Роман Чёрный

(Chainsaw)

Внутри меня шумят деревья

Антон стоял среди сосен один, задумчиво вертя в руках и рассматривая ветку, на которую умудрился напороться в темноте. Посветил на плечо: ветровку порвал, но ссадина вроде несерьёзная, почти не болит. Он снова взглянул на злополучный сучок.

В отдалении по земле, камням и стволам деревьев прыгали пятна света, оттуда же доносились голоса разбрёдшихся от лагеря кто куда молодых ребят.

— Ма-а-акс, ну ты где? — то и дело раздавалось в лесу.

— Макс, выходи, скотина! Сильно бить не будем!

— Ты если со скалы упал и башку разбил, мне тётя Таня мою собственную оторвёт, так что лучше вылезай уже, ха-ха-ха.

Поиски продолжались с тех пор, как кто-то заметил, что давно нигде не видел Максима. Свидетели подтвердили, что до своего таинственного исчезновения Макс успел порядочно наприкладываться к гулявшей по рукам фляге с водкой. Организованный на месте Совет Трезвейших принял решение отправить спасательно-поисковую экспедицию за пропавшим товарищем. Не то чтобы им нечего больше было делать, однако…

Местность вокруг лагеря была, в сущности, поросшими лесом скалами. Хватало тут больших каменюк, выступающих из земли корней и крутых оврагов, ведущих вниз, к морю. В дождливую погоду они наверняка превращались в бурные горные ручьи. Пьяный студент мог сдуру покалечиться здесь десятком разных способов. Потому и искали.

— О! Ты чего здесь делаешь? — донеслось со стороны костра. — Эй, чуваки, возвращайтесь! Этот придурок тут сидит, сам нашёлся!

Когда Антон выбрался обратно на поляну, все уже расселись, в костёр подкинули дров. Кто-то ржал, взвизгнула девушка (в темноте не разберёшь, кто именно). Снова достали фляжку. Семён докапывался до блудного Макса, приобняв того за плечи по-дружески, но в то же время немного угрожающе.

— Ну, рассказывай давай, где ты был, козлина?

— Да та-ам, — неопределённый взмах руки дал направление аж на половину лесного массива вверх по склону.

— «Та-ам», значит, ага. Понятно. А чего ты делал «та-ам», пока мы ту-ут ноги по кустам ломали и уж поминать тебя собрались?

— Там это… ЭТО. Ну. Сходите. Сходите посмотрите. Так интересно. Там.

— О-о, да ты, брат, гляжу, окосел совсем. Никак горный воздух подействовал. Маш, ну куда, куда ж ты ему фляжку-то пихаешь, не видишь, он бухой в дудку. Дай-ка лучше мне…

— Интересно. Там. Сходите в лес, там это, — продолжал бормотать про себя бедняга, нервно почёсывая локти. Никто, впрочем, не заинтересовался.

— Народ. Эй, народ! — позвал Антон, усаживаясь возле костра напротив найдёныша. — А хотите, я вам историю расскажу?

— О-о, ещё история! Страшная, надеюсь?

— Не надо страшную! — попросила какая-то из девушек.

— Да как это не надо! Какие ж ещё истории ночью в глухомани рассказывать, ну ты чего? Тох, страшная будет?

— Страшная, страшная, — ответил парень, не улыбнувшись. — А главное, не придуманная. Вы вот всё спрашивали, чего я с вами в походы никогда не хожу. Я, прикиньте, леса боюсь.

— Темноты, в смысле? Да я тоже, в общем…

— Нет, не темноты. Именно леса.

— Ну давай уже не томи! Эй, не галдите там, пускай расскажет.

Антон со знанием дела выдержал паузу, чтобы все успокоились. Это не заняло много времени: места здесь были дикие, на всём побережье они были совершенно одни, без связи, а катер, как все знали, приплывёт только через четыре дня. Он обвёл слегка посерьёзневших слушателей взглядом, давая им время осознать этот факт: темно, тихо, ни души. Разговоры умолкли сами собой, поляну накрыла тишина, прерываемая только треском горящих поленьев да редким шорохом ночной птицы в ветвях, смыкавшихся в кромешной темноте над их головами.

Невидимая, но всеми подспудно ощущаемая, тоннами камня нависала над их стоянкой безымянная гора, на которую взбирался, спотыкаясь на утёсах, лес; с другой стороны доносился приглушённый шум ночного прибоя, без устали перемешивавшего гальку где-то там, внизу. Вдали, у самого горизонта, отражались в воде огни одинокого танкера, идущего в порт. Только это и подтверждало, что компания по-прежнему находилась на обитаемой планете.

— Итак, — начал Антон, — в детстве, когда я жил в деревенском доме дедушки, в моё окно каждую ночь пыталось войти чудовище.

* * *

Я был пугливым ребёнком, любителем почитать (тайком от предков) каких-нибудь страшилок. Когда меня на целое лето сослали на попечение родителей отца, я даже прихватил с собой пару любимых книжек Роберта Стайна. Кто-то наверняка видел эту серию с аляповатыми обложками. Вы скажете, наверное, что именно Стайн, прочитанный запоем при свете фонарика, вкупе с незнакомой обстановкой, стали тому причиной, но сразу после приезда я стал плохо спать. Каждую ночь по нескольку раз просыпался, нашаривал очки и долго вглядывался в темноту комнаты в поисках источника загадочного шума.

Бабушка и дедушка жили в половине большого, выкрашенного побелкой дома на четыре комнаты, не считая кухни и остеклённого крыльца, где хранились мешки с мукой, сахаром и бог знает какими ещё припасами. Вторая половина дома находилась уже на другом участке, там жили какие-то соседи.

Наш участок был велик и таинственен, как неизведанные земли в устье Амазонки. Там были гаражи для дедушкиных УАЗов, несколько сараев, сад, птичий двор, огород, малинник… Короче, целые дни тем летом я посвящал исследованию Двора, словно отважный колонизатор, пробирающийся сквозь дикие джунгли. Компанию мне составлял дедов пёс, здоровенный мохнатый добряк по кличке Пират. Ночью же вся моя отвага куда-то девалась, и я, бывало, часами трясся на разложенном скрипучем диване, натянув пододеяльник до самых глаз, пока что-то лезло ко мне в окно.

Стоило прикрыть глаза, и оно принималось — о нет, не просто стучать, а осторожно ощупывать стыки рам, стараясь подцепить форточку за край, попасть внутрь дома. Оно было умным, моё чудовище. Сперва я не понимал, что за звук то и дело будит меня, но, подкараулив, услышал это. Первой мыслью стало, что в дом хотят пролезть грабители. Ну да, детективы я тоже читал с удовольствием.

Собравшись с силами, я решился встать с дивана и подойти поближе. Тогда-то и нашёл источник звука: тонкие, узловатые щупы вроде усов огромного насекомого шарили по стеклу с той стороны, постукивая и издавая этот самый тихий скрип. А там, дальше, в тёмном дворе, за мельтешащими пучками роговых отростков, стояло и покачивалось из стороны в сторону нечто большое, неловкое и безобразное. Оно словно пыталось наклониться, чтобы заглянуть ко мне в спальню, но никак не могло сообразить, как это сделать.

Перестав дышать от охватившего меня ледяного ужаса, единственное, что я сумел, это включить верный фонарик для чтения, который крепко сжимал обеими руками. Сделал это как раз вовремя, чтобы увидеть: то ли форточка закрывалась неплотно, то ли старания твари дали, наконец, результат, но, клянусь вам, я увидел, как в щель проникает, утыкается в бабушкин тюль тонкий змеящийся хлыстик, первый из многих. И начинает биться, как разрезанный надвое дождевой червяк или, скорее, как отброшенный ящерицей хвост: скручиваясь и извиваясь в почти полной тишине. Слепо шаря вокруг себя в поисках… оконной задвижки?

Крича и рыдая, я выбежал из комнаты, пронёсся по коридору, не понимая, куда направляюсь, споткнулся о порожек, выскочил на крыльцо… В панике я побежал прочь из дома. И тут что-то схватило меня поперёк тела, подняло в воздух. Помню, как дрался и визжал, как намокли мои пижамные штаны. В конце концов понял: это дед, разбуженный воплями, догнал меня и держит теперь, растерянный, в мозолистых руках, пока бабушка, щурясь на свет лампочки и причитая, спешит к нам в одной ночной рубашке.

Как только рассвело, дед вывел меня за руку во двор. Мы обогнули угол дома, прошли вдоль заросшей виноградом стены, мимо старой теплицы с болтавшимися на ветру обрывками полиэтиленовой плёнки… И там я увидел своё чудовище. Оно стояло, раскинув извилистые ветви, напротив окна моей комнаты. Это была старая яблоня с толстым, узловатым и почерневшим от времени стволом, но на ней всё ещё росли листья и даже мелкие зелёные яблочки. Я немедленно попросил деда срубить её.

Вопреки ожиданиям стариков, вид дерева при свете дня не успокоил меня. Напротив, я испугался ещё сильнее, когда понял: чудовище умеет так хорошо маскироваться, что моим словам никто не поверит. Конечно, я убеждал деда, как мог: оно только притворяется яблоней, оно не могло качаться ночью под ветром и стучать в окно, ведь, когда я выбежал на крыльцо, никакого ветра не было и в помине…

Но дед упёрся. Он отказался рубить ни в чём не повинное дерево, несмотря на все мои слёзы и увещевания. Даже поссорился с бабушкой на этот счёт, когда та стала называть его старым дурнем и говорить, что психика ребёнка важнее. Дерево посадил то ли его дед, то ли отец, уже не помню, однако оно определённо было для него важно. Бедный дедушка, наоборот, нарадоваться не мог, что яблоня только-только собралась плодоносить, впервые за три года. Мне он посоветовал быть мужчиной, надел свою кожаную кепку и уехал по делам.

Я остался с кошмаром один на один. Не особенно помогло и то, что я тайком промазал все щели в окне толстым слоем клея «момент». Спал я теперь преимущественно днём, а по ночам, устроив из стульев и подушек пост напротив окна, вооружённый кухонным ножом, смотрел, как монстр пытается до меня добраться. Шли ночи, под глазами у меня появились мешки, а к усталости и страху начала примешиваться злость. Тупой монстр, как ни посмотри, оставался деревом, он даже не смог бы меня догнать, а дедушка говорил, что надо быть мужчиной. Я воспринял его слова всерьёз. В конечном итоге я решил взять всё в свои руки.

План был прост. До заката солнца яблоня никогда не выходила из образа, оставаясь обыкновенной деревяшкой. Так что в один из дней, дождавшись, пока дедушка уедет, а у бабушки будут дела на кухне, я подкрался к дереву с большим ржавым секатором в одной руке и табуреткой в другой.

Сперва я планировал взять ножовку в прохладном, вкусно пропахшем бензином гараже, но понял, что с трудом могу её удержать. А вот секатор подошёл мне идеально. Отогнав подальше любопытного Пирата, я поставил перед окном табуретку (сиживая на ней, бабушка обычно собирала смородину), взобрался на неё с ногами и впервые вплотную посмотрел на своего врага. Тот выглядел безобидно. При ярком свете отличить чудовище от любого другого дерева в саду было невозможно, но уж я-то знал правду. С криком «на тебе, получай, получай, паршивый монстр!!» я стал отстригать ветви дерева. Секатор легко брал даже толстые ветки, с дедов большой палец. Я успел отсечь штук примерно пять.

В полный штиль, под безоблачным летним небом, дерево-монстр задрожало, будто кто-то неистово тряс его за ствол. Дождём посыпались на меня листья и недозрелые яблоки, веточки и кусочки коры… Откуда-то со стороны реки прилетел и пронёсся над домами странный низкий гул, от которого завибрировали зубы в челюсти и стёкла в рамах. Запаниковала и залаяла собака, в птичнике поднялся страшный шум. Как я потом узнал, даже бедные кролики разбили свои мордочки, бросаясь на дверцы клеток.

Отрезанные ветви сочились вязкой белой дрянью. Я и рад бы сказать, что оно походило на сгущёнку, если б не красноватые прожилки внутри этой штуки. Нет, это было похоже на гной, гной с сукровицей, какой бывает от запущенного заражения крови. Эта дрянь заполняла изнутри каждую веточку, потому что под тонким слоем коры и древесины яблоня оказалась пустотелой, словно выеденной жуком-древоточцем… Только это явно был другой вид паразита.

Я покачнулся, упал, чудом не напоровшись на свой секатор. Прямо на моих глазах вязкая слизь, поселившаяся внутри яблони, втянулась внутрь полых, как трубочки, веток, словно её всосали. Вибрация от ствола перешла в землю и растворилась в ней, чудовище исчезло, оставив меня лежать рядом с давным-давно мёртвым, сухим, выеденным изнутри остовом дерева.

Знаете, я никогда не переживал настоящего землетрясения, не знаю, как оно ощущается. Но в тот день земля подо мной пульсировала так, что на ум невольно пришла виденная однажды картинка из детской книжки: «чудо-юдо рыба кит». Живой остров, огромный левиафан, сокрытый под слоем почвы, на которой ничего не подозревающие люди живут, пашут и строят свои дома. Древний, как сам мир.

Кажется, я потерял сознание. Вышедшая на лай Пирата бабушка, что нашла меня, сетовала потом на тепловой удар и отсутствие панамки. Может, это он и был, как знать. Но факт остаётся фактом: чёртова яблоня умерла, на ней не осталось ни одного листочка.

В итоге дед спилил-таки «засохшую» яблоню и долго дивился, что за насекомые могли сделать такое с бедным деревом. Показывал мужикам, но все качали головами или пеняли на древоедов. Когда он отпилил ствол у основания, я осторожно подполз на четвереньках к пеньку и заглянул внутрь. Там, насколько хватало света, ветвилась, уходя глубже и глубже в землю, полая корневая система. Куда-то туда стекла дрянь, притворявшаяся деревом несколько сезонов. С чем соединялись эти корни там, в глубине? Не знаю, зато знаю другое: тем же вечером я стащил из сарая большую бутылку антифриза, про которую бабушка говорила, что это яд, и чтобы я держался от неё подальше. Я целиком вылил бутыль внутрь пня, после чего как мог плотно забил отверстие камнями и землёй.

С тех пор, конечно, прошло много лет, я вырос и, кстати, напрочь забыл об этом приключении. Но отголоски тех бессонных ночей, когда в окно ко мне стучался монстр, остались, видно, на пыльном чердаке памяти. Так что находиться в лесах и парках после захода солнца я не люблю до сих пор. И оттого так редко хожу с вами в походы.

* * *

— Во-от жуть, — протянул кто-то спустя минуту всеобщего молчания.

— Да? А по-моему, чушь какая-то.

— Ой, знаешь лучше — расскажи, мы послушаем.

— А сейчас-то почему вдруг вспомнил это всё, Антох? Чувствуешь себя неуютно, небось? Деревьев тут ку-уча, — подмигнул Борис, минуту назад по-джентльменски отдавший свою безразмерную джинсовку Наташке, а теперь ненароком её обнимавший: для большего, надо полагать, согрева.

— Да так, — Антон поднял к глазам веточку, которую всё это время крутил в пальцах, и посмотрел сквозь неё на Борьку. Ветка оказалась полой. — Напоролся на сучок впотьмах, а он, да ты и сам видишь. Вот и вспомнилось.

— Бр-р-р, — радостно хлопнула в ладони Катя, — то есть деревья вокруг нас — на самом деле чудовища? Класс!

— А то! — схватил за бока завизжавшую девчонку кто-то из сидевших рядом парней. — Вот сейчас как сцапают тебя ветками и уволокут под землю. Скажи, Антон?

— Да-а'йте сходим по… поищем. В лес. Такие де-ев'я. Пшли? Там интересно, — монотонно и невнятно в сотый уже раз предложил бухущий Макс. Хотя по его виду не было заметно, будто он может куда-то пойти: голова безвольно свешивалась на грудь, изо рта, казалось, вот-вот потекут слюни. Никто ему не ответил, народ увлёкся весёлой вознёй.

— Не спешите, это ещё не конец истории, — сказал Антон, плотнее заворачиваясь в ветровку.

— А я думаю, он не бухой, а под грибами, — вдруг заявила одна из девчонок. — Он мне ещё в машине втирал, что сейчас сезон, а он, мол, большой знаток, собирался их поискать.

— Ха, узнаю Макса!

— Может, реально пойти поискать? Ты знаешь, как они выглядят?

— Никто никуда не пойдёт. Я расскажу, чем кончилось дело, это важно, и вы тогда всё поймёте. Окей? — спокойно и как-то очень серьёзно произнёс Антон. — Там недолго осталось. Только пока не закончим, чур никуда от костра не отходить, это может быть опасно. Серёг, тебя тоже касается.

— Да мне бы это, отлить, — смутился привставший было с бревна Сергей.

— Потерпи чуток, лады? Потом спасибо скажешь.

Парень сел обратно. Борис усмехнулся в усы, но влезать с ехидными замечаниями не стал, чтобы не портить момент. Вместо этого добыл из кармана трубку с кисетом и принялся неторопливо, обстоятельно её набивать. Остальные тоже притихли, глядя на Антона, даже невменяемый Макс замолчал. История продолжалась.

* * *

Я уже упоминал, что у деда была собака. Огромный лабрадор, добродушная и тупая скотина. Так вот, на следующий день после расправы над яблоней Пират пропал. Дед махнул рукой, мол, нагуляется и сам придёт. Так и вышло: три дня спустя, когда я вышел во двор, чтобы сделать зарядку, он лежал в тени своей будки. Да только собака заболела.

Пират вёл себя странно: отказывался вставать, вращал глазами и всё время тихо скулил, не позволяя к себе прикоснуться. Никогда даже на кошек не рычавший, теперь пёс огрызался и щёлкал пастью при малейшей попытке сдвинуть его с места. Дед сперва глазам своим не поверил. Подогнал УАЗик, начал поднимать пса, чтобы отвезти того в райцентр к знакомому зоологу — и Пират насквозь прокусил ему ладонь. Пришлось звать соседей, чтобы уже самого деда везти в медпункт. Там ему наложили восемь швов.

Вернувшись от врача с забинтованной рукой, дед — сам по себе человек суровый и в воспитании собак кое-что, по его собственным словам, понимавший, — взялся за полено. Им, а также неслабыми пинками, он отходил Пирата по бокам и спине. Тот не сопротивлялся. Рычал только если его пытались поднять, и странно мотал кудлатой башкой, загребая носом пыль. А к вечеру начал выть.

Пёс выл без остановки всю ночь. Он рыл лапами землю вокруг, почти откусил себе язык и едва ли заметил это. Глаза, прежде умные, с вечными искорками этакого собачьего веселья в янтарной глубине, стали плоскими и пустыми. Не спал, не ел и не пил, только страшно кричал и подгребал лапами. Под конец это даже нельзя было назвать воем.

Той ночью я не спал, поэтому увидел, как на рассвете дед, тяжело вздыхая, достал с антресолей промасленную коробку патронов и чехол с ружьём, из которого как-то раз учил меня стрелять. Я выбежал во двор, кинулся к Пирату в безрассудной попытке спасти друга, вцепился в густую шерсть детскими кулачками и закричал: «Деда, не надо, пожалуйста, не убивай его!».

Мой крик и вой сошедшей с ума собаки слились воедино, нам вторили все соседские псы. Должно быть, в ту ночь не сомкнула глаз вся деревня. Дед пытался, как мог, объяснить мне, что собачке плохо, что она съела крысиный яд или ещё какую дрянь, ей очень больно, и надо это остановить. Что от боли собачка ничего не соображает и может меня укусить.

В конце концов он просто взял меня за майку и отшвырнул прочь, а сам навёл двустволку точно в лоб лабрадору. Я оббежал деда, толкнув его, что было сил; снова обхватил шею пса руками, кинулся ему на спину. По лицу у меня лились слёзы, из носа текло…

И тут собака вдруг замолчала. Пират посмотрел сперва на деда, затем, обернувшись, на меня. Но обернувшись так, как никогда не делал, да и не смог бы, пожалуй, сделать при жизни: запрокинув голову себе же на спину. Взглянув на меня глазами, в которых не было ничего, кроме боли и пустоты, как если б то была пара слепых бельм, собака затряслась, и вдруг… опала. Как камера от КамАЗа, в каких мы с другими ребятами плавали по речке, если случалось её проколоть. Пират словно обвалился сам в себя, за секунду превратившись в пустой кожаный мешок, полный скользких, перекатывающихся под мехом костей.

Дед застыл на месте, как громом поражённый, ружьё загромыхало по асфальту, а я, ничего не понимая, отпихнул ногами шкуру, оставшуюся от моего дорогого Пирата. От того места, где у собаки прежде был живот, в землю уходило несколько кожаных трубок, похожих на пуповины. Они зарывались в грунт, словно корни. И тогда я понял: глупая псина жрала буквально всё, что находила на земле, а я, заткнув отверстие от спиленного дерева, совсем позабыл собрать осыпавшиеся с него яблоки: первый, по словам деда, урожай за несколько лет. Оно добралось и до пса.

* * *

Рассказчик оглядел поляну и всю компанию, затем подбросил пару веток в начавший было затухать без присмотра костёр. Взвился и унёсся вверх сноп ярких искр. Никто не пошевелился.

— Ма-акс, — позвал Антон. — А Макс? Ты как себя чувствуешь?

В ответ парень только промычал что-то болезненно-неразборчивое — такие звуки обычно издают глухонемые. Руками он уже некоторое время ощупывал себя за голову и раскачивал ей из стороны в сторону, как китайский болванчик. Теперь из угла его рта действительно показалась нитка слюны.

— Макс, послушай меня. Ты слышишь?

— …ышу.

— Ты ел сегодня грибы? — утвердительный кивок. — Где взял их? С собой привёз?

— Е-ет. А-ам, — Максим поднял руку и указал в темноту позади себя.

— Да ладно тебе, Тох, ты что, думаешь, он…

— А на что похоже? Ты видишь это? — Антон снова поднял полую ветку. — Для проверки, пока вы его искали, я сломал шесть случайных веток по периметру этой поляны. Три из них оказались пустыми внутри.

— Да ты, блядь, гонишь, — сказал сидевший слева от Макса Андрей.

Сказал, но отсел подальше. То же проделал сосед Макса с другой стороны, и их круг стал напоминать подкову. «Или древнее судилище» — подумал Антон.

— Есть ещё кое-что. Слышите, как шумят деревья?

— Ну, шумят. И чего?

— Того. Где ветер?

Все заозирались, то и дело у костра раздавались смешки, но, надо признать, довольно нервные.

— Блин, мне теперь страшно! — сказала Наташка.

— Слушай, ну не нагнетай ты, хорош уже. История — класс, но пора и честь знать, — пробасил Борис, поглядывая на спутницу.

— Да, надо бы разрядить обстановку. Сейчас гитару из палатки принесу, отолью заодно, — поднялся на ноги Сергей.

— Фу, можно без физиологических подробностей?

— Что ж, иди, — Антон продолжал безучастно смотреть перед собой, наблюдая за мерцанием углей. — Моё дело предупредить.

Сергей почему-то не спешил трогаться с места, всматриваясь в темноту за пределами круга пляшущего света, то и дело бросая быстрые взгляды на Макса. Тёмные, изломанные силуэты ветвей казались после рассказанной Антоном истории зловещими и опасными. Шли минуты.

— У кого есть фонарик? — спросил Сергей, всё ещё не сделавший ни шага.

— Вот же вы ссыкуны, а! — возмутился, наконец, Борис. — Объясняю на пальцах. Ветер всегда дует ночью с моря, просто он выше, в кронах. Макс — объебос, нажрался даров природы и познаёт суть вещей, его бы в палатку и баиньки. А Антон у нас мастак страшилки для детей рассказывать, снимаю шляпу.

— Да не вопрос, Борь. Только прежде чем отходить от костра, попробуйте приподнять Макса. Так, немножко, на всякий случай. Чисто убедиться, нет ли между ним и деревом каких… пуповин.

Никто не ответил. Над поляной в который раз за вечер повисла звенящая тишина, вновь стало слышно за скалами далёкий ночной прибой. Деревья просто качались на ветру или жадно тянулись ветвями в сторону сгрудившейся у огня компании? Едва ли кто готов был уверенно ответить на этот вопрос. Все взгляды, так или иначе, оказались устремлены на Макса. Он по прежнему не отрывал ладоней от лица, но теперь неритмично вздрагивал всем телом, покачиваясь из стороны в сторону. Позади него металась по деревьям огромная рваная тень.

Внезапно над поляной раздалось чьё-то очень неуместное, тщетно сдерживаемое хихиканье, быстро переросшее в хохот. Антон, уже не скрываясь, смеялся, хлопая себя по коленям.

— Вот умора, не могу! Видели бы вы свои рожи!

— Ну и козёл же ты, Антон! — облегчённо закричала Наташа, собрала с земли пригоршню еловых иголок и швырнула их в рассказчика. — Я правда на секунду подумала, что Макс теперь пришелец!

Обстановка разом разрядилась. «Впечатлительные все нынче» — дал свою оценку произошедшему Борис, поднял и принялся отряхивать упавшую джинсовку. Макс заворочался, встал, непонимающим взглядом обвёл собравшихся.

— Я это… Пойду, прилягу, — уже немного более разборчиво заявил он. — Хреновые какие-то грибы попались в этот раз, не душевные вообще.

Покачиваясь, хватаясь за каждое встречное дерево, он ушёл в направлении палаток.

— Да-а, тебе бы книжки писать, — подошёл Семён. — Там было хоть полслова правды?

— Вообще-то было. Но я уже плохо помню детали, местами пришлось импровизировать.

— Ладно, народ, кто до моря купаться голышом?

— Я те дам голышом!

— Эй! А чего такого?

Лес осветился лучами фонариков. Балагуря и смеясь, подвыпившая компания похватала полотенца и побрела к скалам: туда, где кем-то из предшественников был оборудован спуск к воде.

Антон, всё ещё ухмыляясь про себя, с удовольствием потянулся и стал расплетать затёкшие от долгого сидения по-турецки ноги, мысленно готовясь к предстоящим мучительным мурашкам. Вечер удался, зря он не ездил раньше с ребятами на природу. Разминая ступни, он раздумывал, стоит ему догнать друзей или лучше пойти посмотреть, как чувствует себя психонавт Макс, так удачно подвернувшийся под руку.

Скоро он понял: что-то не так. Знакомое покалывание не появлялось, ноги от пояса и ниже оставались бесчувственными. Разве можно было так сильно их отсидеть? Костёр прогорел и давал теперь совсем немного света, смех девчонок едва долетал из-за деревьев. Окружённая колоннадой стволов поляна, на которой он остался в одиночестве, стала вдруг местом крайне неуютным. Ветер вновь зашумел в невидимых кронах где-то над его головой. Антон попробовал повалиться набок и чуть было не завопил от резкой боли. С трудом сдержавшись, в который раз ощупал чужие, показавшиеся какими-то резиновыми ноги, полез рукой за спину… И да, вот тогда он закричал.

Content

Роман Чёрный
(Chainsaw)
Внутри меня шумят деревья