Ольга Матвеева

Ночные разговоры с ангелом

Все подробности из жизни ангелов придуманы автором. Все совпадения случайны. Если в этой жизни вообще что-то бывает случайным.

1

Фиме казалось, что умереть просто. Ведь смерть — неотвратимая часть жизни.

Свою смерть она назначила на ночь с субботы на воскресенье — с утра не нужно было на работу. Стоял бесснежный, беспросветно унылый конец ноября. Причин для жизни и раньше было немного, а сейчас они одна за другой утонули в ледяной промозглой тьме конца осени. Фиме почему-то казалось, что смерть может быть красивой: она купила красное платье, о котором долго мечтала, но жалела на него денег и отчетливо понимала, что надеть его ей все равно будет некуда. Поскольку никаких расходов после смерти не предвиделось, Фима решила, что она может себе позволить это красное платье. К тому же она здраво рассудила, что отход в мир иной вполне достойный повод, чтобы надеть это прекрасное торжественное платье. Она вертелась в нем перед большим зеркалом в прихожей и любовалась собой. Она представляла себя на балу, танцующей вальс с элегантным господином в черном фраке. Она представляла, как он шепчет ей на ушко, мерцающее призрачной искоркой бриллианта, какой-то обольстительный вздор, а она, Фима, заливисто смеется. Она была вызывающе красива в этом роскошном платье, и без него тоже, и в скромном сереньком свитерке и потертых джинсиках, которые обычно носила. Фима была вызывающе красива и столь же вызывающе несчастна в своем оглушительно нелепом одиночестве. Ничего глупее этого одиночества просто быть не могло. Фима была умна, добра, забавна, интересна, работоспособна. У нее был отменный вкус и обостренное чувство прекрасного. Она была так щедро одарена природой, она была столь хороша, что люди пугались этого совершенства. Она была зеркалом, отражающим их недостатки. Некрасивые видели в ней свое убожество, интриганы — свою бессмысленную возню, сплетники — свою зависть, обычные — свою заурядность. Все рядом с ней казалось мелким и незначительным. Начальники неохотно брали ее на работу, справедливо беспокоясь, что появление такого чуда внесет смуту в относительно ровный коллектив. Коллеги отчаянно завидовали и ее красоте, и ее способностям, их раздражала ее кротость и покладистость, на время они забывали распри и междуусобицы и объединялись в своем желании избавиться от добродушной красавицы, которая ничего плохого им не сделала, но являла собой свидетельство их несовершенства. К двадцати семи годам Фима не сделала заметной карьеры — она постоянно кочевала с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Не обрела друзей — никто не мог вынести ее безупречности. Никого не любила, и никто не любил ее. Ни один мужчина так и не решился взвалить на себя груз ответственности за это неземное создание. При первом же взгляде на Фиму становилось ясно, что она не годится ни для легкого флирта, ни для необременительных, ничего не значащих отношений. Сразу было понятно, что эту девушку можно только полюбить. Безвозвратно. Раз и навсегда. Смельчаков не нашлось. Фима была оглушительно одинока. На исходе ноября своего двадцать седьмого года жизни она решила умереть. Перед смертью Фима решила исполнить одну свою потаенную мечту — напиться коньяку. Напиться в хлам, до поросячьего визга, до беспамятства, до непотребства. Так, чтобы потом было невыносимо стыдно. Хотя, никому не известно, испытывают ли чувство стыда мертвецы: сразу после коньяку Фима намеревалась выпить пригоршню таблеток снотворного. Фима была девушкой крайне несовременной, алкогольные напитки употребляла редко и в крайне несерьезных количествах: только по очень большим праздникам, со своими родителями, когда удавалось к ним выбраться, или они навещали ее, она выпивала по бокалу сухого красного вина или шампанского. Самого лучшего. Отец часто говаривал, что нет ничего страшнее пьяной женщины, смотрел в Фимины огромные чистые зеленые глаза своими мудрыми опытными зелеными глазами и наставлял: «Дочка, не смей пить, не огорчай меня». И этот родительский запрет почему-то был сильнее соблазнов. Когда в магазине ей хотелось купить бутылку вина, она представляла осуждающий и разочарованный взгляд отца и проходила мимо прилавков с алкоголем. А перед смертью решила напиться. Вся ее жизнь складывалась из родительских запретов и правил, которые она не осмеливалась нарушать: не клади локти на стол, мой руки перед едой, не гуляй допоздна, питайся правильно, не кури, не целуйся без любви, не спи с мужчинами до замужества, выбирай мужа раз и навсегда, не лги без необходимости, будь порядочной… Родители жили далеко. За горами, за долами. В большом сибирском городе. И были они состоятельными людьми и в стародавние времена, и в новейшие. А в новейшие-то, пожалуй, и еще больше разбогатели. И еще в детстве Фима была изгоем: не любили ее за красоту, доброту и деньги родителей. Фима уехала из родного дома, из родного города, в надежде, что там за горами, за долами, в чужом краю, в европейской части России, сможет она начать новую жизнь, и новым людям сможет она понравиться, и сможет она стать самостоятельной и сама чего-то достичь. Ничего не вышло. Так и осталась она изгоем. И просторную квартиру купили ей родители. И машину. И деньги на билеты до исторической родины давали ей они, и заваливали подарками, и отправляли на курорты, чтобы смогла она оправиться от очередной карьерной неудачи, и звали ее вернуться, и предлагали работу в своей процветающей фирме. А Фима все упрямилась, все артачилась, все говорила: «Я сама, я сама». Сама зарабатывала только на очень скромную жизнь. И платье, которое безумно нравилось, смогла позволить себе только перед смертью.

Выбор города, куда Фима сбежала от родителей и от судьбы, был странен и был закономерен. В этом небольшом городе на Волге когда-то давно, почти еще ребенком, обитала бабушка Фимы. Недолго. Во время войны. В эвакуации. От бабушки внучке досталось имя Серафима, что значит огненная, пламенная. Шестикрылая Серафима. Забавно. Попробуйте пожить с таким именем в XXI веке. Фима знала, что была такая святая — дева Серафима, монахиня. Прославилась она исключительной набожностью и праведностью. Бабушка Фимы особой набожностью не отличалась, а вот праведность ее была достойна легенд. Жаль только, что некому было их сложить. Если бы Фима не была уверена, что непорочное зачатие невозможно, или возможно только в исключительных, божественных случаях, она бы думала, что отец ее появился на свет именно таким, нетривиальным способом. Дедушку своего Фима не знала, как не знал его и ее отец. Иногда Фиме казалось, что его никогда и не было. Бабушка говорила, что дедушка умер молодым от какой-то неизлечимой болезни, когда ее сын был совсем маленьким. С тех пор она была одна. Она больше не выходила замуж. Не была замечена в каких бы то ни было отношениях с мужчинами, кроме дружеских и деловых. Бабушка Серафима была врачом-педиатром. Где бы она ни жила, ее квартира неизменно осаждалась соседками, которые просили посмотреть их детишек. Она делала уколы, советовала лекарства и просто утешала. Ссужала друзьям последние деньги в долг, зная наверняка, что их никогда не вернут. Она всегда умела сказать нужное слово или промолчать вовремя. Ее считали ангелом. Ее любили. Она и была ангелом, шестирукой Серафимой, которая успевала помочь всем, кроме себя. Отец иногда говорил Фиме про бабушку: «Вот пример достойной жизни, вот пример для подражания, учись, Фима!». Умерла она достаточно рано, когда было ей немного за шестьдесят, а Фима была еще подростком. Могла бы еще жить да жить. Умерла от неизлечимой болезни, как и дедушка. Врачи потом сказали, что ее можно было бы спасти, если бы вовремя обратилась. Она, наверняка, и сама все знала, да не захотела спасаться. Иногда она говорила, что очень устала. Спешила она на небеса к своим шестикрылым собратьям. После похорон отец задумчиво и обреченно посмотрел на Фиму и тихо сказал: «Зря я назвал тебя ее именем. Непростое это имя. Не досталась бы тебе ее судьба». Фима ничего не поняла, сердечко кольнуло смутной тревогой. Она долго не могла смириться со смертью бабушки. Это была первая смерть в ее жизни. И долго Фиме еще казалось, что придет она из школы, и квартира встретит ее запахом борща и домашних печений, что из кухни выйдет бабушка в переднике, вытирая руки полотенцем, и скажет строго: «Переодевайся, мой руки и марш обедать». Но теперь Фима приходила в пустую квартиру, отпирала дверь своим ключом. Здесь витали разные запахи: и маминых духов, и отцовского одеколона, и подвявших роз, и пыли, и книг, да мало ли чего еще, только не было больше запахов борщей и домашних печений и не было тихого, уютного запаха бабушки. Он жил только в старом бабушкином платке и халате, которые родители не стали выбрасывать — на память. Фиме казалось странным, что человек давно истлел в земле, а вещи покойника все еще хранят его запах. Ей казалось несправедливым, что вещи живут дольше людей. Она мечтала изобрести эликсир вечной жизни. Не изобрела. А теперь вот хотела умереть раньше положенного ей срока. Добровольно. Скорее самовольно. Этот бунт должен был стать первым серьезным бунтом в ее жизни. И последним.

2

В ту последнюю субботу Фима проснулась поздно. Сладко потянулась, лежа в постели, встала, раздвинула шторы — шел снег. Зыбкое белое покрывало припорошило землю, и мир уже не казался таким уж безрадостным. Фима выпила кофе, который раньше никогда не пила, потому что мама всегда говорила, что кофе вреден для здоровья, а также для цвета лица и зубов. Кофе был вкусный, ароматный. Фима съела две пышных булочки с маком и помадкой, купленных вчера вечером. Они были восхитительны. Булочки Фима не ела уже лет пять, потому что мама как-то сказала, что она начала поправляться и пора бы уже прекратить все эти высоко калорийные излишества, потому что фигура может необратимо испортиться. Утро было прекрасным. Умирать не хотелось. И все же Фима около четырех часов дня решительно намазала лицо кремом — мама часто любила повторять, что выйти на улицу без крема на лице все равно, что выйти босиком на мороз, накинула свою нарядную норковую шубку, подаренную папой, и отправилась в магазин делать необходимые приготовления. Она купила вяленой воблы. Ей всегда хотелось ее попробовать, но мама говорила, что есть соленое, в целом, вредно, а воблу, в частности, как-то по-плебейски. Мама говорила, что вобла — дешевое удовольствие пролетариата. Еще Фима купила бутылочку пива. Пива она тоже ни разу не пробовала. Папа говорил, что с бутылочки пива в хорошей компании и начинается алкоголизм. А в жизни Фимы не было ни хороших компаний, ни пива, значит, алкоголизм ей не грозил. Еще Фима купила сырокопченой колбасы, семечки, маринованные огурчики, сок в пачке и гамбургер — все это было в списке запрещенных продуктов. Поколебавшись, положила в корзину пачку сигарет — должна же она и это попробовать. И, конечно же, приобрела бутылку коньяка. Потом в одной аптеке она купила три упаковки снотворного и еще две в другой — чтобы не вызвать подозрений. Потом она купила два букета кал. Не удержалась и прихватила еще огромный букет белых хризантем — цветов поздней осени. Дома Фима поставила цветы в жизнерадостные вазы из муранского стекла. Постелила на стол льняную кружевную скатерть, которую мама привезла из Гента и подарила со словами, что в приличном доме для гостей нужно прилично сервировать стол. Гостей в Фимином доме не было. И сегодня был дебютный выход парадной бельгийской скатерти, ведь в гости должна была заглянуть смерть. На стол Фима поставила тарелки из белого английского фарфора, в пене хрупкой золотой каймы. Тоже подарок мамы на совершеннолетие. Выложила серебряные приборы — подарок папы на один из дней рождения. Таблетки она положила в изящную розетку. Фима красиво разложила запретные продукты на английском фарфоре. Коньяк перелила в причудливый хрустальный графинчик. Фима не знала, куда перелить пиво — подходящей емкости у нее не было, поэтому она просто поставила бутылку на стол. Не было у нее и стаканов для пива, поэтому Фима решила выпить его совсем уж бунтарски — из горла. Проблемы возникли с воблой — Фима не умела ее чистить. Но все же ей это удалось. Потом Фима долго не могла отмыть руки. Ей не хотелось умирать с руками, пахнущими рыбой. Но потом она решила, что это совершенно не важно. Фима долго и тщательно наносила макияж, делала прическу. Надела свое фантастическое красное платье. Снова залюбовалась своим отражением в зеркале и снова представила себя кружащейся в вальсе с важным господином во фраке и привычно спросила неизвестно кого: «Ну почему я одна? Почему?». И снова не получила ответа. Фима зажгла небольшую хрустальную люстру над столом, погасила остальное освещение и в поблескивающем золотом и серебром полумраке позвонила единственному человеку в этом городе, который относился к ней с определенной долей симпатии. Это была страшненькая и вечно несчастная Леночка. Что-то вроде подруги. Она звонила Фиме раза два в неделю и выплакивала ей свои неприятности. Леночка, кажется, даже не замечала, что Фима красавица, идеальная женщина с большой квартирой и большой машиной. Леночка, кажется, не замечала Фимину великолепную внешнюю оболочку, а глядела куда-то внутрь и видела там одинокую, смятенную, испуганную душу. Еще более несчастную, чем ее собственная. Так вот Леночкин номер и набрала Фима, и таинственно сказала, что если не позвонит через два дня, пусть Леночка к ней заглянет и на всякий случай прихватит запасные ключи от Фиминой квартиры, которые хранились у Леночки.

— А что случилось? — сердобольно поинтересовалась Леночка.

— Да, ничего страшного — приболела немного, ты же знаешь, когда ты одинок, в голову лезут разные глупости, что если вдруг умрешь, твой разложившийся труп найдут только через полгода, когда соседи уже не смогут выносить страшную вонь.

— Ну и шутки у тебя!

— Извини, это, действительно, просто мрачная шутка — мне очень нехорошо, думаю, я поправлюсь, но на всякий случай все же загляни ко мне через два дня, если я не позвоню.

— Хорошо. — Рассеянно ответила Леночка.

«Даже помочь не предложила, — горько подумала Фима, — если бы хотя бы поинтересовалась, чем я болею, может, я бы решила пожить еще. Но она не поинтересовалась. А я тоже хороша, какую роль я ей приготовила — возиться с моим трупом».

Повздыхав пару минут, Фима уселась писать прощальные письма своим каллиграфическим, правильным и занудным почерком. Первое она адресовала Леночке. В нем она извинилась за свое безответственное поведение, объяснила, что ей просто больше не к кому обратиться после смерти. Дальше шли телефоны ее родителей и ритуальных служб. К письму были приложены четыре хрусткие розовые бумажки по пятьсот евро — все Фимины сбережения. Этого должно было хватить и на похороны, и на моральную компенсацию. Письмо родителям было длиннее — она умоляла ее простить и пространно объясняла, что так жить больше не может, что устала от одиночества, пустоты и бессмысленности существования и снова, и снова умоляла ее простить. Когда с письмами было покончено, Фима приступила к последней трапезе. План был таков: сначала Фима наедается и напивается, а потом начинает травиться. Пиво оказалось невкусным, а вобла — великолепной. А вот пиво с воблой — весьма недурственным сочетанием. Наверное, действительно, было весело пить пиво с воблой в хорошей компании. Жаль, что Фима никогда уже этого не узнает. Потом последовала дегустация сырокопченой колбасы и маринованных огурчиков, гамбургера и семечек. Все было так невыносимо вкусно. Все это кулинарное безобразие обильно запивалось коньяком и апельсиновым соком из пачки. Коньяк Фиме понравился. Настолько понравился, что она пила один бокал за другим. Фима включила радио. Она подпевала хитам и танцевала, как заведенная. Время шло к полуночи, коньяк заканчивался. Фима была пьяна. В хлам, именно так, как и хотела. И ей не было стыдно перед мамой и папой. Когда она уплетала очередной кусок колбасы, ее взгляд с трудом сфокусировался на розетке, в которой лежали таблетки снотворного. Фима вспомнила, что собралась умирать.

— Сейчас, чаю еще попью напоследок и приступлю. — Обреченно сказала себе Фима и вихляющей, нетвердой походкой поплелась на кухню…

3

Фима открыла глаза. Она ожидала увидеть геенну огненную или райские кущи. Впрочем, как и любой нормальный человек, она не знала, как выглядит ни то, ни другое. Но надеялась догадаться. То, что она увидела, не было похоже ни на ад, ни на рай. Все очень напоминало ее собственную кухню. Вид снизу. Фима лежала на холодных плитках пола.

— Я что, жива? — пронеслась мысль. Потом пришла боль — раскалывалась голова. — Наверное, это похмелье, — догадалась Фима.

Потом Фима заметила ноги, предположительно мужские, одетые в белые мятые льняные брюки и белые кроссовки. Фима испугалась, замерла. Она не знала, что делать. Ноги вели себя совершенно спокойно и невозмутимо.

— Как-то странно, — подумала Фима, — на дворе практически зима, а этот непонятный кто-то ходит в льняных брюках и летних кроссовках. Вдруг экспозиция стремительно сменилась: вместо ног под столом появилось лицо. Лицо было молодое, определенно мужское, но обрамленное какими-то несерьезными белобрысыми кудряшками, глаза были огромные, голубые и лукавые, губы расплылись в добродушной улыбке, обнажив неправдоподобно белые крупные зубы, похожие на жемчужины из маминого ожерелья. Лицо было такое невинное и так напоминало любимую Фимину игрушку из детства — очаровательного белого барашка, что она даже не испугалась, но на всякий случай закричала истошно и пронзительно, а незнакомец расхохотался.

— Очнулась, самоубийца, — произнес он неожиданно низким голосом, — давай вылезай из-под стола.

— Не вылезу. Я тебя боюсь.

Незнакомец снова расхохотался.

— А ты не такая уж зануда, как мне всегда казалось — умеешь врать, правда, не очень убедительно. Не боишься ты меня ни капли. Нельзя же бояться человека, который напоминает тебе твою самую любимую игрушку, без которой ты не могла уснуть, и рассказывала по секрету все свои маленькие детские тайны. Ладно, я добрый, давай разговаривать под столом, раз тебе так удобнее. А то вылезла бы, выпила зеленого чаю, может, голова бы меньше болела. Поздравляю с первым похмельем, кстати. Не бог весть какое событие, конечно. Прямо скажем, сомнительной ценности событие, но все, что происходит в первый раз, имеет определенную ценность. — Он с блаженным выражением на смешной физиономии посмотрел куда-то в дубовые своды стола, видимо, вспоминая что-то приятное, потом резко перевел взгляд на Фиму. — Ой, извини, увлекся, — оборвал он сам себя, — люблю, знаешь ли, пофилософствовать, только желающих послушать почему-то нет. Ой, а вот теперь точно вижу испуг в твоих глазенках. Ммм, а как хороши глазенки! Как им идет испуг, этот священный трепет! Был бы мужчиной, точно бы влюбился.

— Ты кто? — дрожащим голосом спросила Фима. — Откуда ты так много обо мне знаешь?

— Я знаю о тебе не просто много. Я знаю о тебе все. — Сказал незнакомец торжественно и придал своему лицу значительное выражение. Это выражение так нелепо выглядело на его забавной физиономии, что Фима не удержалась и невоспитанно хихикнула.

— Ну вот. Сразу смеяться, — огорчился незнакомец, — ну люблю прихвастнуть, могут же и у ангелов быть свои слабости? Ах да, я не представился: я — ангел. Твой ангел-хранитель. Имя у меня сложное. Я сам не вспоминаю его с первой попытки, да и нельзя нам, ангелам, открывать смертным свои истинные имена. Не спрашивай меня почему, я и сам толком не знаю. Все эти дурацкие правила писались столько тысячелетий назад, что уже никто толком и не помнит причинно-следственных связей. Но все знают, что называть свои истинные имена категорически нельзя. По сему зови меня просто Васей. Да, вот так: я — твой ангел-хранитель Вася. Уффф, — облегченно вздохнул ангел Вася и утер невидимый пот с чистого ясного лба, — ну вот, представился. Ой, каламбур какой получился! — обрадовался он собственной шутке. — Терпеть не могу все эти светские церемонии. Они так утомляют.

Фима вылезла из-под стола. Вася тоже вылез. Фима нажала на кнопку электрического чайника, тот загудел, как всегда, недовольно.

— Я определенно жива, — размышляла она, — видимо вчера до таблеток дело так и не дошло, горькие пьяницы засыпают под забором, а рухнула под стол. Так, я жива, я в своей квартире, на своей кухне, а кто этот клоун?

— И позвольте вам заметить, барышня, — обиженно отозвался на ее мысли Вася, — что никакой я не клоун.

Фима вся сжалась:

— Ни о чем не думать, ни о чем не думать, — мысленно приказывала себе она, — этот псих умеет читать мыли. Боже, во что я вляпалась? Лучше бы я умерла. Ни о чем не думать, ни о чем не думать… черт, почему не получается ни о чем не думать? Черт, черт, черт…

— В моем присутствии прошу не выражаться! — назидательно произнес Вася. — Пред ней ангел стоит во всей своей непорочной красе, а она этих негодяев из вражеского стана поминает. Нехорошо, барышня, нехорошо. Ая-яй. Как ты могла? — Вася даже пальцем погрозил в праведном возмущении.

— Ангелов не бывает! — выкрикнула отчаянно Фима.

— Приехали, — удивился Вася, — а я тогда кто?

— А ты — псих, который неизвестно зачем залез ко мне в дом. Может, ты обыкновенный грабитель? Да, обыкновенный грабитель. Может, ты меня ограбил? Я вот сейчас посмотрю, все ли на месте! — Фима кинулась в гостиную. Четыре розовых бумажки достоинством в пятьсот евро все также лежали поверх прощальной записки, адресованной Леночке. Фима бросилась к шкафу, порылась в одном из ящиков — драгоценности тоже были на месте. — Не грабитель, — рассеянно резюмировала она.

— Насильник, — подсказал Вася и порочно улыбнулся, он тоже уже был в гостиной, валялся на диване и с усмешкой наблюдал за Фимиными манипуляциями. — Воспользовался твоей беспомощностью, пока ты пьяная валялась под столом.

Фима устало опустилась в кресло.

— Ну, серьезно, кто ты и что тебе от меня нужно? — взмолилась она.

— Вот дуреха! Говорю же, я твой ангел-хранитель.

— Ангелов не бывает, — уже не очень уверенно возразила Фима и почему-то добавила, — и Дедов Морозов тоже.

— Ты же сама знаешь, что бывают. Ты же даже разговаривала со мной в детстве. Ну, ты-то, конечно, думала, что говоришь со своим барашком, но на самом деле говорила со мной. Между прочим, это я нашептал твоей маме на ушко, когда она выбирала тебе подарок ко дню рождения, чтобы она купила этого барашка. Мне показалось, что он похож на меня. А помнишь, когда ты с папой и мамой попала в автокатастрофу? Машину тогда разнесло вдребезги. А на вас не было ни царапины, так, пара гематом. Помнишь, тогда все еще говорили, что вас спасло чудо. Между прочим, так оно и было. Мы тогда с коллегами, ангелами-хранителями твоих родителей, оперативно сработали. Это самый выдающийся пример. А сколько было разных мелочей, которые я и сам уже не помню. А помнишь, как ты опоздала на свидание с Мишкой Ивановым? Тоже была моя работа. Я тогда специально запрятал твои бусы. — Гордо сказал Вася.

— Ну ты и подлец! Это был единственный мальчик, который пригласил меня на свидание, а ты меня не пустил. А, может, это была любовь всей моей жизни? Может, это из-за тебя я сейчас так одинока?

— Н-да, любовь всей твоей жизни? Во-первых, если бы это была настоящая любовь, я бы не смог тебя остановить. Во-вторых, я-то знал, что Мишка поспорил на ящик пива со своими дружками, что соблазнит тебя в первый же вечер. Соблазнит первую красавицу школы. Это должно было упрочить его репутацию. А ты взяла, да и не пришла. Он стал посмешищем. Ему еще и деньги пришлось украсть у родителей, чтобы купить проспоренный ящик пива. Кстати, знаешь, где сейчас твой Мишка?

Фима покачала головой.

— Работает учителем физкультуры в вашей школе. Недавно развелся. Знакомится в клубах с девицами и врет им, что он крутой боксер, чемпион России и зарабатывает кучу бабок. Я с его ангелом-хранителем как-то пересекался, когда ты в гости к родителям ездила, говорит, что устал непутевого Мишку из разных передряг выручать, зато живет нескучно. Ну, теперь ты веришь, что я ангел?

Фима пристально посмотрела в Васины голубые лукавые глаза.

— Теперь верю. — После продолжительной паузы сказала она. — Глупо, конечно, но я верю. Правда, не понимаю… Вы же невидимые, вроде. А почему я тебя вижу? Почему столько лет я тебя не видела, и вдруг ты являешься передо мной вполне видимый со своими наивными кудряшками и в мятых штанах?

— Зануда, истинная зануда. Это же льняные штаны, они не могут быть немятыми. А видимым я стал, потому что мое начальство решило, что для твоего спасения нужны радикальные меры.

— И от чего или от кого меня нужно спасать? — Удивилась Фима. — У меня, вроде, все хорошо.

Вася снова расхохотался.

— А ты, оказывается, такая забавная в общении. И почему я раньше этого не замечал? Может, у тебя достойных собеседников не было, таких, как я? — призадумался Ангел. — Так вот, о чем это я? Ах, да! Ты же вчера травиться собиралась и при этом утверждаешь, что у тебя все нормально?

— Ну, собиралась, подумаешь? Не отравилась же. Кстати, это не ты нашептал мне на ушко отличную идею напиться коньяка и сорвал мне такое блестяще организованное самоубийство?

— Я. — Вася даже покраснел. — Понимаешь, скажу тебе по секрету. По очень большому секрету, — Вася перешел на шепот. — Сам мечтаю напиться, лет уже пятьсот, шестьсот, не помню точно. Но положение обязывает, знаете ли. Да и не приспособлен мой организм, если это можно так назвать, для приема алкоголя. — Вид у Васи был трагический. Фима смеялась. — Вот я и решил — убью двух зайцев сразу. Через тебя осуществлю свою мечту, ну напьюсь, то есть, а то вечно попадаются мне трезвенники какие-то, а заодно и спасу тебя. Думаю, напьешься, с непривычки отключишься и останешься жива. Ты хотя бы представляешь, что ждало бы меня после твоей смерти?

— Понятия не имею.

— Мне влепили бы строгий выговор, за то, что я не уберег свой объект. Ну, мы так своих подопечных называем. У нас ведь тоже есть профессиональный сленг. Между прочим, это бодигарды у нас это словечко заимствовали, а вовсе не наоборот, как ты могла подумать. Потом меня отстранили бы от работы лет на двести, отправили бы на долгосрочные курсы усовершенствования ангелов, а потом бы опять подсунули пищащего младенца. И мне снова пришлось бы следить, чтобы он не падал с кровати, не совал в рот всякую дрянь, не лез в кипяток, прятать от этого милого создания спички. А потом бы он снова вырос правильным и непогрешимым, и я выл бы с ним от скуки, а потом он захотел бы повеситься, отравиться или что-то в этом роде, потому что ему с собой тоже было бы невыносимо скучно. Мне все время такие типы достаются.

— Почему только такие? Вы что, как и люди, какие-то кармы отрабатываете?

— Если бы. Просто у нас шеф большой шутник. Таким обаятельным весельчакам и шалопаям вроде меня он дает приглядывать за… — Вася осекся. — В общем, за такими обаятельными, добрейшими людьми как ты, для которых самый страшный грех в жизни — однажды не сделанное домашнее задание по математике в третьем классе, а самое большое событие — получение красного диплома или защита кандидатской диссертации. Ну или там, развод, когда доведенные до отчаянья правильностью объекта муж или жена сбегают с первым попавшимся заезжим гастролером куда глаза глядят. А вот добропорядочным ангелам он выделяет хулиганов, аферистов, мошенников, убийц. Ты представляешь, как мы мучаемся?

— А кто ваш начальник?

— Простым смертным это знать не положено. — Важно ответил Вася. Кстати, у тебя чай, наверное, остыл, надо бы выпить чаю-то.

Фима послушно поплелась за чаем, по пути ухватила за вздорный хвост мысль, что желание выпить чаю и поход на кухню вчера спасли ей жизнь. К ней еще не пришло осознание, что ее жизнь — это не хаотичное нагромождение случайностей, собственных планов, планов ее родителей или кого-то еще. Она так сразу не могла проникнуться мыслью, что по жизни ее кто-то ведет, неосязаемо держа за ручку, неслышно нашептывая что-то на ушко, направляя, спасая и поддерживая. Она не мола смириться с мыслью, что мы не кузнецы своего счастья и несчастья тоже и не хозяева своей судьбы. Хотя ей, конечно, смешно рассуждать на эту тему, она ведь никогда и не поступала так, как ей хочется. За нее всегда все решали. Только один раз она совершила самостоятельный поступок — уехала из родительского дома. А сейчас она начала подозревать, что и это решение было чьим-то чужим — коварный Вася, наверняка, подсунул ей эту гениальную мысль.

Фима вернулась с чаем в гостиную. Ангел лежал на диване, свернувшись калачиком, и был похож на купидона-переростка, какими их рисовали итальянские художники эпохи ренессанса. В Фиме даже проснулось что-то такое — материнское, теплое, заботливое, жалостливое. Захотелось даже укрыть его одеялком. Но вместо этого она сурово спросила:

— Про побег от родителей ты придумал?

— Я, — ответил ангел покаянно, — надо же, догадалась. Мне так хотелось, чтобы ты, наконец, начала жить по своим правилам, а не навязанным тебе родителями.

— По своим? У меня сложилось впечатление, что ты захотел, чтобы я начала жить по твоим правилам. Как вы меня все достали со своей заботой. Я же достаточно умна, чтобы понять обратную сторону вашей заботы. Вам так удобнее, а на мои чувства вам плевать. Просто плевать.

— О! — восхитился Вася, — мы умеем проявлять эмоции! — Он как-то засуетился, засобирался. — Выкини, пожалуйста, таблетки в унитаз, чтобы я видел. Чтобы я был уверен, что ты опять чего-нибудь не натворишь. — Фима поплелась в туалет и выкинула таблетки. Себе она сказала, что делает это по собственному желанию, потому что умирать теперь уже точно не хотелось — жизнь, кажется, начинала становиться интересной. — Вот и умница, — скороговоркой проговорил Вася, когда Фима вернулась. — Теперь я могу со спокойной совестью тебя оставить. Меня терзают предчувствия, что ты хочешь остаться одна. Не буду вам мешать. Ах, да! Чуть не забыл! — Вася щелкнул пальцами, и плотные шторы на окне раздвинулись сами собой. — Добро пожаловать в реальный мир. Будем учиться жить! — В комнату хлынул дневной свет, а Вася исчез. — И еще, — донесся откуда-то его голос, — не удивляйся чудесам.

4

Ночью Фима спала плохо — все думала о превратностях судьбы, ангелах, праведниках и своем месте в этом мире, который еще недавно казался ей относительно понятным. Уснула только под утро. Когда она открыла глаза, было как-то подозрительно светло. Фима поняла, что она в первый раз в жизни проспала и, кажется, в первый раз в жизни опоздала на работу.

— Н-да, Вася, спасибо за предупреждение — чудеса начались. — Крикнула Фима вслух не известно кому, выбралась из постели и направилась на поиски телефона. После продолжительных поисков он почему-то обнаружился в холодильнике. — Да уж, чудеса, так чудеса. — Ворчала Фима.

Она позвонила на работу начальнице, что соврать она так и не придумала, и поэтому честно залепетала:

— Светлана Васильевна, извините, мне жутко неудобно, но я проспала, извините. Ночь выдалась неспокойная. Я скоро подъеду.

— Ты, наконец-то, начала весело проводить ночи? — удивилась Светлана Васильевна. — Давно пора, девочка моя. А то не человек, а ангел какой-то сизокрылый. Ладно, оклемаешься, приезжай.

Фима минут пять стояла с трубкой в руках и слушала короткие гудки. Она не могла понять: вроде она провинилась, нарушила трудовую дисциплину, а начальница чему-то обрадовалась. Безумие какое-то.

Фима работала в одном почти глянцевом журнале менеджером по рекламе. До этого она успела поработать еще в паре газет и журналов, на телевидении, трех радиостанциях и рекламном агентстве. Другой работы при своем высшем филологическом образовании она найти не могла. Работа ей не нравилась, она работе тоже. Впрочем, несколько постоянных клиентов у Фимы все же было: в основном дамы предпенсионного возраста, крепкие предприниматели средней руки, которые понимали, что уже поздно завидовать чужой молодости и красоте — у них были другие ценности. Фиму они считали милой ответственной девочкой. Зарабатывала она больше своих коллег, что тоже не добавляло ей популярности.

В журнале, где сейчас удобряла скудную рекламную почву Фима, ее, как обычно, не любили, но не любили как-то очень апатично. Просто старались не замечать. Или на самом деле не замечали. Коллектив был дамским, все были замужем, у всех были дети. Интриги не практиковались и не поощрялись начальством. Это был самый спокойный коллектив из всех, где работала Фима. Здесь она чувствовала себя почти комфортно.

После утреннего Фиминого звонка Светлана Васильевна за чашкой чая поделилась с парой коллег открытием, что эта Фима, точнее Фифа, как они ее называли, эта чопорная и высокомерная наследная принцесса, оказывается, нормальная девка. Сегодня, вон, опоздала, потому что проспала, как все нормальные люди, а ночью, небось, пила до потери сознания или еще чем занималась, а, скорее всего, и то, и другое. Коллеги понимающе покивали головами и тоже пришли к выводу: Фима никакая не фифа, а обычная баба.

Когда Фима, наконец, добралась до места службы, все с ней здоровались как-то непривычно приветливо. Даже редакторша Шурочка, вторая незамужняя дама в коллективе, которая ненавидела Фиму больше всех, потому что тоже была недурна собой и Фиму считала свой самой злейшей конкуренткой, посмотрела на нее с интересом. Она не поздоровалась, не снизошла даже до кивка головы, но посмотрела.

— Как твоя голова? — участливо поинтересовалась Светлана Ивановна. — Может, тебе таблеточку дать?

Фима хотела уже было отказаться, но тут услышала легкий шорох в своем ухе, который непостижимым образом сложился в слова: «бери, поблагодари и добавь: „голова просто раскалывается после вчерашнего“».

— Ой, спасибо, — сказала Фима тем особым подчеркнуто вежливым, доброжелательным голосом, каким обычно разговаривала с родителями по телефону, клиентами и начальством. — Так кстати, у меня голова после вчерашнего раскалывается, а таблеток нет. Вы меня прямо спасаете.

Светлана Васильевна расплылась в улыбке.

— Чудеса! — в который раз за день подумала Фима.

Она решила закрепить результат и направилась к Шурочке.

— Шура, — заискивающим тоном произнесла Фима и униженно посмотрела ей в глаза, — я попала в безвыходную ситуацию — за выходные потратила все деньги, все, до последней копейки. Что-то на меня нашло. У меня было такое ужасное настроение, мне так одиноко было, что я накупила какой-то ерунды, а потом напилась. Теперь мне не на что даже купить себе кефира на ужин. Пожалуйста, одолжи пятьсот рублей до зарплаты. — Самое забавное, что Фима даже не соврала. По большому счету все так и было. Умолчала только о постыдной неудавшейся попытке самоубийства.

Шурочка так удивилась, что безропотно полезла в свой кошелек и протянула пятисотрублевую купюру. Потом, конечно, пожалела, задумалась о том, что никто на предприятии не знает кредитной истории этой фифы Фимы, потому что она ни разу ни у кого не просила в долг. Потом успокоила себя, что Фима, вроде, порядочный человек, к тому же она, Шурочка, в любом случае отберет свои деньги у кого угодно. А потом она начала размышлять, что эта надменная красавица такая же одинокая, как и сама Шурочка, и в сотый раз грустить о том, что все ее подруги повыходили замуж, разъехались по обеим столицам, а Шурочка почему-то застряла в этом унылом городе, все не решалась уехать и в результате осталась совсем-совсем одна. Ей не с кем было ходить на вечеринки, не с кем было путешествовать, а иногда не с кем было даже поговорить. Шурочка не подозревала, до какой степени ее жизнь похожа на Фимину.

Весь день Шурочка была какая-то взвинченная, много и нервно курила, а к окончанию рабочего дня все же подошла к Фиме и с каким-то подростковым вызовом предложила:

— Слушай, а пойдем в пятницу на одну закрытую вечеринку. У меня есть два пригласительных.

Фима хотела было спросить: «С чего это вдруг ты решила меня позвать? Неужели тебе не с кем больше пойти?», но услышала в ухе уже знакомый шорох, который сложился в слова: «соглашайся без лишних вопросов».

— Пойдем! Так здорово! — с энтузиазмом воскликнула Фима. — А что туда нужно надевать? Знаешь, я ни разу в жизни не была на закрытых вечеринках… Я вообще ни разу не была ни на одной вечеринке. — Добавила после паузы она.

Шурочкины большие глаза стали еще больше.

— Бедный ребенок. Пора бы уже взрослеть. По поводу одежды — позже обсудим, я сама еще не знаю.

— Чудеса. — Уже привычно подумала Фима и живо себе представила, как Вася подговаривает Шурочкиного ангела-хранителя, чтобы он внушил ей идею позвать Фиму на вечеринку. Ей даже показалось, что она услышала знакомое ангельское хихиканье.

Ночью, когда Фима уже лежала в постели с томиком Довлатова на нежной девичьей груди, глядя в потолок со счастливой улыбкой, и вспоминала события минувшего дня, рядом с ней в постели вдруг появился Вася. Фима завизжала.

— Тихо, тихо — это же я, Вася!

— Ты можешь появляться как-нибудь менее… эффектно? — возмущенно поинтересовалась Фима, когда пришла в себя. — И вообще, что ты делаешь в постели невинной девушки? Если бы я не знала, что ты ангел, я бы подумала, что ты сексуально-озабоченный подросток! Посторонний мужчина в моей постели! Мужчина, которого я знаю всего второй день! С ума сойти!

— Просьба — без оскорблений! Никакой я тебе не мужчина. Не нужно сравнивать меня с этими похотливыми безответственными животными! Я ангел, а не мужчина! Я только внешне на них похож. Одна из причуд нашего самого главного шефа — сотворить вас похожими на нас. Или нас, похожими на вас. Он уже и сам не помнит, кого сотворил первым.

Фима перевернулась на бок, подперла голову ладонью и с любопытством наблюдала за Васей. Она воображала, что он настоящий мужчина, и пыталась себе представить, как бы она себя чувствовала в постели с мужчиной. Наверное, было бы хорошо заниматься с ним любовью на этой кровати, вместе смотреть фильмы и читать книжки, разговаривать, смеяться…

— Но-но, барышня! — вдруг завопил Вася и вывел Фиму из состояния блаженной мечтательности. — Бросьте свои порочные мысли. Побойтесь Бога, я же ангел, а она о чем думает! Стыдно, барышня, стыдно! — Вася даже пальцем погрозил строго.

Фима покраснела.

— Ладно уж, — смягчился Вася, — привыкай к мысли, что твоя постель не всегда будет пустой и холодной.

— Это ты сейчас гипотетически рассуждаешь или делаешь официальное предсказание, что я, наконец, влюблюсь?

— Вот женщины! Все им романтические бредни. Все им любови… — Вася помолчал. — Кстати, давно хотел тебя спросить, а как ты живешь без секса?

— А ты?

— Я? Странный вопрос. Нам, ангелам, секс не нужен. Мы выше всей этой мышиной возни. Бред какой-то: двое елозят друг на друге, мажут друг друга слюнями, потеют, пыхтят, сопят, стонут, визжат, кричат. Вместо лиц какие-то жуткие гримасы, как у грешников в аду. Кошмар. Бррр… — Васю даже передернуло. — И при этом вы, люди, без этого не можете жить.

— А ты, Вася, ханжа. А вчера хорохорился: я тебя плохому научу, плохому научу! А сам? Слушай, а я ведь тоже без секса легко обхожусь. Нет и не надо. — Печально сказала Фима. — А, может, я тоже ангел?

Вася хихикнул.

— Должен вас огорчить, барышня. Ты не ангел, ты просто маленькая закомплексованная дурочка. Хотя ангельского в тебе много. — Он критически осмотрел Фиму. — Ангельская красота, например, и ангельский нрав, и ангельский голос… — Вася задумался. Слушай, а ведь ты права! Ты ангел! Только заключенный в земную оболочку.

Оба примолкли. Фима вдруг подумала, что в настоящей ангельской Васиной душе шевельнулись сожаления, что он ангел и не способен на человеческие чувства. Например, не способен влюбиться. Хотя и обычный человек Фима на это тоже, кажется, не способна. Она вдруг почувствовала, что Вася жалеет, что он не может влюбиться именно в Фиму.

— Серафима, ангел мой, не наглей. Не надо читать мои мысли. Это неприлично. Так юные воспитанные барышни себя не ведут. Это прерогатива старых циничных ангелов.

Они снова примолкли. И каждый думал о своем.

— Это ты все сегодня придумал, старый проказник? — спросила Фима, уже засыпая.

— Конечно, я.

И Фима заснула, свернувшись калачиком со спокойной улыбкой на прекрасном лице, и странный шорох в ее ушах складывался в такой красоты колыбельную, какой еще никто и никогда на земле не слышал. А Вася снова исчез.

5

На следующий день Фиму пригласили на коллективное предобеденное чаепитие рекламного отдела. Раньше коллеги этого никогда не делали. Утром, когда Фима ехала на работу, злясь на идиотов — пешеходов, которые так и лезли под колеса, и придурков — водителей, которые едут по каким-то собственным, только им ведомым правилам, и алчных гаишников, которые стояли в самых неподходящих местах в своих обманчиво-оптимистичных салатовых жилетах, знакомый уже шорох, вдруг раздавшийся в ушах, посоветовал ей заехать в магазин и купить что-нибудь к чаю. Она снова мысленно возмутилась, что ей не доверяют и не позволяют самой принимать решения, но в магазин все же заехала и купила коробку конфет. Когда ее пригласили на чай, она оценила ясновидение своего ангела… Или его умение влиять на события? Фима окончательно запуталась. Словом, когда ее пригласили на чай, она пришла с коробкой конфет, а конфеты в рекламном отделе любили, и к людям, приносящим им конфеты, относились заведомо неплохо. Дамы участливо справились о Фимином здоровье, настроении и делах, ответа, впрочем, не дослушали и принялись увлеченно обсуждать своих детей, мужей, свекровей, наряды и косметику. Фиме было скучно, но шорох в ее ушах властно приказал изобразить интерес и принять участие хотя бы в косметической и модной части разговора. И Фима втянулась и узнала, что дети болеют, не слушаются, дерзят, хулиганят и плохо учатся; мужья лентяйничают, мало зарабатывают, пьют, ходят налево и направо, много требуют, ничего не давая взамен. Как ни странно, о жизни и людях Фима имела представления самые смутные. Жизнь от Фимы усердно прятали родители, а люди сами прятались от Фимы. Так что жизнь ей была известна лишь в хорошо отредактированном книжном варианте. Мужчины там были либо негодяями, либо героями. Никаких полутонов. Фима после этого разговора даже задалась вопросом: а зачем, собственно, она так стремится, чтобы в ее жизни появился мужчина? Ничего хорошего от него все равно ждать не приходится, так не проще ли по-прежнему быть одной? Тем более, что у нее есть такой дивный, смешной ангел. «Ты мне эти глупости брось, никакой я не смешной, и не положено нам долго быть видимыми и слышимыми, так что на меня в качестве спутника жизни не рассчитывай». — Тут же услышала она шорох в ухе. Фима вздохнула. «Жаль», — подумала она. «Жаль», — прошуршал ангел.

После обеда позвонила Леночка.

— Жива? — недовольно поинтересовалась она.

— Жива. — Ответила Фима.

— Вот и замечательно, так лень было к тебе тащиться. Тебе лучше?

— Значительно.

— Отлично, а у меня все хреново…

И Фима в течение четверти часа слушала Леночкины причитания по поводу начальника, который ее не ценит и не уважает, всячески ущемляет и перекрывает пути для творческого и карьерного роста, про Леночкиного бывшего, который отказался сходить с ней в кафе и выяснить отношения только потому, что его, видите ли, не отпускает жена, а раньше он на такие мелочи внимания не обращал.

Фима слушала, и ей тошно было слушать, и она думала, что, наверное, дружба вот это самое и есть: слушать, когда тебе тошно слушать и совсем не хочется слушать, но хочется, чтобы близкому тебе человеку стало легче хотя бы от того, что ты его выслушал. И Фиме было больно от того, что никто не желал выслушать ее саму.

Шурочка пригласила Фиму на обед. Поехали, конечно же, на Фиминой машине в одну кафешку, где подают суши — Шурочка была на перманентной диете.

За роллами с угрем Шурочка начала рассуждать, насколько такая вопиющая красота как у них с Фимой мешает жить.

— Ну, ты меня понимаешь, — говорила Шурочка, — потенциальное начальство относится подозрительно. Оно полагает, что природа, одарив такой красотой, не могла расщедриться еще и на незаурядный ум или талант. Или опасается конкуренции — умная и при том красивая женщина — это серьезный противник. Коллеги завидуют. Ну, не верят они, что с такой красотой можно быть неудачливой в любви или одинокой. Партнеры относятся скептически: не доверяют они красивым женщинам, считают их дурами. Когда понимают, что ты все же не дура, тоже начинают опасаться. Мужчины — это отдельная тема. Если они все же решатся к тебе подойти, познакомиться и завязать отношения, что считается верхом смелости, они уже на пятом свидании начинают паниковать на тему, что ты их умнее и успешнее. Тут же всплывают и начинают проявляться со всей силой все их комплексы. То есть если бы ты была просто красавицей и при этом дурой набитой, их бы все устраивало, они бы чувствовали себя королями, а ты была бы девочкой, которая идеально им подходит и соответствует их положению в обществе — симпатичная пустышка с длинными ногами, тонкой талией и смазливой мордашкой. Ничего больше, только статусная оболочка. Когда мужчины обнаруживают за подходящей оболочкой еще и личность, они пугаются. Ты знаешь, иногда я даже упрекаю Господа Бога, что он слишком щедро меня одарил. Иногда я говорю ему: Господи, почему ты не дал мне либо меньше красоты, либо меньше ума? У меня ни разу не было счастливой любви — все мужчины меня боялись. Таким как мы подойдут только мужчины состоявшиеся и очень уверенные в себе, а таких мало. Я так устала от беспросветного одиночества! Я так хочу влюбиться без оглядки и до беспамятства, и чтобы также влюбились в меня. Так я только в юности влюблялась, когда еще ничего не понимала.

Шурочка замолчала, затянулась сигаретой, отпила большой глоток зеленого чая. В уголках глаз сдержанно сверкнули слезы.

— Знаешь, а я еще вообще ни разу в жизни не влюблялась, и никто не влюблялся в меня. Тебе может показаться это нескромным, но иногда, когда я смотрюсь в зеркало, мне кажется, что мужчины должны сражаться из-за меня, драться на дуэлях. А меня никто даже на свидания не приглашает. Ты права, красота, в сочетании с умом настолько страшная сила, что никто не решается с ней связываться.

Шурочка посмотрела на Фиму с нескрываемым сочувствием:

— Только не говори мне, что ты еще и девственница.

— Ладно, не скажу. Только я даже не целовалась еще ни разу.

Шурочка посмотрела на Фиму с ужасом.

— А я-то, дурочка, еще тебе завидовала. Нужно срочно тебя портить. Ты слишком хороша для человека. Ты просто ангел.

Вечером в Фимину дверь позвонили.

Это было неожиданно — в гости к ней никто не ходил.

Фима подозрительно спросила:

— Кто там?

Она посмотрела в глазок. Единственное, что она отчетливо поняла, — перед дверью стоял мужчина.

— Сима, пожалуйста, откройте, — ответили ей.

Фима боялась открыть.

— Открой, — послышался шорох в ушах.

Фима открыла. На пороге стоял пожилой мужчина лет семидесяти пяти, удивительно похожий на ее отца.

— Здравствуй Сима, — сказал незнакомец, второй в жизни Фимы за последние три дня.

— Меня зовут Фима. — Сказала Фима.

— Твою бабушку все называли Симой. — Ответил незнакомец. — Ну что ж, это неважно, Фима, так Фима. Тоже красивое имя. Я могу войти, или мы будем разговаривать на пороге? — пожилой мужчина сжимал в руке пакет, в котором просвечивала бутылка шампанского и коробка конфет. Фима знала, что это так называемый джентльменский набор, но к ней еще никто не приходил с шампанским и конфетами.

Шорох в ушах сложился в слова: «Впусти его».

— Проходите. — Гостеприимно-испуганно сказала Фима. Незнакомец снял ботинки, огляделся в поисках тапочек. Гостевых тапочек у Фимы не было. Пришлось незнакомцу идти босиком. Фима провела его в гостиную. Принесла вазочку для конфет, два бокала.

— Откуда вы знаете мою бабушку? — спросила она, когда шампанское было открыто, и оба отпили по глотку.

— Не знаю, как тебе и сказать. — Замялся незнакомец. — Извини, Фима. Я забыл представиться — очень волновался. Василий Федорович. Я… — незнакомец замолчал и залпом выпил остатки шампанского в бокале. — Я… я… твой дедушка.

Теперь Фима выпила залпом остатки шампанского в своем бокале.

— Видимо, вам придется идти еще за бутылкой шампанского, чтобы вам хватило смелости доказать, что вы, действительно, мой дедушка, а мне хватило смелости вам поверить.

— Хорошо, но при условии, что ты меня снова впустишь.

— Обещаю.

— Знаешь, я тебе верю. Ты очень похожа на свою бабушку, она никогда не врала.

Василий Федорович вышел в прихожую. Надел свои ботинки, старомодное, но солидное шерстяное пальто и ушел.

— Вася? Что это? — закричала Фима. — Что это? Какой еще неизвестный дедушка? Откуда он взялся? Мало мне неприятностей?

— Потерпи, и ты все узнаешь. — Прошуршало ей в ответ.

Через десять минут Василий Федорович вернулся. Они снова чинно уселись в гостиной. Он снова разлил шампанское. Фима молчала, но смотрела на него вопросительно. Они выпили еще по бокалу.

— Когда она приехала в этот город, ей было тринадцать. Она была красавица, ничуть не хуже тебя. Мы учились в одной школе, но я все мечтал сбежать на фронт. Шла война. Мы все тогда были патриотами. Мы все тогда готовы были защищать свою родину. И я тоже. Сейчас больше уважают людей, которые смогли избежать обязанности защищать родину, но тогда все было не так. Сейчас сделали из Сталина врага. Таким, он, наверное, и был, но тогда все хотели защищать родину… И Сталина. Хотели, понимаешь.

— Понимаю.

— Твоя бабушка была такая красивая, такая умная, такая тонкая… Она была лучшая девушка на земле. Я влюбился в нее, а она в меня. Была война, и нам казалось, что мы не имеем права любить, не имеем права быть счастливыми. Ты понимаешь… Вокруг гибли люди, тысячи людей… Миллионы людей гибли. А мы были влюблены и счастливы. Мы были счастливы, но нас пригибало к земле чувство вины. Это была просто древнегреческая трагедия: борьба чувства и долга. А потом война закончилась. А потом твоя бабушка и ее семейство вернулись на Украину. Она тогда сказала, что если мы созданы друг для друга, то обязательно встретимся. Многие остались, но они уехали. Я… мне было невозможно плохо. Это было хуже, чем война. До сих пор, когда я вспоминаю ее отъезд, на мои глаза наворачиваются слезы.

Фима взглянула на Василия Федоровича. Слезы были.

— Мой отец 51-го года рождения, насколько я понимаю, тогда моя бабушка забеременеть не могла.

— Да, ты права. Ты умная девочка, такая же, как и Сима. Мы встретились спустя четыре года в Крыму. Видимо, это была судьба. Она тогда уже была замужем. Еще более красивая, еще более аристократичная, еще более одухотворенная. Мы встретились на променаде. Когда она увидела меня, она сделала вид, что не узнала, а я стал ее преследовать. И настиг. И она не устояла. Фима, ты должна ее понять. Она тоже все еще любила меня. Я умолял ее бросить мужа и уехать со мной. А она сказала, что не может оставить мужа, потому что он серьезно болен. Она сказала, что уйти от него сейчас — значит убить его. Она сказала, что не сможет жить с таким грузом вины. И она снова уехала, и я снова ее потерял, теперь уже навсегда.

— А почему она вышла замуж за другого, если любила вас? Почему она вас не искала, почему вы не искали ее?

— Я искал. Не так-то просто кого-то найти в стране, разрушенной войной. А она… Ее будущий муж в нее влюбился… Он ведь болен был уже тогда… Она решила, что своим отказом его убьет. Ты же знаешь свою бабушку, она всегда была готова принести себя в жертву. — Василий Федорович задумчиво смотрел на картину на стене. — Она была права — мы все же встретились. Всего несколько дней, но были вместе. Серафима была необыкновенная женщина. Всегда казалось, что с ней связана какая-то тайна. Я до сих пор не понимаю, как мы встретились тогда в Крыму, это ж сколько всего должно было совпасть. Тогда ведь поехать в Крым — это было такое же примерно приключение, как податься на Луну. Я ведь и не мечтал даже об этой поездке, и не собирался, и не планировал. А потом все как-то так сплелось, сложилось. Это было настоящее чудо. Мне тогда показалось, что кто-то там наверху решил устроить нам встречу. — Василий Федорович указал глазами куда-то в гипсокартонный потолок. — Это была, как сейчас говорят, мистика. Я могу поклясться, что слышал тогда странный шепот: «тебе нужно в Крым, тебя там ждут. Тебя там очень ждут».

Фиму мистикой уже было сложно удивить. Она даже была уверена, что встреча была тщательно спланирована и организована. Только вот зачем?

— Это очень трогательная история, но с чего вы взяли, что вы мой дедушка? И где вы были все эти годы? — спросила Фима.

— Я и сам не знал, что у меня есть еще один сын. Откуда я мог знать, если Симу я больше никогда не видел и не получал от нее никаких известий? — Василий Федорович тяжело вздохнул и приложился к шампанскому. — Адрес ее я нашел. Я писал ей длинные письма и складывал в ящик стола. Я их не отправлял — боялся ей навредить. А потом встретил девушку, которую не то, чтобы полюбил… Нет. Любил я тогда только Симу. С Надюшей мне было хорошо и спокойно. О Симе ничего не было слышно. Я перестал ждать. В общем, мы с Надюшей поженились. У нас родились дети, потом внуки. На пенсии уже был, когда мне пришло письмо от Симы. — Василий Федорович порывисто выпил шампанского, полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда листок бумаги, сложенный вчетверо. — Вот оно, это письмо. Прочитай, девочка.

Фима дрожащими руками развернула листок. Почерк был бабушкин — стремительный. Как будто рука хотела поспеть за полетом мысли, и ей это удавалось. Фима начала читать.

«Здравствуй, Василек!

Наверное, смешно называть Васильком взрослого серьезного мужчину, каким ты стал. Но для меня ты навсегда остался юным, прекрасным, страстным и немного сумасшедшим Васильком. Страшно представить, сколько лет прошло, а иногда кажется, будто только вчера это было. А потом ухватишь краем глаза свое отражение в зеркале, и понимаешь, были эти годы, были и утекли в никуда. Зря прошла моя жизнь. Зачем она была? Почему рядом не было тебя? Никого не могу в этом винить, только себя. Сама так решила.

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет в живых. Я смертельно больна. Могла бы спастись, да не захотела. Ну да бог с ней, с моей жизнью.

Ты имеешь право знать, что у тебя есть сын. Когда мы вернулись домой из Крыма, я поняла, что беременна. Ты меня знаешь — врать никогда не умела, да так и не научилась. Мужу своему я все честно рассказала. Он сначала очень огорчился, а потом даже обрадовался, и когда Андрюшенька родился, он был счастлив. Ему даже легче стало. Я уж было даже подумала, что он сможет выкарабкаться из этой болезни — бывают же чудеса на свете. Но в этот раз чуда не произошло. Он умер, когда Андрюшеньке едва исполнилось два года. После смерти мужа прошел год, и я решила, что сейчас могу, наконец, быть с мужчиной, которого люблю, то есть с тобой, Василек. Я готова была купить билет на поезд и поехать к тебе. Я тогда все фантазировала, как я взбегаю по лестнице на третий этаж твоего дома, звоню в твою дверь, ты открываешь… Я даже представляла твое лицо — сначала изумленное, а потом расцветающее улыбкой. Как мне хотелось целовать твое родное лицо, как мне хотелось к тебе прижаться. Что-то меня тогда остановило. Я уже стояла в очереди за билетами на вокзале, когда меня буквально пронзила мысль: „Он уже женился! Ты опоздала! Ты опоздала!“. И уже в ту секунду я знала, что все так и есть, что я не ошиблась. В глазах у меня потемнело, я потеряла сознание. Очнулась, когда какой-то мужчина вдохновенно бил меня по щекам. Когда я открыла глаза, он смутился и извинился, а я пролепетала: „Спасибо, вы помогли мне придти в себя“. Я поплелась домой. Надежда, что ты еще свободен, продолжала теплиться во мне. Я написала письмо Зиночке. Помнишь Зиночку? Мы сидели с ней за одной партой. Я спросила ее о тебе. Когда от нее пришел ответ, я полчаса не могла решиться вскрыть конверт, а когда вскрыла… Ну ты и сам, наверное, уже все подсчитал. Ты уже был тогда женат, и твоя Надюша ждала ребенка. Вот и вся история. И до сих пор я не могу понять, как два человека, которые любили друг друга и хотели быть рядом, так и не смогли быть вместе. Я до сих пор не могу понять, почему так распорядилась судьба? И все же у нас есть то, что нас связывает — наш сын. Все эти годы я издали наблюдала за тобой. Зиночка сообщала мне новости о тебе. Я знаю, сколько у тебя детей и внуков, знаю о твоей работе. Я радовалась твоим успехам и огорчалась твоим неудачам. Такая странная получилась у меня жизнь — любить тебя издалека, не имея права даже приблизиться.

Еще у тебя есть внучка. Ее зовут также как меня — Серафима. Андрюшенька так ее назвал, хотя я не хотела. А он упрямец, такой же, как ты. Не спрашивай меня, откуда я знаю, но я знаю, что вы встретитесь. Серафима будет совсем рядом с тобой, но не подходи к ней, пока не придет время. Ты сейчас спрашиваешь меня, как узнать, когда оно придет? Ты это поймешь по знакам. Ошибиться ты не сможешь. Поверь мне. Когда вы встретитесь, расскажи ей, что ты ее дедушка и дай ей прочитать это письмо. Когда ты придешь к ней, Серафиме будет нужна помощь, хотя она, возможно, будет это отрицать. Возможно, ей просто нужен будет близкий человек, способный ее выслушать и понять. Помоги ей. Считай это моей последней просьбой.

Прощай, Василек. Я все еще тебя люблю. Жаль».

Фима плакала, не скрывая слез.

— Объявись она на полгода раньше, все могло бы быть по-другому. Все могло бы быть по-другому! И Сима была бы сейчас жива! — почти закричал Василий Федорович и силой ударил бокалом по столу. Бокал разбился, шампанское разлилось. — Извини.

Фима равнодушно посмотрела на осколки бокала и лужу, которая растекалась по столу.

— Да, бабушка, возможно, была бы жива, но вы подумайте, скольких людей сейчас не было бы на свете, они бы просто никогда не родились: всех ваших детей и внуков, кроме папы и меня, конечно. Как случилось, так и случилось, — тихо сказала она.

— Ты права, девочка. Чем я могу тебе помочь?

— Я не знаю. Пока не знаю. Но раз бабушка так написала, значит, чем-то вы мне можете помочь. Я ей верю. А как вы поняли, что пора появляться?

— Знаешь, Сима, извини, Фима, я не верю во всякую там мистику, но когда речь идет о Симе, поневоле поверишь. Были знаки. Сначала один из моих внуков купил шестистворчатый шкаф. Они с женой назвали его «шестикрылый Серафим». А потом я как-то переключал каналы в телевизоре и вдруг услышал: «Серафимы в иудаистической и христианской мифологии — ангелы, особо приближенные к Богу». А потом в газете мне попалась статья про Серафимов. А потом я стал искать письмо твоей бабушки и среди бумаг вдруг натыкаюсь на листок, обычный листок, неровно вырванный из тетради в клеточку, а на нем красным карандашом написано: «Пора». И три восклицательных знака. И совершенно не понятно, откуда взялся этот листок, раньше его там не было. Это было в ночь с субботы на воскресенье. И вот я пришел к тебе.

— А ваша жена знает о моем существовании?

— Да.

Василий Федорович засобирался домой. Фима не стала его удерживать — ей хотелось остаться одной. Уже у двери только что обретенный дедушка сказал:

— Фима, надеюсь, ты поняла, что ты не одна в этом городе, здесь у тебя есть семья. И довольно большая. — Он улыбнулся. — Надо только с ней познакомиться и подружиться. Через неделю у меня день рождения — семьдесят пять лет исполняется. Юбилей. Придут все. И ты тоже приходи. Слышишь, обязательно приходи. Как раз со всеми и познакомишься. Придешь?

— Приду.

6

Фима вяло собрала осколки, вытерла пролитое шампанское. Двигалась механически. Она была оглушена появлением в ее жизни настоящего дедушки. Она была контужена. В голове не было ни одной мысли. Они пришли позже. Когда они пришли, Фима схватилась за телефон. Она позвонила отцу.

— Да, — ответил он где-то за тысячи километров сонным голосом.

— Папа! — крикнула Фима. — Ты знал?

— Дочь, ты с ума сошла, ты знаешь, сколько сейчас у нас времени? Мы с мамой спим давно.

— Папа, ты знал, что твой настоящий отец жив?

Повисла пауза.

— Да, знал, — наконец, ответил он. — Отец нашел тебя? Он показал тебе письмо?

— Да. Он ушел недавно. Почему вы от меня скрывали? Почему вы все от меня скрываете?

— Мы не хотели тебя травмировать.

— Не нужно было беречь! Не нужно меня беречь! Не нужно! Дайте мне жить! — кричала Фима.

— Успокойся, девочка.

Фима выпила воды.

— А сам ты давно знаешь? — спросила она.

— Бабушка мне рассказала перед смертью. — Отец помолчал. — Она очень просила ничего тебе не говорить. Она сказала, что придет время, и ты сама все узнаешь.

— Я думала у нас обычная семья. Я думала бабушка моя святая. Мне всегда ставили ее в пример. Я поверила, что она святая, а она обычная женщина.

— Я не большой специалист в вопросах святости. Вероятно, она не была святой. Да, она была обычной женщиной, со слабостями, причудами, недостатками. Но она не была обыкновенной. Ты сама это знаешь. Ее ведь до сих пор многие помнят. А про меня некоторые говорят: «А, это Симин сын». Скольким она помогла. А эта ее любовь? О ней роман написать можно. Когда-нибудь ты поймешь, что немногие способны на такую любовь.

Фима молчала.

— Дочка, ты где там?

— Я здесь. — Отозвалась Фима. — Как все сложно. Папа, почему все так сложно?

— Да брось ты, Фима. Да, сложно, но ведь не плохо. У тебя теперь есть вполне живой дедушка и еще одна семья. Это же хорошо. Давай, познакомься с ними.

— А я им нужна?

— Если честно, то не уверен. Но они тебя примут. Они славные ребята, с некоторыми из них я встречался, когда мы с мамой приезжали к тебе. Фимка, все хорошо, девочка моя. Ложись-ка ты спать. Я тебе завтра позвоню.

— Пока, папа.

Фима умылась, приняла душ, когда шла в спальню, заметила, что в гостиной, в кресле сидит ангел с выражением глубокой задумчивости на лице.

— Привет! — Фима улыбнулась впервые за весь сегодняшний вечер. — Ты бы знал, как я рада тебя видеть! — она присела на диван.

— Чудесный халатик! — восхитился Вася. — Ты в нем похожа на плюшевого медвежонка. Мягонького и уютного. Только очень печального и растерянного. Денек выдался не из легких. Даже я думал, что не переживу его. Разнервничался весь. Даже глаз дергаться начал. А когда ты письмо бабушкино читала, я даже всплакнул вместе с тобой. Смерть легенды, крушение основ мирозданья! И обретение новых родственников! Индийское кино.

Фима запустила в ангела диванной подушкой. Подушка пролетела сквозь него. Фимины глаза округлились от ужаса.

— Ну вот, еще одно потрясение! Ангелы бесплотны, разве ты этого не знала?

— Знала. — Ответила Фима свирепо. — Или не знала? Разве про вас можно что-то знать наверняка? Но такого зрелища я не ожидала уж точно. — Фима неожиданно для самой себя схватила еще одну подушку и снова запустила в ангела. Подушка снова пролетела сквозь него. Потом она швырнула журнал. Потом книжку. — Ой, так прикольно! — заверещала она. — Мне нравится!

Ангел с невозмутимым видом пропускал сквозь себя разные предметы.

— Порезвись, девочка моя, порезвись. Понимаю, стресс нужно как-то снимать.

Фима бросила сквозь Васю еще пару дамских журналов и стремительно разрыдалась.

— Истеричка. Только что она хохотала, как ненормальная, и покушалась на жизнь и здоровье собственного ангела-хранителя, а теперь она ревет. Да, понимаю, не каждый день ты разочаровываешься в бабушке и находишь нового дедушку и еще кучу родственничков в придачу. Все, давай прекращай. Не все же мне тебя беречь, тебе тоже стоит поберечь мои нервы. Терпеть не могу, когда дамочки льют слезы. У меня мгновенно начинается мигрень. Ой, ой, вот опять разболелась голова! — Вася зарябил и пошел судорогами. — Ой, подуй мне на лобик, чтобы головушка не болела! — вопил он.

Фима рассмеялась.

— Ну ладно, ладно, прекращаю ныть. Большие девочки не плачут.

— Вот именно. — Произнес Вася тоном педагога с двадцатилетним стажем издевательств над детьми. — Большие девочки не плачут.

Фима вздохнула.

— Денек сегодня, действительно, выдался ужасным. Бабушка изменяла своему мужу. Моя непогрешимая бабушка. В голове не укладывается.

— Посмотри на это открытие с другой стороны — если бы твоя бабушка не изменила тогда мужу, то тебя бы не было. Ты сама совсем недавно говорила о том же деду. — Вася стал очень серьезным. — Представляешь, совсем не было бы. Кстати, бабушка твоя так и не смогла себя простить за ту измену. Муж ее простил, а она себя нет. И всю жизнь она тащила на себе этот груз вины, и всю жизнь искупала эту вину. Как в старые времена люди добровольно занимались самоистязаниями, так и она. Только она не умерщвляла свою плоть, не носила вериги, не заточала себя в пещере, она осталась до конца с мужчиной, которого не любила, она не бросила его, и он ушел в мир иной с покоем в душе. Она лечила детей, она помогала людям. Она отказалась от личной жизни. Один единственный раз она позволила себе мечту о том, что может быть счастлива. Ты знаешь, чем это закончилось. Прости за откровенность, но я считаю, что ты не имеешь права ее судить. Она ведь и после смерти продолжает заботиться о тебе. Дедушку к тебе направила. Знала, как тебе одиноко.

— А где она сейчас?

— В месте, которое вы, люди, называете раем. Где ж еще?

— Давно хотела спросить, а почему вы решили меня спасти? Насколько я понимаю, там, на небесах, вы не очень-то жалуете самоубийц.

— Х-мм… — Ангел усмехнулся. — Да, ты права. Пока ты тут дегустировала коньяк, у нас там было совещание о твоей душе. Шеф, конечно, предлагал принять к тебе самые суровые меры.

— А что это за меры?

— Я понимаю, что Библию ты, конечно, не читала, но про ад ты наверняка слышала. Вот туда ты и должна была отправиться сразу после смерти. Но мы тебя отстояли. Уговорили дать тебе еще один шанс.

— Кто это вы?

— Я и Серафима, твоя бабушка.

— Бабушка? Она имеет влияние на твоего шефа?

— Не совсем так, но он ее уважает.

— Господи, зачем ты мне это все рассказываешь? Я простая смертная, ты думаешь, мне нужны все эти знания, ты думаешь, я смогу вынести их груз?

— Придет время, и ты все забудешь. — Таинственно сказал Вася. — А сейчас тебе просто необходимо быть сильной. Ты ведь на испытательном сроке, детка. Все, довольно на сегодня откровений, спи.

Фиме показалось, что ангел коснулся ее лба невидимым крылом. Через мгновение она уснула.

7

Утром Фима решила бабушку простить. Она поняла, что бабушка, которую она узнала вчера, нравится ей даже больше, чем та бабушка-легенда, которую она помнила. Бабушка без ореола святости, правильности и непогрешимости была более симпатична Фиме. Кроме того, она освободила себя от необходимости следовать в жизни бабушкиному примеру, тем более что у нее все равно никогда это не получалось. Фима почувствовала облегчение и свободу.

— Спасибо, Вася! — мысленно поблагодарила Фима своего ангела.

— Да ладно, не за что, — прошелестело ей в ответ.

Среда и четверг прошли без особых происшествий. Фима наслаждалась общением с коллегами и обедами с Шурочкой. У Фимы родилось предчувствие, что это начало большой дружбы. В ночь со среды на четверг ангел не появлялся. Фима скучала, беспокоилась и ловила себя на странных сравнениях: так, наверное, чувствует себя жена, когда муж не приходит ночевать. «Хорошо хоть до ревности дело не дошло, — успокаивала себя Фима, — ревновать и подозревать в измене ангела совсем уж нелепо. Вася, ты придешь?» — спрашивала она его мысленно. Ангел молчал. К вечеру четверга в душе у Фимы разыгралась настоящая буря. Это был сонм самых противоречивых чувств, которые раньше Фимину душу никогда не посещали, по крайней мере, все сразу. Это было и острое желание видеть Васю, и обида на него, и нежность, и злость, и какое-то странное томление, и страх, что она больше никогда его не увидит. Она не могла смотреть телевизор — не могла понять, что ей там показывают, она не могла читать — строчки в книжке то сливались в сплошные черные полосы, то начинали исполнять какую-то чечетку, а если Фиме все же удавалось сфокусировать взгляд на буквах, они отказывались складываться в слова и предложения. Фима металась по квартире, несколько раз принималась рыдать. Она нашла пачку сигарет, которую купила накануне самоубийства и про которую в ту безумную ночь забыла. Закурила, закашлялась, задохнулась и швырнула сигарету с балкона в электрический полумрак, проследила, как она распалась на искры и погасла на сыром асфальте. Когда Фима стояла в душе под горячими струями воды, ее вдруг пронзила мысль: «Господи, я, кажется, влюбилась! В ангела!». В голове у Фимы вихрем пронеслись описания влюбленности в многочисленных книгах, которые она прочитала, и которые часто заменяли ей жизнь. Все совпадало — она влюбилась! Фима вышла из ванной, закуталась в халат, как в кокон, который, как ей казалось, должен был защитить ее от огромного мира, который в последнее время слишком активно вторгался в ее маленький мирок, свернулась калачиком. Фима испугалась своего чувства. Она его ждала, ждала долгие годы, а когда оно пришло, Фима испугалась. «Мечты сбываются, — горько думала она, — только почему они сбываются как-то не так, как-то неправильно? Влюбиться в ангела? Бред какой-то. Только со мной могло это случиться». Ей очень хотелось кому-нибудь позвонить, рассказать о том, что с ней произошло, спросить совета. Звонить было некому. Родители уже спали, да и не поняли бы они ее. Леночку Фима интересовала только в качестве сосуда, куда можно было изливать пространные рассказы о своих неприятностях и бедах. С Шурочкой дружба только зарождалась. С дедушкой она познакомилась только позавчера. И даже если бы они знали друг друга всю жизнь, разве он бы ей поверил, что она влюбилась в самого настоящего ангела? Ни один человек в это бы не поверил.

Вдруг зазвонил телефон. Фима вздрогнула, казалось, что этот звон идет откуда-то с небес: так он был вовремя. Это была Шурочка.

— Извини, что так поздно, — сказала она, — но мы сегодня так и не договорились, что наденем на вечеринку. У тебя ведь первый бал, как у Наташи Ростовой прямо. Я тебе даже завидую. Для меня банальная вечеринка, я даже не знаю, зачем я туда иду, если честно, а для тебя это в первый раз. Итак, что мы надеваем?

— Я не знаю, а что уместно туда надеть?

— Вот она, голубая кровь — что уместно туда надеть? — передразнила Фиму Шурочка. — Я полагаю, какое-то платье умеренно-нарядное. В ваших высших кругах такие называются коктейльными, или демократичный вариант — джинсы, плюс какая-нибудь красивая блузка или майка. Как-то так. У тебя есть что-нибудь подходящее?

— Наверное, — вяло отозвалась Фима.

— Что с тобой? У тебя голос такой унылый, что выть на Луну хочется.

— Ничего, все в порядке.

— Ты врешь. Рассказывай. Легче станет.

Фима молчала.

— Хорошо, если не хочешь, не говори, но, поверь мне, женщины так устроены, что им свою проблему нужно проговорить вслух. Тогда может стать легче просто от того, что ты это сказала и сняла камень с души, а может в процессе рассказа прийти какое-то решение. — Шурочка помолчала, с тишиной говорить было непросто. — Короче, что бы у тебя там ни происходило, ты права и ни в чем не виновата. Договорились?

— Договорились, — тихо сказала Фима и всхлипнула, — спасибо тебе, ты мне очень помогла.

— Да не за что. Ты там много не реви, тебе завтра нужно быть красивой — первый выход в свет все-таки! Все, пока!

— Спокойной ночи, — вежливо ответила Фима, положила трубку и подумала: «Почему я раньше не замечала, что вокруг так много хороших, добрых людей?».

Телефон зазвонил вновь. Два звонка подряд — такого с Фимой еще не случалось. Это был дедушка.

— Я тебя не разбудил?

— Нет. А вы почему не спите?

— Да бессонница замучила. Что-то неспокойно у меня на душе. С тобой все в порядке?

— Не совсем, — неожиданно для себя ответила Фима. — Василий Федорович, как вы думаете, можно влюбиться в ангела?

— Можно, я же вот влюбился.

— Вы в мою бабушку влюбились, которая ангел, конечно, но все же человек. А в настоящего ангела можно влюбиться? Такого, с крыльями, бесплотного, настоящего ангела?

Василий Федорович закашлялся. О чем он там думал, так и осталось неизвестным, но молчал он долго, прежде чем спросить:

— Ты там роман, что ли пишешь? Что за странные фантазии?

Да, пишу рассказ. — С радостью ухватилась за предложенную мысль Фима. — Обдумываю сюжет. Моя героиня должна влюбиться в ангела, а я не знаю, возможно такое или нет?

— А почему бы и нет? Интересный ход, хотя подобные случаи в литературе уже описаны. Тут нужно что-то особенное придумать. — Повисла тишина. Фиме почудилось, что она чувствует, как в дедовой голове напряженно текут мысли. Их энергия ощущалась даже по телефону, настолько она была сильна. — В нашем мире все возможно. Мы так мало о нем знаем. Мы знаем ничтожно мало о мире и о любви. Все хорошо, девочка. Ложись спать.

— Спокойной ночи, спасибо. — Фиме вдруг стало легко. И она вдруг догадалась, что он догадался, что ангел существует на самом деле, а не в Фиминой фантазии. Она даже точно знала, что он подумал: «Внучка Серафимы вполне могла встретить ангела. Видимо, связь с потусторонними силами передается у них по наследству по женской линии. С ними ничему нельзя удивляться. Бедная девочка, в какую историю она попала?».

Девочка, между тем, переместилась в спальню с твердым намерением выспаться. В постели с самым безмятежным выражением на смешном лице лежал Вася и делал вид, что спит. Рубашки на нем не было, зато кроссовки присутствовали. Когда Фима приблизилась, ангел приоткрыл один глаз и томно пробормотал:

— Дорогая, что так долго? Я истосковался весь.

— Скотина! — взвилась Фима. — Сначала он пропадает неизвестно где, а потом еще и издевается!

— Забавно! — бодро воскликнул ангел. — Я чувствую себя женатым человеком. И это при том, что я не могу быть ни тем, ни другим по определению. Не успел я явиться, как она уже изводит упреками. Настоящая жена. Причем, самый худший тип жены. Жена-пила, от которой нормальной мужик бежит без оглядки, если он, конечно, не относится к типу мужей-подкаблучников. Я тоже рад тебя видеть, дорогая.

— Извини, — поутихла Фима, — я волновалась, тебя долго не было. — Она замолчала и опустила взгляд, через мгновение взмахнула ресницами и дерзко посмотрела ангелу в глаза. — И еще я скучала по тебе.

— Фима, да ты кокетка! — восхитился ангел. — Знавал я некоторых дамочек… — он замялся, — ну определенной профессии, так они такой взгляд отрабатывали годами, а у тебя получился с первого раза! Если бы я был мужчиной, я бы сознание потерял, честное слово. Вот так! — Ангел немного приподнялся и рухнул, как подкошенный.

— Почему мне в ангелы-хранители достался такой идиот? — неизвестно у кого спросила Фима. — Вот почему? Фигляр! — откуда-то всплыло в сознании всеми забытое слово.

— Я же тебе уже объяснял, — вполне серьезно удивился Вася. — У нашего шефа своеобразное чувство юмора, и он таких, как я, приставляет к таким, как ты. И нечего тут кричать. Я подвержен мигреням. Не бережешь ты меня, Фима, не бережешь. — Ангел обиженно умолк, скрестил руки на груди и надулся.

Фиме так захотелось поцеловать его в лоб и растрепать нелепые белесые кудряшки. Она вздохнула — материю, из которой состоит ангел, невозможно было почувствовать. И тут же обрадовалась — у нее, по крайней мере, есть возможность видеть его и слышать, а это уже не мало. Хотя прикоснуться все равно хотелось. И Фима снова погрустнела.

— Даже если поправки в сценарии судеб пишут ангелы, все равно все может пойти наперекосяк, — Вася вдруг стал серьезным. — Все может пойти не так, как планировалось. Я думал, что мы просто подружимся, я помогу тебе почувствовать вкус к жизни и узнать, кто ты есть на самом деле. Я думал, что буду вести тебя за руку по жизни, как заботливая мать, но не долго, а только до тех пор, пока ты не поймешь, что способна сама идти по жизни без чьей бы то ни было помощи. А получилось все не так.

— А что не так?

— Фима, не нужно притворяться, ты же знаешь, что я читаю все твои мысли, да и чувства тоже. Я думал, что подготовлю тебя к первой любви, а вышло так, что я сам стал твоей первой любовью.

— Да, стал. И что теперь делать?

— Мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

И Фима вдруг почувствовала желание ангела сжать ее руку и его сожаление, что такая простая для людей вещь не в его силах.

— Опять ты за старое? — тут же откликнулся Вася. — Мы же договорились, что читать мысли — это моя прерогатива. Кстати, у тебя есть мечта? — и прежде, чем она успела ответить, продолжил. — Нет, мечта, чтобы я стал человеком и был с тобой, пока смерть не разлучит нас, не считается. У тебя есть мечта отдельная от мужчины? Чего ты сама хочешь от жизни? Чего ты хочешь достичь? Кем ты хочешь стать?

— Я как-то не думала…

— Конечно, не думала, если бы думала, я бы знал.

— Не знаю. Я же ничего не умею, только продавать рекламу, но мне это занятие не очень нравится.

— Ну, вспомни, Фимочка, вспомни, чего ты хотела в детстве?

Фима вспомнила, как она читала Жюля Верна и мечтала о путешествиях, о приключениях, как она хотела увидеть разные страны, знакомиться с разными людьми.

— Я не знаю, кем я хочу стать, хотя и понимаю, что в моем возрасте многие уже кем-то становятся, но я знаю… Что хочу путешествовать, хочу увидеть мир. — Наконец ответила Фима.

— Детка, уверяю тебя, что многие люди вообще не задумываются, кто они и зачем пришли в этот мир, многие так никем особенным и не становятся, а есть люди, которые всю жизнь мучаются вопросом о смысле жизни и даже на смертном одре так и не находят на него ответа. И таких большинство. Так что оставь свои комплексы. Будем считать, что ты задумалась о своем предназначении своевременно. — Ангел улыбнулся и посмотрел на Фиму с нежностью. — Как ты предпочитаешь сегодня заснуть: мгновенно от прикосновения моего невидимого крыла или плавно и постепенно под дивные звуки ангельского хора?

— Я все забываю спросить, а где твои крылья? Почему я ни разу их не видела?

— Крылья, Фима, это метафора, нам, чтобы летать, они вовсе не нужны. Ладно, пожалуй, я все же коснусь метафорическим крылом твоего лба и воображу, что это был поцелуй. Конечно же, ангельский. — Он лукаво улыбнулся.

8

Вечеринка оказалась странной штукой. Несколько десятков людей оценивающе друг на друга смотрели, здоровались, притворно улыбались, болтали о каких-то пустяках или уединялись и говорили, видимо, о чем-то важном, пили. На Фиму и Шуру оборачивались, причем чаще женщины, в их взглядах полыхала зависть. У Шурочки здесь было много знакомых. Глаза ее сияли — она была в своей стихии, она постоянно с кем-то здоровалась, кому-то улыбалась, Фима почти никого не знала. Перед вечеринкой Фима поняла, что та девушка, которую она столько лет считала собой, является для нее незнакомкой. И вовсе не такой уж положительной, как она считала. Она казалась себе цельной натурой, сугубо порядочной, доброй, не способной на подлость. Ей казалось, что если уж она полюбит кого-то, то это будет один раз и навсегда. Она думала, что если уж кого-то полюбит, то все другие перестанут для нее существовать. Накануне она поняла, что влюблена. Влюблена впервые в жизни. Влюблена в ангела. Сейчас она ловила себя на смутном желании встретить на вечеринке кого-то, неизвестно кого. Скорее всего, мужчину мечты. Фиме казалось, что она придет туда, увидит его, этого неизвестно кого, и что-то или кто-то внутри нее скажет: «Вот он!». Фима своих желаний стыдилась, но справиться с ними не могла. Для своего первого выхода в свет Фима надела атласную блузку благородного темно-синего цвета, узкие черные брюки и синие сапоги на очень высоком каблуке. Немного поколебалась и добавила к этому наряду бусы зеленого цвета. Она и сама считала такую комбинацию спорной, но ей очень нравилось сочетание синего и зеленого. К тому же Фима была настолько хороша, что такие неоднозначные эксперименты воспринимались на ней не как проявление дурновкусия, а как веяние моды, которому стоит подражать. Мужчины на вечеринке присутствовали, некоторые из них даже определенно были традиционной сексуальной ориентации, некоторые даже были весьма симпатичны, импозантны и состоятельны. Некоторые, вероятно, были даже талантливы. Сборище было посвящено завершению какого-то проекта на одном из телеканалов города. Шурочка объяснила, что мужчины здесь собрались самые разные: тусовщики, модные стилисты, бизнесмены, телевизионщики, ди-джеи, журналисты. Шурочка сказала, что это самая обычная публика, что на все эти вечеринки ходят одни и те же люди.

— Иногда мне кажется, что мы живем в маленьком-маленьком городке, почти в деревне, причем деревня эта стоит на затерянном острове посреди океана. Встретить здесь нового человека нереально. Вот он, пресловутый круг общения. Это замкнутый круг. Из него не выбраться. Но самое забавное, что если вдруг сделаешь шаг в сторону из этого круга, чувствуешь себя инопланетянином. Там так неуютно и так страшно, в этом чужом кругу. В общем, чертовщина какая-то, тупик. Мне здесь и хорошо, и тошно одновременно. — Вздыхала Шурочка.

— А зачем все эти вечеринки? — спросила Фима.

— Ну, как же? Нужно же куда-то наряжаться, нужно же где-то общаться, узнавать новости и сплетни, нужно же быть на виду, чтобы о тебе помнили, чтобы не выпасть из обоймы. А тебе что, не нравится?

Фима пожала плечами.

— Мне как-то не очень весело — я здесь никого не знаю.

— Понимаю. Еще несколько вечеринок и ты будешь знать всех. И все будут знать тебя. Хотя… — Шурочка критически осмотрела Фиму, — ты великолепна, ты красавица, но тебе бы нужно сменить профессию. — Фима взглянула на Шурочку потерянно, обиженно и испуганно. — Какая гамма чувств! Тебе актрисой нужно быть. Да, именно, актрисой немого кино. Слов не надо — такая богатая мимика — все читаешь по лицу. — Шурочка произнесла все это хорошо поставленным, почти театральным голосом, с какой-то необъяснимой жестокостью. — Не нужно на меня так смотреть, я и без тебя знаю, что я злобная стерва. Но, Фима, менеджер по продаже рекламы — это не профессия. — Шурочка смутилась от жалостливого взгляда Фимы. — Малыш, это хорошая работа, хорошая, достойная. Но это не твоя работа. Она тебе не подходит. Тебе нужно что-то другое. И это не смотря на то, что ты лучший менеджер в нашей конторе. Я не хотела тебя обидеть, извини. — Шурочка посмотрела прямо Фиме в глаза и улыбнулась какой-то отчаянной улыбкой, которую Фима еще не знала. — Можешь меня возненавидеть, мне все равно, я скажу: ты гробишь свою жизнь не известно на что, ты занимаешься ерундой, которая тебе не интересна, которая тебе не нужна.

— А ты? — робко поинтересовалась Фима.

— И я. Я тоже занимаюсь какой-то чушью. Но у меня нет богатых родителей и для меня зарабатывать деньги — это вопрос выживания. — Шурочка замолчала, задумалась, сделала глоток шампанского. — Да, ты права, я тоже занимаюсь не тем. А у меня ведь есть мечта, которую давным-давно пора перевести в разряд цели и начать к ней стремиться. А я все откладываю, все жду подходящего момента, а он ведь может не настать никогда. — Она сделала еще глоток шампанского. — А я растрачиваю жизнь на эти вот бессмысленные вечеринки. — Она сделала еще глоток шампанского, лицо ее просияло. — Хотя… иногда на таких вот бессмысленных вечеринках принимаются судьбоносные решения. Ладно, пойдем, буду тебя со всеми знакомить, нужно же вводить тебя в наш странный, разношерстный круг. Как он мне надоел, господи.

После вечеринки Фима и Шурочка переместились в кафе — решили выпить еще немного шампанского и еще немного поболтать. Никого похожего на мужчину своей мечты Фиме обнаружить не удалось. Впрочем, она и не знала даже приблизительно, какой он, мужчина ее мечты. Зато она узнала много интересных людей и даже, кажется, тоже смогла кого-то заинтересовать. И еще она снова ловила себя на противоречивых желаниях: ей хотелось вернуться домой и встретиться со своим нелепым и смешным мальчиком-ангелом, вечным ребенком, которому по самым скромным подсчетам несколько тысяч лет. Она поймала себя на каком-то тщеславном мимолетном чувстве: иррациональная влюбленность в ангела делала ее значительнее, она возвышала ее, придавала жизни смысл, делала Фиму особенной, не похожей на других. Делала ее смелой — не каждый решится полюбить ангела. Хотя Фима и не решалась, это произошло как-то само собой. От нее тут ничего не зависело. Наверное, любовь вот так и случается: внезапно, вопреки логике, здравому смыслу, но не случайно. Фима знала, что это не бывает случайно. Итак, она хотела вернуться домой в надежде снова увидеть Васю и хотела остаться с Шурочкой и предаться простому удовольствию — дружескому разговору о жизни, мужчинах и, в общем-то, ни о чем. Фима была этого лишена долгие годы, но чувствовала, что это ей нужно. Просто чтобы узнавать мир, людей и себя. Когда Шурочка повествовала о замысловатой жизни одного голубого ди-джея, с которым сегодня познакомила Фиму, она вдруг отвлеклась, Шурочкин голос ушел куда-то на задний план, и она отчетливо услышала разговор, который шел за соседним столиком. Две девушки, молодые, хорошо одетые и ухоженные, обсуждали тему открытия туристического агентства. Говорили, что это не так уж и сложно, и первоначальные вложения не слишком большие. Правда, и доход невелик, но на жизнь хватит. Как только девушки начали говорить о чем-то другом, будто что-то переключилось в Фимином сознании, и она больше их не слышала, она снова вернулась к Шурочке, которая теперь повествовала о редакторше конкурирующего издания, которая имела глупость влюбиться в одного доктора, а он оказался охоч скорее до мальчиков, чем до девочек, но несколько месяцев водил ее по ресторанам и даже делал намеки, что не прочь жениться.

— А почему? — спросила Фима. — Зачем ему это было нужно?

— А кто его знает? — пожала плечами Шурочка. — Из тех людей, что были сегодня на вечеринке, конечно, мало кто осуждает гомосексуальные связи, потому что там таких очень много, но, согласись, в целом все же большинство относится не слишком ласково к голубым. Осуждают, порицают, а некоторые могут и в морду дать. Я думаю, этот доктор просто решил жениться, чтобы скрыть свои истинные наклонности.

— Жестоко.

— Жестоко.

Домой Фима вернулась усталая, пьяная, полная новыми впечатлениями, новыми знаниями. В ушах звучала навязчивая клубная музыка, обрывки Шурочкиных слов, перед глазами теснились лица сегодняшних новых знакомцев, которым, возможно, предстояло войти в ее жизнь, а возможно, им предстояло пройти мимо, не оставив никакого следа в Фиминой биографии. Она легла в постель, закрыла глаза и тут же их открыла: она почувствовала взгляд. Вася лежал рядом на кровати и его глаза мерцали в свете фонарей, льющемся в окно — Фима поленилась задернуть шторы.

— Ты сегодня была такая красивая. Ты всегда красивая, но сегодня особенно. — Сказал он. — Я наблюдал за тобой вечеринке. Нет, не так, я тобой любовался. Я, знаете ли, эстет. На тебя так приятно было смотреть. И понимаешь ведь всю мимолетность этой красоты, всю эфемерность, и не можешь не восхищаться.

— О, да мы сегодня в лирическом настроении. — Сонно пробормотала Фима. — Не чаяла уж тебя увидеть.

Ангел смотрел на нее и молчал. Фима смотрела на него, сердце ее наполнялось радостью.

— Знаешь, — наконец, сказал он, — сегодня был день открытий не только для тебя, но и для меня тоже. Я понял, что и тысячелетий не достаточно, чтобы познать самого близкого, понятного и знакомого человека, а в моем случае ангела — самого себя.

— И чего же ты нового открыл в собственной ангельской персоне?

— Стыдно сказать. Я умею ревновать. — Было темно, но Фиме показалось, что ангел покраснел, наверное, просто ее фантазия разыгралась. — Я ревновал тебя.

— К кому? К Шурочке? — усмехнулась Фима.

— Нет, к твоим желаниям.

— К каким?

— Ну вот к этим вот обычным, вполне закономерным и естественным: встретить мужчину своей мечты и все такое. Сам ведь этого хотел. Направлял тебя, а когда ты… Вот дурак. Какой же я дурак.

— Васечка, а ты что, тоже в меня влюбился? Так у нас что, это взаимно?

Ангел исчез. Испарился. Фима снова закрыла глаза и подумала, что ангелы, оказывается, бывают не только ревнивцами, но и трусами.

— Я не трус. — Услышала она голос, открыла глаза. Ангел сидел в кресле в позе роденовского мыслителя. — Я давно влюбился. Давно, когда ты еще совсем ребенком была. Тебе тогда лет четырнадцать было, ты ночью в постели читала «Ромео и Джульетту». И вот сцена, когда Джульетта проснулась и увидела, что Ромео мертв… У тебя были такие глаза… В них было столько боли, тоски и отчаянья… Как будто ты сама была Джульеттой, как будто ты сама только что поняла, что твой возлюбленный мертв, что это навсегда, что он уже больше не поднимется, что остатки тепла, которое еще хранило его тело, скоро исчезнут, растворятся в пространстве, а тело останется всего лишь холодным телом, которое ждет тлен. У тебя были такие глаза, будто ты сама только что поняла всю бессмысленность и невозможность жизни без своего любимого. Как бы это сказать? Ты тогда пережила эмоции, которые вызвала в тебе книга, чужая любовь, чужая смерть и чужая потеря. У тебя было такое лицо, будто ты сама готова схватиться за кинжал. Я тогда испугался силы твоего чувства. Испугался и восхитился. Ты была прекраснее всех Серафим. Я тогда наполнился такой нежностью, что казалось, что моя бесплотная плоть сейчас взорвется, я разлечусь на невидимые миру куски. И я испугался и своих чувств тоже. — Ангел опустил голову и замолчал.

Фима смотрела на него, по ее щекам текли слезы. Она помнила, что читала эту трагедию Шекспира, но не помнила своих чувств. После стольких лет в памяти осталось только желание тоже когда-нибудь так полюбить.

— Как странно, — думала она, — та ночь прошла для меня бесследно. Хотя это она тогда читала Шекспира, это она сопереживала героям и примеряла их любовь на себя. А жизнь того, кто за ней тогда наблюдал, изменилась.

— Для тебя все это тоже не прошло бесследно. — Сказал ангел как-то виновато.

Фима посмотрела на него вопросительно. — Я стал оберегать тебя.

— От чего?

— От любви.

— Зачем?

— Понял, что ты ждешь любви безумной, яркой, необычной, трагической, жертвенной. Ты тогда про бабушку свою ничего не знала, но готова была повторить ее путь. И я самонадеянно и безрассудно решил помешать тебе полюбить. Надеялся так защитить тебя от разочарований и потрясений. — Он замолчал, во взгляде его, обращенном на Фиму, было раскаянье и боль. — А оказалось, что пустота в душе тоже рождает желание схватиться за нож или за таблетки и покончить с этим глупым существованием.

— А ты этого не знал? За тысячелетия своей жизни ты ничему не научился, ты так и не узнал людей?

Ангел закрыл лицо руками и раскачивался в кресле из стороны в сторону.

— Знал. — Сказал он, наконец. — Но ведь все люди разные. Есть люди, которые за всю жизнь ни разу никого по-настоящему не любили. И при этом прекрасно себя чувствовали. Скоро я понял, что ты не такая. В какой-то момент я отпустил тебя. Но ты проходила мимо всех мужчин, которых посылала тебе судьба. Твое сердце осталось холодным.

— Мне казалось, это все мужчины проходили мимо меня.

— Нет, это ты проходила мимо, ни один из них тебя не зацепил, не тронул. А они это чувствовали. Ты ведь не согласна на компромиссы, например, просто на мгновение влюбиться в незнакомца в троллейбусе, провести с кем-то вместе ночь или пару лет, а потом разойтись в разные стороны. Ты когда-нибудь меня простишь? Тебе достался непутевый ангел, легкомысленный, самонадеянный шалопай. Зато веселый и обаятельный. — Вася улыбнулся детской наивной улыбкой, после которой, по его расчетам, все должны были его простить, перестать ругать и выпустить из угла, куда он был поставлен за плохое поведение.

Фима поднялась, подошла к нему.

— В романах такие душераздирающие сцены обычно заканчиваются страстными поцелуями и объятиями. — Фима поднесла руку к волосам ангела, рука коснулась пустоты. — А что будет у нас?

— У нас будет духовная близость. Бедная моя девочка.

9

Когда утром Фима ехала на работу, она повсюду видела вывески туристических агентств. Раньше она их не замечала. На службу она прибыла первой. В утренней офисной полусонной тишине как всегда неожиданно и немного устрашающе раздался первый за день телефонный звонок. Фима сняла трубку. Звонили из какого-то туристического агентства, спрашивали цены на рекламу.

— Ты опять меня куда-то толкаешь? Что за подсказки? Что за знаки? — мысленно спросила Фима у ангела.

— Ну, какая умная девочка! — прошелестело в ушах. — Никуда я тебя не толкаю. Твоя жизнь. Тебе выбирать, куда идти.

Фима застыла перед компьютером и стала размышлять, куда идти? Мысли текли по кругу: я не знаю, куда идти, я не знаю, что мне делать, я не знаю, чего хочу, мне страшно, я ни на что не способна… Я не знаю, куда идти, я не знаю, что мне делать, я не знаю, чего хочу, мне страшно, я ни на что не способна… Тупик. Может, проще оставить все как есть? Продавать рекламу — обычная работа. Не лучше, но и не хуже другой. В той же степени бессмысленная, что и любая другая. Хотя… В работе дворника, например, больше смысла — он делает вверенный ему участок чище, а, значит, красивее. Есть ли хоть какой-то смысл в ее работе? Она кормит Фиму, она дает возможность продолжить существование изданию, которое, вероятно, зачем-то нужно читателям. Сама Фима журнал, в котором работала, не читала — он был ей не интересен. Фимина работа помогала другим людям заявить о своих фирмах, товарах и услугах, а значит способствовать их процветанию. Словом, некоторый смысл в своей работе Фиме обнаружить все же удалось. Но в нем не было главного: Фима не получала удовольствия от своей работы, она не чувствовала себя на своем месте, ее способности не реализовывались. То есть: смысла в этой работе все же не было. Для нее, для Фимы. Она осмотрелась: кабинет, разделенный перегородками, компьютеры, одно небольшое окно, снаружи забранное решеткой. Относительно симпатичная офисная тюрьма. Фима посмотрела на дверь: она не заперта. В любой момент можно открыть ее и уйти. Выход есть. Там за этой дверью огромный мир, и в нем миллион возможностей. Там можно достичь успеха, взлететь к неизведанным высотам или низко упасть. Там можно найти себя или окончательно потерять. Там, где сейчас находилась Фима, себя она найти не могла, только теряла. Медленно. Минута за минутой. Час за часом. День за днем. Фима открыла в Интернете поисковую систему и решительно набрала: «Как открыть туристическое агентство?». Через час она знала, сколько необходимо денег для открытия этого бизнеса, сколько на этом можно заработать, какие нужны документы и лицензии, с какими трудностями придется столкнуться.

— Ну, что ж, может быть. — Резюмировала Фима.

Во вторник Фима распотрошила свои валютные запасы, купила элегантные серебряные запонки и сорочку и отправилась на день рождения деда. Гостей он принимал дома. Фима нашла нужную улицу, дом, квартиру. Перед тем, как нажать на звонок, она немного помедлила, промелькнуло желание развернуться и уйти. Фиме было страшно. Она не была уверена, что ей нужна новая семья. Еще меньше уверенности было, что новой семье нужна она. Из-за двери было слышно бормотание новостей по телевизору, обрывки разговоров, крики, запахи салатов, вареной картошки и жареной курицы. Там за дверью пахло домом. Фима нажала на кнопку звонка. Дверь открыла девочка лет двенадцати.

— Вы к кому? — спросила она удивленно.

— Кто там пришел, Сашенька? — прокричал откуда-то из глубины квартиры женский голос.

— Не знаю. Девушка.

Тут же из разных комнат начали выходить люди: мужчины и женщины, молодые и не очень. Фимины новые родственники. Они смотрели на нее, она смотрела на них.

— Вы, наверное, Серафима, — сказала, наконец, пожилая полноватая женщина с седыми, коротко стрижеными волосами, — внучка Василия Федоровича?

— Да, — робко ответила Фима, — это я.

— Проходи, сейчас сядем за стол и будем знакомиться. Извини, у нас тут суматоха.

Фиму провели в гостиную. Посреди комнаты стоял большой стол, заставленный разной снедью, бутылками и посудой. Стол занимал почти все пространство. Вдоль одной из стен по старой советской традиции стояли шкафы образца семидесятых. Они были полны книг. Противоположная стена была завешана картинами. Тут были пейзажи и натюрморты, написанные маслом, нежные акварели. Фима сразу отметила, что некоторые картины были весьма недурны. За столом сидел дед. Был он в темно-синем костюме, голубой рубашке и старомодном галстуке в полоску. Дед был какой-то смущенный и маленький за этим огромным столом.

— Пришла все-таки, — сказал он и улыбнулся. — Садись.

Фима опустилась на краешек стула. Было ей неуютно, страшно.

— Не бойся, — прошуршало в ухе, — все будет хорошо.

Фиме сразу стало спокойнее — Вася где-то рядом. Сердце сжалось от нежности.

Спустя пятнадцать минут все семейство расселось за столом. Дед представил Фиму:

— Знакомьтесь, это Серафима. Или просто Фима. Она внучка Серафимы, женщины, которую я любил в юности. До бабушки. Она и моя внучка тоже. О ее существовании я узнал недавно. Многим из вас я о ней уже говорил. Прошу любить и жаловать. — Затем дедушка представил Фиме свою семью. Оказалось, что у Фимы есть два дядюшки, тетушка, братья, сестры, племянники и племянницы. Имена всех она не запомнила. На Фиму смотрели полтора десятка пар голубых и зеленых глаз. Во взглядах читалось любопытство и настороженность. Все молчали. Когда тишина стала совсем уж неловкой, жена деда, Надюша, которая когда-то спасла его от тоски и пустоты жизни, одновременно похоронив надежды Симы на счастье, поднялась, протиснулась к Фиме, решительно обняла ее, поцеловала в щеку, мазнув малиновой помадой, и сказала:

— Добро пожаловать в нашу семью, Серафима.

Фима неожиданно почувствовала какое-то щемящее тепло, грусть, радость, облегчение, будто после долгих скитаний она вернулась домой. Она тоже обняла эту чужую пожилую женщину, которая в одно мгновение стала вдруг своей.

— Спасибо. — Прошептала Фима.

Надюша вернулась на свое место рядом с мужем, Фима села на свой стул, на лицах новых родственников появились улыбки, кто-то начал разливать вино и водку, все потянулись к салатам, потекли разговоры и тосты за здоровье и процветание именинника. Новые родственники расспрашивали Фиму, сколько ей лет, где она училась, где работает, где живет, есть ли у нее муж? Когда узнали, что мужа нет, удивились, а один из дядюшек высказался в том духе, что для современных женщин, главное карьера, а выходить замуж и рожать детей они не спешат, а потом становится слишком поздно. Фиме показалось, что говорил он о наболевшем — она перехватила горький дядюшкин взгляд, обращенный на красивую молодую женщину, примерно Фимину ровесницу, сидевшую напротив дядюшки. В ответном взгляде девушки читалась досада.

— Наверное, это его дочь с неустроенной личной жизнью. — Подумала Фима. — Почему нашим родителям кажется, что мы свободны только потому, что нам так хочется? Они будто живут в каком-то другом, более простом мире, чем наш. Может, их мир, действительно проще, потому что они его не усложняют? Может, поэтому они и счастливее нас?

— Какой очаровательный философ! — Хихикнул ангел в ухо. — Только не смей мне язвить, особенно вслух, а то новоиспеченные родственнички сочтут тебя сумасшедшей и мгновенно откажут от дома.

— Негодяй! — возмутилась она мысленно.

— Умничка, талантливая девочка, так быстро научилась оскорблять меня молча. — Восхитился ангел.

Фима улыбалась той глупой, беспричинной улыбкой, которую можно обнаружить лишь на лицах влюбленных.

— Красавица! — прошелестел ангел, а Фима опустила голову и старательно пыталась скрыть улыбку, а губы не хотели слушаться и расплывались куда-то к ушам.

Разговор между тем перестал быть общим, распался на куски и обрывки. Ее собеседник, ангел, вдруг умолк и Фима услышала, как та самая, красивая девушка жалуется своей соседке, что ее начальница, кажется, хочет от нее избавиться, изводит постоянными упреками, вечно всем не довольна и нагло перехватывает клиентов.

— Вот бы открыть свое турагентство! — воскликнула девушка мечтательно. — У меня и образование подходящее, и опыт есть, и постоянные клиенты, и связи. Нет только одного — денег. — Девушка поникла и стала задумчиво жевать розовую беззащитную семгу.

— Опять твои штучки? — задала Фима вопрос мысленно.

— Не-а. — Тут же отозвался Ангел. — Ты преувеличиваешь мои возможности. Это обыкновенное совпадение. Единственное, что я сделал — обратил твое внимание на этот разговор.

— И зачем?

— Ну, это уж ты сама решай.

Ночью Фима лежала в постели с открытыми глазами и составляла пазлы знаков и собственных желаний. Картинка составлялась, но ее тут же размывал страх — Фима не верила в себя, не верила, что у нее получится открыть свое дело. И в то же время ей казалось, что турагентство может стать для нее делом, которое поможет ей найти себя, ощутить собственную значимость, найти смысл в своем существовании. Но было страшно. Фимино тело беспокойно металось по широкой кровати, а Фимины мысли отчаянно метались в голове. Решение не приходило.

— Утро вечера мудренее. — Прошептал ангел. Он неожиданно возник целомудренно сидящим на краешке кровати. — Спи, моя красавица, подумай об этом завтра. А ты молодец, хорошо сегодня держалась с новыми родственничками — аристократично, невозмутимо. А какие манеры, какое мастерское владение ножом, вилкой и светской беседой! Я тобой горжусь.

— Да, ладно тебе, знаешь ведь, как мне было плохо и неуютно, я сто раз пожалела, что решила туда пойти. Я представила себя на месте этих людей: жили себе, ничего обо мне не знали, деда считали непогрешимым праведником и вдруг, откуда ни возьмись, является внебрачная внучка. Просто крушение семейных основ. А тут еще требуют эту самую нежданную-негаданную внучку любить и жаловать. Ужас!

Вася смотрел на Фиму с ласковой улыбкой:

— Да, непросто, — согласился он, — ты сама совсем недавно пережила то же самое, когда вдруг явился внебрачный дедушка. Жизнь полна сюрпризов, Фима. Это не всегда приятно, зато не скучно. Вспомни, какой была твоя жизнь? Это ж тоска зеленая, это ж болото! Хоть в петлю лезь!

— Ну, я и полезла, если ты еще не забыл.

— Вот именно, а сейчас-то! Красота! Что ни день, то событие! Что ни день, то потрясение! Что ни ночь, то драма и почти шекспировская трагедия! — воодушевленно кричал ангел и темпераментно размахивал руками. — Скажи мне, душа моя, разве при такой бурной жизни хочется умирать?

— Нет. — Задумчиво произнесла Фима, прислушалась к своим ощущениям и сказала уже уверенно: — Не хочется.

Ангел тут же оказался совсем близко. Он бы касался Фимы, если бы имел такую способность. Фима отодвинулась.

— Ты на пути к исцелению, почти святая Серафима! Ты на пути к возрождению! — вопил он. — Ай да Васька, ай да… — ангел осекся. — Извините, такие слова ангелам произносить не положено, даже если учесть, что я просто цитирую одного грешника, которого за талант приняли в рай. Правда, с испытательным сроком на двести лет.

— И как он там? — поинтересовалась Фима.

Вася захихикал:

— Скучает, иногда шалит, волочится за дамами, скрывается от бывших своих возлюбленных. В общем, у него все неплохо. Начальство наше относится к нему снисходительно, только вот талант его постепенно угас.

— Почему?

— Потому что, когда знаешь, что впереди у тебя вечность, все откладываешь на потом. Кажется, что все успеешь. Ты же не ограничен во времени. Только представь — впереди вечность! Вот он и не пишет ничего. А многие люди и на земле ведь так живут. Знают, что от смерти никуда не денутся, а все суетятся, занимаются какими-то пустяками, размениваются по мелочам, а до главного так и не доходят. То до завтра отложат, то до понедельника, то до следующего года. Так жизнь и проходит. — Ангел изобразил на лице неподдельную грусть. — А гения нашего решили заставить поработать — отправить в команду муз ночных сновидений.

— Что это?

— Ты, наверное, слышала, что некоторые писатели, художники, музыканты говорят, будто идеи их творений приходят к ним во сне. Скажу тебе по секрету, детка, они не врут. Это правда. Музы ночных сновидений работают на славу. Специальный отдел в Департаменте гениев и талантов отбирает подходящих людей, направляет к ним муз, а те являют им во сне идеи будущих шедевров. Ву а ля! Все просто.

— А чьи это идеи?

— Как чьи? Самих муз, конечно. Это ведь такие умы! Такие души! Их произведения в школах изучают, в университетах! Абы кого в музы не берут. Есть еще и другие музы. Они работают, когда человек бодрствует. Идет он себе по городу, или едет и вдруг — бах! Озарение. Многие потом говорят, что чувствовали, будто они не сами что-то делали, будто кто-то их направлял. Конечно, то, что получается на выходе, это совсем не то, что изначально задумывали музы. Такое вот коллективное творчество!

Пока ангел говорил, Фима представила, что она спит, а над ней склоняется призрачный Пушкин, смуглый, с нелепыми бакенбардами, и шепчет ей дивные стихи, которых еще никто и никогда не слышал и не читал. Она снова ощутила, что поток знаний, который изливался на нее все последние дни, слишком обильный. Такой поток может ее просто смыть. Она посмотрела на Васю. Он лежал рядом, раскрасневшийся, глаза горели. Он был такой милый. Просто милый мальчишка. Почему он ангел?

— Мне так хочется тебя обнять. — Сказала Фима неожиданно даже для себя.

Ангел побледнел.

— Все, девочка моя, пора баиньки. — Он торопливо провел невидимым и неосязаемым крылом по Фиминому лбу, и она мгновенно погрузилась в сон, в котором у ее кровати столпились Достоевский, Толстой, Чехов, Гоголь, Энштейн и еще какие-то мужчины с бородами и без. Они хором твердили: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

— Надо будет спросить у Фрейда, что бы могло значить такое сновидение? — подумал ангел, подсмотрев Фимин сон.

10

На следующий день Шурочка позвала Фиму обедать. Вид при этом имела таинственный, улыбалась загадочно.

— Я записалась на курсы дизайна! — завопила Шурочка, как только они уселись за столик в кафе. — Я сделала это! Столько лет мечтала, а вчера пошла и записалась.

— Ты хочешь стать дизайнером? — удивилась Фима. — Я не знала, мне казалось, тебе нравится быть журналистом и главным редактором.

— Ты вообще мало что обо мне знаешь. Мы с тобой общаемся-то вторую неделю. Что ты можешь обо мне знать? Нам еще только предстоит этот увлекательный процесс узнавания. В журналистику я попала случайно, и меня затянуло, как в трясину. Со временем даже начало казаться, что это мое. В этом мое предназначение. Я ведь уже и на радио успела поработать, и на телевидении, и в Интернете, теперь вот журнал. Я уже все попробовала. Пока осваивала что-то новое, было интересно, а теперь с каждым днем моя работа все больше и больше тяготит меня. Иногда мне хочется выть от тоски, от бессмысленности этих ежедневных походов на работу, от траты времени на занятие, которое мне больше не приносит ни радости, ни удовлетворения. Да, оно приносит мне доход, пусть и небольшой, оно приносит мне некий статус… Но ведь и деньги можно зарабатывать другим образом, и статус может быть другим. Главное, решиться что-то изменить. Даже не думала, что это так сложно. Иногда мне хотелось, чтобы меня уволили, и тогда поневоле пришлось бы что-то менять. Когда я работала на радио, один ди-джей, он меня сильно и безуспешно хотел и относился ко мне очень агрессивно и злобно, так вот однажды он спросил меня: «А ты уверена, что ты сейчас на своем месте? Может, ты сейчас занимаешь чье-то чужое место, на котором кто-то мог бы быть счастливее и успешнее тебя?». Тогда я жутко обиделась и подумала, что это он со злости так сказал. А сейчас поняла, что он был прав. Я занимала и занимаю чужое место. В итоге мне здесь плохо, а для кого-то это, возможно, предел мечтаний. А я занимаю это место и не пускаю на него того, кому это действительно нужно. В детстве я хотела стать художником. Писать картины такие, как у Шагала или Модильяни, например, чтобы, глядя на них, можно было улетать к небесам от щемящего желания любви и нежности, или проваливаться сквозь непроницаемую темноту глаз в смутные бездны человеческой души. В итоге я испугалась. Профессия художника казалась мне слишком ненадежной, нестабильной, и я убедила себя, что у меня нет таланта. А, может, его и на самом деле нет. В общем, я подалась в масс-медиа. Думала, что это временно. Но, видимо, правильно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное. Я уже давно мечтала заняться дизайном интерьеров. Но было страшно, было лень, были тысячи причин, чтобы отложить все это на потом. После разговора с тобой на той вечеринке, я поняла, что откладывать больше нельзя. И вот, я сделала первый шаг к своей мечте.

Шурочка замолчала, закурила сигарету.

— Ты молодец, — сказала Фима, — я тобой горжусь.

Шурочка сейчас озвучила и ее, Фимины, мысли, сомнения и страхи.

Вечером Фима развела бурную деятельность. Она позвонила отцу и заручилась его материальной поддержкой своего будущего предприятия. Отец обрадовался, что его дочь решила сменить сферу деятельности и организовать свое дело. Он даже высказал предположение, что в Фиме, наконец, проснулись его предпринимательские гены. Правда, он попросил сначала предоставить бизнес-план.

— Деньги, как я полагаю, небольшие, но все же хочется понять перспективы и риски, — сказал он. — Удачи тебе, дочь. Я верю, что у тебя все получится.

Потом Фима позвонила деду, выяснила у него, как зовут ту красивую девушку, которая работает в турагентстве, и номер ее телефона. Оказалось, что это дочка старшего сына деда, зовут ее Татьяна, что она очень порядочная, ответственная и честная девочка.

Потом Фима позвонила Татьяне.

— Добрый вечер, Таня. — Поздоровалась Фима несколько испуганным тоном. — Это Фима, я была на дне рождения Василия Федоровича. Мне нужно с вами поговорить.

— И о чем же? — настороженно спросила Татьяна.

— Извините, но я слышала ваш разговор тогда за столом. Вы говорили, что вы хотите открыть свое агентство, у вас есть опыт и желание, но нет денег. Так получилось, что я тоже хочу открыть свое турагентство, у меня нет никакого опыта, но есть деньги. Я вот подумала, может, нам объединить усилия?

— Предложение, конечно, заманчивое, только я ведь вас совсем не знаю.

— Вот я и хочу познакомиться. Приходите завтра вечером ко мне в гости.

— Хорошо, — согласилась Татьяна, после минуты раздумий. — Я приду, диктуйте адрес.

На следующий день Татьяна сидела на Фиминой кухне и, раскрасневшись после пары бокалов вина, вдохновенно говорила:

— Ты думаешь, мы просто зарабатываем деньги, мы просто продаем туры? Нет, мы продаем радость, можно даже сказать, что мы продаем счастье.

— Как это? — удивилась Фима.

— Зачем люди уезжают из своего города? Зачем они едут к морям, в новые города и страны? Они едут, чтобы отдохнуть, сменить обстановку, чтобы получить новые впечатления и новые знания. Они едут за удовольствием. А ответственность за то, получат они удовольствие или нет, лежит, в том числе, и на нас. Потому что это мы подбираем отели, чтобы они понравились клиентам, мы выбираем туроператоров. Представляешь, человек целый год копил на отпуск, принес к нам свои деньги, а мы засылаем его в какую-нибудь дыру с видом на помойку вместо моря. Когда клиент возвращается из отпуска недовольный, я очень сильно переживаю. Считаю, что это я плохо поработала. Когда он остается доволен, когда он визжит от восторга, я чувствую себя причастной к этой радости. Это так здорово, делать людей счастливыми, пусть всего на неделю или на десять дней. Да еще и деньги на этом зарабатывать.

— Ну, ты согласна? Ты будешь директором, а я учредителем и стажером.

— Ладно, уговорила. А ты неплохая девчонка.

Когда Фима проводила Татьяну и вернулась на кухню, там сидел Вася с надутым видом. Он был так забавен, что Фима расхохоталась.

— Что на сей раз за представление? — спросила она.

— Какое представление? Никакого представления. Я просто завидую твоему карьерному росту. Я вот как был ангелом, так и остался, а ты у нас теперь владелица туристического агентства. Где в мире справедливость?

Фима снова рассмеялась.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Конечно, шучу. На самом деле я очень горд за тебя, но еще больше я горд за себя. — Ангел выпятил грудь и возымел в высшей степени важный вид. Фима посмотрела на него вопросительно. — Понимаешь, я нашел в себе силы и мужество не вмешиваться в ход твоих мыслей, ничего тебе не навязывать. Это, знаете ли, так мне не свойственно. В итоге, ты сама приняла решение. Я обожаю решительных, безрассудных аферисток. Особенно, если они еще и красавицы. — Ангел мгновенно придал своему лицу выражение задумчивой грусти. — Фима, я тобой восхищаюсь.

— Какой актерский дар! Был бы ты человеком, мог бы стать великим актером… Комического амплуа. — Фима помолчала. — А ты можешь стать человеком? Хотя зачем тебе? Тогда ты потеряешь свое бессмертие.

— Если ты интересуешься, смогу ли я ради тебя пожертвовать своим бессмертием, — ответил Вася очень серьезно, — то могу. Только это невозможно. Человеком я все равно не стану, даже если обрету человеческую плоть. Мы все же другие. А я даже не мужчина.

— А я могу стать ангелом?

Вася замялся. Потом все же решился ответить:

— Теоретически, можешь. После смерти, конечно. Только не нужно тут же хвататься за кинжалы, веревки и таблетки. Самоубийц в ангелы не берут. Нужно вести праведную безгрешную жизнь. К сожалению, это не твой случай. То есть… До той ночи с коньяком и таблетками снотворного, если бы ты, например, попала под машину и погибла, у тебя был бы шанс попасть в рай, а там, может, тебя и призвали бы на службу в ангелы… Но после той ночи… Тебе нужно искупать тот грех. В общем, на данном этапе наших жизней мы не можем придти к одному виду. Мы с тобой сейчас как кентавр и русалка.

— Я не совсем поняла, получается, что обычный человек может стать ангелом? Зачем это нужно?

— Во-первых, совсем обычный человек ангелом стать не может. Он должен соответствовать очень многим критериям. Есть целый список требований к кандидатам в ангелы. На двухстах страницах, если мне не изменяет память. Отвечаю на второй вопрос. Когда-то давным-давно наш самый главный шеф создал ангелов. Много-много разных ангелов, в том числе и ангелов-хранителей, таких как я. И раньше нас на всех хватало, но с тех незапамятных времен население Земли сильно увеличилось. Ангелов стало намного меньше, чем людей. Тогда и было принято непростое решение вербовать ангелов-хранителей среди душ умерших людей. А еще бывают редкие случаи, когда человек при жизни становится хранителем. Как твоя бабушка Серафима.

Фимины брови удивленно поползли вверх, на лице обозначился испуг. Ангел почувствовал, что она боится тяжести еще одного откровения.

— Не волнуйся, детка, там не было ничего сверхъестественного. Просто любовь ее была настолько бескорыстна и настолько жертвенна, что ее сила хранила твоего деда от бед и напастий не хуже настоящего ангела. И до сих пор хранит. Она была потрясающей женщиной.

— У меня такое смутное ощущение, что ты и в нее был влюблен. — Сказала Фима ревниво. — А мне твоя любовь досталась по наследству.

Ангел расхохотался.

— Маленькая собственница! Мыслишь очень по-человечески. Я знаю тебя всего двадцать семь лет, а живу тысячелетия. В моей жизни было много всего, было много людей, много подопечных, которых я, конечно же, любил. Очень искренне любил, ведь невозможно хранить того, кого не любишь. Но тебя я люблю не так, тебя я люблю немного по-человечески, что ли… Я сам испугался этого чувства… А твою бабушку я узнал, только когда родилась ты. Я ею восхищался, но это не то чувство, к которому нужно ревновать. Честное слово. — Ангел застенчиво улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что за все тысячелетия твоей жизни ты ни к кому не относился так, как ко мне? — недоверчиво поинтересовалась Фима.

— Ну, была одна дамочка, в веке, кажется, семнадцатом. — Вася покраснел. — Она во Франции жила. Была женой какого-то графа. Он все время то на войнах пропадал, то на охоте, то при дворе. А Женевьева так трогательно его любила, так трогательно его ждала, все прощала этому грубому неотесанному болвану, была ему верна. Она была так прекрасна, так одинока и так несчастна в этом своем замке… Наверное, я ее и полюбил за это вот смирение. Глупое, нелогичное. Полюбил ее за безответную и беззаветную любовь к другому. В общем, я тогда в первый раз почувствовал на своей шкуре, что любовь многолика, что она бесконечно разная, что любовь — это очень больно. Не всегда, конечно. Я обнаружил тогда в себе злость, ненависть, желание убить. — На лице ангела было такое выражение, которого Фима никогда раньше не видела — очень жесткое, гневное, решительное. Такой вполне мог и убить. — Мне хотелось прикончить эту грубую скотину — ее мужа. Он ее и в грош не ставил, издевался. Иногда заявлялся в замок посреди ночи с толпой пьяных дружков и каких-то девок. Она все терпела. Только плакала и молилась по ночам. — Ангел умолк. Сейчас он не паясничал, кажется, он просто был собой — древним, мудрым, много пережившим ангелом. Фима смотрела на него — любовалась и удивлялась. Прошло минут пять, прежде чем она собралась с духом спросить:

— А чем там все закончилось?

— Смертью, конечно. Любая земная история заканчивается смертью. Однажды ее мужа все-таки убили на дуэли. Он полез в драку из-за какой-то своей любовницы. А Женевьева… Я не смог ее спасти. — Ангел закрыл лицо руками. — Она поднялась на самую высокую башню в своем замке и… Когда я смотрел на ее изувеченное тело, мне впервые в жизни тоже хотелось умереть.

— А что было после ее смерти? — осторожно спросила Фима. Она уже знала, что со смертью ничего не заканчивается.

— Суд над Женевьевой был долгим. Она была набожная, она была почти святая, но самоубийство… Они говорили, что человек не имеет права решать, когда ему умирать, что она поставила любовь к недостойному мужчине выше любви к Богу, они говорили, что она слабая, раз не нашла в себе мужества пройти свой земной путь до конца. Ее отправили в ад, но не навсегда. Всего на триста лет, учитывая смягчающие обстоятельства. Она ведь не грешила до той роковой ночи. Сейчас она уже в раю. Я иногда смотрю на нее. Она и в раю несчастна и, как мне рассказали, иногда просится назад, в ад, поближе к своему непутевому мужу. Такая странная женщина. Такая любовь.

— А что было с тобой?

— Да ничего страшного. Я уже говорил, что за такое бывает. Выговор, отстранение от работы, беседы с ангелом-психологом, курсы усовершенствования ангелов.

— И только ты оправился, как тебе снова досталась самоубийца, то есть я?

— В общем, да. Но тебя-то мы спасли. — Вася беспомощно улыбнулся. — Ведь спасли?

— Конечно, спасли. Ты спас. Мой мужественный спаситель. Спасибо. — Фима порывисто поднялась, подошла к Васе, обняла пустоту в том месте, где она видела ангела с легкомысленными кудряшками, облаченного в белые льняные одежды. Ей на мгновение показалось, что она почувствовала тепло и трепет тонкой материи, из которой состоят ангелы и которую не дано осязать людям.

— Ты молодец, что не ревнуешь меня к прошлому. — Улыбнулся Вася и придал лицу менторское выражение. — К прошлому ревновать глупо. Потому что есть только настоящее, прошлого нет, но судят именно за него. — Ангел расхохотался над собственным каламбуром.

— Шут гороховый. — Сказала Фима с нежностью.

11

Приближался Новый год. Фима в первый раз со школьных времен была озабочена проблемой покупки подарков. Со времен поступления в университет покупать новогодние подарки было некому. А сейчас: начальнице, Шурочке, Леночке, Татьяне, деду, Надюше, дядюшкам, тетушке… Фима сбилась с ног, бегая по магазинам. Это было так необычно. Это было так утомительно. Это было так приятно. Вся это предновогодняя суматоха сводила Фиму с ума. Впервые за много лет вернулось ожидание чуда, волнение и восторг предвкушения чего-то лучшего. Впервые за много лет Фима получила много приглашений на Новый год. Ее звала Шурочка, звала Татьяна, звал дед. А Фима всем отказала. Они с Васей договорились встретить Новый год вместе. 31 декабря Фима развезла подарки. Ей тоже подарили множество ненужных безделиц. Фима была счастлива. Уже много лет ей дарили новогодние подарки только родители, когда им удавалось встречаться накануне праздника. Фима заехала в магазин, купила шампанского, икры, мандаринов. Она купила много разных вкусностей. Она купила елку на уличном базаре. Она положила ее в свою машину, и там запахло предчувствием счастья. И Фиму не беспокоило, что весь багажник теперь завален иголками. Фима купила великолепное фиолетовое платье. Она в него влюбилась с первого взгляда. Оно было страшно красивое и страшно дорогое. Фиме уже не жалко было денег на такую роскошь: с некоторых пор ей приятно было баловать себя. Тем более что сейчас ее образ жизни был таков, что ей было куда надеть великолепные наряды. К тому же она знала, что ангел, которого она любит, был эстетом, и прекрасная Серафима в прекрасном платье могла доставить ему истинное удовольствие. Пожалуй, это был единственный подарок, который она могла ему подарить. Фима не любила готовить только для себя. Поэтому готовила она редко. В ее распоряжении были замороженные овощи и готовые салаты, рыба в вакуумной упаковке. Фима часто мечтала, что у нее будет семья. Она мечтала, что будет готовить для мужа борщи и луковый суп, который пробовала во Франции, и который ей очень нравился, лепить пельмешки и жарить котлеты. Но мужа до сих пор не было, и по-прежнему любимым Фиминым блюдом был шпинат из морозильника, сваренный в маленькой кастрюльке с кубиком синтетического чеснока. Порция на одного человека. В этот вечер Фима решила вообразить, что она нормальный человек, который живет нормальной жизнью. Как будто она любит не ангела, а обычного мужчину, и впереди у них не платоническая, полная духовной близости, вечность, а несколько лет или десятилетий страсти, нежности, недоразумений, непонимания, доверия, радостей и горестей, взлетов и падений, кризисов и периодов безмятежного счастья. Смешно, Фима не знала, что это такое, могла только представить. И вот она готовила новогодний ужин, будто в гости она ждала настоящего мужчину. Она приготовила традиционный «оливье», пожарила свинину в кисло-сладком соусе, наделала бутербродов с красной икрой. И знала, что все это она одна не съест, и знала, что все это глупо, но так хотелось создать хотя бы иллюзию, что у нее есть мужчина. До Нового года оставалось всего два часа, когда Фима очень быстро навесила на благоухающую несбыточными надеждами елку золотые и серебряные шары. До Нового года оставалось полтора часа, когда Фима разложила на столе свою бельгийскую кружевную скатерть, расставила свой изысканный английский фарфор, свой хрусталь и свое серебро, зажгла свечи. Когда до Нового года осталось полчаса, Фима мысленно крикнула: «Вася, отвернись!» и надела свое потрясающее фиолетовое платье и снова залюбовалась своим отражением, и снова представила, как она танцует с солидным господином во фраке, и как он шепчет ей на ушко какие-то милые глупости. Фима закрыла глаза, а когда открыла, в зеркале у нее за спиной маячил Вася в черном фраке с восхищенной улыбкой на лице.

— Позвольте вас пригласить, сударыня! — сказал он и галантно поклонился, хлопнул в ладоши, и из невидимых динамиков полилась неземной красоты музыка, и Фиму закружила в танце невидимая сила, и голова ее тоже кружилась от неожиданности и восторга. Очнулась она уже за столом, и ее бокал сам собою наполнялся шампанским, и Вася призывал поднять тост за уходящий год, который начался для Фимы с пустоты и отчаяния, а закончился обретением любви, смысла существования, планов и надежд.

— Да, за уходящий год, в котором я встретила тебя! — провозгласила Фима с сияющими глазами. — За уходящий год, в котором я впервые полюбила!

— Ах, женщины, женщины. Могут рушиться империи, мир могут сотрясать войны, революции и кризисы, а для них все равно главным останется любовь! За любовь, девочка моя!

Фима выпила шампанского.

Время стремительно приближалось к полуночи.

— Где бы ты хотела встретить Новый год? — спросил Вася.

— Мне все равно где, мне, главное, с тобой. А, вообще, мне хорошо дома.

— Скучно с тобой, Серафима. Никакой романтики. Никаких афер. А ведь мы сейчас могли бы оказаться где угодно, хоть в Париже, хоть в Венеции, хоть в Сан-Франциско, хоть на Ниагаре. Я бы мог проявить себя всемогущим магом, а ты могла бы совершить волшебное путешествие. Не дала мне почувствовать себя настоящим мужчиной. — Обиделся ангел.

— Ну, извини, хорошо, побудь мужчиной, я в Стамбул хочу, только давай после боя курантов. Традиция все-таки. Так хочется желание загадать. Я уже придумала.

— Да, ты права, традиции вещь серьезная, въедливая, дающая ощущение стабильности и даже бессмертия. Ладно, будь по-твоему. Дождемся боя курантов. А почему Стамбул? Выбор какой-то… неожиданный.

— Это мой любимый город. Безумный, хитрый, веселый город, на который я никогда не буду похожа.

Когда били куранты, Фима закрыла глаза и загадала, чтобы в Новом году она любила и была любимой, вышла замуж и открыла свое турагентство, а еще — чтобы Вася был спокоен и счастлив. С последним ударом курантов Фима открыла глаза и вместо своей гостиной увидела Святую Софию, а сидела она не на своем стуле, а на скамеечке перед Голубой мечетью. Ангел обнаружился рядом.

— Обалдеть! — завизжала Фима.

— Тихо, ты, тихо! — шепнул ангел. — Мы не дома. Говори со мной мысленно, хочешь в турецкую психушку?

— Ха! А кто только что возмущался, что я не романтик и не аферистка. С чего это ты стал таким осторожным? — вопила Фима. Турецкое семейство, которое сидело совсем близко на скамейке с ужасом покосилось на Фиму. Немцы, сидевшие неподалеку, самозабвенно фотографировали древнейший православный храм и огромную мечеть, оглушительно смеялись и не заметили странную русскую в вечернем платье, которая разговаривала сама с собой.

— А пойдем, Фимочка, на Босфор посмотрим, там как-то поспокойнее, народу поменьше. Кстати, в Стамбуле Новый год еще не наступил, так что у нас есть шанс встретить его еще раз.

На Босфоре было совсем уж спокойно, пустынно и страшновато. На другом берегу сияли огнями Таксим и Бешекташ. От воды веяло холодом. Фима мерзла в своем шелковом платье.

— Должен признать, Босфор — это не самая лучшая идея. Закрой глаза, детка. — Пробормотал ангел.

Фима послушно закрыла глаза. А когда открыла, оказалась среди шумной, пьяной, нарядной толпы, которая текла по самой веселой улице Стамбула в районе Таксим. Фима всегда забывала, как она называется, но всегда мечтала туда вернуться. Из открытых дверей бесчисленных ресторанов и кафешек лилась музыка. Многие пили и пытались танцевать прямо на улице.

— Обалдеть! — снова завизжала Фима.

— Вот здесь можешь орать сколько хочешь. — Разрешил Вася. — Здесь сборище сумасшедших, здесь никто и внимания не обратит на красивую дурочку, которая бредет со счастливой глупой улыбкой и разговаривает сама с собой.

До второго за последний час Нового года снова оставалось несколько минут.

— Черт! Черт! — верещала Фима. — Ой, извини, это только междометие. Шампанского нет. Черт! Нет шампанского!

— Сейчас все будет, детка! — пообещал ангел.

В то же мгновение компания каких-то сильно подвыпивших соотечественников окружила Фиму. Все наперебой начали интересоваться, почему она бродит одна, ужасаться, что она в одном тонком платье в такой холод, накидывать ей на плечи какую-то куртку, наливать ей в одноразовый стаканчик коньяка, чтобы она согрелась, и заставлять выпить.

— Ну, извини, — пожал плечами ангел, — с шампанским не получилось.

Когда Фима встречала Новый год во второй раз, кто-то из русских изображал бой курантов, все чокнулись одноразовыми стаканчиками, выпили залпом коньяк и закричали в пьяной эйфории: «С новым счастьем!». А ошалевшая от коньяка и восторга Фима орала:

— Вася, я люблю тебя! Я люблю тебя!

— Больная. — Подумали соотечественники.

— Больная. — Сказал ангел и заулыбался безмятежно и радостно.

Проснулась Фима в своей постели в своем фиолетовом платье, изрядно помятом. В окно лился дневной пасмурный свет, рядом на кровати, свернувшись клубочком, спал ангел.

— Это самый лучший Новый год в моей жизни, и самое приятное пробуждение, спасибо, ангел. — Прошептала Фима, перевернулась на другой бок и снова уснула.

— А улица эта называется Истиклаль, кажется. — Во сне пробормотал ангел, — хотя Бог их разберет, эти турецкие названия.

12

В начале апреля Фима и Татьяна открыли свое туристическое агентство. Оно было в центре города, в оживленном месте. Фима уволилась с прежней работы, похудела, осунулась. В глазах появился нервный, немного истерический блеск. В первый день девушки устроили небольшой фуршет для Таниных клиентов, Фиминых и Шурочкиных знакомых. Те клятвенно обещали, что, как только куда-то соберутся, непременно придут сюда. Заглянула парочка любопытствующих. Им никуда не было нужно, просто их привлекли радостные шарики, украшавшие вход. Никто ничего не купил. Фима впала в панику. Татьяна Фиму успокаивала, что все нормально, что это обычное дело, что не все сразу — клиенты будут, что они выбрали подходящее время для открытия агентства — скоро майские праздники, когда многие традиционно куда-то едут, что не зря они вбухали столько денег в рекламную кампанию, что клиент пойдет, никуда он не денется. Фима кивала головой, пыталась верить, но все равно изнывала от вязкого страха, что ничего не получится. Домой вернулась взвинченная, раздраженная и усталая. Выпили с Шурочкой шампанского за успех предприятия. Звонили родители, дед, родственники, поздравляли. Фима благодарила бодро и оптимистично, а в душе огромным неповоротливым червем ворочались сомнения и неуверенность. Охмелевшая Шурочка подбадривала Фиму, как могла, говорила избитые фразы о том, что все будет, что все получится, что не нужно падать духом и обязательно верить в лучшее, поскольку мысли материальны. А потом начинала говорить о своих курсах дизайна, как ей там интересно, как ей все нравится, и тут же начинала стенать о том, что не знает, где и как искать работу по новой специальности, как она боится, что только зря теряет время, что уже сомневается в собственных дизайнерских способностях.

— Ну, давай ты займешься квартирой деда. — Предложила Фима. — У них там разруха, отец давно собирался сделать им ремонт, да все никак руки не доходили, он же в Сибири живет, а не по соседству, а мне тоже некогда было организовать процесс. Вот тебе и первый клиент.

— Все так просто? — удивилась Шурочка.

— Да, иногда все бывает несложно. Завтра я позвоню отцу, и если он согласится, можешь начинать. Бюджет проекта я тоже обсужу с отцом. Бригаду отделочников ищешь ты. Тебе все равно нужно заводить партнеров по бизнесу.

— У тебя появилась деловая хватка. — Восхитилась Шурочка.

— Мне кажется, она у меня всегда была, но почему-то до сих пор дремала, — усмехнулась Фима. — Хотя ремонт я уже делала. — Она обвела взглядом свою гостиную, — знаешь, организовать и сделать ремонт — это своего рода подвиг для одинокой девушки даже при условии, что у нее есть деньги. Я собой страшно гордилась, когда все закончилось. Только вот с турагентством я теперь ни в чем не уверена.

— А я вот в тебя верю, — тихо сказала Шурочка, — ты гораздо сильнее, чем ты думаешь.

Когда Шурочка ушла, Фима упала на кровать и разрыдалась, как маленький ребенок. Безутешно, навзрыд.

— Ты устала, девочка моя, ты просто устала. — Ангел как всегда был рядом. — Девочка много-много работала. Она долго-долго искала помещение, получала разрешения и лицензии, покупала мебель, компьютеры и телефоны. Она много-много работала и заработала нервный срыв. Но сейчас девочка отдохнет, личико ее посвежеет, глазки радостно заблестят, и все наладится. Дяди и тети будут приходить к ней толпами, а девочка будет отправлять их к морям, солнцу, пальмам и культурным ценностям.

— Что ты сюсюкаешь со мной, как с ребенком? — закричала Фима на ангела. — Меня все достало! Мне все надоело! Ты мне надоел! Я уже не хочу ничего! Для чего я все это сделала? Кому это нужно? Вообще никто не пришел! Вообще никто! — Фима принялась реветь с утроенной силой.

— Истеричка! — проворчал ангел. — Я ведь мудрый, я ведь не буду обижаться на ее слова. Я выше этого. Я ведь ее понимаю. У нее просто стресс. С кем не бывает, замоталась совсем, сорвалась, разочаровалась. Надо было, конечно, организовать ей клиента, ну так я хотел, чтобы она все сама сделала. Она же молодец, она все сама и сделала, ну подумаешь, не было сегодня ни одного клиента, а завтра, наверняка, будут, ну уж послезавтра точно будут. Ну, не продала сегодня ни одного кусочка счастья, ну, подумаешь… — бормотал ангел, обращаясь к самому себе. — Ну, Шурочка ведь права, она ведь сильнее, чем кажется? Завтра ведь у нее все пройдет? Конечно, все пройдет. Просто сегодня был трудный день. — Убеждал он сам себя. — Да, с этим тяжелым днем и с этими соплями и слезами пора покончить. Все, Фима, пора спать! — приказал ангел.

— Да пошел ты со своими приказами, нравоучениями! Достал! — злобно крикнула Фима.

— Все, точно спать! — гаркнул ангел и решительно коснулся невидимым крылом Фиминого лба.

— Тиран! — успела выкрикнуть Фима и в ту же секунду заснула. Она даже весьма не эстетично всхрапнула.

— Хорошо нам, ангелам, — задумчиво произнес Вася. — Один взмах крылом — и вырубил истеричку, а мужчинам каково? У них-то крыльев нет. Бедолаги.

Фима нервно раскладывала пасьянс в компьютере на своем рабочем месте, безуспешно пытаясь успокоиться. Она уже два раза успела приложиться к настойке валерьяны.

— Фима, ты не увлекайся, тебе еще за руль. Настоечка-то на спирту — смотри, опьянеешь. Займись лучше делом.

— Каким делом? — огрызнулась Фима. — Ты видишь здесь хоть одного желающего уехать из этого дурацкого города? Я — нет. Может, ты видишь что-то такое, чего не вижу я?

— Кончай истерику! — рявкнула Татьяна. — Ты мне доверяешь?

— Да… кажется. — Фима удивилась. На нее уже давно никто не орал.

— Так вот, я тебе сказала, что клиенты будут, значит будут. Только вот что ты им сможешь предложить, если ты ничего не знаешь? Ты здесь стажер, а стажер должен учиться, а не тратить время на всякую ерунду. Сейчас у нас будет практическое задание: я тебе расскажу, какие туроператоры по каким направлениям работают, кто надежный, кто не очень, покажу сайты, на которых нужно искать туры, научу бронировать места, а потом будет экзамен. Я буду твоим первым клиентом, а ты найдешь мне тур, да не простой, а самый лучший: в хорошем месте, в хорошем отеле, с хорошем питанием, сервисом, и чтобы все это было за очень небольшие деньги.

— Такие разве бывают?

— Кто ищет, тот всегда найдет. — Усмехнулась Татьяна. — Иногда нам приходится быть волшебниками.

В процессе обучения Фима снова почувствовала себя любопытной первоклашкой, перед которой открывается мир. Ей это нравилось. А под вечер позвонила Фимина бывшая начальница.

— Фимочка, ты ведь уже открыла свое турагентство? — спросила она.

— Да, — ответила Фима.

— Мы на майские праздники всем гуртом собрались куда-нибудь к морю поехать, поможешь? Нам нужно, чтобы не очень дорого, но в хороший отель.

— Конечно, Светлана Васильевна! Когда вы придете?

— Завтра около двенадцати. Тебя устроит?

Фиму это, разумеется, устраивало.

— Ура!!! Иххаааа!!!! — завопила Фима, как только положила трубку.

— Клиент? — поинтересовалась Таня.

— Да! И не один, а целый гурт.

— Что такое гурт?

— А кто его знает? Что-то такое, из татаро-монгольских времен, наверное. Но совершенно очевидно, что в данном контексте гурт означает много клиентов. Может, человек пять.

— Ихаааа!!! — завопила Таня и на радостях полезла к Фиме обниматься.

В конце рабочего дня Таня дала Фиме домашнее задание — толстенькую пачку брошюр по Турции и Египту, строго-настрого наказала все прочитать и по возможности запомнить.

Дома Фиму встретил Вася. Она в очередной раз пожалела, что он не человек. Приготовил бы ужин, сервировал стол, а Фима бы пришла и поела, а потом он бы помыл посуду. Это, наверное, так здорово! Это так несбыточно. Фима печально вздохнула.

— Ну не могу я готовить и мыть посуду. — Проворчал ангел. — Зато я могу видеть будущее! — тут же воодушевился он. — Я же говорил тебе, что будут клиенты, и вот — они есть! Ну, похвали меня, детка, ну похвали! — он был похож ластящегося котенка. Только похож. Ластиться он не мог. Фима рассмеялась.

— Васечка, ты настоящий ангел!

— Вот, еще и обзывается.

— Хорошо, не настоящий ангел, ты ангел с кучей тараканов в призрачной башке, обидчивый, вздорный, хамоватый, смешной. Ты не ангел, ты просто чудо! Я тебя люблю. Спасибо, что поддержал меня вчера и спасибо за то, что усыпил, а то я до утра выла бы, как идиотка. И извини меня, за то, что я на тебя вчера накричала. Ты простишь, я знаю. Ты ведь ангел. — Сказала Фима и отправилась на кухню готовить себе незатейливый холостяцкий ужин. Вася тоже переместился на кухню, уселся на стул и уставился на Фиму.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Любуюсь.

— Непутевая, бессмертная дурындушка, — умилилась Фима и высыпала мороженые овощи в сковородку.

На следующий день Фима и Таня подобрали для Светланы Васильевны и ее гурта, в который входили ее сын-подросток и старшая дочь со своим мужем, пятизвездочный отель в Турции за очень несерьезные деньги. Просто за смешные деньги. Отель только что открылся, его еще никто не знал, поэтому цены были очень низкие. Светлана Васильевна ушла крайне довольная. Под вечер заглянули Танины постоянные клиенты — они собрались прокатиться во Францию.

— А жизнь-то налаживается! — сказала Татьяна, когда и эти клиенты покинули офис с радостными улыбками на лицах.

13

На майские праздники Фима тоже отправилась в путешествие. Это была своего рода командировка — она ехала в рекламный тур в Турцию. Татьяна говорила, что продавец должен знать свой товар, в данном случае это отели. Татьяна говорила, что Фима должна их увидеть, пожить в них, оценить их плюсы и минусы. Поэтому должна ездить как можно чаще. С ней поехала и Шурочка. К концу апреля она как раз закончила дизайн-проект квартиры деда. Приемной комиссии в лице деда, Надюши и Фимы он понравился. Шурочка предложила консервативный, добротный и уютный английский стиль. Деда особенно восхитил рисунок кабинета. Он чуть не прослезился, сказал, что всегда мечтал о чем-то подобном. Ремонт решили начать в начале лета, и Шурочка засобиралась немного отдохнуть, набраться новых впечатлений и вдохновения.

— А, может, и интрижки какие-нибудь заведем. — Мечтала Шурочка. — Только тут, главное, не рассчитывать ни на что серьезное, получить удовольствие и забыть… Но сначала записать в дневничок — для мемуаров.

Вася радовался, как дитя:

— Ура! — вопил он и прыгал на кровати. — Мы едем в путешествие!

— Что за странный восторг? — удивилась Фима. — Ты же можешь оказаться где угодно в одно мгновение, просто щелкнув пальцами… или… ну не знаю, как ты это делаешь. А тут все так непросто: поезд, самолет…

— А я очень люблю поезда. Я обожаю перестук колес и звон ложечки о чашку, и эти мимолетные встречи, и это натянутое молчание. И эти разговоры, и даже матерый храп. Я влюблен в аэропорты, в их суету, очереди, запахи духов в дьюти-фри. Там всегда полно знакомых. Там можно встретить тех, кого не видел лет двести. В прямом смысле данного словосочетания.

— Знакомых ангелов? — уточнила Фима.

— Кого же еще? А еще мне очень нравится лететь наперегонки с самолетом. Такой драйв! Такой адреналин! А еще я люблю забираться в кабину пилотов.

— Какой же ты ребенок.

— Да, и я считаю это очень ценным качеством личности, — сказал ангел серьезно. — Детям интересна жизнь. Дети умеют удивляться. Дети открыты новому. Дети верят в чудеса. Я тоже. И тебе советую, хотя бы в маленькой частичке своей души оставаться ребенком.

Из путешествия Фима вернулась загорелая, посвежевшая, полная энтузиазма. Только она очень соскучилась по разговорам со своим ангелом. Шурочка постоянно была рядом, поэтому разговаривать с ним приходилось только мысленно. Фима истосковалась по его низкому, густому голосу. Иногда она видела, как Вася прогуливался по пляжу в своих белых одеждах среди поджаривающихся тел и улыбался Фиме. Кроме нее никто его не замечал. По вечерам он развлекался тем, что подсаживался к разным компаниям в ресторанах и барах и подслушивал их разговоры. Фима видела, как он то хохотал, то сидел с мрачным видом, то изображал подчеркнутый интерес. Однажды он шепнул Фиме:

— Жаль, что ты не писатель. Я бы тебе столько сюжетов подкинул, пиши — не хочу. Такая жизнь у людей насыщенная. Вон та основательно поджаренная блондинка, например, мужу сказала, что едет с подружкой, любовнику, что с мужем, а сама поехала одна — искать приключений. Влюбилась тут в какого-то смазливого турка — фотографа, параллельно крутит роман вон с тем красномордым немцем и всерьез подумывает выскочить за него замуж и перебраться к нему в Баварию. Про то, что дома ее ждут два преданных мужчины, она уже и не помнит. Давно не встречал таких легкомысленных и любвеобильных особ.

— Васечка, а ты еще и сплетник. — Удивилась Фима. — Какая ты все же многогранная личность. Просто скопище мелких пороков.

— Да нет, что ты, я ж с литературной точки зрения. — Замялся ангел. — Жаль, что ты не писатель.

— Жаль, что ты не человек.

Когда она смотрела на влюбленные пары, сердце ее сжималось. Может быть, у них было не все так гладко, как казалось, но они могли мазать друг друга кремом для загара, ходить, держась за руки, по кромке прибоя, целоваться под палящим солнцем. Это ведь были такие обыкновенные вещи, такие естественные, такие доступные. А для Фимы они были несбыточной мечтой. Для Фимы они были за пределами реальности. Когда Фимину голову посещали такие мысли, ангел виновато улыбался и шептал беззвучно:

— Прости, я не могу тебе этого дать. Не могу. Но у тебя все это будет. Обещаю.

— Не нужно, — отвечала Фима ему мысленно. — Мне нужен только ты. Мне хорошо уже оттого, что ты рядом, что ты есть в моей жизни.

Однажды Фима заметила, как ангел сидел на краешке шезлонга у бассейна и сжимал голову руками. На лице было страдание. Казалось, он хочет принять какое-то решение. Просто Гамлет в отчаянной попытке понять: «Быть или не быть?». Как только ангел заметил, что Фима на него смотрит, он исчез.

Шурочка была счастлива. Она флиртовала направо и налево, многообещающе и призывно. Она купалась в мужском внимании, к ней возвращалось ощущение легкости, осознание собственной привлекательности и надежда, что произойдет чудо, и в ее жизни случится великая взаимная любовь. В отношениях с курортными ухажерами она останавливалась на стадии разговоров и томных взглядов, а потом совершенно безнаказанно исчезала — они с Фимой перемещались в другой отель. Вот они — прелести рекламного тура — можно сбежать по вполне объективным причинам. На Фиму мужчины тоже обращали внимание. Впрочем, так было всегда, но сейчас они не боялись подходить к ней и знакомиться, делать комплименты и даже непристойные предложения, признаваться в любви с первого взгляда. Фима была с ними доброжелательно холодна.

Шурочка удивлялась.

— Ты точно ненормальная. — Говорила она. — Мы же на отдыхе! Нужно развлекаться, наслаждаться, веселиться. А ты ведешь себя так, будто оставила дома горячо любимого мужа и хранишь ему верность. У тебя ведь никого нет.

— Никого. — Отвечала Фима и загадочно улыбалась. — Просто я не умею флиртовать. Да и не хочу. Зато мне безумно нравится наблюдать за твоими приключениями. Я набираюсь опыта.

Фима не могла флиртовать. Как только к Фиме приближался мужчина, рядом тут же возникал ангел и смотрел на него недобрым взглядом. Мужчина, конечно, этого не видел, зато видела Фима.

— Отелло просто невинное дитя по сравнению с тобой. — Возмущалась Фима мысленно. — А как же свобода личности? Как же доверие?

Ангел краснел, начинал извиняться, говорил, что не может ничего с собой поделать, что ему больно видеть, как к Фиме подкатываются эти грубые мужланы, которым от Фимы нужно только одного. Ну, того самого, чего он ей дать не может. Фима смягчалась. Ангел исчезал, но как только к Фиме подходил кто-то из грубых мужланов, он тут же вновь оказывался рядом. И после одной такой сцены Фима и увидела его сидящим на краешке шезлонга у бассейна с невыносимым страданием на лице.

Когда Фима вернулась домой, ангел снова стал спокойным, снова много шутил, паясничал и давал мудрые советы. Дома они были вдвоем. Здесь никто не посягал на Фиму.

14

В турагентстве дела шли неплохо. Клиентов становилось больше. Когда Светлана Васильевна от имени всего своего гурта благодарила Фиму и Таню за то, что они устроили им такой великолепный отдых (и когда она все это говорила, в голосе ее плескалась счастье), Фима поняла, что сейчас она занимается своим делом, что сейчас она на своем месте, что ей безумно нравится быть продавцом радости.

Шурочка закончила свои дизайнерские курсы, приступила к ремонту дедовой квартиры, но из журнала уйти все не решалась — совмещала, разрывалась. И так бы и разрывалась, не успевая толком выполнять ни одну, ни другую работу, если бы не маленькое чудо — на исходе июня ей позвонил один давний знакомый, с которым они вместе учились в художественной школе и предложил ей встретиться, дабы обсудить перспективы Шурочкиной работы в его конторе, которая занималась дизайном жилых и нежилых помещений. Шурочка этого своего знакомого не видела много лет. Звали его Никитой. Когда-то она была в него влюблена, детской первой любовью, посматривала на него тайком из-за мольберта, подкладывала ему кнопки на стул и отчаянно дразнилась. А он был с ней вежлив, а кнопки подкладывал другой девочке и дразнил тоже другую. Он был единственным из их выпуска, кто решился пойти в художественное училище и даже его закончил, и даже писал очень недурные картины, правда, потом переквалифицировался в дизайнеры. Когда Шурочка видела его в последний раз, столкнувшись случайно в художественном салоне, куда оба пришли покупать краски, он только начинал. Был немного оборванный, как и положено бедному художнику, вид имел несколько потусторонний, но крайне решительный. А Шурочка тогда работала на радио, была почти звездой местечкового масштаба, была кокетливо одета, блистала глазами, поскольку была в тот момент влюблена в очередного шалопая, впоследствии оказавшегося подонком. Она была рада видеть Никиту. Хотя бы из-за того, что тогда в детстве он ею пренебрег. А сейчас она стояла перед ним вся такая красивая, нарядная, успешная. Пусть видит, кого он тогда проглядел. Только Никита и в этот раз не проявил по поводу Шурочки никакого энтузиазма. Только спросил:

— Ты где сейчас?

— На радио! — гордо ответила Шурочка.

— А, ну молодец. А я вот пытаюсь заниматься дизайном квартир для богатых жлобов, у которых совершенно нет вкуса.

— А живопись?

— А живопись по ночам. Живописью сыт не будешь. Нужно как-то деньги зарабатывать. Ну, ладно, пока.

Вот и весь разговор.

После звонка Никиты Шурочка взволновалась, перед встречей вызвала Фиму на совещание. Шурочку больше волновало, что надеть, чем предложение о работе. Она порывалась надеть легкомысленное короткое платье с умеренным декольте. Фима ее пыл остудила. Заявила, что в ней все еще живет старая детская обида, а думать сейчас нужно не о том, чтобы понравиться Никите как женщина — нужно произвести впечатление как профессионал. Фима заставила Шурочку надеть льняное белое платье, очень простое и элегантное. Положила ей в сумку распечатанные эскизы дедовой квартиры — пока единственный образец творчества Шурочки. Фима довезла подругу до кафе, где должна была состояться встреча, пожелала удачи, поцеловала в щеку и уехала на работу — к ней должны были еще прийти клиенты, которые собирались в Испанию.

Был летний теплый вечер. На работу не хотелось. Хотелось на пляж, на песчаные дюны под раскидистыми соснами, чтобы внизу нехотя плескалась река, а рядом на большом полотенце лежал Вася и держал Фиму за руку. И река, и дюны, и сосны были совсем рядом. И Вася, наверное, был рядом, только взять Фиму за руку он не мог. Она стряхнула с себя эти глупые мечты, как собака стряхивает воду, и решительно отправилась продавать счастье кому-то другому, раз уж самой быть счастливой не получается. Вася, действительно, сидел невидимый совсем рядом, на пассажирском сиденье. Он сидел, опустив лицо, тер ладонью свой лоб, тормошил волосы.

— Наверное, пора. — Пробормотал он, и лицо его исказилось мукой.

Фима валялась дома на диване и читала книжку, когда к ней заявилась совершенно пьяная и невыносимо довольная Шурочка. Она сползла по дверному косяку и уселась прямо на пол. В своем белом льняном платье.

— Какой мужчина! Какой мужчина! — твердила она и глупо улыбалась.

Фима подняла Шурочку, отвела на кухню, налила чаю.

— Рассказывай. — Почти приказала она Шурочке.

— Какой мужчина!

— Это я уже слышала. — Сказала Фима жестко. — Что с работой?

— С работой? С работой все хорошо. Ему понравился проект квартиры твоего деда. Он сказал, что еще с детства знает, что я талантливая. В общем, он сказал, чтобы я увольнялась из своего журнала и приступала к работе у него. Он сразу дает мне двух клиентов.

— Зарплата?

— Фу, Фима, какая ты прагматичная! Не ожидала от тебя. Зарабатывать я должна неплохо. Правда, при условии, что я буду вести сразу несколько клиентов. Какой мужчина!

— А как о тебе узнал этот замечательный мужчина?

— О! Это очень забавная история. Мы, оказывается, стрижемся у одного мастера, а наш Лешечка редкостный болтун. Он Никите и рассказал, что есть у него одна клиентка, Шурочка, которая всю жизнь была журналистом, а на старости лет решила стать дизайнером. Никита уточнил мою фамилию, а потом и телефон спросил. Чудеса! Нет, ну какой мужчина! Представляешь, он и раньше красивый был, только потрепанный какой-то, а теперь весь холеный, стильный, уверенный в себе, обаятельный. Харизма из него так и прет.

— Влюбилась. — Констатировала Фима.

— Ага. Снова в него влюбилась. — Согласилась Шурочка и стремительно зарыдала. — Что теперь делать-то? Как мне теперь с ним работать?

— Попробуй, может быть, что-то и получится. А если не получится, уйдешь. Попытка не пытка. А он-то к тебе как относится?

— Как обычно: вежливо, холодно и равнодушно. Ему просто еще один человек в контору нужен был, а тут я подвернулась.

— Он женат, кстати?

— Кажется, нет.

— У него есть девушка?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Зачем он снова мне встретился? — взвыла Шурочка.

— Знаешь, ничего в этом мире не бывает случайно. Если встретился, значит, зачем-то это нужно, и тебе, и ему.

— Правда?

— Поверь мне, я-то знаю. — Горько усмехнулась Фима. — Пойдем, я тебя уложу спать, ехать домой уже поздно, да и не в том ты состоянии.

Спустя две недели Шурочка уже работала в дизайнерском бюро Никиты. С журналистикой было покончено, возможно, навсегда.

У Фимы были горячие деньки. Казалось, весь город решил срочно куда-то уехать. Фима и Таня практически жили в своем агентстве. Телефон звонил непрестанно, аськи кукукали, дверь распахивалась, впуская все новых и новых посетителей. Однажды вечером в дверном проеме возник высокий парень лет тридцати, на загорелом лице ярко синели глаза, белокурые волосы были коротко подстрижены, но можно было догадаться, что если их немного отрастить, они завились бы в легкомысленные кудряшки.

— Милые барышни! — воскликнул он. — Помогите несчастному юноше с разбитым сердцем! Отправьте его куда-нибудь к теплым морям, где солнце, пальмы и пиво включено в стоимость путевки, ему нужно залечить душевные раны.

Барышня Татьяна захихикала, а у барышни Фимы сжалось сердце.

— Хорошо, юноша, мы отправим вас к самым теплым морям с самым халявным пивом, только немного подождите, сейчас закончим с другими клиентами. — Сурово сказала Фима. — Присядьте пока вон туда на диванчик, полистайте журналы с отелями.

Посетитель покорно уселся на диван, начал листать журнал.

Фима рассказывала туристам, в какой аэропорт нужно ехать, к какой стойке нужно подойти, а сама все поглядывала на белокурого незнакомца с вызывающе голубыми глазами. А незнакомец поглядывал на Фиму. Причем очень заинтересованно. Когда туристы ушли, Таня тоже засобиралась — у нее были какие-то срочные дела. Фима и незнакомец остались вдвоем.

— Вы можете уже подойти ко мне поближе. — Великодушно разрешила Фима. — Так куда вы хотите поехать?

— Уже никуда. — Улыбнулся он застенчиво. — Я вдруг понял, что душевные раны можно залечить и на родине. У вас рабочий день когда заканчивается?

— Ну, если вы передумали ехать к морям и девушкам в бикини, то мой рабочий день уже закончен.

— А давайте прогуляемся по набережной! Сегодня такой прекрасный вечер.

Фима колебалась несколько мгновений. Ей показалось, что она слышит в ухе обиженное сопение ангела.

— Пойдемте. — Решительно согласилась она. — Я так давно не гуляла просто так.

— Принцесса! Моя карета у ворот! — воскликнул он радостно.

— У меня своя. — Надменно ответила Фима.

Так они и поехали, каждый на своей машине. И по дороге Фима все боялась, что незнакомец исчезнет. Она запоздало поняла, что не знает ни его имени, ни его фамилии, ни его телефона. Она так боялась, что он пропадет. Они встретились на стоянке у начала набережной.

— Я так боялся, что ты ускользнешь по дороге. — Закричал он, как только Фима вышла из машины. — Я ведь даже имени твоего не знаю. Как тебя зовут?

— Серафима.

Незнакомец аж присвистнул.

— Я даже не знал, что у людей бывает такое имя. Думал, только у ангелов.

— Все зовут меня Фимой.

— А я буду звать тебя Симой. Должен же я отличаться от всех.

Фима улыбнулась:

— А ты так и будешь скрывать свое имя?

— Оно такое простое по сравнению с твоим, мне даже стыдно его называть. Я стесняюсь, честное слово. Ты Серафима, а я всего лишь Вася.

Фима побледнела, покачнулась.

— Что с тобой? — всполошился Вася. — Он поддержал ее. Его рука коснулась ее спины, и Фима побледнела еще сильнее. Ее будто пронзило электричеством, только очень приятным.

— Все в порядке, — пролепетала Фима, когда немного пришла в себя. — Голова закружилась, слишком много работаю в последнее время.

Они шли по набережной. Река сияла закатным блеском, кругом было много людей: молодых и старых, красивых и не очень, веселых и грустных. Они смеялись, беззаботно пили пиво, целовались, просто шли, держась за руки. Фиме нестерпимо захотелось, чтобы Вася тоже взял ее за руку. Он будто почувствовал, он робко завладел ее рукой, а она решительно вырвала ее.

— Извини. — Сказал он.

— Ничего.

— Давай поужинаем.

— Давай.

Они сели за пластиковый столик в уличном кафе. Заказали шашлыков и сока.

— Почему ты сказал, что у тебя разбито сердце? — спросила Фима.

— Я соврал. — Застенчиво улыбнулся Вася. — Чтобы привлечь к себе внимание. Вернее, не совсем так. Оно было разбито, но уже срослось.

Фима посмотрела на него вопросительно.

— Я развелся с женой два года назад. — Пояснил Вася. И с ней было уже невозможно и без нее невыносимо.

— Почему вы разошлись?

— По вполне классической причине — не сошлись характерами. Ее раздражало, что я все время шучу, паясничаю, я ей казался очень несерьезным, и недостаточно богатым. А меня бесило, что она была классическим потребителем. Она нигде не работала. Целыми днями моталась по массажам, маникюрам, фитнес-центрам, магазинам и все время пилила меня, что я нищий, что я мало зарабатываю. Часами болтала с подружками по телефону. Совершенно не умела готовить. Она была очень красивая. Совсем как ты, но с ней не о чем было поговорить. Разве что о модных трендах и новинках косметологии. Она была очень красива и очень сексуальна. Какое-то время я терпел ее пустоту и нескончаемые упреки. А потом мне стало с ней невыносимо, а ей со мной. Мы расстались. Она практически сразу же сошлась с богатым не очень молодым мужчиной, а я почему-то страдал. Оказалось, что она начала встречаться с тем человеком еще тогда, когда мы были вместе. Оказалось, что я был рогоносцем. Когда она собрала свои вещи и уехала на моей машине, которую она забрала в качестве моральной компенсации за вред, который я ей нанес, я почувствовал облегчение, боль, обиду и отчаяние. Вот так я начал бояться женщин и серьезных отношений.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила Фима. — Я ведь тоже женщина, и ты знаешь меня всего два часа.

Вася пожал плечами:

— Ты спросила — я ответил. Не хочу тебе врать. Хочу, чтобы ты мне доверяла. У меня есть предчувствие, что наша встреча не была случайной. Почему я зашел именно к вам. Я собирался куда-нибудь… на моря. Я всегда путешествую через одно турагентство, меня там все устраивает, но вот я ехал по улице, увидел вашу вывеску и решил зайти. Почему, зачем? Будто какая-то неведомая сила повлекла меня туда. Я не верю во всю эту сверхъестественную ерунду, и все же я готов поклясться, что около ваших дверей я остановился не по своей воле. Я говорю глупости, да?

— Нет, что ты. Со мной тоже так было. — Уверила его Фима. — Может, ты и прав — наша встреча не случайна.

Им принесли шашлыки. Они ели, пили сок, болтали о всяких пустяках, смеялись.

— Ты не поверишь, но это мое первое свидание. — Вдруг сказала Фима.

— У нас свидание?

— Нет?

— Да. Как первое? Тебе ведь не пятнадцать лет?

— Не пятнадцать, но свиданий не было.

— Почему? Ты же такая красавица.

— Вот поэтому и не было. Никто не решался меня куда-то позвать. Были и еще причины. Расскажу когда-нибудь потом. А еще я ненормальная. Я влюблена в ангела. — Фима выпалила это неожиданно для себя.

— В ангела? В какого ангела?

— В обыкновенного. В своего ангела-хранителя. Я сумасшедшая?

— Конечно. Прекрасная, милая, добрая сумасшедшая.

— Я пошутила, нет никакого ангела.

— Жаль. Это было бы так необыкновенно. Представь, любовный треугольник: ты, я и ангел.

Фима чуть не потеряла сознание. Она, он и ангел.

— Васечка, милый, прости меня. Я не знаю, что со мной, меня влечет к этому Васе. Это сильнее меня. Васечка, что мне делать? — обратилась она мысленно к своему ангелу.

Ангел молчал. Вася-человек тоже не знал, что делать с Фимой, она сидела бледная, с закрытыми глазами, а по ее щекам текли слезы.

— Что с тобой? — спрашивал он. — Что с тобой?

Он сбегал в бар за водой. — Выпей. — Фима выпила.

— Мне уже лучше. — Прошептала она. — Жара, много работы.

— Тебе точно лучше?

— Лучше.

Они простились до завтра. Обменялись телефонами. Фима не знала, как она доехала до дома, никуда не врезалась и никого не сбила. Она даже не очень помнила путь до дома.

— Вася! — закричала Фима, едва переступила порог своей квартиры. — Вася!

— Ну что ты орешь? — спросил он устало. — Ты же знаешь, от шума у меня начинается мигрень. Он сидел, ссутулившись, на кровати и был похож на отчаявшуюся жену, которая до утра прождала блудного мужа.

— Извини. Я думала, ты обиделся, ты меня ревновал. Я боялась, что больше тебя не увижу.

— Да, я обиделся, я ревновал. Думаешь приятно видеть, как женщина, которую ты любишь, влюбляется в другого мужчину. Обыкновенного смертного. Хотя, конечно, у него передо мной есть преимущество — он может взять тебя за руку.

— Да, он может. — Вздохнула Фима. — Но ты все равно лучше.

— Конечно, я лучше, но он человек. — Ангел замолчал. Тишина была тягостной, удушливой и оглушающей. — Девочка моя, я ни в чем тебя не виню. Фимочка, ты ничего мне не должна, я хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты будешь счастливее с ним, чем со мной, будь с ним. Ты свободна, детка.

— Что мне делать с этой свободой? Думаешь, мне легко выбирать? Тем более что тебя я знаю давно и в тебе уверена. А этого Васю я встретила только сегодня. Я хочу быть с тобой, но меня влечет к нему.

— Детка, когда ты выйдешь замуж, никогда не говори своему мужу ничего подобного, он тебя точно не поймет, а вот придушить может. Я ангел, я мудрый, я вечный, у меня крепкие нервы, со мной можно обсуждать свое влечение к другим мужчинам. А вот с мужьями нельзя. Запомни это, девочка моя.

Фима ревела.

— Успокойся, малыш. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Ты проснешься, и решение придет само собой. Я тебе обещаю.

— Я тебе верю. Я тебя люблю. Почему он так похож на тебя? Почему его зовут так же, как тебя? Это ты его ко мне направил? Ты решил пожертвовать собой ради моего счастья? Это ты его послал? Зачем? Мне было хорошо с тобой! Зачем? Зачем? — кричала Фима.

Ангел долго молчал, потом ответил:

— Это был сговор. Я договорился с его ангелом. Вася искал тебя. Вы бы, наверное, давно встретились, если бы я не мешал. Я не думал, что мне будет так больно видеть вас вместе. Но так будет лучше для тебя. Он может взять тебя за руку, а я нет. Он может тебя обнять, а я нет. Он может тебя согреть, а я нет.

— Это неважно! Это неважно. Я ведь люблю тебя, никто не понимает меня лучше, чем ты. С тобой весело, с тобой интересно, с тобой волшебно, с тобой так хорошо! Я люблю тебя!

— Его ты тоже полюбишь, — сказал ангел печально. — Спи, моя девочка, тебе нужно отдохнуть. Ты сегодня два раза чуть не потеряла сознание. Это плохо. Здоровье нужно беречь. — Он привычно коснулся невидимым крылом Фиминого лба, и она упала на кровать, как подкошенная.

15

Фима спала. Ей снились ангел Вася и человек Вася. Во сне они были близнецами, только ангел был бледен и немного просвечивал, а человек был вполне румян, загорел, от него шло тепло. Фима, ангел Вася и человек Вася стояли на высоком берегу, а внизу волновалось море. Ландшафт вокруг был угнетающего серого цвета. Все участники драмы одеты в черное, даже ангел. Белокурые волосы обоих Вась померкли и были серыми, как все вокруг. Здесь не было ни ярких, ни светлых пятен. Фиме хотелось сбежать из этого унылого места, которое отнимало желание жить. Но она не могла. Она должна была выбрать кого-то одного: либо ангела, либо человека. Никто из них не мог уйти, пока Фима не сделает выбор. Впрочем, один из них и не смог бы уйти. Одного из них, отвергнутого, Фима должна была столкнуть со скалы в свирепствующие волны. Фима не хотела делать выбор — они были нужны ей оба, тем более она не хотела никого убивать. Фима металась по кровати и кричала во сне: «Вася! Вася!». Даже ангел не знал, к кому она сейчас обращается. А его и не было рядом. Он не слышал Фиму. В каком-то другом измерении, куда пронырливые и любопытные живые люди еще не успели проникнуть, куда могли войти только души умерших, на небольшом белом облаке посреди бескрайнего черного неба, усыпанного блестками звезд, сидели трое. Ангел, который в мире живых людей называл себя Васей, его шеф, не самый главный, и бабушка Серафима. Бабушкой сейчас ее назвать было сложно — это была прекрасная женщина лет тридцати. Бесконечно похожая на свою непутевую внучку.

— Пора. — Сказал шеф.

— Пора. — Сказала Серафима.

— Нет! — закричал Вася. — Нет!

— Пора ее отпустить. Она готова. — Возразил шеф.

— Вы не понимаете, я не могу ее отпустить. — Горячился Вася.

— Не нужно считать меня дураком. Я все прекрасно понимаю. — Проворчал шеф. — Ты ее любишь и ведешь себя сейчас как человек, то есть, как эгоист, как собственник, пытаешься сохранить ее для себя любой ценой. Мы созданы, чтобы помогать людям, а не вредить им. Ты не можешь дать ей того, что ей нужно. Она человек, она хочет земной любви, ей нужно создать семью, родить ребенка. Ты не можешь ей этого дать.

— Я могу стать человеком. Такие случаи были, я знаю.

— И ни один из них не закончился ничем хорошим. Тебе придется где-то работать, а ты ничего не умеешь, ты будешь болеть, ты будешь пахнуть, ты будешь стареть. Ты умрешь, в конце концов, ты потеряешь свое бессмертие. Стоит эта женщина таких жертв?

— Стоит. — Убежденно сказал Вася. — Иногда мне кажется, что я с радостью отдал бы вечность за то, чтобы хоть раз ее поцеловать.

— Глупости. — Отрезал шеф.

Вася молчал. Потом тихо сказал:

— А бессмертие я не потеряю. Души людей ведь тоже бессмертны.

— Да, только ангелом тебе уже не быть, и вдруг ты с твоим легкомыслием и способностью влипать в приключения в своей земной жизни успеешь так нагрешить, что придется отправить тебя в ад? И вот еще что… Ты знаешь, какой сейчас на земле процент разводов?

— Да.

— Эта цифра не внушает тебе беспокойство? А процент смертности на дорогах? А войны, несчастные случаи, болезни, супружеские измены? Шансы, что ваша любовь и совместная жизнь продлится долго, даже по земным меркам, очень невелики. Она может надоесть тебе, а ты — ей.

— Вы не о том сейчас говорите, — сказала Серафима, которая молчала до этого мгновения.

Ангелы посмотрели на нее вопросительно.

— Вася, если ты станешь человеком, Фима ведь останется без ангела-хранителя?

— Да.

— Человеку ведь дается только один ангел-хранитель? Один на всю жизнь? Если человек по каким-то причинам лишается ангела-хранителя, ему ведь никто не даст другого? Я правильно излагаю?

— Да.

— Теперь давайте представим, что Вася стал человеком. Сбылись его мечты, да и Фимины тоже. Вы можете сколько угодно обниматься, целоваться… и не только. Вы счастливы. Только заметьте, ни у Васи нет ангела-хранителя, ни у Фимы. Ни у одного из них нет поддержки, нет силы, которая их оберегает. Только они сами. Скажи мне, Вася, этого достаточно, чтобы выжить в том безумном мире? Вспомни, сколько раз ты выручал Фиму из крупных неприятностей, сколько раз ты спасал ей жизнь, хотя она об этом и не знала?

— Много. — Ответил ангел угрюмо. — Но ведь я по-прежнему буду с ней.

— Ты, возможно, сохранишь свои знания и опыт, но ты утратишь свои способности. Ты будешь всего лишь человеком. Сможешь ли ты защитить ее, будучи просто человеком, особенно если учесть, что тебя самого никто не защищает?

— И особенно, если учесть, что она встретила мужчину, которого может полюбить. Ты ведь сам его к ней и направил, а потом ты испугался, в тебе взыграла ревность. — Ввернул шеф.

Вася молчал, смотрел невидящими глазами куда-то в черно-звездное пространство.

— Ты готов ради плотских утех бросить женщину, которую любишь, на произвол судьбы? Лишить ее поддержки и опоры? — едва слышно спросила Серафима.

— Выбор за тобой. — Резюмировал шеф. — Мы примем любое твое решение.

Вокруг Фимы образовалась толпа самых разных существ: здесь были ее родственники, живые и умершие, ее знакомые, друзья, ангелы и демоны. Все они торопили Фиму: выбирай, выбирай!

— Нет! Я не хочу, — кричала она. — Я не хочу!

— Выбирай! Выбирай! — скандировала толпа.

— Лучше я сама умру, а они пускай живут оба! — закричала Фима и двинулась к обрыву. Когда она подошла к краю бездны и замерла пред последним прыжком, Фима проснулась.

В уютной тиши и полутьме ее спальни стоял ангел. Это был Вася, но это был другой Вася, таким Фима его никогда не видела. Он был будто выше ростом, за его спиной серебрились два огромных крыла, лицо было торжественным и печальным. В нем не было ничего забавного и смешного. Он был прекрасен и величественен. Ангел смотрел на Фиму. В его глазах неограненными алмазами сияли слезы.

— Я пришел попрощаться. — Сказал он.

— Ты покидаешь меня? — у такого ангела Фима не могла спросить просто: «ты меня бросаешь?». «Покидаешь» — самое подходящее слово.

— Напротив, я остаюсь с тобой.

— Я тебя не понимаю.

— Я остаюсь с тобой. Я буду с тобой всегда, только ты больше не будешь меня видеть и не будешь знать, что я рядом. Ты вернешься к обычной человеческой жизни, а я — к обычной ангельской.

— Нет, нет! Я хочу видеть тебя, хочу слышать тебя, хочу знать, что ты рядом! Вася, я же люблю тебя!

— Ты человек, я — ангел. Мы можем любить друг друга, но не как женщина и мужчина, а как-то по-другому. Наша любовь разрушительна. Она погубит нас обоих. Ты уже готова к земной любви, к этому дару, который доступен многим, но ты долгие годы была его лишена. Теперь ты готова. Я должен тебя отпустить. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— А ты? Ты будешь счастлив?

— Я? А я буду счастлив, если будешь счастлива ты. Я ведь твой ангел-хранитель. Оберегать тебя и делать тебя счастливой — мой долг.

— Нет, ты врешь, ты врешь! Ты не будешь счастлив, если я буду счастлива с другим. Ты будешь ревновать, ты будешь мучиться. Я даже представить себе не могу, что ты будешь чувствовать изо дня в день, видя рядом со мной другого, и при этом ты еще должен будешь меня оберегать и поддерживать. Это же пытка! Это же невыносимая пытка! Я не хочу, чтобы ты так мучился. Давай оставим все как есть! Я буду любить только тебя!

— Тогда будешь мучиться ты. Твое тело будет просить другой любви, той, которая мне не доступна. Тебя будут раздирать противоречия. В итоге они тебя убьют.

— Что же нам делать?

— Ты меня забудешь, а я всегда буду рядом с тобой. Не беспокойся обо мне, ангелы сделаны из более крепкой материи, чем люди. Я все выдержу. К тому же, мы обязательно встретимся, надеюсь, не скоро, но встретимся обязательно. — Ангел улыбнулся.

Фима рыдала, свернувшись калачиком на кровати, потом она вскочила, подошла к ангелу, поцеловала пустоту в том месте, где она видела его губы, он тоже потянулся к ней губами, которые было видно, но к которым невозможно было прикоснуться. Они застыли рядом, воображая, что прижались друг к другу.

— Я люблю тебя, Серафима! Прощай! — печально, но решительно сказал ангел. Фима каким-то образом оказалась в постели, а ангел взмахнул крыльями, которые заняли все пространство комнаты, и исчез.

16

Фима проснулась с чувством беспричинной радости. В окно светило солнце. Фима сладко потянулась, вскочила с постели. Она вспомнила, что радость ее имеет причины — вчера она встретила мужчину, в которого еще не влюбилась, но уже знала, что непременно влюбится. Это был первый мужчина, к которому ее влекло. Это был первый мужчина, который ее не испугался. Она была уверена, что он захочет увидеться с ней снова. Она даже знала, когда он позвонит. Прямо сейчас. Раздался звонок. Это был он.

— Привет, Серафима-прекрасная! Не разбудил? — голос был низким, густым и знакомым. Казалось, она уже слышала этот голос раньше.

— Нет, я знала, что ты сейчас позвонишь.

— Откуда? Ты что, ясновидящая?

— Да, я умею угадывать желания. Например, я знаю, чего ты сейчас хочешь.

— И чего я хочу?

— Ах ты, негодник, мне даже стыдно сказать, чего ты хочешь. У тебя такие нескромные желания! Но если озвучить только приличные, то ты хочешь сегодня вечером меня увидеть.

— Ты выдаешь желаемое за действительное, детка. Это ты, наверное, мечтаешь встретиться со мной, это тебе не терпится? Я угадал?

— Угадал, — вздохнула Фима. — Невозможно от тебя ничего скрыть.

— Как хорошо, что наши желания совпадают. Тогда в семь я за тобой заеду.

— Я буду ждать.

Фима подумала, что если бы этот разговор слышала Шурочка, она бы ужасно рассердилась. Она бы сказала, что нельзя так откровенно демонстрировать мужчине свою заинтересованность. Она бы сказала, что мужчины не ценят то, что дается им легко. Может быть, Шурочка и права, но Фима чувствовала, что в случае с Васей не нужно играть ни в какие игры. Она была уверена, что эта встреча была не просто так, что она была не случайной. Вполне вероятно, что кто-то там на небесах планирует такие встречи. Вот бы знать кто, и зачем им это нужно? Кажется, такие встречи называют судьбой. Шурочка бы возразила, что она раз пятьдесят уже влюблялась, и каждый раз ей казалось, что это судьба. А Фима откуда-то знала, что это точно судьба. Что это приз, который она получила в награду за долгое ожидание. Она откуда-то знала, что Вася тоже долго ждал именно ее, Фиму.

Вечером Вася заехал за ней. В руках он держал букет ромашек.

— Это тебе. — Сказал он просто.

— Спасибо. Откуда ты узнал, что я люблю ромашки?

— Я их тоже люблю.

Это были первые цветы, которые Фима получила от мужчины. Она бережно поставила их в вазу. В офисе как-то сразу стало уютнее, светлее и радостнее.

— Поехали быстрее, у меня для тебя сюрприз. — Заторопился Вася. — Только обещай мне, что будешь доверять мне и ничего не будешь бояться.

— Что ты задумал? Мы знакомы с тобой всего второй день, как-то не очень просто доверять при таких раскладах. Может, я тебя боюсь.

Вася посмотрел ей в глаза:

— Не ври, ничего ты не боишься. Смелее, пойдем.

Он схватил ее за руку и потянул к выходу. Фима не отдернула руки и покорно пошла за ним.

На улице Фима направилась к своей машине.

— Нет, поедем на моей. — Фима посмотрела на него с сомнением. — Потом вернемся за ней. — Успокоил ее Вася.

Они поехали в район города, который стоял у реки. Остановились у высокого шестнадцатиэтажного дома, Вася достал из багажника большую сумку, они зашли в подъезд, потом в лифт, поднялись на самый верхний этаж. Подъезд был грязный, потрепанный жизнью и хулиганами, полный разными звуками: хлопали двери, где-то внизу звучали голоса и кошачье мяуканье. Фима давно не была в таких подъездах. Почему-то стало жутковато.

— Не бойся, — усмехнулся Вася. — Ничего страшного, просто я маньяк, который убивает своих жертв на последнем этаже высотных домов, ближе к небу, так сказать. В жертвы я выбираю самых красивых девушек города. Завлекаю их своим добродушным видом и… — Фима вся сжалась. — Да шучу я, глупышка. Подожди, сейчас. — Вася полез в карман. Фима сжалась еще сильнее и даже начала незаметненько продвигаться к лестнице. Вася достал из кармана небольшой ключ. — Какая ты трусишка, это не нож, это всего лишь золотой ключик от самого красивого места в городе. Пойдем!

Вася отпер дверь, ведущую на крышу, помог Фиме подняться.

— Закрой глаза, — властно приказал Вася. — Не бойся.

Фиме было все еще страшно, но глаза она закрыла. Вася взял ее за руку и куда-то повел. Через двадцать три шага — Фима на всякий случай считала — они остановились.

— Можешь открывать.

Фима открыла глаза и онемела от открывшейся перед ней красоты: полыхал закат, где-то внизу неспешно текла река, в которой отражалась небесная синь и красный огонь солнца, за рекой золотились песчаные пляжи и зеленели бескрайние леса, город был весь как на ладони, стекла домов сияли розовым блеском.

— Я люблю приходить сюда, когда мне плохо и когда хорошо тоже. Я прихожу сюда, когда мне нужно побыть наедине с собой, когда мне нужно о чем-то подумать. — Тихо сказал Вася. — Только не смейся, но иногда я сажусь на парапет, свешиваю ноги вниз и воображаю себя ангелом. Я видел такую картину в каком-то фильме: печальный ангел с понуро опущенными крыльями сидел на крыше дома и с неземной грустью смотрел на город. Кажется, в этом фильме ангел влюбился в обычную женщину. Я идиот?

— Будем надеяться, что ты просто романтик. — Улыбнулась Фима. — Здесь невыносимо красиво.

— Чтобы завладеть ключом от этой крыши, мне пришлось пойти на преступление.

Фима посмотрела на него вопросительно.

— У меня с детства было странное хобби — я любил крыши. Раньше двери на крыши запирались не во всех домах, это потом везде понавешали замков, все мои любимые крыши стали для меня недоступны. Здесь в первый раз я побывал, когда был еще студентом. Это самая лучшая крыша в городе, точнее, отсюда открывается самый лучший вид. Когда я обнаружил, что огромный замок перекрыл мне путь к лучшему месту на свете, я сначала смирился, а потом понял, что не могу я без этой крыши. Тогда я пошел в ЖЭК и украл ключ. Я проявил всю свою хитрость и все свое коварство. В свое оправдание могу сказать, что мне было очень-очень стыдно. Мне повезло, в ЖЭКе поленились менять замок, видимо, они успокоили себя тем, что ключ просто потерялся.

— Замечательный кавалер мне достался, — хихикнула Фима, — маньяк, вор… Огласите весь список своих пороков.

— Нет, уж. Будешь узнавать постепенно. А то тебе будет со мной скучно. Кстати, кроме недостатков у меня есть и достоинства.

— Например?

— Например, я очень догадливый. Ты ведь голодная?

— Если честно, то да.

— А я знал. — Гордо заявил Вася и начал выкладывать из сумки продукты. — Пикник на крыше. У тебя когда-нибудь было такое?

— Нет. — Честно призналась Фима. — У меня многое сегодня в первый раз.

После ужина Фима и Вася сидели на парапете и болтали ногами над бездной. Как ангелы. Люди и машины внизу казались маленькими. Почему-то не было страшно. Стемнело. Стало прохладно. Фима дрожала. Вася легонько приобнял Фиму. Она стала дрожать еще сильнее от непонятного возбуждения, которое она не могла унять.

— Ты совсем замерзла. — Вася теснее прижал ее к себе. Голова у Фимы закружилась, она слегка качнулась, ей показалось, что она летит вниз. Когда она очнулась, Васино лицо было совсем рядом, он целовал ее в губы. Фима хотела было отстраниться, но потом передумала. Ей еще никогда не было так хорошо.

Позже, когда Фима лежала в своей постели и счастливо улыбалась, у нее промелькнула мысль: «А правильно ли я поступила, что дала себя поцеловать на второй день знакомства?». Фима тут же ее отогнала, решила, что правильно, что она хочет еще, что в ее возрасте уже можно позволять себе некоторые вольности и маленькие эротические радости. Давно пора. Почему с ней этого не случалось раньше?

Он признался ей в любви, когда они летели на параплане тихим сентябрьским днем, как ангелы, у которых было одно крыло на двоих. Фима замерла от страха и восторга, а Вася шепнул: «Так странно, кажется, я тебя люблю». И Фимин страх исчез, остался только восторг. «Так странно, но кажется, я тебя тоже люблю», — прошептала она.

Он сделал ей предложение, когда в новогоднюю ночь, они валялись голыми на ковре перед камином в квартире Васи. Ковер был усыпан конфетти и мандаринами. Они пили шампанское и загадывали желания. Фима удивлялась собственному бесстыдству и млела от нежности. «Слушай, а выходи за меня замуж», — прошептал он. «Слушай, а, пожалуй, выйду!» — согласилась она. Фимин стыд исчез, и осталась только нежность.

17

Однажды вечером позвонила Шурочка и категорически потребовала встречи, причем наедине. Фима беспомощно посмотрела на Васю — расставаться с ним даже на несколько часов не хотелось.

— Иди, — сказал он. — Друзья самое ценное, что у нас есть, не нужно жертвовать ими даже ради любви.

— Приезжай ко мне через час, — ответила Фима Шурочке.

К тому времени Фима уже жила у Васи. Ее квартира пустовала. Вася предлагал ее сдать, а Фима не хотела. Когда она заезжала туда проверить, все ли в порядке, сердце сжималось от жалости. Этот дом казался ей живым существом, которое бросили, оставили на произвол судьбы. Здесь Фиму начинали тревожить смутные воспоминания: будто она провела здесь не только несколько одиноких лет, полных тоски, отчаянья и пустоты, которые однажды привели ее к желанию покончить с этой никчемной жизнью, ей чудилось, что здесь было что-то еще. Будто она пережила здесь сильное, трепетное чувство, нечто большее, чем любовь. Этого не было, но Фиме казалось, что было. В ту роковую ночь, когда она хотела выпить много-много снотворного и уснуть навсегда, что-то ее спасло. После той ночи Фима начала меняться: она открылась миру, а мир открылся ей. У нее появились новые родственники, у нее появились друзья, которых раньше не было. Она ушла с работы, которая не приносила ей ничего, кроме тягостного ощущения потерянного времени, она начала заниматься делом, которое ей нравилось. Она приносила пользу другим. Она, в конце концов, полюбила. Все перемены в себе Фима могла объяснить вполне логично: в ту ночь она поняла, что умирать ей еще рано, что она не прошла свой земной путь до конца. Но она тогда поняла, что путь, по которому она шла — ведет в тупик. Значит, надо искать другой путь, и она его нашла. Это было непросто, но она сумела. И все, вроде, она сделала сама, но Фиму не покидало ощущение, что кто-то ей помогал, что кто-то ее вел. Кто? Может быть, ангел-хранитель? Это ведь они незримо присутствуют в жизни своих подопечных и в трудные времена приходят им на помощь. Иногда, в минуты невыносимого счастья, она благодарила его мысленно. Ангел молчал. Кто знает, есть ли ангелы на самом деле?

Квартира встретила Фиму темнотой и тишиной. Она зажгла свет, и как всегда ей показалось, что кто-то здесь был, но исчез, почувствовав, что она скоро придет. Этот кто-то был не страшным. Этот кто-то оберегал в покинутом доме остатки домашнего тепла. Фиме было здесь хорошо, и никуда не хотелось уходить отсюда.

Шурочка явилась взволнованная: лицо бледное, глаза горят безумным блеском.

Работа у Шурочки шла хорошо: она обладала удивительным даром — угадывать, чего именно хочет клиент. Даже если желания заказчика находились где-то за пределами Шурочкиных эстетических воззрений, она все равно увлекалась и с удовольствием делала интерьер, воплощавший в себе самые жуткие представления о роскоши и богатстве. Она наполняла его юмором и тонкой иронией, не заметной для хозяев, но очевидной для людей с тонким вкусом. Шурочка похудела, потому что бегать приходилось много — все эти бесконечные поиски нужных отделочных материалов, светильников, мебели, текстиля. В конце концов, она достала из ящика шкафа свои водительские права, которые когда-то получила и забыла о них за ненадобностью, купила подержанную машинку и передвигалась по городу, судорожно вцепившись в руль и отчаянно матерясь. Фима любила изредка с ней ездить — это было так весело и так страшно — не хуже, чем лететь на параплане или сидеть на крыше высотного дома, свесив ножки вниз. Шурочка была довольна своей работой, а вот личная жизнь так и не складывалась. Героем ее девичьих грез по-прежнему оставался Никита, который вел себя более чем странно: то он был подчеркнуто холоден, то излишне придирчив, то вовсе не замечал Шурочку, то принимался с ней флиртовать с медвежьей грацией самого отпетого хулигана из седьмого класса. Сколько времени провели Фима и Шурочка за расшифровкой тайных знаков и посланий, скрытых в его поступках, сколько выпили вина и шампанского. Ничего они так и не расшифровали — он по-прежнему оставался загадкой. Когда Фима видела Шурочку в последний раз, та горячилась, собиралась уволиться и начать работать самостоятельно, потому что у нее уже была своя собственная репутация, клиенты передавали Шурочку своим друзьям и знакомым, как эстафетную палочку. Лично ее, Шурочку, а не контору, которой владел Никита. Еще она собиралась волевым усилием разлюбить этого негодяя, с его странными играми и неопределенными желаниями. Она даже собиралась кинуться в омут романа с одним своим клиентом, убежденным холостяком, для которого она обустраивала квартиру-студию, с вызывающей ванной прямо посреди комнаты. Квартира была рассчитана на одного человека и приходящих и уходящих девушек. Когда они только встретились, он сам откровенно высказал Шурочке требования к своему будущему жилищу: квартира для одинокого мужчины, с богатой сексуальной жизнью, в которой мужчине было бы комфортно, а девушек могла бы поразить, квартира для флирта и соблазнения. Семьи в его планах не было. Клиент оказывал Шурочке знаки внимания, Шурочка делала вид, что ничего не замечает. Это только подогревало интерес к ней. Отчаявшись найти взаимность у мужчины, которого она любила, Шурочка решилась ответить на домогательства своего клиента, хотя и знала, что ничего хорошего, точнее, ничего длительного и стабильного из этой авантюры не выйдет.

— У меня уже больше года не было секса, — аргументировала Шурочка свое решение, — ему от меня ничего кроме секса не нужно, и мне от него тоже. Цинично попользуемся друг другом. Я больше так жить не могу, я себя уже женщиной не чувствую.

После этого заявления Фима Шурочку не видела и не слышала, чем закончилась эта история, она не знала. Шурочка почему-то не звонила, а Фима была эгоистична, как все влюбленные — друзей и близких замечала, только когда они настойчиво о себе напоминали.

Сейчас Шурочка стояла перед Фимой растрепанная и шальная. Она протянула Фиме пакет, в котором было шампанское и сыр с плесенью — Шурочке очень нравилось это сочетание.

— Он меня любит, — сказала она как-то отрешенно, когда девушки уселись за стол.

— Кто он? — не поняла Фима.

— Никита, кто ж еще?

— А зачем он тебя так мучил? — удивилась Фима, — ничего не понимаю.

— Просто редкостный идиот, — с нежностью сказала Шурочка. — Я пришла к нему с заявлением об уходе. Он обвинил меня в черной неблагодарности — потому что именно он принял меня на работу и всему научил. Я сказала, что помню об этом и очень ему признательна, желаю ему всяческих благ, но больше так не могу. «Как это — так?» — спросил он. И тут я все вывалила, что я не понимаю, чего он от меня хочет, что он извел меня своими придирками, шуточками, равнодушием. Я сказала, что он придурок. Я спросила его: «Неужели ты не видишь, что я тебя люблю?». Потом я разрыдалась, уткнулась в спинку дивана и что-то такое бормотала на тему: «Как я могла? Второй раз на одни и те же грабли? Не хватило одного раза в детстве? Тогда я все легче перенесла, а сейчас больно невыносимо!». Он принес мне стакан воды, поднял меня с дивана, проводил в туалет, заставил умыться, а потом сказал: «Поехали!». Я, конечно, запричитала: «Куда? Куда ты меня тащишь? Зачем все это нужно?». Он схватил меня за руку и молча потащил к своей машине. Мы приехали в его мастерскую. Там он все также молча вытаскивал из папок рисунки и раскладывал на не очень чистом полу, переворачивал полотна, прислоненные к стенам. На всех была я. На совсем еще детских рисунках была я, не очень похожая, конечно, но это была я. На зрелых полотнах, написанных маслом размашистыми и какими-то отчаянными мазками, тоже была я. Он сдернул тряпку, заляпанную краской, с полотна, которое стояло на мольберте. Я стояла там голая спиной к зрителю, повернув голову, в глазах была мольба, на губах виноватая улыбка. Вокруг меня фон, почти черный. Казалось, я что-то хочу сказать на прощанье, сделать шаг и темноту и исчезнуть.

— В общем, я тебя тоже люблю, еще с этого чертова детства. — Выкрикнул он как-то злобно, — А ты вечно ускользаешь. Сколько баб у меня было, у меня даже жена была, а я все о тебе думал.

Мы потом долго разговаривали, сидя на продавленном диване в его мастерской, покрытом старым потертым ковром. Он мне рассказал, что, как только пришел в первый класс художественной школы, сразу обратил внимание на худенькую девочку с двумя длинными белокурыми косичками и огромными голубыми глазами. Ему сразу захотелось меня нарисовать. Он почему-то подумал, что такая девочка как я никогда не обратит на него внимание. И тогда он решил, что тоже не будет обращать на меня внимание. Поэтому он активно заигрывал с другими девочками, а меня будто не замечал, хотя на самом деле только обо мне и думал. А потом мы закончили художественную школу, наши пути разошлись. Помнишь, я тебе рассказывала, как мы встретились в художественном салоне? Во мне тогда проснулись старые чувства, мне захотелось, чтобы он посмотрел на меня, всю такую красивую, и пожалел, что тогда в детстве прошел мимо меня. А он и пожалел. Он тогда посмотрел на меня, всю такую красивую, и решил, что нищий художник не подходит такой роскошной и успешной девушке как я. Тогда он начал зарабатывать деньги. А потом он услышал обо мне от своего парикмахера. Он решил, что, наверное, уже достаточно хорош для меня, позвал к себе работать, а я опять… начала делать успехи, в общем. Глупость какая. Два человека любят друг друга и придумывают какие-то идиотские причины, чтобы не быть вместе.

— Так что вы решили?

— Да ничего. После того разговора мы прячемся друг от друга. Стараемся не попадаться друг другу на глаза. Мы в тот вечер сидели рядом на диване, я чувствовала, что он хочет меня обнять, но он так и не решился.

— А ты?

— Понимаешь, если я не испытываю к мужчине серьезных чувств, я могу легко сама позвать его в кино или посидеть где-нибудь, я могу первая его поцеловать… А тут. Я тоже не решилась, хотя очень хотела его обнять и заткнуть ему рот поцелуем, чтобы он перестал нести всякую чушь.

— Точно, идиоты. Дети, ей-богу. — Подвела итог беседы Фима.

— Давно ли ты сама стала взрослой? — надулась Шурочка.

— Недавно. — Согласилась Фима, но у меня хватило ума не упустить свой шанс. Она схватилась за телефон. Набрала номер. — Васечка, приезжай, пожалуйста, Шурочку нужно кое-куда отвезти. Нет, сама она не может. Мы выпили шампанского. Давай, мы тебя ждем.

— Что ты задумала? — испуганно спросила Шурочка.

— Ничего особенного, сейчас ты поедешь к Никите.

— Зачем?

— Кинешься к нему на шею, дурочка. Он, похоже, так и не решится. Надоели вы мне оба.

— Ты изменилась, Фима.

— Ты права, я изменилась.

18

Фима и Вася поженились в июле. Год назад в этот самый день Вася открыл дверь туристического агентства Фимы и Татьяны, повинуясь непонятному зову. Свадьбу играли в самом большом и красивом ресторане города. Собрались все Фимины родственники: приехали из Сибири родители, пришел дед с Надюшей, его дети, внуки. Шурочка была с Никитой. Он постоянно держал ее за руку, будто боялся, что она снова ускользнет. На них оборачивались — это была очень красивая пара. Они жили вместе, периоды африканской страсти прерывались грандиозными скандалами, которые, в свою очередь, завершались бурными примирениями, а потом эти двое испытывали небывалое вдохновение — писали безумные, яркие, полные безудержных чувств, картины, спорили, кто из них талантливее, и занимались любовью на продавленном диване в мастерской. Фима не дала бы ни копейки за долговечность этого союза, но смутно догадывалась, что эти двое по-другому не могут, что спокойная жизнь не для них, что все эти бесконечные ссоры нужны им, для остроты чувств, для творчества. Кажется, они были счастливы. Татьяна пришла с молодым человеком, с которым не так давно познакомилась на велосипедной прогулке. Татьяна питала в отношении этого юноши большие надежды. Татьянин папа тоже питал большие надежды в отношении этого юноши — он мечтал выдать, наконец, дочь замуж и обзавестись хотя бы одним внуком. Что думал по этому поводу юноша, пока было не известно. Леночка пришла одна, как всегда несчастная. Даже на свадьбе она успела поплакаться невесте, что потратила кучу денег на этот наряд, прическу сделала в салоне красоты, а на нее все равно никто не обращает внимания. Фима посоветовала побольше улыбаться. Улыбка появилась на вечно унылом Леночкином лице только после приема третьей рюмки водки. После пятой она уже увлеченно о чем-то беседовала со своим соседом по столу. Пришли многочисленные Васины родственники. Большинство из них были респектабельны, хорошо одеты. Васины родители были разведены. Отец жил в Москве, а мать вышла замуж за какого-то немца из Дрездена. Он тоже приехал и застенчиво, но весьма решительно отказывался от водки и увлеченно пил пиво, которое запасливо принес с собой в рюкзаке. Фимины родители были очень рады, что Васины родители проживают далеко от молодоженов, и корректно поздравляли свою дочь с тем, что свекровь и свекор не будут вмешиваться в их жизнь. Васины родители поздравляли его с тем же. Фимин дед, испив изрядное количество водочки, подсел к Фиминому отцу с серьезным намерением рассказать сыну всю свою жизнь и узнать всю его жизнь.

— Как я любил твою маму! — все восклицал он. — Какая это была женщина, какая женщина! — Надюша сдержанно молчала, но ее поджатые губы не обещали деду ничего хорошего. Когда он протрезвеет. — Я так рад, что я вас нашел, и тебя, и Фиму. Она такая красавица и так похожа на Симу. Я так рад, что она нашла свое счастье. — По морщинистой щеке деда поползла пьяная прозрачная слеза.

А Фима и Вася кружились в вальсе. Фима была великолепна в безумно дорогом, простом, белом платье. А Вася шептал ей на ушко, сверкающее призрачной искоркой бриллианта, разный обольстительный вздор. У них было много планов на жизнь: родить пару детишек, объехать весь мир, открыть хоть один приличный ресторан в этом городе, устроить выставку картин этих двух сумасшедших — Шурочки и Никиты, которые умеют творить, но не любят заниматься организационными вопросами. Еще они, обследовав все примечательные крыши, хотели заняться изучением подземелий. У Фимы и Васи было множество планов на жизнь.

На небольшом белом облаке посреди черного неба, сверкающего блестками звезд, сидели двое: Серафима и ангел. Не самый главный. Всего лишь глава подразделения ангелов-хранителей.

— Ты довольна? — спросил ангел Серафиму. — Все твое семейство в сборе. Все счастливы. Ты хорошо поработала. Думаю, ты станешь ангелом-хранителем уже лет через сто. Еще никто из смертных не становился ангелом так быстро. Ты можешь собой гордиться, хотя, стоп — гордиться не надо. Гордыня — один из смертных грехов.

— Хорошо, я не буду, — рассмеялась Серафима. — Да, я сделала все, что смогла, чтобы они были счастливы. Хочется верить, что они сумеют оценить и сберечь то, что досталось им с таким трудом.

— Они всего лишь люди, они не совершают ошибок, только когда мертвы.

— О, да! Уж я-то знаю. — Усмехнулась Серафима, — только ошибки и позволяют нам почувствовать себя живыми. Кстати, давно хотела тебя спросить, а кто был моим ангелом-хранителем?

— Ты не догадалась?

— Ты?

— Я.

— Может, ты еще и влюблен был в меня, как наш бедный Вася?

Не самый главный шеф ангелов-хранителей покраснел, как мальчишка.

— Почему это был? — буркнул он.

На крыше самого высокого здания в том городе, где жила Фима, ссутулившись, сидел ангел, в мире людей его звали Василием, хотя никто уже не помнил об этом. Его крылья были печально опущены. Он с неземной тоской смотрел на закат, на реку, на дома. В одном из них обычная земная женщина, которую он любил, кружилась в танце с обычным земным мужчиной, которого она любила и за которого только что вышла замуж. Ангел знал, что его она тоже любит, только она забыла об этом. Ангел знал, что когда-нибудь они снова встретятся с женщиной, которую он любит, и она обязательно его узнает, она обязательно его вспомнит. Ангел знал, что это может случиться только после смерти женщины, которую он любит. Ангел должен был сделать все, чтобы это случилось как можно позже. И каждую ночь, которую его любимая женщина проводила со своим любимым мужчиной, ангел проводил на крыше; он смотрел на город с неизбывной тоской и мечтал, что настанет миг, когда между ним и его возлюбленной не будет никаких третьих лишних, и он сможет дать ей все, что ей нужно.

Фиме часто снился сон: рядом с ее кроватью стоит торжественный и печальный ангел, удивительно похожий на ее мужа Васю, ангел расправляет крылья, которые занимают все пространство комнаты, и исчезает…

Content

Ольга Матвеева
Ночные разговоры с ангелом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18