, конечно! – не будем спешить с оповещением несчастной Ольги с радостным событием?

– Замолчи, Марк! К твоему сведению, пациент в настоящую минуту все слышит и все осознает!

Карл Ландсберг застонал: вместе с сознанием к нему возвращалась боль во всем теле. Он с трудом разлепил глаза и увидел два смутных силуэта.

– Где… Где я? – прохрипел он.

– Ага, очнулся! – один из силуэтов склонился над ним.

Чья-то рука ощупала пылающий лоб Карла, степлившийся компресс на лбу сменился новым, освежающе-холодным.

– Вы меня слышите, герр Ландсберг?

– Да… Кто вы?

– Вот новости! Он еще спрашивает! Позвольте, в таком случае, представиться: ваш спаситель, доктор Климов! Давайте-ка я вам еще инъекцию сделаю – будет полегче, обещаю! Марк, иди! Кому сказано? Утром мы будем уже в Берлине – ты можешь представить реакцию супруги твоего друга на вокзале? Пусть уж лучше сейчас – до утра успокоим ее, ежели что…

Граф Ивелич, покачав в сомнении головой, направился к переходному тамбуру.

В руку Карла вонзилась еще одна игла шприца, и он поморщился.

– Ага! – почему-то обрадовался доктор Климов. – Ага! Вы чувствуете боль – это же замечательно, голубчик! Раз есть боль – значит, и нервные окончания живы!

– Где я? – повторил Карл.

– В вагоне поезда, зафрахтованного из Петербурга в Берлин, барон.

– А… А зачем? – слова давались Карлу трудно, язык был словно чужим.

– В Петербурге я сделал вам операцию трансфузии, голубчик. То есть заменил часть вашей отравленной кровь здоровой. В Берлине мы повторим эту операцию: болезнь зашла слишком далеко.

– А почему в Берлине?..

– Потому что подобные операции в России пока незаконны и не рекомендованы российскими медицинскими корифеями. Если бы мы с вашим другом Ивеличем не вывезли вас из больницы и не спрятали бы, то вашего покорного слугу могли бы арестовать, а вы бы умерли… Извольте-ка вдохнуть нашатыря – это прочистит вам мозги, барон. Сейчас сюда придет ваша супруга, которая до сих пор полагала, что вы уже отдали Богу душу и лежите себе на Волковом кладбище!

– Олюшка, бедная моя… Столько ждать, столько мучиться… А Георгий?

– Ваш сын до поры до времени отправлен к вашей матушке в Шавли, барон.

– Доктор, скажите… У меня есть шанс поправиться?

– Честно? Гм… Знаете, если бы у меня была возможность сделать вам трансфузию вчера или сегодня, шансов было бы больше. Но положение не безнадежное, верно вам говорю! Организм у вас крепкий, Бог даст – все обойдется!

– И все-таки?

– Вот неуемный пациент! Ну, хорошо: один к трем. Это вас устраивает?

Громко хлопнула стальная межвагонная дверь, по салону прокатилась волна холодного воздуха. Карл приподнял голову, но из-за ширмы были слышны только голоса.

– Вот и ваша супруга. Учтите, свидание будет коротким! – предупредил Климов. – Вы еще слишком слабы, да и супруге надо привыкнуть к мысли, что вы живы…

Плача и смеясь одновременно, в санитарный отсек ворвалась Ольга Владимировна, упала на колени перед постелью с мужем.

– Карл, я не верю своим глазам! Ты жив! Жив! – она на мгновение обернулась на Ивелича и Климова. – Господа, какое невероятное и… жестокое чудо вы сотворили!

Вены на лбу Карла вздулись, лицо стало багровым. Он явно хотел что-то сказать, открывал и закрывал рот.

– Позвольте! – не слишком деликатно отстранив Дитятеву, доктор Климов измерил пульс Карла и бросил через плечо. – Сударыня, я вынужден просить вас немедленно покинуть санитарный вагон! Простите, конечно, но это в интересах вашего супруга! Каюсь, не ожидал: слишком сильное душевное потрясение вызвало у него резкий подъем артериального давления. Марк, Ольга Владимировна, прошу вас! Вы слышите меня? Пошли вон, я сказал!

* * *

Через полчаса упорной борьбы за жизнь пациента Климов устало разогнулся, помял обеими руками занемевшую спину. Приоткрыв окно, закурил свою излюбленную египетскую папиросу. Выкурив одну, зажег другую и обернулся на стук двери. Ивелич, озабоченно почесывая щеку, с тревогой поглядел на затихшего Карла, перевел вопросительный взгляд на доктора.

– С Карлом пока все в порядке – насколько это возможно, – отрывисто ответил на немой вопрос Климов. – Но у него сильный жар, и горячая кровь быстрее поникает в органы его тела. А поскольку она отравлена…

– Я, конечно, не медик, Илья, – кашлянул Ивелич. – Но в вагонном холодильнике до черта льда. Может?..

– Может. Или не может – не знаю… Я и сам сейчас сомневаюсь в своих медицинских способностях, – признался Климов. – Я просто не решаюсь принять одно из двух возможных решений. Я могу сбить Карлу жар, но тогда он неминуемо уснет. Или впадет в забытье, из которого может уже не выйти! У него сейчас пограничное состояние, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Тогда почему бы немедленно не использовать для дополнительного переливания мою кровь? Она ведь подходит для Карла, и разбавит его отравленную…

– Перестань, Марк! – резко оборвал Климов. – Твое предложение благородно, но у меня с собой нет ни подходящего инструментария, ни помощника. Кстати, как там супруга Ландсберга?

– Снадобье, которое ты для нее приготовил, и слона с ног сшибет. Уснула.

Закурив очередную папиросу, Климов задумался, и, наконец, решился:

– Когда не знаешь, что делать, стало быть, и не нужно ничего делать! Вот что, Марк: попробуй поговорить с ним. Просто поговорить! Вспомни что-нибудь, что вызовет его интерес. Заставь отвечать на вопросы! Только постарайся не волновать! Хочу предупредить: он не сразу начнет реагировать на твой разговор и вопросы. Не обращай внимания и продолжай работать языком!

* * *

Карл действительно был в том момент между жизнью и смертью. Он лежал с закрытыми глазами и едва удерживался от того, чтобы не сжать руками пульсирующие на висках вены.

Почувствовав на своей ладони прохладную руку, он приоткрыл глаза. Ивелич. Марк Ивелич.

– Что, Марк? Плохи у меня дела? Попрощаться пришел?

– Что за дурость? – возмутился тот. – Ты в порядке, я просто поболтать решил: в Петербурге-то почти и не поговорили. Лучше расскажи-ка, легионер, как ты по самой длинной железной дороге в мире ехал? Две недели на колесах – это ж с ума сойти можно!

– Как видишь, не сошел… Зато другую заразу подхватил…

– Ну-у, в отличие от сумасшествия, твоя зараза лечится. Во Владивостоке знакомствами не обзавелся?

– Знакомствами? – Карл помолчал. – Сыщика встретил…

– Сыщика? Какого сыщика?

– Долго рассказывать. Впрочем… Шесть лет назад, еще до войны, схлестнулся я, брат, с Сонькой Золотой Ручкой. На Сахалине дело было…

– Да ты что?! С той самой?

– Да… И она поставила мне условие: я должен был привезти ей из Владивостока «сменщицу».

Ивелич помолчал, пожевал губами, но от дальнейших уточнений воздержался. Лишь спросил:

– Ну и что? Привез?

– Неважно. Я про сыщика… В свое время я нанимал его, чтобы навести кое-какие справки…

Последнюю фразу Карл почти прошептал, делая между словами долгие паузы. Ивелич попробовал продолжить расспросы, но через несколько минут разогнулся и беспомощно поглядел на Климова. Тот пожал плечами:

– Достаточно расспросов, дружище! Твой друг чертовски устает даже от разговоров. Вот доедем, даст Бог, до Берлина, сделаем вторую операцию… И если не будет поздно, гм… Да, если не будет – все узнаете! Кстати, погоди-ка, дружище!

Климов отошел от ложа умирающего Ландсберга, сделал шаг к вешалке, и, не спуская глаз с пациента, вынул из бокового кармана своего щегольского пальто сложенный номер газеты и протянул Ивеличу:

– Здесь публикация Власа Дорошевича, известного русского литератора. Насколько я понимаю, он был знаком с Ландсбергом. И, судя по публикации, довольно близко. И вот, извольте видеть, уже успел откликнуться на сообщение о смерти Карла.[13] Почитай, почитай, дружище! Только не вздумай показывать газету Ольге Владимировне! Если мне удастся спасти твоего друга – почитаем все вместе, посмеемся над причудами судьбы. А сейчас ступай, Марк! Ты тут явно лишний!

Герой «Преступления и наказания»

Преступление.

I.

Умер Карл Христофорович Ландсберг.

Совершенное им убийство подсказало Достоевскому «Преступление и наказание».

Этот Карл был Германом.

Это был Герман из «Пиковой дамы».

II.

– Не убей тогда Карл Христофорович какого-то ростовщика и старуху – он был бы теперь военным министром!

Так говорили хорошо знавшие его на Сахалине.

Возможно.

И, наверное, очень талантливым.

И, может быть, у нас не было бы ни Лаоляна, ни Мукдена.

Во всяком случае, умер бы он большим генералом.

По сторонам его колесницы несли бы подушки со звездами.

И тело его опустили бы в могилу под гром залпа батареи.

Если из каторжанина он сделался чуть не миллионером и снова офицером гвардии, то, сложись тогда обстоятельства иначе, – он сделал бы блестящую карьеру.

III.

Как пушкинский Герман, он был очень беден.

И, как Герман, служил в гвардии.

Все силы его ума, энергии были употреблены на одно: быть наверху.

Есть люди, которые управляют, и есть люди, которыми управляют.

Он хотел быть одним из тех сверхлюдей, которые управляют.

Он был настолько дельным, усердным и знающим офицером, чтобы быть замеченным.

Его заметил, отличил и приблизил граф Тотлебен.

Он проделал русско-турецкую войну, и проделал ее блестяще. Он был на самом верху. У цели.

Он был женихом дочери всесильного человека. У него был ум, талант, знания. Завтра будут связи, богатство, всесильное покровительство. Он карабкался, цеплялся за верхи и лез. Залез почти.

А за него уцепился какой-то старый ростовщик, какой-то чиновник Власов. И хихикал:

– А вот я тебе сюрпризец устрою!

Он цепляется, а Власов повис на нем гирей и тянет вниз.

Вершок остался до карьеры. До настоящей карьеры. А тяжесть все тяжелее. Вот-вот крепко вцепившиеся пальцы разожмутся, и полетит он вместе с Власовым туда, в бездну. Где копошатся Власовы.

Где живут те, которыми управляют.

А он понимал отлично: вся Россия разделяется на два класса: «те, которые», и «те, которыми». В последних не стоит жить. Да еще человеку с умом, с талантом, со знаниями, с широкими горизонтами, с честолюбием.

Невозможно! Жить стоит только первым.

И вдруг какой-то Власов! Стряхнуть с себя этого Власова!

Какая-то старушонка еще прицепилась. Не лететь же вниз, в грязь из-за какой-то старушонки.

И старушонку!

Человек власти должен состоять из ума, таланта, умения и решимости. Все это в Германе было.

IV.

Перед этим Германом было одно из двух. Или: убит какой-то ростовщик, какой-то отставной чиновник, какая-то старуха, какая-то прислуга. И полиция ищет там, среди всех этих людей, там, внизу. В грязи. Арестовывает каких-то маркеров, шулеров, жуликов. Делает облавы по притонам, переодевается, подслушивает в трактирах. Допрашивает:

– Откуда у тебя сотенная?

– Украл!

– Врешь! Власова убил!

– Четное слово, украл!

А он в аристократической церкви, стоит под венцом с одной из первых невест в «свете». Окруженный исключительно теми, кто управляет. И принимает их поздравления. Теперь как равный. Как совершенно равный.

Еще вчера он лез, цеплялся, – и они смотрели на него сверху. Сегодня он стал с ними вровень.

– Состояние? Родство? Связи? – У него теперь такие же, как у них. Даже выше.

– Ум? Таланты? Знания? – Этого у него всегда было больше, чем у кого-нибудь из них.

И кому придет в голову, что между этой великосветской свадьбой и каким-то грязным убийством с целью грабежа какого-то старого чиновника есть что-то общее? Быть может, тот же самый полицейский, который сегодня весь день бегал по тому убийству и допрашивал какого-нибудь Ваньку Козыря:

– Твоих, подлец, рук дело? Твоих? На какие деньги три дня пьянствовал?

Быть может, тот же самый полицейский стоит теперь «в наряде» у аристократической церкви и «успокаивает» публику:

– Не толпитесь!

Придет ли ему в голову, при виде блестящего офицера, усаживающего в карету свою молодую жену, укладывающего ее длинный белоснежный шелковый шлейф, – придет ли ему в голову:

– А не он ли старуху зарезал?

Да если бы и пришла такая мысль, полицейский сам бы себя отправил в сумасшедший дом: грабителей ищут там, внизу. В грязи. Он напачкал там кровью.

Это случилось в стране, в которую он больше никогда не вернется. Они там как-нибудь разберутся. Кого-нибудь за это осудят. Или так оставят дело: за нерозыском.

Это их дело. Он оттуда уехал навсегда.

Или: ростовщик его завтра из этих сфер сдернет, бросит туда, вниз, и вываляет в грязи.

– Бедняжка! Он тянулся за нами и делал долги! Хотел жениться на одной из первых невест в «свете», чтобы заплатить чиновнику.

И все это поднимется во весь рост своих дурацких денег, родства, связей.

Что перед этим его ум, энергия, воля, желание, умение трудиться?

Копошись там, внизу, в грязи.

Ум? Употребляй его на искание места.

Карьера? Получишь через год 15 рублей в месяц прибавки.

И Герман убил. Пусть ищут там, внизу.

V.

Мог ли К. Х. Ландсберг расстаться с высшим светом, с которым он уже сроднился в мечтах? Когда он и с Сахалином не мог расстаться?

– Почему же вы не бросите этого проклятого острова? Ведь вы уже имеете на это право! – спрашивали у него.

– Что же, я здесь даром, что ли, прожил? Должен я за это что-нибудь получить?

И он не уезжал с «проклятого острова». Пока не добьется своего.

Если на каторжном острове он мечтал о миллионах, – как далеко заходили его мечты там, в Петербурге, в высшем обществе?

VI.

Это было одно из заранее обдуманных убийств. Это не было сумасшедшее преступление, совершенное зарвавшимся, потерявшим голову офицером. Это было холодное, «головное» убийство.

Когда оно было обдумано?

На допросе К. Х. Ландсберг сказал:

– Я приехал с войны. Если можно убивать и приготовлять гибель тысяч людей, почему же нельзя совершить убийство тогда, когда это нужно?

Это не был просто убийца. Его голова работала над разрешением мысли «высшего порядка»: о позволительности необходимого убийства.

И он получил ответ на войне. В траншеях под Плевной, приготовляя гибель возможно большему числу людей. При виде того, как рвались гранаты и убивали десятки людей. Под залпы батарей. Под тщательной проверкой прицела.

Среди стонов и воплей у него созрел ответ: все можно.

Дело не в факте. Дело в цели. Я – талантливый, умный – мне это мешает. Устранив это – я, талантливый, умный – сделаю многое.

Можно? Все можно!

Достоевский тут, на этом месте дела Ландсберга, создал Раскольникова с его «Наполеоном» и «насекомым». С этого момента Ландсберг, прототипом которого был Герман, стал прототипом Раскольникова.

Но тут есть и другая сторона.

Характерно, что мысль об убийстве приходит прототипу Раскольникова благодаря войне.

– Привычка сделала его равнодушным! – как говорит Гамлет про могильщика.

Привычка к убийству!

Всякий криминалист вам скажет, что это давно известная, азбучная истина: число преступлений после войны всегда страшно повышается.

Особые ужасы нашей революции, бесполезные и неизбежные, объясняются тем, что этому предшествовала война.

Порт-артурская, ляолянская, мукденская гекатомбы приучили ум, воображение, нервы к целым горам трупов.

Жизнь подешевела. Ужасы войны, ужасы революции – отсюда кровавый кошмар всех этих непрекращающихся убийств, жестоких, часто самим убивающим ненужных, бесцельных.

И никакие наказания не будут действительны до тех пор, пока не сгладятся, не исчезнут живые воспоминания о войне и революции. Пока снова в глазах людей не вздорожает жизнь.

И если бы сейчас вспыхнула европейская война, она сопровождалась бы революцией такой же жестокой, как жестока была бы теперешняя война. И затем бы эта жесточайшая из революций выродилась бы в колоссальную серию жестоких единичных убийств– грабежей и убийств-разбоев.

Как выродилась в них великая французская революция. Как выродилась наша.

И великая борьбы под Плевной выродилась в убийство ростовщика Власова. Там, под свист гранат, при виде гор трупов, приготовляя гибель тысяч людей, Ландсберг получил решение вопроса: все можно!

Здесь, над ростовщиком, привел это решение в исполнение.

VII.

Ландсберг, каким я его знал на Сахалине, после лет и лет каторги, остался барином, перед которым весь чиновничий Сахалин был хамьем.

Это был очаровательнейший человек. Все острые углы в нем, его характер, ум закруглялись превосходнейшим воспитанием.

У него был приятный, сдержанный голос. Прекрасные манеры. Мягкая походка. Всегда приятная улыбка. Он был красив. Лицо выхолено. Масса такта. Скромность. Изящество.

Но глаза!

Смеялся ли он всем лицом, говорил ли вам любезности – глаза всегда оставались холодными. Какая-то сталь была в них. Это делало их тупыми.

Он говорил умно, очень умно, чрезвычайно умно – но в глазах светилась какая-то тупость.

– Пренеприятные глаза! – это было мнение общее.

Мне пришло в голову: а какие у него были глаза, когда ОН резал Власова и старуху? Наверное, такие же – холодные, и не то что спокойные, а тупые. Глаза кошки.

Зоологи говорят, что кошка – тупое животное.

Посмотрите в глаза тигра, пантеры, когда они спокойны – какие красивые глаза! Но тупые. Словно великолепно сделанные хрустальные цветные глаза.

Это и есть тупость убийц.

Сострадание есть одно из следствий живости воображения. Чем лучше, ярче я воображаю себе положение, страдание другого, тем сильнее я страдаю вместе с ним, т. е. сострадаю.

Горы трупов под Плевной заставили К. Х. Ландсберга не сострадать чужим страданиям, а математически решать вопрос: можно?

И при виде луж крови, корчей раненых делать одно умозаключение: все можно.

Тупость его заключалась в вере в ум. Ум – все.

Есть тысячи, миллионы людей, которые, не веря в душу, верят в ум. Как будто это не еще глупее! Ум!

Запах, который издает наше мясо. А в мясо входят и нервы. Испортились нервы, и ум завонял.

Ландсберг полагался на ум. Раз ум решил – значит, так и должно быть. Спросил у ума:

– Можно?

Ум посмотрел кругом и ответил: все можно!

Спросил у ума: старика должно?

Ум ответил твердо и определенно: должно.

И убил: раз это умно, почему же не сделать?

Для чего Ландсбергу потребовалось разъяснять целую теорию: почему убивать можно?

Бравада? От бравады этот человек был далек.

Откровенность? Напрасная, ненужная.

Человек, меньше верящий в ум, спросил бы себя:

– Да разве люди всегда мыслят логично?

И подыскал для себя оправдание, больше бьющее на чувство, чем на ум.

И та же тупость заставляла этого умного человека говорить:

– Что же, я даром, что ли, был на Сахалине?

Как будто кто-то станет с ним на такую точку зрения?

Но ум говорил ему: карьеру потерял. Сюда попал. Надо хоть из Сахалина пользу извлечь. Логично?

Как же люди не согласятся с тем, что логично?

И вот этот человек, верующий только в ум и логику, убивает – раз это умно и логично.

К наказанию относится не как к наказанию, а умно и логично. И никак не может понять, почему же другие с ним не соглашаются?

Какая умная тупость! Это именно та умная тупость, которая заставляет людей сочинять диспозиции сражений у себя в кабинете. Сочинять для жизни законы, с жизнью не соприкасаясь. Предписывать людям жить не так, как им кажется лучше, а как это кажется мне. Как следует.

Умно и логично.

Для ремесла управлять у покойного Ландсберга, несомненно, было ценное качество: вера в себя. Вера в свой ум. Он находил в себе все необходимые качества.

Как же ему было отказаться от власти, когда дорога к ней была прямая? Нужно было только перешагнуть через два трупа.

Когда он вскарабкался?

Судьба дала ему взобраться на пятый этаж, но тут вдруг схватила и вышвырнула его, как кошку, в окно.

– Разбился, – думали все.

Но он, как кошка, перевернулся несколько раз в воздухе и упал на лапы.

Жалобно застонал, но пошел.

Но тут уже кончилось «преступление» честолюбивого человека, начинается «наказание».

В.ДОРОШЕВИЧ

Эпилог

– Кого встречаем, герр Мюллер?

Обер-кондуктор неторопливо развернулся на голос всем своим массивным телом. Увидев знакомое лицо, он так же неторопливо разгладил две вертикальные морщинки меж бровей, небрежно кинул к фуражке два пальца и только потом протянул руку для приветствия.

– А-а, это вы, Роберт! Моё почтение, моё почтение! Да вот, знаете ли – согласно предупреждению по телеграфу ожидаем литерный экспресс-состав из России. А кто там едет – Бог его знает! Дождёмся – узнаем. Как ваши дела? Здорова ли ваша матушка?

– Матушка, как всегда по весенней поре, хандрит. Старость, знаете ли, герр Мюллер, старость!

Обер-кондуктор покивал головой и поинтересовался:

– А что привело на вокзал вас, Роберт? Собрались ехать куда-то? Или кого-то встречаете?

Собеседник нервно улыбнулся:

– Мы с вами, похоже, встречаем один и тот же экспресс из России, герр Мюллер! И так же, как и вы, я ничего толком не знаю. Я получил из Санкт-Петербурга телеграфную депешу от русского коллеги, доктора Климова – он просил меня непременно встретить литерный поезд. Речь, по-видимому, идёт об услуге медицинского свойства.

– Ох уж эти русские! Вечно какие-то секреты, интриги, – посочувствовал обер-кондуктор.

– И не говорите, герр Мюллер! Однако доктор Климов вполне может рассчитывать на все моё время и внимание. Этой очень достойный и уважаемый человек. И поистине гениальный теоретик и практик в медицине. В России герр Климов, к сожалению, не находит понимания и редко бывает там в последние годы. Полагаю, что нынче речь может идти о каком-то очень высокопоставленном пациенте доктора Климова, которому потребовалась помощь заграничных коллег.

Обер-кондуктор важно качнул головой:

– Похоже на то, Роберт! Этому литерному экспрессу из России дан высший приоритет движения по всей линии железной дороги. Он мчится как сумасшедший из самого Санкт-Петербурга! Как говорят у нас, по «зелёному коридору», в пути сделано лишь две остановки для смены локомотивов. С другой стороны, господин бургомистр, отдав распоряжение о достойной встрече литерного экспресса, не упоминал ни о каких больных, следующих на этом поезде. Насколько я понял, речь идёт о какой-то даме, прибывающей в Берлин. Что за дама – никто не знает. Очевидно, это представитель высшего света России. Или даже кто-то из царствующего дома – право, не знаю… Но вот, кажется, и наш литерный!

Паровоз, устало отдуваясь струями пара, подтянул к перрону два салон-вагона. Короткий экспресс, брякнув сцепкой, замер. По знаку обер-кондуктора к составу устремился младший железнодорожный персонал и носильщики. Опередив их, к первому вагону подскочил невысокий господин в тёмном котелке.

– О-о, а это управляющий лучшим отелем Берлина, сам господин Шольц! – узнал встречающего обер-кондуктор. – Да, к нам прибыла какая-то важная птица! Извините, Роберт, мне нужно проследить, чтобы все тщательно выполняли свои обязанности! Передавайте, пожалуйста, привет вашей матушке!

– Непременно! А вы – своей супруге, герр Мюллер!

Собеседники церемонно раскланялись. Обер-кондуктор поспешно, но стараясь не терять величественности, зашагал к первому вагону, на верхней ступеньке которого появилась высокая дама. Не замечая протянутой руки Шольца, дама некоторое время смотрела вверх, щурясь на яркое весеннее солнце. На ее губах играла легкая улыбка, заметная даже под вуалью. Потом дама непринужденно сняла шляпку, освободила её от густой вуали и разжала пальцы. Порыв ветра тут же подхватил лёгкое чёрное облачко, поднял и понёс его по перрону.

Обер-кондуктор слегка нахмурился: это был непорядок!

Но улыбающуюся даму, прибывшую из Санкт-Петербурга, немецкие порядки в эту минуту, видимо, совершенно не волновали. Она смотрела уже куда-то вдоль перрона, на шагающего к вагону высокого худощавого человека средних лет в пальто провинциального покроя и с длинным свёртком в руках…

– Герр Ландсберг? Господин Ганс Ландсберг? – негромко поинтересовалась у человека приезжая.

Тот склонил голову и поцеловал даме руку.

Мельком обернувшись ко второму вагону, обер-кондуктор Мюллер заметил, что выпрыгнувший из него человек крепко пожал руку доктору Роберту и торопливо произнёс несколько фраз. А тот, обернувшись, громко распорядился о необходимости подать медицинскую карету неотложной помощи прямо на перрон.

Обер-кондуктор снова нахмурился: и это тоже был непорядок! Впрочем, от этих русских всегда одно беспокойство и отсутствие порядка…

Примечания

1

Ямагато Аритомо – японский политический и государственный деятель. Впервые став премьер-министром Японии, он с 1890 года настаивал на увеличении обороноспособности Японии. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов находился на посту главы Генерального штаба армии. За вклад в формирование вооружённых сил Японии получил прозвище отца японской армии.

2

Рокада (от фр. rocade) – шоссейная или грунтовая дорога в прифронтовой полосе, проходящая параллельно линии фронта. Рокады используются для маневрирования войск.

3

Карл, что случилось? Георгий так спешил на встречу с отцом с Сахалина, что забыл шарф и очень замерз! Нам нужно быстрее вернуться в отель (нем.).

4

Это документальный факт. 11 июля 1890 года, в полдень, А.П.Чехов заходил в «Торгово-комиссионный склад» поста Александровский за продуктами, и познакомился с хозяином магазина Карлом Ландсбергом. И в тот же день, приняв приглашение, обедал в доме Ландсберга и его супруги Ольги Владимировны.

5

Впервые сказка «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы» итальянского писателя Карло Коллоди была опубликована 7 июля 1881 года в Риме, в «Газете для детей». Классический образец детской литературы позднее был переведен на восемьдесят семь языков.

6

Для сравнения – в то время в Японии за десятую часть иены продавали 1,5 килограмма риса. За иену в лавочке можно было купить 4 литра саке.

7

Все сохранившиеся отчеты и воспоминания отмечают высокий уровень гигиены в японских лагерях: в больницах и лагерях пациентов было немного, и за год существования всех приютов для военнопленных в Японии от болезней умерли меньше сотни человек. Эксперты уверяют, что эта цифра – ниже всех существовавших на начало ХХ века международных норм.

8

Миссионер и основатель Православной церкви в Японии, создатель и первоиерарх японской церкви. Когда в Японию стали прибывать русские пленные, епископ Николай образовал Общество духовного утешения военнопленных. Поскольку самого Николая к пленным не пускали, лагеря посещали пятеро его помощников, владеющих русским языком.

9

Обязанность защиты интересов русских военнопленных в Японии правительство Франции возложило на консула М. де Люси-Фоссарье, имевшего официальную резиденцию в Кобэ. Он постоянно посещал лагеря, в которых размещались военнопленные.

10

Здесь и далее приводится цитата из подлинного рапорта К. Ландсберга на имя генерал-губернатора Н. Ляпунова.

11

Уже через год после окончания войны, 31 января 1906 года, Ляпунов волею императора Николая II будет отрешён от должности военного губернатора и прикомандирован к Генеральному штабу по военно-судебному ведомству, затем в том же году отправлен в отставку.

12

Сеттю – японская крепкая рисовая водка.

13

Подлинный текст публикации Власа Дорошевича.

Content

Вячеслав Каликинский
Легионер. Книга четвертая. Последняя война

Часть первая

Глава первая. Прощание с Владивостоком

Ретроспектива-1

Глава вторая. Где же Сонька?

Ретроспектива-2

Глава третья Цепкая память репортера

Ретроспектива-3

Глава четвертая. Коварное перо

Ретроспектива-4

Глава пятая. Болезнь

Ретроспектива-5

Глава шестая. Появление доктора Клюгера

Ретроспектива-6

Часть вторая

Глава седьмая. Айсберги прошлого

Ретроспектива-7

Глава восьмая. Литерный в Берлин

Ретроспектива-8

Глава девятая. Воскрешение

Эпилог

Примечания