Андрес Стефан

Избранные новеллы

Предисловие

РАССКАЗЫВАТЬ ЧЕЛОВЕКУ ВЕЧНУЮ ИСТОРИЮ О ЧЕЛОВЕКЕ И ЕГО МИРЕ

Имя Стефана Андреса у нас практически неизвестно; принадлежащий к наиболее широко читаемым немецким писателям XX века, оставивший большое и разнообразное литературное наследие (стихи, рассказы, романы, драмы, очерки, статьи, философские и религиозные сочинения и т. д.), он только недавно стал известен нашему читателю[1]. Объясняется это, конечно, прежде всего, его идейными и общественными взглядами (Стефана Андреса не без основания называли «религиозным экзистенциалистом консервативного толка»; марксизма он не признавал, советской действительности чурался), но также, в определенной мере, особенностями его нестандартной личности и творческого пути: в эпоху, расколотую на противостоящие друг другу лагери, он был, по сути дела, одиночкой — не в том смысле, что у него не было друзей (друзей у него было множество), а в том, что он всегда упорно шел своим путем, не подстраиваясь ни под одну систему взглядов, не ища похвалы и не боясь нападок ни слева, ни справа.

Эту черту его характера можно назвать упорством или даже упрямством; она досталась ему от его крестьянских предков, мельников и виноделов, живших в верховье Мозеля, людей (несмотря на благодатный южный климат) тяжелого физического труда и суровых нравов. Шестой ребенок в многодетной благочестивой католической семье, родившийся (в 1906 году) на отцовской мельнице и выросший вдали от городской жизни, Андрес с раннего детства отличался тем, что читал запоем все попадавшее ему в руки (а попадала главным образом религиозная литература «для народа») и очень рано начал писать сам (без всякой надежды на публикацию), что окружающими воспринималось как чудачество и лень. Его религиозность с детских лет была естественной, но не ортодоксальной, она впитала в себя и природно-языческие, и пантеистские, а позднее и античные, и экзистенциалистские черты. Родители по традиции готовили своего надежу-сына в священники, но в монастырской школе он не прижился из-за царившего там мертвящего казенного духа; не были успешными и его попытки служить ради хлеба насущного в разных благотворительных религиозных учреждениях. В нем углублялось размежевание между верой в Бога как внутренней потребностью и системой церковных установлений, которые все больше отталкивали от себя молодого богослова. Андрес принимает решение отказаться от карьеры священника и вступает на писательскую стезю, находя темы для своих ранних книг в жизни своего родного края и в своей собственной судьбе.

Время гитлеризма сказалось, конечно, на его раннем творчестве, но не впрямую, не в форме открытого протеста. Он хотел переждать, перетерпеть опасное время, «найти, как мышь, норку»[2], смиряясь с идеологическим давлением, запретами, цензурой; но это плохо получалось, ибо он не умел кривить душой. Чтобы приспособиться к нацизму, он должен был отречься от жены (из-за ее «неарийского происхождения»), что Андрес, разумеется, сделать отказался, и эмиграция, точнее, бегство из страны, хотя оно и произошло сравнительно поздно (в 1937 году), стало неизбежным. В силу разных обстоятельств он поселился на берегу Средиземного моря, в муссолиниевской Италии (что заставляло критиков позднее брать слово «изгнание» в кавычки), где открытый антифашизм был невозможен и где он с семьей вел нищенское существование, постоянно опасаясь доноса и ареста.

Андрес, конечно, не предполагал, что большую часть своей жизни ему придется провести вдали от родины. По окончании войны союзные оккупационные власти долго не разрешали ему въезд в Германию, и он с семьей смог вернуться на родину только в конце сороковых годов; но в 1961 году он снова эмигрировал в Италию, на этот раз добровольно, по причинам, которые он не называл вслух, но которые для всех были ясны: он не принимал ни бездуховного «экономического чуда», ни забвения гитлеровских времен («В 1948 году я снова увидел Германию в первый раз, Германию первых послевоенных лет. Она понравилась мне значительно больше, чем предыдущая Германия, но также и больше, чем последующая»[3]).

Между тем все послевоенные годы он много и уверенно печатается, становится весьма заметной фигурой литературной жизни, однако ни к одной из групп не примыкает (критика время от времени то обвиняет его в связях с нацистами, то называет «пятой колонной большевизма»). Непривычно выглядит в эти годы и его общественная деятельность — теперь он активно выступает против возрождения фашизма, против ядерного вооружения, за взаимопонимание между Востоком и Западом, за единство Германии и по другим острейшим проблемам современной истории. Начало этой политической «ангажированности» можно увидеть еще в 1943 году, когда Андрес согласился на предложение американских оккупационных властей выступать по радио с обращениями к своим соотечественникам. Однако он сразу же отказался от этих выступлений, поскольку не принял американскую концепцию «коллективной вины» немецкого народа. Когда Союз советских писателей пригласил его на свой съезд (1959), он ответил отказом. Позднее Андрес все же посетил нашу страну, но частным образом, сформулировав свои впечатления в таких словах: «Да, мы в Германии должны очевидно социализироваться, а вы в Советском Союзе во всяком случае должны наконец либерализоваться»[4]. Он упорно шел своим путем, и на этом пути его не всегда ждал успех, хотя с точки зрения непосредственно житейской эти годы можно назвать для него удачными: он имел возможность писать, печататься, встречаться с людьми, он был признан и уважаем. Жизненного итога ему подвести было не дано: в 1970 году, работая над корректурой нового романа, Стефан Андрес скоропостижно скончался от последствий операции, которая сама по себе ничем серьезным не грозила, и был похоронен на немецком кладбище в Ватикане, у собора святого Петра.

Обширное наследие Стефана Андреса было бережно собрано его вдовой, Дороти Андрес. Сегодня оно привлекает внимание критики, может быть, более пристальное, чем при его жизни. Значительное место в нем занимают рассказы, жанр, который в определенном смысле он предпочитал всем другим (хотя упорнее всего работал над большими романами). Он был прирожденным рассказчиком, о чем свидетельствуют многочисленные воспоминания его друзей и знакомых; по его собственным словам, процесс «рассказывания» напоминает «опасное прохождение штольни в глубину, к еще не вскрытым пластам»[5]. Формула эта вряд ли появилась случайно. Рассказы Андреса разнообразны и по темам, и по сюжетам, и даже по манере письма; но каждому из них свойственна «глубина» замысла, то есть истинное содержание его нельзя вывести только непосредственно из описанных событий, он может быть до конца понят только вместе со своей философской подоплекой. Поэтому рассказы его, как правило, по своему характеру ближе к повестям (немецкий термин «Erzihlung» может быть переведен и так), сюжет в них никогда не бывает самодостаточен, а служит основой для того, чтобы показать эпоху в ее многообразии и противоречиях; написанные в традиционной манере, которой Андрес был привержен, они решительно не похожи на более привычные для Германии того времени небольшие рассказы-зарисовки, которые часто стали определяться немецкой критикой американским термином «short story».

В этой книге представлено пять рассказов, отобранных по предложению Общества Стефана Андреса, призванного хранить и распространять его наследие (существует с 1979 года). Они представляют собой только малую толику творчества Андреса-рассказчика, но достаточно репрезентативны для его творчества.

Действие первого из них — «Эль Греко пишет портрет великого инквизитора» — основано на реальном эпизоде из жизни великого испанского художника. Вместе с тем у русского читателя он невольно вызывает в памяти «поэму о Великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых» Достоевского. В описании Испании XVI века и в самом образе Великого инквизитора у Андреса так много общего с Достоевским, что это не может быть случайным, тем более что Андрес хорошо знал русскую классическую литературу и всегда восхищался ею, особенно Достоевским, которого называл «предтечей творческого стиля будущего». Однако речь не идет о подражании; замысел Андреса иной, и конфликт развивается в иной сфере, которую можно было бы обозначить так: свобода художника в условиях самовластья. Реальная угроза погибнуть на костре инквизиции не заставляет Эль Греко льстить фанатичному и безжалостному диктатору, в то же время ненависть и страх не мешают ему увидеть его сильные, пусть искаженные, человеческие черты. Из-за этой двуплановости характеристик многие критики отрицали принадлежность «Эль Греко» к литературе антигитлеровского Сопротивления, несмотря на то, что исходный замысел писателя был именно таков. В годы войны их позиция была вполне понятна, но сегодня становится заметнее, что терпимость к инакомыслию уже сама по себе звучала протестом против гитлеровского режима, а зерно этого продуманно выстроенного произведения лежит в несгибаемости художника, который видит свое призвание в том, чтобы всегда и везде свидетельствовать правду перед Богом — то есть перед своей совестью.

Еще в большей степени это относится к самому читаемому творению Стефана Андреса «Мы — утопия», может быть, и самому трудному для восприятия. Действие его происходит в дни гражданской войны в Испании, в середине 30-х годов нашего века, а конфликт строится на тонких и детально разработанных отношениях двух героев — пленного по имени Пако и тюремщика по имени Педро. Перед нами — философская притча, причем автор умышленно строит ее так, что читателю нелегко понять, к какой из двух сражающихся армий — фалангистов или республиканцев — принадлежат его персонажи; он не предлагает выхода из созданной им, безвыходной с точки зрения нравственных законов ситуации. Пако упустил время для решающего удара ножом во имя спасения себя самого и своих пленных товарищей, но был бы он более прав и менее грешен, если бы убил, — неизвестно, ибо, по автору, каждый сам отвечает за себя перед Богом. Пако и Педро, как ни отличаются они друг от друга, оба верующие, обоим есть в чем каяться, оба уверены, что погибнут в этой войне; главная мысль, выраженная словами прежнего монастырского наставника Пако, заключается в том, что совершенство человека как Божьего творения находится еще «в становлении» и это мешает людям сегодня побороть вражду через любовь. Отсюда название: «Мы — утопия», то есть люди — это Божья утопия, им еще предстоит достичь задуманного Богом человеческого совершенства. Если выстроить нравственную концепцию, скрывающуюся за этой формулой (абстрагируясь от ее религиозного, то есть богословского, смысла), то мы увидим в ней проповедь примирения враждующих сторон, которое самим участникам войны может казаться и слабостью, и предательством, но в котором заключена высшая истина, еще недоступная людям.

Оба эти рассказа, созданные в начале творческого пути (обозначенные молодым автором, впрочем, как «новеллы»), относятся сегодня к самым знаменитым и всемирно известным его произведениям. В новых условиях конца XX века они раскрываются сильнее и глубже, чем в то время, когда были созданы; ради толкования их написано немало статей, книг, диссертаций. В дальнейшем проблемы взаимоотношения человека и Бога, мучившие Андреса на протяжении всей жизни, в большей мере разрабатывались им в статьях, часто приобретавших характер философских трактатов, но никогда не уходили и из его художественного творчества.

Рассказ «Машина» рисует первые дни перехода Германии от проигранной войны к мирной жизни — сюжет многих произведений немецких писателей, начиная с пьесы Борхерта «За закрытой дверью» (1947), в которой действие строится вокруг возвращения солдата домой, где он оказывается никому не нужен. У Андреса домой приходит узник концлагеря, представленного, впрочем, скорее как нечто отвратительно-грязное и абсурдное (страшное и трагическое остается за кадром). Во время наступления русской армии (которой герой обязан спасением) события в лагере приобретают уже совершенно безумный характер, а сломанная машина для производства мясного фарша (без которого концлагерь не может функционировать) превращается в своего рода символ государственности, той самой государственности, которая обожествлялась классической немецкой философией (имя Гегеля, которого цитирует герой, он же рассказчик, не раз встречается в книгах Андреса в ироническом контексте; «этатизм» гегельянства, как и любой абстрактный закон, стоящий «над» человеком, был неприемлем для Андреса). Абсурдистская манера письма (широко представленная в европейском искусстве послевоенного времени) не затронула Андреса, для этого он был слишком серьезен по отношению к идеям, но гротеск как изобразительное средство все же оказался ему, как и Борхерту, по душе.

Совсем другой характер носит «Амелия», в основе своей — романтическая история любви, вспыхнувшей на фоне прекрасной итальянской природы, которой Андрес посвятил множество страниц в своих книгах. В отличие от «Машины», здесь нет прямых социальных или политических характеристик (хотя сюжетная интрига, завязывающаяся в последние дни войны, с вступлением американских войск в Италию, могла бы подтолкнуть к этому), но трагический ее исход предопределен заранее тем, что в мире, в котором мы живем, в котором правят меркантильные интересы, обман, ложь и страх, невозможна чистая любовь, ниспосланная свыше, ибо она обречена на гибель.

Особое значение исследователи творчества Андреса придают рассказу «Олень-убийца», где перед нами Германия 50-х годов, время «экономического чуда», корни которого уходят (как и в «Машине» и в «Амелии») в первые послевоенные годы, когда новые хозяева немецкой жизни создавали свои состояния; в основе сюжета лежит в принципе тот же конфликт, что и в этих рассказах, между интеллигентом-гуманитарием и его антагонистом, представителем «мира хозяйства, денег, валютных курсов, конкуренции», но развернут он значительно шире, как парадигма современной немецкой действительности, а ненавистный Андресу тип «хозяина жизни» представлен здесь как агрессивный, но внутренне слабый, а потому еще более разрушительный. И как всегда в книгах Андреса, смысл рассказа выходит за пределы изображенной в нем жизненной конкретики и подразумевает познание нравственной природы человека — доминанту всего его творчества.

При этом Андрес настойчиво говорит, что он «не теолог» и свою миссию видит в том, чтобы «продолжать рассказывать человеку вечную историю человека и его мира»[6]. Нетрудно заметить, что все герои, которым автор симпатизирует, не приемлют насилия, ибо не верят в его спасительную роль. Проблема насилия — его природа, его смысл, его последствия — оставалась для Андреса, как и для очень многих писателей Запада, самой сложной, и перенесение ее в сферы теологические не помогало ее разрешению. Критиками давно уже отмечены противоречия, которые можно обнаружить в его взглядах; их прекрасно знал и он сам и в послевоенные годы пытался одно время говорить о насилии более определенно и решительно, но такое выпрямление концепции не шло на пользу его книгам (так, например, драма «Божья утопия», написанная в 1949 году по новелле «Мы — утопия», не имела и отдаленно того успеха, какой выпал на долю самой новеллы). Как и ее герой, Андрес не знает окончательных ответов на задаваемые им вопросы и не пытается их декларировать. По выражению одного из исследователей его творчества, «искусство не дает рецептов, не формулирует безоговорочных наставлений, как ненавидеть или тем паче как действовать, но создает опытное поле для понимания и размышлений, а порой оно не более чем красиво сформулированная растерянность»[7]. Эти слова помогают понять особенность внутренней позиции Андреса, согласно которой тяжесть решения никто не должен возлагать на всевышнего, а только на человека и на себя самого. Его символы веры — свобода и ответственность, ибо Бог оставляет право каждому на выбор между добром и злом и на ответственность за этот выбор; поэтому, по Андресу, быть человеком — это тяжкая ноша, пожизненный крест. Один из героев его книг, близкий ему самому, записывает в дневнике: «Я не хочу оставить по себе иной памяти, кроме памяти о человеке, который потратил очень много времени, чтобы понять единственное; как трудно быть человеком»[8]. Не каждый будет готов согласиться с этим, но таков был христианский гуманизм Стефана Андреса.

П. Топер

Издание книги осуществлено по инициативе Общества Стефана Андреса (Германия — Трир, Швеих), которое вместе с издателями выражает свою благодарность за финансовую поддержку следующим спонсорам: Дойче Банк (Франкфурт), Западно-германский Банк недвижимости (Майнц), Сберегательные кассы и объединение безналичных расчетов (Рейнланд-Пфальц), Майнцкие сберегательные кассы (Трир), Райфайзен-Банк (Швейх), Рейнско-Вестфальские электроэнергетические предприятия (Ессен), Мужская одежда «У синей руки» (Трир), Битбургские пивоварни Томаса Симона (Битбург), Рабочее объединение литературных обществ в Германии (Берлин).

ЭЛЬ ГРЕКО ПИШЕТ ПОРТРЕТ ВЕЛИКОГО ИНКВИЗИТОРА

Словно ледяной удар поразил маэстро Доменико Теотокопули, когда кардинальский капеллан, нарочно прискакавший верхом из Толедо в Севилью, принес ему весть, что художнику Эль Греко надлежит в первый же адвент [9] предстать перед Его Преосвященством. С формальной учтивостью, голосом как бы заученным некогда и с тех пор уже позабытым, Эль Греко приказал, чтобы гостю дали подкрепиться, сам же тем временем подверг проверке свой внутренний мир, но не для того, чтобы выяснить, хорош ли сей мир, а для того, чтобы удостовериться, что он надежно огражден и замкнут. Мыслями Эль Греко обратился к своим друзьям, к их именам, нелюбезным для ушей инквизиции, подумал про Газаллу, подумал про те высказывания, которые позволял себе в разговоре со своим подмастерьем Пребосте по поводу некоторых церковных заказов, подумал и про свои картины, побывал мысленно там и сям, во всех церквах, часовнях и монастырях; трепетные взмахи крыл разбуженного в нем страха посвистывали и затеняли картины, отыскивали что-то на лицах его святых и его людей… Придвигая голодному капеллану вазу с апельсинами, он не глядел на него, он видел единственно бледные костлявые руки священнослужителя, которые охватили плод лишь кончиками пальцев и взрезали кожуру острыми, длинными ногтями. Эль Греко видел, как падает каплями сверкающий сок, а в мыслях по-прежнему видел свои картины, и апельсиновый сок покрывал лбы его святых, золотой пот, но поскольку кожура отделилась с негромким звуком, на свет из-под острых пальцев выглянул плод.

Скрываться можно долго, подумал Эль Греко и почувствовал, как у него под мышками выступает пот, долго, пока не придет слава. Слава — это шлифованная линза над нашими творениями, она прожжет дыру, которая сфокусирует взгляды всего мира. Великий Инквизитор послал ко мне своего капеллана.

— Чего желает Его Высокопреосвященство от своего слуги? — спросил он и перевел взгляд на густо поросший волосами висок священнослужителя.

— Чтоб вы прихватили с собой свои рисовальные принадлежности, по поводу же всего прочего с вами уговорится домоправитель.

С тайным облегчением Эль Греко выкашлял задержанное дыхание и признательно улыбнулся гостю. «Одна беда сменяет другую», — подумалось ему.

— Я нижайше благодарю Его Высокопреосвященство за неслыханную честь, мне оказанную. — Он хотел и еще что-нибудь добавить, хотел в словах преклонить колена перед Севильей, но добавил всего лишь: — Я весьма удивлен.

Капеллан помешкал с долькой апельсина в руке, так мешкают с освященной остией перед высунутым языком человека, внушающего подозрения, потом, однако, съел дольку и кивнул:

— А я отнюдь не удивлен тем, что вы удивлены. Вашу живописную манеру, если сравнить ее с манерой Хуана Эль Мудо, можно признать весьма странной.

— Голос крови, — перебил его Эль Греко, — не забывайте, что я грек.

Священник — лет ему на вид было уже за пятьдесят — снова кивнул, как минутой ранее.

— А ваши родители, они прилежали расколу?

— Целый народ не может впасть в раскол, это священники, это пастыри… воздвигают границы, а потом их сносят.

Капеллан навострил уши, растопырив пальцы, слегка оттолкнулся от стола, его камышовый стул раскачивался на задних ножках, тростинки скрипели. Он повторил вслед за Эль Греко его слова, он пробормотал их, бросая взгляды на художника, но при этом не глядя на него. Потом более отчетливо, уже не бормоча, добавил:

— Когда целый народ отпадает от Рима, то даже и на младенца, едва вошедшего в разум, следует возложить ответственность за это. Или вы иначе о том полагаете?

Эль Греко усиленно замотал головой:

— По меньшей мере следует признать бесчеловечным, когда на костер отправляют несовершеннолетних.

С этими словами он встал. И капеллан встал тоже.

Тут в комнату вошел мальчик, Мануэль, и появление сына весьма порадовало Эль Греко, они поговорили о его задатках и склонностях, и когда капеллан спустя некоторое время прощался, он прежде всего благословил мальчика, который помог ему сесть в седло.

Когда железные подковы заполнили узкую теснину между домами, Эль Греко стоял посреди своей комнаты и растерянными губами отмерял в такт цокоту ямбы на своем родном языке — о, его родной язык был ближе свободному, затихающему вдали галопу, нежели весомые звуки испанского. Затем он беспомощно огляделся по сторонам, выписал на бумажке некоторые имена — сегодня он не хотел гостей — и послал слугу по дворцам Толедо, дабы тот отменил приглашение: Эль Греко заболел.

— Пусть придет только доктор Газалла, и пусть не приходит рано.

Лучше всего ночью сидеть с Газаллой в библиотеке, слуги тоже не должны видеть, что Газалла ночью был в гостях у Эль Греко. У них в роду есть привычка разговаривать во весь голос. Другому Газалле, брату врача, доктору теологии в Вальядолиде, сей громовой голос стоил жизни, Святая инквизиция не желает терпеть подле себя громовые голоса, но Газалла пусть придет. А Мануэлю чего надо? Отец носится с портретом Великого Инквизитора. За это время ему не след играть с ребенком.

— Ступай, Мануэль, где твоя нянька? Ступай, отцу надо в мастерскую.

Но и в мастерскую Эль Греко не идет. Пребосте и без него управится. Ему довольно бросить взгляд на глиняные, серохрупкие фигурки. А вот палитру он сам для себя составил. Эль Греко нажимает пальцами на глаза, тогда медленно вспыхивают звезды и круги и разбегаются во все стороны, это и есть его краски, в последовательности звезд, в хвосте комет, которые появляются всякий раз, стоит только нажать на глазные яблоки, да так, чтобы почувствовать боль. А добрая душа Пребосте обнаруживает эти краски лишь на картинах Эль Греко, бросив украдкой взгляд через плечо. Тогда у Пребосте делается глуповатый вид от его быстрой и тайной хитрости. Пребосте воспринимает краску как внешнюю сторону мира, весь мир представляется ему окрашенным, ну и ошибается же он, наш добрый гидальго. Пребосте способен повторить любого Греко, дайте ему только палитру да глиняную модель, но вот портрет Его Высокопреосвященства Ниньо де Гевара Эль Греко придется писать собственноручно, отправившись для того в Севилью, в первое предрождественское воскресенье. А рисовать можно лишь людей или святых, людей — такими, как они есть, святых такими, какими люди никогда не бывают.

Эль Греко припомнилась некая встреча. В Эскориале, из разверстого зева бесконечных коридоров вышли две черты, одна красная, другая черная. Красная была длинная, черная — короткая, красная словно катилась на колесиках, шаги ее под тяжелыми складками шелкового муара оставались невидимы, черная же прихрамывала и опиралась на посох. Это были Ниньо и Филипп. Они пришли, дабы посмотреть на его картину о мученичестве Святого Маврикия и о фивейском легионе, пришли как раз в то мгновение, когда он греческими буквами выводил на картине свое имя: Доменико Теотокопули — крэз. Имя это стоит на табличке, к которой тянется гадюка, словно вознамерившись его прочесть; нарисованная гадюка, свернувшаяся за камнем.

Филипп опускается в кресло, Эль Греко слышит все еще по-мужски сдержанный вздох, издаваемый королем, которого неотступно терзает подагра. А может, вздох относился к картине, которую король увидел в первый раз?

«Этим героям мы не в последнюю очередь обязаны своим престолом», — заговорил Филипп, но заговорил серьезно, без улыбки — ибо не признавал иронии там, где речь шла о королевском престоле. Словно не желая слушать слова короля, как показалось Эль Греко, кардинал потянулся к картине, после чего стекла его очков сверкнули на художника. «Змей, но почему же именно змей выставляет на свет табличку с вашим именем?» — «Простите, Ваше Высокопреосвященство, но змей не держит табличку с моим именем, он просто тянется к надписи с моим именем. Мое имя должно преградить доступ всякому злу к моей картине, ведь имя — это врата творения, зло же должно лежать перед вратами и страшиться». Кардинал утвердительно опустил веки за стеклами своих очков, словно поняв мысль художника, затем промолвил: «Нам думается, что имя человека не в силах положить предел злу, как мы можем сейчас наблюдать в разных странах Европы. Ибо само имя человека вызывает заклинаниями высокомерие, а высокомерие вызывает заблуждение, а заблуждение раздвоенность и тем — ослабление царства Божия». Филипп вздохнул, схватись за колени, но тотчас провел рукой по своим редким белокурым волосам. «Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, — отвечал Эль Греко, — но мне думается, что человек, творящий некое произведение, должен быть преисполнен Бога, а потому имя его и есть заклинание Бога, как имена Ваших католических и апостольских князей, хотя, конечно, и не в такой степени». «Картину можно считать завершенной, когда она понравится также и нам», — вмешался Филипп, которому явно был не по душе этот разговор. По его знаку приблизились слуги, после чего обе черты, и красная и черная, удалились; до сих пор еще Эль Греко видит перед собой истертый бархат короля и переливающийся муар кардинала.

Происходило все это в Эскориале, перед завершенной картиной, теперь же он находится в Толедо, перед заказанной, и сердце бьется точно так же.

В этот миг Эль Греко проклинает свое славолюбие, исторгшее его из вольного воздуха Венеции и приведшее под сень Эскориала. Поистине не случайно Филипп повелел придать своему трезво-патетическому монашьему дворцу форму жаровни в память о сожженном на ней мученике Лаврентии, в день поминовения которого полководец Филиппа разбил французов. На этом заостренном коньке крыши поджаривается земной шар, смердит горелое мясо, и костры инквизиции отбрасывают свои всполохи на палитру, нет нужды придавливать пальцами глазные яблоки. Итак, ради трона, ради Филиппова трона принял смерть фивейский легион… однако Ниньо де Гевара подобное толкование не понравилось: нет и нет, легион отдал жизнь за апостольский престол.

Но находясь у себя в Толедо, в своей комнате, Эль Греко вслух засмеялся, и его бледное лицо налилось кровью от смеха. Змея перед именем — поистине лучшая выдумка моей жизни, она сливается с общим колоритом. Гадюка не должна раскрыть имя Эль Греко. А когда на картине будет стоять нарисованный Ниньо де Гевара, ни одной змее не понадобится впредь стоять под моим именем, он снова засмеялся, но на сей раз тише, ибо услышал возвращение слуги. Доктор Газалла вот уже неделю находится в Мадриде, доложил слуга. В Мадриде? Тогда он может быть только в Эскориале, ибо в Эскориале лютует подагра. Подагрой охвачена вся Испанская держава — король, армия, флот — все распухло, не сгибается, не способно двигаться. Какая могущественная болезнь, подумалось ему, болезнь, способная уложить в могилу целый век.

Затем поздней ночью — он все еще лежал без сна — в дверь постучали. Он сам пошел открывать. Завернутый в просторную накидку, вошел Газалла, и лишь достигнув библиотеки, он сбросил с плеч монашеское одеяние. Лицо его на блюде кружевного воротника было смятенным и бледным. «Его Величество позавчера умер». Книжные полки вдруг покосились, столы и кресла вдруг заскользили по полу, словно на сильно накренившемся корабле, Эль Греко широко расставил ноги. «Что теперь будет с нашим миром?» — хочется ему спросить, и он спрашивает. Доктор Газалла широко распахивает глаза: «Что, что вы сказали? А известно ли вам, что король произнес точно те же слова, когда я накануне остался с ним наедине, хоть и ненадолго? Что будет теперь с нашим миром?» Эль Греко повернулся к другу спиной, обратил взгляд к книгам и, словно бы читая сквозь переплеты, промолвил:

— Мое восклицание лишь доказывает, до какой степени мы все, несмотря на внутреннее сопротивление, убеждены в необходимости деспота. Вот уже мы провозглашаем в их же словах их незаменимость. Пора бы всем тем, кто про себя знает, что земля не есть центр вселенной, отказаться от мысли, что один человек может быть центром всего человечества. У нас совсем другой центр. И земля облегченно вздыхает после смерти властителя, даже если сей властитель был более терпимым, чем Филипп, — и слагает оружие, и снимает доспехи, и ожидание невероятного чуда распирает грудь державы.

— Чего нам ожидать? — мрачно пробормотал Газалла, после чего возвысил голос: — Я ненавидел Филиппа так же, как вы его ненавидите, но тот, кто собственными глазами наблюдал, как этот ненавистный умирает достойной короля смертью, все ему прощает. Филипп знал, сколь он ненавистен, он сказал мне: «Газалла, Наша подагра — это ненависть всей страны, но Мы уже привыкли к Нашей подагре, ибо она есть неотъемлемый удел властителя».

Эль Греко улыбнулся с горечью:

— Ох уж эти отважные короли, которые соперничают друг с другом из-за отпущенной на их долю подагры. Нет, Газалла, нет и нет, это все сплошь оправдания, которые призваны задним числом прикрыть собой тщетные усилия. Что кроме нагого отчаяния остается после смешных оправданий у смертного одра?

Газалла серьезно покачал головой.

— Вам не довелось услышать Диего, слугу Филиппа, не довелось увидеть, как этот самый слуга, перестилая ложе короля, споткнулся с его телом на руках. Вы не видели ни лица короля, ни лица слуги, а оба они были в это мгновение сплошная боль. И король еще пытался со стоном утешить своего слугу. «Полно, Диего, сказал он, полно, Мы уже созрели для могилы, тут небольшая встряска может только пойти на пользу». Этот слуга просидел одну ночь вместе со мной перед королевской опочивальней. Он знает больше, чем первый министр. Он знает даже, что последней строкой, которая была начертана рукой короля, стала Его королевская подпись под смертным приговором еретику. Подписывая, он застонал, потом поглядел на своего слугу. «Диего, человек полон скверны, и если он не научился ходить, держась за руку Господа, ему приходится потом учиться ходьбе, держась за руки друзей». Затем он помолился вместе с Диего и повелел тому прочитать символ веры. А под конец добавил: «Это не было предназначено для Нас, Диего, это предназначалось для тебя».

Эль Греко лишь отмахнулся:

— А на предсмертные содрогания своего безумного сына он любовался в глазок на двери арестантской камеры.

Доктор Газалла ответствовал:

— Взгляните на неподвижное солнце среди неба, точно так же стоит и великий король, допуская все, что происходит. Безумный инфант, который поглощает семь фунтов слив и запивает съеденное ледяной водой, после чего нагишом катается по каменным плитам пола, должен по всем законам природы, короче, по воле Божьей непременно умереть!

Эль Греко усмехнулся:

— По всем законам Ниньо де Гевара вы тоже должны бы умереть, дорогой Газалла, ибо ваша новая премудрость касательно солнца и находящей лишь в законах природы свое выражение Божьей воли ей-же-ей опаснее, чем семь фунтов сливы и ледяная вода в животе у Дон Карлоса. Предостерегаю вас, тем более что ваше имя и ваша кровь уже подверглась единожды очищению огнем Святой инквизиции; не забывайте, что Филипп представлял тогда Центр солнца, который не только взирал…

Газалла отмахнулся и запустил пальцы себе в бороду. Ведя далее свои речи, он дергал за нее с такой силой, что голова у него качалась:

— Мой брат Агостино умер в Вальядолиде на костре инквизиции, Филипп же — от подагры. Будь мы бессмертны, не бывать бы и тяге к истине. Краткость отмеренной нам жизни придает человеку активность, и он тщится увековечить исповедь веры. Блажен тот, кому удалось смертью своей остаться на все времена таким вот исповедником. Филипп воздвиг Эскориал, папа — собор Святого Петра, а за вас исповедуются ваши картины…

— Да, да, — и Эль Греко привстал с места, — я исповедуюсь в своих картинах. Я исповедую ту мучительную дугу, которая соединила Эскориал с собором Святого Петра, она и послужит нимбом на портрете Ниньо де Гевары, и людям, которые будут жить после нас, покажется более сносным их страдание.

Шея Газаллы вытянулась над тарелкой кружевного воротника.

— Вы что, всерьез?

Эль Греко засмеялся, довольный.

— Ну и времена же мы переживаем, коль скоро мои слова побуждают такого человека, как вы, задавать подобный вопрос. Или, по-вашему, у Великого Инквизитора должно не хватить духу, дабы предстать перед грядущими временами на портрете?

Газалла в свою очередь засмеялся:

— Почему бы и не так? Вы получили заказ не только серьезный, но и весьма опасный, как мне кажется. — И добавил с прежним удивлением: — И как это вам удалось снискать подобную благосклонность Ниньо де Гевары?

— О, это та же самая благосклонность, которой пользуется зеркало на службе у безобразной женщины.

Глаз Греко подмигнул со всей своей критской хитростью, но тяжелое верхнее веко прикрыло эту хитрость налетом печали, свойственной человеку, уставшему от чрезмерного и слишком пристального вглядывания в лица других людей.

Газалла отреагировал на это подмигивание, но не устало, а с презрением, между щелками век видно было, как бегают его зрачки.

— Кто намерен еще пожить, тот пусть научится лгать.

Эль Греко отмахнулся худой рукой и прислушался к звукам, доносящимся из раскрытого окна. Словно приглушенный зевок ночи пророкотал вдали гром; тяжелый и неподвижный воздух заполнял пространство между ними.

— Нет и нет, Газалла, я должен бы и без этого владеть искусством лжи, ибо я родом с Крита; я мог бы принять из рук сервитов и кармелитов свой наплечник и при случае давать Ниньо возможность пронзать взглядом сии лохмотья, я мог бы сослаться на вполне благочестивые картины, которые Пребосте создавал с помощью моей палитры, я мог бы поджать губы подобно Иниго из Лойолы, мог бы сочинять благочестивые вирши подобно Лопе, а уж некоторые места из Аквинского я просто знаю наизусть… — Но тут Газалла подхватил:

— Вы даже могли бы вступить в братство Святой инквизиции.

Оба засмеялись неслышно, и лица их при этом остались неподвижными. Затем Газалла с угрожающим видом вскинул голову.

— Вы тут помянули Фому, тогда уж вспомните заодно, что одна-единственная цитата из него, из Фомы, нашего ангелоликого учителя, может отдать вас в руки Святой инквизиции, стоит Ниньо, — последние слова он произнес тоном насмешливым и в то же время презрительным, — хоть раз в свободном переложении помянуть мысль Фомы о том, что человек должен повиноваться лишь своей совести, что совесть наша должна держаться того, что признается нашим умом как содержание истины. Мой брат Агостино умер не столько как последователь Лютера, сколько как последователь Фомы.

И новый удар грома, ближе, продолжительней, словно то якорная цепь выкатилась из глубин ночи, заставив дрожать оконные стекла. Но лишь Эль Греко услышал этот гром, Газалла же был слишком занят своим гневом и своими мыслями. Он воскликнул:

— Но воля верующего должна приспосабливаться к Святой инквизиции, ибо от необходимости вертеть головой во все стороны шеи всех завернуты как гайки, спины всех согнуты, сны всех наполнены пляской огня. И коль скоро мы хотим жить, мы выучимся и лгать.

И снова Эль Греко отмахнулся вспугивающим движением руки.

— А они разве живут? Эти благочестивые церковные муравьи толкуют лишь о вечной жизни, чтобы тем самым хитроумно продлить свою не столь вечную.

Газалла хлопнул себя по коленям:

— Чего ради мы остаемся тогда в этом плену, когда на свете есть свободная Венеция?

Сверкнувшая поблизости молния озарила их лица, и Газалла испугался глаз Эль Греко.

— Крит, Крит, — пробормотал Эль Греко и поднялся с места. — Нет, нет, — проговорил он далее твердым, ледяным голосом. — Идемте, Газалла, выйдем под грозу.

Газалла отговорился усталостью.

— Вы просто боитесь, — угрожающим голосом произнес Эль Греко.

Тогда Газалла набросил свою накидку и последовал за ним прерывистым шагом. Узкие улочки были наполнены громом. Теперь Газалла шагал торопливо, словно завидел перед собой какую-то цель. Широкие всполохи молнии освещали на продолжительность двух шагов искрошившиеся ступени. Они шагали сквозь ночь и хранили молчание. Небо было выжидательно темным, пока в очередной раз не распахивало глаза страшным движением. При этом Газалла всякий раз закрывал лицо, а Греко знай шагал дальше, и по развалинам, озарявшимся светом, пробегал его спокойный и пытливый взгляд.

Они не знали, куда, собственно, идут, настолько путь их казался лишенным всякой цели и всякого смысла. Лишь заслышав голос Тахо, лижущего скалистые берега, они поняли, что дорога заманила их к воде и к глубине. При очередном ударе грома они обратились лицом назад, к горе, словно чего-то ждали, словно гром с вершины повелел им обратить лицо к горе. Но они вглядывались в клубящуюся тьму, имея за спиной яростный рокот волн, а под раздувающимися полами одежд — ветер, тысячеруко их ощупывающий. Тут позади и над их головами полыхнула она, молния. Они не увидели ее собственными глазами, они видели лишь беспокойную гряду облаков, ослепительно белых, разорванных ветром до возникновения черных дыр, а гром словно явился из-под облачного свода, свод обрушился с ревом, и тьма поглотила все — кроме картины в глазах Эль Греко. Ее он до сих пор видел перед собой: узкую, сбегающую к воде стену, словно гребень горы, островерхую башню, словно молитвенно сложенные руки земли, дворец, несокрушимый, непокорный, но, однако ж, пригнувшийся, и, наконец, дома, желтые, но с пустыми, черными глазницами окон.

Когда по земле резко застучал дождь, Газалла вздохнул:

— Хотел бы я знать, чего мы здесь стоим, когда другие люди либо молятся, либо спят. Ведь когда небо предстает столь грозным, ничего лучше и придумать нельзя: либо молиться, либо спать.

— А назвали вы бы все это таким грозным, когда б оно ничем не грозило вам, ни вам, ни кому другому? — спросил Эль Греко.

Газалла отрицательно помотал головой.

— Нет, тогда б я назвал это просто красивым.

— О, Газалла, — и Эль Греко звонко рассмеялся, — о, Газалла, я нарисую эту картину, и мои нарисованные молнии никого не убьют, при виде моей картины никто не подумает о том, что молния убивает, и, однако ж, это изображение сочтут страшным, потому что человек страшится величия. Страшен Бог, а не смерть, не Ниньо и его присные.

На другой день Эль Греко прошел к себе в мастерскую и начал воссоздавать на полотне ночной облик, в котором предстал перед ним Толедо. Пребосте хранил молчание и работать не мог.

За неделю до первого адвента Эль Греко верхом отправился в Севилью, для начала приведя в порядок домашние дела и поручив заботам друга Газаллы жену и сына.

Эль Греко постучал у дверей кардинала, как раз когда колокола севильского собора заблаговестили к вечерне. В комнате служек стоял непременный стол для шапок, и весь дом складывал сюда свои головные уборы. При виде их, громоздящихся у ног распятия и осененных балдахином кардинала, чья круглая шапочка подобно красному солнцу висела на стене поверх всех остальных, Эль Греко невольно усмехнулся, хоть и не первый раз доводилось ему бывать у князей церкви.

«Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится», — пришло ему на ум, кстати же и подоспело время заключительной молитвы «Ибо он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы». Теперь его шляпа заняла место между шапками слуг. Видно, такой уж был обычай в Севилье, ведь все мы слуги во имя Господне: «Перьями своими осенит тебя, и под крылами его будешь безопасен».

Следующая комната все для тех же головных уборов была чиста, как бывает чиста душа человека после исповеди, человека, который не имеет более ничего от мира сего, но еще и ничего — от небес. На столе с высокими ножками перед черным распятием — здесь все было высоким и узким: стены, ножки стола, крест — лежала красная шапочка кардинала, такая же узкая и высокая, расширяясь кверху четырьмя закругленными зубцами и оттого напоминая розу ветров, — он повелевает ветрами, он, Великий Инквизитор. И выходит, что обладатель шапочки сейчас дома. Значит — вперед. И Эль Греко вознес молитву: «Не убоишься ужасов в ночи и стрелы, летящей днем».

В секретарской над стопкой бумаг воздвигся капеллан, тот самый, что приезжал к нему в Толедо. Вернулся он скоро. Его Высокопреосвященство повелел Доменико Теотокопули явиться завтра поутру для работы. Ночлег ему приготовлен у братьев-доминиканцев. Капеллан передоверил его попечению слуги, слуга — привратнику, привратник подозвал уличного мальчишку, чтобы тот показал ему дорогу, но Эль Греко и сам знал Севилью, а потому и поехал к месту своего ночлега.

Принимая его на другое утро у себя в библиотеке, Ниньо де Гевара облачился в лиловые цвета адвента. На возвышении у окна разместился мольберт — его уже ждали. Эль Греко отвесил тройной поклон, первый — у дверей, второй — на середине комнаты и третий — когда целовал рубин на руке у кардинала. Камень не имел цветов адвента, камень был красен, как засохшая капля крови на суровой руке хозяйки, которая небрежно помыла руки после того, как обезглавила курицу. Зимнее сукно кардинала источало запах камфары, по всей видимости, его совсем недавно достали из сундука. Эль Греко нашел, что этот запах как нельзя больше соответствует лицу Ниньо де Гевары. В остальном же запахи ничем не отличались от обычных для библиотек запахов. Пахло пылью, бумагой и чернилами.

Облобызав рубин, Эль Греко выпрямился и взглянул кардиналу прямо в глаза. Но увидел он лишь черную оправу очков — как решетка, защитная решетка над цистернами для пресной воды, над детьми и зверьем, словно на Крите, на его возлюбленном Крите. Ему послышался в эту минуту голос матери, ее ласковое предостережение: «Не поднимай решетку, Доменикос, не то придет отец с розгой…»

— Мы рады, Теотокопули, видеть вас в добром здравии!

Голос у Ниньо де Гевара был глубокий, грудной, хотя рождался не в груди, а где-то в голове, иногда — в носовой полости, иногда — в горле, не акцентированный, равномерный, холодный.

— Благодарю, Ваше Высокопреосвященство, за честь и за дарованную мне милость по мере моих сил сохранить Ваше изображение для грядущих поколений.

— Для церкви, — поправил его кардинал и сел.

Эль Греко принялся за работу. Кардинал позвонил. Вошел капеллан.

— Шапочку, — прошептал Ниньо.

Шапочка, — напряженно думал про себя Эль Греко, корона, роза ветров, которая придает безволосой голове угрожающе законченные очертания, растопырив во все стороны свои закругленные зубцы.

Первый час кардинал просидел молча, читал. А Эль Греко терпеливо и настороженно ждал. Свет есть одеяние предметов, он может укрыть их, а может и обнажить. У каждого лица есть тысяча лиц, но действительно лишь одно. И пусть Ниньо продолжает читать. Эль Греко выглянул из-за своего мольберта — как из укрытия. Порой он проводил черту — но лишь ногтем большого пальца.

— Мы, однако ж, слышали, будто вы очень быстро работаете, — сказал кардинал, не поднимая глаз.

— Да, когда мы ухватим правильную нить.

Кардинал поднял глаза. Вот и Эль Греко сказал про себя «мы», он настолько углубился в поиски этой самой нити, что удвоил себя, что превратил себя в некое число. Или кардинала просто рассмешили слова о нити? Может, эта улыбка и есть его лицо, эта складка, которая несколько сдвигает к щеке седую бороду и прокладывает глубокую борозду между петлями, на которых держатся дужки очков? О нет, эта улыбка была лишь пряной приправой к блюду, и на вкус она была не как сладость, а как, скажем, серый молотый перец; в самом Ниньо не содержалось ни грана сладости, это была квассия, горькое дерево, твердое, сухое, без корешка, просто палочка. А рот широкий, — заметил Эль Греко, — очень даже широкий, но борода это скрывает, а вот нижняя губа тонкая, борода оставляет свободным клочок кожи, из-за чего нижняя губа тоже кажется широкой, такая же губа была и у опочившего Филиппа, но у Ниньо и вообще нет губ, борода обманывает.

— Мне было бы очень приятно, если бы Ваше Высокопреосвященство пригласили в комнату чтеца, — сказал Эль Греко. Он хотел взглянуть на слушающего Ниньо. Кардинал позвонил.

— Житие Святого графа Оргаса, — повелел он, и капеллан начал читать.

Эль Греко вслушался. Теперь он не работал. Лишь провел ногтем большого пальца несколько линий по чистой поверхности. Капеллан же читал: «Едва блаженный граф Оргас усоп и благородные рыцари среди ночи собрались у часовни, дабы предать земле его тело, над головами собравшихся разверзлось небо, из облаков выступили на свет Святой Отец церкви Августин и Святой Великомученик Стефан и опустили тело покойного в гробницу. Благочестивое смятение и священный трепет охватили собравшихся священнослужителей, равно как и дворян, все они начали восхвалять отменные добродетели усопшего графа, который при жизни всеми силами своими и всем состоянием служил церкви, и вот теперь телу его небеса воздали такие почести, каких мало кто сподобился из живущих на этой земле».

Здесь кардинал перебил монотонную настойчивость чтеца:

— Если Нам не изменяет память, вы живописали это чудо?

Эль Греко утвердительно кивнул.

— Внимание Вашего Высокопреосвященства к моим картинам для меня высокая честь.

Ниньо де Гевара тихо повторил слова из повествования о чуде: «Благочестивое смятение и священный трепет охватили собравшихся…», затем добавил, уже от себя:

— Однако на вашей картине Мы не находим ни благочестивого смятения, ни священного трепета. Наверху вы рисуете разверзшиеся небеса, внизу размещаете святых среди людей, причем на лицах у ваших грандов нельзя найти ни малейших следов даже простого удивления.

Ноготь Эль Греко перестал царапать холст, вместо ответа он провел первый штрих. Быстрая дуга схватила глаза Великого Инквизитора, скрытый, отдаленный покамест вопрос в постанове головы, во взгляде искоса. Потом Эль Греко заговорил — а его грифель скрипел и потрескивал в такт словам — заговорил из-за мольберта, открывавшего взору лишь его правый, прищуренный ради остроты зрения глаз.

— Ваше Высокопреосвященство, чудо не вызывает у меня удивления, у Бога все возможно, как учит нас Святая церковь, явись здесь, перед нами, ангел, который начал бы водить моим грифелем, меня и тогда не охватило бы благочестивое смятение…

— И священный трепет тоже нет?

Голос Ниньо де Гевары, казалось, охватывает скрытую плоскость картины, лишь Эль Греко остался там, где он был, и отвечал так:

— Ангелы суть добрые духи, они не должны нас пугать.

В ответ Великий Инквизитор, тихим голосом, словно размышляя над сказанным:

— Но ведь ангелы неизменно возглашают: «Не бойтесь».

Эль Греко наколол грифелем место для глаз, и таким же острым оказался и его ответ:

— Это глубинное требование Евангелия, которое само по себе является благой вестью, это вечный призыв небес: «Не бойтесь».

Тогда Великий Инквизитор спросил, словно ждал совета:

— А как же тогда быть со страхом Божьим, который есть начало всей мудрости?

Эль Греко, столь же безобидным тоном:

— Именно начало мудрости, нижняя ее ступень.

— А остальные ступени?

Эль Греко встал, развел наподобие щипцов большой и указательный пальцы, словно желая измерить голову кардинала, и лишь после этого ответил:

— Остальные ступени суть свобода, радость и любовь.

Кардинал подал знак капеллану и тот вышел.

— Тогда последний вопрос, господин Доменикос Теотокопули, — он взял со стола водяные часы и подержал их на свету, — один вопрос: на какой ступени находитесь вы… — голос вопрошающего становился все отдаленнее и беззвучней, — пребываете ли вы у начала мудрости или успели подняться выше? — И, поскольку Эль Греко не отвечал, повторил кратко и, можно сказать, утомленно: — Вы ведь не боитесь?

Лоб Эль Греко чуть поник, широкие верхние веки, грозившие совсем закрыть глаза, делали его лицо старым и усталым, хоть и было ему всего пятьдесят лет. Он лишь коротко помотал головой и подошел к своему ящику с красками. Когда он бросил на палитру мазок кармина и потом мазок киновари, кардинал снова заговорил:

— Красный цвет? Но Мы ведь облачены в фиолетовый цвет, как и положено перед адвентом.

— Вашу шапочку и Ваш омофор я напишу красным, Ваше Высокопреосвященство, пурпурно красным, лицо Ваше — бледным, ворот и стихарь — белым, а фон — темным, как повелел мне Господь ради истины.

Вот тут Ниньо де Гевара был и в самом деле удивлен и даже возвысил голос:

— Господь повелевает цветом?

Эль Греко повторил свои слова и подтвердил:

— Да, Ваше Высокопреосвященство, ради истины.

— С какой же истиной вы сообразуетесь, когда заменяете фиолетовый цвет на красный, а светлый фон — на темный?

— С той самой, которую возвестил Господь, с той, что светит от восхода солнца до заката, и открывает глубокое и сокровенное, и знает, что таится во мраке.

Кардинал бросил взгляд на его напряженно повисшие руки и промолвил:

— Черное и красное — что же это открывает?

Теперь Эль Греко целиком вышел из-за мольберта, и голос его не дрожал, хоть и был очень тих:

— Огонь среди ночи.

Великий Инквизитор чуть заметно склонил голову, все его движения были медлительны и почти незаметны, как новые проявления его неподвижности, и поглядел на Эль Греко снизу вверх.

— Вы подразумеваете своей картиной Святую церковь?

Эль Греко кивнул, но теперь его охватила дрожь, и он кивнул снова и взмолился, чтобы присутствие духа его не покинуло, чтобы этот кивок не возвестил о его предательстве, затем продолжал с прежней дрожью:

— Она обернулась кровавым огнем, Ваше Высокопреосвященство!

Великий Инквизитор встал со своих кресел:

— У церкви много врагов, — спокойно сказал он, после чего добавил, что завтра, в то же время, он снова будет готов. Когда Эль Греко целовал перстень, он услышал далеко над собой зажатый голос де Гевары:

— Сегодня пополудни от места вашего ночлега отправится процессия Святой инквизиции, поглядите тогда и взвесьте в сердце своем те слова, которые будут на знамени процессии явлены миру. Известны ли вам эти слова?

Эль Греко кивнул и ответил:

— Два этих слова суть два глаза Святой церкви, да не ослепнет она ни на один из них.

Он отвесил поклон и спиной направился к двери. Даже не существуй ранее это требование этикета, он бы сам его выдумал. Теперь же, когда он уже шел по улицам, он по-прежнему ощущал у себя на спине взгляд этих глаз, этих холодных, неподвижных, темных глаз.

Он не пошел в трапезную, чтобы пообедать, он сидел у себя в келье, сидел на своем топчане, праздно положив руки подле себя, тыльной стороной ладони кверху. Он поглядел на свою правую и на свою левую руку и увидел, что обе они пусты. И голова его склонилась к левому плечу.

Полуденный час в келье у братьев-доминиканцев может быть до того тих, что человек способен в этой тишине расслышать биение собственного сердца. Достаточно задержать дыхание, чтобы услышать этот глухой неумолчный звук, разве что одновременно будет слышно постукивание в изъеденной древоточцем подставке для молитвы, хотя это звук более высокий и не столь равномерный. Эль Греко прильнул ухом к подставке и за этим занятием забыл про глухой стук своего сердца. Здесь стучало совсем другое сердце, возможно, сердце Мануэля, его маленького сына, или старое сердце его жены, или сердце Газаллы, который испытывает страх, — попробуй не испытать, когда ты единожды через тело своего брата ощутил огонь и пытку. Он выпрямился и начал ходить кругами. Кряхтение расшатавшихся половиц заполнило крохотную келью. Он начал отыскивать еще не расшатавшиеся и потому бесшумные половицы, вернее, искали его возбужденные ноги. А что если я прямо сейчас поскачу в Толедо, а оттуда с Мануэлем и его матерью поскачу дальше, — Газалла поехал бы с нами в Венецию, — он остановился, улыбаясь, он увидел перед собой этот бесшумный и в то же время столь оживленный город. Если я брошу все как есть — а что именно «все»? Что ты бросишь таким образом на произвол судьбы? Книги, множество книг, дом, созданный по твоим собственным планам, множество домов, созданных по твоим планам, ковры, столы, шкафы, всякая утварь — ну и картины, в Сан Томе — «Погребение», в Эскориале — «Фиванский легион», в соборе — «Совлечение одежд», да, именно совлечение, а что еще человек может бросить, кроме своих одежд, жизнь нага и всюду одиночество. И, значит, человек не может бросить решительно ничего. Может, податься на Крит, чтобы круг замкнулся именно там? И снова заскрипели половицы, и снова ноги его продолжили поиск, покуда под окном у него не раздалось пение псалмов.

Он застыл на середине комнаты, он не стал подходить к окну. Ему была хорошо знакома пятнистая, черно-белая змея процессии доминиканцев, эта распевающая псалмы сороконожка, знакомы ему были и слова на знамени, несомом во главе процессии, опасные слова, что глядели на идущую следом процессию, два блестящих глаза misercordia et justitia, глаза церкви, и не приведи Господь ей ослепнуть хоть на один глаз. Вот что он сказал Великому Инквизитору. Он хорошо знал бледные лица кающихся и ослабевших еретиков, что следовали за монахами, предводительствуемые распятием, которое глядело на них и простирало над ними руки. Этот ряд был длинней, чем ряд упорствующих в своем грехе, однако лица закоренелых грешников, точно так же предводительствуемых распятием — разве что их распятие было обращено к ним спиной, — эти лица были не белые, а покрасневшие «от ночного огня». Misercordia et justitia, милосердие и справедливость, сверкающие глаза, чьи взоры проникали вдаль, до того самого места, где шествовал со своим капелланом Великий Инквизитор, предводитель бесконечной процессии благочестивых, которые на сегодня еще могли мнить себя спасенными и взысканными милостью наблюдать за происходящим. Но когда сороконожка проголодается, она способна укусить себя за свой собственный хвост, ибо из запаса любопытствующих благочестивцев она создаст себе новые возможности движения. О, ему хорошо знакома эта процессия, и он не станет подходить к окну, чтобы поглядеть на нее. Любопытство толпы обеспечит сопровождением даже палача, нет и нет, он не подойдет к окну.

Эль Греко издал крик. В проеме окна, расположенного в довольно низком втором этаже монастыря, проплывали мимо куклы, укрепленные на шестах в высоких, расписанных черными буквами бумажных колпаках, куклы, изображавшие души умерших в подземелье, души не вынесших пытки еретиков, оцепенело и четко проплывали они на облаке псалма «Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей и по множеству щедрот твоих изгладь беззакония мои». Эль Греко начал считать их пальцем, словно число и было их именем, но и шестой и седьмой в окне хоть и глядели прямо перед собой, повторили в воздухе небольшой изгиб дороги, по которой двигалась сороконожка, — эти непокорные оставались покорными и после смерти — после чего исчезали.

Эль Греко упал на колени. Он знал, что и на улице, и на площадях многие так же упали на колени, хотя и по-другому, чем он. Те, кто преклонял колена на улице, сознавали угрозу, которую несли им взгляды живых, несла черно-белая сороконожка. Для него же угроза заключалась в неподвижности и упорядоченности мертвых, убитых, обернувшихся куклами, лишенными души по воле Святой инквизиции. И он растянулся на полу, а когда уснул, слюна, бежавшая у него из рта, увлажнила половицы, которые больше не скрипели.

Вот он и позабыл лошадь, жену, сына и свой дом в Толедо. Во сне он видел окно, светлый, забранный решеткой квадрат, но квадрат вдруг обернулся кругом, а решетка — оправой для очков. Вот мимо этого круглого окна, подрагивая на закругленном шагу, проплывали куклы в высоких колпаках, и поток их не иссякал, но он все глядел и все считал, и числа стали именем для кукол, он же спокойно поджидал, когда сможет наконец произнести свое имя, представляющее собой непомерно высокое число. Но свое имя он не произнес.

Один из послушников так и обнаружил его на полу. Просыпаясь, Эль Греко увидел черную полосу наплечника на белом изобилии рясы, по тусклости белого цвета и глубине черного он угадал время дня: было еще совсем не поздно, вот только день приходился на середину декабря и в трапезной перед ужином были зажжены свечи.

Брат выразил свое беспокойство из-за того, что господин Доменикос не приходил к обеду.

— Или вы держите предрождественский пост?

Эль Греко лишь устало кивнул в ответ.

— Тогда вы, верно, хотите, чтобы вас разбудили ко всенощной? — После этих слов он добавил, с гордостью, но таинственно: — Господин кардинал, чей портрет, как я слышал, вы пишете, всегда бывает у нас ко всенощной, каждую ночь, в облачении простого священника, он суровый господин, а еще говорят, что он святой.

Эль Греко быстро поднял голову и поглядел на словоохотливого брата взглядом, которого тот не понял; надумай брат таким же манером взглянуть на себе подобного, тот бы и вовсе счел его взгляд глупым. Впрочем, художники — люди особой породы, глядя на какого-нибудь человека, они часто думают о чем-нибудь постороннем. Эти мысли проносились в голове у послушника, когда он уходил, а еще он дивился на благочестие художника, который и пост держит, и разбудить себя просил ко всенощной.

Однако в ту ночь кардинал так и не появился. Отец приор долго ждал его, потом начал службу.

Эль Греко сидел на клиросе и тоже ждал, продолжал ждать, когда уже завели хвалебное песнопение и братья покинули клирос, лишь он остался на прежнем месте и все еще ждал кардинала, ждал завтрашний день. Он боялся незаметно уснуть. Правда, человек выспавшийся сильнее, но зато он мягок и нерешителен, во сне человек забывает, решимость его слабеет, и увиденный сон манит к земле и к жизни. Словом, он не хотел спать.

«Братие, трезвитесь и бодрствуйте».

Когда назавтра поутру Эль Греко переступил порог кардинальского дома, лицо его было бледным, невыспавшимся до стеклянной прозрачности кожи, до болезненного напряжения всех складок.

Капеллан, однако, сообщил ему, что, хотя ночью у господина кардинала случился сильнейший желчный приступ, он все же намерен принять господина Теотокопули, хотя и не вставая с постели. После чего капеллан препроводил его в опочивальню кардинала. На монашеском ложе под красным ковром недвижно лежал больной. Комната была высокая, белая, холодная. Эль Греко, ощущая каждую тень, каждую грань на собственном теле, порадовался безысходности этих покоев, отнюдь не вызывавшей у него отчуждения. Он лишь подумал, что каждый сам избирает себе причитающийся ему удел на этой земле.

— Я потрясен, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он после того, как кардинал его приветствовал. Опершись на локти, Ниньо де Гевара медленно приподнялся. На нем была темно-серая туника, голова без шапочки предстала обнаженной, теперь он выглядел как обычный старый мужчина, который, всеми покинутый, страдает у себя в комнате. И однако же не совсем как мужчина, несмотря на наличие бороды, — почувствовал Эль Греко. Он не причастен любви. Тело дано ему лишь за тем, чтобы нести на себе голову и пурпурное одеяние, он даже чреву своему не прощает, что оно испытывает голод и совершает низменные отправления. Интересно, а как часто он принимает ванну, — думает Эль Греко, послушно опускаясь на указанную ему скамеечку. Он обоняет тело де Гевары, похоже на квассию, горькое дерево. Это тело, которое никогда не бывает грязным и никогда не бывает омытым.

Кардинал надел очки и коротко, испытующе глянул на Эль Греко.

— У вас невыспавшийся вид, — сказал он и вздохнул, оглаживая рукой свое тело, скрытое под одеялом. Лицо у де Гевары было желтое, как шафран, а глаза — небесно-голубые, отличное настроение, — подумал Эль Греко, после чего произнес:

— А у Вашего Высокопреосвященства вид еще более невыспавшийся.

Кардинал согласно кивнул:

— Нам нужен врач. В Севилье плохие врачи.

— Вы им не доверяете? — спросил Эль Греко. Потом он обхватил руками колени, чтобы так, наклонясь, задержать в глубине своего тела скрытую усмешку.

Очки кардинала сверкнули, кроме очков, ничего не было видно.

— Мы сказали, что в Севилье плохие врачи, вы знакомы с хорошими врачами, кого бы вы посоветовали Нам?

Эль Греко закрыл рукой глаза. Что это все значит? Он все время держал в уме одно и то же имя. Вот когда это имя проникло в него, он и закрыл рукой глаза, а сам думал: Газалла, думал про мертвого и про живого, про врача и про доктора теологии, про братьев Газалла думал он, про обоих сразу.

— Его католическое Величество незадолго до своей смерти призвал к себе в Эскориал доктора Газаллу.

Без малейшей паузы кардинал спросил:

— Вы знаете доктора Газаллу?

Эль Греко кивнул:

— Мы друзья.

И оба они, каждый со складкой между бровями, долго глядели друг на друга.

Наконец кардинал заговорил:

— Мы тоже думали про доктора Газаллу. У этого семейства умные и непокорные головы.

И потом, сняв очки с глаз и медленно стянув петли с ушей, он откинулся назад, вздохнул, подал Эль Греко свои очки, с тем чтобы Эль Греко положил их на столик.

— Пригласите ко мне доктора Газаллу, — спокойно промолвил он, — а через несколько недель снова посетите меня.

По письму Эль Греко Газалла немедля явился в Севилью. Когда Эль Греко бесцельно мерил шагами Соборную площадь, ему послышался в полуденной тишине стук копыт, он обернулся и увидел всадника. Он увидел его со спины и по складкам плаща на узких, высоких плечах узнал друга.

— Газалла, — тихо окликнул он, и окликнутый, заслышав свое имя, остановил коня.

Они стояли перед французской пекарней, а всадник успел проголодаться, но он не замечал ни аромата свежего хлеба, ни наперченного паштета, он лишь внимал шепоту Эль Греко — из-за проходивших мимо людей они должны были говорить шепотом. Газалла внимательно слушал и разглядывал при этом запыленные кружева своей сорочки, что торчали из-под рукавов плаща. Потом он медленно оборвал кружева и бросил их на дорогу.

— Не следует ли мне теперь испытывать страх из-за той чести, которую оказывает мне Великий Инквизитор?

Тут Эль Греко заговорил громче:

— Самое главное, не оказывайте ему чести, испытывая страх перед ним.

На это Газалла ответил очень тихо:

— Верно, потому что он доверил мне свою жизнь.

Но уж на это Эль Греко не пожелал отвечать среди Соборной площади, он увлек его за собой и заговорил лишь у себя в келье:

— Не так, Газалла, не так, как вы говорили перед паштетной. Вы врач, и кардинал доверяет вам. Сдается мне, ваша слава, приведшая вас в Эскориал, подвинула и его доверить вам свою жизнь. И он надеется, что вы не поквитаетесь с ним за жизнь брата, да, именно на это он и надеется.

— Он рассчитывает на благородство своего врага? По какому праву? — задохнулся Газалла.

Тут Эль Греко улыбнулся своей опасной улыбкой.

— Друг мой, идите же и исцелите его как можно скорей, дабы я мог завершить его портрет, как повелел мне Господь через истину. — И, немного погодя добавил: — Вы знаете, убивать инквизиторов не имеет никакого смысла. Единственное, что нам дано, — это запечатлеть лица сих поносителей Христа.

Газалла слушал его вполуха. Он никак не мог опомниться:

— Каким же надо быть наглецом, чтобы взять в целители собственного врага! Тем самым он взывает к моей гордости, моей чести, моему чувству долга. И он прекрасно знает, что тем самым заклинает все мои силы, все мои знания, все мое искусство. Ах, быть бы мне в эту ночь не Газаллой, а кем-нибудь другим!

Ввечеру, прежде чем отправиться к больному, он сказал:

— Теотокопули, а известно ли вам, что нынче ночью моему брату Агостино сравнялось бы шестьдесят пять лет?

После чего, в упор устремив взгляд спрятанных под морщинистыми веками глаз на Эль Греко, добавил:

— А как по-вашему, сколько лет кардиналу?

— Да столько же, — отвечал Эль Греко и угрожающе поднял брови. Тут Газалла махнул рукой и поднял свой ящичек с инструментами, в котором что-то тихо звякнуло.

— Не тревожьтесь, вы сможете дописать свою картину! Ибо расчет Великого Инквизитора вполне верен. Ему известно, что еретики нашего пошиба предстают пред ликом Господним, что мы безопасны, как быки, когда над нами тяготеет ярмо долга. Вот видите, я больше не боюсь!

Эль Греко слышал еще, как бренчат шпоры и склянки в ящичке, когда Газалла спускался по лестнице. Получался двойной звон, воинственный и мирный, и размашистый шаг Газаллы превращал его в нечто единое.

На следующую ночь, когда Эль Греко без сна мерил шагами свою келью, осторожно ступая на помеченные места с тем, чтобы не скрипели половицы и никто не проснулся от шума, Газалла вступил в опочивальню недужного кардинала. Несколько свеч горело над ложем и на столе. Их отсветы волнами пробегали по лицу больного, которое напоминало маску, крупнопористую и желтую, и казалось высеченным из ракушечника. Кардинал движением руки удалил из опочивальни прислужника и капеллана. И предложив врачу сесть, он тихо сказал, что очки ему не нужны, не глянул на вошедшего и заговорил, ни к кому не адресуясь, в воздух:

— Как далеко зашла ночь, доктор Газалла?

— Ваше Высокопреосвященство, соборные часы совсем недавно пробили одиннадцатый час.

— Одиннадцатый час, — повторили из подушек. И, без перехода:

— Как поздно уже. А когда вы прибыли?

— Часа тому примерно четыре назад, Ваше Высокопреосвященство.

— И вы не поспешили к Нам? Вы были у Эль Греко?

Холодным и твердым голосом Газалла утвердительно ответил на этот вопрос.

И снова кардинал, без всякого перехода:

— Согласны вы исцелить Нас или нет?

Газалла не глядел на кардинальское ложе, он глядел прямо перед собой, словно находясь под открытым небом. И голосом, словно пришедшим из дальней дали, он проговорил:

— В Вальядолиде Ваше Высокопреосвященство сделало выбор в пользу справедливости.

— Как только Нас излечат, Мы снова станем слугой справедливости.

В покоях слышалось лишь дыхание Газаллы, который потирал крылья носа, дыхание же больного оставалось спокойным, как и всегда.

— И сии слуги справедливости ожидают встретить в своих врагах слуг милосердия?

Голос Великого Инквизитора приобрел чуть язвительную окраску:

— Так Мы и предполагали: вы не желаете Нас исцелить, вы не хотите подвергнуть Нас поношению, ответив справедливостью на милосердие. Мы благодарим вас.

— О, эта ваша справедливость, — с присвистом вырвалось из Газаллы, — когда самой молодой из вальядолидских дам минуло шестнадцать лет.

— Не шестнадцать, а пятнадцать лет было маленькой донье Елене, — поправил его кардинал, — и она оказалась много упрямее, чем ваш брат. Мы и по сей день видим ее перед собой. Поймите, у кого хватает силы, чтобы сделать выбор между послушанием и костром, опасен ровно в той степени, в какой труден предлагаемый выбор.

— Правдивые слова, — улыбнулся Газалла, — но неужто Святая инквизиция полагает, будто, сжигая тело, можно сжечь и голоса?

— Мы будем сжигать тела всякий раз, когда будем слышать голоса, опровергающие истину. В остальном же Нам ведомо, до какой степени огонь содействует очищению. Костры инквизиции станут маяками истины, ибо голоса улетучиваются вместе с телами, о чем свидетельствует опыт Святой инквизиции.

Кардинал говорил, ненадолго умолкая, глаза у него были закрыты. Взгляд Газаллы молнией пробежал по лицу спящего.

— Данный опыт Святой инквизиции противоречит опыту Святой церкви, рассеивающей свои семена из крови мучеников.

— Кровавые свидетели есть только у церкви. — И кардинал открыл глаза, оперся на локти и вытянул шею в сторону Газаллы; взгляд его глаз, лишенных очков, вдруг утратил концентрацию, они кругло таращились, словно прорези маски, сквозь которые смотрит некто скрытый, некто чужой.

Газалла встал.

— Ужели только у церкви, Ваше Высокопреосвященство? — Он почувствовал, как в уголках его губ скапливается ядовитая слюна, как ужас и ярость мешаются у него на языке, однако он лишь сглотнул и спокойно продолжал: — Я Вас вылечу. Человек, подобный Вам, должен все время получать от церкви все новые и новые отсрочки, пока сам от них не откажется.

Великий Инквизитор улыбнулся:

— Церковь не потеряет Испанию.

Газалла поднял одеяло, укрывшее больного.

— Филипп мертв, — промолвил он и провел рукой по пылающему телу больного.

— Короли умирают не вовремя, — продолжал кардинал, не глядя на поведение врача.

— Да, каждый человек нужен церкви лишь покуда он жив, — отвечал Газалла.

Ниньо де Гевара закатил глаза и смежил веки. Руки он опустил на простыни.

— Хорошо бы подобное равнодушие церкви наполнило и руки врача, придавая им уверенность. — Он слабо улыбнулся и чуть погодя продолжал: — Ваши руки ненавидят Наше тело, Мы это чувствуем.

— Вот моя ненависть и вылечит Вас, — ответствовал Газалла твердо и равнодушно, затем он кликнул прислужника и велел тому приготовить горячие компрессы из льняного семени.

Сам же он начал готовить лекарства. Склянки и мензурки тихо дребезжали, жидкость смешивалась.

Когда прислужник вышел, доктор Газалла подошел с приготовленным напитком к ложу больного. Кардинал благословил чашу и осушил ее залпом, громкий глоток наполнил покои, и еще горечь, поднимавшаяся из его рта и пустого бокала.

— Благородных врагов надлежит искать человеку, — сказал он и вытянулся на своем ложе. — Пусть придет капеллан, чтобы прочесть вечернюю молитву. Но доктор Газалла тому воспротивился. Он собирался сам бодрствовать над постелью спящего больного.

— А разве Мы уснем? — спросил Ниньо де Гевара. Что он имел в виду: позволит ли боль ему уснуть? Или, может, что-нибудь другое?

Капеллан приблизился к одру больного. Рука поверх красного одеяла сделала слабое движение, собственно, не вся рука, а только пальцы.

— Дон Консалес, если Нам предстоит умереть этой ночью, то умрем Мы от Нашего желчного пузыря, от Нашей болезни, вполне естественной смертью. Вы поняли? Капеллан кивнул. — А теперь оставьте меня с доктором Газаллой.

Капеллан на цыпочках вышел. Дверь должна была бесшумно за ним затвориться, но в самую последнюю минуту бесшумно не получилось, раздался глухой удар, собственно, громкий лишь для этого места.

Доктор Газалла задул несколько свечей, осталась лишь свеча над изголовьем; больному она не мешала, она стояла позади него, она стояла над ним, по размерам свечи можно было отсчитывать течение ночи, не прибегая к помощи часов.

На кардинале поверх поределых волос была надета красная, тесно прилегающая ночная шапочка. Доктору она понравилась. Он размышляет о том, из чего эта шапочка сделана да как ее делали. Она облегает голову словно красная кожа, она легкая и хранит тепло. Интересно, она изготовлена по мерке, эта ночная шапочка кардинала, или просто сделана из эластичного материала?

Дыхание больного совсем не слышно. Можно проверить, как он дышит, и одновременно посмотреть, из чего сделана шапочка. Газалла выдернул перо из своего берета, врач всегда должен носить в берете пучок перьев. И если в подобные ночи будет израсходован весь пучок, покойнику еще придется возместить расходы. Газалла подходит к ложу, наклоняется, хотя и очень осторожно и не без труда, старость не радость, он уже старше, чем Эль Греко, или это многажды помянутая палка аркебузиров, которая торчит в пояснице у каждого гидальго, или — пушок трепещет, вот и отлично! Он идет назад и садится на свое место. А почему он, собственно говоря, так внимательно прислушивается к дыханию больного? Он уже немало повидал на своем веку людей, которые умирали из-за своего желчного пузыря, разве что они меньше разговаривали перед смертью и не так спокойно лежали. Или Великие Инквизиторы умирают по-другому? А почему ж тогда говорят, что в смерти все равны? Между тем он забыл пощупать шапочку. Но второй раз он из-за этого вставать не станет. Если судить по нагару на свече, то она горит уже не меньше часа, а то и двух. Просто диву даешься, до чего быстро утекает время, когда приходится думать о таких маловажных вещах, как шапочка кардинала, его дыхание, его желчь, его спокойный сон. Проходя библиотекой, Газалла видел картину Эль Греко. Не так уж и много там можно было увидеть — темный фон и незанятая середина полотна — место для тела и для головы. На месте для головы были выписаны лишь глаза, вернее, лишь очки. Отвратный прибор на лице — эти самые очки. А сам кардинал не против, что очки его так уродуют? Впрочем, Эль Греко не задает таких вопросов людям, которых он рисует. Он и кардиналу не задает вопросов. Газалле интересно, стал бы Эль Греко, довелись ему нести дежурство в этой комнате, думать о таких смешных пустяках, о свечах, ночных шапочках, перышках и дыхании. Смог бы Эль Греко спокойно глядеть на спящего? На эту гору костей под одеялом? Муха, наверно, восприняла бы его, как человек — горы вокруг Толедо. Дальние, высокие, бесплодные. Возможно, и сам Эль Греко глядит на него, на спящего Великого Инквизитора, глазами мухи. И что такое тогда страх? Он боится его, но готов рисовать. Точно так же вошел он и в грозу. Он впитывал ненастье, как губка — воду, он был залит и сотрясен вспышками голубоватого света, каждая молния пробегала по его спине как внезапный озноб, а гром точно так же бил по телу, как по ушам. А потом: из его пор вырывались и брызгали на полотно краски, и в результате на горе воздвигся Толедо в грозу, пугающе светлый в призрачный миг своего бытия; можно было предположить, что через мгновение наступит полная тьма, но лишь запечатленной на полотне молнии суждена долгая жизнь, лишь тогда она увековечивает страх.

И доктор Газалла тихо просидел всю ночь на своем стуле, размышляя о природе страха. — «Чтобы потом не пришлось бояться», — пояснил с резкой усмешкой Эль Греко, когда друг поведал ему о своем ночном дежурстве. Доктор Газалла его понял: «Значит, я прав, полагая, что вы пишете страх, чтобы на будущее избавиться от страха».

Эль Греко взял грушу из корзинки с завтраком. Они сидели в его келье и подкреплялись после бессонной ночи. Но, разрезав грушу, он потемнел лицом и медленно указал на ходы червя, проникшего в обе половинки. «Вы только посмотрите, Газалла!» И умолк. Врач не понял его, он разглядывал червячка, извивавшегося в своих отходах.

— Даже самые прекрасные фрукты следует проверять, — пробормотал Эль Греко, — даже их надо разрезать на две половинки. В этом и заключается мой страх: ощутить на языке червя и его отходы.

— Это не страх, это осторожность, — улыбнулся Газалла.

— Нет, это отвращение, — отвечал Эль Греко и тщательно вырезал сердцевину груши, — отвращение к нечистому, недоверие к внешнему миру, страх! Страх режет мир пополам, страх заползает в сердцевину. Вы грибы едите? — спросил он так же задумчиво. Газалла ответил утвердительно. — Вот видите, скажи вы мне, что не едите грибов, вас можно бы назвать робким. Страх отнюдь не возбраняет есть грибы, более того, именно страх наделяет нас смелостью, дабы отведать это изысканное блюдо. Говорю вам, Газалла, страх дает уверенность и дает радость, страх расчленяет мир, поистине он есть начало всякой мудрости. Подтверждение этой мысли я получил от самого Великого Инквизитора. — И снова он улыбнулся про себя. — Вот и я точно так же расчленял, — продолжил он, — я вижу, как он лежит передо мной, разрезанный пополам, вот что сумел сделать страх. Но Ниньо знает, что его я не боюсь. Страх поражает колени, когда знамя Святой инквизиции начинает свой поход. Это страх восходит на костер как жертва Святой инквизиции, он не выдает того, что узнал, заглянув в сердцевину мира. Итак, не я рисую страх, это мой страх рисует. Мои картины разрезают мир пополам, да, вот чего я хочу, и Ниньо должен своими глазами увидеть, как выглядит изнутри Великий Инквизитор.

В осьмидневник, что перед Крещением, настал день, когда Эль Греко завершил портрет Великого Инквизитора. Доктор Газалла все еще оставался в Толедо, всесторонне наблюдая состояние выздоравливающего как честолюбец, не совсем довольный результатами своего труда. Доктор Газалла стал той дверью, в которую за истекшие недели мог постучать каждый, кто желал пройти к кардиналу, в том числе и сам Эль Греко, так же тревожно приходивший и уходивший вплоть до упомянутого дня в осьмидневнике. Кардинал держался послушно и безропотно, и хотя гора бумаг в комнате у его секретаря все росла, он повелел декламировать перед ним простые стихи, каковые Газалла счел подходящими для его усмиренного желчного пузыря, а Эль Греко кардинал ежедневно уделял час своего времени.

«Нам надлежит вновь накопить силы», — ни с того ни с сего вдруг нарушал тишину Ниньо де Гевара, словно желая оправдать этим свою вынужденную праздность. Затем в его свесившиеся с подлокотников руки текла волна, как в пустой шланг, а конец этого шланга, его пальцы, вдруг скрючивались, после чего руки обвисали снова, готовно и праздно.

Эль Греко это видел, он всякий раз дожидался, когда по рукам кардинала пробежит эта волна, когда Великий Инквизитор заводил речь о накапливающихся делах. Еще он ждал, когда за стеклами кардинальских очков коротко и нетерпеливо вздрогнут ресницы.

«О, эта холодная, каменная меланхолия в глазах Инквизитора».

Множество разных зверей таится в глазах человека, словно в клетках зверинца; в них много чего есть — алчность, хитрость, леность и жажда крови, впрочем, все это по большей части не таит в себе опасности, ибо ограждено решетками из страха и привычки. Но вот глаза Ниньо — те опасны. Как в прохладном сумраке склепа, здесь все сплетено воедино и все неподвижно. А жезл, что сей смиренный держит в руках, опаснее всех зверей, ибо он подобен жезлу Моисееву, что, будучи брошен, оборачивается змеем. Эль Греко думает о пещерах, в которых обитают драконы, думает и о том, что эти драконы охраняют клад. Это глаза склепа, подобные моим, думает Эль Греко, они печальны, подобно моим, в них — могилы. О, эта холодная, каменная меланхолия в глазах Инквизитора. Возможно, она исказит смысл картины, а люди в этой печальной ночи не заметят змея. То, что печально, попадает в царство человеческого. Итак, не приглушить ли меланхолию? Он вдруг вытягивает шею и глядит из-за мольберта на Великого Инквизитора. Взгляд его долгое время выражает лишь один вопрос: что охраняет змей? Сокровище великой печали, которую познал мир? Так ли ты печален, как печальны мои святые? Печальный палач?

Меж тем Ниньо де Гевара поднялся со своего ложа, медленно приблизился к Эль Греко и зашел сзади.

— Дайте и Нам посмотреть! — коротко обронил он.

За все время он первый раз смотрел на его картину. Эль Греко помешкал. Однако кардинал, поглядев на него, стоящего рядом со стиснутыми губами, собственноручно развернул картину к окну. У окна же стоял Газалла, и он сказал:

— Ваше Высокопреосвященство, не забывайте о своем здоровье.

Ниньо де Гевара явно услышал эти слова, быстрый кивок в сторону окна готов был вылиться в ответ, глаза же не отрывались от полотна; так и стоял он, скосив глаза и забыв про свое намерение ответить. Руки его вынырнули из складок мантии, вознамерясь то ли отмахнуться от слов врача, то ли еще больше развернуть полотно к свету, угадать было трудно, потому что движение замерло, когда кардинал бросил взгляд на картину, и указательный палец правой руки поскреб ладонь левой. Кому доводилось видеть, как кардинал совершает это комичное, растерянное движение, — он всегда скреб ладонь этим по-обезьяньи быстрым движением, когда подвижен лишь указательный палец, а все остальное оцепенело. Потом наконец он спросил глухим, негромким голосом:

— Шелк?

— Да, шелк, — отвечал Эль Греко.

При первых звуках его голоса кардинал словно бы очнулся, уронил руки и уже более определенно промолвил:

— Но ведь Мы носим зимнюю шерсть.

— А я нарисовал шелк, — повторил Эль Греко.

— Вы уже кончили? — спросил Ниньо де Гевара своим обычным голосом и, когда Эль Греко поспешно замотал головой, намереваясь сдвинуть картину, повелел: — Картина готова. Должна быть готова, или — или чего в ней еще недостает? — Кардинал был бледен.

Эль Греко хотел выиграть время, а потому ответил:

— Моего имени.

— И змеи перед ним?

Великий Инквизитор улыбнулся недоброй улыбкой. Тут и сам Эль Греко побледнел и ответил:

— Не перед ним, а внутри недостает змеи, хоть она и наличествует, вы видите, только она не выпрямилась так, как выпрямлена она в ваших глазах, Ваше Высокопреосвященство.

Кардинал — а ростом он был на полголовы выше Эль Греко — покачал головой, и нельзя было понять, что звучит в его голосе — то ли издевка, то ли скрытая вера:

— Теотокопули, кто произнес эти слова: «И как Моисей вознес змия в пустыне — змий тоже воплощает Христа, все на свете может его воплощать»? Укушенные змием могут исцелиться благодаря его изображению.

Затем он обернулся к Газалле и снова к Эль Греко, словно желая соединить их этим взглядом, спросил:

— Вы исцелены?

Эль Греко не ответил, он выписывал под картиной свое имя, ловя гудящим ухом голос Газаллы:

— Ваше Высокопреосвященство, это Вы исцелены, не знаю только, на какой срок.

Великий Инквизитор ответил, и это были последние произнесенные им слова, с которыми он отпустил обоих восвояси:

— Итак, по воле доктора Мы должны на будущее служить лишь собственной желчи, однако Наша желчь служит исцелению всего мира. Ибо врач, как вам о том ведомо, умирает жертвой собственного исцеления.

И храня в ушах звук этих слов, они поскакали обратно, мимо неприветливых гор, в Толедо, и скакали так целую неделю, пока их не нагнал гонец от Великого Инквизитора и не вознаградил их труды, труды художника и труды врача. А костры Святой инквизиции взвились к небу, словно окрепшие жизненные силы Ниньо де Гевары.

Оба всадника ждали теперь, не прискачет ли к ним другой гонец от Великого Инквизитора, но так и не дождались.

И Эль Греко занес имя Великого Инквизитора в тот список, куда заносил имена всех нарисованных им святых. И в ответ на крайнее удивление Газаллы улыбнулся и указал на весьма значительную сумму, которую прислал кардинал.

— Взгляните-ка, он платит в десять раз больше, чем скряга Филипп, а я хотел представить его в десять раз хуже, чем недоброго короля. Я разглядел его лицо, и он признателен мне, а ведь как редко это случается! Он святой ради своей меланхолии, он печальный святой, он святой палач! И глаза у него как склеп, — тихо говорил Эль Греко, — и нам не дано узнать, где они исчезают во мраке его головы и его мира.

1936

МЫ — УТОПИЯ

Коричневое однотонное плато искрошилось под лучами неизменно восходящего каждый день солнца, и вокруг экипажа, который то исчезал в неглубоких впадинах дороги, то снова карабкался кверху, возникало облако пыли, до того густое, что лишь по скорости его движения, по запаху бензина да по длинным полуденным теням можно было опознать в нем грузовик. Доведись постороннему наблюдателю издали увидеть это желтое рокочущее облако, что ползло по пустынной равнине, у него могла бы возникнуть нелепая мысль, будто участок дороги приподнялся и вышел в путь, чтобы хоть раз проследовать по загадочной линии ее подъемов, спусков и поворотов, уносясь прочь золотым султаном пыли и влача за собой все более редкий и низкий шлейф.

Но никаких наблюдателей не было. Редкие крестьянские дома мертвыми глазницами черных окон смотрели на солнцепек, лишь несколько собак вытягивали поначалу носы навстречу подползающему чудищу из грохота пыли, потом съеживались и припускали в опаленные поля, чтобы потом снова вернуться к пустынной дороге, по обочинам которой они шныряли, нерешительно принюхиваясь и грызясь возле опрокинутого воза да вздутой лошадиной туши, покуда голод не заглушал в них естественное отвращение к падали.

Пыльное облако уползало все дальше и дальше, и там, где на золотисто-коричневом взгорье вокруг сохранившегося еще со средних веков города высилась того же цвета крепостная стена, словно естественная скальная терраса, оно исчезло в проеме ворот — словно паровоз в тоннеле, — и часовые у ворот могли видеть, как на булыжной площадке внезапно осела пыль, блеснули штыки — железная ограда вокруг фигур словно из обожженной глины, что с оцепенелым выражением сидели на корточках в открытом кузове, наслаждаясь нежданной тенью, и лишь чуть подняли голову, чтобы бегло, украдкой поглядеть по сторонам.

Грузовик медленно двигался по узкой и мрачной теснине улицы, не повстречав ни единого человека, будь то солдат, будь то гражданский. На просторной, добела раскаленной площади он развернулся и затих перед парадной лестницей монастыря кармелитов, производившего мрачное впечатление застывшей роскошью своего барочного фасада.

В ответ на грубый сигнал машины под аркой ворот показался офицер в сопровождении солдата и сержанта, которые встретили вновь прибывших мрачно-безучастными взглядами.

Шесть штыков тотчас соскочили на булыжники, прозвучали резкие слова команды, и глиняные фигуры натужно поднялись, переступили раз-другой с ноги на ногу и, свесив как можно ниже уснувшие ноги, так же осторожно спрыгнули на камни.

Всего в монастыре кармелитов предстояло разместить более двухсот пленных. Его большие размеры и зарешеченные окна делали здание еще более подходящим для нового употребления, вдобавок задняя стена монастыря примыкала к городской стене, тем самым сразу под окнами второго этажа начинался крутой пятнадцатиметровый спуск, что создавало дополнительное преимущество для охранников, поскольку здание, способное вместить до двухсот пленников, можно было охранять силами минимального караула — в данном случае это был один лейтенант, один сержант и два солдата.

Правда, в городе еще размещалось несколько зенитных батарей и несколько механизированных взводов, дожидавшихся отправки на фронт.

Прежде чем доставивший пленных грузовик снова уехал, случился небольшой казус, за развитием которого внимательно наблюдал со ступеней лестницы молодой лейтенант. Он увидел, как один из пленных замешкался на грузовике, козырьком приставил ко лбу правую руку и, откинув голову, воззрился на монастырь. Тогда один из солдат поднял винтовку и прикладом ударил его в подколенные ямки, так что рослая фигура стоящего рухнула на колени, и это выглядело как на редкость естественный переход от предыдущей позы. Солдаты захохотали. Но тут долговязый удивительно ловким прыжком воздвигся перед ними, вопросительно и гордо, но отнюдь не гневно, оглядел их всех по очереди и присоединился к остальным, после чего штыки отвели пленных в монастырь, где им на какое-то время пришлось задержаться в тени крестового хода.

Лейтенант рассматривал их поодиночке, руководствуясь списком, который держал перед его глазами конвойный солдат со штыком, вслух зачитывая возраст и род войск, потому что форму свою пленным по большей части пришлось уступить победителям, а кое-кто просто сбросил ее из-за жары по дороге. Когда солдат зачитал: «Пако Хернандес» и еще: «53. Морская пехота», лейтенант вопросительно огляделся. Солдат со списком, быстро пошарив глазами по сторонам, указал на человека, который неспешным шагом направлялся к колодцу посреди дворика, окаймленного крестовой галереей, и лейтенант тотчас увидел: это тот, кто так странно оглядывал монастырь, а потом против воли рухнул на колени.

Пленники, сонные и до смерти усталые, стояли, привалясь к стенам галереи. Слышались лишь неторопливые шаги человека на усыпанной гравием дорожке во внутреннем дворике. По колоннам, ограждавшим крестовый ход, вились, отливая стальной синевой, вьюнки и дикий виноград, подступая к окнам коридора на верхнем этаже, медовый запах глициний тяжело и сладко висел в белой квадратной чаше каменных стен, а под сводами пахло известкой, плесенью и недавно прибывшими, потными, покрытыми пылью людьми, из которых кое-кто уже заснул, сидя на каменных плитах и привалясь к стене.

Тем временем шаги человека во внутреннем дворике вывели его к колодцу, сложенному из серого камня и выраставшему из зеленого плюща, словно чашечка цветка. На круглом оголовке колодца попарно склонялись один к другому четыре железных стержня, давая опору для колодезного ворота, и от каждого стержня вздымались к небу крылья чугунного литья, словно то склонились над колодцем два коленопреклоненных ангела, у которых из всей фигуры видимыми были только крылья.

А человек поднял железную крышку и заглянул в колодец. Движения его — так вдруг почудилось лейтенанту — напоминали движения самоубийцы, влекомого слепой силой, и лейтенант вскочил, тревожась за невосполнимую питьевую воду, бросился к ничего не подозревавшему человеку с яростным криком, чего, мол, тому запонадобилось возле колодца. Человек, к которому был адресован грубый вопрос, оторвал свое крупное лицо от созерцания и взглянул на лейтенанта, причем взглянул до того бестрепетно и равнодушно, что у молодого офицера дух захватило от ярости.

— Мне чего запонадобилось? — переспросил человек и улыбнулся. — Я просто хотел заглянуть в колодец, разве вы никогда этого не делаете, teniente дон Хуан?

Лейтенант глянул на потрескавшиеся от жары губы говорящего, гнев его улетучился, он лишь промолвил с удивлением:

— Хуан? Но ведь меня зовут вовсе не Хуан.

— Не Хуан? Ах да, верно, извините, так звали моего лейтенанта, а он погиб, верно, верно.

После этого молодой офицер, сам не понимая, с какой стати, назвал себя. Его зовут Педро, Педро Гутиерес.

— Вот как, — другой кивнул, — а меня зовут Пако.

— И вы действительно хотели просто поглядеть в колодец?

— Да. А вы этого никогда не делаете?

Задавая свой вопрос, долговязый Пако с неменьшим удивлением поглядел сверху вниз на явно не вышедшего ростом лейтенанта, а тот, коротко помотав головой, разглядывал пленника.

Лицо пленника представляло собой большой коричневый овал с глубокими отвесными складками, которые от уголков рта поднимались прямо к глазам. Закругления овала повторялись и в очертаниях глаз — они были закругленные сверху, карие и кроткие — а может, просто-напросто усталые, безразличные, отвоевавшиеся. Нос был чрезмерно длинный и тоже мягко закруглялся, и вдруг лейтенанту подумалось, что все это вместе взятое напоминает вполне определенную голову из кукольного театра времен его детства, ту самую, что он по большей части обряжал как Арлекина, но с не меньшей охотой — как главного героя. При этой мысли он сложил свои толстые губы в мимолетную задумчивую улыбку, после чего спросил:

— Вы пить хотите?

— Вообще-то я всегда хочу пить. Сейчас я готов пить даже воду, но ведь можно заглянуть в колодец и не испытывая жажды, как по-вашему, teniente дон Педро?

Лейтенант откинул и снова захлопнул железную крышку, глядя при этом в землю, точнее сказать — на изношенные до дыр башмаки пленного.

— А зачем вы перед этим, — так начал он, сдвинув кустистые брови и воззрясь на Пако, — зачем вы устроили это представление?

— Очень милостиво с вашей стороны, teniente дон Хуан, простите, дон Педро, я так плохо запоминаю новые имена и новые места, — понимаете, но все-таки… — Лицо Пако вдруг сделалось задумчивым, он явно соображал, стоит продолжать или не стоит, потом, однако, обвел взглядом крестовый ход и кивнул, словно приняв определенное решение. — По правде говоря, для меня и место здесь не новое, и представления я никакого не устраивал, когда вытаращил глаза, завидев этот фасад. Кстати, у меня к вам будет маленькая просьба, — он перевел взгляд на сложенную из песчаника лестницу, что вела наверх, — скорее даже не маленькая, а большая: отведите мне мою бывшую келью!

Заметив, как уставился на него лейтенант, Пако умиротворяюще кивнул и сказал:

— Ну, конечно, с тех пор, как я покинул эти места, минуло почти двадцать лет, но вот келья, понимаете, дон Педро, — даже собака и та привыкает к своей конуре, не правда ли?

От глаз говорящего в таком шутливом тоне побежали маленькие лучики, и лучики эти выжидательно подрагивали, отчего все выражение лица сделалось чуть хитроватым.

— Вы священник? — тихо спросил лейтенант Гутиерес внезапно севшим голосом.

Пако чуть откинул лицо и пытливо взглянул на молодого офицера.

— Священник? Почему вы спрашиваете? — Тут складки на его впалых щеках снова пришли в движение. — Вы задаете свой вопрос таким торжественным тоном, я же, да будет вам известно, я, собственно говоря, матрос по профессии, матрос первого класса на фрахтере, ну а кто я в настоящее время, вы, верно, и сами видите. Экая незадача! Война просто смыла меня за борт, и не просто смыла, а выбросила волной сюда — словно она способна действовать разумно, а то и вовсе наделена чувством юмора. Тут я и подумал, что такое совпадение можно достойно увенчать, если меня запрут в моей прежней келье, — хотя пленных, возможно, размещают в других местах: в прачечной, в библиотеке, в подвале?

Лейтенант Педро Гутиерес покачал головой:

— Ну, разумеется, в кельях! Но вы и в самом деле священник? Я задаю свой вопрос из чисто личных соображений.

Теребя усики, он не сводил глаз с Пако.

Пако пожал чуть обвислым плечом.

— Но, разумеется, отлученный от церкви.

Лейтенант Педро, судорожно дернув себя за усики, отпустил их и, уже уходя, крикнул:

— Господи Боже мой! Да кто из нас не был отлучен?!

Потом оглянулся еще раз и тихо промолвил:

— Идемте.

Поскольку пленных ради надежности разместили на верхнем этаже, а там на все четыре коридора только и было что сорок келий, большинство пришлось размещать по несколько человек на одну келью. Лейтенант Педро виделся себе истинным благодетелем, когда приказал освободить келью для Пако, едва тот, улыбаясь и покачивая головой, прервал внезапно свой равномерный шаг по красным каменным плитам, простер вперед руку и указал:

— Вот-вот, здесь это и было — здесь он жил, падре Консальвес.

Остальные пленные уже исчезли в кельях, почти беззвучно. Сержант указал им места, у лестницы стояли оба солдата подле пулеметов, которые в этом широком коридоре, словно спящие насекомые, недвижно и горизонтально выпячивали свои длинные хоботки.

Пако тотчас подошел к картинке справа от двери — к пожелтевшей гравюре в тонкой, воздушно легкой манере Лоренцо Тьеполо.

— И святой тот же самый, взгляните-ка, Святой Франциск Борджиа. Он был вице-королем Испании и стал иезуитом, стремясь к совершенству…

Пако обежал взглядом пустой сводчатый коридор от одного конца до другого.

— В таких местах есть что-то своеобычное. Неистребимо это дыхание стен — а ведь здесь происходило много всякого разного, не правда ли?

Говорящий все это веселым тоном себе под нос на последних словах как бы с внезапным испугом обернулся к молодому офицеру. Тот хмыкнул и согласился.

— Да, много всякого!.. Хорошо, что вы уже двадцать лет назад улизнули отсюда, редкая удача, причем удача для нас обоих.

Дон Педро сказал это, когда оба они уже стояли в келье. Внимая его словам, Пако оглянулся на него через плечо, хоть и сделал вид, будто всего лишь хотел поглядеть на дверь. А потом он и в самом деле на нее взглянул и поднял еще выше тонкие брови, и лоб, переходящий в лысину, нахмурился, дрожащие складки побежали по нему как легкие волны, которые словно стремились по его черепу соскользнуть назад, на затылок. В глазах у него вспыхнул внезапный испуг. В коричневой двери из каштана он углядел несколько небольших дырок, отколовших от нее свежие щепки, что невольно побудило его отыскивать щепки и на песчанике пола.

«Лейтенант Педро кивнул, но когда Пако очень серьезно поглядел прямо ему в глаза, отвел свой взгляд в сторону».

Когда Пако очень серьезно устремил свой взгляд в глаза лейтенанта Педро, тот посмотрел куда-то вбок, приблизился к конторке, возложил на нее руку и слегка качнул, а потом, словно ему вдруг что-то пришло в голову, достал носовой платок и промокнул пот на лбу.

— Ужасная жара в этих кельях, — плечи его вздрогнули, — они, понимаете ли, засели как кроты в своих норах. Выходить не пожелали, и тогда нам пришлось стрелять прямо в кельи, по-другому просто не получалось. — Он прокашлялся.

— Но как же та? Раз они не стреляли, их вполне можно было оставить в покое?

— И целый месяц держать здесь отдельный взвод, чтобы помешать им и дальше настраивать людей против нас? Разве на вашей стороне так поступают? У нас ни солдат для этого не хватает, ни времени, ни охоты, ни настроения. А к слову сказать, мы нашли зарытые у них в подвале ручные гранаты. Вы согласны, что со стороны монахов это было не так уж и дружелюбно? Ну и раз они в ответ на наше требование не пожелали выйти, нам самим пришлось войти к ним.

Тут рассказчик попытался изобразить улыбку на своем массивном лице, но ничего из этих попыток не вышло.

— Нелепый приказ — и надо же, чтоб его получил именно я. А вот в этой самой келье — как же его звали, того доброго падре? — Лейтенант подошел к двери, выглянул наружу и прочел табличку с внешней стороны. — Ах да, верно, падре Хулио. Помнится, отец у него известный человек, падре Хулио вполне мог рассчитывать на епископский сан, как мне рассказывали, весь город полнился его именем — с тех пор и двух недель не прошло. Другие монахи, те по крайней мере сами нам открывали; некоторые, полные предчувствий, так и держали их открытыми, один даже поспешил мне навстречу, ну да, этот! Остальные, когда мои люди стучали в дверь рукояткой револьвера, торжественно кричали в ответ: «Салют!».

— Этим приветствием здесь принято отвечать на стук в дверь.

Лейтенант кивнул.

— Забавно, когда смерть приветствуют словом «Салют!». А вот высокородный падре Хулио, он даже привязал дверь проволокой и в ответ на наш стук крикнул высоким пронзительным голосом: «Уно моменто! Я еще совсем не одет». Было и впрямь очень рано. Но когда мы захотели проверить, есть ли еще в нем признаки жизни, он оказался вполне одетым. И он лежал здесь, — лейтенант каким-то неопределенным жестом указал на каменные плиты пола, все до единой цвета английского крокуса, — нет, не здесь, а там, облаченный в белую мантию, он лежал ничком, когда мы перевернули его лицом кверху, на коричневой рясе оказалось совсем немного крови, а сам он был еще жив. Устремив на нас снизу, с пола, укоряющий взгляд, он сказал громко и внятно: «В такую рань не принято врываться к людям даже для того, чтобы их убить». Тут он продемонстрировал нам свои красивые зубы и испустил дух.

Пако напряженно смотрел на толстые губы говорящего, словно вдруг утерял слух и считывал слова с губ. Но лейтенант замолчал, и тогда Пако вздрогнул, воздел руки, прижал к груди большие пальцы, а остальными пальцами произвел какие-то порхающие движения.

— Teniente дон Педро, если можно, я хочу пить, я очень хочу пить, а если б еще и сигарету…

Лейтенант Педро протянул ему свой портсигар, дал огня и при этом спросил:

— Вы, верно, знали покойного?

Пако кивнул.

После этого лейтенант вышел и, выходя, сказал, что хочет сам посмотреть, нельзя ли раздобыть какую-нибудь еду. Пако глядел ему вслед через дверь, через дыры в двери и непонимающе качал головой.

Он нагнулся, словно ища чего-то на полу, он нагибался все ниже и ниже и под конец упал на колени, поцеловал каменные плиты, какое-то время лежал недвижно, закрыв руками лицо. О, падре Хулио, босоногий кармелит, граф, интеллектуал, шут и друг! Друг, насколько это вообще возможно среди послушников, друг беспокойному Пако, друг падре Консальвесу, ну, пусть не друг, но наперсник, хотя нет, именно друг… И вот здесь в келье беглого Консальвеса он, оказывается, принял смерть. Пако же пришлось вернуться, чтобы узнать об этом.

Склонившийся ниц внезапно вздрогнул, как вздрагивает человек, чуть не забывший о чем-то очень важном. Он рывком поднимается с пола, подходит к окну, открывает, и его пальцы ощупывают внешнюю сторону железных прутьев решетки, сверху и снизу, там, где их держит камень, сверху и снизу, при каждом прикосновении он, словно возбуждающий удар тока, воспринимает глубокую зарубку, тут наконец переводит дух, и воздушный поток, дрожа, вливается в него: сегодня же, ночью! Он чувствует щекочущее возбуждение между лопаток, он даже пыхтит от удовольствия, а потом стоит совсем тихо, устремив взгляд на плиты пола. Да, именно падре Хулио, когда его, Пако, начали стеснять решетки на окнах, — ведь не по доброй же воле он заделался монахом, — на полном серьезе посоветовал надпилить прутья решетки — только чтобы они не падали, и тогда вся решетка будет не более как предмет декорации и одновременно символ добровольного пленения!

В недалеком будущем им предстояло рукоположение, и Хулио тогда еще носился с мыслью покинуть монастырь, хотя уже возложил на себя обет. Поддавшись настояниям родителей, он вступил в орден, где благодаря богатому вкладу и громкому имени ему втайне предоставляли всевозможные свободы. Кончилось тем, что кающийся фанатик Консальвес ушел через два года после рукоположения, а вот падре Хулио, на ту пору гостивший у своих родителей, падре Хулио, слабодушный и нерешительный эстет, тот вытерпел заточение в монастыре и умер такой смертью, что даже его убийцы не без удовольствия рассказывают о ней.

А теперь Пако своим побегом будет обязан шутовскому совету падре Хулио, ибо решетка, несомненно, была всего лишь декорацией, этой ночью она будет выломана и — Пако хмурит брови: окно все-таки расположено слишком высоко в стене, метров десять будет. Он пытливо обводит взглядом келью: а вот он, набитый соломой тюфяк, средство, известное из многочисленных историй о беглых матросах. Сюда бы нож, а то ткань очень толстая — ах, и вот еще: под занавеской, прикрывающей вешалку для одежды, Пако видит торчащий кусок проволоки, грубой цинковой проволоки, с помощью которой Хулио, быть может, привязывал ручку двери. Пако разглядывает неровный, свернутый без всякого старания моток проволоки, но тотчас роняет приподнятую было занавеску и ощупывает ткань. Ткань явно из родительского дома падре, из замка, в остальных кельях парчи нет. Бедный Хулио, ты всегда был готов прийти на помощь, ты был очень изобретательный — и остался таким по сей день. Интересно, где они его похоронили?

По сути Хулио был человек очень беспомощный. Он никому не мог противостоять. Ни родителям, которые заточили его сюда, ни своим убийцам, которые намеревались извлечь его отсюда… А вот мне он теперь поможет выбраться… Складки на щеках у Пако словно две зияющие раны, и раны эти все не заживают, потому что смех то и дело разводит их края.

Пако глубоко вздыхает и подходит к конторке, на которую со старинного медного креста взирает святой Иоанн. Приблизив свое лицо к глазам святого, он тотчас со вздохом качает головой: почему они все так скорбно взирают на мир из своего ореола? Правда, отцу-основателю ордена довелось собственными глазами увидеть, как сын его, падре Хулио, стоял, оборотясь лицом к двери, и кричал: «Один момент!» Но видел он и как падре Хулио, мечтательно улыбаясь про себя, пишет латинские стихи: кузинам, бывшим соученицам, впрочем, может быть, именно это еще больше испортило настроение строгому отцу-основателю.

Непроницаемое лицо Пако при взгляде на святого расплылось в улыбке. О да, нетрудно понять этот пытливый, вечно неудовлетворенный взгляд. Святые, любящие и мечтатели-утописты продолжают каждый на свой лад выдумывать мир, но все они вскоре замечают, по крайней мере лучшие из них — тут Пако сочувственно подмигнул святому, — что на этой земле куда как трудно пристроить небесные видения. Когда образы чистой мечты не вписываются ни в какие рамки, когда действительность предстает буйным незрячим растением, которое терпит и святых, и любящих, и мечтателей как травяную тлю, от этого впору предаться унынию. Но до чего же печален был бы наш мир без уныния, питаемого неосуществимой мечтой! Подтверждение этому Пако видел на собственном примере всякий раз, когда вознамеривался стать разумным и практичным, стремясь лишь к тому, чего требует телесное благополучие. Процесс этот можно было сравнить с желанием при виде юрких рыбок стать одной из них — человек низвергается к ним, но вскоре осознает, что для жизни в водной стихии потребно возникновение одних органов и отмирание других. Тогда уж лучше страдать, страдать унынием как своего рода одышкой, чем внизу задохнуться от него.

Ранее, в средние века, существовало восемь грехов, и восьмым считалось уныние. Роскошно. Потирая колючий подбородок, Пако медленно ходит по келье. Но теологи тогда не знали, как это использовать, подобно тем активным людям, которые не знали, что им делать с тоской. А вот я, рассуждает далее Пако, ступая по тем же плитам, на которых умер падре Хулио, я снова хотел бы стать практичным, проявить благоразумие, я размышляю о возможностях побега и при этом мной владеет тревожно-двойственное чувство. В моей келье, в его смертной комнате — почему, собственно, эта поспешность, дабы вырваться отсюда? Потому лишь, что решетка надпилена, уже двадцать лет как надпилена, потому что этой келье присуще желание избавиться от меня, так ведь? Пако трется плечами о стену — чувство довольства и одновременно блошиные укусы, чего он, впрочем, не осознает, подстрекают его к этому движению. И, выныривая из глубины, он восклицает: «Салют!» Да, в дверь постучали, а к нему снова вернулись монашеские привычки, и келья явно не без благосклонности снова приняла его в свои стены.

Лейтенант Педро водружает на конторку поднос. На подносе — все, что может понадобиться: вино, вода, хлеб, сыр и даже нож! Благодаря своему нежданному появлению нож приобретает магическую силу. Это кухонный нож, прочный и хорошо заостренный. Пако заливается краской, и лейтенант Педро думает, что краснеет он от благодарности, впрочем, он не так уж и не прав. Спасибо за все, а главное — спасибо за нож. Если только лейтенант не унесет его с собой, думает Пако. Ему приходится с усилием отводить глаза, чтобы тот ничего не заметил, — если только он не унесет его с собой, это нас здорово продвинет. Такой нож — и Пако хватает его, чтобы отрезать кусок сыра, — это новая сила в руках. Он поворачивается к лейтенанту, который сидит на койке и неподвижно смотрит прямо перед собой, подперев голову руками. Пако начинает благодарить, бормочет какие-то слова о рыцарственности и о чрезмерном великодушии. Тем временем фигура на койке как бы делает плечами отрицательное движение.

— Нет, нет, падре Консальвес, вы мне лучше вот что скажите: значит, он был ваш друг? Как странно, не правда ли, что вы сидите и едите именно там, где он… Боже мой, да это просто как в кукольном театре. «Одного утащат прочь…»

Пако перебивает его вопросом, где «погребли тело».

Лейтенант бормочет:

— Ну, конечно же, на кладбище, неужели вы так дурно о нас думаете, падре Консальвес?

Пако воздевает руку:

— Не надо говорить «падре», не надо вспоминать старые имена. «Падре» я утопил в вине в тысячах портовых кабаков, запятнал развратом в постелях блудниц — это чтоб вы знали, с кем имеете дело.

— Тем лучше для меня, — прошептал лейтенант Педро. Его чуть выпученные глаза на отечном лице метали искры — от страстности, на какое-то мгновение подумалось Пако, и это вызвало у него гнетущее чувство. Но тут он увидел, как его собеседник хлопнул ладонями себя по лицу и застыл в согбенной позе.

Пако продолжал жевать. Каждый глоток приходилось споласкивать вином, он и сам не мог бы сказать почему, но присутствие этого человека его тяготило.

— Почему вы, собственно, не сядете? — вдруг спросил лейтенант Педро.

— Ах да, — и Пако опустился на соломенный стул. — Смешно, — пробормотал он.

— Что смешно?

— Что тут есть стул, а я не сажусь.

Лейтенант Педро пожал плечами и снова погрузился в свои раздумья.

— Кто может мне поверить, что я отроду не сиживал на этом стуле? — сказал Пако и удивился собственным словам.

Лейтенант Педро рывком поднял лицо:

— То есть как? Вы, значит, мне солгали?

— Почему же?

— Вы и в самом деле священник?

— При чем тут это? — И Пако недоуменно помотал головой. Потом наконец до него дошло. — А-а-а, потому что я никогда не сидел на этом стуле? — Он засмеялся. — Нет, не сидел я по другой причине. В ту пору я тайно готовился в столпники, а потому лишь преклонял колена, либо стоял, либо лежал. Достойное упражнение, доложу я вам, но в целом — не более как блеф. Я был не менее горд своим послухом, чем вы — своей медалью. Человек всегда старается что-нибудь из себя сделать, а при этом…

— Говорите, говорите, — взывал молодой офицер.

— Ах да, ну я просто хочу сказать, что это наше усердие впоследствии преграждает путь к тому истинному, которое нас ждет.

— Истинное — это, по-вашему, что? — Лейтенант Педро весь подался вперед и с любопытством впился взглядом в лицо жующего, который только что отрезал себе очередной кусок сыра и, покачав головой, воззрился на свой нож.

— Истинное-то? — И Пако небрежно бросил нож на поднос. — Для себя лично я сделал вывод, что по большей части оно прямо противоположно тому, к чему я стремлюсь. Известно ли вам, что я намеревался реформировать не только орден кармелитов, но и всю испанскую церковь?

Пако спросил это таким тоном, словно позволил себе нескромную шутку, замаскированную под вопрос.

— Да Господи ты Боже мой, сделать это было необходимо, а вы тогда были молоды. — Лейтенант Педро обронил свои слова легко и пренебрежительно.

— Необходимо? — Пако улыбнулся, утирая рот рукавом изодранной рубахи. — Что необходимо, то все равно произойдет с нами или без нас, какое-никакое, а утешение, верно? Вот взять, к примеру, вас, дон Педро. Здесь вы осуществили коренную реформацию. И прошу вас пока ничего мне об этом не рассказывать.

Он передвинул свой стул на другое место, он сидел теперь у стены, и закатное солнце отбрасывало на плиты тень решетки, так что теневые прутья легли как раз между плитами. Пако простер руку:

— Значит, здесь!

Лейтенант Педро кивнул:

— Не будь он вашим другом, я вполне мог бы сказать, что меня ничуть не занимает место, где был убит какой-то монах, к таким мыслям мы уже привыкли, да, уже привыкли.

Пако наклонил голову к плечу, словно прислушиваясь.

— Привыкли? Послушайте, это бьет артиллерия, верно?

Вдали раздавался глухой и сбивчивый гул пушек. Не дождавшись ответа, он продолжал:

— Привыкли? Когда я даже к себе самому так и не смог привыкнуть! Понимаете, уже находясь в гавани, я все еще стою на палубе своего корабля и, напротив, продолжаю спать в устойчивой кровати, когда мой корабль уже снова бороздит море. Ведь это вредно, вредно для здоровья — или нет? Но тут уж ничего не изменишь — или изменишь?

— Не понимаю, о чем вы.

— Ах вот как! Ну конечно же не понимаете. У вас кожа довольно толстая, я хочу сказать, раз вы так скоро ко всему привыкаете.

— Нет-нет, не ко всему! Перестаньте, конечно же не ко всему!

Густо заросшая голова лейтенанта теперь почти висела у него между коленями. Не поднимая плеч, лейтенант показал собеседнику свое лицо, для чего ему пришлось сильно закатить глаза, и Пако содрогнулся душой перед этой гримасой боли. Лейтенант прошептал, вернее, прошипел:

— Вы не хотите принять мою исповедь?

Услышав эти слова, Пако с силой откинулся на спинку стула, так что дерево взвизгнуло. Возникла пауза, которую металлическим, словно пропеллер, гудением заполнил комар. Пако желал изловить его, взмахнул рукой, но когда он разжал пальцы, на ладони ничего не оказалось.

— Послушайте, — обронил он словно вскользь, — я ведь всего-навсего матрос.

— Да будет вам известно, — нетерпеливо перебил его лейтенант, — что я юрист, вернее сказать, я еще не успел окончить университет, когда началась война, но еще со школы мне известно, — вы остаетесь священником. Вы сохраняете все права.

Пако встал и подошел к окну. Окно было распахнуто, но ни малейшее движение воздуха не всколыхнуло раскаленную духоту кельи. Будто темное золото простерлась за окном равнина, полого опускаясь, а ближе к горизонту, не очень и далеко отсюда, снова мягкими волнами взбегая кверху. Редкие каштаны со спокойствием и непосредственностью грибов торчали посреди безлесой равнины, растрепанные кусты можжевельника покачивались, будто черные огоньки, и тени деревьев окрашивали кармином городские стены. Казалось, будто вся земля, все предметы отлиты из бронзы, и когда на них обрушивался рев пушек, плато откликалось, словно гигантский гонг. Лишь узкая — в ширину ладони — полоса отделяла солнце от голого гребня горы, на него уже можно было смотреть, но после этого в сумрачной келье перед глазами вспыхивало множество солнц, они начинали кружиться, сталкиваться и затем угасали.

— Да-да, разумеется, — голос Пако звучал так, словно он хотел успокоить ребенка, — впрочем, как отлученный от сана священнослужитель, я мог бы дать вам отпущение лишь в articulo mortis, как мы называем это на профессиональном языке. Ведь не станете же вы утверждать, что находитесь при смерти…

— Проклятая схоластика! — Лейтенант вскочил. — Да не грози мне смертельная опасность, я и торопиться бы не стал.

Пако с выражением, внимательным, но и сочувственным, поднял голову.

— Смертельная опасность? Ну да, конечно, идет война.

Лейтенант презрительно рассек рукой воздух.

— Да нет, я не про эту опасность. О ней я даже и не думаю. Здесь другое. Каждое утро, проснувшись, я плаваю в поту, такая мерзость, доложу я вам, со мной никогда ничего подобного не бывало, пока эти проклятые монашки… — Его слова вздыбились, словно скакуны перед листом бумаги, потом одолели этот барьер с диким проклятием, содержавшим помимо всего прочего непристойное ругательство по адресу девы Марии и непорочного зачатия. Пако покачал головой.

— Вы, надо сказать, весьма грязно ругаетесь — и все это лишь из-за каких-то монахинь, не правда ли?

Услышав такой укор, лейтенант запыхтел, потом наконец кивнул:

— Я вижу, что сам себе причиняю вред, но вы ведь ничего не знаете. По вечерам, ложась в постель, я боюсь сновидений, вы можете представить себе подобное у закаленного солдата, а я именно таков! — Он снова выругался, но на сей раз проклинал черта. — Может, все это лишь дурацкое суеверие — я говорю не об исповеди, я говорю об этих снах, об этом страхе, словно кто-то подстерегает меня, кто-то, кого прислали монашки.

И тут Пако спрашивает:

— Какие монашки?

Впрочем, думает он явно о чем-то другом.

Лейтенант испуганно отворачивается и мотает головой.

— Потом, падре это узнает на исповеди, потом.

А Пако и в самом деле думает о другом, он думает так: если бы я сейчас сделал вид, будто хочу отрезать себе еще кусок сыра — нож ведь очень острый и прочный, — получилось бы быстро и без шума. А уж потом, с его револьвером, только и делов, что открыть на бегу две-три кельи, а если выскочить из-за угла внезапно, навряд ли охранники так и лежат за пулеметом в боевой позиции…

Но это нельзя назвать собственно мыслями, это функционирующее против его воли солдатское подсознание, безостановочный зов профессии, который побуждает вышедшего погулять сапожника глядеть на ноги встречных пешеходов. Пако морщится, словно у него вдруг заболела голова, и говорит:

— Ну, ваш пост не такой уж и безопасный.

В этих словах звучит почти угроза. К слову сказать, Пако и сам удивлен.

— О! — Лейтенант Педро издает губами непристойный звук и смеется через нос. — Уж не думаете ли вы, что я боюсь своих пленных? Что до пленных, — он внезапно умолкает, бросив на Пако косой взгляд, его толстые пальцы нервно теребят усики, — нет и нет, — он опускает голову, — этих — нисколько, против них существуют пулеметы. Но вот сны, сны… доложу я вам.

Он резко откидывает голову.

— Вы при всем желании не можете себе представить, что я натворил, кто-кто, а вы не можете. По сравнению со мной вы дитя, хотя и не способны это себе представить. Мои грехи навещают меня во сне, и это — о, misercordia [10]!

Он топает ногой и снова отворачивается, словно бы от страха. На Пако накатывает странная, смутная досада: ну почему, почему этот подонок никак не может вывести меня из терпения, сейчас самая подходящая минута, а я, как на грех, не в форме… Он принес мне поесть и попить, а заодно принес нож, ну почему он так наособицу глуп, чтобы давать пленнику нож, а потом сидеть в такой позе, словно дожидаясь удара! Мало того, он еще видит вещие сны! Доверие вполне может обернуться бесстыдством. Ведь, в конце концов, я его враг, даже сейчас у меня остается право использовать для побега любую возможность, любую. Иначе чего ради на нас нацелены пулеметы? Короче, поворачивайся, не то…

Пако глядел на лейтенанта, прищурив глаза, он не продумывал все это по порядку, слово за слово, просто это глухо накапливалось в нем, но разозлиться он не мог. Крепкая спина перед ним была придавлена к земле таким горем… и вот он медленно возложил руку ему на плечо и сказал:

— Мне и своих грехов хватает, обернитесь, солнце уже, наверно, село, а стыдиться вам нечего!

— Стыдиться! — Лейтенант резко хохотнул.

— Вот именно, — Пако кивнул, — когда, закашлявшись, выплюнешь в лицо даме рисовое зернышко, принято стыдиться, но когда прикончишь парочку-другую монахов…

— Монашек, — прошептал тот, — монашек, а теперь они являются… и в прошлую ночь вели себя просто нагло, поверьте, просто нагло.

— Ну, в конце концов, они на это имеют право, — пробормотал Пако.

Нет, на это — не имеют, — выкрикнул лейтенант придушенным голосом, — они жестокие, эти бабы, они хуже, чем был я сам. В конце концов — они умерли, и все тут, но я-то, я сотни раз стреляю себе в голову, а они обступают меня, как базарные торговки, и хохочут, и хохочут, дурищи сухопарые. И всякий раз, когда из-за их смеха я прикладываю револьвер к виску, они смеются, да так, как могут смеяться только мертвые. А мой револьвер всякий раз превращается в какой-нибудь предмет — вдруг из него возникает консервный нож, цветок, или, представьте себе, ключ от дома, или он разваливается на две половинки, или из дула течет вода, разве это не… А они смеются. Вы когда-нибудь слышали, как смеются мертвые?

— Никогда. Я и вообще не знал, что мертвые способны смеяться. Но уж не думаете ли вы, что исповедь помешает им смеяться и впредь?

Почесывая спину, Пако прислонился к стене. В голосе у него хоть и не было издевки, звучал он весьма холодно. Далее Пако продолжал тем же тоном:

— Не думаю даже, что мертвые жестоки. Это вы, вы жестоки, а не мертвые.

— Я — дьявол, — проскрежетал неясный силуэт, теперь он казался очень маленьким, этот teniente дон Педро. Пако бросил взгляд поверх лейтенанта, на противоположную стену. Стена как-то смещалась в убывающем свете дня.

— Дьявол? Нет, вы человек, более того, человек верующий. Ну не странно ли, что люди веруют и в то же время грешат, а еще более странно, что они грешат, не переставая веровать.

В дверь постучали. Лейтенант мгновенно преобразился, в два шага решительно достиг двери и вышел. Пако слышал, как снаружи его дверь закрывают на задвижку, и оскорбительный лязг задвижки пробудил его от прежних мыслей: заперли, как свинью в закуте, — пронзило его. Трезвым взглядом он пытливо обвел келью, спрятал нож и подошел к окну. Жара если и спала, то очень незаметно, через полчаса станет совсем темно или, во всяком случае, достаточно темно, чтобы двинуться по голому плато в направлении, заданном дальним громом пушек. А может, надо будет двинуться в другую сторону, ведь спустя два часа над землей уже встанет узкий серп растущего месяца. Не важно, где выйти, главное, не сидеть больше под замком, словно свинья на откорме.

В соседней келье тихо и монотонно запели два голоса, это походило скорей на гудение, которое издают люди, когда мелодия застряла у них в сердце, а грудь еще слишком тяжела и неподвижна, чтобы за ней последовать. Пако вслушался. Он почти не знал тех, кто был пленен вместе с ним, он всего лишь несколько дней успел провести в их части вместе со своим лейтенантом дон Хуаном и еще одним приятелем, который, кстати, тоже погиб, когда вчера во время наступления их часть окружили.

Но в ту минуту они все-таки держались плечом к плечу, вместе стреляли, потом больше не стреляли, их всех разоружили и увели, все вместе они страдали ночью от голода и жажды, вместе забрались на грузовик, чтобы здесь их потом посадили под замок, всех вместе под одной крышей. Стало быть, теперь надо подумать, как им вместе отсюда выйти, одному нельзя, никак нельзя.

Словно в порыве безнадежной ласки он потряс решетку, которая легко подалась бы при первом нажиме. Вот и опять эта решетка стала символом добровольного заточения, пусть даже ненадолго. Он нащупал нож в кармане штанов, покачал его на ладони, еще можно было разглядеть, как сверкает лезвие, в сумерках оно напоминало кусок льда, который никак не растает на потной от волнения ладони. Пако подумал-подумал, спрятал нож обратно в карман и прислушался у двери. Он слышал отдаленные твердые шаги караульного, сержанта, который ходил по коридору взад и вперед. И Пако постучал. Задвижка взвизгнула решительно и кратко, дверь чуть приотворилась, и сержант не без угодливости — он не мог не заметить, что его командир относится к этому пленнику с известным почтением — спросил, чего тот желает.

— Ах, — с этими словами Пако взял поднос, — тут еще остался хлеб, и сыр, и немного вина. С меня хватит, может, вы… Не знаю, только поднос мне мешает, я бы хотел освободить конторку.

Ни мгновения не раздумывая, сержант схватил поднос — сержантская пайка, если судить по довольному выражению его лица, была не слишком велика — и тотчас скрылся.

Когда задвижка снова взвизгнула, Пако вторично вынул нож из кармана, испытующе провел большим пальцем по острию, затем спрятал его: теперь он мог не сомневаться, что нож при нем так и останется.

Прилегши ненадолго на койку, он поднял глаза кверху и увидел ржавое пятно — это как же?.. Неужто перед ним все то же пятно двадцатилетней давности? Быть того не может, думал он, падре Хулио не стал бы так долго терпеть его, но пятна сырости, они проступают, хоть их бели, хоть не бели, они даже немного расползлись. Пако вздохнул.

Это и на самом деле была все та же карта его страны, его Острова восьми блаженств и дионисиевой виноградной лозы, его Утопия в безбрежном белом море мелованного потолка, гиперборейцы его ложа, которых он навещал каждую ночь перед тем, как отойти ко сну, а зачастую и во сне, дабы там, восседая на осле, произносить все те проповеди — и о восьми блаженствах, и о воссоединителе Дионисии, — которые даже просто изложить на бумаге ему было раз и навсегда заказано.

Впрочем, и незачем было читать простодушным островитянам проповеди с тем, чтобы внушить им эти истины, а то и вовсе посеять в них страх, ибо все божественные истины и сами по себе исконно обитают в неиспорченной душе, остается лишь пробудить их и еще тесней сопрячь душу с царством божественного.

Люди по большей части были рыбаки, мелкие землепашцы и ремесленники, которые выносили плоды своего труда на базар и там выменивали. Денег они не знали. Людей искусства и ученых кормила и одевала община, их содержали как пчел, собирающих мед. Ни убийства, ни грабежа, ни обмана островитяне тоже не знали, изредка суду приходилось иметь дело с мелким воришкой, с клеветником, который от скуки не сумел удержать язык за зубами, или с прелюбодеем. Осужденных не отделяли от других людей, просто их заставляли одеваться наособицу, на общинных собраниях сидеть поодаль от других и помалкивать, покуда никто не походатайствует за них перед судьей. Тогда при всем честном народе их снова облачали в обычное платье, городской голова целовал их во имя народное, после чего на радостях закатывали пир. Обитали на этом острове и настоящие язычники, которые почитали прежних богов. Правда, христиане и язычники поддразнивали друг друга тем, что было для них непонятного в чужой вере, но ни христианские, ни языческие священнослужители не имели права публично высказываться по поводу различий в вере и в культуре и тем паче — заявлять свою точку зрения в апологетических трудах. Ибо всякому было ясно, что плоды внешней и внутренней жизни хоть у христиан, хоть у язычников были одни и те же, и когда Пако прибыл на этот остров, приветствовать его вышло столько же язычников, сколько и христиан. А выходя из христианской церкви, он спешил в храм Диониса, особенно шестого января, когда праздновались Великие Дионисии. На празднике урожая и весной он присутствовал на мистериях Деметры, причем было известно, что множество христиан и даже христианских священнослужителей охотно принимали участие в этих мистериях. Ибо язычество весьма благочестиво подвизалось в сфере, которая раз и навсегда была — при четкости его требований — заказана христианству, иными словами, в той сфере, где природа, не ведающая греха, всецело покоится в божественном, божественное же осязаемо является в природе, уничтожает свою несказанность в богах и открывается чувствам вместо того, чтобы в догматических формах вверить себя рассудку. Христиане же на том острове утверждали, будто взамен многобожия им дарована Мария и святые, а кроме того, троебожие уже встречалось человеку в образе Отца, Сына и Святого духа; в этой тайне все человеческие установления и формы могут найти свое отражение в божественном, проистекать из него и его освящать. Язычники же и христиане соревнуются в своем приятии Бога, поскольку одни стяжали Божий образ из природы, другие — из книги, из тоски одинокого сердца, из духа истории. Но так как и те и другие рьяно наблюдали друг за другом, христиане в своей вере неизбежно заимствовали многое у язычников, а язычники, соответственно, у христиан, и языческое мышление, двигающееся преимущественно по горизонтали, равно как и вертикально перетекающее в бесконечность христианское, неизбежно скрещивались, подобно нитям на ткацком станке. Божье одеяние, которое они ткали таким образом, испещряли узоры спокойствия, полного желаний и кроткой доброты.

Пако потому и наведывался так часто на свой остров, что уж больно удобен был перевоз. Вскоре он начал ездить туда каждый вечер, когда лежал на кровати, под конец его ускользание на этот остров посреди потолка обернулось бегством, которое мало-помалу начало отягощать его совесть.

Итак, он покаялся старому профессору догматики падре Дамиано в своем бегстве на остров Утопия. Падре Дамиано гневно нахмурил брови — а был он на редкость трезвомыслящий мистик и, подняв рукой лицо Пако (коленопреклоненный падре Консальвес стоял перед ним в келье), буркнул: «Перемените келью либо попросите забелить ваш остров, а всего бы лучше: перестаньте туда ездить. И запомните: еще никто доселе не сумел переделать мир в утопию, никто, даже Он не сумел. Если вы попомните, падре Консальвес, что мир — это большая биржа (падре Дамиано в миру был известным банкиром), и если вы увидите, как низко упали Божьи акции, а между тем не перестанете их покупать, это значит, что про себя вы рассуждаете так: „Посмотрим, посмотрим, ничего нельзя знать заранее“. Так вот, уверяю вас, что таким манером вы проторгуетесь! Едва вы купили эти акции, курс снова падает, и падает, и падает, и не перестает падать, вас повсеместно считают бестолочью, над вами смеются, но бумага-то у вас останется, да-да, останется, хотя бы потому, что прилично сбыть ее уже невозможно. Выбросить — всегда пожалуйста, но продать?! Вам ведомо, что чада этого мира благоразумней, нежели чада света.

И вот без лишнего шума вы втайне пытаетесь по возможности снова выбросить на рынок свои обесцененные акции, основав Утопию, где-то там, ее никто не видел, но вы рассказываете о ней: ах да, на какие только чудеса не способно христианство! И каков же результат? Самое настоящее банкротство! Люди проведали: никакой Утопии на свете нет, нет этих спасенных, мирных христиан, этих распущенных и стремящихся лишь к вечности священнослужителей, нет вообще этой особой жизни, которая любит земное, как могут любить лишь язычники, которая одновременно ни в грош его не ставит, как заповедано лишь христианам, нет и нет, не существует никакой особой жизни. И христиане ничем не отличаются от прочих людей.

Когда это будет заново доказано, ваша Утопия предстанет обычной аферой, но кем же в этом случае предстанете вы? И где будет ваше место? Отвечу точно: за решеткой, как того либо другого финансового гения, что где-то то ли на Аляске, то ли на Миссисипи основал компанию, существующую лишь на бумаге».

Тогда, помнится, Пако с мольбой воздел руки: «А наша вера? Недаром же Христос сказал, что нам дано сотворить еще большие знамения и чудеса, нежели ему».

Тут падре Дамиано грубо расхохотался: «О да! И величайшее чудо состоит в том, чтобы сберечь веру в эту явно подмоченную акцию, причем отнюдь не потому, что так сказано в Откровении — это тоже могло бы обернуться пустыми обещаниями, — а потому, что в сердце своем мы решили: акция настоящая. Вот где путь, вот где истина, вот где жизнь — а вовсе не там и сям, для меня во всяком случае. Теперь же будь предан и отважен, веруй, надейся, а главное — люби! И тогда твоя акция подарит тебе больше, чем Утопия: она подарит тебе мужество быть человеком, которому ничто более не нанесет вреда, которого ничто более не разочарует. Ибо все ваше, речет Павел, вы же — Христовы».

Пако еще раз воздел руки.

«Верно, падре, но ведь если жизнь христианина ничем не отличается от жизни других, если она плодоносит не обильнее и не лучше, не дает ли сказанное еще один повод воспринять истинность этой веры как подтвержденную?»

Широкое, одутловатое лицо падре Дамиано помрачнело, он выпятил губы, и его вечно слезящиеся, с кровавыми прожилками глаза прищурились.

«Если своими словами вы хотите бросить упрек всем христианам вместе взятым, упрек этот неизбежно обратится на величие Божье. Ибо по его воле мы, все люди вместе взятые, стали таковыми как есть. И вот еще что, Консальвес, не существует понятий „в пределах церкви“ и „за ее пределами“. Пред Богом не существует даже отделяющих одну религию от другой барьеров, в которых мы, люди, явно испытываем потребность. Нерушимо лишь одно: Бог есть любовь, и кто пребудет в любви, тот пребудет в Боге, а Бог в нем. Любовь же есть наиболее скромная из всех добродетелей и может выступать в разных обличьях, где она становится неузнаваемой для нас. Вы же хотите узреть сияющие плоды христианства, все перекрывающие своим сиянием! О, Господи, да если б это все поддавалось точному статистическому учету, некрещеная часть человечества проявила бы величайшую поспешность, дабы в двадцать четыре часа принять святое крещение из одного лишь желания состязаться в мере добродетели.

Но божественное мышление далеко не столь практично, не столь расчетливо, не столь насильственно. Человек бывает буддистом, магометанином либо христианином не потому, что соответственная религия являет миру наилучшие плоды добродетели, а потому, что эти небесные одежды достались ему в наследство от родителей, но, главное, потому, что они, эти одежды, устраивают его паче других: в них он может свободно передвигаться, они согревают его, он привык к ним, он содержит их в чистоте и не выбрасывает, ибо традиция, она ведь тоже привязывает нас к Богу. Однако все эти одеяния сшиты из одной и той же ткани, из любви Божественной и любви к Богу!»

После этих слов старец склонился к уху падре Консальвеса:

«Господь не пойдет в Утопию! Зато на эту мокрую от слез землю он будет возвращаться снова и снова! Ибо здесь безмерная нищета, безмерный голод, безмерное страдание! Господь любит отличное от Него, любит бездну, и Ему потребен — поймите меня правильно во имя Его священного имени — потребен грех! Надеюсь, вы меня поймете. Бог изливается. Он обновляет, Бог творит богов. Космос — его возлюбленный сын, который все приемлет от него, от своего отца, в духе и в любви. И этот сын станет таким, каким хочет его видеть отец. Бог любит мир, потому что мир несовершенен. — Мы и есть Божья утопия, но утопия, находящаяся покамест в стадии становления».

Пако на своей койке глубоко вздохнул. Карту среди потолка уже до конца смазали подступившие сумерки. Ушли в море желтые берега, белые города, мирные, веселые люди. Вдали тявкала полевая артиллерия, ухали мортиры. Загудел бронзовый гонг. А вот падре Дамиано — ох, ему ведь надо еще немного повыспрашивать этого ужасного законника в мундире лейтенанта. Еще надо — чего только не надо было в эту ночь! Действовать — возможно, даже убивать — возможно, даже ничего не подозревающего человека!

Утопия — прав, тысячу раз прав был старый догматик — Утопия была повинна в его отторжении. Падре Дамиано как раз накануне его ухода из монастыря еще много чего ему сказал. У падре Консальвеса в келье уже лежало гражданское платье, и, указывая на него, он сказал: «Падре Дамиано! Я думаю, вам это покажется невероятным, но я право же не знаю больше, чего ради сижу здесь, в этой келье, мне надо что-то предпринять!»

Старец, — но вообще-то говоря, он был не так уж и стар, — обрушил на койку центнер своего живого веса, надул щеки и одобрительно кивнул: «Надо что-то предпринять, — сказала блоха и подпрыгнула». Причем падре Дамиано произнес это столь же довольным, сколь и задумчивым тоном. «И этот прыжок входил составной частью в целое, в великий общий процесс — и пусть больше ничего сокрушительного при этом не произошло, она, как уже было сказано выше, подпрыгнула».

Потом, далеко откинувшись назад, он возвел глаза к потолку и долго разглядывал ржавое пятно: «Да и кто бы не захотел обзавестись неким прекрасным островом, чтобы слегка взбодриться с его помощью! На нем, пожалуй, и воздух хороший. Ну само собой, должен быть хороший, как же иначе. Малярию там уже полностью искоренили, ее там вообще и не знали никогда. Змеи там не водятся, тигры — тоже нет. Смертность резко упала, все умирают в библейском возрасте, отходят с миром — на белых простынях. Разумное правление, цветущие округа. И самое главное — там не знают денег! Ха-ха-ха, хитрец вы этакий! Но вот какой вопрос: эти люди там, наверху, они наделены свободной волей или просто кротки, покорны и управляемы, как овцы?»

«Отчего же, они наделены свободной волей, в большей степени, чем мы за этими решетками, чем мы повсюду, и в большей, чем тупые верноподданные под гнетом своих эксплуататоров».

«Но ведь ваши островитяне лишь редко оказываются в таком положении, когда эта воля им потребна. Сказав, однако: „Надо что-то предпринять“, не так ли, они совершают один прыжок, и еще один, и мир их остается таким же, как и прежде: хорошо темперированный, улаженный, а прыжок доставил им удовольствие сам по себе».

Старик засмеялся себе под нос, а падре Консальвес сердито вскинул подбородок: «Вы отделываетесь общими шутками, это всегда было легко. Что до меня, я хочу получить обратно свою свободную волю, которую пожертвовал на алтарь».

«Ладно, тогда займемся частностями. — Падре Дамиано по-бычьи выставил голову. — Вот поглядите, чем вы располагаете: то, что можно вернуть, оно покамест здесь и никуда не делось еще, — если воспользоваться вашей красивой формулой — не сгорело на жертвенном огне алтаря. Нет и нет, кто внушил вам подобные представления? Я наверняка нет. Итак, внимайте. Господь подобен умной женщине; даже когда возлюбленный клянется и божится ей: возьми мою волю, возьми мою свободу, возьми все, он на самом деле вовсе так не думает, и женщина тоже не думает, если, конечно, Бог не совсем обделил ее разумом. Рассмотрим теперь универсальную доверенность, которую выдал вам Бог, я подразумеваю вашу свободу поступков, можете смело забрать свою небесную акцию, она принадлежит вам по праву! Не забудьте только про капитал, причитающийся на вашу акцию. Этот капитал — вы сами.

С Божьего соизволения вы располагаете и собой, и всем, что вы есть и что вам принадлежит. Получается, что вы носите при себе довольно толстую и давящую на сердце чековую книжку. Вот мне и любопытно, на чье имя вы теперь будете выписывать чеки, когда начнете по кускам раздавать свою свободу. Вы заметите, что книжка становится много тоньше. Ну вы, слава Богу, не из скупых! Но держите ухо востро. Последний чек в книжке — а ведь она кончится рано или поздно — вы выпишете на имя любви, любви в любой форме, на имя того, что вами не является, но что нуждается в вас».

С этими словами старец поднялся, подступил к нему, начертил у него на челе три креста и при этом шепнул: «Господь милостив. А умереть вам все равно суждено в монастыре».

Таковы были последние слова удивительного старца, которого не уставали укорять более рьяные монахи за образы и сравнения из банковского дела и экономики. Некоторые даже позволяли себе усомниться в его правоверности. Так, к примеру, падре Дамиано охотно рассказывал легенды, которым каждый из его слушателей приписывал христианское происхождение, более того, считал кристаллизацией христианского духа, и это давало старику возможность по окончании рассказа со злорадным хохотом предъявить слушателям источник легенды: таоист, буддист, магометанин, и завершить своим обычным речением: «Все ваше, вы же Христовы».

В ту пору падре Дамиано уже разменял седьмой десяток, и очень может быть, что ему не довелось пережить ужасный судный день — как позднее нарекут его монахи.

Пако обежал мыслями все покои монастыря и собственное прошлое в этих же стенах. Но всякий раз, когда равномерный шаг часовых звучал за его дверью, воспоминания Пако каменели и стук шагов отдавался у него в душе. И особенно грозно громыхали в этой тишине шаги того ни о чем не догадывающегося, кто и в мыслях не держал, что здесь, на койке, лежит человек, который все серьезнее размышляет над вопросом, будет оправдание у этого ножа, когда он вонзится, или не будет. Размышления Пако не были казуистическим взвешиванием, которое кличет на подмогу теологию морали. Он, скорей, прислушивался к чему-то у себя внутри. В нем обитал мальчик Пако, юноша, монах, матрос, который, однако, ни разу не участвовал в поножовщине, солдат, боевой товарищ. Целая бригада всевозможных Пако держала военный совет. Пленный настойчиво и вопросительно протянул им нож, один передавал нож другому, и все молчали. Даже солдат, и тот ничего не сказал, он лишь повел плечами, а потом вдруг выкрикнул: нет, нет, только не я. Я устал, имею же я право хоть раз в жизни отдохнуть. Но тут, ко всеобщему удивлению, с места поднялся монах, богослов, и он сказал так: возможен случай, когда это необходимо — и тогда я сделаю это сам, на свою ответственность, — но только в этом одном случае! Мне не по душе пулеметы, которые направлены в коридор. Лейтенант боится. Как он поведет себя, когда его сторона начнет отступать? Когда и им придется оставить город? Такие случаи более чем известны. И даже пусть он не угадывает столь зловещим образом убийцу прямо у себя за спиной, ему все равно предстоит выполнить приказ… Он велит пленным покинуть кельи, он сообщит, что их переводят то ли в X, то ли в Y, чтобы те тронулись с места, а когда они пойдут вниз по лестнице, сзади и сбоку лихо застрекочут пулеметы — или не на лестнице, а внизу, во дворе. Не дарить же врагу две сотни солдат. Противостоять преступлению дозволено, защитить жизнь других — это даже нравственный долг. Тем самим, если рассматривать наш случай как данность, — богослов Пако выглядит более чем решительно, — тогда как Пако на койке вздыхает и ворочается с боку на бок.

Итак, этот гад, этот формалист, он, видите ли, боится адских мук. Пако покачивает головой, сам он вот уже двадцать лет как не исповедовался и потребности в исповеди не испытывает.

А этот тип — черт знает что он там натворил с монахинями — нельзя сказать, чтоб он наложил полные штаны, но уж наверняка полную совесть — прицепился именно к нему, который придерживается об исповеди совершенно другого мнения. Пако потирает лоб, словно желая пробудить самого себя от безумного сна. Двадцать лет, долгих двадцать лет человек учился избегать каких бы то ни было крайностей, в какой бы то ни было сфере. Он привык даже на поле дискуссии, проистекавшей вдалеке от врат поступка, улыбкой, которая стала неотъемлемой частью его внешности, избегать постановки вопроса или — или. Вот и в этой войне против собственных городов и собственных граждан он участвовал с ужасным недоумением, и его «да» либо «нет», пока и поскольку он оставался солдатом, не выходило за пределы отношения к бытовым вопросам, все прочее выполнялось молча и тупо — человек тянул лямку.

Прав добрый падре Дамиано, чековая книжка — да-да, может там и впрямь остался один-единственный листок, и листок этот надлежало заполнить на имя любви, любви — вот тоже не слово, а игральная кость, как выпадет, так и ляжет. А разве это не любовь — подумать о тех двухстах, которых здесь, может быть… Он резко поднимается со своего лежака и прислушивается: кто-то идет, подходит все ближе и ближе, а может, это ночная тишина делает столь отчетливым голоса пушек? Он поспешно, уже привычным движением сует руку в карман и удивляется при этом себе самому — он знал наверняка, что уже много дней подряд тщетно разыскивает по всем карманам сигарету, и всякий раз снова и снова то же самое движение и тот же миг безумной надежды, что вдруг в какой-нибудь складке завалялась одна, смятая… Кстати сказать, у него и спичек-то не было. Он медленно поднялся с лежака и подошел к конторке. В уже сгустившихся сумерках он чего-то искал, рукам требовалось какое-то постоянное занятие. Так он и отыскал в ящике пакетик, втянул ноздрями запах — нюхательный табак, отменное качество, не иначе — из замка. Он взял щепотку, а весь станиолевый пакетик сунул в карман. Премного благодарен, падре Хулио — ты по-прежнему заботлив и доброжелателен. Жаль только, что ты не курил сигарет. Он порылся в среднем ящике: тетради, письменные принадлежности, хлопушка для мух, почтовый набор, сургуч — незачем и заглядывать.

Он начинает тихонько барабанить по конторке, словно это не конторка, а тамбурин. За этим занятием он издает громовой чих. Нож! — то и дело вспоминается ему. Мысли его ищут себе какое-нибудь отвлечение, вот будь у него сигарета, он бы перестал вспоминать про нож. Он подходит к дверям, прислушивается и, поскольку часовой только что прошлепал мимо, стучит в дверь: чтоб отвел его к teniente дону Педро, это звучит почти как приказ, хотя, излагая свою просьбу, Пако улыбается. Перед ним не сержант, а один из двух солдат, и этот солдат уходит, чтобы спросить у сержанта. Пако слышит их голоса в конце коридора.

Боже мой, думает Пако, ведь не могу же я просто сказать лейтенанту, что пришел к нему из-за сигареты. А пока он берет еще одну понюшку, ему приходит в голову, что лично он, падре Консальвес, всего бы лучше вообще запретил монахам употребление нюхательного табака. Он качает головой: что ж, продвинулся он еще на один шаг или нет? Презанятный порок это курение! Да и вообще любая зависимость от чего бы то ни было! Однако лейтенант обрадуется, протянет ему портсигар как своего рода взятку — чтобы умилостивить будущего исповедника. Безумный мир, а еще говорят, что это звезды сводят людей! Сигарета — или нож! Но и нож — всего лишь важничанье перед самим собой, нервное возбуждение, которое ищет цели, чего ж еще. Сигарета успокоит, и тогда человек посмеется над собственной отвагой, довольный и жалкий. За всю свою жизнь он с помощью ножа не лишил жизни ни одного существа, которое способно дышать, ни курицы, ни кролика и, шагая вслед за солдатом по коридору, с любопытством роется в себе, отыскивая кровавые воспоминания.

Несколько свечных огарков под синими козырьками стояли на каменных плитах пола, окна из коридора вели во внутренний двор, но были, несмотря на это, завешаны мешками. Тени солдата и Пако изгибались на сводчатом потолке, словно их подвергали насилию, но свет очередной свечи на полу уничтожал тень, отброшенную предыдущей, и, как бы повинуясь безмолвной команде, отбрасывал новую тень в новом направлении. Возможно, именно потому, что их тени вели себя совершенно одинаково, Пако испытывал нечто вроде приязни к этому мрачного вида немолодому человеку и даже спросил его: «Из Кастилии?» Солдат коротко глянул на него, словно желая поставить спрашивающего с его с неуместной доверительностью на место, однако в конце концов утвердительно кивнул. «Оно и видно, — улыбнулся Пако. — Жена и дети, конечно, есть?» «Дети? Да», — солдат произнес это тихо и даже с осторожностью, словно выдавал своим ответом какую-то военную тайну.

Они подошли к дверям библиотеки, и тут Пако сказал, припав губами к волосатому уху хмурого конвоира, и было что-то светлое в том, что его склонило к этому человеку, как мгновением ранее свечи склоняли к этому же человеку его тень: «Бог милостив». Солдат вдруг остановился, словно прирос к полу. Наконец его крупный нос издал короткое фырканье, но за фырканьем этим, похожим на отповедь, прозвучал глубокий, грудной тон. И было в нем что-то трогательное и раздумчивое. Затем солдат отворил дверь.

В библиотеке были закрыты внутренние ставни, на огромном столе для книг стояла керосиновая лампа, затененная синим козырьком, рядом поблескивал телефон. В круге света лежала книга, а над книгой склонился лейтенант Педро; его белая, подсвеченная теперь синим рука с видимым удовольствием барабанила по столу, словно лейтенант читал нечто очень забавное. Когда оба вошли, лейтенант не поднял глаз и продолжал торопливо читать, затем, однако, хлопнув ладонью по книге как бы в знак полнейшего согласия с прочитанным, он вскочил, рывком отодвинул кресло и короткими, торопливыми шажками поспешил к Пако, восклицая:

— Довольно и несовершенного раскаяния, то есть обыкновенного страха перед адскими муками, чтоб получить полноценное отпущение, куда уж лучше… Как же мне в моем состоянии…

Пако взглянул на вещающего лейтенанта и перевел вопросительный взгляд в сторону двери, где все еще стоял солдат, не зная, уйти ему или остаться, и в то же время изнемогая от любопытства и растерянности при виде столь непонятного поведения своего командира.

— А ну, вон отсюда, — рявкнул на него лейтенант, будто собака в атакующем броске. Солдат втянул зад, повернулся и вышел медленно, выпрямясь как жердь.

Словно адресуясь к себе самому, Пако пробормотал — и в голосе его была та улыбка, которая снимала всякую определенность:

— Может, он тоже хотел исповедаться, почем знать, может, стоило спросить у него, а?

Проходя мимо, лейтенант Педро бросил на Пако робкий взгляд, пожал плечами, но тотчас повернулся на каблуках и оскалил зубы под усиками. Судя по всему, он был даже чем-то доволен.

— Бог дарует каждому человеку довольно милости, дабы достичь святости. Что я тоже откопал в этом превосходном фолианте.

И он указал на книгу. Пако подошел поближе, уперся рукой в стол, для чего ему пришлось слегка наклониться, и, разглядывая окурок на подставке для чернильного прибора, рассеянно и нервно произнес:

— Да, теологи не упустили ничего, их оправдание Божьего бытия поистине всеобъемлюще, они защищают Бога так, словно не человек, а Бог подлежит суду. А вот не найдется ли у вас сигареты, сеньор teniente?

Лейтенант торопливо сунул руку в карман, но когда он открыл портсигар, его словно бы осенила какая-то мысль; он достал сигарету для себя, закрыл серебряное вместилище, медленно опустил его в правый карман брюк и так же медленно раскурил свою сигарету. Выдувая дым кверху, в лицо неподвижному собеседнику, он хитро ухмыльнулся.

— Не воображайте, будто я из тех, кто готов поделиться с каждым последней сигаретой. Но и царствие небесное признает насилие, и лишь прибегающие к насилию могут им овладеть. Вот я и есть такой насильник, жалкий насильник, и вполне это сознаю. Итак, внемлите: вы можете закурить, сразу же, и курить сколько пожелаете, но сперва я попрошу вас принять мою исповедь. У меня все еще сохраняется смутное ощущение, будто вы желаете, чтобы вас упрашивали, — или вы вообще не желаете меня выслушать, поскольку я принадлежу к противной стороне?

Лицо Пако закаменело, и хриплым голосом он заговорил:

— Был однажды человек, который хотел за золото откупить у апостолов их силу. Вы хотите достичь того же с помощью сигареты. Симон был за это проклят. Вы же выставляете себя в смешном свете, сеньор.

Тут интонации Пако утратили всю торжественность, и он сказал просто:

— Впрочем, меня даже устраивает, что я столь невысокого мнения об исповеди, тем более о вашей! Я мог бы даже с вами махнуться — исповедь на сигарету. Догадайся вы достойным образом предложить ее, она бы для меня и, полагаю, даже для Бога значила куда больше, чем такая вот исповедь, которую вы вознамерились мне принести из чистого мандража перед смертью и адом. — Тут Пако улыбнулся и продолжал: — А теперь будьте человеком — я даже не говорю: христианином — и дайте мне сигарету без всяких условий! Взгляните, как у меня дрожат пальцы, я очень волнуюсь…

Пако протянул свою длинную костлявую руку, он увидел, что лейтенант, не шелохнувшись, на нее воззрился. Он видел, как курчавая голова лейтенанта склонилась над его рукой, потом наконец медленно поднялась: лицо лейтенанта в тусклом свете лампы казалось еще более мучнистым.

— Это почему… да вы и впрямь дрожите… — Лейтенант пытался придать своему голосу оттенок удивления и тихо продолжал: — Вы уж не опасаетесь ли того, что… не знаю, не знаю, эти проклятые стены источают страх, как другие — селитру. Может, таким образом мстят монахи. Ну скажите, вы боитесь… боитесь чего-нибудь, ваша рука дрожит самой настоящей дрожью… предчувствие смерти, как у меня, к примеру? Или?..

— О! — Пако убрал свою руку, поглядел себе на ладонь и провел пальцами другой по линии жизни. — Одна цыганка, да-да, только что вспомнил… Одна цыганка недавно предсказала мне, что я скоро умру. Впрочем, такое предсказание сделать нетрудно, не так ли? Падре Дамиано было куда трудней — вот и об этом я только что вспомнил! — И он умолк, разглядывая свою ладонь.

— Падре Дамиано? — Лейтенант начал перелистывать лежащую перед ним книгу, открыл титульный лист. — Да-да, падре Дамиано, так что же он говорил, этот весьма толковый субъект?

— Что он говорил? Да, верно, это его «Пособие для исповедников». Боже, ведь не далее как вчера я подобно вам — и однако же совсем по-другому — склонялся над этой книгой.

— Так что он говорил, в конце концов? Признаюсь, мне очень по душе этот падре Дамиано. Он вам что-нибудь предсказывал?

— Да, предсказывал.

Взгляд Пако был теперь устремлен вдаль, сквозь ряды книг, поверх равнины, в ночь: конторы по найму, причалы, кабаки, корабли, судовладельцы, шлюхи, пустыня моря, якорные лебедки, цинковые ведра, кочегары-индусы, уголь, миски для еды, белые минареты — на тускло-зеленой, почти недвижной поверхности его души маленькими волнами среди необозримого простора живой воды всплывали отдельные картины, закручивались гребешком, исчезали. Из темноты он услышал крик лоцмана внизу, в маленькой лодчонке, увидел возникший и вновь отчаливший берег, выжал свою рубашку: пена, клочья пены повисают на корабельных планках, а цыганка сказала, а падре Дамиано пророчествовал; перед его широко распахнутыми глазами вставал круговорот прошлого, как искры и звезды; все обращалось в знаки, стало не поддающимися расшифровке письменами, слог за слогом, не пропуская ни единого часа, передающими его жизнь, и едва он, полный боязливого усердия и жажды, вздумал расшифровать эти уже из-за одной лишь отдаленности блекнущие письмена, как почувствовал: попытка ни к чему не приведет, я забыл все, забыл даже буквы, которыми записана моя жизнь. Как старинный, вышедший из употребления алфавит, глядят на меня знаки, с помощью которых я сам и так естественно все запечатлевал.

Я сам пребываю в нем, и однако же он больше мне не принадлежит. Мое собственное прошлое стало для меня чужим, все завершено, мне больше в него не вернуться. О, до чего же может обнищать человек! Нечто похожее на тоску по себе самому захватывает его, и он лишь покорно склоняет голову. Падре Дамиано, тот неизменно повторял: все ваше… Пусть так, пусть все, но более не собственное, не личное — или оно возвращается окольными путями? Ибо сказано далее: вы же Христовы.

Он же сказал: «Бог милостив! И еще: вам суждено умереть в монастыре».

Слова падре Дамиано он произнес громко и внятно и очнулся от собственного голоса. Он не заметил, как рука лейтенанта, который дал своей сигарете дотлеть на подставке для чернильницы, осторожно нырнула в карман и бесшумно выложила портсигар на стол. Лишь когда вжикнула зажигалка, Пако воротился из своей дальней дали, увидел серебряный портсигар с белыми палочками, спокойно взял себе одну такую палочку и сказал:

— Да, Бог, он… благодарю вас.

Лейтенант протянул ему зажигалку и сострадательно поглядел в лицо жадно заглатывающему дым человеку, потом перевел взгляд на синеватый огонек, пока наконец не загасил его резким нажимом большого пальца.

— Проклятая война! — выдавил он, но потом снова, с видом холодного наблюдателя, вскинул голову и продолжил уже другим тоном: — Но если вы придаете такое значение пророчествам падре Дамиано — и это… это ведь свидетельствует о вашем глубоком к нему уважении, — почему же тогда вы так мало разделяете его высокое мнение об исповеди?

Пако придвинул стул, уселся на него — он надеется, что лейтенант извинит эту бесцеремонность дикими обстоятельствами — и вновь вопросительно взглянул на сидящего.

— Дорогой мой дон Педро, однажды вы станете юристом, если только, — ну да, если только вы выберетесь отсюда, я хочу сказать, из этой проклятой войны, и вы станете хорошим следователем. Возможно, однако, что все сложится по-другому. Вы не выберетесь. — Пако умолк и взглянул на лейтенанта потерянным и отсутствующим взглядом, а ночь была словно наполнена глубоким звучанием вздрогнувших в быстром пичикато струн арфы. Невидимые стекла окон издавали жужжание и стрекот, казалось, на них были не ставни, а дверцы в большой вольер для насекомых. Жару и пыль в закрытом помещении библиотеки — по улице прогромыхал грузовик — как бы встряхивали в темно-синей бутылке.

Лейтенант Педро утер пот.

— То-то и оно, — сказал он спокойно, — у меня тоже есть это гнусное предчувствие, вот почему я, забыв про всякий стыд, бегаю за вами, а вы в ответ объясняете мне, что придерживаетесь невысокого мнения об исповеди, тогда как падре Дамиано…

Пако отрицательно разрезал рукой воздух:

— Падре Дамиано хотел помогать людям, только и всего.

Он равнодушно уронил руку с сигаретой на колено: ах, если б можно было стать таким же решительным, как этот замечательный старец, подумал он и увидел перед собой падре Дамиано, как тот — более двадцати лет назад — стоял перед ним в этой же самой библиотеке, с этой же книгой в руках, хотя, конечно, и не с тем же самым экземпляром.

И вот тогда этот толстяк, пыхтя, изрек: «Вам, разумеется, вовсе незачем сообщать об этом в своих проповедях либо откровенничать перед теми, кто пришел исповедоваться, но старая церковь не знала исповеди в ее сегодняшней форме. Прелюбодеев, убийц и изменников отлучали от церкви — раз, и готово! А теперь мы стали церковью грешников. И без исповеди церковь уподобилась бы городу без пожарной команды. Итак, не принуждайте никого к исповеди, вот ежели кто придет сам — ну, тогда, значит, его припекло. Но коль скоро вы поймете, что отнюдь не припекло, гоните такого в шею, впрочем, будьте осторожны: может статься, что это святой, всепожирающий огонь пылает в человеке, алкая совершенства исповеди. Тогда ваше дело засыпать этот огонь золой, понятно вам?»

Так говорил падре Дамиано, и спустя десятилетия воспоминания об этом четко и проникновенно стали перед глазами, его образы и сравнения отнюдь не были поэтичны в духе многоцветной прелести, какие любил падре Хулио. Такие образы быстро увядают, а эти, эти были как — да-да, были как нож под рукой в кармане штанов: острый, готовый к действию. «Мы есть провидение для других, — любил повторять падре Дамиано, но всякий раз с выражением робости на лице, а договорив, вздыхал: А кто верит в чудеса, тот сам не способен более сотворить чудо. Скверно, брат, скверно, я имею в виду провидение, впрочем, у нас осталась любовь, попробуем обходиться ею».

— О чем вы, собственно, думаете? — спросил лейтенант. — Вы как-то странно себя ведете.

Пако вздрогнул и в упор поглядел на своего визави:

— Я думаю об одном покойнике, я думаю о падре Дамиано.

Говоря так, Пако не сводил проницательных глаз с дона Педро, а тот заинтересованно поднял голову:

— Это как же?

Пако мотнул головой:

— Он был очень толстым, глаза у него слезились, и лицо было как у бульдога — да, вот так-то.

Пако чуть отъехал назад, а глаза его, словно ножи, были нацелены на лейтенанта.

Коренастая фигура молодого офицера отвернулась от Пако, словно он погрузился в раздумье, потом наконец лейтенант приподнял плечи, схватил книгу, медленно закрыл ее и бесшумно положил на стол. Помолчал, втянул голову, кивнул, и в голосе его зазвучала зловещая точность:

— Я приказал зачистить монастырь, сам я не выстрелил ни одного раза, я даже револьвера в руках не держал, но если вы говорили о маленьком толстом человечке, со слезящимися глазами и бульдожьим лицом, то этого я самолично, вот этими самыми руками выбросил через перила лестницы. Он был единственным, кто покинул свою келью и вышел нам навстречу…

Пако кивнул, устремив взгляд в пустоту, он даже улыбнулся:

— Ну, конечно, это был он, я отчетливо вижу его перед собой, он бранил вас на чем свет стоит, не так ли?

Лейтенант закивал утвердительно:

— Он вплотную подошел ко мне, я был первым и стоял как раз у парапета. При виде меня он закричал: «Ах вы, малорослый Гелиотроп…»

— Гелиодор! — поправил его Пако. — Он подразумевал осквернителя храма.

— Ах вот как, — лейтенант сглотнул и закивал в знак понимания. — И вот он приблизился ко мне. Его походка, его взгляд и как бы само собой разумеющееся движение его руки настолько потрясли меня и моих людей, что опомнился я, лишь ощутив ужасный звон в левом ухе. Это он залепил мне затрещину, самую ужасную за всю мою жизнь.

— А ведь ему уже было за восемьдесят, — пробормотал Пако, исполненный восхищения и печали.

— Потом он еще выкрикнул какие-то слова, но я уже не слушал, что он там кричит, я схватил его и сбросил назад, через плечо, через перила.

— Должно быть, вы очень сильный человек, — на сей раз тихо пробормотал Пако и со странной пристальностью оглядел фигуру молодого офицера, — но вдобавок и негодяй, — добавил он все так же вполголоса, — вы убили самого добросердечного из всех людей, которых я когда-либо встречал.

Дон Педро ухватил книгу, замотал головой и, соглашаясь, сказал:

— Вы правы! Но что мне оставалось делать в этом случае? Я был вне себя от ярости. И вдобавок я выполнял приказы, а приказ…

Именно при этих словах зазвонил телефон, и оба вздрогнули. Нахмурив брови, лейтенант взглянул на аппарат, и похоже было, что он опасается, как бы телефон не обернулся адской машиной. Вскочил, подбежал к двери, окликнул стражу, поспешно сказал Пако:

— Пожалуйста, уйдите ненадолго в свою келью. Я потом за вами пришлю.

В келью Пако отвел все тот же хмурый и немолодой солдат.

И все тем же шагом они проследовали по коридору, и тени их снова переламывались на сводах, снова сплетались, сливались, исчезали и возникали при прохождении очередной свечи. Вдруг тени обоих спрыгнули со свода, уменьшившись в размерах, перескочили на стену, противоположную свече, но все это лишь на одно мгновение. Оба как бы мимолетно преклонили колени, и преклонили именно в ту минуту, когда услышали жадное, словно у атакующего насекомого, гудение резко снижающегося самолета, которое до этой минуты было обычным равномерным рокотом — звук уже хорошо знакомый обоим; за гудением последовал удар, взрыв, сотрясение, заставившее вздрогнуть тяжелые стены обители. Потом еще несколько разрывов — глухое падение дождевых капель из железа, но уже поодаль — и снова только рокот, дальнее гудение комаров, которому они больше не уделяли внимания. Лишь теперь раздалось тявканье, хоть и перемежаясь большими паузами, — это тявкали маленькие зенитки, чуть погодя к ним трубным зовом примешались сотрясающие воздух залпы большого калибра.

Пако внимательно слушал: орудий было немного, и стояли они, надо полагать, за чертой города к востоку, потому что заговорили лишь после того, как самолеты уже сбросили свои бомбы на город. Может, предполагалось отступление? Не исключено, что именно сейчас лейтенант получает приказ по этому поводу.

Пленные в кельях вели себя вполне спокойно, за некоторыми дверями слышался шепот, где-то разразился коротким, царапучим смешком хриплый голос, и снова стены обители стояли грузно и безмолвно в своем отдающем седой стариной благочестии.

У дверей кельи солдат застыл и, оглядевшись по сторонам в сумрачном коридоре, шепнул:

— Вы священник?

Пако кивнул.

— Благословите меня, падре.

— Вы хотите исповедаться?

Солдат спокойно помотал головой:

— Нет, я ничего такого не сделал. Я только слышал, как кричат монашки… Но я зажал уши, ночь была длинная. А я думал про своих детей, их шестеро, и все еще малолетки, тоже девочки! Я был бы очень рад, если б вы меня благословили! — Все это он прошептал, дважды переведя дух.

Пако тронул большим пальцем лоб солдата и осенил его крестом.

— Бог милостив!

Солдат кивнул, отвернулся с некоторым вызовом, потом, так же проворно, словно вспомнил что-то, опять сделал оборот вокруг своей оси и поджидал, возложив руку на засов.

Пако, внезапно развеселившись, сказал ему:

— Не думай, дружище, что у монахов на дверях были засовы. Это вы их приделали.

Солдат так же весело, но более хриплым голосом прошептал в ответ:

— А завтра ты, падре, запрешь здесь же меня, только блохи здесь всегда будут одни и те же, только блохи!

Едва опустившись на свою койку, Пако невольно устремился мыслями к ним, к блохам, да, к блохам, удивительно прозвучало это повторение в устах столь неразговорчивого человека. Блохи терзали Пако целый день, но он про них не думал. Сейчас, яростно раздирая в темноте кожу, он не мог удержаться от громкого смеха: значит, вот как заполнил старик последний листок своей чековой книжки, пощечиной он его заполнил — а самая звонкая пощечина вполне может проистекать из сокровеннейшего центра любви. Царство небесное претерпевает насилие, о ты, мускулистый дон Педро! Но что в том проку — ты заглядываешь в колодец, только когда испытываешь жажду. Словно Господь существует лишь для тебя, чтобы подправлять твои дурные сны при жизни и уберечь тебя от другого, куда более тяжкого сна — после смерти. Господь щедро взыскивает каждого своей милостью. И ты был бы вполне прав, знай ты, что надлежит считать милостью, которую столь щедро посылает тебе Господь. Для каждого она выглядит по-разному, вот увидишь. И рука Пако, расслабленно покоившаяся на правом колене, ощущала под собой приятно твердое и надежное ложе. Милость на острие ножа, милость для всех нас! Не для одного лишь тебя, алчущий спасения дон Педро, ты силен, ты даже очень силен, ведь падре Дамиано весил не менее центнера, да и пророчество его тоже имело вес, очень большой вес. Какая скотина, как здорово он придумал подготовить меня к моей смерти с помощью сигареты, это ж надо! Он дал мне сигарету, он открыл свой портсигар — понятно, ужин перед казнью! Проклятая война — о, я придаю глубокое значение пророчеству падре Дамиана — не из одного лишь пиетета, как ты, верно, думаешь, хитрец, я ведь кое-что замечаю, очень даже многое замечаю.

На какое-то время стены обители застыли в тяжкой тишине, подобно спящему человеку, что как мертвец задержался на границе между вдохом и выдохом. Но потом из легкого стрекота в воздухе, который поначалу ненадолго стих, возникло гудение, снова и снова, и все плотней натягивающее свои нити в рамках тишины, покуда внезапный вой — словно то духи небесные с ревом низринулись по деревянным лестницам на землю — не вобрал в себя весь предшествующий гул, а грубый грохот не раздробил и сам этот вой: земной шар содрогнулся наподобие барабана.

С гневным пыхтением Пако воспрянул от дремоты и пригнулся, словно он был в чистом поле, — так его собственное тело опередило его мысль. Затем он сел тихо, со странным чувством, будто руки его охватывают не только собственную черепную коробку, но и серые монастырские стены, и весь город. И чудилось ему, будто руки эти сделаны не из уязвимого мяса и костей, а из нерушимого материала; одновременно он почувствовал сострадание к своему телу, к пульсации крови в висках, но почувствовал как сострадание к предметам, которые не имеют к нему ни малейшего отношения: камни монастыря, дома города, кипарисы, кусты можжевельника и каштаны — все в равной степени было ему близко, все размещалось у него в голове, все было в нем. Вот он и обхватывал все руками и внимал разрывам, считал, прикидывал расстояние до батарей, число пушек, их расположение… Да, все они стояли — теперь это не подлежало сомнению — к востоку от города. Потом Пако снова ощутил блох и не противился их натиску. Лишь порой он шептал тихо и бездумно: «Dios mio» [11], и даже голос его звучал как голос некоего предмета — то ли грохочущей вдали машины, то ли дребезжащего окна, то ли сотрясенного до глубины и тяжко вздыхающего деревянного помоста, ибо то, что Пако бормотал себе под нос, поднималось из него как одинокий и убогий звон, не находя ни малейшего отклика в его же собственном сознании. Мысли Пако витали где-то в другом месте, скорее блуждали, не задерживаясь, вот почему он снова вернулся к блохам.

Кармелитка Тереза даже организовала против блошиной напасти крестный ход. Вообще эта святая была весьма последовательная женщина. В те времена, надо полагать, еще не знали персидского порошка или, по крайней мере, монашки его не знали. Требовалось личное вмешательство господа Бога. А почему бы и нет? Кто верит, что небо дарует по молитве, тот вполне может просить как о большом, так и о малом. И еще одно: блохи — это вовсе не малое! Зуд от них куда хуже, чем внутренняя дрожь при разрыве бомбы. Безумное представление: Бог уничтожает блох из любви к чадам своим, Бог отводит бомбу от цели, ибо под той крышей некто возносит молитву, и бомба падает на соседнюю крышу, потому что человек под ней сидит безмолвно, ломает руки и только успевает пролепетать «Боже милосердный» до того, как прогремит взрыв. Да, падре Дамиано, мы есть провидение для остальных… А парень, который сидит высоко надо мной в бомбардировщике, он, возможно, желает мне добра, когда целит в меня. Всюду найдется место для бомб, сброшенных точно в цель и сброшенных мимо цели, но вот наши упреки, в кого бы мы ни целились, все наши упреки — они подобны так и не разорвавшимся бомбам, они даже не достигают земли, они разрываются в воздухе и падают обратно на нашу собственную голову. Молчи лучше, Пако, ну кому ты нужен? Впрочем, как говорил падре Дамиано: а кто верит в чудеса, тот сам не способен более сотворить чудо! Вот если бы я не мог больше верить в чудеса… В них ведь трудно верить.

Я все перезабыл, горестно размышляет Пако, все, что хоть как-то могло бы облегчить мою жизнь. Вот и Утопия — тоже один из множества благочестивых самообманов — ушла под воду, и темно теперь наверху, на потолке.

Впрочем, так оно, пожалуй, и должно быть: прежде чем поднимается занавес, в зале гаснет свет, надо просто смотреть прямо перед собой, и не смежать век, и не засыпать.

Прекращение шума ударило по его измученным ушам как новый, тревожащий звук; это тишина обзавелась голосом. Так, наверное, и бывает, — думает Пако, — когда затихнет стук в наших висках, вообще весь стук, грохот и топот этого мира, — о, тогда тишина растет, набухает, словно огромная капля росы, она становится все больше, и будь этот мир одной-единственной гигантской травинкой, он больше не сумел бы удержать эту набухающую, эту сверкающую каплю; тишина весит тяжелей всего, тяжелей всего на свете. Тишина — это альфа и омега каждого звука и каждого голоса. Тишина подобна кровати, думает Пако, она полна зачатий и усилий смерти, и еще полна сновидений, которые скрываются за словами, и под ними — тишина… — и Пако склоняется, — в конечном итоге тишина — это и вовсе Божье слово.

Он встает и ощупью пробирается к окну, открывает ставни, одновременно поднимается на носки и отводит руки назад: он дышит. Воздух заметно посвежел — это чувствуют его лоб, его нос, его нёбо, даже его грудь, при этом он думает: слово стало плотью, иными словами — тишина обрела голос и еще: сны стали явью. Это значит — здесь заметно пахнет гарью — нельзя не признать: подобное воплощение божественного сна не есть величина, поддающаяся измерению. Он пришел в свои владения, но близкие его не приняли — не приняли логос, слово! Ничего больше нельзя понять — здесь и в самом деле что-то горит, хоть и не в монастыре, но неподалеку! Все эти ноги, что вдруг затопали по улицам, — о, свет во тьме! Да, надо гасить! И месяц будет при этом заменять им факел — а может, они и не собираются гасить?! — Счастье еще, что нет ветра, а дома здесь выстроены почти без дерева. Пако, поигрывая, хватается за нож; как бы то ни было, надо отыскать выход, выход в любом смысле. Да и все, что мы до сих пор предприняли, это не более как поиски выхода, выхода неизвестно куда.

Невидимый серп луны висел за крышей, и небо плавало в туманном свете, от которого звезды смахивали на некие утолщения, на узелки в сетке, сотканной из этого света. Вдалеке на плато медленно падала осветительная ракета; когда она упала за линию горизонта, свет ее на темном фоне только стал ярче. Звук, как от заглушенного будильника, просочился издалека, нечто монотонное и в то же время яростное противоборствовало в этом звуке — в туманные дни подобным образом, усыпляя и в то же время дразня, грохотала паровая машина якорной лебедки и грузовой стрелы. Внизу, у городской стены, хрипло взлаяла собака, но лишь мимолетно, словно и сама сознавала бессмысленность своего занятия, взлаяла, чтобы снова погрузиться в молчание.

Руки Пако охватывают прутья решетки, и, сам не понимая зачем, он их встряхивает. Ржавчина, осевшая за двадцать лет в надсечках, до того разъела железо, что в один прекрасный день решетка могла бы выпасть и без постороннего вмешательства. Он удивлен тем, как легко все получается, нижние прутья уже сломаны, он отгибает решетку наружу и кверху, встряхивает еще раз — и решетка упала. Короткий удар — Пако перегибается, словно может хоть что-то увидеть. Но падение решетки прозвучало как-то незначительно — кусок старого железа лег на ветки, камень, кучу мусора. Не иначе, человек приписывает решеткам — а заодно и свободе — слишком большой смысл… Решетке следовало бы упасть с грохотом и лязгом, звук падения должен бы сотрясти стены. А окно, теперь ничем не огражденное, должно бы — как мнилось ему несколько часов назад, внизу, на монастырском дворе, когда он потребовал поместить его в келью с подпиленными решетками — должно бы манить, здесь должна бы мостом пролечь радуга и вести куда-то, все равно куда, благо речь идет о пути в свободу. Однако, если он совершит теперь побег, стражники внизу будут в тысяче обличий подкарауливать его свободу. Снова ему припомнилась история человека, о котором он читал в газете несколько недель тому назад. Этот человек ушел в лес и более десяти лет прожил там свободным и мирным отшельником, только о том и пекущимся, чтобы никто не взвалил на него какое-либо иго. Но тут его обнаружили, может, это была женщина, которая вышла по ягоды, и полиция вернула его и отдала под суд, потому что за время своей свободы он совершенно упустил из виду те важные обязанности, которые налагает на нас общество, суд приговорил его к нескольким годам тюрьмы. Лесной свободы на свете больше нет. Некоторые бегут в монастырь, вот и он был одним из тех глупцов, что мнили обрести в монастыре высочайшую степень свободы. Уж лучше тогда уйти в море. Но и там тебя ждет закон в виде третьего либо четвертого офицера, какого-нибудь типа, одержимого то ли честолюбием, то ли любовью к своей собственной жалкой персоне, и этот тип голосом Васко-да-Гамы рассылает приказы и приказики, так что прямо диву даешься, как матросы после всего этого еще не утрачивают способность самостоятельно и по собственной воле сплевывать за борт табачную жвачку.

Правда дает вам свободу — это и во все времена звучало очень заманчиво — свобода. Но подобные абстракции напоминают козьи меха, куда каждый наливает свое вино и опьяняется им, — вином, а отнюдь не мехами, из которых в рот ему падает струя. Но не вливают также вина молодого в мехи ветхие. Это сказал Он сам. А что до сосуда истины — сосуд пошел трещинами, по меньшей мере для него, для него, стоящего у этого, лишенного решеток, окна. Придется изготовить новое вместилище и вместо козла содрать кожу с самого себя! Тот, кто способен таким образом снять кожу с собственного тела — а это дело отнюдь не безболезненное, — тот нашел подходящий сосуд для напитка жизни. Он создал меха для действительной, для своей истины. Истина! Как долго ее смешивали с переменчивым, безграничным содержанием, выбирали, отвергали, устав от выбора, становились настолько усталые, настолько пассивные, как тот римский земледелец, как та бесконечная вереница одержимых золотой лихорадкой истины, которые, воротясь домой, усталые, измученные, с пустыми глазами, вечно бормочут себе под нос quid est…[12] И только один из всех не задал вопрос: «А что она такое?», напротив, он сказал: «Я есмь истина», и теперь мы будем вслед за ним с болью повторять его слова: «Я есмь истина».

— И эта истина даст мне свободу, — пробормотал Пако. Собака снова взлаяла трижды, четырежды, и пятая попытка была как бессильный удар по щиту ночи.

— Я есмь истина, — бормочет Пако, прислушиваясь к собственным словам, а пальцы его тем временем бездумно скребут в локтевом сгибе, — я истина, ибо измерю ее до конца, соберу ее у себя под кожей, люди же подумают, будто под кожей у меня мускулы и кости, а на самом деле это всего лишь истина, — то, что есть, что должно быть, что произойдет. Бог не есть свершение, он не Педро, и он не Пако, он не лай той собаки, и не дальняя вспышка в орудийных жерлах, и не раскаты в ночи, и, однако, он сердце мира, которое все приводит в движение: лапу жестокой, играющей кошки, и пулемет, но и этот кулак, стиснувший рукоятку ножа. Нет, ему не нужна ни моя свобода, ни моя воля, принесенная как дар, как жертва, он сам берет себе то, что ему нужно. Впрочем, одно не подлежит сомнению: все, что человек делает, он должен делать с радостью, — Пако склоняет голову и опирается на подоконник, — с радостью — из любви!..

Вдруг он исступленно стискивает виски обеими руками: из любви? А как это понимать? Из любви вогнать нож между ребрами Педро и потом сказать устами Дамиано: скверно, братец, скверно, но ведь любовь-то у нас еще осталась! Впрочем, от любви Педро охотно откажется, ибо человеку присущ своенравный предрассудок: встреча с любовью должна при всех обстоятельствах сопровождаться приятными чувствами.

В ходе этой войны я убил четырех солдат, четырех врагов, четырех испанцев, с самого близкого расстояния, — Пако бессильно роняет руки, — а может, еще и сверх того много других, — но уже с дальнего расстояния — убил, потому что был должен убить. Но ведь как получается: я делал это без всякой охоты, любовью здесь и не пахло, ни любовью к действию, ни любовью к цели, с которой я даже и не был знаком. Тогда, надо думать, все это и началось, снятие кожи с самого себя. Теперь, когда кожи совсем не останется, когда вместо старого содержания в старые мехи заберется новое, и действительность, о, эта действительность, эта лишенная свойств, не дающая ответа ни на один вопрос действительность — если она заполнит меня, а я буду продолжать действовать и двигаться, тогда это уже не я буду действовать, а Оно, и жить будет тоже Оно. Но это еще не Бог, это жизнь. И грех мой есть грех жизни, а я — ее исполнительный орган, я — автомат. Хотя нет — ведь автомату неведома боль, и дело свое он делает безо всякой охоты. А я — я, может быть, делаю его охотно, из любви, из той любви, которую сам не могу понять, из любви к Нему, которого я не знаю, но которого, быть может, узнаю — по чувству радости. Тут тишина, вот чего нельзя забывать. Знамений и чудес нельзя требовать, но по радости ее можно узнать. Поутру она для человека как дар, ввечеру — да и ввечеру как дар! Разве что поутру дар — это смех без видимой причины, ввечеру же человек знает, почему он смеялся, ну, во всяком случае, знают те, кто освободил себя. На это уходит время, лишь очень медленно, с великой болью действительность завладевает нами, но наконец, став ее кожей, мерой, формой, мы говорим: «Я — истина!» и еще: «Я свободен».

Ваша правда, падре Дамиано, Бог не хочет, чтобы мы пожертвовали ему свою свободу, это мистическая игра рационалиста, Бог по частям списывает ее в тысяче мелких рабств, «генеральная доверенность на право распоряжаться самим собой», выписанная на наше имя. А когда мы всю ее промотали и стоим, слегка растерянные, ужасаясь осознанием того, что мы не господа жизни, а ее рабы, о, тогда наша радость достигает полноты, ибо мы чувствуем собственную ценность именно потому, что взяты в плен, что на нас надето ярмо. Мы больше не сознаем, что в той необузданной свободе жеребенка на лугу, в звериной возне, в беспредметности, в нереальности и могли, собственно, ощущать свою свободу.

Снова начинает лаять собака, усталым, механическим лаем, и нет больше в этом лае никакого выражения, и звучит он так, будто четвероногое создание захотело проверить, есть ли еще в нем жизнь или уже нет. Пако зажал уши.

— Проклятый пес!

Он заскрежетал зубами, и тут ему почудилось, будто в мыслях своих он занимался тем же самым, что и лающее животное: может, так облаивают тьму внутри и снаружи? Собака хочет услышать собственный голос, человек — собственные мысли, и оба устают — собака от лая, человек от мыслей.

Пако не услышал стука, и лязга засова тоже нет. Он по-прежнему зажимал руками уши. На сей раз собака лаяла дольше, и когда перед ним в темноте вдруг возник дон Педро, он, нимало не испугавшись, бессильно опустил руки.

— Что происходит? Вы разве не слышите?

Педро подошел к окну, далеко высунулся из него и покачал головой. Отсутствие решетки он явно не заметил, а что Пако зажимал уши из-за собачьего лая, который к тому времени уже стих, он заметил и того меньше.

— Это ваша артиллерия, — сказал он, наконец, сквозь тьму, закрыл ставни, щелкнул зажигалкой и с огоньком подступил к Пако.

— Может, нам еще этой ночью придется уйти отсюда. Я жду дальнейших приказов. То, что вы сейчас слышите, еще довольно далеко, но это моторизованные части, хотя, может, всего лишь головной отряд. Во всяком случае, надеюсь, данная ситуация покажется вам вполне соответствующей, чтобы наконец принять мою исповедь. Я все приготовил в библиотеке.

Лейтенант Педро сказал это холодно и настойчиво.

Пако разинул рот.

— Приготовил? Для исповеди?

— Идем! — приказал лейтенант Педро и шагнул в гулкий коридор. Пако последовал за ним.

В конце западного коридора, на лестничной площадке, короче, там, где начиналось северное крыло, Пако оглянулся, ему вдруг показалось, что здесь стало как-то просторнее, и лишь достигнув библиотеки, он сообразил: в коридоре стоял всего один пулемет, но куда же тогда делся второй?

Библиотека лежала в синем приглушенном свете настольной лампы, все как раньше, но на том месте, которое занял лейтенант, теперь стояло кресло с кожаной спинкой и подлокотниками, которое прежде — Пако хорошо запомнил монастырские обычаи — служило подставкой для Священного Писания в большом, богато оформленном издании. Через подлокотник была перекинута лиловая епитрахиль, на которую лейтенант и указал жестом безмолвного епископского служки. Пако провел рукой по губам, скрипнула щетина на лице, он подавил улыбку и лишь сказал насмешливо:

— Подумать только: даже епитрахиль и достопочтенное кресло. Полагаю, церемонии для того и существуют, чтобы немного подсобить фантазии.

Лейтенант строптиво поглядел на него.

— Вы почему насмехаетесь? Я не хуже вас понимаю, что все эти внешние детали не имеют ничего общего с существом таинства.

— Я и стою за существенное, а потому на мой вкус здесь известный перебор внешних деталей.

— А скажите, — лейтенант медленным шагом приблизился к Пако, и его отечное лицо было исполнено неуверенности и даже страха, — а скажите, вы разве не верите в таинство?

Пако положил руку ему на плечо:

— Не бойтесь, сеньор teniente, верю я или не верю, это роли не играет. Если бы вы продолжали читать книгу падре Дамианоса, вы бы и сами к этому пришли. Исповедь, как и любое таинство, есть opus operatum [13], и потому она не зависит от веры исповедника. Церковь весьма основательна и в то же время осторожна. Главное, чтобы на мне лежала благодать и чтобы мы оба делали все в духе церкви, тогда оно и свершится. Даже будь вы самый шелудивый пес в Божьем мире, жертва Христова вернет вас в состояние благодати. Вас как юриста должна тешить эта формулировка: состояние благодати! И вообще сам процесс!

Лейтенант склонил голову и повторил только:

— Самый шелудивый пес в мире Божьем — это и есть мое представление о себе. Я рад, что вы случились здесь и что на свете существует исповедь. Я одного только не понимаю, — и он устремил на Пако укоризненный взгляд, — я не понимаю, с чего это вы — как вы уже говорили мне ранее — столь низкого мнения об исповеди.

Пако сдвинул кресло и поднял голову: глухая канонада в ночи стала громче.

— Ну, мое мнение вас навряд ли интересует. — Пако прикусил нижнюю губу и, уставясь в пол, продолжал: — Вот судите сами. Здесь в кельях сидит до двухсот человек, и, подобно нам, их окутала тьма и беда. У этих людей те же шансы выжить либо умереть, что и у нас с вами.

При этих словах Пако вонзил свой взгляд между выпученными глазами лейтенанта и удерживал его, покуда тот не отвернулся, сделав над собой усилие.

— Ага, — промолвил Пако, довольный этим движением своего собеседника, — итак, вы это знаете, а между тем сохраняете столь высокое мнение об исповеди, вернее, о следующем постулате веры: именно здесь и только здесь Бог снова осенит людей своим милосердием. Но если вы и впрямь так думаете и готовы сесть за щедрый стол милосердия, не пригласив к нему соседей, значит, вы самый гнусный богатый гуляка, которого только можно себе вообразить.

— Послушайте, — голос лейтенанта звучал раздумчиво, но очень четко. Он взглянул на свои часы. — Сейчас двенадцать двадцать. У вас в запасе, пожалуй, еще час, но… Хотя нет, подождите! Лучше сделаем так, — лейтенант поднес руку к уху, словно желая убедиться, что часы еще идут. На деле это движение должно было всего лишь отвлечь внимание собеседника. Однако, когда Педро заметил, что тот смотрит на него с явным пониманием, он закрыл лицо руками, склонил голову и сделал вид, будто размышляет. Потом, наконец, он решительно уронил руку и посмотрел на Пако с вызывающим видом, смысл которого Пако уразумел лишь много спустя.

— Итак, падре, я велю пригласить пленных в трапезную, ну, не пригласить, а отвести, — оба подавили усмешку, но лейтенант — не сразу, словно ситуация показалась ему чрезвычайно благоприятной для того, чтобы довольно ухмыляться, — и вы дадите им полное отпущение грехов.

Пако задумчиво кивнул:

— Значит, так обстоит дело. Ну что ж… Человек, которого вы сбросили с лестницы, продолжает действовать. Вот уж не думал, не гадал, что его наставление для исповедников может привести к таким последствиям.

— Вы довольны?

И Пако, с теплотой:

— Вы странный человек, но вы и порядочней, чем я о том полагал. — Он взглянул на лейтенанта с удивлением почти сочувственным.

— Не говорите так. — Эти вполголоса произнесенные слова робко прозвучали из голубых сумерек, очень даже робко, но в то же время и коварно, и, словно желая сгладить впечатление от своей невольной реплики, лейтенант спросил без перехода: — Теперь вы более высокого мнения об исповеди?

Пако подумал про скрытый, глубинный смысл этого отпущения, и потому слова его приобрели холодный и поучительный оттенок, ибо мыслями он уже перенесся в трапезную.

— Повторяю: мое мнение вас никоим образом не касается. Но если вы желаете знать, что я об этом думаю, так вот: не таинство есть в моих глазах opus operatum, а — если так можно сказать — сам Бог. Ему не нужно ни слов, ни предметов, с которыми он хотел бы увязать весть о себе самом. И церковь это знает. Ибо она чтит множество святых отшельников, которые никогда не исповедовались и не причащались, и верует в деяния Божьи и его милосердие даже за пределами их видимых границ. Почему ж тогда и нам, христианам, не приобщиться к таинству наподобие язычников?

Сухими и безжизненными, словно яичные скорлупки, прозвучали в его устах собственные слова, сказанные лишь затем, чтобы скрыть неоформленную силу его мыслей, которые шли совсем по другому пути. Как это все должно произойти? — вопрошал его взгляд, ощупывая столь ему знакомое помещение, где он молодым монахом сиживал некогда над книгами. — Как должно произойти, что я убью человека?.. Человека, который открывает мне изнутри свою душу, человека, исповедовавшегося, получившего отпущение и облегчение, — ножом, со спины, наклонясь над ним, словно ты хочешь его обнять: мир тебе! Эта картина была столь страшна для Пако, что на какое-то мгновение он подумал, будто сходит с ума. Еще когда он учился, профессор морального богословия часто приводил такие вот крайние примеры. Но все эти случаи с Титом и Каем, какими бы надуманными, тягостными и ужасными ни были моральные проблемы, — речь-то все равно шла об абстрактных, никогда не имевших места происшествиях, о случаях, которым только и был потребен холодный и конструктивный ум, чтобы оснастить их соответственным речением. С этим нечего было предпринять, но прежде всего: самое страшное в этих случаях находилось на сказочном отдалении от слушателя, что придавало этим моральным маневрам известную привлекательность.

Куда же делся брат Консальвес, который так блистательно распутывал все случаи? Пако бросил взгляд на противоположный край стола, на вполне определенное место, которому он всегда отдавал предпочтение. Он видел себя сидящим с другой стороны, и глаза его были прикованы к падре Консальвесу.

Лейтенант отчужденно спросил:

— Что с вами?

— Ах! — И лоб у Пако пошел морщинами. — Я просто вспоминаю того, кто сидел некогда вон там и звался падре Консальвес. Как вы полагаете, можем мы измениться или нет?

Спрошенный помотал головой, задумался грустно, и тут подбородок у него дернулся решительно и грубо:

— Хорошо бы, если б так. Но я в это не верю. Я уже с молодых лет был злобен, просто нелюдь какая-то. Например, мне тогда и двенадцати не было — чтобы выбрать хоть один случай из всего накопленного — я связывал кошек за хвосты и подвешивал их над куском мяса, пока они — ну, сами понимаете, пока что.

— Ой! — Пако почти выкрикнул это и воздел обе руки, как бы обороняясь, потом спросил, и тон у небо был удивленный, как у клоуна: — И это доставляло вам радость?

— Радость? При чем тут радость? Напротив, это повергало меня в печаль.

— А почему вы так стремились к печали? Вы что, никогда не испытывали радости?

— Радости? — Дон Педро повторил это слово и сам к нему прислушался, как музыкант к звучанию камертона.

— Но вы ведь способны представить себе чувство радости?

— И очень даже способен, но сам я никогда не радовался, разве что совсем маленьким мальчиком, но не так, как вы это себе представляете. У меня был кукольный театр, а главное — престранная публика! столы и стулья и картины на стенах! Играл я часами, ужасные пьесы, которые сам для себя сочинял. Я был господином над своими куклами, они были обязаны делать все, что я пожелаю, и выполняли любой мой приказ. Так, например, я приказывал кого-то обезглавить, и палач гордо напыживался. Следом я приказывал обезглавить самого палача и наслаждался его изумлением, но палач палача, бестолковый чурбан, напыживался точно так же, тут наступал и его черед: его вешали. А того, кто вешал, поджидала такая же участь. После этого палачей у меня не оставалось, тогда я сам выходил на сцену, осуществлял последнюю казнь, бросал взгляд в зрительный зал и дожидался. Столы, стулья и картины как зачарованные глядели на сцену, любопытствуя, что же будет дальше, и вот тут я испытывал это самое чувство, чувство радости. Хотите верьте, хотите нет, но я дожидался палача, дожидался того, кто отрубит голову мне, маленькому мальчику.

Пако смотрел на рассказчика широко распахнутыми глазами. Еще дон Педро сказал:

— Вы ужасаетесь, не так ли? — И склонив голову, смущенно ухмыльнулся: — Впрочем, вы правы. Радостью это чувство назвать нельзя.

— Да уж, — прошептал Пако и тоже отвел взгляд от своего собеседника. Оба помолчали.

Пако снова заговорил, но уже изменившимся голосом:

— Да, но если мы не можем измениться, если вы не можете измениться, какой тогда смысл в вашем раскаянии и вообще в вашей затее?

Лейтенант Педро очень высоко поднял плечи и втянул в них голову, после чего коротко выдохнул:

— К исповеди это все не имеет касательства. Вы должны отпустить мне грехи, вместо того вы лишь усугубляете мою печаль.

— О, — и в этом «о» прозвучало сожаление, — мне бы хотелось, чтобы исповедь и в самом деле вам помогла. Хотелось бы, чтобы вы раскрылись перед Богом. Он может вас изменить, только он, а не исповедь! Повседневно даруется отпущение тысячам грешников, и ни один из них не меняется благодаря этому, но мы, мы ведь должны измениться, не так ли? — последнее прозвучало почти по-детски беспомощно.

Лейтенант кивнул:

— Я замкнут в себе как в могиле.

— Так выйдите из нее, сказано ведь, что Бог есть Бог живущих, а не мертвых. Как мне открыла ваша история про кошек и про кукольный театр, вы с молодых лет были наделены крайней — как бы это сказать — крайней мозговой и безжалостной чувственностью. А там, где в человеке скрещиваются оба эти свойства, пауком засела жестокость. Бог создавал вас, покажите же ему, какой вы, он может изменить вас, он и никто больше.

С этими словами Пако сел в кресло, ибо очень устал, а кресло стояло вплотную к нему. Он слышал вопли кошек, он видел маленького мальчика из кукольного театра: выкатившимися глазами тот таращился в пустой зал. Стало быть, уже с детских лет этот бедолага поджидал палача, сверкнуло у него в голове. Сточные поля предков, ржавчина и душевная запущенность пятидесяти поколений соединились в этом человеке, в этом беззащитном человеке. Пако бестрепетно опустился на подушки, а когда сел, у него возникло такое же чувство, как и прежде, когда в бытность свою матросом он вступал на палубу корабля: его наполнило неожиданное, ничем не объяснимое спокойствие. Муки последних часов исчезли, он не ощущал более, как прижимается нож к его правому бедру. Не потому, правда, что и вся ситуация, и принятое им решение ушли из его сознания, просто он более не воспринимал ужасное в своей затее, зловещее — в соединении двух несовместимых намерений. Он сам сделался частицей Кая и Тита, сразу, но вместо того, чтобы в сказочной отстраненности рассматривать ситуацию, он сам застрял в этой ситуации, что делало рассмотрение вообще невозможным. Теперь не могло быть и речи о приговоре и об осуждении. Автомат — звучало внутри у Пако, — но разве я это делаю не с охотой, не добровольно?

Лейтенант протянул ему епитрахиль, потому что, когда Пако сел, она соскользнула на пол. Пако склонился над полосой лиловой ткани, поцеловал — словно делал это ежедневно двадцать лет подряд — вышитый крест и возложил епитрахиль на себя. Его губы пробормотали по-латыни формулу благословения, с которым священник обращается к исповедующемуся и которая кончается словами: «In nomini patrio et filii et spiritus sanctus» [14], после чего, повернувшись к стоящему на коленях, благословил его.

Кресло было развернуто в сторону от стола, и лейтенант косо стоял на коленях перед коленями умолкшего, а тот опустил тяжелые веки и сделал несколько глубоких вздохов. Пако ощущал себя действующим лицом в жестокой легенде, которая написана неизменными буквами, и осталось только прочесть ее, сам же он давно умер.

С чувством, в котором смешались умиление и страх, наблюдал молодой офицер за перевоплощением человека, сидящего в кресле. Манера Пако заносить руку для благословения, если вспомнить почти издевательские жесты минутой ранее, буквально потрясала, ибо он благословлял не как человек, который делает это от своего имени, а каким-то безличным, неперсональным способом, так сказать, издали, но с тем большей силой и авторитетом.

Как раз в тот миг, когда лейтенант возвысил свой голос для исповеди, раздался тревожащий гул самолетов, вскоре за ним — дыханье и грохот зениток; казалось, будто выстрелы разорвали тишину и она повисла большим, разорванным полотнищем среди пустого небосклона. Исповедующийся умолк, но исповедник ждал, не двигаясь, и наконец тихо произнес:

— Продолжайте.

Согнув плечи и таким же согбенным голосом продолжил лейтенант свое самообличение, неровными толчками, смолкая после каждой фразы, словно внимал железным ударам, которые глухо обрушивались на землю, порой близко, порой далеко. И опять на манер цикад застрекотали оконные стекла, задрожали стены, словно озноб сотрясал камни. Казалось, человек в кресле задремал, но вдруг и он сотрясся, и как раз в это мгновение библиотека затихла, как затихает улей, и даже гудение в воздухе стало менее слышно. Исповедующийся заметил это движение, помешкал и потом почти прохрипел:

— Я понимаю, понимаю, вам ужасно все это слышать.

Фигура в кресле шевельнулась:

— Знайте, для вас было бы великим благом погибнуть в этой войне.

Голос затих, затем, после паузы, начал снова:

— Молите Бога, чтобы он ниспослал вам смерть. Перед мирским законом — хотя нет, это вы и сами знаете… Никакой грех не может отлучить вас от Господа, если вы сами захотите к нему вернуться, зато от жизни может вполне. И потому смертная казнь за известные преступления есть акт милосердия. Вот вы и есть такой преступник. Молите Бога, чтобы он ниспослал вам смерть.

Фигура на полу тяжело пыхтела. Какое-то время оба не произносили ни слова. И вдруг лейтенант Педро издал приглушенный крик — это пронзительно зазвонил телефон. Вообще-то звонил он совсем негромко, как показалось сидящему. Он заглянул в лицо распростертого перед ним человека, когда тот поднялся, не разгибая спины, и кошачьим прыжком подскочил к аппарату.

— Мне выйти?

Лейтенант сделал рукой отрицательный знак и торопливо отвечал:

— Нет, останьтесь, у нас исповедь.

Пако хотел возразить, хотел сказать, что телефонный разговор при всех обстоятельствах лежит за пределами тайны исповеди — но он промолчал, внимательно разглядывая лейтенанта у телефона. Дон Педро в свою очередь поглядел на него, прижав к уху телефонную трубку. Глаза их вонзились друг в друга, как глаза дуэлянтов, как глаза людей, которые еще совсем недавно были добрыми друзьями. Выражение скрытой до поры до времени враждебности в предчувствии того, что грядет, окрепло до ужаса, измеряемого лишь сознанием безысходности: ну что они оба могли сделать, чтобы отвратить это опасное столкновение?! Судьба тоже высылает своих секундантов, которым неведомо иное решение, кроме одного: это неизбежно!

Голос лейтенанта звучал хрипло, он сказал в микрофон всего лишь несколько слов — затем произнес:

— Слушаюсь! — И поднял голову. — Ну разумеется, я понял. — Он взглянул на свои часы и очень убежденно добавил: — Да, конечно, — а потом снова: — Слушаюсь! — с покорностью столь же суровой, сколь и равнодушной.

Teniente дон Педро медленно положил трубку, потом вдруг уставился на аппарат, ибо, произнося последние слова, он глядел в пустоту.

— Ну, давайте, — сказал Пако; сам не зная почему, он невольно улыбнулся и почувствовал, как его пронизывает дрожь, дрожь страха, поднимающаяся из глубин жизни. — Вам нельзя терять время, — добавил он затем.

Лейтенант молча опустился на колени, поднял голову, но скользнул по Пако лишь беглым взглядом:

— Падре, вы поняли ситуацию?

Его слова прозвучали как полная отчаяния попытка вселить бодрость.

— Это к делу не относится. — Пако отвечал с усилием, он попытался вздохнуть один раз, глубоко и спокойно, но вздох получился бурный, неоконченный, прерывистый, и тогда он произнес с неожиданной громкостью: — Главное, чтобы ситуацию поняли вы, лейтенант! Ибо вы должны исповедоваться, вы стоите перед судом, я, разумеется, тоже, да и все мы, но вы стоите перед особенным судом, где сами вы и обвиняемый, и обвинитель, и судья заодно, ибо ваша совесть судит и взвешивает то, что вы уже сделали и собираетесь… вот, вот, собираетесь сделать. Не будем об этом, материя греха не слишком увлекательна — даже убитый, сохрани он дар речи, признался бы в этом своему убийце. Падре Дамиано, к примеру, — Пако ухватился за это имя как за опору, дабы снова обрести равновесие, и едва он оживил это имя, голос его стал приглушеннее и тверже, — падре Дамиано, к примеру, только спросил бы, да, верно, и спросил у себя самого, можно ли с этой точки зрения назвать вас убийцей. Вот в чем вопрос! И ответить на него — особливо мне, вашему исповеднику — трудно до невозможности. Итак, вы стоите перед выполнением приказа, ну, ну, не отводите глаз, и ваша свобода действия катится по накатанной дороге. А для морального бунта, сдается мне, потребна предрасположенность к героическому — или редкостная благодать неба, или, пожалуй, и то и другое… И я не знаю, насколько можно принудить человека к этому высочайшему героизму, ибо все мы суть грешники!

Педро опустил голову в глубоком кивке, медленно сжал в кулак руку и поднес ее к своему лбу.

— Ваше добросердечие, о, ваше добросердечие, падре — я готов себя убить!

Пако беззвучно хохотнул себе под нос.

— О да, мое добросердечие! Оно выглядит как своего рода раздаточная лопатка, ибо, дорогой мой, я всего лишь пытаюсь положить вам вашу порцию и стараюсь при этом быть справедливым, о да, справедливым! А все эти слова — не надо больше слов… Или продолжим, чтобы довести дело до конца, конец — это всегда правильно, каким бы он ни был, вам сие известно? Не убивайте себя по этой причине, впрочем, вы себя и не убьете, за вас это сделают другие, не так ли, надеюсь, вы меня понимаете? Нет, до конца вы меня все-таки не понимаете, да и не можете понять. Ибо смерть всегда неожиданна, даже когда, как это принято говорить, человек видит ее перед глазами. Поглядите на меня, друг мой! Изгоните мысль о смерти и подобные рабские представления. Подумайте лучше о Нем, пред которым вам, может, уже скоро суждено предстать, подумайте о Святом, Светлом, Радостном! После чего действуйте, как вам велено. Может, еще свершится чудо и вам не придется это делать. Но если все же придется…

Педро поднял голову:

— Падре, я всего лишь исполнительный орган, я автомат!

При этих словах Пако вздрогнул и воззрился на коленопреклоненного.

— Как, как вы сказали? Автомат? Откуда у вас это слово? Разве вы не страдаете при выполнении такого приказа? Разве вы делаете это охотно?

— Но падре, падре Консальвес! — И молодой человек порывисто обхватил колени своего исповедника и потряс их. — Зачем вы так спрашиваете? Я ведь не настолько жесток, не жесток в этом смысле! — И словно желая добиться ответа человека, который сидел перед ним в оцепенелом молчании, он резко провел левой рукой по бедру сидящего, пробуждая, почти ласкательно — и тотчас слабо вскрикнул, а сидящий вздрогнул. Какое-то мгновение оба молча глядели на левую руку, которая секундой ранее скользнула по неподвижной ноге: там, где мизинец переходит в ладонь, на руке была кровь. Кровь выступила одной-единственной каплей, как некое живое существо выглядывает на зов из своей норки. Капля набухала, набухала и упала наконец на штаны Пако, лишь тогда — оба они походили на детей, столкнувшихся с незначительным, однако новым для них явлением природы — лишь тогда они увидели, что сквозь редкую ткань штанов блеснуло лезвие ножа. Пако рухнул в кресло, лейтенант медленно выпрямился и отступил на шаг, но при этом никто не проронил ни слова. Даже дыхание их стало тише, словно и это, самое интимное проявление жизни вдруг сделалось для них затруднительно и вдобавок чересчур опасно.

— Господь милостив! — Пако пробормотал это со смятенной улыбкой, теперь и он тоже встал, неторопливо вынул нож из кармана и положил его на стол перед собой. Молодой офицер медленно двинул головой, он провожал движение руки Пако с напряженным вниманием, он был крайне удивлен, и места для других чувств в нем сейчас просто не было. — Я принял решение умертвить вас, я хотел дать вам отпущение и тотчас заколоть, чтобы освободить пленных. Я хотел этого — как автомат! Послушный — подобно вам. Но тут между нами вторгся ангел, и теперь мне нет нужды убивать вас.

Teniente дон Педро не отвечал. Он снова опустился на колени, но теперь уже как человек, который не знает, что ему делать, и в твердой последовательности его движений было теперь нечто от благочестия.

А когда большой узкозубый рот священника тихо произнес: «…Deinde: ego te absolvo» [15], грузную фигуру коленопреклоненного сотрясла дрожь, он втянул голову в плечи, но на сей раз так, будто не может справиться с этим мгновением, будто не может поверить в него, ибо — ибо он никогда, никогда в жизни не испытывал радости, этот лейтенант дон Педро.

Священник, однако, уже встал и, возлагая епитрахиль на спинку кресла, шепнул:

— Идемте, время не ждет!

Когда Педро поднял свое отечное лицо, Пако наклонил свое, словно страдающий близорукостью, он прищурил глаза: лицо, медленно поднимавшееся к нему, лоснилось.

Teniente дон Педро вскочил на ноги, зашатался, подошел к Пако, склонился и схватил его за руку, намереваясь ее поцеловать. Пако вырвал руку.

— Ну-ну, — прохрипел он, — не устраивайте фокусов.

Они поглядели друг на друга, один приблизился к другому, и они поцеловались.

— Значит, в трапезной, — сказал Пако. Он слегка наклонил голову к плечу, и в словах его звучал вопрос. — Я и в самом деле хотел бы дать отпущение своим товарищам, как вы предложили.

Педро несколько раз пытался заговорить, но снова и снова мотал головой и, наконец, выдавил с усилием:

— Знаете, падре Консальвес, знаете, что такого человека, как вы…

— Спасибо, я знаю, что вы хотите сказать. Это слушаешь с тем большим удовольствием, именно потому, что не заслуживаешь. Вы ведь собирались меня похвалить, не так ли? Поздновато для похвалы, вы не находите? Впрочем, я тоже мог бы вас похвалить. Как много офицеров на вашем месте удалось бы уговорить — всегда существуют иные возможности, а после того существуют отговорки, а вот вы, вы — выполняете приказ. Или вы не верите, что я хвалю вас всерьез?

— Как ужасно! — шепнул Педро и повторил: — Как ужасно, что именно вы можете меня похвалить. — И продолжал с тем же волнением в голосе. — Я охотно предложил бы вам, лично вам — но я понимаю — мне стыдно, или, может, мне все-таки спасти вас?

Пако улыбнулся:

— Вы — и спасти — меня? Ни один человек не может спасти другого. Вот пощадить другого — это можно, но что в том проку? Завтра придет очередь того, кто не будет расстрелян сегодня. А если кого и пощадит пуля — его унесет автобус — или горе — или болезнь — или старость! Все это не так ужасно! — Пако энергично замотал головой. — Ужасно не это! Но вот когда человек — человека, чтобы потом было сподручней спасаться бегством, это… это…

Они молча шли по коридору. Пако вступил в темноту своей кельи, сел на койку, закинул голову и уставился в потолок, который теперь нельзя было разглядеть. Утопия, красиво расчлененное пятно ржавчины — вообще-то ему хотелось бы еще раз увидеть это пятно; он вдруг ощутил себя маленьким хворым мальчуганом, который хочет еще раз среди ночи увидеть свою железную дорогу, прежде чем умереть, но никто ему этой игрушки не приносит.

— Дорогой падре Хулио! — шепчет Пако, словно убитый в этой келье монах может его услышать. — Хулио, теперь пришла моя очередь, и всего бы лучше, если б это случилось прямо здесь. Хотя — хотя падре Дамиано — тот сам открыл келью и сделал несколько шагов навстречу последнему событию. А вот я пойду в трапезную, там это и произойдет, там мы все будем вместе. Вот только пощечину я никому не дам. В пощечине нет смысла — таково мое мнение, чтобы не вступать в пререкания с падре Дамиано. Я просто не могу. Каждый делает это по-своему, а я — всегда не так, как надо. Он слышит в коридоре шаги пленных. Как монахи, когда идут к полуночному хору… Deus in adjutorium meus intende! [16] Поступи я как должно, это был бы для вас теперь путь к свободе. Во всем виноват я, и я это знаю, но я уйду вместе с вами.

Он слышит голос дона Педро: какая наглая ложь — и все это выполняя приказ! Слегка подкрепиться в трапезной? В трапезной? Перед отправкой! Слегка подкрепиться — лихо придумано! Пако невольно рассмеялся. В трапезную он вошел последним. Вдоль трех стен прямоугольного помещения тянулись столы — точь-в-точь как раньше. А на свободной узкой стенке находилось раздаточное окошко с деревянной задвижной дверцей. Звук отодвигаемой дверцы таил в себе нечто приветливое и многообещающее, когда по прочтении молитвы сразу за сигнальным ударом послушник отодвигал дверцу и выпускал в трапезную кухонные ароматы, но покамест деревянный квадрат на стене был закрыт.

Лейтенант Педро стоял перед пленными, а те смотрели в землю, безучастно поглядывали друг на друга либо с вызовом — на молодого офицера. Лейтенант Педро дал короткое объяснение: транспортировка в большой лагерь для военнопленных не лишена опасности, и, поскольку среди них сыскался священник, у которого он и сам только что исповедался, этому священнику хотелось бы дать им отпущение всех грехов, прежде чем они смогут подкрепиться. После этой речи лейтенант коротким спокойным шагом покинул трапезную.

Лицо Пако залила краска стыда. Его заставила покраснеть ложь Педро, вдобавок — то, что теперь он вынужден выступить из своей солдатской безымянности, и, наконец, ему было стыдно перед Педро, ибо тот прекрасно знал, что ему, Пако, предстоит умереть. Странный это был стыд, подобного он еще никогда не испытывал. Как частичное обнажение перед глазами несведущего, но еще тоньше, еще беспомощней воспринимал он себя, обреченный смерти перед этим посвященным, который только что покинул трапезную, оставил арену зловещей битвы, повелев смерти явиться и не собираясь умирать сам.

Вот почему Пако с трудом, тяжелой поступью, почти шатаясь, выступил перед пленными. Но и перед ними, ни о чем не подозревающими, он испытывал стыд, когда прочел у них на лбу письмена смерти, на лбу, который либо морщился от всяких незначительных мыслей, либо оставался гладким и безмятежным применительно к минуте. Он не имел права сказать им: вы погибли! Он подтвердил только, что он и в самом деле священник и намерен дать им отпущение, затем, повинуясь внезапному побуждению, он взошел на кафедру, где так часто сиживал, читая вслух из Библии. Сперва он думал, что его привлекло возвышение, но потом понял, что привлекла его близость раздаточного окошка, — да, да, теперь он знал, откуда следует ожидать маленького подкрепления на дорожку, теперь он знал, где стоит исчезнувший из коридора пулемет.

И молниеносно смекнул, почему дон Педро сумел так искусно солгать: «немножко подкрепиться» предполагалось еще раньше того, как было принято решение о всеобщем отпущении. Поэтому ложь дона Педро вовсе не была такой гнусной, как он счел поначалу. Пако стоял спиной к окошку. Ему трудно было глянуть на пленных; с той минуты, как вышел Педро и он остался наедине с этими людьми, его еще неотвратимей охватило темное чувство вины. Он виделся себе жалким комедиантом, который в пределах спектакля изменяет и искажает свою роль. Как он использовал нож и множество других возможностей для побега? Да если б хоть один из собравшихся здесь имел хоть часть его возможностей, они, пожалуй, все были бы теперь свободны. А он вместо того облобызал своего палача — и обменялся с ним вежливыми словами и, стало быть, действовал с ним заодно. Какой прок остальным в том, что он и сам готов умереть! Ведь они-то умирать не хотят, по ним видно.

Часть пленных уже опустились на колени, часть остались стоять, хотя и без протеста: просто они стеснялись вдруг взять и преклонить колени, подталкивая друг друга локтями, они что-то шептали, широкоплечий парень перед самой кафедрой понимающе улыбнулся во весь рот, поднял сперва правую, потом левую ногу, широко развернул носки — может, он в прошлом был матросом. Пако заговорил хоть и с трудом, но просто и уверенно, он даже сумел улыбнуться, когда сказал, что человек на войне не может знать, с какого бока его зацепит, а потому каждому, у кого есть что-то на сердце, не обязательно грех, а просто тревога или забота, следует обратиться мыслями к Богу, равно как и к оставшимся дома жене и детям, к отцу и матери. И с той же тоской, как о близких людях, должно вспомнить и об Отце небесном. Только пусть никто не винит Господа во всем происходящем, а только людей, в том числе и себя самого.

— Вся готовность к насилию собралась в нас и теперь должна отбушевать, — добавил он, и почти торопливо: — но также и наша нерешительность, наша слабость, страх перед чем-то необычным и даже страх перед кровопролитием. Ибо сумей один из нас в нужную минуту воспользоваться ножом… но, друзья, надо сдаться. Судит только Бог, а Бог исполнен милосердия!

После этого он начал читать молитвы — он еще помнил их — слово за словом — Indulgentiam, absolutionem et remissionem — Отпущение, очищение и прощение ваших грехов… — Какая концентрация доброты в этих юридических точных формулировках, подумалось ему. Когда он сотворил крестное знамение и с силой послал в залу свое «Аминь», его ушей коснулся знакомый звук отодвигаемой дверцы у него за спиной, столь же многообещающий, как и прежде. Быстрый треск заполнил стены, словно железная боевая колесница незримо прогрохотала через весь зал. Пако услышал крик и увидел, как широкоплечий парень, стоявший перед ним, вскинул кверху руки, как несколько человек упали слева от него, а сам он, почувствовав удар между лопаток, рухнул назад, но рухнул плавно, словно подхваченный беспредельностью бездны, той, в которую можно падать до скончания века, так и не ударившись о твердое дно.

1942

МАШИНА

В о второй половине дня русские заняли лагерь, а уже к вечеру они доставили нас на грузовиках в другой город. Мы провалялись там несколько недель в наскоро приспособленных под ночлег времянках, пока не двинулись на запад первые поезда. В вагоне товарного поезда я сидел среди разнообразных грузов, о которых нынче уже не могу сказать, что там лежало в ящиках и мешках, то ли картофель, то ли газовые плиты, то ли консервы, потому что голова у меня была занята другими мыслями. Но если память мне не изменяет, размышления мои, как и сам поезд, передвигались рывками и всякий раз через короткий промежуток времени снова останавливались, теряя при этом свой предмет, то ли потому, что он был для них слишком уж отвратен, ведь даже умирающие от голода животные — подобные сцены я мог наблюдать сквозь щель благодаря неплотно задвинутой двери — не заглатывали подряд все, что казалась им мягким и подходящим для заглатывания. Я видел собак, которые старательно обнюхивали нечто неопределенное, потом оставляли, возобновляли поиски, возвращались к исходному пункту и под конец облаивали это несъедобное — как врага, который настолько мерзок, что переходит в разряд неприкасаемых. И вот этот перепляс между отвращением и голодом, который исполняли собаки, с омерзительной точностью повторял мои попытки предаться размышлениям, предпринимаемые мною в том товарном вагоне по дороге на Запад. Куда бы я ни поворачивал острие — чуть не сказал: нос — своего сознания, во всех воспоминаниях обнаруживалось одно и то же — гниль, разложение всевозможных форм морали, борьба за кормушку или, по крайней мере, за место на буфере, повсюду — совершенно нагой человек, разъеденный своими многочисленными язвами, отринутый природой, отторгнутый надеждой.

Я вынужден был признаться самому себе, что блаженство моей новой свободы заключалось в праве снова остаться наедине с самим собой, без постоянной близости товарищей по неволе, от которой я страдал больше, чем от угрозы со стороны государственных экзекуторов. Ибо палач, по крайней мере когда на него смотришь сзади, похож на человека, в то время как покрытые полосатой бязью скелеты похожи на схематические изображения из промежуточного мира, из мира Оркуса, которому мы давным-давно отвели место в царстве сказки и который вдруг вплотную подошел к нам и завладел нами.

И однако мои мысли даже во сне не меняли направления и неуклонно совершали обратный путь через лагерные ворота, в кухню для заключенных, и дальше, ощупью, до красной точки в ночь накануне освобождения, до неисправной машины по изготовлению колбас, а на самом деле — до того престранного человека, который так и не превратился в схему, а просто возник передо мной среди нашего мира лемуров, как античный, пусть даже гротескный герой, наполнивший меня надеждой благодаря своей неустрашимости и своему способу умирать.

Этот человек, по профессии адвокат, имя которого я смог узнать лишь после освобождения, этот бесстрашный, бросающий вызов бандитскому государству, который был выдан своим компаньоном и после короткого времени пребывания в тюрьме помещен в концлагерь, рассказал мне все это сам, в тот последний вечер, а еще он рассказал, что жена его подала на развод, после чего вышла за того самого доносчика.

Потом, когда я прибыл в товарном вагоне на родину, в университетский городок в Средней Германии, я не находил себе места, пока по прошествии двух недель снова не сел в поезд и не поехал еще дальше на запад. В той кухне, где готовили еду для заключенных, я пообещал покойному рано или поздно постучать в дом к его бывшему компаньону. И вот время приспело. Поскольку имя умершего было мне известно, мне не стоило особого труда отыскать и того, кто внедрился в его дом и улегся в его постель.

Я долго прятался за декоративным кустом, свисающим через забор на улицу, и разглядывал дом, в котором покойный со своей женой проживал еще в первый год войны; классического типа строение, со множеством красиво распределенных по фасаду окон, чьи белые, свежевыкрашенные перекладины делили стекло на сотни темных, мелких ячеек. Да и сам дом сиял свежей белой краской, так что с первого взгляда становилось ясно: новый хозяин придает большое значение безупречности фасада. Подойдя поближе, я увидел, что имя покойного все еще — или снова? — написано на эмалированной табличке, словно он все еще появлялся в приемные часы, указанные на той же дощечке под обоими именами. Было пять часов пополудни. Я позвонил, вручил свою визитную карточку, прождал чуть ли не целый час и за это время мог убедиться, что люди, намеренные отстоять свои права, отнюдь не обходят стороной приемную адвоката О. Нет, дело обстояло как раз наоборот.

И вот я оказался перед ним: приветливый, выхоленный господин, лет пятидесяти без малого, обратился ко мне на мягком рейнском наречии. Мой визит весьма его удивил, тем не менее он выразил свою радость по поводу возможности познакомиться с человеком, чьи книги были для него духовной опорой в тяжелые времена, в первую очередь одна книга, где, как он со знанием дела мне поведал, речь шла о государстве как о deus terrenus [17], кроме того, он помянул и другой труд — о происхождении и фундаменте силы. Возможность слышать из этих уст и в эту минуту названия собственных книг удручала меня и сбивала с толку. Когда же я вдобавок увидел его адресованную мне улыбку — он как раз наклонился, чтобы поднять с полу какой-то обрывок бумаги, — мне почудилось, будто он считает меня товарищем по мыслям и по борьбе, верней сказать — соучастником. Привыкнув читать лекции, я никогда не испытывал затруднений, если надо было изложить свои взгляды, однако после такого начала нашей беседы я почувствовал себя весьма смущенным. Прежде чем призвать к ответу компаньона моего покойного друга, я должен был сам давать ответ. И вот, чуть не заикаясь, я сказал, что книги, им упомянутые, могут сегодня свидетельствовать против моего прошлого, выступать как свидетели обвинения, доказывающие, что я не был ни самостоятельным, безоглядным мыслителем, ни храбрым наставником. Разумеется, как и каждый человек, подверженный заблуждениям, я мог что-то привести в свое оправдание, «ибо, — как сказал я, — с юных лет я учился, а с тридцати лет учил тому, что при всех обстоятельствах государство остается самодостаточной нравственной субстанцией. Вы ведь знаете, какие и по сей день весьма чтимые философы насаждали эту теорию в умах немцев, и не одних только немцев. Для того чтобы мне самому отринуть эти заблуждения, потребовалось время, потребовался горький опыт. И я приобрел его, этот опыт. И готов, пожалуй, признать, что к определенным убеждениям можно прийти лишь в результате нравственных решений. А вы какого мнения?»

— Я? — Он снова рухнул в кресло, положил затылок на подголовник и возвел глаза к потолку.

— Дело в том, что я почти прямым путем прибыл из концлагеря.

О. не шелохнулся и заговорил куда-то в воздух:

— Ах вот как! В свое время я кое-что об этом слышал, но не верил своим ушам.

Затем он пробормотал себе под нос что-то насчет всеобщего психоза арестов, обусловленного приближением линии фронта, и тут благодеяние обернулось напастью, — последнее слово он произнес каким-то дребезжащим голосом.

— Что до меня, — я был бы куда как рад наброситься на него с кулаками, — то вышло как раз наоборот: напасть обернулась благодеянием.

О. подобрался и в упор поглядел на меня:

— Вы что этим хотите сказать?

— То, что сказал. Концлагерь просветил меня касательно нашего государства, просветил основательнее и глубже, чем это могла бы сделать тысяча профессоров-гегельянцев. В этом и заключается благодеяние напасти. А к тому же я познакомился в лагере с одним человеком, человеком поистине бесстрашным и независимым — короче, с вашим бывшим компаньоном!

— А-а-а! — Он это не проговорил, это просто раздался звук, который бывает, когда из пузыря выходит воздух; лицо его, еще секундой ранее правильное и упорядоченное, стало походить на зеркало, в которое влетел камень.

— Впрочем, можете не бояться, — сказал я с таким видом, словно хотел его успокоить, вот только голос мой, надо полагать, прозвучал не слишком успокоительно, — его уже нет в живых.

Новость, судя по всему, ничуть его не удивила, он даже сделал правой рукой некое закругленное, торжественное движение, смысл которого остался для меня не ясен.

— А почему я вообще должен бояться? — Он задал мне этот вопрос с крайне утомленным видом, пытаясь при этом улыбнуться, точнее сказать, выставил напоказ свои сияющие белые зубы.

Я был ошарашен, заметил это, и разозлился на себя самого, и произнес таким тоном, словно хотел подсказать ему ответ на этот вопрос:

— Так ведь вы же донесли на него…

— Ну, зна-е-те ли! — Доктор О. так подчеркивал каждый слог, словно хотел, чтобы его слова были слышны сквозь обитую дверь.

И тут я понял: по этому, снова принявшему форму безупречного овала разгладившемуся лицу, по этой руке, которая, покуда мы молча таращились друг на друга, лежала на подлокотнике и совершала маленькие движения взад и вперед, словно желая что-то окончательно стереть, я понял: каждое дальнейшее слово, которое я здесь произнесу, уже не имеет смысла. Он поступил, сообразуясь с требованиями своей совести, он обезвредил неисправимого врага родины и народа, короче говоря, он встал на сторону порядка и отважно возложил личные пристрастия на алтарь отечества.

Я не ошибся: он заговорил, произнося речь для себя самого. Начал непринужденным тоном. Не желаю ли я пропустить рюмочку виски? Я отказался. Он поведал о себе, о пути своего развития, о том, как он изучал юриспруденцию и историю, причем не упустил случая дважды, трижды процитировать меня, который был двадцатью годами его старше. Как я с превеликим неудовольствием понял, у него была цепкая память, которая решительно все сохраняла и вдобавок страдала нарушением перистальтики. Он нимало не заботился о том, чтобы утихомирить расположенные в нем одно подле другого взаимоисключающие, бушующие духовные начала, располагая превыше всего свой наивысший символ веры, а именно что нельзя требовать, чтобы в такое время он принимал самостоятельные политические решения или даже просто предавался политически-моральным размышлениям. «Это ослабляет волю, — сказал он и снова совершил то же самое округлое движение по подлокотнику, — а единственная добродетель, которая должна во время войны остаться для народа неприкосновенной, это послушание». И снова он продемонстрировал мне свои зубы, как смазливый четырнадцатилетка, который мнит себя неотразимым и в этом закоснел. А потом он перешел на шепот, словно желая поведать мне бережно сохраняемую тайну:

— А сама церковь, не правда ли? Я один год пробыл на фронте, в нашем молитвеннике много говорилось о послушании, верности, жертвах, преданности — и ровным счетом ничего о том, что проповедовал он — я имею в виду своего тогдашнего компаньона — денно и нощно. Жена его больше не могла это вытерпеть — рано или поздно человеку хочется покоя. Вы только представьте себе: как составную часть супружеской верности он потребовал от нее приятия его политической веры, так это приходится называть. Но разве это…

— Это просто великолепно! — вскричал я. — Как хорошо, что я узнал от вас об этой черте его характера. Брак без согласия во всем, что мы любим, что мы чтим, к чему стремимся, есть не более как утвержденное государством и благословленное церковью сожительство.

— Что вы говорите, господин профессор! — И он осклабился.

На это я:

— Тогда скажите мне, пожалуйста, еще одно: ваш брак с женой покойного, ваш, заключенный еще при его жизни брак, — если он не зиждился на этом согласии во всех основополагающих этических вопросах, то на чем же тогда? Или, в конце концов, вы с ней оба заурядные прелюбодеи? И вы сдали своего компаньона, как и ваша жена своего мужа, лишь затем, чтобы на будущее можно было ни с кем не считаться?

Д-р. О. вскочил и указал мне правой рукой на обитую дверь. Я поклонился и вышел. Странным образом я совершенно не был взволнован. Внутри — а я уже шел по улице — мне слышался голос покойного, но не слова, а лишь его смех, холодный как лед, гордый смех, мне виделся сам он, ковыряющий своим инструментом в брюхе колбасной машины. И еще мне припомнился его торжествующий крик, после того, как ему наконец удалось демонтировать мотор: «Историк, ты только погляди, мы спасены!»

Он ошибся в ту ночь, ошибся на каких-то десять минут, ему довелось еще увидеть, что мы вовсе не спасены, и выкрикнуть в ночь, что самое прекрасное на свете — это конец. Крик его до сих пор звучит у меня в ушах. Уж и не знаю, что он при этом думал, поскольку был пьян.

По дороге к вокзалу и по пути домой я уже почти не вспоминал про свою встречу с доктором, казалось, она ушла от меня на максимально возможное расстояние — в область ничтожного. Я сознавал, что мой визит упорядочил жизнь д-ра О. Если до сего дня он питал страх перед тем мгновением, когда в дверях возникнет его компаньон, чтобы задать ему и его супруге некоторые, сами собой напрашивающиеся вопросы, то благодаря моему визиту этот страх от него отлетел. А для того, чтобы опасаться, как бы дух покойного не заявился к нему и не начал его терзать, у нашего доктора было слишком устойчивое сложение. И уж конечно, он даже ни на минуту не допускал мысли, что я подам на него в суд — и был вполне прав, надо сказать. Вдобавок ему трудно было представить себе существование такого суда, который способен привлечь к ответственности столь поднаторевшего в законности и предельно лояльного гражданина, каким является он.

Я дал мертвому обещание там, в лагерной кухне для заключенных, где перед очагом лежала его рука, призвать к ответу обоих виновных. И вот я возвращался с этой прогулки в поля романтических чувств, сидел в четырех стенах своего кабинета и не позволял более своим мыслям сделать ни единого шага в этом направлении. Порой, когда почтальон через щель в двери опускал адресованные мне письма, я даже опасался, как бы не оказалось среди них письмо от доктора О., эдакое невразумительное, нашпигованное статьями и параграфами послание, в котором он грозил начать против меня процесс. Я ведь и впрямь слишком громко позвонил у его двери, а в законодательстве наличествовало множество параграфов, на основе которых можно покарать подобных нарушителей спокойствия, а за обитой дверью, возможно, стояли свидетели.

Но доктор О. не являлся мне, зато каждую ночь являлся его компаньон. Постепенно мне в моих снах было выделено постоянное рабочее место перед некой колбасной машиной на кухне для заключенных. Я сотни раз ощупывал во сне это крытое красным лаком изделие. Сон этот, который посещал меня согласно кем-то где-то установленному распорядку, всегда имел одно и то же содержание, но тем не менее варьировался в том, что касалось расположения материала, освещения сцены, продолжительности спектакля и — прежде всего — четкости намеков. Но в каждом сне неизменно присутствовали плащи эсэсовцев, порой свешиваясь черными флагами со стропил, порой расстилаясь на плитах пола, а на них — аккуратно выложенные детали колбасной машины, четко, как знаки различия и награды. И еще голоса этих амбалов, их ухмылки, черепа на фуражках, которые внезапно срывались со своего места, обретали крылья, летали по кухне, оводы с черепами, силившиеся ужалить меня в шею, причем всякий раз в одно и то же место. А если я просыпался среди ночи, последними словами моего сна и первыми — пробуждения всегда были слова: «Я виновен».

Я посоветовался со своим другом, психиатром, и он разъяснил мне этот, как он выразился, «психологический механизм» неизменно повторяющегося сна. Но вопрос, почему в моем сне не существует прав человека, по которым мы можем поверять адресуемые нам требования, он с улыбкой пропускал мимо ушей. Да к тому же мой шутливый вопрос не был до конца искренним, ибо я более чем отчетливо сознавал, что никто не заставлял меня признавать свою вину, что признание это, уж и не знаю, по моей или против моей воли, само прорывалось из глубин моей души.

Я больше не смел открывать свои книги, заглядывать в папку с лекционным материалом. Я спасовал — перед своими учениками, перед общественностью. Это отнюдь не означало, что я восхвалял приукрашенное с помощью всевозможной моральной мишуры господство черни, пытался истолковать ее поступки и законы, благословил ее цели — однако с тех самых пор, как я впервые поднялся на кафедру, я оставался учеником Гегеля, страстным поклонником государства и националистом. Чтобы меня не путали с тем сбродом, который упивался властью, я, занимаясь своей наукой, ушел из современности в историю, под конец — в раннюю историю, до тех пор, пока однажды не был случайно обнаружен в своем укрытии и без всякого перехода отправлен в систематизированную смесь из плоти, крови и смерти — в концлагерь.

Сперва, когда дело мое только начиналось, я рассматривал его как грубую ошибку со стороны юстиции, каковая несомненно будет исправлена причастными чиновниками и функционерами, — друзья у меня, кстати сказать, тоже были. Ни одного дня в своей жизни я не вел себя так решительно и мужественно, чтобы меня можно было счесть открытым врагом этих власть имущих из низов, а потому и считал подобное внимание со стороны полиции как минимум незаслуженным.

Причина, по которой я нарушил свою политическую мимикрию, заключалась в торжественной речи, произнесенной мною однажды на тему партийной выдержки. В последние пять минут своего выступления я вдруг принялся импровизировать, а затем и вовсе философствовать. Кара последовала безотлагательно. Говоря о герое Фридрихе, которого я в глубине души всегда считал и продолжаю считать просто рисковым игроком, я завел речь о приеме deus ex machine [18], каковой неоднократно помогал Фридриху выбраться из «bredouille» [19],— надо признать, что само слово «bredouille» и впрямь звучит не слишком почтительно. Это еще как-то сошло мне с рук. Но то, что я выдал потом про «deus ex machina» вообще, про этого «бога из коробки», конкретно говоря, про то, что на такого бога нельзя рассчитывать ни в политике, ни в искусстве и вообще нигде, но что в тех случаях, когда он и на самом деле появляется — как главный приз для обитателя заднего двора, — отрицательные последствия по большей части превосходят положительные. Ибо лишь истинному герою дано схватиться за спасительную руку бога, не пострадав от божественной помощи. И этого хватило с лихвой. Личность, состряпавшая на меня донос, судя по всему, была не из рядовых.

Еще во время поездки по чрезвычайно сложному маршруту в лагерь, название которого мне до тех пор вообще не доводилось слышать и который располагался где-то на Востоке, я питал дурацкую надежду, что вот-вот случится нечто особенное, например, что вдруг кончится война или что чиновник в партикулярном платье, весь первый день пути сопровождавший меня, вдруг скажет: «Ну, господин профессор, пошутили и будет! Мы просто хотели хорошенько вас припугнуть. А теперь поезжайте домой и возвращайтесь к своей науке!» Или, скажем, мужчина вполне безобидного вида, выглядевший как и все остальные пассажиры, вдруг встанет, направится в туалет, а проходя мимо, шепнет мне: «Сматываться на ближайшей остановке! Я и сам из Сопротивления!»

Но за этим последовала пересадка в товарный вагон, в вагон для скота, к остальным арестантам. Лишь когда я поставил ногу на соломенную подстилку вагона, осторожно, чтобы ни на кого не наступить, лишь когда меня окутал запах человеческого хлева, когда щелкнула задвигаемая дверь вагона, я осознал то, чего опасался, как свою судьбу. Но как можно было понять, что судьба эта уготована мне государством, иными словами, объективным разумом? Я ведь не был врагом государства. Я хоть и презирал современное государство в формах его проявления, но презирал весьма осторожно, про себя, в укромном приюте своих мыслей. И даже когда я уже облачился в полосатую робу и деревянные башмаки, когда я мерз ночью и днем, особенно мерзла спина между лопатками и еще пальцы ног, когда голод ворочал у меня в желудке свой холодный гравий, когда я, если мимо меня проходил охранник в черном, словно избитый мальчишка втягивал голову в плечи, да, да, даже и в ту пору я все еще пытался рассматривать это государство, которое низвело меня до уровня вещи, глазами философа. Свойства его, правда, были извращены, но по сути оно оставалось государством от государства. И каждое государство походило на природу в том смысле, что жертвовало отдельным ради целого.

Самое прискорбное для меня в ходе первых недель: у меня больше не было родины. Говоря «родина», я подразумеваю утрату всего того, что определяет противоречие между «Здесь» и «Там», противоречие между близью и далью, между знакомым, привычным, надежным и предельно чуждым и опасным. Всего острей я страдал от отсутствия рабочей комнаты, основополагающих привычек, сада, собаки, голоса приходящей прислуги, почтальона — даже ванной комнаты и того известного кабинета задумчивости, который принадлежал мне одному. Я пытался выстроить у себя внутри утраченное «Здесь», короче, вспоминал своих близких, свою жену, погибшую во время воздушного налета, двух сыновей, которые были на фронте, дочь, которая сбежала из дому с таким вот денди в мундире с черепом, с таким долговязым, белокурым красавчиком, который мнил, что может объединить в себе решительно все: жестокость с благородством, христианством, ну и всем тем, что я видел вокруг. Потом, однако, я заметил, что воспоминание о дорогих моему сердцу людях делает меня еще более одиноким, мое новое «Здесь» еще более лишенным корней. И тогда я попробовал забыть.

В 1945 году Пасха пришлась на первое апреля, и в Страстную пятницу еще стоял холод. Я очень хорошо запомнил этот день, потому что мороз гвоздями впивался в мои руки и ноги, и я невольно думал про крест на Голгофе, освещал этот крест со всех сторон, следовал за возникшей таким образом тенью, далеко-далеко вглубь истории, вперед-назад, вперед, назад. И вдруг я очутился перед сорока тысячами крестов, которые были расставлены вокруг Энны с распятыми на них рабами. И перед крестом Спартака. И я увидел маршала Красса — он стоял всего в десяти шагах от меня, был аккуратно выбрит, умащен благовониями, присыпан пудрой, увешан орденами, а свою рыхлую полноту он упрятал в корсет. Такой государственный визит, целый штаб сопровождающих, у всех на лице выражение, которое бывает у членов комитета в отделении для прокаженных. Закостенев от мороза, мы простояли два часа на аппельплаце, подпирали соседей локтями, бедрами, потом Красс удалился, зашагал прочь: государство в сапогах, deus terrenus obscenus [20], мясник, палач — наконец-то я в мыслях до этого дошел. И снова издали — из близи ко мне донесся стон с крестов, шепот сухих губ, хрипение последнего вздоха. Звуки поднимались из палой листвы, которую ворошил ледяной восточный ветер. Мы стояли молча, качались как травинки на ветру и дрожали. Это были две различных формы движения, я полагаю даже, что именно благодаря дрожи наше покачивание не давало нам упасть.

В это мгновение я внезапно очнулся от видений Страстной пятницы. Меня разбудили некие слова, слова, с помощью которых я неожиданно мог выразить казовую [21] сторону существующей справедливости. И слова эти были «колбасная машина». Если быть точным, я сперва воспринял только слово «колбасная», колбаса! Это слово открылось во мне как рог изобилия, наполненный в высшей степени приятными воспоминаниями: деревянные столы под сенью каштанов, цинковые подносы, охотничьи колбаски, мозговая колбаса, салями, чесночная. Холодные камушки у меня в желудке начали перекатываться, уши навострились, как у собаки, впившейся глазами в колбасный хвостик, который держит хозяин у нее над головой. И еще раз я услышал: отремонтировать — колбасную машину — выйти из строя! Я не вышел, я подскочил, как собака, которая подпрыгивает, чтобы достать добрую, но слишком высоко поднятую руку хозяина, споткнулся и чуть не упал. Я еще успел удивиться, почему не все как один выскочили из шеренги, почему не все устремились к казарме охранников, где единственно и могло стоять это чудо. Колбаса! Возможно — так я смекнул — возможно, машина вышла из строя во время работы, возможно, колбасный фарш еще лежит у нее в сердцевине, которая виделась мне неким подобием мясорубки. Я ощущал запах чабреца и чеснока, желудок сжимался и подгонял меня.

И тут, поспешно трюхая к казарме, я услышал у себя за спиной голос другого, который тоже вызвался — да, верно, слава богу — голос того, кто что-то смыслит в подобных машинах. Ибо — хотя в это трудно поверить — мне вдруг пришло в голову, что я скорей способен заставить паралитика припустить бегом, нежели починить неисправную машину. И потому я оценивающим взглядом окинул своего напарника; он не был мне знаком: настоящий, хоть и надломленный посредине бобовый стручок. Но вот нос у него — просто алебарда. Лицо его с крутыми, глубокими складками у носа и губ имело пронзительное, можно сказать, лихое выражение. Но он вполне мог оказаться механиком, монтером, слесарем. Я стал соображать, о чем он меня спрашивал. Не только мои ноги, но и мои мысли вдруг двинулись неуверенной, крадущейся походкой. И тут я тихо спросил у него, поскольку охранник был от нас шагах в десяти: о чем он только что меня спрашивал? И он повторил: «Кто ты такой, я хочу сказать: по профессии?» И я в ответ: «Ах, вот оно что! Я историк!», потом я решил, будто ему неизвестно, что это значит, и уже хотел объяснить. Но он опередил меня и прошипел: «Ну и придурок же ты!» Я испугался, а он еще через два шага: «Жеребец поганый, кто же теперь станет чинить этот чертов аппарат?» Я: «А ты сам, ты тогда кто такой?» — «Юрист, адвокат, чтоб ты знал, болван чертов! Вот что выходит, когда доверишься другому, а я уже делаю это второй раз в моей жизни». — «Ты что, вообще ничего в них не смыслишь, я хотел сказать: в машинах? У тебя что, не было автомобиля?» — подбадривающим тоном спросил я. «Быть-то был, но при машине был шофер! И жена! А вдобавок автомобиль — это вам не колбасная машина! Даже такой болван, как ты, должен бы это знать! Ты сам-то водить умеешь?» Я энергично замотал головой, я даже добавил: «Господи помилуй!» И тут, глядя на песчаную дорожку перед собой, ту, что вела мимо клумб к казарме охранников, я спросил: «Что нам тогда делать?» Он медленно обратил ко мне лицо: «Спроси лучше, что они с нами сделают», — после чего сплюнул. «Историк!» — повторил он и устало покачал головой. «Кому везет, тому и воробей в кошелек нагадит…» Мы разговаривали тихо, почти не двигая губами. Смеркалось. Я глубоко вздохнул и заметил, что весь дрожу. От холода, так сказал я себе. А потом, еще понизив голос и время от времени шмыгая носом: «А ты видел хоть раз такую машину? Я хочу сказать: когда мы сейчас войдем на кухню, мы ведь должны сразу подойти именно к ней».

«Сена там не будет, осел ты эдакий!» — И он снова с презрением посмотрел на меня. — «Как бы то ни было, ты на первых порах должен помалкивать и делать важное лицо. Это у тебя неплохо получается. А уж остальное предоставь мне. Это ж надо: историк! Но такова моя судьба: всякий раз не тот компаньон, что надо. Другой, тот, который сидит сейчас в моем кабинете и лежит в постели с моей женой, упрятал меня сюда. А я-то всю жизнь считал этого пижона порядочным человеком. А тебя — инженером! И купился на твою многоумную физиономию и дернул за тобой, чучело ты эдакое! Но теперь ты будешь идти за мной и делать то, что я тебе прикажу. Есть у меня такой пунктик, чтобы мне вернуться домой. Уж очень мне надо повидать своего компаньона и свою жену — в этом все дело!»

Я так досконально запомнил наш разговор и все, сразу последовавшее за ним в этой кухне, потому что тщательнейшим образом все записал, вскоре после войны, по совету своего друга-психиатра. Я никак не мог справиться с этой проблемой. Как я уже намекал ранее: мне было страшно засыпать, чтобы, заснув, не провалиться в безысходный страх моего неизменно возвращающегося сна, в котором всякий раз и почти одинаково мы оба разбирали на части эту пресловутую колбасную машину. Едва прикоснувшись к корпусу машины, я почувствовал движение электрического тока и узнал, как именно то, чего не могла сформулировать моя мысль во сне, причиняет мне боль: красный лак, которым была покрыта машина, сверкал кровавой краснотой, такой яркой, какой не существует в природе, хромированные детали отбрасывали молнии, размеры увеличивались до бесконечности, а под конец машина наносила мне ужасные удары — вот и адвокат, когда он впервые притронулся в тот вечер к машине, получил такой электрический удар, что подскочил на месте.

Вообще, и сама по себе процедура, я хочу сказать — демонтаж реальной колбасной машины проходил как во сне. Охранники, стоявшие поблизости на каменных плитах пола, заревели от хохота, когда адвокат подпрыгнул и произнес при этом более чем неприличное слово. Но веселье скоро их покинуло: сгорбленная спина моего напарника распрямилась так резко, будто электрический удар перерезал сухожилие, из-за которого он сгорбился. Он обеими руками рванул проводку, причем рванул с такой силой, что вилка сразу вылетела из розетки, и одновременно вырубилась вся проводка в машине, он же высоко поднял над головой электрический шнур, как поднимают задушенную змею. «Эй, ты!» — заревел один из охранников, остальные же промолчали. Адвокат сразу откликнулся: «Чего — эй ты? Мне что велено починить, колбасную машину или электрический стул? Ну и вот! А теперь подайте мне инструмент, гаечный ключ, разводной ключ, клещи, отвертку, молоток! Эй вы!» — обратился он к охранникам, да и перечисление инструментов звучало так, словно это мастер обращался к ученикам. Я разинул глаза и рот: амбалы в сапогах помчались прочь, задевая дверной косяк. А мой партнер пробормотал: «А теперь ты кой-чего увидишь! Нам все равно пропадать, что так, что эдак, если, конечно, не случится чудо! И напоследок я хотел бы малость поразвлечься — на всю катушку!»

Мы начали ковыряться в машине. «Ты только понюхай! — взволнованно пробормотал он. — Там еще кой-чего осталось! Вот только бы снять эту дурацкую крышку!» И он снял крышку. Два охранника внесли бельевую корзину и поставили ее перед нами, не хватало лишь молотка и лома, а так корзина содержала решительно все, что может понадобиться слесарю для работы. Даже сверлильный станок и заводная рукоятка. Адвокат начал рыться в корзине, потом снова выпрямился во весь рост и объяснил охранникам: все в порядке, только теперь ему нужна темная, а того лучше черная подстилка, не то при таком слабом освещении — кстати, карманный фонарик ему тоже нужен — когда он будет разбирать машину на части, могут потеряться мелкие детали. У него и так-то со зрением не очень, да еще плитка рябой расцветки — всего бы лучше расстелить на полу парочку шинелей, шинели-то все сплошь черные. Потом ему нужна бумага, бумага в клеточку, и еще карандаш, и еще линейка — и ластик — он перечислил и еще кучу предметов, которые ему позарез нужны, «чтобы провести внутреннюю инвентаризацию машины». Его манера выражаться с каждой фразой делалась все более бюрократической, и, если соотнести ее с малозначительным действием — все более высокопарной, пока он не обнаглел настолько, что потребовал чистого спирта. А коль скоро таковой не сыщется — лично он никоим образом не намерен изымать его у лазарета, — можно будет обойтись и простой водкой плюс много ваты по причине легко возникающих при замене масла «Inzitrationen in cubiculis aereis» [22], так как машина эта из слишком рафинированных, к сожалению. Охранники переглянулись, один уже ринулся к двери, но стоявший рядом удержал его и спросил: «А сколько водки? И какой крепости?» На что мой адвокат раздумчиво отвечал: «Глядите сами, сколько у вас там есть. Но только, пожалуйста, не картофельный самогон, в нем содержатся бицитилиновые кислоты. Не забывайте про теорему Нернста и про абсолютный ноль, с которым нам, может быть, придется иметь дело. Я со своей стороны сделаю все, что смогу, но и вы должны помнить: „ne mo ultra posse obligatur“» [23]. Он был поистине великолепен, его спокойствие, его серьезность, его блистательные озарения, все это приводило к тому, что его насмешка плыла на высоком облаке, недоступная для восприятия этим тупоголовым. Впрочем, эта насмешка преследовала совершенно другую цель. Она парила в воздухе и была направлена против одной-единственной персоны — себя самого, а может, и против властей, загнавших его сюда, на эту кухню в концентрационном лагере, перед неисправной колбасной машиной.

«Маловато, — пробормотал он, едва все охранники выбежали прочь, — а ну, давай сюда!» Он поднял крышку с одного цилиндра, залез туда и наполнил мои руки мясным фаршем. Я наклонился и начал поедать этот фарш. «А ну живо по карманам, наложить полные карманы! — Он тоже жевал, и глотал, и задыхался, потом вдруг заорал на меня: — Утри рыло! И нос! Господи, историк, у меня такое чувство, будто я не человек, а медведь и только что задрал теленка. Ну, жуй, жуй, не то… Сейчас бы глоток водки в самый раз!»

Сразу после этого он взял несколько гаечных ключей и принялся вывинчивать толстый стальной кожух, в котором скрывался мотор. Охранник и в самом деле принес шинели, причем сразу три, и принялся расстилать их на каменных плитах пола. Другой выложил на кухонный стол рулон миллиметровки, рядом линейку, карандаш и даже ластик.

Третий пришел чуть погодя с водкой и ватой, четвертый — с карманным фонариком, да, организация сработала как на фронте.

Адвокат принял все доставленное. Колбасная машина была вмонтирована в цементный блок, а отверстие цилиндра, размещенного на кубе, находилось как раз на таком уровне, что в него можно было без труда заглянуть. Поскольку в довершение всего машина была задвинута в самый угол, мой напарник, когда нагибался и светил на расчищенный тем временем двигатель, находился как бы за крепостным валом. Мы все слышали, как он с поистине профессиональным негодованием обращался к мотору. Я подошел поближе, поглядел, как он малыми и большими ключами открутил и вывинтил несколько гаек, после чего начал протягивать мне детали из чрева двигателя, попутно наделяя их всех именами. «Щит Горгоны» А, пиши, флянец Е — внимание, гаечник и матричник, а вот и еще три бабочки! Берегись, банка с принципами!

«Заткнись!» — хотел бы я ему крикнуть, я побаивался, как бы наши охранники, которые поначалу глядели на нас с известным участием, не смекнули, о чем он говорит. Но вскоре они начали прогуливаться по кухне, обступили нас, разговаривали друг с другом, один из них указал на электрическую лампочку и на незатемненные окна, другие пожали плечами, взмахнули руками, вышли, все, кроме одного. А у последнего нашего охранника был какой-то сонный вид. Он глядел, как я записываю на миллиметровой бумаге каждый слог из сообщенных мне, и, с хрустом зевнув, спросил, сколько это еще займет времени.

«Я даже готов поверить, что страх, который в ту ночь затруднял мое дыхание, происходил более из этих удушающих объятий бессмыслицы».

«Как управимся, так и кончим», — я сразу заметил, что у моего партнера как-то посвежел голос, сам он оживился, и я сразу понял: водка! Я нагнулся над столом, я выписывал какие-то цифры и знаки, ощущая взгляд охранника у себя на затылке. Цифры и знаки были точные, даже сверхточные, но ничего не означали. В моих снах, которые возникли после этой ночи, я видел таблицы, полные знаков, которые, едва я намеревался их прочесть, сразу обращались в бессмысленные закорючки. Я даже готов поверить, что страх, который в ту ночь затруднял мое дыхание, происходил более из этих удушающих объятий бессмыслицы, чем из опасения, что дурак-охранник у меня за спиной вдруг разоблачит нас. Бессмыслица! Представьте себе заодно, как я там сидел: карманы полны жидкого колбасного фарша. Измельченная, но еще не отваренная мясная смесь вдруг заставляла меня подумать об уже переваренной пище. Более для того, чтобы освободиться от содержимого своих карманов, я несколько раз совал себе в рот целую пригоршню фарша, но заглотить это слишком жирное месиво мог лишь с большим трудом, я давился, глотал и под конец вытирал со лба холодный пот. Вдобавок я все время ощущал, как холодный жир медленно проникает сквозь подкладку и пачкает кожу у меня между ногами. Первый раз за всю жизнь я почувствовал, до чего отвратительно иметь тело. А поскольку я его имел, это жадное, неуправляемое тело, я и к машине отнесся вполне нейтрально. В признание моих заслуг она умастила меня — в самом начале и в самом конце моего пищеварительного тракта. Я увидел себя стоящим перед кафедрой в этом пропитанном фаршем одеянии, я сам на нее поднялся; каждая из тысячи моих лекций, в которых я заглаживал правду до полной неузнаваемости, каждая была всего лишь очередным шагом к моему месту перед этой машиной.

Охранника вот уже несколько минут не было на кухне. Я подкрался к своему партнеру и увидел, как он именно в этот миг подносит бутылку к губам. «Не надо, — начал заклинать его я, — по тебе уже и так заметно. И тогда…» — «Тогда?» Он спросил это высоким голосом, а потом пробормотал себе под нос что-то непристойное и захихикал, и одновременно сунул какой-то инструмент, который я не успел разглядеть, прямо в мотор, надавил обеими руками на инструмент, сгорбился, надавил сверху вниз, словно работая ломом. Когда после всех этих действий ничто не шелохнулось, он покачал головой, снова схватил бутылку, отхлебнул, передал ее мне, но я поспешил вернуться к столу, на котором была разостлана моя миллиметровая бумага. Я услышал, как он обращается к винту, который где-то в каком-то месте еще удерживал мотор в кожухе: «Но где же, где же? И как я его найду, если мотор не захочет вылезать? И как он вылезет, если его держит какой-то винт? И как я доберусь до этого поганого винта, если перед этим не сдвинуть мотор в сторону? Моя рука — это вам не червяк, а червяк — это вам не гаечный ключ. Да-да-да, есть здесь какой-то секрет… или просто роковая судьба? Как по-твоему? — Он возвысил голос. — Роковая судьба, состоящая из одного единственного винта, который нельзя найти, до которого нельзя добраться. Но разве это… это просто никак не соотносится… разве это не подло? Один-единственный винтик преграждает мне дорогу — а война в любой день, в любую минуту может кончиться, а я… И чтоб эта дурацкая штука так меня подвела — колбасная машина, которую может починить любой ученик, я ж сколько раз слышал: плохой контакт, плохой-то плохой, но где? А мотор надо демонтировать, так вроде говорят… отвернуть все гайки или все шайбы… И вот где-то там внутри сидит такая подлюга, а ты не можешь до нее добраться…» Слова завершились булькающим звуком, а потом звоном стекла о металл. Я глянул на дверь и потер пальцем лоб, словно мне срочно надо было о чем-то вспомнить, о чем-то очень важном. В потолочных балках жужжало какое-то насекомое, настойчиво и монотонно, облетая лампу. Я слышал, как мой напарник почти уже заплетающимся языком завел речь о своей матери, а вместо демонтажа завел речь о демонизме.

Сразу после этого раздались удары молотка — прямо по мотору, я почувствовал, как кровь у меня сворачивается от ужаса. При этом он громко кричал, раскусывал слова, я только и смог понять, что он прямо сейчас постучит к ним в дверь, так, мол, и так, а когда он их увидит, будет так, мол, и так, а подзаборник, если там какой окажется: мотай отсюда! «Демонтировать! — хрипел он. — Все демонтировать! И сматываться! Потом — в машину! Все — все! Теперь мне на все наплевать! На всю вселенную!»

В это мгновение я уловил какой-то размалывающий звук. Сперва я подумал, что это он так скрежещет зубами, но потом раздался жесткий, глухой удар, и захмелевший напарник воскликнул с тихим напевом в голосе: «Я его вынул, я его вынул! Эй, историк, ты только погляди: мы спасены! Мы спасены!»

Я поспешно перевел глаза на дверь: дверь не шевельнулась. Но в любую минуту мог вбежать один из охранников, или два, или все сразу. Адвокат, как он заверил меня заплетающимся языком, силился «продолжить свое расследование» — анализ — вот что всего важней — ни одна проволочка не останется лежать рядом с другой, — потом он зарокотал: «Конец всего прекрасней! Ура, ура, конец света!»

Я пытался прервать его пьяную болтовню, но мне это не удалось. Я видел, как он медленно, с кряхтением распрямился, держа перед грудью совсем даже не тяжелое для нормального человека стальное тело мотора. Дрожа всем телом, он поднял его — «тоже мне нагрузка» — над головой, короткими шажками подбежал поближе и с резким смешком наконец-то швырнул его в бельевую корзину, на разложенный там инструмент. «Выковырял — выцарапал — вы… вы… чего вы?..» — кричал он, глядя на меня победоносным взором.

«Цыц! — зашипел на него я, прижал палец к губам и указал на дверь. А потом, понизив голос: — Все пошло псу под хвост!» «Что? Почему? — пробормотал он, явно прочувствовав мои слова и растерявшись, потом обвел кухню пустым взглядом, и я понял, что он больше не знает, где находится. — Псу под хвост, говоришь? А как же иначе? Что я еще мог сделать? Вступить на крестный путь? Возносить жалобы? Я? Жаловаться? На машины? Воздушные машины — постельные машины — колбасные машины!» Потом, без всякого перехода, он рявкнул, запрокинув голову и обращаясь к потолочным балкам, где груши электрических ламп крест-накрест разбрасывали тени по всей кухне — на печь и на столы, на до блеска начищенные горшки и кастрюли, словно все как есть предметы надлежало пометить и зарегистрировать сейчас и навсегда. А что он выкрикивал в воздух, понять было трудно. Немного погодя он, с гаечным ключом в руке, продекламировал: «Тот, кто однажды нагую Диану…»

Тут кухонная дверь с грохотом распахнулась, в кухню ворвались черные тени. Я даже удивился, что это не произошло раньше. Я спасся за свой стол и попробовал вытянуться по стойке смирно, поднял подбородок, но не поднял глаз — просто не смог. Поэтому я видел только сапоги, которые поначалу обступили нас полукругом, потом же, словно им трудно было отрываться от пола, приблизились на полшажка, и еще на полшажка, хотя и не все сразу, и как полукруг стал сжиматься все тесней и тесней — все!

«Что здесь происходит?» — взревел один голос, я, собственно, разобрал лишь последнее слово, ибо оно подобно раздвижной трубе подъехало к нам. Все предметы на кухне, исчерченные черными тенями балок, словно пригнулись. Вокруг меня зазияла пустота, как разинутый рот. А потом, я и впрямь это слышал, зазвучал голос моего напарника: «Ах, мои лапочки, вернулись наконец! Вы случайно не знаете, кто такой Данте? Пардон, я хотел спросить, не знаете ли вы его Беа-Петрарку?» Я мог теперь хорошо себе представить, каким голосом в свои лучшие времена обращался мой напарник к свидетелю, которого рассматривал как свою добычу.

Некоторые из сапог отступили на полшажка, другие, напротив, придвинулись ближе, потом носки сапог стали поворачиваться друг к другу, словно желая поглядеть друг на друга и кое о чем расспросить. Но тут дверь кухни еще раз ударила о, судя по всему, полые стойки дверного косяка, и это прозвучало как удар грома. А после этого торопливый голос что-то сообщил. Я мог разобрать только: «Тревога!», потом: «Воздушная тревога!», потом: «Затемнение!» И дикие неразборчивые выкрики: «Свинство», «Саботаж!», еще я успел разобрать: «Мы с вами посчитаемся!..», «Собаки!», «Мы вам еще покажем!» — обрывки фраз, вырывающиеся из их глоток, скакали по комнате и шипели, как петарды. Сапоги подпрыгивали, перемещались по комнате, разворачивались, исчезали. И снова грохнула дверь, и свет погас, наконец-то погас. Стало темно, как в аду, но теперь мне больше не надо было опускать глаза, теперь я мог устремить их куда захочу.

— Эй ты, — прошептал я, — где ты есть?

И он немедленно отозвался с улыбкой, я слышал по его голосу, что с улыбкой, потому что голос у него покачивался:

— Внутри прохладного и жидкого кристалла. Но смуглую пастушку увидав, когда та покрывало поднимает с волос своих…

Я в ответ сказал что-то типа: «Заткнись!» и ощупью стал продвигаться к нему, тут вдруг между нами возник луч света из его фонарика. Меня так напугала эта неожиданная вспышка, что я ударил по этому фонарику и закричал: «Ты что, рехнулся!? Гаси свет! Ты что, не слышишь, там, на небе!?» Мне припомнился гул, который я уловил с полчаса тому назад. Он направил конус света на бельевую корзину — как меч, в его движении было много от театрального смирения пьяницы, но было и что-то другое, вот только я не умею это выразить в словах. Он начал бормотать что-то непонятное, но вдруг четким и холодным голосом произнес: «Конец!»

Что — то щелкнуло, это он выключил свой фонарик, снова вернулась ночь и обступила нас как некое физическое тело, как черное покрывало. Я поискал глазами в темноте: серый квадрат не дальше чем в десяти шагах от меня, окно! Надо спасаться бегством, объяснил я ему, но в ответ услышал: нет и нет, все уже решено. И он больше палец о палец не ударит, ради этого — палец о палец. Еще несколько раз он повторил, что теперь ему на все наплевать. «Как ты со мной, так и я с тобой!» — добавил он, и я подумал, что он, конечно же, обращается ко мне, но из дальнейших его слов я уразумел, что он беседует со Вселенной.

Я ощупью достиг окна, открыл его, выбрался наружу и пополз дальше на четвереньках. Когда глаза мои освоились с темнотой, я обнаружил, что ползаю по какому-то подобию огорода. Поблизости возвышалось нечто, напоминающее богатырский курган, гигантская гора компоста, как я смог определить. Про своего напарника я на тот момент вообще забыл. Гудение в небе раздирало мои нервы. Я вспомнил свою жену. Снова увидел, как в своем родном городке она бежит вниз по бесконечно длинной Хольцштрассе, слева — железнодорожная насыпь, справа — казармы, наверху — летчики, а потом, уже в больнице, она сумела все рассказать дочери, чтобы та рассказала мне: история про охоту на лису при отсутствии самой лисы, прыгающие тела людей, в воздухе штурмовики, рев моторов, выстрелы. Компостная куча располагалась примерно метрах в пятидесяти от кухонных помещений. Я прижался к тому ее склону, который смотрел в сторону от кухни, я зарылся головой в мягкую зловонную массу: остатки еды, бумага, банки и земля тоже.

Нет и нет, про своего партнера я не вспоминал, да и про жену, пожалуй, лишь потому, что ее бег наперегонки со смертью должен был послужить мне предостережением. Я превратился в зверя, я стал тараканом, который, если его спугнуть, прячется в грязи и отбросах. Я ничего не слышал, кроме этого гудения; зажав глаза, я смотрел, как этот монотонный и назойливый звук подобно аркану свисал из тьмы, но тут я услышал пронзительный смех, из которого несколько раз было вышвырнуто во тьму слово «водка». Я подскочил, я подполз к самому краю кучи и увидел то, чего и боялся все время: из кухонных окон наружу выбивался свет — четырехугольными полотнищами. Возможно, захмелевший искал свою бутылку, не нашел карманный фонарик, а потому включил весь верхний свет. Я ощущал над собой засасывающий звук, сверление, движения лопаты, свист, и едва я снова упрятал голову в компостную кучу, раздался грохот и земля подпрыгнула. Меня оглушило, шум вторгся в меня, как несоразмерно большая пробка, после чего подобно запалу растворился в тишине. Одновременно меня засыпало, приподняло, обернуло — именно этой тишиной, — стиснувшей мою голову и грудь до такой степени, что я едва не задохнулся.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я осознал свое положение, богатырский курган из компоста от взрывной волны пришел в движение и снова воздвигся вокруг меня. Счастье еще, что он состоял не из одной лишь земли, стало быть, не давил слишком тяжело. Мне удалось руками разгрести для себя дыру. Некоторое время я так и лежал, думая о том, как же быть дальше. Издали донеслись отдельные протяжные крики. Люди кричали, люди отвечали на крик. Я притворился мертвым, ибо первый же шаг, который я сделал бы, желая выбраться из своей могилы, мог оказаться и моим последним. Охране теперь стало ясно, что мы не только над ней посмеялись, но и, растянув нашу вымышленную работу до поздней ночи, подманили вражеских пилотов. А может, начальство подозревало и что-нибудь более ужасное, ну что, например, среди заключенных сыскался такой, у которого тем или иным образом установлена связь с врагами, который запланировал и возглавил вражеский налет на казармы, а этот, надо сказать, был первый.

Вскоре я услыхал шаги, обрывки слов и другие шумы. Голоса заключенных нетрудно отличить от голосов охранников. Поэтому я незамедлительно установил, что это голоса охранников бушевали вокруг меня, натыкались друг на друга, чертыхались, бросали в пространство имена и вопросы. А от кухни, как я мог заключить из возбужденной беготни, осталась лишь груда развалин.

Мешанина голосов удалилась, я решил было, что они уже все ушли, и вдруг еще один голос, совсем близко, словно кол, бережно отыскивающий под золой остатки жара. «Карле! Как по-твоему? Не сегодня-завтра нагрянут русские!» Голос утонул в общем бормотании, я еще успел разобрать: «Пора делать ноги!» Ответом сначала была тишина, потом я услышал обстоятельное прокашливание, шаги, шаги удалялись, сапоги шаркали по земле.

Я полулежал на правом боку, все равно как скрюченный зародыш, повернувшийся в сторону сердца. Дышалось с трудом, но не столько из-за тяжести, которая меня придавила, сколько из-за запаха, в который я был облачен, а еще из-за колбасного фарша, которого я заглотал больше чем надо. Я боялся, что меня вырвет и я захлебнусь содержимым собственного желудка, если он вдруг сократится. Снова меня обдало холодным потом. Я чувствовал, как сбегающие вниз капли щекочут мое лицо, но в конце концов понял, что по моему лицу бежали не струйки пота, а насекомые, явно посчитавшие меня составной частью компоста. Щекотка, а того больше — тошнота обострили мои чувства, и я начал раздумывать: если он был в кухне, когда упали бомбы… А он-то надеялся вырваться — и теперь он действительно вырвался… Колбасная машина — постельная машина — машина страсти! А пожалуй, и лучше, что ему не надо возвращаться домой. А его компаньон, который и упек его в лагерь, будет… а жена компаньона, она же жена покойного, будет… вот только насчет Гамлета никто не позаботился.

Под утро я услышал слабые голоса заключенных. Я напряженно вслушивался, ловил ухом слова команды и составил себе представление о том, что происходит в лагере: бомбовые воронки засыпали землей, проложили рельсы, пригнали вагонетки. Желудок мой тем временем опорожнился, возможно, в ту минуту, когда я думал про жену адвоката, рвотные массы лежали у самых моих губ, но я был слишком изможден, чтобы повернуть голову.

Я уже не знал, сколько времени здесь лежу, когда где-то возле моей головы возник скрежещущий звук — должно быть, лопата, да, лопата, заступ. Тут я заорал так, словно они уже задели меня своей лопатой. Я выпрямил колени, раскинул руки, поднял голову и глянул прямо в утренний рассвет, в испуганные бледные лица, из которых на меня опустилось слово «Живой!». Меня подняли. Но едва усевшись на кучу, я заметил, как по песчаной дорожке между рабатками [24] бежит человек в мундире, во рту у него свисток, с каждым выдохом бегуна выталкивающий в утреннюю тишину короткий и резкий свист. Черная фигура, больше прыгающая, нежели бегущая, спешила, как мне казалось, к единственной цели — ко мне. И молчание других заключенных, по-моему, только подтверждало мою догадку. И вдруг я тявкнул: «Убейте его!», после чего снова по-собачьи взвизгнул от страха.

То, что произошло потом, вполне могло заставить усомниться в реальности и без того жутковатого действа: подбегающий к нашей группе черномундирник со свистком разворачивается, причем не на каблуках, а — как выразился один из заключенных — пустив ветры, — и мчится, словно воочию увидев перед собой смерть, по той же дорожке, по которой подбежал к нам. Мой крик он мог воспринять лишь как звук, потому что успел приблизиться к нам не более чем на пятьдесят метров. Убегая прочь, он снова издавал из своей дудки все то же стаккато. Один из заключенных вдруг рассмеялся. «Тише! — закричал другой. — Вы разве не слышите?» Вдали грохотал и рокотал громкоговоритель, мы вслушались, затаив дыхание, но ветер уносил все звуки прочь. Никто из нас не говорил ни слова. Но любой звук, зарождавшийся вдали, имел для нас величайшее значение: протяжный сигнал грузовика, царапающие звуки включенного зажигания и опять свистки. Всякий раз, когда там, вдали, захлопывали дверцу машины, мы все вздрагивали, потому что этот звук напоминал выстрел. Вот так мы и стояли вытянув шею, пока один из нас не констатировал спокойным голосом: «Они сматываются». И потом в невероятную тишину упал высокий, дрожащий голос одного старика: «Господи, ну что ты на это скажешь? Значит, ты выведешь меня из ада!» Другой, довольно молодой, отбросил в сторону свой заступ, упал на землю и задрал ноги кверху, похлопал себя обеими руками по заду и в самых непристойных выражениях призвал всех черепоносцев «повзводно и поодиночке» его… При этом он корчился от смеха, не вставая с земли, словно чья-то невидимая рука его щекотала. Те из нас, кто постарше, хранили молчание, переводили взгляд с хохочущего вдаль, туда, откуда доносились звуки. Один сказал: «Как же так? Они ведь не станут убегать, прежде чем нас… это было бы… это было бы противоестественно! Вот еще увидите, они для начала подожгут бараки!»

Другие, напротив, ссылались на поведение того, со свистком. Возможно, ему было поручено отправить нас в бараки, к остальным, или вывести на проселок, чтобы всем нам вместе с ними топать на запад. И вот, прыгая как робот, он уже совсем рядом с нами услышал из громкоговорителя, что — а как же иначе — что русские уже на подходе. Лишь тут мы рискнули поглядеть друг на друга, улыбнулись осторожно, закивали ободряюще и зашептали: «Русские, русские!» Но при этом мы все так же робко оглядывались по сторонам, словно с нами был кто-то, кто нас слушал, контролировал выражение наших лиц; «выведешь меня из ада!» — теперь старик заплакал.

Наконец я съехал со своей компостной кучи, побрел, покачиваясь, через ямы и камни в сторону кухни. Черепицу с крыши смело, частью треснувшие балки свисали с крыши, кругом валялись планки и доски, вид был такой, словно чей-то кулак обрушился на полупустой спичечный коробок. Я перелезал через завалы, одолевал небольшие воронки. С накренившегося стропила свисал, трепыхаясь на ветру, черный флаг — одна из эсэсовских шинелей, которую мы использовали как подстилку для мелких деталей машины. Воздушная волна смела с плиты все как есть, алюминиевые котлы валялись на полу — но что-то так и осталось лежать на плите, что-то окровавленное, желтоватое — кусок мяса. И наконец я осмелился опознать этот предмет: это была человеческая рука. Желудок стиснула судорога — а может, не желудок, а сердце. Но, сжав зубы, я протянул собственную руку и прикоснулся ею к лежащей руке. И закрыл глаза. Когда же я снова открыл их, мой взгляд переместился в угол кухни: он все еще был здесь, цементный цоколь, на котором раньше стояла колбасная машина — монумент надежности. Я думал об этом, как о чем-то давно минувшем, как об историческом событии. Эта мертвая рука вынула из машины мотор в присутствии машиниста. Словно нуждаясь в свидетеле, я возвел глаза к грозно нависшим балкам. И тут меня охватил страх, как бы что-нибудь не отделилось и не упало прямо мне на голову. Но ничто не отделилось и ничто не упало. Я невольно подумал про того древнего грека, который единственным смог невредимо выбежать из рушащегося дома, и мысленно повторил его сказанные при этом слова: «О Зевс, какой конец высокий ты уготовил мне!» Но потом я энергично замотал головой и еще раз перевел взгляд на одинокую руку, лежащую на плите. Я должен побывать у его жены, подумал я, а его компаньон… я должен — колбасная машина должна… мы никогда больше не должны… Мысли мои ползли и заплетались, как мои ноги. Наконец я заметил, что два товарища подхватили меня с обеих сторон и повели вдоль цветочных рабаток. А примерно в полдень пришли русские.

1951

АМЕЛИЯ

Когда большой кабриолет небесно-голубого цвета медленно скользил в сторону Катени по прибрежному шоссе, унизанные бисером нити занавесок на дверях, призванных не пропускать внутрь мух, пришли в блестящее и звенящее движение, а люди, едва завидев машину, пробуждались от своей почти уже послеобеденной дремоты и говорили: «Маркиз вернулся!» Машина плыла мимо домов, сквозь орду восторженно ревущих мальчишек, как лодка на темной волне — по клавиатуре, состоящей из света и мрака, так что и сама она, то на ярком солнце, то в тени, казалось, вздрагивает. Когда же позади остались дома Катени, а кабриолет как раз подъехал к развилке, где от прибрежного шоссе отделяется дорога на Катени суль Монте, все и произошло: мужчины, стоявшие на краю поселка перед мастерской автомеханика, услышали металлический лязг и увидели, как машина Нарни неподвижно застыла на повороте. Лязг прозвучал для них будто выстрел стартового пистолета, и в мгновение ока крикливая и жестикулирующая толпа обступила голубой кабриолет, который пробил передним бампером невысокую каменную оградку и завис правым колесом над бездной, высоко над морской волной. Мужчины несколько раз окликнули маркиза по имени. «Нарни, Нарни!» — кричали они и трясли за плечо поникшую над рулем фигуру. Когда Нарни наконец поднял голову, механик снаружи ухватился за руль и вывернул его так, что собравшиеся могли теперь снова сдвинуть машину на шоссе. Нарни уронил прижатые к лицу руки и, наклонив голову, вполголоса принялся что-то втолковывать своей спутнице, которая сидела с закрытыми глазами и улыбалась своим мыслям, а мужчины тем временем глядели поверх обрушенной ограды в глубину, где разверстая пасть прилива угрожающе выставляла напоказ черные базальтовые клыки.

Нарни почувствовал, что должен как-то объяснить им случившееся. И тогда он хоть и прерывающимся голосом, но с улыбкой пробормотал: солнце как обухом по голове, он вдруг перестал видеть, словно и впрямь ослеп.

После этого объяснения Нарни вышел из машины и велел рыжеволосому механику, чтоб тот отогнал машину к себе в мастерскую.

Правую руку, из которой текла кровь, Нарни сунул в карман своих защитного цвета брюк-гольф.

— А с чемоданами как? — поинтересовался механик, вопросительно позвякивая автомобильными ключами, которые перебросил ему Нарни.

— Ах да, верно, чемоданы, конечно, конечно… — вид у Нарни стал какой-то растерянный, — но может… может, — он поглядел, моргая, наверх, туда, где среди маленьких белых домишек Катени суль Монте лежал замок, — может, мы так и оставим все в машине.

Когда механик со своей стороны возразил, что ремонт может занять немалое время, неделю, а то и больше, Нарни нетерпеливо отмахнулся своей длинной худой рукой и ответил:

— Ну ладно, тогда я пришлю за вещами.

После этих слов он, косо наклонив голову вперед, поспешно рассек стену любопытствующих, которая тотчас перед ним расступилась, левой рукой он, можно сказать, поволок за собой молодую даму, не иначе с единственной целью — как можно скорей укрыть ее от мужских взглядов. А два десятка катенцев глядели ей вслед совершенно одинаково: мрачно, почтительно и в совершенном восторге, какой только был предельно допустим по отношению к родственнице маркиза, — а ведь она, без сомнения, его родственница, эта юная дама: родственница из Германии, ради которой — и в этом все были согласны — ей-же-ей, стоит пострадать в чистилище — эти длинные ноги в белых брюках, походка все равно как у школьницы, и все-таки… Кстати — это заметил один из них — пуловер у нее был как раз под цвет машины, а другой, возвысив голос, добавил, что кабриолет был как раз под цвет ее глаз, механик же, словно испуганно, провел пальцами по лаку машины: и впрямь свежая краска.

После чего они объединенными усилиями закатили машину в мастерскую и разошлись по домам, мужчины и мальчики; колокола маленького собора торжественно возвестили полдень. Некоторые еще побродили по прибрежному шоссе, они желали собственными глазами убедиться, действительно ли маркиз со своей спутницей способен одолеть крутую лестницу, которая вела от края поселка прямо к замку, или он предпочтет дорогу на Сант Агату. И какое бы решение он ни принял, повел он себя несколько необычно и абсолютно необъяснимо: кто ж это ходит пешком, когда можно и подъехать, кто в раскаленный августовский день карабкается на Монте Випери, когда можно оказаться дома через пять минут? Почему бы тогда уж прямо не провести сьесту в духовке? То, что полезно для хлеба и для гадюк, христианину может только повредить.

Нарни — и это всем бросилось в глаза — ни разу не оглянулся на свою спутницу. Задрав подбородок, он вышагивал впереди — как слепой. Белая полотняная кепка косо сидела у него на голове, а короткие рукава его защитного цвета куртки выглядели как оборванные. Когда он шел вот так свесив руки, порой спотыкаясь и не глядя на дорогу, шел вплотную к домам, можно было подумать, будто он вырвался из огня и развалин, тем более что по правой руке у него все еще бежала кровь. Там, где начиналась уступчатая тропинка, он совсем остановился. И медленно обернулся к девушке, и люди услышали издали его голос, вот только говорил он по-немецки. Люди лишь сумели разобрать, как ее зовут, «Аня» — так обратился он к ней, громко обратился, один раз он даже выкрикнул ее имя. Но заметив, что они не одни здесь, оба быстро начали подниматься по лестнице — словно спасаясь бегством.

Дорога через поселок заняла от силы пять минут, и еще пять минут они после этого молча поднимались в гору, прежде чем он обернулся к ней и поглядел на нее, пожимая плечами и — до некоторой степени — растерянно. Аня глядела мимо него по склону горы. И запрокинув слегка отяжелевшую голову, она обегала глазами кучку белых сверкающих домиков, окруживших крутые каменные стены, про которые с такого расстояния только и можно было сказать, что они старые, просторные и, надо полагать, очень мрачные, как дымоход, через который унеслось в небо множество черных, недобрых времен. Присутствие церквушки угадывалось по наличию колокольни, она кротко притулилась у подножия забранных камнем террас, похожих, если глядеть со стороны, на угловатые кулаки, возносящие замок кверху, так что он царил над всем карстовым хребтом.

— Аня, — сказал Нарни умоляющим голосом. Она взглянула на него, словно очнувшись от сна. — Слушаю. — А кстати, почему он перед этим так на нее кричал? И успокоился ли он с тех пор? Она ведь тоже испытала страх, но только — он должен ей поверить — но только не перед пропастью, не перед морем, не перед смертью, а «так близко к цели, подумала я, так близко, как бессмысленно!»

— Бессмысленно? — он коротко хохотнул, словно она удачно сострила. — А подниматься в этакое пекло по склону — это разве имеет смысл?

— Почему ты тогда не взял такси?

— Такси? — Он поглядел на нее и печально покачал головой. Ну почему она ничего не желает понять? Когда они заявятся туда, наверх, — он с усилием воздел руку вверх — тогда, тогда, ну, тогда конец всему их путешествию.

— Хотя бы и так! — Она вызывающе мотнула головой.

Он подошел поближе к ней и склонил голову: уж раз она не желает поехать к его дяде, в Калабрию, у него есть и другая идея: в Порторико живет одна из его кузин, она разводит табак. Климат на Южном побережье очень хорош, политическая обстановка вполне спокойная.

— Ах так, — сказала она, странно выделив последнее слово, после чего быстро села. Сидела молча, спиной к нему, глядела вниз, на желто-красные крыши Катени суль Маре [25]. Потом вдруг спросила:

— Но почему я должна ехать в Порторико, раз была с тобой в Амелии?

Он вздрогнул и недвижно застыл ступенькой ниже. Оба глядели на морской горизонт, что лежал, острый как нож, под небосводом.

Амелия на горе — окно ее комнаты над крышами — над городской стеной, просторная, холмистая земля — недолговечные краски. По вечерам взгляд из окна этого высоко вознесенного над землей дома вселял в нее столько уверенности и покоя, а вдобавок столько тоски, все сдвигалось ближе в лучах вечерней зари, все было сродни друг другу, все уходило в тот же сумрак, в ту же ночь. Пьеро стоял у окна, рядом, и шептал ей на ухо: «Космос, блаженный Бог!» Он говорил ей о Платоне, немного, лишь несколько слов, а она внимала, наслаждаясь звуком его голоса. Кто такой Платон, она так до сих пор и не знала, зато она знала, что мир бесконечно прекрасен и что все в нем тесно взаимосвязано — что в подобных сумерках внизу не может быть решительно ничего злого, что нельзя низвергнуться в пустоту, что, напротив, мы, сами того не сознавая, тоскуем по солнцу, ждем его скорейшего возвращения, ждем появления красоты, что нет у нас иных желаний, кроме желания объять прекрасное, раствориться в прекрасном, обручиться с ним. И что мы приобщаемся к нему в той же мере, в какой ощущаем его рост в себе, ибо лишь прекрасное, лишь божественное в нас может постичь прекрасного Бога. Все это она воспринимала без труда и теперь знала. Не к чему было даже размышлять, оно стояло перед ней, она видела это, оно сообщалось ей — его устами, которые она потому и целовала, целовала снова и снова, дальше он мог и не объяснять. Молчание, молчание — теперь оно было в ней: последний, догорающий пурпур неба — последняя, сереющая зелень на равнине, спокойное сияние его глаз, о да, «Космос, блаженный Бог!». И руки его, которые ее обнимали, были руками всей земли, всего мира.

А это пробуждение! Вдруг она видела себя в постели с широко открытыми, но спокойными глазами, ее разбудил, разбудил голос, проникший через растворенное окно — когда? — мужественный, очень отчетливый, торжественный и, пожалуй, старый, нет, не старый, а лишенный возраста — который, едва прозвучав, еще отдаваясь в ушах, уже смолк. Stella matutina, ora pro nobis! [26] — только эти слова и пропел голос с интонациями богородичной молитвы, мелодия была ей знакома и, однако же, словно долетела из другого мира. Она оглянулась. Пьеро спал, но вот что явилось ее глазам: сияние, заполнившее всю комнату, и белая пелена, но тоньше и прозрачнее, пелена, как бы сотканная из света, словно край божественного одеяния затягивало в окно; простыни на постелях какое-то мгновение были еще белей, чем обычно, потом свет ушел в отдельные предметы. Она вскочила и подбежала к окну, глубоко перегнулась из окна, поглядела по сторонам, она искала голос, собственно, она искала человека, из уст которого прозвучал этот голос. Но под окном у нее только и был что садик, выжженный солнцем, окруженный высокой оградой, и был этот садик совсем пустой. За оградой все обрывалось в глубину, возле ее окна не было никакого другого окна, откуда мог бы донестись до нее голос. Вдобавок голос этот поднялся из глубины, из этого пустого, унылого квадрата, на котором скрещивались две дороги, цвел кустик маргариток и у самой стены возле калитки стояла бочка с водой. Куда же скрылся голос? Почему он пропел лишь один-единственный отрывок молитвы, почему именно этот? Она подумала про своего отца, который, еще когда жил с матерью, называл ее «Стелла». Бог весть почему, это имя казалось ему очень изысканным — и когда Аня бывала в церкви и ловила ухом этот призыв из молитвы, перед глазами всегда возникал ее бестолковый и несчастный отец, которого мать в свое время выгнала из дому. Но это был не его голос, и она не спала, и ничего не насочиняла. Она лежала, лежала, разбуженная этим голосом, посреди белого света, совсем не сонная, совсем счастливая, совсем легкая — до тех пор, пока она не увидела Пьерино — и вспомнила ту ночь. Когда сияние окружавших ее предметов исчезло, она перевела взгляд из обнесенного стенами квадрата, еще наполненного сумерками, наверх: утренняя звезда висела на сизо-сером небе — это была она, и, однако, она выглядела не так, как прежде.

Аня все стояла у окна, пока из-за холмов не выкатилось солнце, пока Пьеро не проснулся, не простер к ней руки и не пробормотал: «Аня» и еще «dolcissima», и потом, когда увидел, что ее постель пуста, испуганно вскочил и начал шарить глазами по комнате, пока не обнаружил ее у окна. Она спросила себя, а стоит ли ему рассказывать, что именно ее разбудило — подумала и не стала. Голос открыл ей нечто, о чем она уже и без того знала, хотя до последней минуты не желала знать. Она раскинула руки и со слезами подбежала к нему.

И вот теперь, сидя на своей ступеньке, Аня обратила лицо к Нарни — это было довольно утомительно, потому что он смотрел на нее сверху.

— Слушай, Пьерино, — сказала она и прочистила кашлем свой мальчишеский голос, — мы же не можем так и сидеть здесь.

Однако после этих слов она протянула руку к кустику тимьяна, сорвала пучок, растерла между пальцами и понюхала. Потом, уткнувшись носом в собственную ладошку, она сказала, что давно уже догадывается: он что-то от нее скрывает. С этими словами она встала.

— Да, — и, широко расставив ноги, он преградил ей дорогу, — так оно и есть, но если я тебе во всем признаюсь, ты дальше вообще не пойдешь. Со мной — дальше.

Он выжидательно взглянул в ее разгоряченное лицо, которое словно начало ссыхаться у него на глазах. Наконец она подняла тяжелые брови и сказала со всем доступным ей спокойствием:

— А вот это, дорогой Пьеро, ты должен был сказать мне раньше, перед Амелией. Теперь же — теперь ничего не выйдет.

— Да, я понимаю, — он кивнул, исполненный мучительного и глубокого согласия, — тогда, если тебе угодно, у нас остается в запасе еще два часа.

И они пошли дальше, дальше в гору. Нарни попросил Аню идти позади, потому что в это время года гора кишит гадюками. Он пойдет первым и будет разгонять змеюк камнями.

Аня поднималась в гору чуть наклонясь. Поначалу внимание, с которым она разглядывала каждый подозрительный корень, отвлекало ее от мыслей — но никого здесь не было, кроме ящерок, зеленые, сверкающие молнии, в пыльном кустарнике непрерывно потрескивало от их движений, казалось, будто гора вот-вот займется ярким пламенем. О, это солнце! Аня несла его на спине как тяжелую ношу. Выпячивая нижнюю губу, она обдувала свое горящее лицо. Перед собой она видела Нарни, не того, который, швыряя камни, поднимался перед ней по ступеням, а другого, из замковых покоев. Этот Нарни показывал ей замок, который она уже довольно хорошо знала по его рассказам, — они остановились перед большой цистерной, и снова она слушала его повесть о печальном назначении живущего в ней угря, призванного не допускать в воду личинки мух. Нарни, помнится, сравнивал свое собственное одиночество с одиночеством этого угря. Безостановочно поднимаясь вверх по лестнице, Аня все глубже опускалась в прохладные, темные воды своего сна наяву. В чем заключалось препятствие, мрачная сила, по-змеиному шипящее, тайное Нечто — ей вдруг по причинам горестно возвышенным стало безразлично, как нам становится безразлична окраска или узор гадюки после того, как та ужалила нас в пятку.

Это началось пять лет назад, тихим летним днем, когда перед их домом остановился джип американского офицера, когда Нарни в одежде военнопленного спросил у матери, не в этом ли доме проживает господин Майдингер. Господин Майдингер, то есть брат его матери? А узнав, что дядя скончался полгода тому назад, он не продолжил сразу же свой путь, как того хотел его друг-американец. Мать начала показывать дом. Но в то время, как американский полковник вообще не пожелал переступить порог дома, полуразрушенного бомбой в последние дни войны — да он же в любую минуту может рухнуть, твердил полковник, — Нарни осмотрел старинный фахверковый дом покойного дяди. А когда полковник Данте в тот же самый вечер захотел увезти Нарни дальше, Нарни сказал Ане и ее матери — этот американский итальянец не понимал ни слова по-немецки, — что его друг по профессии архитектор, что за войну он дважды попадал под завал и не хочет, чтобы его засыпало в третий раз… Полковник Данте и в самом деле уехал, но перед отъездом он заклинал друга — как Аня потом узнала от самого Нарни — ехать вместе с ним, предчувствия его никогда не обманывают, этот дом — ловушка. А Нарни в самый же первый вечер поведал о страхах своего друга и поглядел при этом на Аню и с улыбкой пояснил, что с превеликой радостью угодил бы в такую красивую ловушку. Ане тогда было всего пятнадцать, и старый Майдингер тоже иногда бросал на нее похожие взгляды, вот почему она сразу же поняла и взгляд Нарни. Но если старого Майдингера, когда он таким же манером становился ласковым и неприятно покорным, она немедля покидала и спешила под крыло матери, чтобы пожаловаться ей на «дядю», то теперь она ничего не сказала матери.

Дело было в один из ближайших вечеров, они, то есть Нарни, мать и она, сидели в комнате и пили вино из запасов Майдингера и были вполне довольны жизнью. Мать зачем-то вышла на кухню, и вдруг погас свет; электростанция была сильно повреждена в последние дни войны. И покуда они так вот сидели в темноте, Нарни рассказывал про свою мать, как трудно показалось ей в первые годы замужества вести хозяйство в замке Катени суль Монте, без электричества, без водопровода, где стряпали на древесном угле. А множество слуг в замке, множество покоев, темные переходы и лестницы. Однажды поздним вечером матушка в каком-то темном углу с разбегу угодила в объятия углежога и вообразила, будто это сам дьявол собственной персоной… И тут Аня услышала из кухни голос своей матери:

— А дьявол хоть был красивый?

И она засмеялась, и Нарни засмеялся вместе с ней. Между тем мать на цыпочках вошла в комнату и задула свечу, которую засветил было Нарни, и на удивление повелительным голосом приказала ему трижды обернуться вокруг собственной оси и потом застыть на месте. А когда она скомандует, он должен поискать их обеих и потом угадать, кого он схватил, мать или дочь. После уже Аня много раз пыталась снова пережить сладкий ужас, вызванный в ней предложением матери. Она с трудом встала. И наконец тихими шажками пробежала по ковру, к стене, и застыла. Вдруг его рука легла на ее плечо, скользнула ниже, на ее грудь, на мимолетное мгновение, потом она почувствовала, что ее обнимают, и ощутила его поцелуй на своих губах. Как раз в это мгновение зажегся свет и мать, выйдя из кухни, воскликнула: «Но господин Нарни, господин Нарни!» Аня выскользнула за дверь, в ночь, внезапно вспыхнувший свет и голос матери — ей чудилось, будто сейчас рухнет весь дом. Пробежав по садовой лужайке, в сторону реки, она услышала, как голос Нарни зовет ее: «Аня, Аня!» Она остановилась, оглянулась, увидела в светлом дверном проеме узкую тень — его фигуру, потом тень вдруг удвоилась — это мать! Да, мать подошла к Нарни и увела его обратно в дом.

Несколько дней спустя снова вернулся этот бестолковый полковник Данте, покачивая головой, он бродил по дому и наконец увез с собой Нарни. Когда под вечер Аня вернулась с урока музыки, мать, едва она переступила порог, спокойно сообщила: «Нарни уехал!» Но едва Аня с выражением ужаса вскинула голову, мать разгорячилась: пусть больше и не пробует показываться у нее в доме! Мужчина сорока лет, без сомнения женатый, когда внезапно гаснет свет в доме, где он принят на правах гостя, набрасывается на пятнадцатилетнюю девочку. Аня не слушала, что там говорит мать. Не произнеся ни слова, она поспешила в свою комнату.

Нарни так много рассказывал Ане про Катени суль Монте, про своих родителей, про слуг, зачем бы он стал скрывать, что у него есть жена, а может быть, и дети? Это означало бы, что он хотел ее обмануть, чего она никак не могла себе представить. Правда, черный блеск его глаз походил на пропасть, но на спокойную, доброжелательную, отеческую пропасть. Таким же печальным и прекрасным был и взгляд ее отца. Аня доверяла Нарни. Он пообещал написать ей, как только вернется домой. А на тот случай, что он, может быть, разболеется и не сможет сразу написать ей, он оставил ей на бумажке свой адрес. Его первое письмо пришло спустя две недели — и писал он так же, как говорил, как глядел, с неизменным присутствием ночи, с глубоким одиночеством, блеск и сверкание которого заворожили ее. Ане было непросто до конца понимать эти его письма, он часто ошибался, хотя вообще-то хорошо владел немецким, путал иногда значение слов, у него встречались даже грамматические ошибки, что она очень хорошо замечала, но даже сами эти изъяны делали его письма, которые, собственно, были не письма, а стихи, еще прекраснее, еще глубже, еще таинственней, а некоторые из них она так часто перечитывала, что знала наизусть целые куски.

В этот августовский день, когда она вслед за Нарни поднималась на Монте Випери, слова из писем пронизывали ее сердце, как пламя пронизывает дерево, как падающие солнечные лучи — сверкающий камень. И она повторяла шепотом его слова: «Солнце спалило скалы моей жизни» или «Ступни мои, как и мое сердце, изранены от нескончаемых поездок туда и обратно». Постепенно она начала понимать, что, когда Пьерино писал ей, он стремился не только творить стихи, но одновременно и зашифровать свои сообщения, чтобы третье лицо могло понять его мысли лишь если перед тем оно благодаря предшествующим письмам уловило взаимосвязь между этими строками об израненных ступнях, цветах, камнях и мертвых змеях, кольцах с печаткой и сотне других предметов, даже между описаниями погоды и природы. Она скоро угадала его намерение сделать их переписку с помощью поэтических иероглифов недоступной для всех остальных, причем она не только поняла его язык, но вскоре и сама попыталась им пользоваться. И чем лучше ей удавалось выразить ему свои чувства в этой образной маскировке, тем решительней изгоняла она мир других людей из того пространства, где они оставались вдвоем с Пьерино, — целых пять лет такое блаженное, такое глубокое уединение! Она приложила немало усилий, чтобы в один прекрасный день почувствовать себя вполне созревшей для общения с Нарни. Полная сомнений стояла она перед зеркалом, находя свой нос слишком толстым, подбородок слишком круглым, лоб слишком грубым, глаза донельзя глупыми. Она изобрела прическу, благодаря которой ее лоб был с одной стороны наполовину закрыт; достигнув семнадцати лет, начала красить ресницы, но не сразу, а постепенно, чтобы никто не заметил. С той же целью, иными словами — чтобы выглядеть привлекательнее, она читала ночи напролет, а каждое письмо, адресованное Нарни, переписывала раз по десять, не меньше, после чего в нем возникали фразы, которые она и сама бы не могла разгадать: фразы должны быть надломаны, с трещинами, как местность после землетрясения, тон писем должен стать холодным, выгоревшим, призрачным. Чтобы Нарни сказал себе самому, сказал Пьерино: «О, эта норна, этот сосуд запечатанный! Мы должны открыться, Пьерино, должны выпустить ее на свободу!» Да, она обратилась для него в голос. Вот почему он и мог написать ей: «Голос, который возносит меня, как ветер возносит сокола!»

Вся в воспоминаниях о том времени, когда она была для Пьеро голосом и расселиной в скале, гнездовьем его одиночества, его Iris Germanica [27] и небом за линией горизонта, Аня совсем забыла, продвигаясь сквозь шорох и хруст, что каждый шаг приближает ее к тому месту, где нечто, стоявшее между ней и Пьеро — возможно, это следовало назвать правдой? — ее поджидало. За пять лет, проведенных рядом с матерью, она выработала в себе способность пропускать мимо ушей тот определенный, нарушающий ее мечты внутренний голос. Тем более что за последние два года не проходило и недели, чтобы мать не подвергала ожесточенным нападкам ее несокрушимую веру в Пьеро, но Аня отгоняла все сомнения.

А тут он вдруг объявился — однажды днем — однажды вечером — не в мае, как это было первый раз, а в июне, когда у нее день рождения, не в самый день рожденья, но почти в него — двадцатый день рождения! И вот когда она вбежала в дверь, словно несомая его голосом, он стоял, онемев от волнения, посреди комнаты, на том самом месте, где он тогда поймал ее в темноте и поцеловал. И она на глазах у матери и господина Шнидера из Милана просто упала ему на грудь и горько заплакала. А когда он сделал движение, чтобы заглянуть ей в глаза, она еще глубже зарыла свое лицо у него на груди, можно сказать, засунула голову ему под мышку, и все повторяла, все повторяла его имя и что теперь они всегда будут вместе, всегда, до самой смерти. Она еще услышала свой собственный голос, когда тот произносил: «До самой смерти», после чего от стыда перед матерью и спутником Нарни выскочила из комнаты, в ночь, но не так, как пять лет назад, она отнюдь не была растерянна, разве что от счастья. Она упала под одно из вишневых деревьев, в еще не скошенную, высокую траву, уловила сенной запах с почти убранных полей и рукой, хватающей звезды, ощупала мелкие, гладкие вишни, тогда как левая ее рука, словно призывая к спокойствию, лежала у нее на груди.

На другой день они проводили круглого, лысого господина Шнидера на миланский поезд, а восемь дней спустя они сели с Нарни в большую машину и тоже направились к югу. Впоследствии она так бы и не сумела объяснить, как они с Нарни, а прежде всего как Нарни с матерью обсудили этот, без сомнения, слишком поспешный отъезд. Потому что все восемь дней Аня проплясала, пролетала, проспотыкалась.

Во время всей поездки вплоть до утра в Амелии ее несло над землей чувство радостного возбуждения, удивленная улыбка неизменно лежала на ее чуть зарумянившихся щеках, и в любую секунду ее низкий альт, который она обычно воспринимала как недостаток, мог взорваться звонким смехом. При этом она запрокидывала голову, и часто, если не сидела как раз в эту минуту подле Нарни в машине, а значит, находилась в каком-нибудь отеле, на какой-нибудь площади, мосту, колокольне, испуганная порывами счастья, прижимала руку к губам и просила прощения у Нарни, который всякий раз смотрел на нее с некоторым снисхождением и растерянностью: «Я такая счастливая, такая счастливая!» Эти слова она произносила очень тихим голосом и чувствовала, что, когда она говорит о своем счастье, на нее накатывает головокружение — она словно летит, а когда говорит, что счастлива, воздух, который ее несет, внезапно проваливается под ней, она летит вниз, и ощущает это даже желудком… Пьеро покупал ей платья, украшения, произведения искусства. Когда она, забыв про осторожность, издавала перед какой-нибудь витриной крик восторга, было уже поздно. Однажды — они были уже в Неаполе — короче, уже недалеко от его родины, он, передавая ей маленькую черную статуэтку юного Дионисия, сказал, что ему надо спешить, ведь вполне может быть, что боги отмерили их любви короткий срок… Когда она, в ужасе распахнув глаза, начала его выспрашивать, он поторопился объяснить это тем, что старше ее на двадцать лет. Эти напоминания повторялись после ночи в Амелии все чаще и чаще, порой они были одеты в образы, порой сверкали перед глазами Ани своей неприкрытой наготой, словно хирургические инструменты, из-за необдуманного движения открытые либо частично, либо просто минутой раньше, чем надо. Однажды она проснулась среди ночи и на какую-то долю секунды увидела лицо Нарни, низко склоненное над ней, но в то же мгновение свет погас, верно, Нарни держал в руках выключатель, а палец не снимал с кнопки. И выражение его лица — уж столько-то Аня успела разглядеть — внушало страх: настолько оно было сосредоточенное, а исполненные одновременно печали и даже муки устремленные на нее глаза горели черным огнем. Она не стала задавать вопросов, она ничего не хотела знать о том, что его лишило сна, а взгляд его глаз сделало таким мрачным и непонятным. И если он не стремился самым прямым путем и как можно скорей попасть домой, в замок, если он предлагал ей всевозможные достопримечательности, водил ее на церковные и народные праздники, которые всякий раз оказывались такими замечательными, что, по его же заверениям, ради них вполне стоило сделать крюк километров в сто, или даже когда он рассказывал ей о сказочно богатом дядюшке из Калабрии, она давала ему на все это неизменный ответ: «Ах, Пьерино, я хочу только к тебе в замок» или «Не мешкай, Катени ждет нас». Тогда он, покачивая головой, устремлял на нее неподвижный взгляд, выставлял свои ровные белые зубы под щеточкой усов и боязливо улыбался, боязливо и осторожно, словно она — какой-то злой, кусачий зверь, готовый прыгнуть на него. И однако же ему снова и снова удавалось соблазнить ее провести ночь в «на редкость элегантном» либо в «старинном», либо в «прекрасно расположенном» отеле, прежде чем они наконец сегодня днем прибыли в Катени суль Маре. И вот теперь ее мечте предстояло выдержать испытание.

Он поднимался метров на двадцать перед ней, снова и снова нагибался, порой совсем скрываясь в кустарнике, подбирал камни и швырял их в известковые ступени. Жесткий, торопливый и раскатисто пустой звук внезапно разорвал тишину, а затем был так же внезапно снова поглощен ею. Пусть гоняет змей — но в такси они уже давным-давно были бы наверху, пусть он наведет наверху порядок, да-да, порядок, и низвергнет злого идола, который вознамерился им помешать… А может, это всего лишь старенький, впавший в детство дед, которого он стыдится.

После часа ходьбы, когда Аня, задыхаясь, прищуривала глаза и замедляла шаги, она уже могла различить балконы на фасаде замка. Но она настолько взмокла от ядовитых объятий жары и усталости, что мысли мелькали, не задерживаясь. Вода и кусок ровной земли, конец лестницы, а когда лестница кончилась, конец посыпанной острым гравием тропы, терзавшей подошвы неожиданными и неравномерными уколами своих камней, — поначалу казалось, будто в этом и заключено все, чего ей хотелось в этот дрожащий от зноя, стеклянный, смертельно безмолвный полуденный час.

Солнце, пылая, перевалилось через полдень, когда дорога с западной стороны влилась в полукруглую бухту. В ходе тысячелетий водопад все глубже вгрызался в известняк. Здесь возник круто обрывающийся, открытый в сторону моря амфитеатр, на склонах которого молочай, репейник, дикие оливы и причудливые, словно состоящие из одних голов опунции, неподвижные и растрепанные слепящим солнцем, нависали над заросшей пропастью — над силуэтом скал, над морем, которое, казалось, все состоит из расплавленной глазури.

Теперь дорога стала в метр, а то и в два шириной и наверху шла как раз по краю пропасти. Слева какая-то гора создала завал: здесь скала множеством кусков пробилась сквозь скупую поросль. Аня остановилась, разглядывая каменные глыбы: одна стояла наподобие скошенного стола, другая — как неуклюжий шкаф. Каменные торсы, где грудь, где ноги валялись среди змеиной травы и уже отцветшей арники, исполинские тела, у которых из пупков и ртов торчали пересохшие кустики травы. Нарни тоже остановился. Они вслушались. Будь хотя бы слышен треск цикад, но нет, в огромном пространстве среди скал, символизируя пустоту, раскинулось молчание. Нарни глядел, прищурившись, по сторонам: только свет, отбрасываемый поверхностью скал, сверкал и слепил взгляд. А вот жара давала себе собственное движение, как физическое тело, все наполняя своим трепетом, невыносимая жара. Шум водопада здесь не был слышен, он беззвучно ронял свои капли по замшелым склонам, в бездонную пучину.

Из меловой скалы слева от тропинки торчала медная труба, и тонкая струйка ближе к земле беззвучно растекалась среди кустов папоротника. Колодец располагался почти на краю бухты. Нарни указал на восток, в высоту, не поднимая при этом глаз: отсюда до замка оставалось примерно с полчаса ходьбы. Потом он устало шагнул к колодцу. Покуда Аня, опустившись на колени, жадно припадала губами к устью трубы, он пояснил, что эту же самую воду пьют и в замке. Там, за железными воротами, лежит насосная станция.

— А цистерна? — спросила она. — Цистерна теперь не нужна?

— Ну почему же не нужна? — И он поднял взгляд к замку, над которым отвесно вздымался дым из трубы. — Порой очень даже нужна, если вдруг отключают свет.

— А тот угорь, он все еще в цистерне? — продолжала она.

Он кивнул, не глядя на нее, — потом медленно обратил к ней лицо. Аня прижала к своему лицу носовой платок, который она снова и снова смачивала под струей. Затем шепнула:

— А ты еще помнишь, Пьерино, как сравнивал себя с этим угрем, как говорил, что был одинок, подобно этому угрю, прежде чем мы полюбили друг друга?

Он воззрился на нее с выражением как бы сонным и в то же время непонятно жестоким.

— Твои воспоминания, дорогая Аня, — у него стал вкрадчивый голос, — твои воспоминания очень своенравны. А писал я тебе — не говорил, а именно писал — совсем про другое. Я писал, что стал одиноким, как этот угорь, с тех пор, как полюбил тебя.

«Аня уронила руку с прижатым к лицу носовым платком, капли воды сверкнули как слезы на ее застывших от ужаса щеках».

Аня уронила руку с прижатым к лицу носовым платком, капли воды сверкнули как слезы на ее застывших от ужаса щеках. И вдруг, словно боясь упасть, она простерла руки перед собой и опустилась в траву, которая росла подле родника в тени орехового дерева, и закрыла глаза. Крепкий, горьковатый запах дерева и сырой земли, таковы были единственные и последние ощущения, связывавшие ее с землей, — и боль в икрах, боль в ступнях, и приятный нажим древесного корня между ее лопатками. И словно погружаясь в сон, она пролепетала:

— Ах так — ну да — ну понятно — но я до того устала — спать — спать — дай мне поспать…

И минуты не прошло, как Нарни услышал ее дыхание, вздымавшееся и опадавшее в спокойных, чуть закругленных движениях сна.

Он подошел поближе к невысокой ограде, за которой гора круто обрывалась вниз. В серо-зеленой мерцающей глубине лежали кусты, и побеги, и травы, растоптанные и прижатые к земле солнцем, — все равно как блевотина у черной дичи, подумал он, но тотчас испуганно призадумался над своим сравнением. Это что же такое — блевотина, лежбище кабанов? Уж коли так, тогда и солнце — свинья, свинья из света. Найдется ли кто другой, кому так же обрыдло это вечное, неумолимое сияние?.. Он усмехнулся с горечью, вообразив, как отреагировала бы на такие слова Мария Ассунта… Зато вот Плотин — он взглянул на спящую девушку — ее утомленные, словно отлитые из бронзы члены как бы погрузились в землю, ее загорелое лицо с широко расставленными, а теперь закрытыми глазами казалось неживым. Зеленая, трепещущая от нарастания жары тень каштана связывала воедино и ее лицо, и известняк, и колодезную трубу, и траву.

Нарни вздохнул, оглянулся с потерянным видом по сторонам, подошел наконец к маленькому кипарису, который увидел лишь теперь. Молодое деревцо пробивалось из каменистой расселины к свету. На нижней развилке дерева, примерно в полуметре от земли, Нарни обнаружил кусок известняка с кулак величиной. Он хотел играючи поднять его, но камень был крепко зажат между обоими стволами. Лишь теперь он понял: не зверь и не человек положили камень в эту развилку, нет, это само растущее дерево подхватило его и подняло на высоту. Узкое, с правильными чертами лицо Нарни исказила злобная усмешка: вот оно как бывает! Ни о чем не подозревающий камень вообще ничего не заметил, а когда наконец спохватился, было уже слишком поздно.

С кряхтением опустился Нарни в траву возле Ани, в тень. И вспомнил, как почти десять лет назад стоял на этом же месте, когда монтировали насос, дело было за несколько дней до того, как его призвали в армию, он уже носил форму берсальера — тридцать пять лет было тогда этому самоуверенному, безупречному, общительному мужичку, целых тридцать пять — и до ужаса наивен! Когда бы кто-нибудь уже тогда разъял его будущее как можжевеловый куст и явил взгляду эту живую картину: фигура спящей девушки, подле нее мужчина в полотняной кепке и с седыми волосами — когда бы ему объяснили: вот перед вами маркиз Нарни, который боится идти домой с ней, со своей возлюбленной, интересно, что бы он тогда ответил этому пророку?

Во рту у него все еще сохранялся вкус известковой воды, воды, которую они пьют и наверху, в замке. Вот он и снова, дым над крышами Катени суль Монте, и облако — то знамя, а то колонна над замком — старомодный, выложенный плитами очаг под гигантским темным колпаком камина, медная посуда на стенах, в подвале возле кухни — колодец, ведро которого с лязгом уходит в глубины подземелья. Он слышит, как поскрипывают балки, видит дубовый ворот, заглаженный тормозящими руками служанок, и ведро у стен цистерны, слышит, как оно звякает, — нет, он поднимает голову, это слышен дребезжащий колокол Катени. Но ведь время полуденной молитвы давно миновало?! Значит, праздник? Ну да, конечно, Вознесение Девы Марии — вечеря!.. Вот почему на улице было так много людей из Катени. Верно, патер зван в замок к обеду — у нее сегодня именины, у маркизы Марии Ассунты… Конечно же, монсеньор зван к трапезе — а может, и ее епископствующий брат пожаловал ради такого случая — может, и сама Мария Ассунта в строгой черной одежде сидит за экспрессо и рассуждает о приятии Марии на небесех. Либо отстаивает перед духовенством свой излюбленный тезис о том, что дворяне, ну и, само собой, священнослужители займут в раю места, отделенные от простого народа, «Quartieri alti»[28], как она это называет.

Взгляд Нарни, словно утомясь, то и дело соскальзывал с замка на спящую девушку. Да, маленький Антей, кипарис растет, а тебя передвигают — безвольно и бесплатно — а ты, Мария Ассунта, ты выучишь своих сыновей полнейшему самообладанию, свободному волеизъявлению истинной аристократии, божественной свободе передвижения истинно духовного человека! — но ты не знаешь — не ведаешь, Мария Ассунта, нет, Мария Ассунта, во всех твоих всевозможных корсетах ты так никогда и не узнала, например, сколько силы таится в таком медленно и тихо растущем дереве. Ты только взгляни, Мария Ассунта, вот как оно все получается… А потому отведи наконец взгляд твоих благочестивых глаз хищной птицы от этой девушки! Разве она виновата в том, что так красива? Кстати, ее зовут Аня, нашу… нашу новую бонну. Дети должны выучить немецкий язык. Аня и сама еще дитя, она умеет ладить с детьми. Ах да, совсем забыл тебе сказать: это некоторым образом наша родственница, она — приемная дочь старого Майдингера. Понятно?

Плечи Нарни вздрогнули от судорожного, беззвучного смеха. Вот так, имея своим спутником Плотина, чьи ласковые и сильные руки часто закрывали его глаза перед ужасным зрелищем и, нажав на радужку, зажигали звездопад внутреннего мира, вот так удалось ему пройти сквозь ужасы войны и плена, пока не настал день, когда перед ним возник его друг Данте и пригласил в свой джип, чтобы отвезти домой. И тогда — лишь тогда оно и началось, вмешательство в его жизнь, в его свободу, тут они напали на его след, хоть он и мнил, что уже прошел через зловонные, горящие бездны, прошел целым и невредимым, наделенный сердцем, которое сам полагал упорядоченным и спокойным.

Прежде чем отправиться домой, он хотел вместе со своим другом Данте навестить брата своей матери, которого знал лишь очень бегло. Дядюшка Майдингер дважды побывал у них в Катени, и Нарни заметил в себе известную симпатию к этому краснощекому, жизнерадостному и образованному человеку. И вот перед ними стоял красивый фахверковый дом дядюшки, западня. Уже через пять минут друг Данте прошептал на ухо, как ему видится этот полуразрушенный бомбой дом. Западня — и он не поддался ни на какие уговоры, не пожелал провести в нем хотя бы одну ночь. С каким психологическим сочувствием, как снисходительно пытался он понять своего дважды засыпанного друга — после чего объяснил обеим дамам, матери и дочери, поспешный отъезд друга. А потом эта улыбочка белокурой, светлокожей, несколько пышноватой дамы неполных сорока лет, когда она услышала от него слово «западня». И поманила его пальцем, увлекла за собой по старинной резной лестнице в зальце, где бомба сорвала заднюю стену, — теперь ее кое-как заколотили досками. Друг Данте не стал даже и входить в эту комнату, он лишь снаружи поглядел на треснувшие стропила и сказал: «западня». Квадратная комната была богато отделана, по внешнему краю потолка проходила лепнина в виде фруктовой гирлянды. Картина маслом, ранее закрепленная в раме и покрывавшая собой весь потолок, теперь, изорванная ударной волной, клочьями свисала вниз, а часть полотна так и оставалась на прежнем месте. В предвечернем свете, пробивавшемся сквозь прибитые вместо стены доски и закрытые ставни, Нарни увидел, что на свисающих клочьях полотна были изображены танцующие нагие женщины. А оставшийся на прежнем месте клок изображал краснощекого Силена, тоже нагого, привязанного к дереву и разинувшего рот в необъятной усмешке. Поначалу Нарни решил было, будто задувающий сквозь щели мягкий летний ветерок заставляет плясать нарисованную плоть, потом же заметил, — бросив несколько удивленных и даже испуганных взглядов по сторонам, — что это приплясывают концы балок, торчащие над пустотой по другую сторону дощатой загородки. Но когда он начал водить глазами по сторонам, отыскивая причину этой пляски — ибо погода стояла тихая, дом лежал среди лугов и никаких машин поблизости не было, — то увидел у себя за спиной эту посмеивающуюся лишь уголками глаз женщину: ритмически сгибая и выпрямляя колени, она раскачивала наполовину разрушенный войной каркас зала, и эти ее пружинистые движения передавались свисающим с потолка изображениям женских тел. И слегка отвернув лицо, которое тяжело ему улыбалось, она спросила, не находит ли он, что «западня» эта весьма устойчива?

Вместо ответа он нагнулся и начал рассматривать поврежденный во многих местах паркет. Он спросил у нее, сподобился ли старый Майдингер увидеть все эти разрушения. Она лишь помотала головой. И ни на йоту не изменив ради ответа подбитое смехом выражение своего лица, она поведала ему о последних неделях «дядюшки», который умер у нее на руках, после того как он, в свой восемьдесят один год, вечером выкушал целого индюка и «вылакал» под индюка бутылку бургундского — она запамятовала марку, — именно это или сходное, донельзя пошлое слово употребила она для своего рассказа, дабы объяснить причину смерти старика. А когда он полюбопытствовал, как же она ему позволила подобную невоздержность, рассказчица захохотала во все горло: плохо же он знал своего старого дядюшку, тот и не такое себе позволял… И снова, полуотвернув лицо, он бросила ему такой же взгляд из уголков глаз, покачала плечами, посмеялась. Да, западня и впрямь была вполне устойчивая, ибо — чего Нарни при всем желании не мог понять — она неудержимо влекла его к себе, эта белокурая ведьма. Ей удалось — он не понимал когда — ухватить какую-то ниточку его существа, теперь ей оставалось только двигать пальчиком, наматывая и накручивая, после чего он — до чего ж подходящий и до чего ж страшный образ — он позволял обводить себя вокруг пальца — все равно как дядя, который, оказывается, тоже умер у нее на руках, возможно, в тот самый вечер, когда она торжественно отмечала со стариком официальное оформление его последней воли — отмечала наедине — да, у нее красивые руки…

И, однако, настал день, когда Нарни сбросил с себя колдовские чары и внезапно отбыл. Фрау Ильзе с каждым днем все более откровенно задавала ему вопросы, причем задавала именно в те минуты, когда полагала, будто его мужское естество вот-вот достигнет точки кипения. А интересовалась она единственно тем, холост он или женат. Этот вопрос стоял в тайной связи с другим, который она, впрочем, никогда не произнесла вслух: достаточно ли он богат и великодушен, чтобы уважить последнюю волю Майдингера. Причем, пока он шутя уклонялся от ее расспросов либо с невинным видом пропускал их мимо ушей, у него не было даже и тени сомнения в том, что она прекрасно осведомлена о его семейных обстоятельствах, просто ей было желательно уличить его во лжи, в обмане, чтобы иметь против него оружие — на всякий случай. Но поскольку он со своей стороны ни разу ни единым словом не коснулся дядюшкиного завещания, она в конце концов заключила с ним безмолвное соглашение: молчание за молчание. Но ведь между ним и Аней подобного соглашения не существовало, и Аня вполне могла когда-нибудь приступить к нему с расспросами, а этого он хотел избежать любой ценой, ибо сам для себя решил никогда ей не лгать — хотя всем своим поведением лгал ей, ежедневно и ежечасно.

В его письмах эта не высказанная вслух ложь продолжалась. Правда, в течение целого года он вынашивал мысль о разводе. Но когда он тешил себя этой мыслью, боги домашнего очага глядели на него таким же взглядом, каким он порой глядел на своих детей, когда они вдруг начинали дерзить, высказывали неподходящие мысли или вовсе требовали чего-то, что хоть и было справедливо и даже казалось вполне естественным, но, однако же, было невозможно. Вот тогда он и попытался литературно обработать свои чувства и мечты для писем Ане, и с ходом времени достиг в этом немалых успехов. Он делал успехи в стилистике, жар чувств стал более умеренным, а сочинительство оказалось хорошим средством для концентрации всех достижимых с помощью философии средств охлаждения. Все получалось отлично! Спустя два года он уже почти мог читать Анины письма, как читают рукопись, мог, почти…

Но вдруг спустя пять лет они снова пробудились, эти годами бдящие и вдруг наскучившие долгим ожиданием зрители, эти космические посредники, эти духи замочной скважины. Нет и нет, без них, без их коварной подтасовки, без их крапленых карт никак нельзя было объяснить только одно: эта девушка под орехом и он рядом с ней. А ведь он терпеливо копил ожидание, накопил целых пять лет — это означает двадцать пар сношенных башмаков, три тысячи выпитых бутылок вина — и в три раза больше часов, наполненных бессонницей, досадой и горестным смирением, — вот сколько он прождал, прежде чем впервые снова поехать в Германию, так что предосторожностей тут хватало… Но съездить все-таки пришлось, надо было закупать машины, машины для консервирования рыбы. Вместе с этим симпатичным толстячком Шнидером, своим советником по техническим вопросам, он уже находился на пути домой, когда, как на грех, случился этот объезд. Он не обратил на него никакого внимания. Покуда Шнидер без умолку говорил, совершенствовал свои планы рационализации и наставлял его касательно внутризаводского транспорта: рельс, транспортеров, автопогрузчиков, его время от времени, словно приступ невралгических болей, пронизывала мысль, что вот до ее дома осталось сто километров, а теперь пятьдесят, а теперь двадцать… Но он сказал себе, что ему уже сорок пять, и даже стрелка спидометра рассуждала с ним о его возрасте: нажав на педаль газа, он всякий раз становился шестидесятилетним, а ей не будет еще и сорока; когда ему становилось восемьдесят, ей было шестьдесят. Поймав себя на этих подсчетах, он увидел табличку с названием того поселка, переступить границу которого он долгих пять лет почти никогда не позволял себе даже в мечтах, — и потому считал себя почти выздоровевшим… Но интриганы, соединяющие между собой миры и пустившие его машину по этому объезду, лучше разбирались в делах… Словно открылась уже затянувшаяся и как бы покрытая блеклыми розовыми лепестками рана, все началось снова, и кровь, и гной, и боль, и беспамятство, и все прошлое, состоявшее из нескольких бесцельных, счастливых дней и тысячи безнадежных ночей. Белый, как цветочные лепестки, дом с черными балками фахверковой конструкции, которые не скрывали его подобно четкому почерку, а обнимали наподобие решетки. Итак, ее отремонтировали, эту западню, а сама охотница, приветствуя их, еще шире и мягче распростерла свои объятия, а предложенная ею наживка, о, она не хуже, чем эти космические интриганы, знала, что наживка получилась отменная, даже сам Плотин при виде ее не сразу подумал бы о материи, даже Бернард фон Клариво не сразу и вообще не обязательно подумал бы о лимфатической зоне под кожей, таким влажным бутоном, нежным и свежим, встала она перед ними, как первый побег розы, гордая и непритязательная, как ирис — Iris Germanica! А как она бросилась ему на грудь, а ее голос, ее дыхание! Разумеется, наживка — это звучит ужасно! но когда мы ее заглатываем, когда она внутри нас оборачивается неизбывным волшебством, когда она лишает нас свободы, превращает в безвольную собственность сил, обитающих между небом и землей, сил, которые на каждой звезде держат свои поворотные краны, своими перекрытиями достигают чего угодно и даже в душе человеческой пристроили свои рычаги. И придумав этот объезд, они в состоянии совратить человека с его жизненного пути и направить его точнехонько туда, где они уничтожат и его самого, и его любовь, одним словом, уничтожат человека, — Нарни зевнул от усталого презрения, испытываемого к себе, возомнившему, будто он отлично понимает этих циничных и высококвалифицированных духов насмешки и сумеет не подпустить их к своей жизни.

Нарни лежал на спине, как и она, лежал менее чем в двух шагах от нее, но она виделась ему, пока спала, как бы отчужденной. Он вполне мог повернуть к ней лицо, чтобы глядеть на нее, но не посмел.

В листве ореха, трепетавшей в потоках веющего от земли зноя, ему явились машины и аппараты, которые он накупил в Германии: холодильные установки, автопогрузчики, подъемники, самоходный кран, поведение которого — когда ему продемонстрировали кран в действии — вызвало у Нарни смех. Наверняка чтобы смехом защититься от тайного языка знаков… Всюду, во всем эти намеки, эти напоминания, эти попытки сближения из промежуточной сферы. Он тихо вздохнул. Воздух возлежал рядом с ним как раскаленное тело. Крутая известняковая скала за деревом, да и весь карст стали жидкими, все сливалось воедино в горячую, мягкую, охватывающую петлю, растворившую заодно и его сознание. Он уснул.

Но Аня больше не спала. Услышав его резкое дыхание, она вскочила. Ей стало страшно, потому что она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой. Ну как он может спать, спать именно сейчас, — пронзило ее сухой горечью. Но потом она увидела его лицо и поняла: лучше всего, если он спит, если он будет долго спать, очень долго… Вот она не могла больше спать, ей хотелось обдумать свой сон. Сон, по сути говоря, не такой уж и страшный — она уже не совсем точно его припоминала. Будто земля, пролетев мимо нее, неслась в высоту, неслась безостановочно, вся целиком, звери, звезды, деревья, скалы, даже море, но — как странно — совсем без людей. Хотя звери были: ее кошки и лошади, пожалуй, лошади были соседские, и коровы тоже соседские, бурые датские коровы…

Она поглядела мимо нависавшей скальной стены на серпантин тропинки, тропинка, наверно, ведет к Катени суль Монте, к замку. Если она побежит сейчас наверх, одна побежит, и вот она уже сделала задуманное, хотя тело ее продолжало сидеть в тени, прислонясь к скале и склонив лицо к коленям — да, да, она так и сделает, она должна рискнуть… Может для начала поговорить с его матерью… И вот уже она видит перед собой сестру господина Майдингера… Так стоит ли бояться, ведь она очень похожа на брата, и волосы у нее так же сверкают сединой, меня зовут Аня, я не одна приехала, просто я побежала вперед. Пьеро скоро будет, он уснул. Он немного не в себе, нет, нет, не пугайтесь, наша машина наехала на каменную ограду, но ничего не произошло, право слово, ничего, а это было как раз над морем… Вы правы, милостивая государыня, порой в дело вмешивается ангел-хранитель — не всегда, но порой… Вот и с вашим братом так было. А вы знаете, что он умер на руках у моей матери? Она много для него сделала, да-да, она была для него ангелом-хранителем — она и к Пьеро всегда очень хорошо относилась, и перестала возражать, когда увидела, что он настроен очень серьезно, мы хотим теперь… Ну конечно. Пьеро тоже хочет, так почему бы мне и не выйти за него? Пьеро ведь сказал мне — или, чтобы быть вполне точной, он мне намекал, своим поведением, своими словами, своими письмами, что он меня… а вы — его мать. Без меня ему не жить, нет, он сказал так: одинок, одинок, как угорь в цистерне, нет, по-другому, он сказал, что, узнав меня, стал одинок, как угорь… Ну конечно, просто я думала, что это одно и то же. В Амелии — там и впрямь была одна-единственная комната, в Амелии он сказал, что наши души уже все равно давным-давно соединились. Но вот утром, утром кое-что произошло — меня разбудил чей-то голос — и этот голос пронзил меня как огонь — как правда. Но когда правда жжет нас, мы засыпаем ее пеплом. Ах, если бы я прислушалась к своему предчувствию… Но теперь я все-таки прислушаюсь… Те дети, я уже догадываюсь, чьи это дети. Можете ничего мне больше не говорить, я и сама знаю, теперь я знаю, мне сказал голос во сне, не словами, я это смутно предчувствовала, а потом уже знала наверняка, дети, дети, где же ваша мать? я должна ее увидеть — вот она, кара, я должна на нее посмотреть. Где ваша мать?

А вот и она спускается по лестнице, маркиза, наверно, это она и есть, очень красивая женщина, сияющая, веселая, узнала бы она, кто я такая. Куда же мне деться? Нет, нет, я все должна ей сказать… Пьеро, помоги мне, Пьеро!

Когда Нарни очнулся, Аня сидела рядом и выкликала его имя в выгоревшую тишину дня. Оба рывком вскочили на ноги и оказались друг против друга, смятенные, исполненные страха, безмолвные. Жаркая тишина снова плотно объяла их, как стеклянная труба, вздымающаяся к небу.

Он прошептал ее имя, прошептал раз, потом другой, она прижала руки к ушам — словно от боли.

— Итак, — промолвил он, запинаясь, и дрожащей рукой зажег сигарету, — мы могли прямо сейчас быть на палубе корабля, я так бы и сделал, но ты, ты ведь этого хотела…

Она закивала мелкими, частыми кивками, отняла руки от ушей и неподвижно смотрела перед собой.

— Когда ты упорно настаивала на своем, когда ты не желала отказаться от своей проклятой цели там, наверху, я подумал, что лучше бы всего нам обоим сразу умереть. Не пугайся, но я хотел пробить машиной стену — и в море — но моя нога, нога мне не повиновалась… Я побоялся, не умереть побоялся, а возможно, того, что за этим последует, возможно, пережитки полученного мной воспитания… Ведь заодно я бы стал и твоим убийцей. И я не смог, у каждого человека есть свой, подобающий ему грех. Трусливо спастись бегством — это бы я сумел, но вот наиболее простое, бросить нас обоих в бездну, как в свое время — ты только представь себе — как в свое время, пять лет назад, это сделал один человек из Катени… Другими словами, сам-то он в пропасть не бросился… Он вернулся домой из плена, в Тироле он завел себе женщину, женился на ней, а потом уже, вернувшись сюда, точь-в-точь у колодца, завидев трубы Катени, заслышав колокол Катени, — был как раз полдень, — он вдруг все вспомнил, и прошлое ожило в нем. Другими словами: он не то чтобы совсем забыл свою прошлую жизнь, он просто неправильно ее оценил из-за своей второй жены. Этот Луиджи уже имел жену в Катени, и у него было четверо детей. И тут — он как увидел дымок над крышами — дыхание богов домашнего очага — это его жена подбрасывала в огонь оливковый хворост. И знаешь, что тогда сделал Луиджи? Он дал женщине, которую привел с собой, попить воды из колодца, у него как раз был при себе бокал. А покуда она пила, он столкнул ее с кручи. Не пугайся, эта горная серна сумела за что-то ухватиться, она висела в кустах и кричала. Луиджи вызволил ее оттуда и спросил, что с ней, потеряла она сознание или просто оскользнулась. А женщина даже и не поняла, что произошло, так она любила своего Луиджи. Но боги домашнего очага еще более грозно задымили над крышами, а совсем внизу, в ущелье, Луиджи услышал отдаленный рокот, словно ущелье… озлилось на него с голодухи.

И еще Луиджи увидел перед собой священника — свою жену — своих детей — и всех людей из Катени. И все глядели на него: кто эта чужая женщина? Выходит, у тебя вторая жена? Вторая? Ты ли это, добропорядочный Луиджи? И тогда, как раз в том месте, где кончается ограда — можешь смеяться, Аня, ты потом и сама увидишь почему, — он второй раз столкнул свою вторую жену с обрыва. И когда он после этого отправился домой, на сердце у него, как он сам потом рассказывал, стало куда легче. Засмейся же, Аня, эта история хорошо кончается. После того, как Луиджи успел провести несколько часов в кругу семьи, появились карабинеры и задержали его: эта живучая особа, ну, его вторая жена, и на сей раз не досталась ущелью. Она, конечно, была вся изранена, но все-таки сумела выбраться — низом, вдоль пляжа. Она и на сей раз ни в чем не обвинила Луиджи, но из нее сумели выдавить показания, и правосудие пошло своим путем. Но она ходатайствовала о помиловании — так сильно она его любила. Через два года Луиджи вышел из тюрьмы — и живет сейчас там, наверху, у своей первой, разумеется… А вторая вернулась к себе на родину, в Тироль — это не какая-нибудь небылица, так было на самом деле, именно здесь…

Рассказ Нарни тек все более легковесно, все более нервно. Под конец казалось, будто его устами говорят только страх и смятение, хотя тон и оставался вполне бесшабашным. Аня стояла вполоборота к нему и смотрела поверх обрыва на море, которое, напоминая треугольник, стоящий на одном из углов, внизу, со стороны бухты, таращилось на нее как синий глаз. Когда она не откликнулась на рассказ Нарни ни единым звуком, ни единым движением, он тихо попросил неуверенным голосом:

— Аня, ну скажи хоть что-нибудь. Или ты хочешь, чтобы я рассказал теперь свою историю?

Аня, словно просыпаясь, подняла руку для защиты, сделала маленькое, по-детски робкое движение и ответила, по-прежнему не глядя на него:

— Ничего не надо — я побывала наверху, пока ты спал.

Он отпрянул и широко распахнул глаза:

— Ты побывала наверху?

Она кивнула, все так же не отводя глаз от сверкающего голубого треугольника.

— Я повидала там всех: твою мать, твоих детей, твою жену.

Он приблизился к ней сзади, и взгляд его осторожно обежал ее. Но поскольку она все так же не смотрела на него, он поднес вплотную к глазам руку с часами. И тотчас замотал головой:

— Этого не может быть, это неправда, ты фантазируешь, Аня — ты, ты — о чем ты только думаешь? Но послушай, наша история может окончиться много лучше, чем история Луиджи. — И снова его голос попытался звучать непринужденно, звучать заманчиво, и он прошептал: — Пойдем же со мной, Аня, сделай еще несколько шагов, и не только в мыслях, я нашел выход, ты явишься вместе со мной, как… как гувернантка!

Но едва последнее слово соскользнуло с его языка, трудно, но с напускной легкостью, даже легкомыслием, он заметил, что вся ее фигура, точнее, лишь на уровне плеч, начала описывать небольшой круг. Казалось, будто в ближайшее мгновение она рухнет на землю. Он ласково обнял ее и зашептал ей на ухо, что, мол, эта должность у них в доме — не более как маскировка — что он не может расстаться с ней — что никто ничего не проведает об их тайном браке… Да, да, он считает, что связан с ней брачными узами, и все получится, ради их любви стоит идти любым путем, подвергнуться любой опасности, принести любую жертву…

Наконец она шевельнулась, словно погрузясь в мысли, и потому бессознательно сбросила обеими руками обнимавшие ее руки. А потом спросила, искоса глядя в землю прямо перед собой и постепенно сдвигая взгляд через край скальной дороги, в глубину.

— Жертву? А знаешь ли ты, что это такое?

Потом вдруг она посмотрела прямо ему в лицо.

— А теперь приведи сюда свою жену. Мне хотелось бы с ней поговорить.

— Аня, зачем ты так, не надо, Аня! — В голосе его зазвучала мольба. — Ты не можешь предвидеть последствий, это было бы несчастьем для нас всех, несчастьем, которое даже нельзя предвидеть.

И снова она медленно-медленно обратила к нему лицо:

— Так я и думала. Значит, по-другому поступить нельзя. Твоя жена, конечно, обо всем узнает, но сердиться на меня она уже больше не сможет, и ты тоже нет. Пьеро, скажи, пожалуйста — нет, не подходи ко мне, оставайся там, нам больше нельзя прикасаться друг к другу… отойди чуть подальше… и скажи еще раз: Космос, о блаженный бог! Пожалуйста, мне надо идти, да-да, я ухожу, к себе, домой, скажи же еще один-единственный раз, Пьеро, я хочу услышать твой голос, как тогда, ты еще помнишь, скажи, пожалуйста: Космос…

Нарни стоял, растерянно отставив руки, а потом воздев их, словно для молитвы, пот струями бежал по его лбу, а голос словно выгорел на пожаре. И с великими трудом, словно слова цеплялись крючками и не могли покинуть его рот, он пролепетал:

— Космос, о блаженный Бог!

Крик был ему ответом, и лишь когда каменный край пропасти принял обычный вид, он расслышал слово, прозвучавшее в этом крике: «Амелия!» Подобно золотому лассо оно упало из воздуха, это слово, и раскачало скальный выступ, где стояла она, и выступ спружинил и превратился в трамплин. И еще он услышал, как сам выкрикивает это слово, но так, словно в нем кричит другой, новый человек, человек, который любит.

1961

ОЛЕНЬ-УБИЙЦА

Сказать по совести, я вовсе не хотел туда идти. Я заранее мог себе представить, кого там встречу: банкиров, политиков, бизнесменов, военных, ну и несколько журналистов, обязанных порадеть о том, чтобы данное торжество стало достоянием гласности. В ту достопамятную ночь — иными словами, за два месяца до упомянутого торжества — я обговорил с Маурой ситуацию, вернее сказать, обшептал. И мы совместно спланировали небольшую махинацию, которая наверняка сработала бы, не вздумай я по рассеянности надеть не те ботинки, что надо. Я должен был просто-напросто заявиться в Хемхесберг на день раньше, чем положено, а перед виновником торжества сделать вид, будто я перепутал даты. Хадрах клюнул бы на мою спасительную ложь, поскольку с тех пор, как мы с ним знакомы, то есть уже более тридцати лет, я слыву в его глазах неисправимым фантазером. Вдобавок назавтра он едва ли заметит мое отсутствие в рядах торжественной процессии.

Иоганн Вольфганг Хадрах-Зален! Я еще помню, как тогда, по дороге в Хемхесберг, повторял про себя имя супруга Мауры, магически возбуждаемый тяжкой поступью хорея. Зален — фамилию жены он присовокупил к своей лишь основав собственное кредитно-финансовое учреждение, короче говоря, через несколько лет после окончания войны. Соединение собственной фамилии с фамилией жены показалось мне донельзя странным, покуда Маура не просветила меня на этот счет.

Хадрах вернулся домой сразу после конца войны. Будучи профессиональным финансистом, он пересидел смутные времена на востоке, в высоких управленческих структурах, да-да, он именно так их и называл: «смутные времена». А людей, которые были причиной этих времен, он называл не иначе, как «кровавые дилетанты» или, если уж очень заведется, «идиоты», «психопаты», а то и «возведенные судьбой на престол деревенские дурачки». Тот, кому доводилось внимать одному из его нечастых выпадов против ниспровергнутой самим мировым духом власти коричневых демонов, слышал, затаив дыхание и к своему великому удивлению, что зубы в адской пасти минувших лет возникали сплошь из грубых ошибок, а отнюдь не из преступлений, из глупостей, а не из злодеяний, при виде которых умолкает дух, боясь грозящего безумия.

Мы с Маурой сообща пришли тогда к выводу, что Хадрах рассматривает понятия власть и политика, хозяйство и война как высшую, последнюю инстанцию, из рук которой человечество должно смиренно принять свою судьбу. Нет, Хадрах отнюдь не был приверженцем «возведенных на престол деревенских дурачков», он веровал в Гегеля и жутковатую теорию последнего о гармонии, которая в треске костей колесуемых миллионов видит лишь диссонанс, каковой при посредстве мирового разума легко преобразуется в гармонию.

В первые же дни после того, как Хадрах вернулся к жене и детям, он принялся безостановочно писать письма, причем, как заверила меня Маура, преимущественно тем знакомым, которых во время войны и в предшествующие ей годы приветствовал весьма сдержанно и лишь издали. Отец Мауры тоже принадлежал к числу людей, которых решительная и безмерная осторожность Хадраха не подпускала на близкое расстояние. И когда старый Зален тем временем из-за некоего высказывания, которое в свойственном Хадраху стиле было обозначено как вполне «идиотское», навсегда исчез под надзор полиции, зятю его, Хадраху, это послужило убедительным доказательством того, как правильно он поступал, ни разу не приняв у себя в доме и не обменявшись ни единым письмом с этим «хоть и в высшей степени достойным, но безответственным и преступно неосторожным стариком». А тут, представьте себе, буквально за ночь имя доктора Залена, «этого изумительного и отважного человека», в формулировке Хадраха вновь засияло словно звезда среди грязной всеобщей тьмы.

Спустя полтора года, когда скончалась мать Мауры, а мебель и прочие детали обстановки Залена отправились в путь из Берлина на Запад, в дом зятя прибыл и второй подарок «этого изумительного человека». Распаковывая багаж, Маура разбила старинную, очень большую вазу для крюшона. И покуда Маура плакала — перед ее взором вдруг встали присущие отцу осторожные движения разливальной ложкой в темном, глубоком, издающем тихий звон чреве зеленого стекла, — итак, покуда она плакала, взгляд ее упал на Хадраха, и она заметила, как он склонился над осколками и потом снова выпрямился, набрав полные руки пестрых бумажек, потом снова склонился, на сей раз уже быстрей, просмотрел бумаги, покрутил их в руках и неожиданно испустил вздох — можно даже сказать, вздох, исполненный благочестия, как заверяла меня потом Маура. Поначалу она вообще ничего не поняла: ни того, что говорил ее муж, ни того, что означали эти пестрые, покрытые четкой печатью бумаги, которыми была набита ваза. Даже услышав, как губы Хадраха — а, по ее словам, они дрожали во время объяснения — сообщили, что это акции — множество акций крупных и крупнейших немецких фирм — даже иностранных, — ей все еще было непонятно, с какой стати взрослый человек опускается на колени между черепками вазы и, поднося к глазам один листок за другим, приходит в такое возбуждение. Когда Маура благодаря все более радостным восклицаниям Хадраха наконец поняла, что, разбив эту старомодную, по украшениям, судя вообще мещанскую посудину, она волшебным образом вывалила на паркет их столовой огромное богатство, она спросила: «Но Ганс Вольфганг, кому это все, собственно, принадлежит?» Хадрах в ответ на ее вопрос только вытаращил глаза — как злой хищник, у которого хотят вырвать из пасти добычу. Маура же в своей непоколебимой манере заметила, что ее отец, практикующий врач в северной части Берлина, едва ли мог обладать столь объемистыми запасами ценных бумаг. Хадрах, однако, вместо того, чтобы ответить, набил полные карманы пачками пестрых бумаг, наружные карманы, внутренние карманы, и постепенно, весьма тощий в ту пору, он приобрел фигуру, в которой позднее финансовый гений Хадрах-Зален явился миру: широкий, коренастый, боксерская грудь, а живота и вовсе нет.

Маура дважды и наиподробнейшим образом описала мне эту сцену: первый раз после того, как ценные бумаги явились взгляду и Хадрах «вступил во владение». Он выразился именно этими словами. Содержимое вазы для крюшона представляет собой бесхозное имущество, каковое досталось ему — это он говорил улыбаясь — от Гермеса, бога путей и воров, благодаря неумелым ручкам его жены. И в такие катастрофические времена, когда страны и целые народы оказались на улице, где их подбирают те, кто посильней, наклоняться, подбирать и присваивать так же естественно, как естественна была раньше прогулка в бюро находок. А вторично Маура заговорила об этих пакетах месяца два назад. Я с глубокой печалью вспоминаю про этот вечер, который разросся потом до размеров ночи… Перед самым шестидесятилетием своего мужа, почти занявшись приготовлениями к великим торжествам, Маура вдруг надумала развестись с Хадрахом. Дети, единственные, с кем она еще могла бы считаться, успели стать взрослыми, а Хадраху — в чем нет ни малейших сомнений — она больше не нужна. И снова между ними встала старая ваза для крюшона, прибывшая из Веддинга… Если, имея дело с этими бумагами, мы имеем дело с ничейной собственностью, то есть с находкой, которая принадлежит нашедшему, — такие доводы приводила Маура, то ее уж как минимум надо считать сонаходчицей, из чего в свою очередь следует, что ей по закону принадлежит определенная часть. Ее требования, чрезвычайно скромные на мой взгляд, были отвергнуты Хадрахом, поскольку, как он сказал, спустя столько лет совершенно не представляется возможным точно определить ценность этих бумаг. Вдобавок только благодаря его неустанным трудам бумаги приобрели какую-то ценность, ну и наконец: то, что ранее казалось целым состоянием, на деле было не более чем приятная помощь для первых шагов. В остальном же Хадрах проявил изрядную щедрость. Ежемесячная сумма, которую он был готов выплачивать Мауре, свидетельствовала о высочайшем почтении перед именем его фирмы, а может, и о нежности, которую он испытывал к Мауре и которую явно не мог выразить никаким иным способом. Только одно не подлежало сомнению: он изо всех сил противился разводу. Маура и я — оба мы дали ему тогда последний шанс. «Я желаю твердо знать, кто я ему, жена или нет, знать, способен ли он вместо того, чтобы дарить мне меха и жемчуг, уделять мне время, самую малость времени, скажем, один день в неделю. Разве я так уж много требую?» Она медленно по кругу обвела глазами комнату, словно ждала ответа от мебели. У меня в студии стоял глобус с подсветкой, и она попросила меня показать ей, где находится Гонконг. Я показал. «Сейчас он торчит в Гонконге и делает там деньги. А я мечусь, прибегаю к тебе — но и здесь для меня нет места».

От звуков ее голоса я размяк. «Да, Маура, — так примерно обратился я к ней, хотя и чуть шутливым тоном, — ты бы стала не фрау Хадрах, а фрау Маль, если бы меня, конечно, еще до этого не прозвали Малёк». И тут я впервые рассказал ей, как с ранних лет друзья и одноклассники из-за моих мелких размеров прозывали меня Малёк. Причем меня вполне устраивала моя фамилия, я только чуть изменил ее и говорил Малёк вместо Маль, чтобы высокое, благоуханное дерево стало моим именем. А какое значение имеет слово Малёк, я узнал лишь когда прозвище накрепко ко мне пристало, как собственная кожа, и даже учителя, обращаясь ко мне, порой оговаривались.

С той поры я начал обзывать этим именем себя самого, когда был очень уж собой недоволен. Глядя на себя в зеркале, я говорил: «Малёк». Началось это с той поры, когда мне стукнуло двадцать пять, то есть я уже стал взрослым, хоть и не таким взрослым, как Хадрах, не то я мог бы, набравшись духу, объяснить ему, что Маура — моя будущая жена и что тот, кто вознамерится отнять ее у меня, подвергает свою жизнь смертельной опасности.

При словах «смертельная опасность» Маура звонко рассмеялась. Но испугавшись, как бы не оскорбить меня своим смехом, бросилась мне на грудь, поцеловала меня и под конец, с закрытыми глазами и выражением горечи на лице, отчего у нее даже заострился нос, призналась, что женщина в ней, клюнувшая некогда на повелительный голос и борцовскую стать Хадраха, подло поступила по отношению к другому мужчине. «Я, может, и изменила бы тебе разок с таким, как Хадрах, а может, и нет. — Она поглядела на свои пальцы, с трудом их растопырив, и виновато улыбнулась. — Но мы оба, ты, Петер, и я, никогда бы не действовали друг другу на нервы и никогда не изведали бы скуку супружеской жизни. А вот с Хадрахом…» — Тут она умолкла. Потом помотала головой и начала, как сама же и выразилась, наморщив нос, рассказывать о своей «последней выдумке». Поскольку она крайне редко видит Хадраха, если все подсчитать, получится не больше часа в день, и поскольку при этих, по большей части случайных, встречах между ними не возникает настоящий разговор, она начала готовить для него «духовные консервы». «Это можно назвать и по-другому — неприкосновенный запас для голодающих художников духа». — Она рассмеялась, носом в плечо, словно ей было стыдно взглянуть на меня, после чего продолжала: — «Ты ведь знаешь, я умею читать, то есть подчитывать, как лектриса, а он вечно таскает за собой диктофон — в машине, в самолете, в поезде, чтобы секретарши у него не обленились. Вот меня и осенило: я наговорила для него на пленку всякую всячину, короткие прозаические отрывки, изредка — стихи, медицинские и другие статьи про опасности, которые несет в себе наш век. Теперь часто случается, что он стоит в гардеробной, а я слышу издали, из свой спальни или еще откуда-нибудь, как он включает свою машинку. И после этого я слышу свой голос, который обитает возле него, пока он бреется, сидит в ванне, повязывает галстук или загорает под кварцем. Да, Петер, уже до этого дошло… А ведь он — человек, и звезды его судьбы в его груди, как о том говорит Шиллер, состоят не из одной лишь биржевой хроники».

Она позволила мне заглянуть в круговерть его жизни, о которой я знал только по рассказам: это когда каждый час в ежедневнике уже расписан на недели вперед, и места, где ему предстоит жить и спать — тоже. Номер в отеле заказан заранее, рейс, спальный вагон, участники конференции, важная персона, которая прибудет из-за океана, знаменитый врач, который в своем точно так же до отказа забитом распорядке выкраивает для него один час. Маура рассмеялась: «Все эти сроки — это, по-моему, сеть, это такая вязкая масса, которая со временем затвердевает, становится гипсовым корсетом, куда его вкладывают. А как он носится по земному шару, словно пребывая в безостановочном движении, а на самом деле он просто дает себя передвигать, транспортировать, как место багажа, как почтовый груз. Не спорю, бывают такие вечера, когда он может выбирать между оперой и рестораном, но в отеле всегда знают, где именно он находится, и его можно в любой момент отозвать свистом от этого мелкого, личного времяпровождения и вернуть на истинный маршрут. Тут ты можешь сказать, что он сам в этом виноват, а толку-то что? Хадрах убежден, что загонять себя в рамки означает в его деле начало конца. Вот совсем недавно он мне объяснял, что видится себе жонглером-финансистом. У него так много тарелок подлетело в воздух и так много бутылок стоит на плечах, — говоря о бутылках, он подразумевал кой-кого из своих деловых партнеров, — что он чувствует себя как великий жонглер Растелли с той только разницей, что его тарелки должны все время оставаться в воздухе. Если же он все их соберет, номер хоть и завершится вполне благополучно, но вот аплодисментов не будет. Короче, надо жонглировать непрерывно. При этом он вовсе не хотел сказать, что его дело недостаточно солидно, а хотел объяснить мне, что должен находиться при нем „безотлучно“ — это его выражение. И я каждый день могу видеть: риск всеобъемлющ и вездесущ. Он поджидает его не только утром, когда звонит будильник, нет, он и ночью проявляет себя в биржевых бурях и ошибочных расчетах. А возьми всевозможные слухи! Тут вдруг взлетает цена на олово — „и это — при повышенном предложении“, — кричит Хадрах, и бранится, и часами разговаривает по телефону, и обед приходится дважды подогревать. А если мне дай Бог раз в две недели удается заполучить его за свой чайный столик, он вдруг глядит на меня тупым взглядом и бормочет какие-то слова про дурацкое „виндоу-дрессинг“. Я думаю, что это он про новые моды, а потом замечаю, что он вообще не ко мне обращался, а просто разговаривал с самим собой. Нет, даже не с самим собой, а они с ним — деньги, это они с помощью его голосовых связок, его легких и его языка произносили слова против его воли, или почти против. Ибо, вообще-то говоря, Ганс Вольфганг в достаточной мере наделен хорошими манерами, даже в общении с собственной женой. Но что проку в хороших манерах, когда мало-помалу меняется сама природа человека, а манеры просто повисают в воздухе. Звучит смешно: манеры висят в воздухе! Но в конце концов уже не играет роли, здесь он или его нет. И те несколько дней, на которые ему удается высвободиться, он по большей части проводит в своем охотничьем домике. Я и против этого не стала бы возражать, если бы то, чем он занимается, и впрямь можно было назвать охотой. Но вот уже два года все его мысли заняты одним оленем, оленем-убийцей, как он его сам называет. Всякий раз, когда он возвращается с Хунсрюка, мне сообщают, сколько вреда нанес этот бык всей округе, и как он в очередной раз и опять напрасно его подкарауливал. А имена и прозвища, которыми он в ярости осыпает этого зверя, всякий раз напоминают мне о мерзких прозвищах, которыми он в разговоре со мной или, вернее сказать, с самим собой, осыпает своих деловых партнеров».

Той ночью Маура призналась мне кое в чем, что сделало ее в моих глазах еще более привлекательной, чем ее голос и мрачный, непрестанно ищущий выхода взгляд. Она пыталась втолковать мне, что основная причина, из-за чего она просто не может больше оставаться с Хадрахом, не в последнюю очередь заключена в непрерывном унижении, делающем женщину, которой упорно пренебрегает ее муж, неуверенной и жалкой и — под конец — его врагом. Она, правда, уже много лет пыталась сделать свою самооценку независимой от оценки Хадраха. Отец поддерживал ее в этих усилиях, своим примером и своими наставлениями — покуда он был жив, а с тех пор, как его не стало, он тем более поддерживает ее долгими ночами.

Но как определить то, из-за чего она больше не желала терпеть? Я задавал вопросы, она отвечала раздумчиво, неуверенно. И наконец — тем временем уже стояла глубокая ночь — мы сумели найти определение. Мы отделили личность Хадраха от мира, в котором он существовал, мира бизнеса, биржевых курсов, барыша. И хотя Маура была вполне готова извинить Хадраха-человека, понять и даже отнестись с уважением к его, хоть и бесчеловечному, профессиональному аскетизму как к чему-то вынужденному, она отнюдь не была готова допустить его отданный маммоне мир в свой собственный. Едва он открывал дверь, она чувствовала дуновение ледяного воздуха. А если ей вдобавок приходилось слышать один из его телефонных разговоров — в Хемхесберге телефоны были даже в саду, — то после этого на всем: на цветах, картинах, книгах, на письме дочери или сына — лежала ледяная или цементная корка. Все, во что она верила, сморщивалось, утрачивало реальность и живой блеск, едва эти призрачно могущественные слова в речах Хадраха начинали сами себя взнуздывать и грозно звенеть сбруей, причем не только тогда, когда он разговаривал по телефону. Ей невольно приходилось думать и о тех людях, которых единственная, обыкновенная завершающая фраза Хадраха загоняла в угол, тяжело ранила, а то и вовсе разоряла. Ибо снова и снова исполнителем решений Хадраха на последней стадии выступал суд. И порой в часы одиночества Мауру охватывал непонятный, неуловимый, но воспринимавшийся как нечто очень близкое — страх. И тогда каждая мысль, в весомости и разумности которой она была совершенно убеждена, превращалась в воздушный шарик. Она начинала испытывать недоверие ко всему, что не было снабжено сертификатом повседневной вещности. То, во что она верила ранее всем сердцем, вдруг оборачивалось уловками не приспособленных к жизни мыслителей-профессионалов. Мир, в котором она существовала, думая, чувствуя, действуя, оказывался хоть и наличествующим, но не тем реальным, в котором принимаются решения. Мир экономики, валюты, биржевых курсов, конкуренции, иными словами — мир Хадраха — вот это был истинный мир, а его политико-экономические добродетели были единственными, которые имеют значение в этой жизни, «добродетели оленя-убийцы». При этих словах я вздрогнул. Маура произнесла это словно во сне.

Неужели и бывшая актриса Маура, которую я впервые увидел в роли Кетхен из Хайльбронна, а потом и познакомил с Хадрахом, и теперешняя, погруженная в странные фантазии о своем муже, безутешная и слегка манерная женщина — неужели это была одна и та же Маура!? Задавая себе этот вопрос, я уже смутно догадывался, как храбро она, ведомая своими мыслями, прошла через такое множество одиноких, порой тесных, порой бесконечных ночей. Одновременно я почувствовал, как закипает во мне ненависть, та самая ненависть, которую я вот уже сколько лет старательно в себе подавлял, — ненависть к оленю-убийце, вот они, те самые слова, которые мне нужны. Я поцеловал Мауру, сперва — в исступленной благодарности за то, что она произнесла эти слова, а я их услышал. В свое оправдание я мог бы сказать, что в эту ночь я хотел избавить Мауру от ее страхов, от заброшенности, но, возможно, и моя ненависть к Хадраху производила столь же сильное действие, не знаю, не знаю.

Как бы то ни было, между той ночью и днем, когда я двинулся на Хемхесберг с досрочными поздравлениями, протекло несколько месяцев, успокаивающих бурные чувства. Маура и я — мы не строили никаких планов, она хотела еще раз доверить свою судьбу все изменяющему времени. «А может, — так сказала она мне на прощанье, — может, все произойдет само собой…»

Иоганн Вольфганг Хадрах-Зален! Покуда стальные колеса грохотали на стыках и стрелках, я скандировал это длинное имя, словно оно открывало собой длинный и мрачный роман, продолжение которого мне еще предстояло сочинить. Откинувшись головой на подушки, я смотрел на сверкающую под лучами августовского солнца реку, видел, как машины, пароходы, тополя, горы заслоняли друг друга, с различной скоростью проплывая мимо окна купе. Я думал про свой подарок, который намеревался вручить Хадраху — цветная графика с птицами, и представлял себе при этом, каким станет его лицо, если он при виде этих тяжелых, многокрасочных экзотов вспомнит свои добрые времена, старые, добрые времена для нас обоих, когда мы оба еще худо-бедно подавали надежды. Не исключено, впрочем, что Хадрах, еще прежде чем взглянуть на мой подарок, поблагодарит меня своим могучим рукопожатием, а потом уже, раскрасневшись своим толстощеким лицом, совершенно забудет про тот самый предмет, за который он меня благодарил.

Выйдя из поезда на станции небольшого прирейнского городка, от которого всего ближе до Хемхесберга, и начав свой получасовой маршрут, я еще раз порадовался идее прийти раньше срока и тем уклониться от участия в собственно торжествах. За ажурными, сочными тенями буков, плотно покрывших купол Замковой горы, я медленно шагал по подъездной дороге. Я думал про Мауру и еще про то, как завтра она будет стоять в круговороте празднества, сколько рук она пожмет, на сколько вопросов ответит, а сколько пропустит мимо ушей, сколько раз ей придется насаживать на лицо улыбку, изображая счастливую фрау Хадрах. И возможно, рядом с могучим юбиляром она вновь почувствует себя всего лишь наличествующей, его же — вполне реальным, существующим, причиной всей этой праздничной суеты. Потом она вдруг про что-то вспомнит, посмотрит на Хадраха, словно очнувшись, и в мыслях произнесет свои слова: «Олень-убийца».

Покуда я предавался подобным мыслям о Мауре, взгляд мой блуждал по сторонам. По свеженасыпанному песку на подъездной дороге прошлись граблями, перила заново смазали дегтярной краской, повсюду, где имелась свертка на боковую дорогу, заботливые стрелки указывали главное направление. Наискось передо мной, надо мной я услышал скрип песка и, подняв взгляд, увидел, как черная, сверкающая махина протискивается сквозь особенно узкий поворот — и протискивается вдобавок до того медленно, что поначалу я даже и не опознал в ней радиатор.

Я поспешно отступил в сторону почти за куст. Заметь я машину чуть раньше, я мог бы свернуть на боковую дорожку, ибо на заднем сиденье углядел Хадраха. Огромный лимузин едва миновал поворот и остановился. Задняя дверца была распахнута с такой скоростью, что подскочивший с простертыми руками шофер не успел сделать это сам. Хадрах вылез и подскочил ко мне. «Ты явился словно по заказу! — вскричал он и залился своим раскатистым смехом. — Ты поедешь со мной, а ну, влезай! Да поживей, сейчас ты узнаешь, куда я держу путь!»

Я отказывался, выдвигал всевозможные возражения, но как я ни злобился на себя самого, на этого презренного Петера по прозвищу Малёк, и его особенно мерзкую, я бы даже сказал отвратительную, послушливость, вскоре я уже сидел в машине, по левую руку от этого господина, который в очередной раз, если только я оказывался достаточно близко, навязывал мне свою волю, пусть даже на время, чисто внешне.

Шофер был отделен от нас стеклянной перегородкой. Я спохватился, что должен изображать заявившегося раньше времени поздравителя, и пробормотал: «А куда это мы? Я был уверен, что сегодня ты справляешь свой день рожденья!»

— Сегодня? — Хадрах откинулся на подушки и простонал:

— Вот перед вами господин профессор в натуральную величину. Или… — он медленно повернулся ко мне, — или за этим что-то кроется, например, сговор с Маурой?

Когда я попытался ответить ему крайне удивленным взглядом, он снова расхохотался:

— Я и сам в свое время заявился раньше срока, раньше на целый день — причем на день рождения кайзера. Мне и вообще-то не нужно было в школу, я лежал со свинкой, но меня соблазняла побудка в честь королевского дня рождения. И Гансик-Малютка затрюхал по снегу, распахнул дверь школы и — вместо «Слава тебе в победном венке» и занятий не будет, а будут пироги, получил, как обычно, шестью шесть будет тридцать шесть! И сидеть на занятиях! Одно из самых горьких разочарований моей жизни. А вот кто сорвал для тебя лишний листок из календаря? Ой, не иначе за этим что-то кроется. Или… — он приподнял край моего пыльника, — или ты собирался в таком виде справлять мое шестидесятилетие? В коричневых полуботинках и уличном костюме? Ведь навряд ли в твоем крохотном саквояжике спрятан свадебный убор?! Да и краснеешь ты почему-то… Нет, обманщик ты бездарный.

Я уставился на свои башмаки и брюки и покачал головой: вот уж не думал, что я такой идиот. Короче, устремив взгляд прямо перед собой, я признался, что и впрямь намеревался пропустить празднество: «просто потому, что я не совмещаюсь с твоим кругом, — пробормотал я, — а вдобавок не могу переносить столько торжественных физиономий зараз».

— Тут я тебе вполне могу посочувствовать, — расхохотался он, — но остаться ты все равно должен. Завтра утром я велю доставить тебе из проката дюжину фраков. Фигура у тебя вполне стандартная. Вот только плечи чуть узковаты, а ноги коротковаты. Впрочем, чтобы стать жокеем, ты слишком тяжел. Что я этим хочу сказать… Во всяком случае, завтра ты мне необходим.

Больше чтобы отвлечь его от темы, я спросил, куда он меня, собственно, намерен похитить. Обеими руками он провел сверху вниз и снизу вверх: это нетрудно угадать по его охотничьей куртке.

— Ведь не пойдешь же ты сегодня на охоту?

Он загремел:

— Ты рассуждаешь совсем как Маура. Вот и она говорила, что мне бы лучше отдохнуть из-за завтрашнего события. Отдохнуть! У меня есть дела и поважнее, чем готовиться к этой лицемерной гулянке! К тому же я вовсе и не собираюсь на охоту. Я просто хочу забрать моего олешка, я его позавчера уложил, моего оленя-убийцу, который два долгих года не давал мне расслабиться. Ты хоть понимаешь, что это такое?

Я сделал вид, что ничего об этом не знаю. Но, признаться, испытал некоторое злорадство, когда вторично услышал объяснение этих слов, на сей раз уже из его уст.

— Итак, зверь, который носит это красноречивое имя, одиночка и живет вне стаи, другие олени его избегают. А почему? — Хадрах сделал небольшую паузу, после чего продолжал: — Сам олень-убийца этого не знает, у него ведь нет при себе зеркала. Он просто видит, что от него все бегут. Вернее сказать, не от него, а от украшения у него на голове. У него рога не раздваиваются, а растут прямехонько, словно два настоящих копья. Сегодня вечером ты и сам сможешь на них полюбоваться. В этих страшноватых, я хочу сказать, в этих серых остриях у него на голове и заключена его простая тайна: он ни с кем не может играть — всякий раз, как он ударит рогами, из игры сразу получается серьез.

Он умолк, словно задумавшись над значением собственных слов. А потом задал вопрос: что произошло бы, будь этот редкостный зверь хоть на мгновение наделен разумом? Счел бы он себя щедро взысканным милостями природы или, напротив, ею обманутым, возвеличенным или опозоренным?

— Олень, наделенный разумом? — Я произнес эти слова и уклончиво рассмеялся. — Да вся мировая история кишит такими Оленями. Но я не в силах припомнить ни одного случая, чтобы кто-нибудь когда-нибудь негативно расценил свою все преодолевающую, победоносную силу. Да они все мнили себя героями или — в негероические времена — великими людьми, для которых нет невозможного, иначе это было бы поражением.

— Но чем виноват сам олень? — И Хадрах вложил в свой голос такое глубокое сострадание, что я тотчас почувствовал неприязнь, скрытую в его словах. К тому же он снова завел речь про своего быка, который помимо своих копий на голове еще наделен от природы черным окрасом. А для простых людей все, что у животного выходит за пределы привычных и приятных представлений, сразу приобретает особое значение. Или взять тот урон, который этот олень нанес краю! Урон, собственно, и есть главный критерий, на основе которого судят бедную животину. Его егерь, к примеру, приписывает этому оленю поистине дьявольские свойства. Он де может оборачиваться невидимкой, сотни оводов невидимками его сопровождают, а жена охотника, который надумает подстрелить этого оленя, не должна иметь в своем огороде петрушки, ибо кровь оленя-убийцы отравляет петрушку.

Хадрах со вкусом рассмеялся.

— Вот и пришлось мне самолично пристрелить это дьявольское жаркое позавчера, благо, Маура не разводит петрушку. Но как он подвернулся под мой выстрел — такое ни с одним охотником не может случиться дважды. Я просто должен тебе про это рассказать. Итак, представь себе, стою это я, позавчера, во второй половине дня, среди подлеска, почти на опушке, можно сказать, смотрю прямо перед собой, и тут — от меня не будет и ста шагов — передо мной стоит он, мой черный дьяволеночек, выходит из чащи под открытое небо, на плохонькую такую полянку. Я-то вообще ни разу его толком не видел, разве что в мечтах и во сне, между прочим, тоже. А тут я бродил по лесу от силы минут десять и вообще не думал об этом, думал я, скорей, про хлопок и про американскую финансовую поддержку — а он возьми да и возникни передо мной, мой излюбленный враг. Я сохранил спокойствие, а про себя начал раздумывать: подлеском мне здесь не пройти, к тому же ветер будет дуть с моей стороны. Должен еще добавить, что ходил я без собаки. Просто хотел подышать свежим воздухом. Тогда я поворачиваю, крадусь вдоль опушки, пригнувшись, обхожу всю поляну, выхожу наконец в чистое поле и тем самым занимаю желанную и в самом деле идеальную исходную позицию: за спиной у меня низкое солнце, ветер дует мне в лицо. Я осторожно приближаюсь к полянке. Выйдя на мягкую почву, я перестаю слышать звук собственных шагов, разве что биение сердца всякий раз, когда я останавливаюсь. Передо мной лежала моя тень и неслышно передвигалась по поляне в ритме моих тихих шагов. Острая, двигающаяся вперед, она выглядела довольно угрожающе. И тут я снова его увидел. Он сидел от силы в пятидесяти шагах от меня, этот черный убийца, и отгонял мух. Мой егерь наверняка решил бы, что он как раз ведет разговоры с сотней своих невидимых шершней. Голова его была устремлена в мою сторону. Я остановился и поглядел в бинокль. Вокруг него золотисто трепетали вьюнки. Время от времени олень мотал головой, чтобы отогнать комаров. При этом движении оба его длинных, гладких, серо-черных копья всякий раз сверкали молнией — это были отсветы заходящего солнца, которыми олень и наслаждался, проникшись вечерним легкомыслием. Я опустил бинокль, поднял ружье и сделал еще несколько шагов. А олень продолжал невозмутимо сидеть, отгоняя комаров. Все ближе подступала к нему тень моей головы — но ничего! Продолжалась сьеста, раздумчивая, полусонная великая сьеста, после которой уже вообще ничего не бывает. Ибо слишком прекрасен и наполнен был кончающийся день. На какой-то миг меня искусило желание кашлянуть, спугнуть его, этого погруженного в истинно субботний покой старого злодея, который столько раз скрывался от меня, а теперь вот не замечал моего присутствия. И тут я смекнул, — солнце, разумеется, стояло у меня за спиной, — что он меня просто не видит. Вот как оно бывает, когда темная судьба вплотную подойдет к нам: наша грудь и наше лицо уже ощущают ее холодную тень, а глаза все еще ослеплены светом, который стоит за ней, — мелькнуло у меня в голове. Именно эта мысль заставила вздрогнуть мою руку, когда я нажал курок. Олень вскочил, словно сама земля подбросила его. Я полагал, что он тотчас рухнет в траву, тогда как на самом деле он большими прыжками достиг леса и исчез в нем. Я мог пройти по его следу — он истекал кровью. Красный след я подкрепил заметами на деревьях, там и сям обламывая по ветке. Но потом — и это была его последняя хитрость — он откочевал, я хочу сказать, убегая от меня, он пересек границы моего участка.

Мой сосед пометил эти границы двумя рядами проволоки, простой, не колючей. Да и к чему? Закон и без того извивается словно дурацкая колючая проволока вокруг каждого участка, я хочу сказать — закон о следовании за дичью. Закон такой же дурацкий, как и его название. Следовало бы говорить: закон о преследовании дичи, но и от этого он бы не стал менее дурацким. Ты только представь себе: этот закон запрещает мне преследовать подранка за пределами моего участка и забирать его оттуда. Допустимо это лишь в том случае, если между мной и моим соседом в письменном виде уговорено, короче, если подписано соглашение, все равно как между двумя государствами, уговорившимися о двухсторонней выдаче эмигрантов.

Во все время, покуда Хадрах вел свой рассказ, я видел блеск пополуденного солнца на поверхности реки, белые прогулочные пароходики, влекомые на буксире, или подталкивающие друг друга грузовые суденышки и белые, пенные бороды, которые закручивались вокруг корабельных носов. Я усиленно отыскивал всевозможную пищу для глаз, ибо после того, как Хадрах начал свою повесть, не мог смотреть на него из-за крайнего возбуждения. Этот четвероногий убийца мало меня интересовал, в моих жилах не течет охотничья кровь. И однако же я радовался какой-то с каждой минутой все более для меня подозрительной радостью тому, что рука охотника дрогнула и олень спасся за границами его участка. Вне всякого сомнения, это было злорадство. Я даже одобрил в глубине души этот закон о преследовании дичи и осудил закон о выдаче эмигрантов. Поэтому я спросил у него, изгнав из своего голоса всякое подобие выражения:

— Значит, теперь ты хочешь забрать свою добычу?

— Само собой, что ж ему, так и гнить во владениях Сильверберга?

Все еще не отрывая глаз от реки, я почувствовал, что теперь Хадрах переходит на меня:

— Не начинай только как Маура! По-моему, она не то вчера вечером, не то сегодня утром связалась по телефону с каким-то юристом. И перед тем, как мне уезжать, сообщила, что это прямое нарушение закона об охотничьих угодьях. И что господин Сильверберг принесет на меня жалобу, так что поберегись! — Хадрах попытался воспроизвести встревоженный и умоляющий голос Мауры, потом засмеялся и, покачивая головой, продолжал: — Она не могла сказать это всерьез. Если этот Сильверберг подаст на меня в суд, я вполне готов заплатить несколько марок штрафа, козел того стоит, я хочу сказать, его рога, его убийственные пики, ведь все дело в них. А Маура этого, конечно же, не понимает. Но вообще-то я не могу понять, из-за чего она так заводится. Очень даже может быть, как она сообщила мне с загадочной улыбочкой, олень лишь слегка ранен и на будущее перебрался жить в чужие угодья. А представь себе, что она мне сказала, когда я уже садился в машину, прямо в ухо сказала почти шепотом: «Мне страшно, Ганс Вольфганг!» Попробуй тут не осатанеть от злости! Почему страшно!? Чего она боится? Последствий нарушения правил преследования, которым я не последовал!?

И Хадрах, снова успокоившись, поведал мне, что еще позавчера вечером отправил Сильвербергу длинную телеграмму, где обрисовал неудачу, постигшую его при отстреле, и просил адресовать ответ на его охотничий домик. Сам Сильверберг в настоящее время проживает наверху в своем рубленом доме, который поставил в глубине леса сразу после своего возвращения из Америки.

— Так что у Мауры и вообще не было причин тревожиться. Так я ей и сказал. Не сомневаюсь, что за истекшее время Сильверберг опустил ответ в мой почтовый ящик или передал его в устном виде через егеря. Как бы то ни было, у него просто нет другого выхода, он должен уступить мне мою добычу — или по крайней мере рога, — не то он просто окажется вне… навсегда окажется вне…

Голос Хадраха оборвался, он явно не мог сказать, вне чего может оказаться Сильверберг.

— А ты с ним знаком? — спросил я.

Хадрах отрицательно помотал головой и выглянул в окно со своей стороны, словно за окном вполне мог находиться Сильверберг, после чего схватился за диктофон.

— А давно вы соседствуете участками? — Мой голос должен был звучать подчеркнуто безобидно.

Хадрах открыл свой диктофон и, уже колдуя над кнопками:

— Давно, очень даже давно, еще с до войны.

— И ты до сих пор его не видел? — В моем голосе прозвучало недоверие, но Хадрах сохранял спокойствие, словно и не заметив шпильку, содержащуюся в моих словах. Потом он покачал головой, словно ему не совсем было понятно, что же такое происходит с диктофоном. Затем он начал рассказывать о довоенных временах. Он тогда работал в министерстве экономики и, разумеется, не так уж много зарабатывал, чтобы всерьез заниматься охотой. Поэтому они поделили одно угодье на двоих с одним истовым членом партии, с которым через несколько лет после катастрофы произошел несчастный случай, — «перед этим он, к слову сказать, застраховал свою жизнь». Хадрах засмеялся как-то через нос:

— Он был любящий отец семейства, а вообще-то говоря, изрядный негодяй. Поздороваться с евреем-соседом, а то и вовсе пригласить в гости было для него делом совершенно немыслимым. А потом Сильверберг, еще прежде, чем я с ним познакомился, вздумал в один прекрасный день махнуть через большую воду, то есть сделать единственное, что ему оставалось.

— Да уж, — тихо сказал я.

— Так что я и в самом деле его не знаю, — пробормотал Хадрах, как бы дивясь на самого себя, — я вполне мог повстречать его случайно в лесу или на дороге, но как такового я ни разу его не видел. Да и не все ли равно? Я никогда не придавал значения всем этим бредням о благородстве породы, ни еврейским, ни немецким. Так что мне себя упрекнуть не в чем.

Сперва я рассмеялся над этой формулировкой, потом обратился к нему с вопросом:

— Но почему ты и теперь — я хочу сказать, когда он вернулся обратно, — почему ты и теперь не выбрался с ним познакомиться? Вопрос о праве на преследование дичи тогда бы вообще не возник.

Хадрах посмотрел мне прямо в глаза, из-за пристальности взгляда даже наклонившись вперед. Потом он отвел лицо, кивнул и промолвил «Ага!», после чего в обычной своей грубоватой манере продолжал:

— Познакомиться… прикажешь мне приглашать в гости этого мелочного торговца только из-за того, что он еврей? Хотя кроме тебя есть и еще один человек, который придерживается того же мнения. Странными проблемами вы забиваете себе голову, вы оба, совсем как молодежь. Познакомиться? Да я вообще ни с кем больше не хочу знакомиться. С самим собой — и то не хочу. А вдобавок это и вообще невозможно. Знаком ли я, к примеру, со своей собственной женой? Как по-твоему? А может, оно так и лучше — не быть знакомым с самым близким тебе человеком? Я во все времена вел себя очень осторожно. — «Очень осторожно» он повторил несколько раз, рассеянным тоном, словно был всецело занят техническими неполадками в диктофоне, хотя техника эта была очень проста, да и управлялся он с ней, как я мог заметить, вообще не глядя.

Ну, короче говоря, он возился с кнопками, покачивал головой и, обнажив в наигранной улыбке крепкие зубы, задал себе и мне такой вопрос: «Что, собственно говоря, Маура вообще имела в виду?» Он постучал по диктофону. Сегодня утром, одеваясь, он, наполовину из любопытства, наполовину чтобы угодить Мауре, ненадолго включил его, но потом снова выключил, уж слишком торжественным тоном все это говорилось — да и вообще! Взять хотя бы название «Коронованный зверь»!

Я повторил название, проверил его на слух и хотел поразмыслить над его значением, но тут Хадрах спросил:

— А вообще-то ты знаешь эту историю? Маура утверждает, будто существует такая легенда.

Лично я эту легенду не знал. Хадрах сидел, склонившись над диктофоном и поставив его на откидной столик, за которым обычно работал по дороге. И голосом, который стал дребезжащим и тягучим от полного непонимания того, что наговорила на пленку Маура, он начал рассказывать о некоем византийском императоре по имени Василий, которому однажды перестала подходить по размеру его корона с лилиями — она слишком глубоко съезжала вниз по его седым волосам.

— В чем же дело? — задались все вопросом. Да и святая икона отреагировала как-то необычно. Нарисованная на ней Богоматерь перестала улыбаться, потому что ангелы со своей стороны перестали отводить с ее лица некое покрывало, понимаешь. А я изволь все это выслушивать. Император, значит, бегает и вещает о некоем звере, а в результате вся Византия начинает так его называть, поскольку этот самый Василий, до того как заделаться императором, был простой крестьянский мальчик родом из Македонии, короче, для знатных византийцев и в самом деле зверь, увенчанный короной. Но император не удовольствовался подобным толкованием, что в общем-то нетрудно и понять. Но как все это прикажете понимать мне? Да еще в гардеробной? Я не ношу на голове короны, ни с лилиями, ни без, шапка моя мне до сих пор не велика, и картины у меня нет, с которой ангелы должны отводить покрывало, и евнухи вокруг меня не толпятся, и варяги-стражники тоже нет. И пусть даже мой отец был бедным крестьянином из Эйфеля, императором Византии я так до сих пор и не стал. Спору нет, на охоту я ходить люблю — ну и кой-какой успех у меня тоже был, что было, то было… Если отвлечься от того, что вместе с этим престранным дорожным провиантом — так она это изволит называть — Маура запустила мне вошь в голову. Вот я и спрашиваю себя, что это за Василий такой и что за коронованный зверь. Василий доходит до того, что желает проскакать верхом на этом звере. Ну и глупый же он человек, вся Византия хихикает по адресу этого дюжего императора, у которого вдруг усохла голова, а теперь он бегает, пророчествуя повсюду, и при каждом удобном случае поясняет, будто, во-первых, он ведать не ведает, что это за коронованный зверь такой, во-вторых же, твердо решил скакать на нем отважно и богобоязненно, ну а в-третьих, он не знает, куда именно скакать.

Я невольно засмеялся.

— Чего это ты так разволновался? — спросил у него я. — Этот царственный недоумок явно произвел на тебя впечатление, или, вернее сказать, его коронованный зверь. Включи диктофон, признаюсь, ты возбудил мое любопытство.

— Ну ладно, — Хадрах попытался улыбнуться, — только не с самого начала, не то я запутаюсь.

И снова в нашей машине зазвучал голос Мауры, чуть хрипловатый из-за усиленного курения, мрачный, самодовлеющий голос, на дно которого ушла Кетхен из Хайльбронна, хотя еще и не совсем умершая.

«Странно, — думал я, глядя из окна на мрачный, однотонный ельник — мы находились как раз на высокогорном шоссе вдоль гребня Хунсрюка, — странно это близкое соседство гигантских противоречий, жестяное чудище, произведенное по ту сторону океана, скользит почти неслышно, как тень грозового облака, по этому шоссе, через этот перевал среди высокоствольного елового леса, который для нас остается неизменным, с какой бы скоростью машина ни наматывала на колеса ленту асфальтового шоссе, а тем временем женский голос, нимало не взволнованный вращением колес под нами, со спокойствием поистине иерархическим и сдержанной глубиной являет нам Древнюю Византию вне времени и пространства».

«В тот день император снова повелел снять с него корону с лилиями и вместо нее сомкнуть на висках диадему. Он не стал поклоняться Богородице, а вместе со своей свитой выехал в загородные владения. На другой день император предполагал парфорсную охоту, как он им сказал, а потому уже с заходом солнца удалился в свои покои. Белокурые же варяги, которые подобно изваяниям несли караул перед опочивальней императора, вскинув на плечо топорики, могли слышать его шаги далеко за полночь. Ноги императора описали множество кругов вокруг ложа. Губы же его бормотали, порой тоном растерянного вопрошания, которое вздымалось до слов молитвы, порой же отвечая на собственные вопросы пророческим толкованием и в сотый раз повторяя одни и те же слова: „Увенчанный короной зверь отнесет тебя к неведомой покамест цели“.

Так говорил его крестный отец, могильщик из маленькой македонской деревушки, когда маленького Василия погружали в крестильную купель. Слова старика были тогда восприняты как обычная болтовня могильщика и вскоре позабыты. Когда Василию сравнялось двадцать лет, престарелый могильщик снова отверз уста, указал на Восток и шепнул Василию на ухо: „Иди, иди далеко-далеко, пока не прибудешь в город городов. Иди, пока не упадешь. Тогда тебя поднимут, и зверь-венценосец отнесет тебя к неведомой пока цели“. Больше старик ничего не сказал, ибо умер. А молодой крестьянин Василий, облаченный в грязные шкуры, собрался в дальний путь».

Голос на пленке вдруг исчез. Палец Хадраха аккуратными, поглаживающими движениями прошелся по кнопке-выключателю.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил он, высоко подняв брови.

— Хорошо бы узнать, что будет дальше, — ответил я и не без раздражения добавил: — Но если ты будешь всякий раз, когда тебе заблагорассудится, нажимать на кнопку, мы сможем только строить догадки по поводу этого коронованного зверя.

Хадрах фыркнул.

— И при этом, — он поднял довольно тяжелый аппарат и слегка встряхнул его, — и при этом здесь уже содержится все, как в яйце, вполне готовое «К неведомой пока цели»… Маура эту цель уже знает, и венценосного зверя, и цель Василия, хотя из этого отнюдь не следует, что судьба лично ее о том проинформировала. Просто она рассказывает, что некогда произошло — но какое мне до этого дело?

Я перебил его:

— Но ведь именно по этой причине все можно дослушать до конца и не нервничать.

В аппарате щелкнуло и Маура продолжила свои речи:

«Он прибыл в город Константина и рухнул неподалеку от Золотых ворот, у входа в монастырь Святого Диомида, после чего очнулся от подобного смерти сна, укрытый парчовыми одеждами. То настоятель монастыря распростер богатый полог над спящим, на лбу которого он прочел сложившийся из пота и пыли знак избранности. И все, что с той минуты ему ни предлагали, Василий признавал своей целью, благо она была ему до сих пор неведома. В единоборстве он сумел одолеть богатыря из Болгарии; он объездил для императора Михаила коня, который считался неукротимым; он принимал во дворце подарки и рабов, присылаемых ему знатными женщинами; он стал шталмейстером, полководцем, соправителем, зятем императора. И теперь, в такой близости к трону, он возомнил неизвестную цель познанной. Коронованный зверь, оседланный Василием, — уж не была ли это Римская империя? Бывший объездчик, подобно Юстиниану, даровал законы своим подданным; силач наставлял опытных строителей; подобранный в пыли попрошайка наполнил казну Византии богатствами, собранными с половины Земли. Однако глаза нового космократа с каждым годом все больше и больше принимали выражение человека, который, привстав на стременах, может заглянуть за край неба. Словом, это было время, когда он искрошил пророчество могильщика на отдельные изречения оракулов. „Зверь-венценосец“ — так теперь называл его народ, но он лишь улыбался одинокой улыбкой, слыша это примитивное толкование».

И снова в магнитофоне что-то щелкнуло, и голос Хадраха словно поглотил голос рассказчицы, он проворчал:

— Из-за одних только подробностей крайне увлекательно, не будь он таким невыносимо занудным, этот зверь. Интересно, что имела в виду наша добрая Маура, подсунув мне этот текст? Как по-твоему? Обычно вся духовная пища, которую она, разжевав, записывает на пленку, полна намеков: чтобы варвар от цивилизации всякий раз чувствовал себя словно у сосцов культуры, либо какая-нибудь религиозная мысль в гомеопатическом разведении закапывается поэтической пипеткой человеку, у которого нет времени даже подумать о единственно необходимом, или в дело вмешивается врач, твой друг и помощник… Постой, я вот что подумал… — голос Хадраха дрогнул, он поспешно обшарил все свои карманы, — у тебя сигареты случайно не найдется?

Когда я ответил, что, как ему известно, я уже много лет не курю, он резким движением сдвинул влево стекло, отделявшее нас от шофера, и приказал тому кратчайшим путем доставить нас в какое-нибудь кафе, чтобы купить там сигареты, потом вернул стекло на место и, словно обессилев, отвалился на подушки.

— Черт побери это вечное переодевание. Да, я знаю, ты больше не куришь, Маура тоже бросила курить с тех пор, как я ездил в Гонконг. Так что я хотел сказать? A-а, вот: во всем, что Маура в последнее время делает и не делает применительно ко мне, есть скрытый подтекст. Неприятное состояние. Я все вижу, а воспринимаю лишь то, чего хочу сам. Но тысяча чертей — какую цель она преследует, рассказывая мне про этого Василия? Признаюсь тебе: если такой деятельный и сильный мужик не может выкинуть из головы болтовню покойного могильщика, на кой мне это сдалось?

И тут Хадрах без всякого перехода начал рассуждать о своем дне рождения и о том, как ему, по сути говоря, легко разменять седьмой десяток. «Это даже и не возраст», — пробормотал он и смолк. Его поседевшая, некогда черная, массивная голова лежала на красном подголовнике. Закрыв глаза, он начал самым низким из своих голосов: «Amor fati! [29] Что мне за дело до оракулов и заклинаний, предостережений, почестей, разочарований?!» И вдруг, словно в беспамятстве, он съехал по гладкой коже сиденья, и лицо его вплотную приблизилось ко мне. Он оскалил зубы в гримасе, о которой трудно было сказать, чем она разрешится: смехом или слезами. Но он всего лишь покачал головой, посмотрел прямо перед собой и сообщил, что ни его дочь, ни его сын не приедут к нему на день рожденья. «Цилли развлекается где-то на Ривьере и подвернула ногу, катаясь на водных лыжах, а Петер — подумать только — за окошечком в операционном зале лондонского банка — тоже подвернул ногу. Ну и пусть, могут не приезжать. Я только одного не могу им простить — что оба настолько лишены фантазии и не могли придумать более убедительное извинение и — уж столько-то чуткости дети вполне могли бы проявить — не пожелали даже уговориться друг с другом. Но дети и не бывают чуткими, когда речь идет об их родителях. Радуйся, Петер, благодари судьбу, что у тебя нет детей. Проходит много времени, прежде чем ты сможешь по-настоящему их разглядеть, по-настоящему, не питая иллюзий. Кстати, Петер вместе с Маурой подарил мне твою картину, я уже успел — хоть и не положено — ее увидеть. А Цилли прислала мне доску, к которой приделан стоячий воротничок, а в нем плавает фотография какой-то русалки, не самой Цилли, это бы еще куда ни шло, нет, какая-то незнакомая задасто-грудастая блондинка, и кроме того, к доске приклеено много всякой всячины, даже птичьи перья, вата бытовая и — в общем, черт побери! За это она якобы выложила несколько тысяч марок… И Цилли сообщает мне об этом — причем она пытается подать свою откровенную наглость как наивность, — а на самом деле, чтобы намекнуть мне, насколько выше должна быть сумма очередного чека. Ну ладно, этот воротник я подарю первому попавшемуся музею современного искусства, я слыву знатоком и меценатом, так что тут все будет о’кей. Понимаешь, я не хотел видеть детей такими. Вспомни Иоганна Вольфганга Гёте: „Мы не можем наклеивать детей как коллажи, итак, Amor fati!“ — Он снова откинулся на подушки и смолк. И вдруг я ощутил прикосновение его руки к своему колену: — А ты, Петер, ты мне что подарил?»

Я не мог ответить, голос у меня застрял — его нежно призывающая к дружбе рука меня напугала. Я поспешно наклонился к своему чемоданчику, открыл его, достал оттуда тубус и показал ему свою выполненную в цвете гравюру со всевозможными аистами на ней.

— Ах, — вздохнул Хадрах и, бросив беглый взгляд на мой подарок, снова откинул голову на подушки: «Ciconia, ciconia», — шепнул он, словно пытаясь припомнить начало старой, полузабытой песни, затем, уже более громким голосом и снова бросив взгляд на мой подарок, продолжил: — «Jabiru mycterica! Mycterica americana — и серьезный, мудрый марабу».

Гравюра имела отношение к нашему общему прошлому, когда мы с ним затеяли большую книгу про птиц, «книгу», как писал мне однажды Хадрах, «книгу, похожую на волшебное зеркало, чтобы читатель при чтении ее сам взлетел на воздух, чтобы строил в мечтах хитроумные гнезда, а в глазах у него чтоб неизменно порхали колибри», ну и тому подобное.

Я прислушался. Мотор гудел так тихо, что из этого вполне можно было сочинить сказку, а силу, которая приводит в движение машину, вообще выкинуть из головы. Может, его притягивает либо отталкивает что-то другое — все равно как наши мысли. И пробудясь от этого мечтательного вслушивания, я сказал:

— Знаешь, я никогда не верил в самостоятельное движение мыслей. Ими движет не понятие, а воля, желание…

Хадрах подхватил:

— Ты хочешь сказать: цель. Но ведь считается, что цель нам неведома. — Он тихо засмеялся, но вскоре умолк. Мы просидели так с полминуты, может, и того меньше, каждый погруженный в свое молчание. Изредка сквозь убегавшую вниз просеку среди елей, на склоне противоположной гряды холмов мелькало золото спелой ржи. И белые, прямоугольные пятна домов. Выше — голубые, шиферные крыши деревень, почти всосанные голубизной неба, так что дома приобретали странный, средиземноморский оттенок. Я наслаждался неопределенностью места. Потом полог из елей снова закрывал вид. И наконец бензоколонка. Шофер выскочил и сбегал за сигаретами. Из-за угла трактира, блиставшего белизной на фоне насоса, вышла стайка любопытствующих кур, предводительствуемая огненно-красным петухом.

Мы с Хадрахом созерцали оперенную процессию, которая остановилась по ту сторону канавы и встретила нас оглушительным кудахтаньем. Нажатием кнопки Хадрах опустил разделительное стекло и потянулся за сигаретами.

Но прежде чем раскурить первую — горящую спичку он держал в руке, отодвинув от себя, — его губы почти выдохнули протяжный, мягкий звук. И лишь после этого он зажег сигарету, глубоко затянулся и спросил:

— Вот куры, которые сейчас вышли из-за угла, ты обратил на них внимание? Но это были не те куры, которые … слушай меня внимательно — этой ночью я видел какой-то сон, и когда увидел кур, вспомнил и свой сон.

Итак, во сне Хадрах оказался у себя, в небольшом загородном имении, которым обзавелся, чтобы постоянно иметь чистые овощи, выращенные без примеси химических удобрений, и свежие яйца от кур, которые день-деньской разгребают в поисках корма луговину. Когда Хадрах начинал рассуждать про замечательный желток от своих «крестьянских кур» или об окороке, который его арендатор должен был коптить для него старым отцовским методом, никто бы не поверил, что имя этого человека тяготеет над многими как ночной кошмар или того хуже — как угроза лавины. Итак, во сне он отправился в свое имение, чтобы запастись дорожным провиантом, «дворцовым провиантом», как они это называли. Человек, шагающий рядом, толкал перед собой тачку, на которой были разложены всевозможные продукты. Кто именно толкает тачку, Хадрах определить не мог, поскольку человек все время шел к нему спиной. Когда же Хадрах завернул за угол амбара, навстречу ему вышло целое войско всевозможных птиц: пингвины, страусы, журавли, фламинго, казуары, но прежде всего — туканы с огромными, хромисто-зелеными, желтыми или красными клювами, они вышагивали на своих мощных ходулях словно наездники, впиваясь когтями в землю. Словом, перед ним плыл пестрый поток перьев, белизна аистов и журавлей выглядела на этом фоне как прибойная волна и гребешки на ней.

«…птицы бредут на север, но не за тем, чтобы отыскивать новую среду обитания, у этой кочевой птичьей рати такая способность заложена в крови. Узнал же Хадрах следующее: близится конец света. И по птицам он мог себе представить, как это все произойдет: жизнь просто утечет».

Хадрах остановился. Хотя птичий поток подплывал тихо, почти беззвучно, да и сильно потемневшее небо наполнилось мрачным молчанием, Хадрах услышал — а изнутри или снаружи, он бы сказать не мог, — что жаркие зоны покрылись льдом и все эти птицы бредут на север, но не затем, чтобы отыскивать новую среду обитания, у этой кочевой птичьей рати такая способность заложена в крови, узнал же Хадрах следующее: близится конец света. И по птицам он мог себе представить, как это все произойдет: жизнь просто утечет. Но к чему тогда припасы, спросил себя Хадрах. И он повелительным голосом окликнул человека с тачкой, который уже отыскивал себе дорогу среди пестрой птичьей стаи, и велел поворачивать, поскольку им уже больше ничего не надо. Но человек с тачкой продолжал свое движение через беззвучный поток крыльев и голов. Тогда Хадрах начал раздеваться: пиджак, брюки, белье, в самом конце — носки и ботинки, и каждую вещь по отдельности он бросал в пернатый поток, который омывал ее со всех сторон и увлекал за собой. Ибо птицы, находившиеся близко к нему, едва Хадрах зашагал между ними, приняли его направление, и внутри этого пестрого потока возникло встречное течение, словно улица. Под конец, когда Хадрах уже все с себя снял, в его груди возникла песня, литургическое песнопение, хорал — он могучим голосом завел Те Deum laudamus [30], но без малейшего усилия, страх и тяжесть покинули его, осталось лишь льющееся потоком преклонение, торжественное и благоговейное, жаркое и прохладное, бурное ликование и высочайшая точность во всем.

Тут только человек с тележкой обернулся, и Хадрах увидел: человек этот был он сам. Он поглядел в свое собственное лицо, лицо примерно шестидесятилетного мужчины, хотя еще и в соку, с черными бровями близко к глазам, седыми, пышными волосами, сомнений не оставалось: ему ли не знать собственное лицо. Так они и шагали вдвоем — одетый человек с тачкой и голый, поющий, с каждой минутой все более тесно окруженный птицами и не желавший теперь ничего, кроме как двигаться дальше с этими, уже смолкшими пернатыми, двигаться, пока их всех не оставит жизнь, без шума и муки.

— Ну, что ты на это скажешь? — доведя до конца свой рассказ, Хадрах звучно, похоже на громкий смех, вытолкнул через нос задержанное было дыхание. — Я ничего не приукрашивал и не добавлял: угол дома, амбар, человек с тачкой, птицы, Те Deum и — в самом конце — собственное лицо. Собственная личность, отделившись от меня, от меня… — И, после небольшой паузы: — Вообще, когда видишь самого себя во сне, ничего хорошего тут нет. Тебе об этом что-нибудь известно?

Я замотал головой, словно он выдвинул против меня страшное обвинение.

— Господи, — пробормотал я наконец, — какой сон. — И поспешно добавил: — Какой прекрасный сон!

— Нет, такое не может нравиться, — продолжал он, — но ты настолько тактичен, что не хочешь мне это сказать. Впрочем, я и сам знаю, что это значит, когда увидишь самого себя как другого человека. И вот именно сейчас, когда я подстрелил оленя, моего оленя-убийцу, мне снится такой сон. Увидеть самого себя… Разумеется, желание увидеть себя самого, каков ты на самом деле, очень велико. Но как уже говорилось раньше, я всегда был очень осторожен. Когда делаешь деньги, многое вылетает из головы. Политика тоже. Да и вообще, повсюду, где у человека больше не остается времени, когда он бежит прямым путем вперед, к пустому горизонту — или в лесную гущу, ну прямо как этот самый козел, который хотел бы избавиться от охотника, да, от охотника!

Вот уже несколько минут машина скользила боковой дорожкой сперва вниз по склону холма, потом вверх, пока по широкой просеке мы не выехали на вершину и вдали не завиднелась знакомая мне изгородь. Она вся была увита побегами шиповника и ежевики, и стиль «Дикий Запад», навязанный ему прежним хозяином охотничьего домика, снова его покинул в буйном цветении шиповника, в сонной и замшелой запущенности.

На наш сигнал распахнулись бревенчатые ворота, лесничий и его жена вышли навстречу нам из зеленого полумрака, где под сенью нескольких очень высоких иноземных елей, сооруженный из камня и дерева, стоял дом, меловой белизны, кровавой красноты. Его эркеры, лоджии, веранды и выступающие фронтоны из резного, крытого красным дерева всякий раз вызывали один и тот же вопрос: как стало возможно, чтобы стиль, содержащий в своем названии слово «Jugend» [31], мог так быстро устареть.

Едва мы вылезли из машины, лесничий протянул Хадраху белый конверт, обнаруженный им в почтовом ящике. Я увидел, как напряжение отпустило лицо Хадраха.

— Ну наконец-то, — пробормотал он, обратясь ко мне, взял письмо двумя пальцами за уголок и начал обмахиваться им как веером. При этом он улыбался. Про себя я удивился тому, что он придает так много значения ответу своего соседа Сильверберга.

— Ну наконец-то, — сказал и я, передразнивая его испуганно-счастливый тон, — теперь-то наш почти шестидесятилетний мальчик получит своего бычка.

— А у Сильверберга просто не было другого выхода, я ж тебе объяснял. — И мы направились к дому, причем Хадрах все время что-то говорил, наполовину обращаясь ко мне, наполовину к себе самому. — Существует же в конце концов граница приличий, которую никто не может безнаказанно переступать. А кроме того, — он остановился и круто повернулся ко мне, — а кроме того, Сильверберг прекрасно знает, кто я такой. И спорить со мной я никому не советую. Сопротивление, которое мне оказывает человек, или даже зверь, или вообще житейская ситуация, я воспринимаю как вопрос существования. Я признаю только законы природы и Гражданское уложение, если, конечно, его нельзя обойти. Но в остальных случаях!.. Границы у меня, конечно, есть, я и сам знаю, но горе тому, кто заставит меня почувствовать эти границы.

Мы уселись за тяжелый дубовый стол в нише передней. Фрау Тейс поставила на стол обросшую льдом фаянсовую бутылку можжевеловки и к ней две толстых рюмки. Хадрах сидел молча все время, покуда эта черноволосая приземистая женщина находилась поблизости. Мы выпили по рюмке и еще по одной — и лишь тут Хадрах открыл письмо. Оторвал угол конверта, засунул в дыру указательный палец, я услышал звук разрываемой плотной бумаги и шуршание подкладки внутри конверта. Потом я увидел, как Хадрах извлек на свет содержимое письма. Однако — я тотчас заметил — это был вовсе не листок письма, но что тогда? Весьма пожелтевшая страница была покрыта печатными знаками. Хадрах заглянул в конверт, вырвал из него подкладку и при этом все время покачивал головой. Наконец он начал разглядывать лист, покрытый печатными знаками. Судя по всему, это была страница, вырванная из книги. По краю страницы красным карандашом был отчерчен кусок текста. Хадрах выдернул очки, чтобы еще раз прочесть то, что успел уже пробежать невооруженным глазом, прочесть, изучить, судя по всему, он просто не мог осмыслить этот текст. Наконец он, не сказав ни единого слова, подтолкнул этот лист через всю столешницу ко мне. Молчание Хадраха было ужасно. С судорожным послушанием я тоже ухватился за очки. Для начала прочел название главы: «Охотничье удостоверение и мера ответственности». Затем, под номером 535, вопрос: «Кому надлежит отказывать в выдаче охотничьих удостоверений?» Первый пункт, на который я наткнулся в ответе этого сведущего в законах и в охоте егермейстера, гласил: «Евреям!» Не могу понять, почему это слово именно в этом месте поразило меня как искра в глаз. Кроме случаев известной гражданской трусости в течение всего беззаконного и охотолюбивого времени я себя ни в чем таком уж нехорошем не могу упрекнуть. Вот почему мою совесть в этом пункте можно уподобить кухонному фартуку, от которого нельзя требовать, чтобы он и по окончании рабочего дня оставался безупречно чистым, почему его и принято снимать, прежде чем перейти в гостиную к остальным. И вот он лежал передо мной, этот пожелтевший, подчеркнутый красным карандашом лист бумаги, вырванный из какого-нибудь охотничьего катехизиса той смертоубийственной эпохи. И я прочел его и понял: заниматься благородным ремеслом охоты запрещается некоторым категориям немцев, как-то: недееспособным, взятым под опеку, калекам и идиотам, а также арестантам и политически неблагонадежным. Но этот длинный список людей преступных или лишенных гражданских прав, кому не дозволялось носить охотничье оружие, открывали евреи! Да, на сей раз они возглавляли список. Я невольно засмеялся горьким смехом. Итак, еврей может и был наделен способностью стрелять, он имел даже право встать под пули за свое отечество, этот факт сам автор охотничьего букваря не смог бы отрицать. Но вот стрелять еврей не имел права, а тем паче заниматься охотой. Благородное дело охоты требовало не менее благородной мужественности.

Я снова положил книжный лист на стол и осторожным движением подтолкнул по столешнице к Хадраху. Он налил себе одну за другой две рюмки, затем придвинул их жадным, взмывающим кверху движением, после чего осушил. Глаза у него при этом выкатились из орбит.

— Ну что? — спросил он, можно сказать, с оттенком злорадства в голосе, словно это не он, а я ошибочно предсказал содержание того конверта, который он безостановочно комкал в руках. — Скажи хоть что-нибудь! — выкрикнул он почти грубо.

— И все это из-за глупой скотины, которая ко всему еще и дух испустила, — пробормотал я, не поднимая глаз. Выражение Хадраха внушало мне страх, он выглядел как человек, на которого вот-вот снизойдет безумие. — Давай лучше поедем назад, к Мауре, и все снова будет в порядке.

Хадрах медленно придвинулся ко мне и прошептал:

— А ты бы поменьше толковал про Мауру! Скажи-ка лучше, что ты об этом думаешь, о письме этого господина Сильверберга.

В ответ я:

— Дай сам себе ответ! Представь себе на минуту: ты сам — Сильверберг, ты испытал то, что испытал он…

— Фрау Тейс, — вдруг закричал Хадрах таким голосом, что я подскочил, ибо его голос прогремел как взрыв, — свяжите меня с Сильвербергом. Номер два! Он у себя! Ну, живо! Да, да, с Сильвербергом!

Он встал и, растопырив пальцы, уронил на стол конверт.

— Теперь ты сможешь собственными ушами послушать, как глубоко я вхожу в положение этого мусорного барона! Ну, теперь-то я достану своего быка хоть из-под его кровати, хоть из его сейфа. А если он не урезонится, использую и его самого как оберточную бумагу. Раз вместо того, чтобы дать нормальный ответ, он посылает мне на дом юмористические статьи, значит, он меня еще не знает.

— Как-как, юмористические статьи? — Я вскочил, его злость заразила и меня. — Ты уже и впрямь переходишь все и всяческие границы. На том же самом месте, где ты стоишь сейчас, ты десять минут назад ратовал за необходимость не переступать хотя бы ту границу приличий, ниже которой человеку просто нельзя безнаказанно опускаться. А теперь? То, что бывшему гражданину Германии Сильвербергу представляется незаслуженным, позорным оскорблением, «законным» унижением, ты и сегодня называешь «юмористической статьей»?

Хадрах обернулся, хотел мне ответить, его пошедший насмешливыми складками лоб внушил мне самые страшные опасения, но тут фрау Тейс выглянула из-за большого опорного столба со словами: «Господин Сильверберг у аппарата!»

— Ага! — Голос Хадраха прозвучал как стон, стон умиротворения и страсти. Он исчез в телефонной кабинке позади холла. Я по пятам следовал за ним. Дверь Хадрах затворять не стал и криво улыбнулся мне сверху вниз, откинув голову назад.

— Да, мистер Сильверберг, с вами говорит Хадрах с соседнего участка. Выслушайте меня одну минуту. Дело в том, что я прочел ваш ответ на мою телеграмму… и оказался перед неразрешимой загадкой… Ведь этот текст никак не может быть сочинен вами, да и я в этом не принимал участия. Итак, что вы хотели этим сказать? — Хадрах подмигнул мне и продолжал доверительным голосом: — Я и мысли не допускаю, что подобными штучками вы хотели меня задеть. Мы ведь совсем не знаем друг друга. Я в прямом смысле этого слова не знаю, как вы выглядите. Я только слышал, что вы стали американцем и вновь — моим соседом. И продолжаете обделывать свои дела в Германии. Ну и на здоровье. Меня это не касается. Единственно почему я захотел с вами связаться — и что между нами как между соседями следует разъяснить раз и навсегда, это проблема преследования дичи. — На следующих фразах голос Хадраха стал сперва деловым, потом торжественным. — Я же со своей стороны предлагаю вам в любое время, не спрашивая меня, преследовать любую подстреленную вами дичь, которая перебралась на мой участок, и увозить ее как свою законную добычу. Что вполне естественно в отношениях между людьми, наделенными даже обычными манерами, не правда ли?

Он снова подмигнул мне и встряхнул трубку, словно желая сказать: «Ну, теперь ты видишь?»

— А теперь услуга за услугу, мистер Сильверберг. Я не так уж и много от вас требую. Я требую очень немногого, это даже нельзя и назвать услугой. Я требую лишь одного-единственного оленя, этого уже убитого мною зверя, пробегите глазами мою телеграмму! Ну как, вы согласны?.. Алло, алло, мистер Сильверберг! Вы ни единым словом не откликнулись на мое предложение? Тогда повторяю: мне нужна голова, я имею в виду рога, эти копья! А тушу я уступаю вам за ваше великодушное поведение… Вы согласны?.. Алло, алло!.. Почему вы не отвечаете? — Хадрах нагнулся, и я увидел, как дрожит его рука с трубкой. — Я к вам обращаюсь, господин Сильверберг. Вы слушаете меня и не отвечаете?.. Я прав?.. Может быть, вы хотя бы подтвердите отчетливым «Да» то обстоятельство, что вы меня слушаете и мне не отвечаете?.. И этого не желаете? И трубку не кладете… Чтоб я стоял и говорил, и говорил, а вы тем временем находитесь на проводе и наслаждаетесь и чувствуете себя хозяином положения?! Хотите выставить меня дураком, хотите выпустить на волю свою личную злость? Поостерегитесь, господин Сильверберг, я не стану вырывать страницы из книги, чтобы поиздеваться над вами, чтобы морально поставить вас на колени, я это сделаю совсем по-другому. Так вот, учтите: не пройдет и часа, как я опущусь на колени перед своим оленем, дам ему последнюю трапезу и отрежу ему голову, а уж об остальном пусть позаботится живодер. Но горе тому, кто попытается встать у меня на пути… Вы все поняли? Это было бы опасно для жизни, вы поняли? Опасно для жизни… Ну а теперь можете показать, на что вы способны. Примерно через час, но только берегитесь, если вам еще неизвестно: речь идет об очень крупном олене-убийце!

Хадрах положил трубку, но рука у него так сильно дрожала, что он лишь с третьего раза попал на рычаг. Энергичными шагами он прошествовал мимо меня, подошел к столу, рухнул на скамью и снова осушил две рюмки подряд, при этом голова его всякий раз откидывалась назад, словно на шарнирах.

— Так-так, — он произнес это голосом, лишенным всякого выражения. Мне следовало что-что сказать, что-то, способное отвлечь его и успокоить — он выглядел таким ужасно покинутым, когда сидел во главе почти пустого и очень большого стола. Семейство Тейс и шофер находились на кухне, где фрау Тейс, вполне возможно, готовила ужин, но из-за двери не доносилось ни единого звука. Они хорошо знали своего господина.

И тогда я сказал:

— Господин Сильверберг и в самом деле обязан был тебе ответить. Когда к нам обращается человек, мы…

Как бы стирая следы моего голоса, он поднял руку:

— Чепуха! Кто он такой, этот Сильверберг? Еще чего! Этот маленький, мстительный еврей — какое мне до него дело? Но вот то обстоятельство, что ему пришло в голову, что у него хватило духу разыгрывать по телефону судьбу, то есть хранить молчание, как сама вселенная, дав мне возможность говорить, говорить, говорить… Сколько времени все это вообще-то продолжалось? Я уж и не соображу. Не потерял ли я лицо, не прибегал ли к ругательствам?

Я его успокоил:

— Вообще-то ты сказал ужасные слова, например: тушу я оставляю для живодера.

Хадрах встрепенулся:

— Живодер? Так я и сказал? Но ведь я же не Сильверберга имел в виду, не так уж он и велик. И однако же он сделал для меня кое-что понятным, словно пророк. Ты говоришь, и рассуждаешь, и зовешь, и спрашиваешь… а на другом конце провода ни звука, понимаешь, ни «Да» и ни «Нет», ни смеха, а связь работает, ты ведь не слышишь сигнала «занято»… ведь это же… это же…

Он снова себе налил, опрокинул рюмку, пожирая при этом глазами потолочные балки и светильник, составленный из трех сплетенных оленьих рогов.

— Посмотри только, завтра — шестьдесят, звание почетного доктора, толстый, массивный крест от правительства, заранее опробованные речи на похоронах, синтетические поздравления, завистники, которые с такой натугой тебе улыбаются, словно у них воспаление тройничного нерва… А когда они меня после этого спросят, как поживают мои дети… А когда некие дамы обступят Мауру и начнут шептать ей на ушко, что для такого мужчины шестьдесят — это еще не возраст, что пятнадцать лет разницы выравнивается благодаря тому-то и тому-то. А когда Маура вскинет подбородок, словно желая спастись от утешений, расточаемых этими ангелами льда, — да, когда она вскидывает подбородок и поводит глазами по сторонам, словно надеясь обнаружить детей среди толпы, или, скажем, тебя, своего Петера… Ну да, я хотел сказать: тогда наш хорошо сохранившийся юбиляр будет стоять, как несколькими минутами ранее, и будет говорить, говорить, выражать благодарность тому, выражать благодарность этому, обещать то, сулить это, порой острить, украшать себя цитатами, заклинать будущее Германии и всего мира, говорить он будет и слышать, как тают его слова и, как произошло несколькими минутами ранее: не получать ответа! А что можно прочитать на лицах его слушателей? Эти улыбочки, словно спустившаяся петля, этот неискренний одобрительный шепоток, эти исполненные достоинства кивки лицемеров — о, это не судьба, судьба отвечает по-другому, она отвечает как Сильверберг, но, — и он поднялся так же, как поднял это «но» из глубин своего существа, спокойно и торжественно, — мой олень меня ждет. Мне пора, я должен идти, найти его, увидеть, ощупать руками, кто он такой, что он такое.

Я воздел обе руки и заклинающе замахал ими перед его лицом — в глазах возможного наблюдателя это должно было очень смешно выглядеть.

— Сиди, — сказал я так ласково и так повелительно, как только мог, — я позвоню Мауре, — поспешно добавил я, словно в этом и было решение.

— Вот этого ты делать не станешь, — и Хадрах замотал головой, — никакого вмешательства больше не будет.

При этом он поднялся по лестнице на деревянную галерею, которая по периметру обвивала наверху холл и через которую можно было попасть в спальные комнаты. Он зажег свет и, перегнувшись через дубовую балюстраду, зорко поглядел вниз.

— Принесу тебе кое-что почитать, — сказал он почти приветливо и расслабленно, — я могу проходить очень долго.

— Может, дослушаем сперва пленку Мауры?

Я поднял глаза, и голова Хадраха тотчас исчезла за необычайно солидной балюстрадой из лучшего дуба.

— Пленку, пленку, пленку.

Я слышал, как он повторяет это слово, пока за ним не захлопнулась дверь.

В свое время Хадрах рассказывал мне про эти перила, что они выточены из старых давильных бревен, и когда растапливают камин, весь холл благоухает вином. Но сам он, к своему великому сожалению, наслаждался этим ароматом всего один раз, да и то много лет назад: для этого надо хорошенько протопить дом, и так — несколько дней подряд, а остаться на такой долгий срок в своем охотничьем домике он с тех ни разу не смог.

Об этом аромате, таящемся в толще дубовой древесины, я невольно вспомнил сейчас. Мои мысли хаотически метались, но всякий раз возвращались к Мауре. Я решил подчиниться воле Хадраха, не сопровождать его, но, едва он покинет дом, позвонить Мауре и попросить, чтобы она по телефону предостерегла Сильверберга, который, возможно, недооценивает существующую опасность.

Не прошло и пяти минут, как Хадрах спустился вниз, уже с ружьем за плечами. Правой рукой он держался за перила, его шаги грузно звучали на половицах. Я продолжал сидеть, потому что так ощущал в себе большую способность к сопротивлению, и принялся тихим голосом, разжевывая каждое слово, расписывать Хадраху возможные последствия этого приключения. В моем лепете всплывали такие слова, как «скандал», «бульварная пресса», «сенсационный процесс», под конец я и вовсе ударил кулаком по столу:

— А ко всему меня и вовсе принудят давать против тебя показания.

Он медленно повернулся ко мне, и его ступни проделали этот поворот вместе с его телом.

— Неужели для тебя это будет так уж неприятно? — спросил он, и ухмылка тронула его широкий рот, снова обнажив мощные челюсти, эту ничем не прикрытую силу, вид, который был для меня крайне неприятен и с которым я примирился, лишь когда он обнажил зубы в безудержной ухмылке.

Отвечать на этот вопрос было нечего. Я почувствовал, как под столешницей колотятся друг о друга мои колени, но тем не менее я взглянул на него. Впрочем, именно этого мне, вероятно, и не следовало делать. Ибо он заговорил снова:

— Разве все эти годы — с тех пор, как я женат — с тех пор, как я увел у тебя Мауру, — ты не давал показания против меня? Втайне, разумеется — когда мои дела удерживали меня где-нибудь за тысячи километров от дома. Не скажу, что твои показания были примитивно откровенными, и прямыми они тоже не были, нет, они делались совершенно в твоем духе, в форме неожиданной гримасы, внезапного молчания, вздоха, порой даже утешительного слова: «Ах, Маура, ведь он просто не может по-другому!» — «Ах, Петер, так об отце говорить нельзя, нельзя даже в тех случаях, когда ты прав!» — «Но, Цилли, твой отец, несмотря ни на что, всех вас любит, хоть его и нет никогда с вами!» — «Ну, конечно, Маура, ты права, но тут никуда не уйти от старой альтернативы!»… Нет, нет, ты обходишься без иностранных слов, ты, конечно же, вел речь о «двух исключающих друг друга возможностях в образе жизни человека, живущего на публике», о «давящем на сердце» или — или: жить ради профессии или ради души, ради успеха или ради любви, ради света или ради семьи — и так далее, и тому подобное, эту игру в или — или можно вести до бесконечности, вплоть до вопроса курить — не курить. Ты даже Мауру заставил бросить курить… Ни в чем, никогда я не мог обнаружить столь очевидных следов собственного влияния на нее, какое имел на нее ты, я, конечно, хочу сказать: такого положительного влияния. Почем знать, может, эту историю про коронованного зверя тоже подобрал для нее ты, дабы предостеречь меня своим нежным нашептыванием, своим символическим намеком — предостеречь от себя самого — от зверя во мне самом — от того оленя-убийцы, каким я безусловно являюсь в твоих глазах. Я ведь знаю, что ты писал моему сыну Петеру о безжалостности финансовых стратегов.

Я вскочил, я хотел швырнуть ему в лицо свое возмущение, но не нашел подходящих слов, да и голос мой мне вдруг отказал. А вот выражение его лица, пока я стоял перед ним в бессловесном возбуждении, стало спокойнее, я бы даже сказал, почти снова стало приветливым. И тут ко мне вернулся дар речи, и я заговорил:

— Эту легенду об олене-рогоносце — я хотел сказать: венценосце — Маура нашла где-то в другом месте, не у меня. Я тебя не обманываю, обманывать человека в твоем теперешнем состоянии было бы…

— Интересно, чем это было бы?

Хадрах медленно подошел к столу и оперся обеими руками о столешницу. Он плотно стиснул губы, отчего верхняя губа придала его лицу отчасти довольное, отчасти ехидное выражение.

— Это было бы преступлением, — докончил я.

— Ну, тогда признавайся, на эту мысль навела меня твоя оговорка насчет рогоносца: месяца два назад, когда я был в Гонконге, когда Маура хотела уйти от меня, у тебя с ней что-нибудь было? Ты понял, о чем я?

Я стоял, чуть наклонясь над столом. Его взгляд, все более яростный, прижимал меня к стене. Я сел, посмотрел на свои руки и наконец утвердительно кивнул.

— Вот видишь, — услышал я у себя над головой, и его словно подбитый ватой голос звучал со зловещим спокойствием, — так я и думал. Хотя Маура притворялась лучше, чем ты. Что мне прикажете теперь с вами делать? Поднять вас обоих на мои хоть и с опозданием, но недурно отросшие рога? Здесь, — и он схватился за ствол своей винтовки, — я бы сумел это сделать безо всякого. Тебя — сейчас же, завтра утром — ее. А в промежутке я бы еще раз выспался здесь наверху, хорошо выспался, у меня есть отличное снотворное. Но поступи я так, вы бы все заверещали, как они всякий раз верещат от возмущения: убийца! Так что этого я делать не стану. Да и к чему? Узнать! Себя! Друг друга!

Он отвернулся с тихим смешком. Я слышал, как громыхают его шаги по паркету. Он скрылся за столбом, прошел на кухню, я слышал, как он разговаривает с фрау Тейс. Потом он вернулся и проследовал в телефонную кабинку. Не проведя там и полминуты, вышел снова и совершенно спокойным голосом окликнул:

— Фрау Тейс, подите-ка сюда!

Точно таким же голосом он вызвал и шофера.

— Ну так вот, — сказал он тоном холодного приказа, — сейчас я пойду. Месяц, должно быть, скоро выглянет, а вдобавок у меня хороший фонарь. — Он ощупал карман пиджака и кивнул утвердительно. После чего подробно и обстоятельно начал внушать нам, что никто из нас ему на ближайший час не нужен. А если он задержится, можно ужинать, не дожидаясь его. Я встал, протиснулся между скамьей и столом и медленно подошел к нему. Тут Хадрах возвысил голос. — А теперь слушайте, — сказал он, — вся эта история никого из вас не касается. Все вы, стоящие здесь, ничего об этом не знали. Да я и сам еще не знаю, как оно все сложится. А вам было известно лишь то, что я по доброй охотничьей традиции собирался принести оленю последний кусок. И никого из вас я с собой не брал, никого. Потому что при таком деле мне никто и не нужен.

Он повернулся и открыл входную дверь. Я тихо подошел к нему, и мы остановились примерно в полушаге от дома. И тут прямо у нас над головой взволнованно щебетнула ласточка. Хадрах вздрогнул и поднял глаза к красным балкам на выдвинутом вперед фронтоне. «Как темно, да и то сказать — на дворе уже август», — пробормотал он. Я положил руку ему на плечо и прошептал: «Позволь мне идти с тобой, я тревожусь за тебя».

Тут Хадрах отскочил на несколько шагов, словно я угрожал ему, дал ружью соскользнуть с плеча прямо в руки и прохрипел:

— Не подходи ко мне близко! Я не знаю тебя! Я и вообще никого больше не знаю! Вот! А кто не оставит меня в покое, с тем я посчитаюсь, я его просто подстрелю, любого, и можешь спокойно объявить меня сумасшедшим!

— А завтра? — закричал я, словно желая его разбудить. Перед моим взором встала Маура и все гости. И голос у меня отнюдь не свидетельствовал о великой отваге, но я был исполнен решимости. — Ты же видишь, наступает ночь! А нам нужно еще сегодня вечером вернуться домой. Тебе надо выспаться. Да и Маура — она будет с ума сходить от страха и не сможет заснуть, а завтра ты опоздаешь и будешь усталый донельзя.

Хадрах по-прежнему держал ружье наизготовку.

— Завтра? Кто это там толкует про завтра? А может, я намерен поступить, как мой лучший друг, как старательный, таинственный, самоотверженно работающий ночи напролет Малёк? — Хадрах коротко хохотнул и откинул голову. — Да, да, Петер, я поступлю точно как ты — и как мои дети: я просто-напросто не явлюсь на торжество! Тогда Маура будет стоять завтра в десять, когда открывается колбасный рынок, будет, значит, стоять, хорошо будет стоять, хозяйка замка, и будет тосковать по мне, на сей раз вполне искренне, могу тебя заверить, так еще ни одна женщина не тосковала по своему мужу. А когда я не появлюсь, она начнет названивать по телефону — двадцать раз, тридцать раз, сорок раз, сто раз! У нее даже палец заболит от набора цифр, и голос обесцветится от многократного повторения одной и той же лжи. Интересно, какую отговорку она придумает? Может, что юбиляра просто похитили? — Тут он снова закинул ружье за спину и без тени грусти или разочарования сказал: — Это ж надо, какой итог после тридцати лет каторги, почти после двадцати пяти лет брака, после… короче, пока! И повторяю: пусть за мной никто не идет, никто! Исключений я больше не стану делать ни для кого.

С этими словами он отвернулся от меня и обошел вокруг дома, потом пошел вниз по дороге, ведущей на уже стемневший участок. Луна до сих пор не взошла.

Несколько мгновений провожая глазами уходящего, я размышлял, пьян он или нет. Сказать было трудно, во всяком случае, по его манере разговаривать ничего нельзя было определить. И то, что он вдруг так разговорился, тоже не могло служить доказательством, ибо Хадрах при всем своем умении ожесточенно молчать, порой даже и безо всякой выпивки начинал говорить без удержу и часами разливался перед своими слушателями. Знаком известного опьянения послужил быстрый и непредсказуемый переход его чувств с «холодно» на «тепло». Но если он пьян, значит, и к его угрозам следует относиться вполне серьезно.

Я вернулся в холл. Коричневатая стройная фаянсовая кружка все еще стояла на столе между обеих рюмок. А если Сильверберг со своей стороны тоже пропустил несколько рюмок… Я поспешил к телефону! Но трубка не лежала на рычаге, она лежала возле аппарата, и у нее был такой маленький хвостик. Я испуганно вскочил: провод был перерезан. Все, что я ни предпринимал потом, происходило, как мне кажется, под воздействием некоего внутреннего принуждения. Я выбежал из дома. Луна поднялась на ширину одной ладони над верхушками елей. Я открыл тяжелые бревенчатые ворота и пробежал вдоль палисадника, потом вдоль забора из проволочной сетки, покуда передо мной не блеснула в лунном свете медная дощечка: Сильверберг! Я поискал кнопку звонка, но не нашел, и тогда я просто перелез через ворота — они состояли из стальной рамы, на которую была натянута проволочная сетка, побежал дальше по извилистой дорожке. Дорожка была в образцовом порядке, я мог не опасаться, что споткнусь и упаду на бегу. Наконец я добежал до бревенчатого дома, позвонил, закричал, подождал, постучал, позвонил, снова закричал. И тут произошло то, что я счел поначалу вмешательством небес. В черной входной двери возникла поначалу четырехугольная светлая плоскость — окошечко, перед окошечком — решеточка — клетка — потому что сбоку подскочило нечто похожее на толстый, черный, взъерошенный комок перьев в зарешеченном световом квадрате. Лишь потом я сообразил, что это такое: это была просто-напросто старая негритянка, которая стояла по ту сторону двери и выглядывала наружу с таким же выражением, с каким я смотрел внутрь. Оба мы были изумлены до чрезвычайности. На какое-то мгновение я вообще перестал соображать, где я нахожусь. Негритянка же ужасно вращала глазами, от страха, надо полагать, пока не узнала, что привело меня сюда в такой поздний час. По-немецки она почти ничего не понимала, а ее ответы на английском я понял сперва лишь из ее отрицательных и указующих внутрь дома жестов. Из моих десятикратно повторенных вопросов и ее терпеливо повторяемых ответов я понял следующее: мистер Сильверберг еще до обеда покинул дом и на несколько дней вернулся в город, к делам — да, да, еще до обеда, часов примерно в одиннадцать. А примерно с час назад раздался телефонный звонок, она сняла трубку, села, но не могла понять ни единого слова, ни единого… А от голоса в трубке ей стало страшно, объясняла она мне, такой громовой голос…

Я засмеялся, пожелал старухе доброй ночи, извинился за столь позднее вторжение и пообещал в самое ближайшее время позвонить господину Сильвербергу и все ему объяснить, после чего еще раз пожелал ей доброй ночи. Я чувствовал себя как мальчишка, который вопреки всем ожиданиям благополучно сдал серьезный экзамен. По дороге к воротам я буквально приплясывал. Тогда не далее чем через час — так я прикидывал — мы можем выехать домой, в Хемхесберг. Ну а потом что? Я видел перед собой Мауру и испытывал страх при мысли остаться наедине с ними обоими.

Войдя во двор, я увидел, как из кухонных дверей выходит шофер, он делал медленные и маленькие шажки, причем то и дело останавливался. И тут я подумал: настал самый подходящий момент, чтобы дослушать легенду до конца. Я попросил шофера перенести магнитофон в холл. Я налил себе можжевеловки, чокнулся с рюмкой Хадраха, и вот уже в комнате зазвучал голос Мауры, такой близкий и такой прекрасно удаленный:

«В ту ночь в своем загородном дворце Василий размышлял о множестве других толкований относительно его цели и этого зверя, даваемых ему усердными придворными: глубокомысленные толкования богословов, мудрые — философов, приукрашенные — риторов, полные новых предсказаний — всяких болтунов из нижних подвалов ипподрома, куда прибегали за советом женщины Византии.

Этой ночью Василий увидел во сне своего крестного, могильщика. Император непрерывно подносил к широко распахнутым глазам старика птиц и при этом всякий раз вопрошал: „Что это означает?“ Его вопрос сдувал птицу в синеву стариковских глаз, следующая, едва император снова произносил свой вопрос, летела тем же путем, пока все они не скрылись из виду.

На рассвете следующего дня император с такой страстью приступил к охоте, что лучшие наездники не могли угнаться за семидесятичетырехлетним монархом. Гигантский огненно-красный олень, вспугнутый сворой, увлек императора за собой, словно некая невидимая нить связала воедино его рога со сверкающим наконечником императорского копья. Но потом, на глазах у подоспевшей свиты, олень вдруг развернулся на бегу и, осатанев от ярости, напал сбоку на всадника, поднял его прямо из седла на рога, и тогда император, подвешенный за пояс на рогах оленя, уплыл вместе с ним в золотом облаке пыли навстречу восходящему солнцу.

Умелый удар мечом отделил императора от оленя. Василий упал на землю со вспоротым животом. При полном молчании придворных, широко распахнув глаза, умирающий вслушивался, словно земля все еще дрожала от топота оленьих копыт. „Какой зверь, — промолвил он с великим удивлением, прежде чем окончательно испустить дух, — какой огромный зверь, способный привести Василия к цели, к такой цели…“»

Когда голос Мауры ускользнул на слове «цель», словно на облаке, нет, на облачке, которое, чуть вытянувшись, алеет в лучах заходящего солнца, я продолжал сидеть неподвижно и вслушиваться. Сколько я так просидел, мне впоследствии удалось подсчитать: примерно три четверти часа. Тишина в просторной передней растянулась, изредка что-то тихо потрескивало во множестве сплетенных между собою балок и стропил. Возможно, эти три четверти часа можно отнести к самым сокровенным в моей жизни, думается, я возносил молитвы — без слов, и был признателен, тих и исполнен надежды.

И вдруг вдали прогремел выстрел, выстрел из охотничьего ружья. Мое ухо восприняло его не резче, чем тиканье и треск в балках. И однако же я вздрогнул так, словно прозвучавший вдали выстрел громыхнул у самого моего уха. Я сник над столом, я углубился в себя самого. Потом сорвал себя с места и побежал на кухню с криком: «Пошли, пошли, там что-то случилось!»

Мы втроем поспешили сквозь ночь. И мы нашли его, где-то в самой глубине Сильверберговых угодий, на дне пересохшей речушки. Голова его лежала рядом с головой оленя, удаленная от нее примерно на ширину ладони. Я запустил руку в правый карман его куртки, я припомнил, как перед уходом он нащупывал сквозь ткань карманный фонарик. Я достал его, я направил свет на Хадраха — и тотчас погасил лампочку. Я и так увидел достаточно, слишком достаточно. На зеленой куртке как раз против сердца расплывалось темное пятно. Значит, он так и сделал. Я не мог, я просто не желал в это поверить. Но что еще прикажете думать, если дуло ружья при неумышленном выстреле оказалось направленным прямо в сердце? Я еще раз зажег фонарик и на мгновение еще раз вырвал из темноты его лицо. Он лежал почти на боку. Зубы у него блестели, полузакрытые глаза были устремлены на оленя. Похоже было, будто оба эти вытянувшихся тела перешептываются между собой и лишь притворяются мертвыми, потому что здесь присутствуем мы и мешаем им.

Я сказал своим спутникам, что втроем мы могли бы вытащить пострадавшего на берег, а потом раздобыть носилки. Но когда мы начали поворачивать его голову, это давалось нам лишь с большим трудом. И тут мы обнаружили, что острый сук, вертикально торчавший из какого-то корневища, через висок глубоко вонзился ему в голову. И даже по тому признаку, что олень так и лежал без последнего куска и, как пробормотал егерь себе под нос, «совсем не был развернут по правилам», то есть лежал не на правом боку, а как упал, криво и нескладно, мужчины могли прийти к выводу, что Хадрах углядел оленя и в то же мгновение сорвался с берега и съехал на дно. Я согласился с обоими, я сказал, что он и в самом деле сорвался вниз, а в падении вылетела пуля и поразила его — вы заметили? — прямо в сердце.

— Господи, — вздохнул егерь, — тогда бедный господин Хадрах дважды стал жертвой несчастного случая. — И совсем тихо добавил: — Проклятый олень!

Шофер спросил, не следует ли сообщить о случившемся госпоже.

— Конечно, — ответил я и еще раз укрепил обоих в их предположении, что речь здесь может идти только о несчастном случае, если угодно, о двойном несчастном случае. В своих показаниях они могут смело упомянуть, что господин Хадрах был слегка под хмельком.

После того, как мы подняли на носилки тело Хадраха и поставили перед домом, под деревьями, я еще посидел какое-то время в холле. Шофер поехал в М., чтобы вызвать врача. А передо мной стоял магнитофон. Я думал про коронованного зверя, который некогда доставил императора к цели, и к какой цели! И еще я думал про Мауру. Чтобы у нее никоим образом не мелькнула мысль, будто Хадрах, возможно, сам себя лишил жизни. Размышляя над тем, как лучше всего упорядочить подробности смерти Хадраха, чтобы подозрение на самоубийство вообще не возникало, я играл пальцами по клавишам магнитофона и тут снова услышал голос Мауры: «Ты понял, зачем я рассказываю тебе о Василии? Боюсь, что нет. Итак, прощай. Не пугайся, но на твоем завтрашнем торжестве ты меня не увидишь. Я уезжаю в Лондон, к Петеру, и больше никогда не вернусь. Дальше беги один и будь счастлив. И дай тебе Бог никогда не достичь собственных границ, никогда не догадаться, кто ты такой на самом деле, потому что этого ты просто не вынесешь. Спасибо тебе за все!» Потом пленка еще раз прошумела, раздался треск, но истолковать этот звук я бы не смог. А потом, уже без звуков и слов, пленка докрутилась до конца.

1964

Примечания

1

На русском языке опубликован ранний роман С. Андреса «Незримая стена» (М., Радуга, 1995).

2

Andres Stefan. Jahrgang 1906. Ein Junge vom Lande — In: Grosse Wilchelm (Hrsg.) Stefan Andres. Ein Reader zu Person und Werk. Trier, 1980, S. 39.

3

Andres Stefan. Jahrgang 1906. Ein Junge vom Lande. — In: Grosse Wilhelm (Hrsg.). Stefan Andres. Ein Reader zu Person und Werk. Trier, 1980, S. 47.

4

Siehe: Mein Thema ist der Mensch. Texte von und über Stefan Andres. München, 1990, S. 316.

5

Andres Stefan. Der Dichter in dieser Zeit. Reden und Aufsitze. München, S. 165.

6

Andres Stefan. Der Dichter in dieser Zeit. Reden und Aufsitze. München, 1974, 35.

7

Eibl Karl. Selbstbewahrung im Reiche Luzifers? — In: Mein Thema ist der Mensch. Texte von und über Stefan Andres. München, 1990, S. 216.

8

Zit. nach: Lerrnen Birgit. Mein Thema ist der Mensch. — In: Mein Thema ist der Mensch. Texte von und über Stefan Andres. München, 1990, S. 7.

9

Advent — предрождественский период, начинается в 4-е воскресенье до Рождества (примеч. пер.).

10

Смилуйся, Боже! (латин.).

11

Бог мой (латин.).

12

Что есть… (латин.).

13

Дело совершенное (латин.).

14

«Во имя Отца, Сына и Святого Духа» (латин.).

15

…ныне отпускаю тебе (латин.).

16

Господь, окажи мне помощь свою (латин.).

17

Бог земной (латин.).

18

Бог из машины (латин.).

19

Bredouille — здесь: глупое положение (франц.).

20

Бог земной бесстыжий (латин.).

21

Казовый — красивый (примеч. пер.).

22

Выдуманные слова и термины (примеч. пер.).

23

Ни от кого нельзя требовать того, что превосходит его силы (латин.).

24

Рабатки — узкие, длинные грядки с цветами (примеч. пер.).

25

Катени суль Маре и суль Монте — приморская и горная части городка (примеч. пер.).

26

Звезда утренняя, помолись за нас! (латин.).

27

Немецкий цвет глаз (латин.).

28

Возвышенные места (латин.).

29

Любовь к судьбе (латин.).

30

Тебя, Господи, хвалим! (латин.).

31

Молодость (нем.).

Content

Андрес Стефан
Избранные новеллы

Предисловие РАССКАЗЫВАТЬ ЧЕЛОВЕКУ ВЕЧНУЮ ИСТОРИЮ О ЧЕЛОВЕКЕ И ЕГО МИРЕ

ЭЛЬ ГРЕКО ПИШЕТ ПОРТРЕТ ВЕЛИКОГО ИНКВИЗИТОРА

МЫ — УТОПИЯ

МАШИНА

АМЕЛИЯ

ОЛЕНЬ-УБИЙЦА

Примечания