Энн Линдберг

Подарок моря

Как вернуться к себе и жить просто

Предисловие[1]

Впервые книга «Подарок моря» вышла в свет пятьдесят лет назад, в 1955 году, и у меня такое чувство, будто с тех пор я читала ее не меньше пятидесяти раз. Я не преувеличиваю. Стыдно признаться, но впервые я открыла эту книгу лет в двадцать, но потом перечитывала по меньшей мере раз в год, а порой и чаще.

Я читала «Подарок моря» вне зависимости от времени года в каждый период моей жизни. И еще ни разу я не усомнилась в актуальности этой книги, в мудрости, которую она несет.

Мама писала это произведение в небольшом домике неподалеку от пляжа острова Каптива, который находится у флоридского побережья Мексиканского залива. Многие интересуются этим домом, но наши друзья из Флориды сказали мне, что он давно разрушен.

Но несмотря на это, недавно я на неделю отправилась на остров Каптива, взяв с собой экземпляр «Подарка моря», который еще в 1955 году мама подписала: «Для Рив». Я отправилась туда не в поисках дома писательницы, но в поисках самой писательницы.

Мамы уже нет в живых. И после раздела всего, чем владели предыдущие поколения семьи, между членами поколения нынешнего, после торжественных приемов, посвященных истории семьи, и обнародования откровений, связанных с нашей личной жизнью, многочисленными родственниками, я снова искала ее помощи. Чтобы жить дальше, мне нужна была ее мудрость и ее поддержка. И, как и ожидалось, она не подвела меня.

На какой бы странице вы ни открыли «Подарок моря», вы почувствуете, что автор словно говорит вам: живите и дышите неспешно. Какими бы ни были жизненные обстоятельства, книга помогает успокоиться, дает возможность на время перенестись в другой, безмятежный мир.

Само течение повествования, его ритм, как мне кажется, напоминает легкое неизбежное движение моря. Не знаю, выбрала ли мама такой стиль осознанно или он стал естественным результатом того, что во время написания этой книги она жила на океанском берегу. Как бы то ни было, но, прочитав даже несколько страниц, я расслабляюсь и чувствую себя частью морского течения — еще одним обломком, который плавно раскачивают океанические ритмы Вселенной.

Но эта книга несет в себе не просто умиротворение и призыв к спокойной жизни под ритм морских волн и размеренных слов. За всем этим скрывается невероятная сила. Каждый раз меня снова и снова поражает эта сила «Подарка моря». Я не помню, чтобы мама была такой сильной, а может, я просто не замечала, принимая это ее свойство как нечто само собой разумеющееся.

Я помню, что она всегда казалась мне маленькой и хрупкой. Я помню ее ум и деликатность. Но когда я перечитываю «Подарок моря», эта иллюзия хрупкости исчезает и мне открывается истина. Как же я могла забыть? Она воспитала пятерых детей после трагической потери в 1932 году своего первенца[2]. Она стала первой американкой, получившей лицензию первоклассного летчика-планериста (1930 г.), а также первой женщиной, награжденной медалью Хаббарда[3] (1934 г.). В 1938 году она получила Национальную книжную премию за книгу «Поднимается ветер»[4], и на протяжении всей жизни мама оставалась одним из самых популярных и читаемых авторов в стране.

В шестьдесят пять она каталась со мной на лыжах в Вермонте, в семьдесят ходила по маршрутам в швейцарских Альпах, а в семьдесят пять спустилась в кратер вулкана Халеакала на гавайском острове Мауи и провела там ночь со своими детьми и друзьями. Помню, как я вглядывалась в усеянный звездами огромный черный купол ночного неба, когда мама показывала нам навигационный звездный круг: Капелла, Кастор, Поллукс, Процион и Сириус. Когда-то она — пионер авиации — научилась определять курс в темноте именно по этим звездам…

Но прежде всего «Подарок моря», как мне кажется, позволяет читателям почувствовать необычную свободу. Ее трудно описать, определить словами, но именно эта свобода и есть причина того, что книгу продолжают любить и читать спустя столько лет. Я говорю о свободе, которая исходит из нашего выбора оставаться открытыми перед жизнью, какие бы сюрпризы она нам ни преподносила: горести и радости, триумфы и падения, страдания и покой и, конечно же, постоянные изменения. Такой выбор сделала и моя мама.

Честно размышляя над своей жизнью, пытаясь достигнуть гармонии с самой собой и предпринимая активные действия в ответ на происходящее «здесь и сейчас», мама обрела свободу, какую должны обрести и мы. Она написала «Подарок моря» и открыла новый путь в жизни и себе, и другим. И мне приятно осознавать, что это издание книги позволит пойти по этому пути новому поколению читателей.

Рив Линдберг, Сент-Джонсбери, март 2005 года

От автора

Писать эту книгу я начала для себя — чтобы разобраться в собственном мире, в собственной жизни, в личных и деловых отношениях. А поскольку думается мне лучше с карандашом в руках, каким-то совершенно естественным образом я начала записывать свои мысли. Перенесенные на бумагу, они становились яснее, и у меня появилось ощущение, что мой жизненный опыт значительно отличается от опыта других людей. Мне казалось, что далеко не все женщины находятся в поиске новой жизненной модели. Наблюдая со стороны за жизнью других женщин, я думала, что они со всем справляются с удивительной легкостью, гораздо лучше, чем я. С чувством зависти и восхищения я наблюдала за идеальностью их размеренно текущих дней. Мне казалось, что у них нет проблем и на все свои вопросы они давно нашли ответы. И я решила, что мои рассуждения интересны и полезны исключительно мне самой.

Но по ходу написания книги я много общалась с женщинами разного возраста, обладающими разным жизненным опытом. Среди них были и те, кто стремился к карьере, и прилежные домохозяйки и матери, и те, кому в жизни все давалось легко. И я поняла: мои взгляды вовсе не уникальны.

Да, обстоятельства у всех разные, но многие женщины — и мужчины, кстати, тоже — не раз задавались теми же вопросами, что и я. И хотели найти на них ответы. Даже те, за чьими улыбающимися лицами скрывалось существование, размеренное как часы, зачастую пытались найти другой ритм, стремились к тому, чтобы жизнь больше соответствовала их потребностям, желали иметь новые, наполненные отношения.

Так постепенно главы этой книги, подпитанные рассуждениями и откровениями самых разных людей, стали чем-то большим, чем просто моей личной историей. В конце концов я решила вернуть людям то, чем они со мной поделились. С чувством искренней благодарности всем тем, кто вместе со мной принимал участие в создании этой книги, я возвращаю этот подарок моря.

1. Пляж

Пляж — это не то место, где можно работать, читать, писать или думать. Мне следовало помнить об этом. Здесь слишком жарко, слишком влажно, слишком спокойно для умственного сосредоточения и высокого полета души. Но мы все равно наступаем на одни и те же грабли. С надеждой мы тянем сюда выгоревшие соломенные сумки, груженные книгами, чистой бумагой, давно просроченными письмами, наточенными карандашами, списками и добрыми намерениями. Книги лежат непрочитанными, карандаши ломаются, а бумага остается гладкой и чистой, словно безоблачное небо. Никакого чтения, никаких писем и даже никаких мыслей, по крайней мере первое время.

Вначале уставшее тело пытается обрести равновесие. Словно на борту корабля, мы впадаем в «шезлонговую» апатию. Тело сопротивляется мыслям, решениям, возвращаясь к ритмам набегающего моря. Мы попадаем под чары волн, расслабляемся, лежа на животе. По сути, мы становимся такими же открытыми, незащищенными и свободными от мыслей, как сам берег, очищенный от вчерашнего мусора сегодняшним прибоем.

А потом, в одно прекрасное утро, разум просыпается, снова возвращаясь к жизни, обретает мудрость моря. Он начинает плыть по течению, резвясь и нежась в ласковых и беззаботных волнах. Никто не знает, какие сокровища могут вынести эти легкие волны подсознания на гладкий белый песок разума. Может, это будет камень идеальной круглой формы, а возможно, редкая раковина со дна океана: волнистый рожок, лунная ракушка или даже аргонавт.

Но их нельзя искать или, боже упаси, докапываться до них. Здесь не должно быть никаких усердных поисков и раскопок — вы рискуете раздавить то, что ищете. Море не вознаграждает тех, кто слишком тревожен, слишком жаден или слишком нетерпелив. Раскопки в поисках сокровища говорят не только о нетерпеливости и жадности, но и об отсутствии веры. Терпение, терпение и еще раз терпение — именно ему нас учит море. Терпение и вера. Нужно оставаться открытым, неприхотливым и свободным от мыслей, как сам морской берег — в ожидании подарка моря.

2. Волнистый рожок

Ракушка в моей руке пуста. Когда-то в ней жил моллюск, живой организм, похожий на улитку, а потом, после смерти первого жильца, в ней поселился рак-отшельник. Но он убежал, оставляя за собой на песке следы, похожие на тонкие вьющиеся лианы. Он убежал, оставив мне свою раковину. А ведь когда-то она служила ему защитой. Я кручу ракушку в руках, пристально вглядываюсь в широко открытую «дверь», через которую он ушел. Ракушка стала для него тяжким бременем? Почему он ее оставил? Он надеялся найти лучший дом, лучшую жизнь? Я понимаю, что на эти несколько недель отпуска я тоже сбежала, сбросила панцирь своей жизни.

Эта раковина проста, пуста и красива: крохотная, всего с полпальца, с идеальной до мельчайших деталей структурой. В центре набухшая, словно груша, она сворачивается плавно по спирали в острую верхушку. Ее матово-золотистый цвет выбелен морской солью. Каждый завиток, каждый незначительный выступ, каждый желобок этой хрупкой раковины очерчен так же отчетливо, как в день ее создания. Мой взгляд с наслаждением следит за вращением этой миниатюрной спиральной лестницы, по которой когда-то частенько поднимался ее житель.

Моя раковина вовсе не такая. Покрытая мхами, бугристая от наростов, ее форма едва различима. Конечно, когда-то у нее была форма. В моей памяти она по-прежнему сохранила свои очертания. Какова же форма моей жизни? Сегодня она начинается с семьи. У меня есть муж, пятеро детей и дом в пригороде Нью-Йорка. У меня есть свое ремесло, писательство, а значит, есть дело, которым я хочу заниматься. Форма моей жизни, конечно же, определяется и другими факторами: происхождением и детством, умственными способностями и их развитием, сознанием и отпечатками на нем, сердцем и его желаниями. Я хочу давать и получать отдачу от своих детей и мужа, общаться с друзьями и обществом, исполнять свой долг перед людьми и миром.

Но в первую очередь я хочу быть в мире с собой. Я хочу простоты суждений, чистоты намерений, ядра в своей жизни — все это поможет мне исполнять свой долг и действовать наилучшим образом. По сути, говоря языком святых, я хочу жить «в благодати» так долго, насколько это возможно. Я не использую это понятие в строго богословском смысле. Под благодатью я имею в виду внутреннюю гармонию, истинно духовную, которую можно превратить в гармонию внешнюю. Вероятно, я стремлюсь к тому, о чем просил Сократ в молитве, как сказано в «Федре»[5]: «А то, что у меня есть извне, пусть будет дружественно тому, что у меня внутри». Мне бы хотелось достичь состояния внутренней духовной благодати, исходя из которой я смогла бы жить так, как предназначено мне самим Богом.

Я считаю, что большинство людей знают о периодах «благодати» и «вне благодати» в своей жизни, хотя они и могут использовать для описания этих состояний другие слова. В первом, счастливом состоянии мы, словно несомые великим приливом, с легкостью принимаем все испытания, а в противоположном — едва справляемся с завязыванием шнурков. Правда состоит в том, что большая часть нашей жизни проходит в желании научиться технике завязывания шнурков независимо от того, в каком состоянии мы находимся.

Из собственного опыта, из бессчетного числа творений других авторов, также занятых поисками гармонии в своей жизни, я поняла, что некоторые внешние факторы, образ жизни и правила поведения способствуют внутренней и внешней гармонии больше, чем другие. По сути, есть много дорог, по которым можно идти. И одна из них — упрощенное представление о жизни. Я имею в виду простой образ жизни, выбор простой раковины, которую я смогу нести с легкостью. Но я живу не так.

Жизнь, которую я выбрала как мать и жена, не подразумевает простоты, она влечет за собой вереницу сложностей. Это монотонные домашние дела. Это питание, планирование, счета и сведение концов с концами. Это не только мясник и булочник, но и бессчетное количество специалистов, которые поддерживают нормальную работу моего дома при помощи современных «упрощений». Это здоровье и духовное, умственное и физическое образование. Это одежда, покупки, стирка и пришивание пуговиц или поиск кого-то, кто может выполнить эту работу.

Современная жизнь опирается на посыл о бесконечно расширяющихся связях и круге общения. Он касается не только потребностей семьи, но и потребностей общества посредством социального и культурного давления, посредством газет, журналов, радиопрограмм, политических движений, благотворительных призывов… От всего этого у меня голова идет кругом. Какое же представление мы, женщины, устраиваем ежедневно! Мы бы заткнули за пояс любого воздушного акробата. Посмотрите на нас! Мы бегаем по тонкому канату будней с кипой книг на голове. Коляски, зонтики от солнца, кухонные стулья — все под контролем. Так держать!

Эта сложность — то, от чего нас предостерегали мудрецы. Она приводит не к целостности, а к раздробленности. Она не приносит благодати, она губит душу. И это справедливо не только для моей жизни. Вынуждена признать: так живут миллионы женщин. Они пользуются привилегией выбирать такую жизнь.

Эта сложность всегда была, есть и, вероятно, будет присуща жизни женщин. Быть женщиной — значит, иметь интересы и обязанности, исходящие во всех направлениях от своего ядра — материнства, словно спицы колеса из его центра. Наша жизнь, по сути, движется по кругу. Мы должны оставаться открытыми всем точкам окружности: мужу, детям, друзьям, дому, обществу. Мы должны тянуться, открываться, деликатно обращаться со всем, что нас окружает, словно паутина, отзываться на каждое дуновение ветра. Как же нам сложно удерживать равновесие, когда нас тянут в разные стороны! Но как это необходимо для ведения нормальной жизни. Как много нам нужно и как трудно достичь этого равновесия, к которому взывают все правила праведной жизни. Как же желанен и как далек идеал созерцателя, творца или праведника — нерушимое внутреннее ядро, простой взгляд.

С этим новым осознанием, одновременно болезненным и комичным, я начинаю понимать, почему праведники редко были женаты. Я убеждена, что это изначально никак не связано с целомудрием или детьми, как мне казалось раньше. В первую очередь это связано с отвлекающими факторами. Рожать, кормить, воспитывать детей, вести миллион домашних дел, строить отношения — все эти обыденные для женщины занятия в целом противоречат творческой, созерцательной или праведной жизни. Проблема заключается не в противопоставлении женщины и карьеры, женщины и домашнего очага, женщины и независимости. Проблема более существенна: как сохранять свою целостность в мире отвлекающих факторов, как сохранять равновесие, какими бы ни были центробежные силы, отвлекающие нас от сути, как оставаться сильными, какими бы ни были удары по внешним границам и как бы они ни пытались разрушить центр колеса.

Каков же тогда ответ? Простого ответа нет. Как нет и сложного. У меня есть только догадки, морские ракушки. Чистая красота волнистого рожка дает мне один из ответов, вероятно, лишь первый шаг — упрощение жизни, избавление от некоторых отвлекающих факторов. Но как это сделать? Полное уединение невозможно. Я не могу отказаться от своих обязанностей. Я не могу постоянно жить на необитаемом острове. Да и не хочу. Я уверена, что для меня решение не заключается ни в полном отречении от мира, ни в полном его принятии. Я должна найти равновесие, золотую середину между этими двумя крайностями, раскачиваясь, как маятник, между уединением и единением с другими, между убежищем и возвращением. В периоды уединения, вероятно, я могу научиться чему-то, что необходимо перенести в свою повседневную жизнь. Для начала я могу, по крайней мере эти две недели, упражняться в упрощении внешней жизни. Я могу следовать своим догадкам и наблюдать за тем, куда они приведут. Здесь, живя на пляже, я могу попробовать.

* * *

Из жизни на пляже в первую очередь можно научиться искусству самоочищения. Начать стоит с очищения телесного, которое впоследствии чудесным образом проникнет и во все другие сферы жизни. Во-первых, одежда. На солнце нам ее нужно, конечно же, меньше. Но внезапно вы поймете, что ее нам необходимо меньше в любом случае: не полный шкаф, а лишь небольшой чемодан. Какое же это облегчение! Меньше переодеваний, меньше ремонта одежды, но что лучше всего — меньше беспокойств о том, что же надеть. Вы обнаружите, что отказываетесь не только от одежды, но и от самолюбования.

Следующее — дом. Нам вовсе не нужен непроницаемый кров, такой как необходим северным народам зимой. Здесь я живу в небольшом пустом домике, напоминающем собой морскую раковину. Никакого отопления, телефона, водопровода, горячей воды. Никакой ломающейся техники. Только плитка на две конфорки. Никаких ковриков. Здесь было несколько, но в первый же день я свернула их — подметать песок с голого пола гораздо проще. Хотя здесь я не особо утруждаю себя уборкой. Я больше не обращаю внимания на пыль. Я отключила свое пуританское представление об абсолютной чистоте и аккуратности. Может ли и это быть существенной ношей? Никаких штор. Для уединения они не нужны, сосны вокруг дома дают мне достаточную защиту. Я хочу, чтобы окна были открыты все время, я не хочу думать о дожде. Я начинаю избавляться от суетливости Марфы[6]. Моющиеся чехлы на мебели, выцветшие и старые, — я не замечаю их, я не думаю о впечатлении, которое они произведут на других. Как можно меньше мебели, много мне не нужно. В свою раковину я позову лишь тех друзей, с которыми могу быть полностью искренней. Я прячусь от лицемерия человеческих отношений. Какой же это дает покой! Я поняла, что быть неискренней — самое изнуряющее в жизни занятие. Вот почему общественная жизнь так утомляет: в ней нам приходится носить маску. Я сняла свою.

Моя жизнь кажется мне достаточно счастливой без всего того, что, по моему мнению, нужно зимой на севере. Когда я пишу это, я вспоминаю похожее высказывание одного моего приятеля-француза. Три года он провел в немецком лагере военнопленных, где голодал, терпел жестокое обращение и практически не имел физической свободы. Однако жизнь в лагере научила его тому, как мало нужно человеку для жизни и какую необыкновенную духовную свободу и покой дарит эта простота. Снова я с иронией вспоминаю, что сегодня люди имеют такую роскошь — выбирать между простотой и сложностью жизни. И в большинстве случаев мы, те, кто могли бы выбрать простоту, выбираем сложность. Война, тюрьма, периоды выживания накладывают на человека отпечаток этой простоты. Монахи выбирают ее по своей воле. Но если случайно найти ее, как это произошло со мной за эти несколько дней, можно понять, какой покой она приносит.

Вы можете задаться вопросом: «Разве это не отвратительно?» Человек собирает вокруг себя материальные вещи не только ради безопасности, комфорта или тщеславия, но и ради красоты. Разве ваш дом-раковина не уродлив и не пуст? Нет, мой дом прекрасен. Конечно, он пуст, но эту пустоту заполняют ветер, солнце и запах сосен. Грубые балки на крыше покрыты паутиной. Она красива, если посмотреть другим, новым взглядом. Она смягчает жесткие линии бруса, как седина — очертания пожилого лица. Я больше не вырываю седые волоски и не сметаю паутину. Что касается стен, поначалу они действительно выглядели отталкивающе. Меня стесняло их невыразительное лицо. Я хотела пробить в них дыры, придать им новый вид при помощи картин. Поэтому я собрала ползучие зеленые стебли с гибкими красными листьями и выбеленные витые ракушки, своей замысловатой размытой формой напоминающие абстрактные скульптуры. Повесив это все на стены и закрепив в углах, я почувствовала удовлетворение. Я смотрю на мир через перископ. У меня есть иллюминатор, необходимый обзор и условия для полета из моей сидячей авиабазы.

Я довольна. Я сижу за пустым кухонным столом с бумагой, чернилами, морским ежом, который прижимает один угол бумаги, с двустворчатой ракушкой вместо подставки для ручек, с отломанной верхушкой розоватой ракушки вместо пресс-папье и с рядом раковин, которые помогают моим мыслям плести свою паутину.

Мне нравится мой дом-раковина. Хотела бы я в нем жить всегда. Хотела бы перевезти все это домой. Но я не могу. Она не выдержит мужа, пятерых детей и всех потребностей и ловушек повседневной жизни. Все, что я могу привезти, — это мой маленький волнистый рожок. Он будет лежать на моем рабочем столе в Коннектикуте, напоминая об идеале упрощенной жизни, побуждая меня вести игру, в которую я играла на пляже. Спрашивать себя, как мало, а не как много мне нужно для жизни. Говорить «а это необходимо?», когда я поддамся соблазну добавить в свою жизнь еще одну ненужную вещь, когда мной начнет овладевать очередная центробежная сила.

Но упрощения внешней жизни недостаточно. Ведь это всего лишь внешний мир. Хотя начинаю я именно с него. Исчерпывающий ответ невозможно получить извне, из внешнего образа жизни. Это всего лишь способ, путь к благодати. Окончательный ответ, я знаю, всегда внутри нас. Но внешний мир может дать нам подсказку, может помочь нам найти ответ. Каждый из нас, словно рак-отшельник, свободен сменить раковину.

3. Лунная ракушка

Это раковина улитки, круглая, плотная и блестящая, словно каштан. Свернувшись в клубок, как котенок, она уютно и компактно лежит на моей ладони. Непрозрачная, молочно-белого цвета, она налита розоватым румянцем вечернего летнего неба перед дождем. На ее гладком симметричном лице четко прорисована идеальная спираль, закручивающаяся внутрь, к крошечной темной сердцевине, к зрачку глаза. Этот непостижимый глаз пристально смотрит на меня, и я вглядываюсь в него в ответ.

Как прекрасны острова! Острова в пространстве, как тот, на который приехала я, на мили окруженный водой, не связанный с большой землей мостами, проводами, телефонами. Острова как часть мира и часть жизни мира. Острова во времени, как этот мой небольшой отпуск. Мы отрезаны от прошлого и будущего, остается лишь настоящее. Существование в настоящем придает жизни на острове чрезвычайную яркость и некую чистоту. Каждый день, каждый поступок — это остров, омываемый временем и пространством. Каждый день обладает завершенностью острова. Сами люди в такой атмосфере становятся как острова: независимые, целостные, умиротворенные, уважающие личный мир других, не вторгающиеся на их берега, почтительно отступающие перед чудом другой личности. «Ни один человек не остров», — говорил Джон Донн[7]. Мне же кажется, что все мы острова в одном море.

Все мы в конечном счете одиноки. И это основополагающее чувство одиночества — вовсе не то, что мы вольны выбирать. По словам поэта Рильке[8], это «не то, что мы вольны принять или отринуть. Мы отшельники. Мы можем пребывать в иллюзии и вести себя так, будто это неправда. Не более. Но гораздо лучше признать, что мы такие, даже просто допустить эту мысль. Разумеется, такой момент принятия дезориентирует».

Разумеется. Как же нам ненавистна сама мысль о том, что мы одиноки. Как же мы избегаем одиночества. Оно подразумевает отторжение и непопулярность. В нашем мире мысль об отсутствии успеха у кавалеров все еще приводит в панику. Мы боимся остаться покинутыми, сидя на стуле в сторонке и в гордом одиночестве, когда девушки, пользующиеся популярностью, уже разобраны и кружатся в танце со своими разгоряченными партнерами. Мы настолько боимся остаться одни, что просто никогда не позволим этому случиться. И если не помогут семья или друзья, заполнить чувство пустоты сможет радио или телевидение. Даже когда мы выполняем работу по дому, нас сопровождают герои мыльных опер. Раньше мечтания были куда более творческими, для них нужно было свое «я», они питали наш внутренний мир. Теперь же вместо того, чтобы украсить свое уединение цветами размышлений, мы заполняем пространство бесконечной музыкой, болтовней, общением, при котором даже не слушаем собеседника. Это всего лишь шум, заполняющий пустоту. И если выключить его, изнутри не будет звучать музыка. Нам нужно заново научиться уединению.

Сегодня это нелегкий урок: оставить друзей и семью и целенаправленно упражняться в искусстве уединения в течение часа, дня или недели. Самое сложное для меня — само расставание. Даже на короткое время оно невыносимо болезненно. От меня словно что-то отрезали, словно оторвали конечность, без которой я не смогу жить. И все же, как только это происходит, я понимаю, что в одиночестве есть одно невероятно ценное качество: возвращаясь, я чувствую себя более богатой, яркой, наполненной. Расставаясь, мы будто теряем руку. Но потом, словно у морской звезды, у нас вырастает новая. Мы снова обретаем целостность, большую целостность, чем прежде.

Весь день и две ночи я оставалась одна. Я лежала на берегу под ночными звездами в одиночестве. Готовила завтрак в одиночестве. В одиночестве сидела на причале и наблюдала за чайками, которые парили в небе и ныряли за крошками, что я им бросала. Вдали от вида человеческого, казалось, я стала ближе ко всем другим видам: к робкому улиту, гнездящемуся на рыхлом морском берегу позади меня, к бекасу, бегающему передо мной по сверкающей гальке пляжа, к пеликанам, медленно машущим крыльями над моей головой, к старой, скрюченной и брюзгливой чайке, исследующей горизонт. Я чувствовала некую родственную связь с ними и радость от этой связи. Красота земли, моря, воздуха обрели для меня больший смысл. Я была в гармонии с ними, растворилась во вселенной, погрузилась в нее, как погружаешься в хвалебные песнопения, звучащие в соборе. «Слава тебе, Господи, всем твоим рыбам морским, всем твоим птицам небесным, всем твоим сынам человеческим, слава тебе, Господи!»

Да, даже в одиночестве я почувствовала себя ближе к своим собратьям. На самом деле от других людей нас отделяет не физическое уединение, не физическая изоляция, а изоляция духовная. От тех, кого мы любим, нас отделяет не необитаемый остров и не запустелая каменистая местность. Нас отделяет запустелый разум, пустыня в сердце, по которой, потерянные, мы бредем. Чуждые сами себе, мы отстраняемся и от других. Потеряв связь с собой, мы не можем установить контакт с другими. Как часто в большом городе, пожимая руку друзьям, я чувствую, что между нами огромная пустота. Мы странствуем по бесплодным землям, потеряв источники, которые питают нас, или обнаружив, что они высохли. Я начинаю понимать, что только когда мы устанавливаем связь с собственным естеством, мы устанавливаем связь с другими. И для меня обнаружить собственное естество, свой внутренний источник можно только через уединение.

Я шла вдоль пляжа, успокаиваемая ритмами волн, солнце согревало мою обнаженную спину и ноги, а в волосах играли ветер и туман. Волны накатывали на меня и отступали, словно я была обычным бекасом. А затем, пошатываясь, я возвращалась домой, промокшая, в состоянии некоего опьянения, переполненная до краев своим днем в уединении, словно полная луна, пока ночь не полакомится ее кусочком, словно чаша, налитая до краев. Именно эту степень полноты описал Давид: «Чаша моя преисполнена»[9]. И пусть никто не нарушит мое уединение, начинаю молить я в приступе паники, я могу расплескаться!

Не это ли происходит с женщиной? Она то и дело хочет расплескаться. Все ее естество — вечная кормилица детей, мужа, общества — требует того, чтобы она отдавала. При малейшей возможности, при малейшей течи ее время, ее энергия, ее творческое начало струятся в эти каналы. Обычно нас учат, и мы инстинктивно к этому стремимся, при первой же необходимости отдавать — без промедления. Женщина бесконечно расплескивается по каплям, пока не истощит себя целиком. При этом ей редко выпадает время на тишину и спокойствие, чтобы снова наполнить свою чашу до краев.

Вы можете задаться вопросом: «А почему бы и нет?» Что плохого в том, что женщина расплескивает себя, ведь отдавать — ее предназначение? Почему, вернувшись после идеального дня на пляже, я так боюсь потерять свое сокровище? Во мне говорит не только творческая натура, которая сопротивляется и желает сохранять чашу полной. Нет, во мне говорит женщина, которая совершенно неожиданно стала скупой.

Странный парадокс. Женщина инстинктивно стремится отдавать и при этом негодует, отдаваясь по крупицам. Это конфликт? Или это чрезмерное упрощение неразрешимой проблемы? На мой взгляд, женщина негодует не потому, что отдается по крупицам, а потому, что отдается бесцельно. Мы не столько боимся того, что наша энергия иссякнет, сколько того, что она выльется в трубу. Мы не видим результатов того, что мы отдаем, столь же четко, как мужчины видят результаты своей работы. Занимаясь домашними делами, мы не получаем повышения от начальника, изредка слышим похвалу, которая покажет нам, что мы добиваемся своей цели. За исключением рождения детей, женщина зачастую остается в тени, особенно в наше время. По сути, мы занимаемся множеством разрозненных дел по дому, в семье и в общественной жизни. Это своего рода филигранная игра, невидимыми нитями которой мы управляем. Как можно надеяться на то, что этот клубок из домашних обязанностей, поручений и человеческих отношений — творчество? Все это настолько автоматично, что едва ли может называться целенаправленной деятельностью. Сама женщина начинает чувствовать себя телефонным коммутатором или автоматической прачечной.

Когда мы отдаем целенаправленно, наши ресурсы не истощаются. При такой отдаче мы возобновляем свои силы даже в момент истощения. Чем больше мы отдаем, тем больше нам хочется отдавать. Это как грудное молоко. В суровые времена первых поселенцев в Америке и в недавние военные годы в Европе женские жертвы были целенаправленны и неизбежны. В наше время, во время относительного спокойствия, многие женщины больше не чувствуют свою незаменимость ни в примитивной борьбе за выживание, ни у домашнего очага. Больше не подпитываемые чувством незаменимости и целенаправленности, мы испытываем голод. Не понимая, чего же мы хотим, мы заполняем пустоту бесконечными отвлекающими раздражителями, которые всегда под рукой: ненужными поручениями, навязчивыми обязанностями, светскими условностями. В большинстве случаев почти безрезультатно. Внезапно оказывается, что источник высох, а колодец пуст.

Конечно, голод нельзя утолить простым чувством незаменимости. Даже у целенаправленной отдачи должен быть источник пополнения. Грудное молоко должно восполняться приемом пищи. Если предназначение женщины — отдавать, тогда она тоже должна восполнять свои силы. Но как?

«Уединением», — говорит нам лунная ракушка. Каждый человек, и особенно каждая женщина, иногда, в какой-то период года, каждую неделю, каждый день должна оставаться наедине с собой. Как принципиально по-новому это звучит и как невозможно этого добиться. Многим женщинам такая задача кажется невыполнимой. У них нет лишних денег на отдельный отпуск, у них совсем не остается времени после тяжелой работы по дому на полноценный выходной день, после ежедневной готовки, уборки, стирки у них не остается сил даже на час творческого уединения.

Значит, это исключительно экономическая проблема? Не думаю. Каждый оплачиваемый работник независимо от уровня доходов раз в неделю нуждается в выходном, а раз в год — в отпуске. По большому счету, матери и домохозяйки — единственные работники, у которых нет регулярных выходных. Они составляют огромный класс работников без отпусков. Даже жалуются на эту нехватку они крайне редко, очевидно, не считая свободное время своей законной потребностью.

В этом и лежит ключ к решению проблемы. Если бы женщины были убеждены, что день или час уединения — разумная амбиция, они бы нашли способ ее удовлетворить. Пока же они чувствуют эту потребность настолько необоснованной, что крайне редко предпринимают попытки. Взять хотя бы тех женщин, у которых есть средства, время и силы на уединение, но которые не используют их. Становится понятным, что проблема носит далеко не финансовый характер. Скорее, это вопрос внутренних убеждений, а не давления извне. Хотя, конечно же, давление извне присутствует и еще больше усугубляет проблему. Когда же речь заходит о поисках уединения, мы оказываемся в негативной атмосфере, такой же невидимой, такой же всеобъемлющей и изнуряющей, как высокая влажность августовским днем. Современный мир не понимает потребности в одиночестве ни у мужчин, ни у женщин.

Каким же необъяснимым это кажется! Оправданием послужит все что угодно. Время на деловую встречу, поход за покупками, к парикмахеру или на общественно-благотворительную деятельность считается неприкосновенным. Но стоит только сказать: «Я не могу прийти, мне нужно побыть одному», как о вас тотчас подумают как о грубом, эгоистичном человеке со странностями. До какой степени искажена наша цивилизация, если желание побыть в одиночестве считается подозрительным, если за него нужно извиняться, просить прощения, скрывать сам факт, словно это какой-то тайный порок!

На самом деле время уединения — один из важнейших периодов жизни. Некоторые источники раскрываются только наедине с самим собой. Художник знает: чтобы творить, ему нужно быть в одиночестве, писателю уединение нужно, чтобы обдумывать свои мысли, музыканту — чтобы сочинять музыку, праведнику — чтобы молиться. Женщинам уединение необходимо, чтобы открыть свою истинную сущность, ту прочную нить, которая станет неразрывной основой всей паутины человеческих взаимоотношений. Женщине необходимо найти ту внутреннюю тишину, которую Чарльз Морган[10] описывает как «такое успокоение души среди работы разума и духа, при котором она может сохранять неподвижность, как сохраняет свою неподвижность ось вращающегося колеса».

Это тот красивейший образ, который, на мой взгляд, должен стоять перед глазами каждой женщины. Это тот конечный результат, к которому мы могли бы стремиться: быть неподвижной осью вращающегося колеса взаимоотношений, обязательств и задач. Но уединение как таковое не является ответом. Оно лишь шаг вперед, лишь вспомогательное средство, словно «место уединения», так необходимое женщинам, перед тем как они смогут найти свое место в мире. Проблема сводится не просто к нахождению собственного места, времени на уединение, она скорее заключается в том, как успокоить душу в водовороте событий. На самом деле проблема в том, чтобы почувствовать свою душу.

Истощается именно женская душа, а не механические навыки. С механической точки зрения женщина последнего поколения добилась многого. Благодаря многим подвижкам, в том числе феминистской борьбе, нам открылось больше возможностей. Найти собственное место, выделить час самой себе в нашем разнообразии общественных положений стало легче, чем когда бы то ни было. Но этих с трудом завоеванных наград недостаточно, потому что мы все еще не научились ими пользоваться. Феминистки не заглядывали далеко вперед, они не разрабатывали правил поведения. Им было достаточно требовать прав. А вот изучать то, как ими пользоваться, приходится их последовательницам. И по сей день женщина все еще находится в поиске. Мы чувствуем голод и свои потребности, но все еще не понимаем, как удовлетворить их. Заполучив свободное время, мы склонны тратить его на истощение своего творческого начала, а не на его наполнение. Иногда мы пытаемся полить поле, а не сад. Не понимая, как подпитать свои источники, мы пытаемся заглушить их потребности отвлекающими факторами. Вместо того чтобы успокоить свой центр, ось колеса, мы добавляем в свою жизнь еще больше центробежных сил, которые лишают нас душевного равновесия.

С механической точки зрения последнее поколение выиграло, а вот духовно, на мой взгляд, незаметно для себя проиграло. В прежние времена в жизни женщин было больше сил, которые сосредотачивали их на главном, понимали они это или нет. Было больше источников, которые придавали им сил. Неважно, осознанно или нет шли они к этим источникам. Их затворничество в доме давало время для уединения. Многие из обязанностей направляли к спокойному, созерцательному пониманию своей сущности. Женщины выполняли множество творческих задач. Ничто так не подпитывает наше естество, как творческая работа, даже такая банальная, как готовка и шитье. Выпечка хлеба, ткачество, консервирование, обучение детей и пение им колыбельных — все это питает нас гораздо больше, чем развоз семейства на автомобиле, покупки в супермаркете и ведение хозяйства при помощи бытовой техники. Искусство ведения домашнего хозяйства сходит на нет. А вот отнимающая время работа на износ, несмотря на противоположные заверения современной рекламы, сохраняется. В домашнем хозяйстве, как и в остальной жизни, между разумом и руками выросла стена автоматизации.

Кроме того, во все времена великой центрирующей силой для женщины была церковь. У женщин всех возрастов был час тишины на то, чтобы собраться с мыслями. У них было время, в которое никто не мог вмешаться. Неудивительно, что женщина была главной опорой церкви. Здесь в одном месте было собрано все: у женщины было свое пространство, время на уединение, тишина и спокойствие. И при этом церковь одобрялась семьей и обществом. Здесь никто не мог вторгнуться в ваш мир беззаботными «мама», «жена», «мадам». Здесь, на более глубоком уровне, женщина обретала целостность, не распыляясь на выполнение тысячи функций. В это время она могла полностью отдаться вере, молитве, участию и при этом быть полностью принятой обществом. Полностью отдаваясь и получая признание, она восстанавливала свои силы и пополняла свои источники.

И в наше время церковь — великая центрирующая сила и для мужчин, и для женщин. В ней человек нуждается больше, чем когда бы то ни было, о чем свидетельствует ее растущая община. Но разве те, кто сейчас ходят в церковь, с такой же готовностью отдаются и воспринимают ее проповеди, как это было раньше? Наша современная жизнь не готовит нас к созерцательной деятельности. Как час в неделю, проведенный в церкви, каким бы полезным он ни был, может противостоять множеству окружающих нас изо дня в день отвлекающих раздражителей? Имей мы час на созерцание дома, мы бы с большей готовностью отдавались в церкви и полностью восстанавливали там свои силы. Ведь потребность в восстановлении все еще актуальна. Желание быть принятым, желание, чтобы в нас видели личность, а не набор функций, желание отдаваться полностью преследует нас всегда, и отчасти именно оно еще больше подталкивает к отвлекающим раздражителям, иллюзорным любовным связям или под больничные своды и в кабинеты врачей.

Решение проблемы не призывает к возврату в прошлое, к тому, чтобы посадить женщину дома, вооружив метлой и иголкой. Бытовая техника помогает нам сэкономить время и энергию. Но решением не станет и распыление своего времени и энергии на бесцельные занятия, на накопительство, которое, по идее, должно упрощать жизнь, а на самом деле обременяет ее еще больше, на обладание вещами, использовать и оценить которые у нас нет времени, на отвлекающие факторы, которые заполняют пустоту.

Другими словами, лихорадочная погоня за центробежными силами, которые в конечном счете приводят к разрозненности, не станет решением проблемы. Жизнь женщины в современном мире все больше и больше похожа на состояние, описанное Уильямом Джеймсом[11] одним немецким словом Zerrissenheit — «распыление». Женщина не может жить, вечно распыляясь. Напротив, она сознательно должна поощрять те занятия, которые оказывают противодействие современным центробежным силам. Спокойное время в одиночестве, созерцание, музыка. Это может быть физическое занятие, интеллектуальное или художественное, любое творческое действие. Вовсе не обязательно, чтобы это был грандиозный проект или большая работа. Но это должно быть что-то свое. Расставляя поутру цветы в вазе, мы можем наполниться спокойствием перед загруженным днем. То же ощущение возникает, когда мы пишем стихи или читаем молитву. Важно на какое-то время направить внимание на свой внутренний мир.

«Уединение», — говорит лунная ракушка. «Сосредоточение», — говорят праведники-квакеры[12]. «Путь к самообладанию лежит внутри», — утверждает Плотин[13]. «Келья самопознания есть место, в котором паломник заново рождается», — говорит Екатерина Сиенская[14]. Голоса из прошлого. В действительности это стремления и моральные принципы прошлого, но осознанно перенесенные в наше время, пусть и в другом ключе. Преподнесенные иначе, как часть современной модели мира. Описанные здесь не потому, что все вокруг им следуют, — практически никто не придерживается их. По сути, революционные, потому что любая тенденция и давление, любой голос извне выступают против нового образа жизни — жизни духовной.

Первопроходцем в этом обращении к духовному миру должна стать женщина. В каком-то смысле она — всегда первопроходец. У женщин, по крайней мере до последнего поколения, было меньше возможностей погрузиться в деятельность внешнего мира, и строгие ограничения ее жизни вынуждали смотреть на внутренний мир. Сосредотачиваясь на внутреннем мире, она обретала ту силу, которую мужчина, занятый своей активной жизнью во внешнем мире, находил не так уж часто. Но в своих попытках эмансипироваться, доказать равенство с мужчинами мы — что, вероятно, вполне естественно — оказались втянутыми в борьбу с мужчинами в их деятельности во внешнем мире и забыли о своих собственных внутренних началах. Почему же мы поддались соблазну отказаться от неподвластной времени внутренней женской силы в погоне за внешней мужской силой? Эта внешняя сила мужчины — неотъемлемая часть нашего времени. Но даже сегодня главенство сугубо внешней силы и сугубо внешних решений, кажется, сходит на нет. Мужчины тоже вынуждены заглядывать вовнутрь, чтобы найти решения. Вероятно, это изменение знаменует собой новую степень зрелости современного экстраверта, активиста и материалиста Запада. Неужели он начинает осознавать, что царство небесное внутри нас самих?

* * *

Лунная ракушка, кто так назвал тебя? Хотелось бы думать, что это была обладающая интуицией женщина. Я дам тебе другое имя — ракушка с острова. Я не могу жить на этом острове вечно. Но могу взять тебя с собой в Коннектикут и поместить на свой рабочий стол. Ты будешь лежать там и пристально смотреть на меня одним своим глазом. Твои плавные круги, по спирали сворачивающиеся к крошечному ядру, будут напоминать мне об острове, на котором я прожила несколько недель. Ты будешь повторять мне: «Уединение». Ты будешь напоминать мне о том, что я должна стараться оставаться в одиночестве хоть на какой-то период в году, пусть даже всего на неделю или несколько дней, хоть на час или несколько минут в течение дня, чтобы сохранить свою целостность, свою сердцевину, свое сходство с островом. Ты будешь напоминать мне о том, что если где-то внутри я не сохраню это нетронутое ощущение острова, я не смогу целиком и полностью отдаваться своему мужу, своим детям, своим друзьям и всему миру. Ты будешь напоминать мне, что в водовороте событий женщина должна оставаться осью колеса, первопроходцем в достижении простоты не ради собственного спасения, а ради спасения жизни своей семьи, общества и, возможно, даже цивилизации.

4. Морской гребешок

Эта ракушка была даром. Не я нашла ее. Ее мне вручил какой-то незнакомец. Она нетипична для острова. Нечасто встретишь такую идеальную двустворчатую ракушку-гребешок. Половинки этого изящного моллюска идеально совпадают друг с другом. На каждой стороне, словно на крыльях бабочки, — одинаковый узор: на полупрозрачном белом фоне три розовых луча веером расходятся от золотистой линии соединения створок. Большим и указательным пальцами я держу ее за обе створки. Удивительно, как это хрупкое идеальное создание, эта гладкая, целостная, чистая ракушка выжила под ударами береговых волн.

Она необычна, однако мне она досталась просто так. Такие здесь люди. Незнакомцы на пляже улыбаются, подходят и дарят ракушку легко и непринужденно, а потом уходят, снова оставляя тебя наедине с собой. Взамен они ничего не требуют: никаких светских церемоний, никаких обязательств. Ракушка — подарок, свободно врученный, свободно принятый в знак взаимного доверия. Здесь люди улыбаются вам, как дети, уверенные, что вы не оттолкнете их, что вы тоже ответите улыбкой. И вы отвечаете, потому что знаете, что вам это ничего не стоит. Улыбка, поступок, отношения витают в воздухе, в мгновенности и чистоте настоящего, неподвижно зависшие в данном моменте, балансирующие в воздухе, словно чайка.

Чистые отношения — как они прекрасны! Как легко их разрушить или усложнить чем-то ненужным — даже не столько чем-то ненужным, сколько самой жизнью, тем, что скопилось с течением времени. Начальная стадия любых отношений чиста, будь то отношения с любимым человеком, другом, мужем или ребенком. Она чиста, проста и ничем не обременена. Она словно образ художника, перед тем как он облачит его в форму, словно цветок любви, перед тем как из него созреет твердый, но тяжкий плод ответственности. Любые отношения в самом их начале кажутся такими простыми. Простота первой любви или дружеских отношений, взаимность первых симпатий при их возникновении — все это кажется закрытым для других миром. Два человека слушают друг друга, две створки ракушки встречают друг друга, создавая общий мир. В гармонии этого момента не существует больше ничего: других людей, предметов, интересов. Он свободен от тягот и притязаний, он не обременен обязательствами, беспокойством о будущем или грузом прошлого.

Как же быстро, как неизбежно в эту гармонию вторгаются. Отношения меняются. Они становятся сложными, отягощенными связью с остальным миром. Думаю, это утверждение справедливо для большинства взаимоотношений — с друзьями, супругами, детьми. Но именно в браке эти изменения проявляются больше всего, потому что брак — это самые глубокие отношения, требующие для своего поддержания напряженных усилий, и еще потому, что мы считаем его неспособность сохранять в неприкосновенности свою изначальную форму настоящей трагедией.

Разумеется, только что зародившиеся отношения прекрасны. Их замкнутое совершенство наполнено свежестью весеннего утра. Мы забываем о том, что за весной всегда идет лето, и нам зачастую кажется, что мы можем продлить весну первой любви, в которой оба влюбленных, обращенные друг к другу, остаются личностями без прошлого и будущего. Мы сопротивляемся любым изменениям, даже понимая, что процесс трансформации естественен и является частью жизни и ее развития. Как и страсть физическая, первая, восторженная стадия отношений не может всегда хранить ту же степень интенсивности. Она переходит на другой этап развития. Его не стоит бояться, его нужно встретить со всем радушием, как после весны мы встречаем приход лета. Но появляется и мертвый груз накоплений, и наслоение ложных ценностей, привычек и бремени, которое разрушает жизнь. И в жизни, и в отношениях от этих удушающих наслоений нужно постоянно избавляться.

И мужчины, и женщины чувствуют, как изменяются их первоначальные отношения.

Жизнь меняется и становится все сложнее, а мы испытываем ностальгию по прежним отношениям. Отношения неизбежно развиваются, супруги — по крайней мере до какой-то степени — вживаются в свои роли, более четкие и функциональные: мужчина отдается обезличенной работе во внешнем мире, а женщина — своим традиционным обязанностям по ведению хозяйства и сохранению домашнего очага. И в том, и в другом случае на смену зарождающемуся всепоглощающему чувству приходят отношения практичные. Но в какой-то степени женщина обретает себя заново с рождением ребенка, которое, по крайней мере своим всепоглощающим чувством, напоминает первые чистые отношения. В этой защищенной простоте первых дней после рождения ребенка мы снова видим этот магический замкнутый круг, мы испытываем это удивительное ощущение жизни двух людей ради друг друга, мы видим на лице матери отражение умиротворенных небес. Однако это лишь кратковременная интерлюдия, а не заменитель первоначальных, куда более сложных отношений.

И хотя и мужчины, и женщины поглощены выполнением своих четких обязанностей и каждому из них в какой-то мере не хватает тех первых чувств, их потребности все-таки значительно отличаются. У мужчины в его мире гораздо меньше шансов на личные отношения, чем у женщины, но у него больше возможностей творчески отдаваться своей работе. А вот у женщины, наоборот, больше шансов на личные отношения, но они не дают ей ощущения творческой личности, которой есть что сказать и есть чем поделиться. Когда партнеры испытывают голод по разным причинам и не понимают потребностей друг друга, очень легко разойтись или броситься в омут любовных связей. Мы склонны винить в ситуации другого и искать легкие пути: новый, более понимающий партнер решит все.

Но новые отношения не придадут новых сил ни женщине, ни мужчине: они кажутся более простыми только потому, что это отношения на их начальном этапе. Такая любовная связь на самом деле не может вернуть ощущения идентичности. Конечно, мы ошибочно считаем, что нас будут любить такими, какие мы есть, а не за тот набор функций, которые мы выполняем. Но можно ли найти себя в ком-то другом? В чьей-то любви? В зеркале, которое кто-то держит перед нами? Я считаю, что настоящее ощущение идентичности, как однажды сказал Экхарт[15], возникает через «обращение внутрь себя самого и самопознание». Оно возникает из творческой деятельности, бьющей ключом изнутри. Парадоксально, но оно возникает, когда мы теряемся. Чтобы обрести его, нужно потеряться в своей жизни. Обрести себя женщине больше всего помогает погружение в своего рода внутреннее творческое начало. Здесь она может восстановить свои силы, силы, которые необходимы ей, чтобы посмотреть на обратную сторону проблемы и поработать над ней — над пренебрегаемыми нами чистыми отношениями. Только человек, который смог заново обрести себя, может восстановить личные отношения.

Но можно ли вернуть те чистые отношения на восходе, если они замутнены? Некоторые отношения восстановить невозможно. Суть не в том, чтобы понять и удовлетворить разные потребности. Выполняя разные роли, партнеры могут развиваться в разных направлениях или разными темпами. Возможно, краткосрочный рассвет отношений — это единственное, что им было уготовано. Начало отношений стало и их концом, оно не заложило основы для формирования более глубокой связи. В развивающихся отношениях первоначальная суть не теряется, она просто скрывается под жизненным багажом. Суть остается неизменной. Нужно только обнаружить ее и заново подтвердить.

Один из способов возврата к рассвету отношений — в точности восстановить их обстоятельства. Супруги могут и должны ездить в отпуск и по отдельности, и вместе. Ведь если в пребывании наедине с собой женщина может найти себя, точно так совместно проведенный отпуск может восстановить былые отношения. Большинство женатых пар неожиданно для себя испытывают невероятное удовольствие от таких совместных поездок. Как это прекрасно — оставить детей, дом и все обязанности повседневной жизни и уехать вместе на месяц, на выходные или всего на ночь. Как это удивительно — обнаружить, что чудо восхода случилось вновь. Неожиданно испытываешь удовольствие от простого завтрака наедине с человеком, в которого ты когда-то влюбился. Здесь, за небольшим столом, напротив друг друга лишь двое. Каким же огромным кажется стол дома! Как же он отдаляет! Четверо или пятеро детей, звонящий в холле телефон, два или три школьных автобуса, на которые надо успеть, ежедневные поездки в поезде на работу и обратно — как все это отвлекает нас. Все это отдаляет от мужа и засоряет чистые отношения. Но что может нас разделять, когда мы вот так, наедине, сидим за столом друг напротив друга? Лишь кофейник, кукурузные маффины и мармелад. Завтракать наедине с мужем, конечно же, удовольствие весьма незатейливое, но сколь редко в круговороте ежедневных событий его испытывают женатые люди.

Такое временное возвращение к чистым отношениям полезно и в общении с детьми. Если бы только, подумала я, мы могли проводить время наедине с каждым свои ребенком, выделять для этого не один день, а месяц, год. Разве не были бы наши дети счастливее, сильнее и, в конце концов, независимее, потому что почувствовали бы себя более защищенными? Разве каждому ребенку втайне не хочется тех же чистых отношений с матерью, как тогда, когда он был малышом? И если бы мы проводили больше времени наедине с ребенком, разве помимо придания сил и чувства защищенности ребенок не извлек бы из этого свой важный первый урок для построения отношений во взрослой жизни?

Все мы хотим, чтобы любили нас одних. Как поется в одной старой песне: «Там, где яблоня, дорогой, не сиди с другой». Вероятно, как говорит в одном из своих стихотворений Оден[16], это принципиальная ошибка человечества.

Что всякий смертный в этой жизни

В недостижимое сует свой длинный нос…

Не желая любить этот мир,

Ждет от мира любви каждый миг…[17]

Такой ли уж это грех? Обсуждая это стихотворение с индийским философом, я получила исчерпывающий ответ: «Желание быть единственно любимым нормально. Взаимность — суть любви. Во взаимности не может быть третьих лишних. А вот с точки зрения времени это не совсем верно. Неправильно желание быть единственно любимым постоянно». Ведь мы не просто настаиваем на романтичном убеждении об «одном-единственном» — одной-единственной любви, одном-единственном супруге, одной-единственной матери. Мы хотим, чтобы это положение «одного-единственного» было постоянным, бессрочным, вечным. Желание быть единственно любимым вечно кажется мне врожденной ошибкой всякого смертного, который «в недостижимое сует свой длинный нос». Как однажды сказал мой приятель, «Понятия “один-единственный” не существует, есть лишь единственные и неповторимые моменты».

Такие моменты нужны. Возврат к ним, пусть и на какое-то время, возможен. Момент с мармеладом и маффинами реален. Момент кормления ребенка грудью реален. Момент, когда вы резвитесь с ребенком на пляже, реален. Моменты, когда вы вместе собираете ракушки, чистите орехи, делитесь сокровенным — все эти моменты совместного уединения реальны, но непостоянны.

В конце концов мы все приходим к пониманию, что постоянных чистых отношений не бывает и не должно быть. О них даже не стоит мечтать. Чистые отношения ограничены пространством и временем. По своей сути они подразумевают устранение. Они уничтожают всю остальную жизнь, исключают все остальные отношения, остальные стороны личности, остальные обязательства, остальные будущие возможности. Они исключают развитие. Дети шумят за закрытой дверью. Их мы тоже любим. В соседней комнате звонит телефон. Поболтать с друзьями мы тоже хотим. Когда маффины заканчиваются, нужно задуматься над следующей трапезой, над следующим днем. Эти реалии нельзя исключать из жизни. Жизнь должна продолжаться. Но это вовсе не означает, что периоды совместного уединения — пустая трата времени. Наоборот, эти единственные и неповторимые моменты обновляют и вознаграждают отношения. Свет, падающий на этот небольшой столик, озарит день, многие дни. Бег вдоль берега, словно купание в море, вдохнет в вас молодость. Но мы больше не дети, а наша жизнь — не пляж. Не существует способа постоянного возврата, только способ восстановления сил.

Со временем мы понимаем, что постоянный возврат к прежним отношениям невозможен, более того — невозможно придерживаться одной и той же формы отношений. И в этом нет трагедии, это лишь часть бесконечно чудесного тока жизни и развития. Все отношения находятся в процессе постоянного изменения и расширения, они должны постоянно обретать новые формы. Не существует единой определенной формы выражения таких изменяющихся отношений. Вероятно, для каждой стадии развития отношений существует своя форма. На своем рабочем столе я лишь могу расположить в ряд самые разные ракушки. Каждая будет символизировать собой определенный этап семейной жизни, этап развития любых отношений.

И первой в этом ряду будет ракушка морского гребешка. На мой взгляд, она прекрасно символизирует первый этап: две безукоризненные соединенные половинки, пересекающиеся в каждой точке, освещенные рассветом нового дня. Это сам мир. Разве это не то, что так стремятся описать поэты всех времен?

Очнулись наши души лишь теперь,

Очнулись — и застыли в ожиданье;

Любовь на ключ замкнула нашу дверь,

Каморку превращая в мирозданье.

Кто хочет, пусть плывет на край земли

Миры златые открывать вдали.

А мы свои миры друг в друге обрели[18].

Эта описанная Донном «каморка» — маленький мир — должна неизбежно и счастливо расти и расширяться. Красивая, хрупкая, недолговечная, но при всем при этом обманчивая ракушка. Поскольку она недолговечна, давайте не попадаться в ловушку цинизма и не называть ее иллюзией. Долговечность — вовсе не показатель реальности или вымысла. Раз уж жизненный цикл стрекозы или мотылька недолговечен, это не значит, что они нереальны. Реальность не связана со временем, продолжительностью, долговечностью. Она лежит в другой плоскости, оценивается другими стандартами. «То, что реально, реально только в один момент времени, только в одном месте». Ракушка морского гребешка бесконечно реальна во всех ее прекрасных и мимолетных проявлениях.

5. Устрица

Но, несомненно, долговечность и непрерывность в отношениях нужны, по крайней мере в браке. Разве не в этом заключается брак — в непрерывности отношений? Конечно, в ней. Правда, вовсе не обязательно это должна быть непрерывность какой-то одной формы или стадии, вовсе не обязательно это должна быть непрерывность начальной стадии отношений. Есть и другие ракушки, которые могут помочь мне, которые я могу расставить у себя на рабочем столе. Вот эту я подобрала вчера. Не редкую. Таких ракушек на берегу много, но каждая из них индивидуальна. Двух одинаковых вы не найдете. Каждая сформирована собственной жизнью и борьбой за выживание. Это устрица со множеством мелких ракушек, прилипших к ее сутулой спине. Неуклюжая, неправильной формы, она символизирует несовершенство роста. Она скорее напоминает дом для большого семейства, который для поддержания его многолюдной жизни расширяется пристройка за пристройкой — терраса для сна на открытом воздухе для детей, веранда с детским манежем, гараж на еще одну машину, навес для велосипедов. Она меня забавляет, потому что так похожа на мою нынешнюю жизнь, на семейную жизнь большинства женщин. Она нескладна, она как-то нелепо разрослась, она покрыта наростами, а живая устрица (эта раковина в моей руке пуста и выброшена морем) прочно крепится к камням и скалам.

Да, мне кажется, устричная раковина прекрасно отображает семейную жизнь. Она символизирует жизненную борьбу как таковую. Устрица борется за свое место на камне, к которому идеально прилегает и цепко крепится. То же происходит и с большинством пар в первые годы брака: они борются за свое место в этом мире. Прежде всего, это физическая и материальная борьба за дом, за детей, за место в обществе. В таком ритме жизни времени на посиделки за завтраком, глядя друг к другу в глаза, почти нет. В эти годы становится понятной истина строк Сент-Экзюпери: «Любить — это не значит смотреть друг на друга (одна идеальная створка раковины гребешка пристально смотрит на другую!), любить — значит смотреть вместе в одном направлении». На самом деле мужчина и женщина не просто смотрят в одном направлении, они занимаются одним делом (взять хотя бы прочный захват камня устричной ракушкой). Здесь формируются связи, корни, прочная основа (только попробуйте отколоть устрицу от ее камня!). Здесь становятся частью общины, частью социума.

Здесь формируются узы брака. Брак, который мы всегда называем узами, на самом деле на этом этапе превращается во множество связей, множество нитей различной структуры и прочности, которые образуют натянутую и крепкую паутину. Паутину, сплетенную любовью. Множеством ее разновидностей: вначале — романтической любовью, потом — медленно формирующейся привязанностью, и в итоге — постоянными дружескими отношениями. Она вырастает из привязанности, взаимозависимости и общего опыта. Она сплетается из воспоминаний о встречах и ссорах, о победах и разочарованиях. Это паутина общения, общего языка, а также признания нехватки этого языка, это знание всех предпочтений и антипатий, привычек и реакций, как физических, так и духовных. Это паутина из инстинктов и интуитивных знаний, паутина из осознанного и неосознанного взаимодействия. Паутина брака создается близостью двух людей, которые живут бок о бок изо дня в день, которые смотрят и действуют в одном направлении. Она сплетается в пространстве и времени из самой сути жизни.

Но романтическая любовь — это нечто иное. Она не имеет практически ничего общего с близостью, пространством, временем или самой жизнью. Словно радуга, словно луч, она перескакивает через все это. Именно она скрепляет створки ракушки гребешка, всего одна связь, всего одна ось. И если эта хрупкая связь разрушится штормом, что будет удерживать половинки вместе? На «устричной» стадии брака романтическая любовь становится лишь одной из множества связей, которые образуют сложную и прочную паутину, совместно формируемую двумя людьми.

Мне очень нравится раковина устрицы. Она скромна, неуклюжа и не блещет красотой. Грифельно-серая и асимметричная, она некрасива, но функциональна. Я посмеиваюсь над ее бугристостью. Иногда меня возмущают ее наслоения и наросты. Но ее способность адаптироваться и прочно цепляться вызывает у меня восхищение и иногда даже слезы. Она комфортна своей привычностью, своей простотой, будто старые садовые перчатки, идеально повторяющие форму рук. Я не хочу ее критиковать. И я не захочу ее покинуть.

Но постоянен ли этот символ брака? Должен ли он — в большей степени, чем раковина морского гребешка, — длиться вечно? Приливы и отливы жизни отступают. Дом с уймой террас и навесов постепенно пустеет. Дети поступают в университет, женятся и начинают жить своей жизнью. К середине жизни большинство из нас уже нашли свое место в этом мире или попросту перестали его искать. Эта ужасная привязанность к определенной жизни, месту, людям, окружающим нас материальным ценностям и накоплениям — настолько ли она необходима, насколько она была нужна раньше, в период борьбы за собственную безопасность и безопасность своих детей? Во многих случаях борьбе в силу успеха или провала был положен конец. Нужна ли ракушке такая прочная связка с ее камнем? Женатые пары среднего возраста чувствуют себя выброшенными на берег в устаревшей ракушке, в крепости, которая изжила себя. И что в таком случае делать? Умереть от истощения или перейти к новой форме, новому опыту?

Вероятно, кто-то предположит, что самое время вернуться в простой замкнутый мир начала отношений, в мир ракушки гребешка. Наконец-то снова быть наедине друг с другом, с маффинами и мармеладом! Нет, вернуться в тот мир невозможно. Мы слишком разрастаемся, становимся слишком разнобокими для такой строго симметричной ракушки. Может быть, к этому времени человек вырастает до такой степени, что ему мала любая ракушка.

Вероятно, зрелость — это период избавления от раковины: от раковины амбиций, раковины материальных накоплений, раковины собственного эго. Вероятно, в этот период жизни человек может очиститься, как он очищается, живя на берегу, — очиститься от гордыни и ошибочных убеждений, сбросить маску и панцирь. Разве не для защиты в этом противоборствующем мире мы облачаемся в этот панцирь? А если мы перестаем бороться, разве он нам нужен? Вероятно, в зрелом возрасте, если не раньше человек наконец полностью может быть самим собой. Какое же это освобождение!

В самом деле, многие возможности молодости перестают быть доступными. В этом возрасте большинство из нас уже не могут начать карьеру или завести детей. Многие физические, материальные и земные амбиции становятся не такими достижимыми, как двадцать лет назад. Но это ли не облегчение? «Больше мне не надо беспокоиться о том, как быть первой красавицей Ньюпорта», — сказала мне как-то одна красивая женщина, ставшая талантливой художницей. И мне всегда нравился герой Вирджинии Вулф[19], который допускает утверждение, справедливое для среднего возраста: «Много чего миновалось. Я пережил иные свои желанья… И не так уж я талантлив, как одно время казалось. Кое-что выше моего понимания. Мне никогда не постичь трудных проблем философии. Рим — предел моих паломничеств… никогда не увижу, как дикари на Таити бьют рыбу острогой при полыхании факелов, как прыгает в джунглях лев или голый человек пожирает сырое мясо…»[20] (И вам слышится, как герой бормочет себе под нос: «И слава богу!»)

Примитивная, физическая, функциональная модель рассвета жизни, активного периода до возраста сорока-пятидесяти лет, изжила себя. Но впереди нас ждет полдень жизни, который вовсе не обязательно проводить в лихорадочном ритме рассвета. Можно наконец посвятить себя той интеллектуальной, культурной и духовной деятельности, которой мы постоянно пренебрегали в разгар жизненной гонки. Мы с нашим неимоверным упором на молодость, движение и материальный успех, безусловно, склонны недооценивать этот период жизни и даже притворяться, что он никогда не наступит. Мы пытаемся остановить время, продлить рассвет жизни, обманывая и истощая себя неестественными усилиями. Конечно, ничего у нас из этого не выходит. Мы не можем соперничать со своими сыновьями и дочерями. Каково же это — бороться в надежде поспеть за этими сверхактивными и почти умудренными опытом взрослыми детьми! В этих не дающих перевести дыхание попытках мы часто упускаем цветение, которое ждет нас в полдень жизни.

Неужели зрелый возраст нельзя считать своего рода периодом второго цветения, роста, даже своего рода второй молодости? На самом деле общество в целом не допускает такой интерпретации второй половины жизни. Поэтому этот период зачастую истолковывается нами крайне неверно. Многие никогда не поднимаются выше своего положения в сорок-пятьдесят лет. Знаки — предвестники развития, которые, на мой взгляд, так напоминают период юношества: недовольство, беспокойство, сомнение, отчаяние, стремление — ошибочно интерпретируются как признаки увядания. В молодости эти знаки редко истолковываются неверно. Совсем наоборот, они воспринимаются как должное, как тяготы периода роста. С ними считаются, им следуют. Да, мы пугаемся. И это естественно. А кто не боится открытого пространства, захватывающего дух пространства за открытой дверью? Но, невзирая на страх, мы идем через следующую комнату.

В зрелом возрасте из-за неправильного предположения о том, что это период упадка, мы парадоксальным образом интерпретируем эти знаки как знаки приближающейся смерти. Вместо того чтобы встретиться с ними лицом к лицу, мы бежим от них, впадая в депрессии, нервные срывы, алкогольную зависимость, любовные связи или бездумную, бесполезную сверхзагруженность работой. Мы делаем все, лишь бы не сталкиваться с ними лицом к лицу. Все, лишь бы не оставаться на месте и учиться чему-то. Мы пытаемся излечиться от признаков возраста, изгнать их, словно демонов. А ведь в действительности они могли бы стать нашими ангелами-благовестниками.

Ангелами-благовестниками чего? Нового жизненного периода, в котором, отказавшись от физической борьбы, от земных амбиций, от материальных накоплений активного периода жизни, мы можем полностью реализовать свою обделенную вниманием сущность. Мы свободны развивать свои разум, сердце и таланты, в конце концов, мы свободны для духовного развития, мы свободны от сдерживающей нас ракушки морского гребешка. Какой бы красивой она ни была, она всего лишь замкнутый мир, в котором каждому из нас должно стать тесно. И это время сможет настать только тогда, когда нам станет тесно даже в устричной ракушке, какой бы комфортной и привычной она ни была.

6. Аргонавт

В прибрежном мире немало редких созданий. Например, аргонавт («бумажный кораблик») — моллюск, который своим телом и вовсе не крепится к раковине. По сути, раковина аргонавта — это колыбель для потомства, которую самка-мать держит, выплывая на поверхность, где откладывает яйца и откуда детенышей потом относит в море. Самка покидает свою раковину и начинает новую жизнь. Такой образ аргонавта, чье временное жилище до этого я видела только как редкий экземпляр тематических коллекций, приводит меня в восхищение. Практически прозрачная, с изысканным барельефом эллинской колонны, эта белая с оттенком нарцисса раковина легка, словно перышко, словно античная лодка, готовая отправиться в плавание по неизведанным морям. Названа так она была в честь легендарных кораблей Ясона, который отправился на поиски золотого руна[21]. Находившие такие раковины моряки считали это знаком ясной погоды и попутного ветра.

Красивая раковина, красивый образ… Они искушают порассуждать. Это символ еще одной стадии отношений? Возможно, мы, аргонавты средних лет, которым стало тесно в устричной раковине, жаждем свободы наутилуса, который покинул свою раковину и отправился в открытое море? Но что даст нам открытое море? Нам не верится, что во второй половине жизни нас ждут «ясная погода и попутный ветер». Какое оно, золотое руно нашего поколения?

Говоря об аргонавте, можно признать, что мы уже вышли за пределы обычного набора ракушек. Морской гребешок, устричная ракушка — это общеизвестные знания, доступные большинству из нас. Мы принимаем их во внимание, они — часть нашей повседневной жизни и жизней окружающих нас людей. Но на этом редком и изящном судне мы покидаем изведанные берега доказанных фактов и знаний. Мы отправляемся в путешествие по морям воображения, которых нет ни на одной карте.

Означает ли это золотое руно своего рода новые возможности для развития? И будет ли в этой свободе возможностей место для отношений? На мой взгляд, именно после устричной раковины нам открывается возможность для лучших отношений: таких же ничем не ограниченных и взаимных, какими бывают отношения на их заре, и уже не столь функциональных и зависимых, как в следующий период, — отношений двух самодостаточных личностей. Заимствуя определение шотландского философа Макмарри[22], это будут «абсолютно личные отношения», то есть «такой тип отношений, в которые человек вступает как личность, пребывающая в гармонии с собой. Личные отношения не имеют скрытых мотивов. Они не основываются на особых интересах. Они не служат какой-то цели. Их ценность полностью заключается в них самих и по этой же причине перевешивает все остальные ценности. И все потому, что такие отношения — это отношения людей-личностей». Еще пятьдесят лет назад пророческую идею о таких отношениях между «людьми-личностями» высказывал немецкий поэт Рильке. Он предвидел колоссальное изменение характера отношений между мужчиной и женщиной. Он надеялся, что в будущем они больше не будут строиться по традиционной модели подчинения и доминирования или обладания и соперничества. Он описал состояние, в котором у партнеров будет пространство и свобода для развития, в котором каждый из партнеров станет своего рода избавлением для другого. «Иметь отношения, — говорит он, — значит быть человеком по отношению друг к другу… И эта более человечная любовь (любовь, которая самореализуется, бесконечно заботливая и нежная, добродетельная и чистая) — нечто такое, что избирает нас и призывает к великому. Любовь заключается в том, что два одиночества защищают, поддерживают и радуют друг друга».

Но эти новые отношения между людьми-личностями, эта более человечная любовь, эта идея о двух одиночествах не приходит просто так. Такие отношения растут медленно, словно растение с глубокими корнями. Вероятно, им должны предшествовать долгая история развития и человеческой цивилизации, и индивидуальности в жизни каждого человека. Этот этап жизни, как мне всегда казалось, не даруется нам и не приходит по чистой случайности. Он часть процесса развития, достижение, которое становится возможным после определенных важных шагов в развитии каждого партнера.

Этой стадии невозможно достичь, пока женщина (и как отдельная личность, и как пол в целом) не повзрослеет по той модели, которую мы наблюдаем сегодня. Исходя из этой модели, женщина должна работать самостоятельно, не рассчитывая на помощь со стороны, с решительностью, свойственной мужчине. Современный мир проявляет все больше интереса к женщине, но преимущественно в виде ее механистического изучения как особи женского пола. Конечно, женщине нужно и полезно понимать и принимать потребности и привычки своего пола, но это лишь одна сторона очень сложной проблемы. Не стоит ожидать, что знания о физических реакциях женщины сделают богаче ее внутренний мир, изменят ее отношение к себе, к ее забытым надеждам и праву быть продуктивной не только в физическом смысле.

Женщина должна повзрослеть сама. Суть процесса взросления заключается в том, чтобы научиться жить самостоятельно. Она должна научиться не зависеть ни от кого и не доказывать свою силу соперничеством с другими. Раньше женщина находилась в подвешенном состоянии между двумя полюсами — зависимостью и соперничеством, викторианством[23] или феминизмом. Обе крайности нарушали гармонию женщины, смещали центр ее естества, скрывали истинную суть того, что значит быть целостной. Свою истинную суть женщина должна найти самостоятельно. Она должна стать целостной. Как мне кажется, на пути к отношениям «двух одиночеств» она должна последовать совету поэта и стать «миром в себе ради другого».

Однако, думаю я, это героическое деяние должны совершать и женщины, и мужчины. Разве мужчина не должен тоже стать миром в себе? Разве он не должен развивать запущенные стороны своей личности, развивать искусство внутреннего самопознания, на которое у него редко хватало времени в его активной, направленной на внешний мир жизни? Разве ему не нужно работать над личными отношениями, наслаждаться которыми ему выпадало не так уж часто? Развивать так называемые «женские качества»: эстетику, эмоциональность, культуру и духовность, которые в спешке жизни он не смог сформировать полностью? Вероятно, и мужчинам, и женщинам часто не хватает этих так называемых женских свойств сердца, разума и души, которые на самом деле не принадлежат ни женскому, ни мужскому началам. Это общечеловеческие, забытые нами качества. Развитие в этих направлениях превратит нас в целостные личности, поможет каждому стать миром в себе.

Но разве эта большая целостность личности, это состояние «мира в себе» не означает большую самодостаточность, а следовательно, и большее разобщение мужчин и женщин? Действительно, личностное развитие сопровождается разграничением и разобщением, но лишь в том смысле, в каком ствол дерева разделяется на ветви и листья. Дерево по-прежнему остается единым, его отдельные части помогают друг другу. Два отдельных мира или два одиночества, разумеется, могут дать друг другу больше, чем то, что они могли дать, когда каждый из них был лишь бессодержательной половиной. «Полное участие между двумя людьми невозможно, — пишет Рильке, — однако даже когда кажется, что оно существует, на самом деле это лишь сужающее взгляды взаимное соглашение, которое ворует либо у одного партнера, либо у обоих сразу их полную свободу и развитие. Но как только приходит понимание того, что даже между самими близкими людьми сохраняется пропасть, начинается прекрасная жизнь друг с другом, если партнеры смогут полюбить эту пропасть, которая помогает каждому из них видеть другого как нечто целое на фоне бескрайних небес!»

Прекрасная картина, но кто может воплотить ее в реальной жизни? Где, кроме поэтической переписки, можно увидеть такой брак? Суть в том, что два одиночества Рильке или личностные отношения Макмарри — всего лишь теоретические идеи. Но исследованиям предшествует теория; мы должны использовать любые существующие указатели, которые проведут нас через непроходимые дебри. По сути, мы первопроходцы, пытающиеся найти новый путь в лабиринте традиций, условностей и догм. Наши попытки — лишь часть сражения за идею отношений между мужчинами и женщинами, а значит, за все отношения. В таком свете любой шаг навстречу пониманию имеет свою ценность. В расчет принимается каждый шаг, даже самый нерешительный. И хотя мы редко сталкиваемся с идеальным жизненным циклом аргонавта, иногда он мелькнет у нас перед глазами — даже в нашей собственной жизни, пусть и совсем на короткое время. И эти кратковременные проблески дают нам понимание того, какими могут быть эти новые отношения.

На острове я мельком взглянула на жизнь аргонавта. После недельного пребывания в одиночестве следующую неделю я провела здесь со своей сестрой. Я опишу один день этой недели. Я проанализирую его, расставлю все по полочкам, как если бы расставляла ракушки на своем рабочем столе. Я поверчу его в руках, проверю и проанализирую плюсы. Нет, моя жизнь никогда не станет такой, как этот один день, взятый из недели жизни. Идеальных жизней не бывает. Отношения сестер — не отношения мужчины и женщины. Но они могут продемонстрировать суть отношений. Свет одних хороших отношений озаряет любые другие отношения. А один идеальный день может дать ключ к идеальной жизни — возможно, мифической жизни аргонавта.

* * *

Мы просыпаемся в небольшой комнате после ночи крепкого сна, просыпаемся от тихого звука ветра в деревьях казуарины и спокойного, умиротворяющего шума набегающих волн. Босиком мы бежим на берег, гладкий, ровный, переливающийся влажными ракушками, выброшенными ночным приливом. Для меня искупаться утром в море — дар природы, таинство крещения, возрождение красоты и чуда мира. Мы бежим назад в предвкушении горячего кофе на маленьком заднем крыльце. Два кухонных стула и детский столик заполняют пространство веранды, на которой мы сидим. Выставив ноги на солнце, мы смеемся и планируем наш день.

Мы быстро моем посуду, ее совсем немного. Мы с легкостью, инстинктивно работаем вместе и не сталкиваемся друг с другом, бегая взад и вперед и занимаясь своими делами. Подметая, расставляя все по своим местам, мы болтаем, обсуждая какую-то личность, стихотворение или воспоминание. И поскольку наше общение для нас куда важнее наших обязанностей, вся работа по дому делается без особых раздумий.

А потом, за работой за закрытыми дверьми, никто из нас не мешает друг другу. Какое это облегчение — писать, забыв о себе, забыв о своем партнере, забыв о том, где ты и что будешь делать дальше, с головой погрузившись в работу, как мы погружаемся в сон или море. На столе в кучу свалены карандаши, блокноты и уже слегка свернувшиеся голубоватые листочки — письма. В конце концов, когда от голода начинает сосать под ложечкой, мы в изумлении отмечаем, что настало время обеда. Немного отойдя от чрезмерной сосредоточенности, мы с облегчением возвращаемся к своим обязанностям по приготовлению обеда, словно эти обязанности — единственное, что связывает нас с реальностью, словно мы на самом деле утонули в море умственной работы, а потом почувствовали под ногами твердую почву физических действий.

Приблизительно через час физической работы мы снова готовы идти на берег. День мы проводим на свежем воздухе, на пляже, где мы свободны от обязанностей, частностей, рациональности. Мы молча, но в гармонии вышагиваем вдоль берега, будто бекасы, движущиеся впереди нас, словно артисты балета, подчиняясь неслышному внутреннему ритму. Потребность в тесном общении улетучивается. Эмоции уносятся в море. Мы освобождаемся от мыслей, по крайней мере от их формулировок. Мы становимся чистыми и обнаженными, словно выбеленные коряги, прибитые к берегу, пустыми, как ракушки, готовыми снова наполниться беспристрастными морем, небом и ветром. Долгий день, поглотивший весь внешний мир.

Тяжелые и мягкие, словно водоросли под нашими ногами, в сумерках мы возвращаемся в тепло и уединение нашего дома. Сидя у огня, мы потягиваем херес. Мы садимся ужинать и начинаем разговор. Вечер — время для разговоров. Утро — время для умственной работы. По-моему, во мне все еще сохраняются привычки школьной жизни. День — для физической работы, работы на свежем воздухе, а вечер — для обмена мнениями, для общения. Неужели ничем не прерываемая ночная тьма после яркого, разделенного на части дня открывает нас друг другу? Или бесконечный простор и бесконечная тьма сдерживают и успокаивают нас, заставляя обращаться к малейшим проблескам человечности?

Общение, но не очень длительное. Потому что хорошая беседа бодрит, как чашка крепкого кофе, и заснуть после нее так же трудно. Перед тем как ложиться спать, мы снова выходим на улицу. Мы гуляем по берегу под звездами. А когда мы наконец устаем от прогулки, мы вытягиваемся прямо на песке, на берегу, под звездной чашей. Мы открыты постижению ее границ. Она вливает в нас звезды, пока мы не наполняемся ими до краев.

Именно этого мы жаждем после малости дня, работы, деталей, близких отношений и даже общения. Мы жаждем величия и универсальности ночи, изобилующей звездами, которые, словно прилив, наполняют нас.

А потом из необъятности межзвездного пространства мы возвращаемся на свой пляж. Мы снова идем на огни дома, горящие в темной мгле деревьев. Маленькие, надежные, теплые и гостеприимные, эти точечные маяки на фоне непомерного хаоса тьмы направляют нас. Они снова возвращают нас в крепкий сон ребенка.

* * *

«Какой чудесный день», — думаю я, снова прокручивая его с самого начала. Что сделало его таким идеальным? Может, разгадка кроется где-то на самом дне? Прежде всего, она кроется в его свободе. На острове возникает ощущение бесконечности. День здесь ничем не ограничивается. В нем присутствует естественный баланс физической, мыслительной и социальной жизни. Он движется в легком непринужденном ритме. Напряжение не искажает работу. Притязания не душат отношения. Близость ограничивается легкостью прикосновения. В ходе дня мы двигаемся, словно танцоры. Нам достаточно лишь легкого прикосновения, мы инстинктивно движемся в одном темпе.

Хорошие отношения похожи на танец и строятся на тех же правилах. Партнерам вовсе не нужно крепко держаться друг за друга: запутанные, но радостные, быстрые и свободные, словно под ритм «Деревенского танца» Моцарта, они уверенно двигаются в такт. Крепко схватиться за партнера означало бы сковать, заморозить движение, сдержать его бесконечно меняющуюся красоту. Здесь нет места цепкой хватке и властной руке — лишь едва заметное, мимолетное прикосновение. Рука в руке, лицо к лицу, спина к спине — неважно, как именно мы танцуем. Мы просто знаем, что наш партнер движется в том же ритме, мы вместе вырабатываем структуру нашего танца и незаметно подпитываемся им.

Удовольствие от такого танца — это не просто удовольствие от создания или участия, это удовольствие от жизни одним днем. Легкость прикосновения и жизнь одним днем переплетаются. Невозможно танцевать хорошо, не попав в ритм музыки, делая лишь шаги назад и вперед и при этом не удерживая равновесие в настоящем. Именно идеальное равновесие придает танцу ощущение легкости, бесконечности, вечности. Об этом в стихотворении писал Блейк:

Кто удержит радость силою,

Жизнь погубит легкокрылую.

На лету целуй ее —

Утро вечности твое![24]

Танцоры, идеально попадающие в такт, никогда не нарушают «окрыленности» друг друга и самих себя.

Но как овладеть такой техникой танца? Почему это так сложно? Что заставляет нас сомневаться и оступаться? Мне кажется, именно страх побуждает нас ностальгически цепляться за последний момент или жадно хвататься за следующий. Страх разрушает «окрыленность». Но как изгнать его? Его можно изгнать только противоположностью — любовью. Когда сердце переполнено любовью, в нем не остается места страху, сомнениям, нерешительности. Именно отсутствие страха помогает в танце. Когда каждый партнер любит настолько, что не задается вопросом, любят ли его взамен, когда он просто знает, что любит, и движется под музыку, тогда и только тогда два человека могут танцевать идеально в такт.

Но какое это имеет отношение к аргонавту — этот идеальный образец двух танцоров, двигающихся ровно в такт? Не должны ли они быть созвучны более всеобъемлющему ритму, естественным колебаниям маятника между общением и уединением, между близостью и отвлеченностью, между частностью и универсальностью? Не это ли колебание маятника между противоположными полюсами питает отношения? Йейтс[25] однажды сказал, что «поделиться глубокими мыслями и затем соприкоснуться» — величайший жизненный опыт. Но требуется и то, и другое.

Первое прикосновение, сокровенное соприкосновение личного и частного (обязанности по кухне, беседа у огня), а затем потеря близости в потоке безличного и абстрактного (безмолвный пляж, звездная чаша над головой). Оба партнера теряются в общем море Вселенной, которая поглощает и одновременно освобождает, которая разделяет и одновременно объединяет. Разве это не то, что подразумевается под более зрелыми отношениями, под встречей двух одиночеств? Период рассвета отношений был близким и личным. Следующий — «устричный» — период был полон частностями и практичностью. Но в зрелый период аргонавта не должен ли происходить переход от личного, частного и функционального к абстрактному и универсальному, а затем снова к личному?

Нет ли в этом образе маятника, размеренно колеблющегося между противоположными полюсами, решения проблемы целостности отношений? Разве в нем нет намека на понимание и принятие окрыленности отношений, их бесконечных приливов и отливов, их неизбежной переменчивости? Как писал Сент-Экзюпери: «…жизнь Духа иногда прерывается. Только жизнь Разума непрерывна или почти непрерывна… Для Духа же важны не сами вещи, а смысл, связывающий их между собой. Подлинное лицо вещей, которое он постигает сквозь внешнюю оболочку. И Дух переходит от ясновидения к абсолютной слепоте. Настает час, и тот, кто любит свой дом, вдруг обнаруживает, что это не более чем скопище разрозненных предметов. Настает час, и тот, кто любит свою жену, начинает видеть в любви одни лишь заботы, неприятности и неудобства. Наступает час, и тот, кто наслаждался какой-то мелодией, становится к ней совершенно равнодушным»[26].

«Истинная жизнь» наших эмоций и наших отношений тоже переменчива. Невозможно изо дня в день, из минуты в минуту любить ровно и постоянно. Тот, кто притворяется, что любит именно так, лжет. Как мало мы доверяем отливам и течениям жизни, любви, отношений! Мы радостно бросаемся навстречу приливу и в страхе протестуем, едва лишь воды любви отхлынут прочь. Мы боимся, что они никогда не вернутся обратно. Мы упрямо стремимся ко всему неизменному, долговечному и прочному. Но единственное, что и в жизни, и в любви неизменно, — это их развитие, их течение. Это и есть свобода, в том смысле, в котором свободны танцоры, едва касающиеся друг друга в танце, но остающиеся при этом партнерами. Истинную уверенность дают не владение, не требовательность, не ожидания и даже не надежда. Ни ностальгические оглядки в прошлое, ни страхи и ожидания будущего не дают уверенности в отношениях. Такую уверенность дают лишь отношения в настоящем и принятие их такими, какие они есть. Отношения, должно быть, тоже похожи на острова. Их нужно принимать такими, какие они есть здесь и сейчас: словно острова, со своими границами, окруженные морем, с бесконечными приливами и отливами. Мы должны быть уверены в окрыленности жизни, в ее приливах и отливах, в ее переменчивости.

Научиться переменчивости невозможно. Как можно научиться жить при отливах? Как можно научиться оставаться на гребне волны? Здесь, на берегу, проще понять, где тихие отливы скрывают под собой жизнь. В этот прозрачный момент неопределенности мы вдруг обнаруживаем скрытое царство на дне морском. Здесь, бредя по мелководью, мы видим и кружащихся вокруг ног листоверток-пеструшек, и белых морских ежей, напоминающих выгравированные в грязи мраморные медальоны, и множество сверкающих в пене морской красочных моллюсков с открывающимися и закрывающимися, словно крылья бабочки, раковинами. Этот застывший миг отступления моря так же прекрасен, как момент его возвращения, когда надвигающиеся волны накатываются на пляж, пытаясь дотянуться до темных цепочек водорослей, выброшенных предыдущим приливом.

Вероятно, главное, что я могу взять с собой из этой жизни на пляже, — простое воспоминание о том, что реален каждый цикл приливов, что реален каждый цикл волн, что реален каждый цикл отношений. А мои ракушки? Я могу положить их в карман. Там они будут напоминать мне о том, что море отступает и возвращается бесконечно.

7. Несколько раковин

Я собираю вещи. Что мне дали все старания, все размышления на берегу? Какие ответы и решения я смогу применить в собственной жизни? В моем кармане несколько ракушек, несколько подсказок, всего несколько.

Вспоминая свои первые дни здесь, я понимаю, с какой жадностью я их собирала. Я до отказа заполняла карманы мокрыми ракушками с прилипшим к ним влажным песком. Весь берег был усыпан красивейшими раковинами, и я не могла оставить без внимания ни одну. Я вышагивала по берегу, не поднимая головы — из страха упустить что-то ценное у себя под ногами. Коллекционер гуляет по берегу, надев наглазник, — он не замечает ничего, кроме своих трофеев. На самом деле жажда наживы несовместима с истинной способностью оценить прекрасное. Но после того как мои карманы растянулись, а полки шкафов и подоконники переполнились, моя жажда наживы начала угасать. Я принялась избавляться от добра, перебирать.

Невозможно собрать все красивые раковины на берегу. Собрать можно лишь некоторые, и они кажутся тем красивее, чем их меньше. Одна лунная ракушка впечатляет гораздо больше, чем три. В небе лишь одна луна. Один рассвет — событие, а шесть — уже последовательность, похожая на череду обычных будней. Постепенно мы оставляем только идеальные экземпляры, отсеивая остальные. Необязательно, чтобы это были редкие ракушки, но они должны быть идеальными в своем роде. Каждую мы располагаем отдельно, словно остров, окруженный пространством.

Только в пространстве расцветает ее красота. Только в пространстве события, объекты и люди уникальны и значительны, а потому красивы. Дерево величественно, только если смотреть на него на чистом фоне неба. Нота в музыке обретает значимость на фоне тишины. Свеча расцветает на фоне ночи. Даже небольшие, обычные предметы обретают значимость в пространстве, словно несколько желтеющих травинок, изображенных восточным художником где-то в уголке пустого полотна.

Я начинаю понимать, что моей жизни в Коннектикуте не хватает этой значимости, а следовательно, и красоты, потому что в ней слишком мало свободного пространства. Пространство исписано, время заполнено. В моем ежедневнике так мало свободных страниц, в моем дне так мало свободных часов, в моей жизни так мало свободного пространства, в котором я могу побыть одна, чтобы обрести себя. В моей жизни чересчур много занятий, людей, вещей. Слишком много стоящих занятий, интересных людей и ценных вещей. Потому что нашу жизнь загромождает не только обыденное, но и важное. Сокровищ — ракушек — у нас может быть в избытке, но только одна или две из них будут важными.

Здесь, на острове, у меня появилось пространство. Парадоксально, но именно здесь, на ограниченной территории, пространство само находило меня. Географические границы, физические ограничения, замкнутость в общении побуждали меня к естественной избирательности. Здесь не так уж много занятий, предметов или людей. Здесь есть время быть спокойным, время работать ненапряженно, время подумать, время понаблюдать за цаплей, с железным терпением выслеживающей свою жертву. Время смотреть на звезды или изучать ракушку, время встречаться с друзьями, сплетничать, смеяться, разговаривать. И даже время молчать. Дома, в те редкие часы, когда я встречаюсь с друзьями, время настолько ценно, что кажется, будто каждый его момент должен быть заполнен разговорами. Мы не можем себе позволить роскошь молчания. Здесь, на острове, я могу сидеть с друзьями молча, глядя на последнюю бледно-зеленую полосу уходящего дня на горизонте, или на витки маленькой белой ракушки, или на темный шрам от падающей звезды в ослепительном ночном небе. Тогда общение превращается в единство, которое питает нас так, как не питают никакие слова.

Жизнь на острове выбирает за меня, но это естественный, а не искусственный выбор. Она выбирает в числовом, но не материальном выражении. На этом острове есть самые разные занятия, но их не слишком много. Есть абсолютно разные люди, но их не слишком много. Простота жизни подталкивает меня и к физической, и к умственной, и к общественной деятельности. У меня нет машины, поэтому за продуктами и почтой я езжу на велосипеде. Когда холодно, я, чтобы разжечь камин, собираю и колю плавник, прибитый волнами к берегу. Вместо горячих ванн я плаваю в море. Мусор закапывается, а не вывозится грузовиком. И когда у меня не получается писать стихи, я пеку печенье и чувствую такое же удовлетворение. Большинство этих обязанностей стали бы настоящим бременем для меня, будь я дома, где жизнь переполнена, где расписан каждый день. Дома у меня дети, и я ответственна за жизни многих людей. Здесь, где есть время и пространство, физический труд — желанная смена занятий. Он уравновешивает мою жизнь, я восстанавливаюсь так, как никогда не восстанавливаюсь дома. Заправка постели или поездка на рынок не так восстанавливают, как плавание, езда на велосипеде или копание в земле. Вернувшись домой, я не смогу закапывать мусор, но смогу копаться в саду, я смогу ездить на велосипеде в хижину, в которой работаю, и я по-прежнему смогу печь печенье в дни, когда все идет из рук вон плохо.

Мой остров делает выбор за меня и с точки зрения общества. Он невелик, и на нем живет не так много людей. Здесь я могу встретить тех, кого не встречу дома из-за различий в возрасте или роде занятий. Мы, обитатели пригородов, скорее общаемся с людьми приблизительно того же возраста и схожих интересов. Поэтому мы и выбрали пригород — у нас одинаковые потребности и стремления. Остров выбирает для меня людей, очень отличающихся от меня, — незнакомцев, которые при достаточном времени и пространстве всегда оказываются интересными личностями. Здесь я узнаю, что каждый из них совершил или морское путешествие, или длительную поездку на поезде, или просто на время уединился в маленькой деревушке. За пределами хаоса жизни случайность временного затворничества выбирает для нашего круга лишь несколько человек. Мы бы никогда не выбрали их соседство, жизнь выбрала их для нас. Но выброшенные на этот остров, мы стремимся понять друг друга, и это стремление придает нам сил. Сложность жизни в большом городе заключается в том, что если мы выбираем, а мы должны выбирать, чтобы жить, дышать, работать в таких условиях переполненности, мы склонны выбирать людей, похожих на нас самих. Слишком однообразный рацион. Только закуски и никакого мяса, только сладости и никаких овощей, в зависимости от того, к какому типу людей мы сами принадлежим. Но как бы сильно мы ни отличались, очевидно одно: обычно мы выбираем хорошо известное, и редко — незнакомое. Мы стараемся не выбирать незнакомое, потому что оно может шокировать, расстроить или с ним просто будет сложно справиться. Но именно неизвестное со всеми свойственными ему разочарованиями и сюрпризами обогащает нас больше всего.

С какой стороны ни погляди, остров делает куда лучший выбор, чем я сделала бы дома сама. Когда я вернусь домой, поглотят ли меня не только центробежные, но и центростремительные силы? Не только отвлекающие факторы, но и возможности? Не только унылые, но и интересные люди? Множественность мира снова наполнит меня ошибочным значением этих ценностей. Ценности измеряются не качественно, а количественно; скоростью, а не неподвижностью, словами, а не мыслями, жаждой наживы, а не красотой. Как мне устоять под натиском? Как сохранить целостность среди напряжения и давления множественности мира?

Вместо естественной избирательности острова мне придется делать осознанный выбор, основанный на иных ценностях — ценностях, которые я поняла здесь, на острове. Их можно назвать заповедями острова, указателями, ведущими к другому образу жизни. Максимально возможная простота в жизни для сохранения ее истинного понимания. Баланс физического, умственного и духовного. Работа без напряжения. Пространство для значимого и красивого. Время на уединение и общение. Близость с природой для укрепления понимания и веры в переменчивость жизни: жизни духовной, жизни творческой и жизни человеческих отношений. Несколько раковин.

Остров стал для меня увеличительным стеклом, сквозь которое я рассмотрела свою собственную жизнь на севере. Вернувшись, я должна по-прежнему смотреть на свой мир сквозь это увеличительное стекло. Постепенно видение, приобретенное мной на острове, начнет тускнеть. Я должна продолжать смотреть на мир глазами острова. Раковины напомнят мне об этом. Они должны стать моими глазами.

8. Пляж за спиной

Я беру свою сумку из сизаля. Песок мягко скользит у меня под ногами. Время для размышлений почти подошло к концу.

Поиск простоты внешнего мира, внутренней целостности, более полных отношений — не ограниченно ли такое видение мира? В каком-то смысле — да. В наше время человечество видит мир глобально. Мир гремит и извергается бесконечно расширяющимися вокруг нас кругами. Напряжение, конфликты и страдания даже в самом отдаленном круге затрагивают нас всех, отражаются на каждом из нас. Мы не можем избежать этих колебаний.

Но насколько далеко мы можем распространить это глобальное видение? Современный мир требует от нас сопереживать каждому, переваривать всю информацию, поставляемую печатными изданиями, и претворять в жизнь каждый этический импульс, возникший в наших сердцах и умах. Взаимозависимость мира постоянно связывает нас с гораздо большим количеством людей, чем может выдержать наше сердце. Более того, поскольку я верю, что наше сердце бесконечно, современные средства коммуникации нагружают нас куда большим количеством проблем, чем может выдержать человеческий организм. На мой взгляд, гибкость полезна нашему сердцу, уму, воображению, но тело, нервы, выносливость и продолжительность жизни не резиновые. Моя жизнь не может удовлетворить нужды всех тех, кому отвечает мое сердце. Я не могу выйти замуж за них всех, я не могу вынашивать их всех, как своих детей, или заботиться о них всех, как буду заботиться о своих родителях в болезни или в пожилом возрасте. Наши бабушки и даже — хоть уже и не в такой степени — наши мамы жили в небольшом круге, который позволял претворять в жизнь большинство импульсов сердца и разума. Мы воспитывались в традиции, которая сейчас стала невозможной, поскольку мы расширили пространственные и временные рамки нашего круга.

Что же мы можем сделать в таком случае? Как можно привести в соответствие наше глобальное видение и пуританское сознание? Мы вынуждены идти на некоторые компромиссы. Поскольку мы не можем взаимодействовать со многими людьми как личностями, мы иногда пытаемся упростить это множество до абстрактного понятия «масса». Поскольку мы не можем взаимодействовать с многокомпонентностью настоящего, мы зачастую перепрыгиваем ее и живем упрощенными мечтаниями о будущем. Не умея решать собственные проблемы, мы сообщаем о них всему миру. Так мы избавляемся от того невыносимого груза, который сами на себя взвалили. Но можно ли испытывать глубокие чувства к абстрактной массе людей? Можно ли будущим заменить настоящее? И какие у нас гарантии, что будущее будет хоть сколько-нибудь лучше, если мы пренебрегаем настоящим? Разве мы можем решить проблемы мира, если не способны решить собственные? К чему мы пришли в этом процессе? Добились ли мы успехов, работая с дальней окружностью, а не с центром круга?

Только задумайтесь, разве реальные потери в современной жизни — это не те центры, которые мы только что обсуждали: данное место, данный момент, личность и ее отношения? В погоне за будущим настоящее проходит мимо; «здесь» пренебрегается из-за призрачного «там», значение личности принижается громадностью масс. Например, Америка со своим блистательным настоящим едва ли прекратит наслаждаться им. Вероятно, историк, социолог или философ сказали бы, что нами до сих пор движет пограничная энергия, стремление к новаторству или страстное рвение «сделать что-то еще». С другой стороны — Европа, которую мы считаем почитательницей прошлого. Со времен последней войны, как это ни странно, она была вынуждена принять новое понимание настоящего. Доброе прошлое так далеко, ближайшее прошлое так ужасно, а будущее так опасно, что настоящее имеет все шансы превратиться в золотой век «здесь и сейчас». Современные европейцы наслаждаются моментом, даже если это всего лишь прогулка за городом воскресным днем или чашечка черного кофе в уличном кафе.

Вероятно, мы никогда не научимся ценить момент здесь и сейчас, пока он не будет подвергаться сомнению. Именно это происходит в современной Америке. Неужели мы не осознали новый смысл достоинства личности из-за угрозы и соблазна отказаться от индивидуальности личности в пользу массы, будь то промышленность, война или стандартизация мысли и действий? Сейчас мы готовы к истинной оценке момента здесь и сейчас и значимости личности.

Данное место, данный момент и личность всегда были предметом особого интереса праведников, художников, поэтов и — с незапамятных времен — женщин. В небольшом круге дома женщина никогда не забывает об уникальности каждого члена своей семьи, о спонтанности нынешнего момента, о достоверности данного места. Это суть жизни. Это индивидуальные элементы, которые образуют такие большие величины, как масса, будущее, мир. Мы можем пренебрегать этими элементами, но не можем обойтись без них. Они — капли, которые сливаются в поток. Они — сама суть жизни. Возможно, наша особая задача — снова укрепить эти пренебрегаемые реалии, не как побег от ответственности, а как первый шаг к более глубокому пониманию и решению. Начав со своего центра, мы обнаружим в нем нечто, что стоит расширить по всему кругу. Мы снова будем радоваться моменту здесь и сейчас, обретем умиротворение и любовь, которые и создают небесное царство на земле.

Волны отдаются эхом позади меня. Терпение — Вера — Открытость — вот чему меня учило море. Простота — Уединение — Переменчивость… Но в мире есть и другие берега. В мире есть и другие раковины. Это лишь начало.

Перечитывая заново

Вновь открывая книгу, изданную двадцать лет назад, написанную в круговороте семейной жизни, я испытываю изумление. Оно сохраняется и с годами не ослабевает: книга, состоящая из эссе, написанная в поисках решений моих собственных проблем, оказалась голосом в поддержку многих женщин. И после стольких лет ее по-прежнему читают.

За двадцать лет мир полностью изменился. Разумеется, то же произошло и с жизнью каждого из нас, в том числе и с моей. Когда я писала «Подарок моря», я находилась все еще на той стадии жизни, которую называю «периодом устричной раковины», символом развивающейся семьи и растущих детей. Когда прилив отступил, а дети пошли в школу, колледж, женились и занялись своей карьерой, устричная раковина оказалась на мели. Наступила самая неприятная стадия, неожиданная и практически не описанная в моей книге. В суровой реальности единственное название, которое можно ей дать, — «покинутая раковина». Этот период характеризуют бесконечное одиночество и внезапная паника от незнания, как это одиночество заполнить. Для меня это был не просто вопрос заполнения времени и пространства. У меня было множество занятий и даже четкое призвание. Но когда мать покидают, одинокая основа колеса, вокруг которой больше не вращаются другие жизни, сталкивается с полным изменением ориентации. Требуется время, чтобы найти новый центр притяжения.

Все прежние внутренние и внешние поиски женщины принесут свои плоды, когда она останется в «покинутой раковине». Мы должны свыкнуться не только с новым жизненным этапом, но и с нашей новой ролью. Жизнь без детей, жизнь для себя… На первый взгляд, эти слова — пустой звук.

Но приложив усилия, проявив терпение, получив поддержку супруга, мы преодолеваем этот путь «аргонавта». Для меня из-за смерти мужа период аргонавта оказался печально коротким. Снова я столкнулась с извечным уроком для женщины. Цитирую собственные слова: «Женщина должна повзрослеть сама. Суть процесса взросления заключается в том, чтобы научиться жить самостоятельно». В жизни женщины этот урок нужно повторять каждые двадцать лет.

Что тогда может дать бабушка и вдова в своей устричной раковине новому поколению женщин? Прежде всего — восхищение. Глядя на моих дочерей, невесток, племянниц и молодых подруг, я поражаюсь тому, чего они способны достичь. Они лучшие матери, чем я. Их мужья считают их равными. У них нет «помощников по дому», но благодаря неустанному планированию, хитрым уловкам и гораздо большей, чем у предыдущего поколения, помощи со стороны мужей они ведут насыщенную жизнь, в том числе удовлетворяют собственные интересы. Они ходят на работу или учатся, они пишут или преподают, они ткут, рисуют или играют в музыкальных группах, они часто активно занимаются общественной деятельностью или всем и сразу.

Они счастливы? Или, скажем так, они счастливее моего поколения? Это вопрос, на который я не могу дать ответ. В каком-то смысле, думаю, он неуместен. Без сомнения, я могу утверждать, что они честнее и храбрее в оценке себя и своих жизней, увереннее в том, чего они хотят, и эффективнее в достижении своих целей. Но что важнее всего, они осведомленнее.

Вероятно, величайшим прогрессом и для женщин, и для мужчин за прошедшие двадцать лет стало развитие сознания. Новое осознание достоинства и прав человека независимо от расы, вероисповедания, класса или пола. Новое осознание места во Вселенной, новое осознание взаимосвязанности всей жизни на нашей планете.

Расширение сознания всегда болезненно (вспомните хотя бы собственную юность или понаблюдайте за подростками). Но оно ведет к большей независимости и в конечном счете к взаимодействию. Те огромные проблемы, с которыми сегодня столкнулся мир как в частной, так и в общественной сферах, в одиночку не могут решить ни женщины, ни мужчины. Их можно преодолеть только общими усилиями.

1975 г.

Примечания

1

Предисловие к пятидесятилетию первого издания книги «Подарок моря».

2

Похищение и убийство Чарльза Линдберга-младшего, сына знаменитых авиаторов Чарльза и Энн Линдберг, — одно из самых громких преступлений XX века. Полуторагодовалый ребенок был похищен из родительского дома 1 марта 1932 года, его тело было обнаружено спустя два месяца. Прим. перев.

3

Медаль Хаббарда присуждается Национальным географическим обществом США за выдающиеся географические открытия. Прим. перев.

4

Предисловие к французскому изданию этой книги написал Антуан де Сент-Экзюпери. Прим. перев.

5

Один из диалогов Платона, в котором показана беседа Сократа с его частым собеседником и любимцем Федром. Прим. перев.

6

Сестры Марфа и Мария — персонажи Ветхого Завета, в их доме останавливался Иисус. Различия в характере сестер — созерцательной Марии и практичной Марфы — символизируют разные жизненные установки христиан. Прим. перев.

7

Донн, Джон (1572–1631) — английский поэт, крупнейший представитель литературы периода барокко. Он также был проповедником и настоятелем лондонского собора Святого Павла. Прим. перев.

8

Рильке, Райнер Мария (1875–1926) — австрийский поэт-модернист XX века. Прим. перев.

9

Псалом Давида № 22. Ветхий Завет. Прим. перев.

10

Морган, Чарльз (1894–1958) — английский критик и романист. Прим. перев.

11

Джеймс, Уильям (1842–1910) — американский психолог, философ, представитель прагматизма и функционализма. Прим. перев.

12

Квакеры, или Религиозное общество друзей, — христианское движение, возникшее в середине XVII века в Англии. Существует и в наше время. Прим. перев.

13

Плотин (204/205–270) — античный философ-идеалист, основатель неоплатонизма. Прим. ред.

14

Екатерина Сиенская (1347–1380) — итальянская религиозная деятельница и писательница позднего Средневековья. Прим. перев.

15

Экхарт, Майстер (1260 — около 1328) — немецкий философ и магистр теологии, христианский мистик, утверждавший, что Бог присутствует во всем. Прим. перев.

16

Оден, Уистен Хью (1907–1973) — англо-американский поэт, лауреат Пулитцеровской премии, писал в жанре интеллектуальной лирики. Прим. перев.

17

Отрывок из стихотворения Уистена Одена «1 сентября 1939» (September 1, 1939), перевод Игоря Соколова. Прим. перев.

18

Отрывок из стихотворения Джона Донна «С добрым утром» (The Good-Morrow), перевод Г. М. Кружкова. Прим. перев.

19

Вулф, Вирджиния (1882–1941) — британская писательница, литературный критик, значительная фигура модернистской литературы. Прим. перев.

20

Отрывок из произведения Вирджинии Вулф «Волны». Прим. перев.

21

Золотое руно — согласно греческой мифологии, золотая шкура волшебного барана. Царь Пелий, не желая отдавать царство племяннику Ясону, послал его за руном. В путешествие он отправился на корабле «Арго». Аргонавты подверглись многим испытаниям, но добыли золотое руно. Прим. перев.

22

Макмарри, Джон (1891–1976) — британский религиозный философ, представитель персонализма. Прим. перев.

23

Викторианство характеризуется строгим моральным кодексом и консервативными ценностями. Прим. перев.

24

Стихотворение Уильяма Блейка «Летучая радость» (Eternity), перевод С. Маршака. Прим. перев.

25

Йейтс, Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский англоязычный поэт и драматург. Прим. перев.

26

Из книги «Военный летчик», перевод с фр. А. Тетеревниковой. Прим. перев.

Content

Энн Линдберг
Подарок моря
Как вернуться к себе и жить просто

Предисловие

От автора

1. Пляж

2. Волнистый рожок

3. Лунная ракушка

4. Морской гребешок

5. Устрица

6. Аргонавт

7. Несколько раковин

8. Пляж за спиной

Перечитывая заново

Примечания