Валерий Шанин

Вокруг света за 280$

Часть 1

Россия

Как я дошел до жизни такой

В детстве многие мечтают о дальних странствиях, приключениях, неизведанных землях. Но по мере взросления мы втягиваемся в рутину повседневной жизни с ее заботами, тревогами, планами, успехами и неприятностями — со всем, что принято называть борьбой за выживание и что поглощает все наше внимание. А дальние странствия так и остаются детскими мечтами в стране грез — где-то между Дедом Морозом и Бабой Ягой.

Из Советского Союза, окруженного по периметру колючей проволокой со смотровыми вышками и собаками, вырваться за границу удавалось лишь отдельным счастливчикам. Легально это можно было сделать только в составе официальных делегаций, которые за рубежом находились под постоянным контролем и присмотром. Были, конечно, и нелегалы, которые сбегали с судна во время стоянки в порту, переплывали ночью пограничную реку, протискивались между рядами колючей проволоки и т. д. Они, даже в случае успеха, находились под постоянным страхом расправы или насильственного возвращения на Родину. И им, конечно, было не до путешествий.

Только в 1993 году все россияне получили право свободного выезда. Казалось бы, самое время отправляться в неизведанные страны и на далекие континенты. Но как это делать не по путевке, под контролем турфирмы, а самостоятельно, на свой страх и риск, — никто не знал.

Первыми за границу рванули «новые русские», они стали частыми гостями самых фешенебельных отелей и ресторанов, дорогих курортов и пляжей. Те же, кто получил свободу, так сказать, в «чистом» виде, вспомнили об автостопе, лучшем способе путешествовать без больших финансовых затрат.

Именно автостоп дает возможность любому студенту, врачу или учителю объездить все страны Европы. Конечно, не всем по карману обедать в шикарных ресторанах и останавливаться в пятизвездочных отелях. Но на то, чтобы добраться до любой европейской страны, обеспечив себя по дороге всем необходимым, больших денег не нужно. За несколько лет путешествий в этом я убедился на своем опыте.

Как это обычно и бывает, только-только достигнешь одной цели, как на горизонте уже маячит следующая. Если поездки по Европе действительно доступны всем, то что можно сказать о трансконтинентальных и кругосветных путешествиях?

Путешествие вокруг света отличается от месячного вояжа по Европе так же, как марафонский бег от утренней пробежки вокруг дома. Сейчас на самолете всю планету можно облететь всего за пару дней. Но на поездку по земле даже героям полуфантастического романа Жюля Верна потребовалось 80 дней. Тем же, кто захочет повторить их подвиг с российским паспортом, этого времени не хватит даже на то, чтобы оформить все необходимые визы (при условии, что их вообще удастся получить!). При самом благоприятном раскладе на кругосветку требуется не меньше одного года.

Если следовать логике, то получается, что на такую поездку нужно зарабатывать одиннадцать лет. У нас за такой срок может произойти два дефолта и три деноминации. Значит, обычному человеку без спонсоров нельзя и претендовать на кругосветку?

А если все же попробовать? Конечно, на весь маршрут в нынешних российских условиях накопить деньги невозможно, но, возможно, удастся подзаработать где-нибудь по пути. Конечно, проще это делать в каких-нибудь развитых странах. Так появилась идея разбить маршрут на несколько этапов: через Азию до Австралии, там немного подзаработать, затем через Южную Америку в США и Канаду (опять же на заработки) и, наконец, в Европу и назад — домой. Тогда для старта достаточно примерно 300$. Их, по моим приблизительным расчетам, должно было хватить на первый этап — до Австралии. А дальше посмотрим. Будем решать проблемы по мере их появления.

Когда у меня появилась эта идея, я стал искать попутчиков. К тому моменту у меня уже был опыт организации групповых заездов в Европу. Агитацию начал с ближайших родственников, друзей и знакомых. Но никто не рвался составить мне компанию. Одних страшили трудности такого длительного путешествия, другие не могли оставить на год любимую работу или учебу. Тогда через средства массовой информации я объявил на всю страну: «Все, у кого есть 300$ и желание объехать весь мир, присоединяйтесь!» И народ потянулся.

Первым проявился Эдик Сухов — высокий, немного заторможенный парень двадцати шести лет с длинными, перехваченными резинкой волосами.

— Работал в Певеке слесарем и продавцом в ларьке. Но сейчас работы нет. А если и есть, то так мало платят, что прожить на эти деньги нельзя. Я на попутном ледоколе добрался до европейской части страны, но и здесь не нашел хорошей работы. Хочу куда-нибудь эмигрировать. Только еще не решил, в какую страну. Поэтому для начала хочу объехать вокруг света, посмотреть, где лучше всего живется. Туда потом и уеду насовсем.

В начале июля под Самарой на фестивале авторской песни имени Валерия Грушина я случайно познакомился с Татьяной Александровной Гузовой. Она оказалась человеком авантюрным и легким на подъем.

— Вам в команду, наверное, нужен врач. Возьмите меня с собой. Я тридцать лет проработала на «Скорой помощи», в кардиологической бригаде, а в сентябре как раз выхожу на пенсию. Опыт турпоходов у меня есть. Правда, только по России, за границей мне бывать не приходилось.

На очередной встрече «потенциальных кругосветчиков» появился Дима Становов. Он к двадцати трем годам успел отслужить в армии, поучиться в Калужском пединституте на преподавателя труда и поработать строителем на дачах для «новых русских» в Подмосковье. Мы познакомились еще два года назад на одном из «Чемпионатов Москвы по автостопу». В том же году он побывал за границей — в Польше и Чехии. И почему-то сразу же пропал из виду, неожиданно появившись именно тогда, когда в самом разгаре был набор участников кругосветки.

Свое желание к нам присоединиться выразила и Стася Миронова — аспирантка Института языкознания, знавшая английский и испанский языки.

Было еще несколько человек в возрасте от семнадцати до семидесяти лет. Они крутились вокруг да около, но никак не могли решиться. Я никому не отказывал, но и не уговаривал. Чтобы не было потом мучительно больно (в первую очередь — мне, ведь именно на меня как на организатора этой авантюры, естественно, и посыплются все шишки). А ведь в дороге всякое может случиться.

Георгий Канделаки, парень двадцати шести лет, под два метра ростом, жил в Гагре, учился в Кутаисском политехе, увлекался туризмом и альпинизмом. Но тут в Абхазии разразилась война. Ему, как грузину, пришлось оттуда бежать. Судьба забросила его в Москву, где он устроился работать барменом в ресторан. Про организацию кругосветной экспедиции узнал из публикации в журнале «Учеба, работа, бизнес за рубежом» и пришел как раз на ту встречу, где я объявил об окончании отбора участников.

Количество потенциальных кругосветчиков постоянно колебалось — одни приходили, другие уходили, третьи болтались где-то посредине. К моменту официального старта было восемь участников. Мы разбились на пары: Эдуард Сухов со Стасей Мироновой; Дмитрий Становов с Татьяной Александровной Гузовой; Владимир Иванов с Аней Стешенко и я с Георгием Канделаки. Предполагалось, что пары эти временные, по дороге мы будем периодически встречаться (договариваясь о месте и времени через Интернет) и перегруппировываться. Только так можно избежать неизбежно возникающего в длительных поездках психологического напряжения и усталости друг от друга.

Первый старт

Я наивно полагал, что мы сможем оформить все визы еще в Москве, а затем быстро-быстро пробежимся по миру и уже через год вернемся назад. Но трудности с получением виз возникли у нас еще до старта и потом продолжались всю дорогу. Именно на визы во время этого путешествия была потрачена большая часть денег, времени и нервов.

Одна туристическая фирма — в обмен на рекламу в моих книгах — взялась бесплатно сделать нам все визы (мы должны были оплатить только консульские сборы). Началась бумажная волокита. Старт, назначенный на 19 сентября, пришлось отложить.

Туристическая фирма, потратив два месяца, наплодив кучу бумаг, заставив нас сделать прививки от желтой лихорадки (без них нельзя в Эквадор), визы нам так и не сделала. Надо признать, что не из вредности или отсутствия желания помочь. Оказалось, несмотря на большой опыт, в этой турфирме впервые сталкивались с проблемой оформления кругосветного путешествия. Поэтому-то не сразу осознали главное препятствие — большая часть виз оформляется с фиксированным коридором (время, в течение которого можно въехать в страну) — максимум до трех месяцев. А как за это время можно успеть доехать до какого-нибудь Эквадора или Перу?

Второй старт

Турфирма визы делать отказалась, а желание ехать еще оставалось. Пришлось мне самому заняться оформлением документов.

В китайское посольство очередь была недели на две — народ как раз собирался на праздник 50-летия КНР. Вася Лебедев, уже побывавший прошлым летом в Китае, посоветовал: «Езжайте через Монголию. Там за неделю в китайском посольстве оформляют месячные визы всего за 30$ (в Москве — 50$!). И без приглашения!»

В монгольском посольстве ко мне отнеслись радушно (я представил всех кругосветчиков как группу журналистов, которые «спят и видят», как только рассказать россиянам про удивительную страну Монголию). Там за 25$ виза оформляется в течение 7 дней, за 50$ — за 1 день. Но нам пошли навстречу и оформили срочные визы по цене обычных. В лаосском посольстве бюрократии оказалось больше. У меня взяли список «группы журналистов» и отправили запрос во Вьентьян. Через неделю ответа все еще не было, а старт откладывать уже не хотелось.

Пришлось договариваться с консулом, что он перешлет нам разрешение (если оно будет) в лаосское посольство в Пекине. Во вьетнамском посольстве меня сразу предупредили, что ответа из Ханоя нужно ждать не меньше трех недель. Тоже облом! Так и пришлось отправляться в кругосветку с монгольской визой в паспорте. Хорошее начало!

7 декабря все кругосветчики, за исключением Татьяны Александровны (она должна была присоединиться к нам по пути) и Ани Стешенко, которая на последней тренировке по айкидо вывихнула ногу, собрались на выезде из Москвы в полной походной выкладке.

Но и этот старт для большинства из нас оказался лишь очередной репетицией. Уехали только Дима с Георгием. Всего за сутки они добрались до Самары и на следующий день соединились в Новокуйбышевске с Татьяной Александровной. Стася, как выяснилось, должна была еще неделю работать переводчиком на международной выставке. Она с Володей и Эдиком собиралась догонять первую тройку на поезде. У меня тоже нашлись неотложные дела. Нужно было закончить рукопись книги «Карьерные игры» и сдать в типографию «Уроки автостопа».

15 декабря я пожелал счастливого пути второй тройке кругосветчиков. Но и с ними все оказалось не так, как планировалось. На следующее утро мне позвонила Стасина мама:

— Я вчера провожала Стасю. Была на вокзале вплоть до отхода поезда. А Эдик так и не пришел. Что случилось?

Вот-те раз. Как началось, так и продолжалось — через пень-колоду. Оказалось, Эдик, последние шесть месяцев томившийся в Москве в ожидании старта, опоздал на 5 минут. Пришлось ему брать еще один билет. Но следующий поезд в Улан-Удэ уходил только через сутки.

Третий старт

Для меня кругосветка началась ранним утром в воскресенье 19 декабря 1999 года. Ровно на три месяца позже, чем планировалось. Вместо дня рождения автостопа — в день рождения Леонида Ильича Брежнева. Такой вот получился бестолковый символизм.

Хлюпая по раскисшей грязи и обходя огромные лужи, я пошел к пересечению Дмитровского шоссе и МКАД. Тишина. Падающий пушистыми хлопьями снег заглушал редкие в этот час звуки.

Выйдя на Рязанской объездной из «ГАЗ-66», я встретил «коллегу». Старенькая бабуля пожаловалась:

— Стою здесь уже три часа. Совсем замерзла, а никто не берет.

— Будем голосовать вместе, — предложил я.

И нас как «бабулю с внуком» вскоре забрал «КамАЗ».

На следующем посту ГАИ я увидел сразу трех автостопщиков. Они стояли один за другим на расстоянии ровно пятидесяти шагов — в полном соответствии с «правилом приоритета». С одной стороны, было приятно, что автостоп стал в России таким популярным, а с другой — досадно: нужно гнать, а придется становиться в самом конце — четвертым.

Но долго стоять не пришлось. Первый же «жигуленок», медленно проехав мимо всех голосующих, остановился прямо возле меня:

— Садись. Те трое наверняка только до ближайшей деревни просят подбросить. Ничего, и пешком дойдут. А ты, сразу видно, турист! Видимо, далеко собрался — вон какой у тебя рюкзак!

А тогда действительно он был у меня огромный. По наивности мне казалось, что для кругосветки снаряжения нужно больше, чем для обычной одно-двухмесячной поездки в Европу.

За Нижним Ломовым на посту ГАИ я подсел в «Газель» до Самары. Водитель попался из заядлых рыбаков и всю ночь травил байки. Одна история мне особенно запомнилась.

— Лед на реке еще не окреп, но мне уже надоело ждать. В это воскресенье я пошел рыбачить и прямо возле берега провалился по колено в воду. Вернулся домой, поменял штаны. Пошел опять. На этот раз провалился по пояс. Еще раз переоделся. Пошел снова. Провалился по шею. Опять вернулся домой и больше на реку не пошел.

— Неужели испугался? — удивился я.

— Нет. Сухой одежды больше не было!

Вот она, русская настойчивость. Ну что ты сделаешь с таким бесстрашным народом!

Добравшись до поста ГАИ, стоящего перед началом длинного ряда закусочных, заправки и небольшого поселка, я надолго застрял. Дорога обледенела, и тяжело груженные грузовики скопились перед одним особенно крутым подъемом. Мимо проходили только редкие легковушки. Да и те были исключительно местные.

Когда у меня исчезла надежда хоть куда-нибудь уехать из этой «ловушки», появился «Икарус». Шофера долго убеждать не пришлось — салон все равно был наполовину пустой. Поэтому через час я был на станции Бугульма, где как раз шла погрузка на уфимский поезд. Зайдя в битком набитый, душный, но теплый общий вагон, я забрался на верхнюю полку, закутался в спальный мешок и, наконец, впервые за тот день согрелся.

С уфимского вокзала я вернулся на трассу и весь день тащился на «КамАЗе» до Миасса. Когда стемнело и голосовать в полной темноте на малооживленной трассе стало бессмысленно, пришлось опять переходить на железную дорогу. Добравшись на электричке до Челябинска, я провел остаток ночи в общем вагоне новокузнецкого поезда.

Утро 22 декабря — самого короткого дня в году — встретило меня в Кургане. Там я опять вернулся на трассу и сравнительно быстро уехал на «КамАЗе», но только на тридцать километров. Там на пустынном безымянном повороте, недалеко от какой-то занесенной снегом по самые крыши деревни я надолго застрял. Впереди были Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск… Даже если бы я продолжил гнать в том же режиме: днем — автостопом, ночью — на поезде, у меня все равно уже не оставалось шансов догнать своих попутчиков в Улан-Баторе. Пришлось «поступиться принципами». Впервые за всю свою автостопную практику я перешел на другую сторону дороги и поехал в обратную сторону.

Следующие двое суток я смотрел, как за окном плацкартного вагона «Харьков — Владивосток» проплывала сибирская тайга. В разговоры соседей не вмешивался, наслаждаясь редкой в автостопной поездке возможностью помолчать, но мое внимание привлек рассказ дородного мужика лет пятидесяти о поездке в Китай:

— Там все очень дешево, но если не знаешь китайского языка, тебя обязательно обманут. Мы сходили в ресторанчик пообедать. Заплатили, по нашим понятиям, немного — по 50 юаней. Но, когда мы зашли туда с переводчиком и заказали практически то же самое, обед нам обошелся всего по 10 юаней!

Другой сосед почему-то тоже вспомнил о Китае (или это я обращал особое внимание на всякие, даже беглые, упоминания тех стран, через которые собирался проехать?):

— Мой друг из Чехии по дороге в Австралию специально заезжал в Пекин, чтобы в австралийском посольстве оформить визу, которую в Праге дают только по приглашению.

От Улан-Удэ на местном поезде я за ночь добрался до пограничной станции Наушки. Но перейти границу пешком там нельзя. Ближайший переход находится возле города Кяхты. Опять начался автостоп!

«УАЗ» с пограничным нарядом проехал мимо. А ведь в советское время у меня наверняка проверили бы документы и поинтересовались пропуском в погранзону. Зато на следующей «Ниве», водителем которой оказался спешивший к началу своей смены таможенник, попал сразу к автопереходу. Там меня «по блату» — как путешественника — пропустили в обход длинной очереди «челноков» с огромными тачками и тележками, заваленными прохладительными напитками (это в конце декабря!), сгущенкой, бананами, яблоками, тряпками…

Быстро перейдя через нейтральную полосу, я попал на монгольскую сторону. И здесь столкнулся с точно таким же разделением на «своих» и «чужих». На этот раз уже мне пришлось стоять на морозе, наблюдая, как монгольские пограничники пропускают «блатных». В результате переход границы занял почти четыре часа.

Монголия

Автостоп в степи

При слове «Монголия» воображение сразу же рисует бескрайние степи и пески, караваны верблюдов, стада овец, табуны лошадей Пржевальского и дикие орды Чингисхана. Но все это было где-то далеко впереди. За пограничным переходом я увидел только все тех же челноков, грязный поселок и стоянку таксистов-частников.

Пошел по дороге, надеясь поймать попутную машину прямо на ходу. Километра через три мне удалось остановить легковую «Мазду». Там уже сидели четыре женщины.

Водительница молча открыла багажник, помогла положить туда мой рюкзак. Всю дорогу до Сухэ-Батора она ни одного слова не проронила. Но, как только мы остановились у железнодорожного вокзала, вдруг сообщила:

— 1500 тугриков.

— Вообще-то я автостопом еду, — удивился я.

— Давай деньги! — завопила она и вцепилась в мой рюкзак, призывая на помощь других таксистов и демонстрируя решимость биться до последнего тугрика.

— Тугриков все равно нет, — попытался я ее успокоить. — Могу дать тридцать рублей (их я оставил для того, чтобы заплатить за выезд из Бурятии «экологический налог», но его почему-то не взяли).

— Тридцать мало, нужно пятьдесят, — таксистка попыталась торговаться, но, убедившись, что больше с меня все равно не получишь, смирилась: — Хорошо, давай тридцать рублей.

Так я познакомился со спецификой монгольского автостопа, а заодно и избавился от остатков российских денег.

Этот случай меня не обескуражил. Подобные недоразумения иногда встречаются и у нас в России. Таксисты иногда путают автостопщиков с клиентами. Но не может же такого быть, чтобы в Монголии не нашлось ни одного альтруиста! Видимо, как и при поездках на попутках по российским городам, нужно сразу же предупреждать о своей безденежности.

Пытаясь вспомнить, как по-монгольски звучит фраза: «У меня нет денег», я продолжал идти по дороге, голосуя всем проезжавшим мимо машинам. Но они даже не притормаживали. Постепенно стемнело. Ночь выдалась ясная, все небо усыпано яркими звездами — красота, да и только. Но мороз стал крепчать. По моим ощущениям, было уже никак не меньше -40 °C. Тащиться пешком до самого Улан-Батора я, конечно, не собирался. Но и простоять на одном месте больше пяти минут без риска обморозиться было невозможно. Идти приходилось хотя бы для того, чтобы согреться.

Вокруг тянулась безбрежная заснеженная степь. С каждым шагом я все дальше уходил от жилья, и мне все больше и больше хотелось повернуть назад. Посреди бескрайней пустоты я чувствовал себя очень неуютно. И тут, совсем некстати, вспомнилось, как путешественник Юрий Рерих, побывавший в этих местах в тридцатые годы XX века, писал о живущих здесь одичавших собаках. Однажды ночью они напали на караульного. С помощью ружья и сабли ему удалось убить несколько псов, но оставшиеся лишь рассвирепели и разорвали здорового крепкого мужика на куски. На следующее утро нашли только ружье, саблю и часть одежды — шапка, сапоги и даже патронташ были растерзаны на части.

Когда я уже совсем решился повернуть назад в Сухэ-Батор, вдалеке показался одинокий огонек. Он вселил надежду и придал новые силы. Подойдя немного поближе, я разглядел, что это светилось оконце маленького глинобитного домика, служившего блокпостом монгольской дорожной полиции.

Скучавший в одиночестве полицейский принял меня радушно — как своего личного гостя. Он сразу же предложил горячего чая и вареной баранины. А узнав, что я путешественник из России, показал на свободную кровать.

— Оставайся на ночь.

Я стал отказываться.

— Кровь из носу, но утром мне нужно быть в Улан-Баторе. Вот сейчас немного отдохну и пойду наружу голосовать.

— Зачем тебе ночью торчать на морозе, — он вышел, поставил знак «стоп» и вернулся назад. — Сиди спокойно. Теперь водители сами будут останавливаться и заходить отмечаться.

Голосовал я с комфортом: прислонившись к жарко натопленной печке с пиалой горячего чая в руке, смотрел по телевизору французскую кинокомедию на монгольском языке. Время от времени на пост заходили водители. Но все, как сговорившись, ехали в Сухэ-Батор.

Часа через два такого автостопа я уехал в «Жигулях» до Дархана. По дороге пытался женщине-водителю и ее сыну-подростку объяснить, почему принято подвозить попутчиков на попутных машинах. Но безуспешно. Они не понимали самой сущности явления. Хотя об оплате даже не заикались, но, видимо, исключительно потому, что я попал к ним по протекции полицейского.

В Дархан мы приехали очень поздним вечером. На автостоп надежды уже не было. Обстановка на железнодорожном вокзале была как в какой-нибудь российской глубинке. На скамейках спали бомжи; к закрытому окошку билетной кассы тянулась длинная очередь. Примерно посредине в ней стоял высокий парень в очках. Хорцог, как и все мало-мальски образованные монголы, говорил по-русски.

— Примерно через два часа в Улан-Батор пойдет поезд. В этой кассе будут продавать на него билеты.

Мне не пришлось становиться в самый конец очереди. Хорцог купил билет и для меня. И вообще он взял надо мной шефство. И это оказалось очень даже кстати. Когда на перрон подали пустой состав, пассажиры сразу же рванули к дверям. В наш общий вагон пыталось проникнуть человек двадцать, причем одновременно! Картина была, как в старых фильмах о Гражданской войне. Люди с огромными мешками и котомками карабкались друг другу по головам.

Я пропустил Хорцога вперед, и он оправдал мое доверие, ухитрившись проникнуть внутрь одним из первых и занять сразу две полки. Мой рюкзак положили в багажный ящик под нижней полкой, на которую лег мой новый знакомый. Я же забрался на верхнюю, переложив на плечи своего попутчика заботу о сохранности и моего рюкзака, и сумки с видеокамерой.

Поезд пришел в Улан-Батор рано утром, и к девяти часам утра я был уже у дверей консульского отдела китайского посольства. Там, как мне и говорили в Москве, визы оформляют без приглашения и всего за 30$.

Встреча в Улан-Баторе

Улан-Батор раскинулся между высокими горными хребтами в долине реки Тола на высоте полутора тысяч метров. Склоны к югу от города заросли хвойным лесом, а на севере видны одни камни: ни кустика, ни травинки. Но именно там почему-то и строятся новые городские кварталы. Хотя зародился город внизу, на берегу реки с кристально чистой водой.

Центр застроен сталинскими домами, на окраинах можно увидеть типичные российские спальные микрорайоны, застроенные панельными высотками. А вокруг хаотично разбросаны войлочные юрты. Из труб буржуек идет удушливый дым от сжигаемого навоза, отчего в воздухе висит неповторимый аромат.

Когда стемнело и стало быстро холодать, я озаботился поисками ночлега. Пройдя по гостиницам, выяснил, что иностранцы должны платить в несколько раз больше, чем местные жители, — от 10$ за ночь. Из опроса прохожих выяснилось, что частники предлагают туристам койкоместа в своих квартирах всего за 3–5$. Искать же их лучше всего у железнодорожного вокзала. Туда я и отправился.

На привокзальной площади мужчина с пухлым портфелем ловил такси. Он, оказалось, не только свободно говорил по-русски, но и учился в Москве в Институте народного хозяйства им. Г. В. Плеханова.

— Я не знаю, где найти частников, сдающих квартиры за деньги. Но одну ночь можно переночевать и у меня, причем бесплатно.

Так я попал к Шагдару Дашнаму. Он с женой, сыном и дочерью жил в большой четырехкомнатной квартире в одном из новых высотных домов. Хотя в семье все говорят по-русски, порядки дома — монгольские. В то время как я с Шагдаром и его сыном сидел за столом и смотрел по телевизору передачи из Москвы, его жена и дочь проводили вечер на кухне, появляясь в нашем поле зрения только для того, чтобы принести новые кушанья или забрать пустые тарелки.

Гостеприимный хозяин предложил мне позвонить в Москву. Так я узнал, что мои попутчики живут в студенческом общежитии местного филиала Плехановского института народного хозяйства, и на следующий день к ним присоединился.

Официально общежитие было закрыто на ремонт: паркет сорван, многие внутренние перегородки разрушены, двери сняты с петель. Но в кранах была холодная вода, а в батареях — горячая, да и свет не отключали. И все двухэтажное здание было предоставлено в наше полное распоряжение.

Впервые все кругосветчики собрались в полном составе. Татьяне Александровне, для которой Монголия была первой в жизни заграницей, не терпелось рассказать, как ей удалось добраться до Улан-Батора.

— В Улан-Удэ мы получили по Интернету сообщение о том, что Эдик опоздал на поезд и приедет через два дня. Стася с Володей и Георгием отправились в Улан-Батор, а мы с Димой остались ждать. Прошли по тем адресам, которые нам дал Санта Дергачев. Только в одной квартире нашлись живые люди. Два пьяных мужика радушно предложили оставаться у них на ночь, но мы отказались. Проходя мимо Дома культуры железнодорожников, заметили оживление — там как раз готовились к встрече Нового года. Заведующая, потрясенная встречей с кругосветчиками, проявила неожиданное гостеприимство и предложила на пару ночей остановиться у них. Спали мы, правда, прямо на сцене. Зато скучно не было. Нового года мы не дождались, но попали на день рождения одного из танцоров. Когда приехал Эдик, мы вместе поехали на автобусе в Кяхту. После пересечения границы нас обступили таксисты. Еле-еле от них отбились. Монгольский автостоп у нас не заладился. С огромным трудом добравшись на попутках до Сухэ-Батора, мы сели в поезд до Улан-Батора.

О том, как в Улан-Батор попали остальные, рассказал Володя Иванов:

— Из Улан-Удэ мы втроем — я, Георгий и Стася — выехали на автобусе. По пути познакомились с женщиной, сидевшей на соседнем сиденье. В Кяхте она пригласила нас к себе ночевать, а утром накормила пельменями и отвезла на погранпереход. А по Монголии мы проехали автостопом. Правда, страшно намучились и замерзли. Попутки приходилось ждать подолгу, но и в машинах здесь не согреешься. Подвозят обычно на «Газелях». Для Стаси, как правило, удавалось найти место в кабине, а мы с Георгием мерзли в открытом кузове. Может, летом и приятно проехать по степи с ветерком. Но сейчас-то по ночам мороз под сорок! И еще одна проблема. Монгольские водители привыкли подвозить за деньги. Приходилось каждому из них объяснять, что мы не богатые туристы, а безденежные путешественники. Зато, как только это удавалось сделать, отношение к нам сразу же менялось. Например, шофер «Газели», на которой мы приехали в Улан-Батор, даже пригласил к себе в гости. Так мы впервые попали в настоящую монгольскую юрту. В ней тепло даже в самый лютый мороз. На деревянном полу лежит толстый войлок, а в самом центре стоит раскаленная докрасна железная печка. Есть и электричество, но мебели мало. Только у стенок юрты стоят огромные яркие деревянные сундуки. Ни диванов, ни кроватей нет. Монголы предпочитают сидеть на корточках или на разложенных вдоль стен толстых матрацах.

Зимний Улан-Батор

Несколько дней в Улан-Баторе, ожидая китайские визы, мы провели в экскурсиях по городу. В дацан Геген, основанный тибетским монахом Ундур Гегеном в 1649 г., вошли через главные ворота. Вход в монастырь бесплатный. Но, как только я попытался снять на видеокамеру гигантскую скульптуру Будды, ко мне наперерез с истерическими криками: «Пять долларов! Пять долларов!» — бросился монах-охранник. Вот уж действительно, национальное достояние — священно. Если и продается, то только за доллары!

Стася с Володей, видимо, из любопытства, зашли на консультацию к тибетским ламам-врачевателям. Они всего за 1000 тугриков предсказывают будущее и проводят диагностику. Найденные болезни потом сами же и лечат, но это стоит уже значительно дороже. А за отдельную плату, наверное, смогут и будущее «подправить».

Стася вышла вся в слезах, но не захотела рассказать, чем ее так расстроили. А Володя Иванов сообщил, что, по мнению ламы, ему осталось прожить только 10 лет, да и то, если повезет. Если это сообщение его и расстроило, то вида он не подал.

— Я еще не был почти в 200 странах. Успею ли?

Улан-Батор по внешнему виду напоминает российский областной центр. Дома построены советскими строителями; в магазинах большинство товаров российского производства; машины на дорогах тоже все наши; по телевизору — Останкино, по радио — «Маяк», все мало-мальски образованные монголы говорят по-русски.

За мостом через реку Тола возвышается Баян-гол — одиночная гора, которую можно увидеть со всех концов города. Мы пошли к ней напрямик, через заснеженное поле. Нам пришлось перелезть через высокий железный забор, долго блуждать в сухих зарослях, взбираться наверх по скользкому склону. И все для того, чтобы увидеть на вершине стелу, обрамленную бетонным поясом с мозаикой, на которой изображены русские солдаты, помогавшие Монголии в отражении японской агрессии в 1939 г.

Воздух был удивительно прозрачный, лишь легкая дымка висела над вершинами гор. Можно было окинуть взглядом сразу всю долину и раскинувшийся внизу скучный город: построенные в конце восьмидесятых годов братским советским народом микрорайоны высотных жилых домов, пара теплоэлектростанций, кожевенный и деревообрабатывающий заводы. Вот, собственно, и все…

Новый год в пустыне Гоби

31 декабря немного потеплело — до 30 градусов мороза, но поднялся сильный ветер. От Улан-Батора до китайской границы около 600 километров, вначале по степи, а потом по заснеженной пустыне Гоби. Само ее название в переводе с монгольского означает «пустынная местность». Находится она на высоте около двух километров над уровнем моря. Температура воздуха летом поднимается здесь до +40 °C в тени, а зимой опускается до -40 °C (на солнце!). Китайский путешественник в 500 г. писал: «Сколько ни вглядывайся в пустыню, не узнаешь, как пройти через нее, единственный указатель на песке — это высохшие кости погибших здесь путников». Зимой же и этих «указателей» не увидишь!

Что такое монгольский автостоп, мы уже прекрасно представляли — пустые дороги и долгие утомительные объяснения с водителями. Обморозиться можно не только во время бесконечных часов ожидания попутки, но и в машине, вернее, в холодном кузове. Те, кто сможет пересечь автостопом зимнюю пустыню Гоби, будут достойны не только занесения в Книгу рекордов Гиннесса, но и ордена Мужества. Правда, скорее всего, посмертно.

В нашей компании героев, готовых пойти на такой риск, да еще в самом начале кругосветки, нашлось только двое. Стася с Эдиком тогда были твердо уверены в том, что на Земле нет такой дороги, по которой нельзя было бы проехать автостопом. И взялись это доказать.

Остальные пятеро предпочли поехать до китайской границы на поезде (билет в общий вагон — 4$). Билеты продают с местами. Да и желающих ехать в предновогоднюю ночь было мало — максимум 20–30 человек. Но, видимо, привычка неискоренима: все пассажиры рванули к дверям одновременно, создав страшную толкотню и давку. А потом долго носились по полупустому вагону.

У монголов свой календарь, но 1 января они тоже празднуют — как хороший повод выпить. С приближением двенадцати часов пассажиры стали собираться компаниями, выставляя на столы водку и нехитрую снедь. Когда именно наступил Новый год, мы смогли определить только приблизительно. В поезде не было ни традиционного поздравления президента, ни боя курантов. А часы — у тех, у кого они были, показывали время с разбросом в десять минут.

Когда смолк звон граненых стаканов и эмалированных кружек, с разных концов вагона стали доноситься застольные песни. А поезд все так же мчал нас вперед, через заснеженную пустыню. На редких станциях заходили укутанные с головы до пят монголки с огромными корзинами и громко кричали.

— Цары, цары! Цары-гуцары! — Так здесь называют пельмени с бараниной, похожие на среднеазиатские манты.

Первое утро 2000 г. мы встретили на монгольской пограничной станции Дзамын Уд. Там нас ждал сюрприз: поездов в Китай в ближайшие сутки не будет!

Отбиваясь от назойливых таксистов, мы отправились к границе пешком. Но долго идти не пришлось. На посту у входа в погранзону дорогу нам преградил молодой солдатик в зеленом ватнике и шапке-ушанке с красной звездой, с автоматом Калашникова наперевес. К границе он нас пропускать не хотел, но, видимо, опасался, что одновременно с пятерыми может и не справиться, поэтому по телефону вызвал подмогу.

Вскоре на военном «уазике» приехал лейтенант. Естественно, как и все образованные монголы, он прекрасно говорил по-русски.

— У нас есть соглашение с китайцами, что на этом погранпереходе границу пешком переходить нельзя. — И тут же предложил: — Садитесь ко мне в машину, я вас отвезу.

Китай

Внутренняя Монголия

На китайской таможне мы были в девять часов утра, как раз перед открытием. И, таким образом, стали первыми иностранцами, входящими в Китай в новом тысячелетии, — по крайней мере, на этом участке границы.

Когда начался таможенный досмотр, первым пошел Володя Иванов. Китайцы заставили его вынуть все вещи и тщательно их прощупали. Вторым был Дима Становов. У него посмотрели только верхнюю половину рюкзака. Меня проверяли уже поверхностно, а остальных вообще пропустили без досмотра.

Заминка вышла с грузинским паспортом Георгия Канделаки.

— Джорджия? Это что за страна такая? — удивились таможенники.

— Это часть бывшего Советского Союза, — объяснил Георгий.

Не поверив ему на слово, китайцы подошли к висевшей на стене карте СССР и стали искать Грузию где-то в районе Колымы и Чукотки. И только с нашей помощью им все же удалось найти страну, первый представитель которой появился на этом затерянном в пустыне пограничном переходе.

Эрен-Хото — первый китайский город на нашем пути. Мы еще собственно и не попали в Китай, а лишь перешли из Внешней Монголии во Внутреннюю. Пейзаж совсем не изменился, и живут здесь те же монголы, что и с другой стороны границы, но мы с самых первых минут испытали настоящий «культурный шок». Никто не говорит не только по-русски, но и по-английски. Все надписи — исключительно китайскими иероглифами. Попытались установить контакт с местными жителями. Стали спрашивать, как пройти к банку и рынку, считая, что эти слова в век глобализации и Интернета должны быть понятны всем жителям Земли без перевода. Китайцы широко улыбались, кивали головой и показывали направление рукой (правда, почему-то под углом 45 градусов к горизонту). Однако, несколько раз потыкавшись туда-сюда, мы, наконец, поняли, что этим жестом в Китае посылают не куда-то конкретно, а, как у нас сказали бы, посылают на…

По городу мы ходили в окружении десятка зевак пешеходов. Их никогда не становилось ни больше, ни меньше. Когда те, кто уже удовлетворил свое любопытство, покидали нас, на их место сразу же прибывали другие. Если мы заходили в какой-нибудь магазинчик, «свита» терпеливо ждала на улице, а самые любопытные с нетерпением заглядывали в окна. Поблизости постоянно крутилось несколько велорикш, надеявшихся, что нам, наконец, надоест бродить пешком и мы куда-нибудь поедем.

Как удалось выяснить, поезда 1 января не ходят и с китайской стороны границы. Возле рынка с помощью случайно встреченного на улице русскоговорящего монгола мы нашли грязную, но дешевую гостиницу. За пятиместную комнату с фанерными стенами и одинарным оконным стеклом с нас запросили всего 10$ (как позднее выяснилось, мы еще и переплатили — не умели правильно торговаться). Батареи не было, но вдоль стены проходит труба с горячей водой. Жарко там, конечно, не было, но пар изо рта не шел. А согревались горячим чаем. Кипятка в старых потрескавшихся трехлитровых термосах хозяева давали сколько угодно и бесплатно.

Утром хозяин гостиницы проводил нас до автовокзала, где уже шла погрузка на автобус до Пекина. В салоне вместо привычных сидений в два яруса установлены обычные кровати с толстыми матрацами, ватными одеялами и подушками. Настоящий отель на колесах!

Чтобы не разделяться, мы прошли на заднюю площадку, где была установлена широкая пятиместная лежанка. Однако расслабиться и уснуть нам не удалось. На ухабах и кочках трясло и подбрасывало. Так и казалось, что на следующей колдобине обязательно проломишь крышу автобуса головой. Жаль, что в обязательный комплект наряду с постельными принадлежностями не включили мотоциклетные шлемы.

По Внутренней Монголии мы ехали несколько часов, но не увидели ни одной машины: ни встречной, ни попутной. Но по мере приближения к Пекину дорога становилась лучше, а транспорта — больше. Да и вокруг тянулась уже не безжизненная пустыня, а засыпанные снегом поля с лесозащитными полосами, деревенскими домами и магазинами. Два раза — на завтрак и обед — останавливались у придорожных ресторанов (видимо, у тех, чьи владельцы платили шоферам комиссионные за клиентов).

Австралийское посольство в Пекине

В Пекин мы попали в самое неудобное время. Когда нас высадили из автобуса возле монументального здания Западного железнодорожного вокзала, было около трех часов ночи. Искать ночлег — поздно, а идти куда-нибудь по делам — рано. На площади перед вокзалом было темно, холодно и неуютно, но на углу нашлась круглосуточная закусочная.

Как только рассвело, мы пошли искать посольский район. Опытный Володя Иванов посоветовал:

— Нужно зайти в дорогой отель — чем шикарнее, тем лучше, — и попросить карту города.

Отелей перед вокзалом — десятки. И все одинаковые — новенькие небоскребы из стекла и бетона с мраморными лестницами и помпезными холлами. Зашли в первый же попавшийся на нашем пути и там сразу получили карту Пекина на английском языке. И интересно, что на ней нет российского посольства! Попытались спрашивать дорогу у китайцев. Большая часть прохожих вообще не понимала, что нам нужно. А те, кто понимал, не могли толком объяснить, куда идти. Либо мы не понимали их объяснений. Помощь пришла совершенно неожиданно. С заднего двора австралийского посольства выехала машина. Заметив наши затруднения, сидевший на заднем сиденье дипломат попросил шофера остановить и приоткрыл окно:

— Какие-то проблемы?

Тогда я первый раз столкнулся с тем, в чем позднее убеждался сотни раз, — в азиатских странах все европейцы, независимо от национальности, чувствуют себя чуть ли не «земляками» и стараются всячески помогать друг другу.

Собственно говоря, посольство само по себе нас не интересовало. Нам всего лишь нужно было узнать телефон пекинского представительства ИТАР-ТАСС (напомню, я оформил всех своих попутчиков как «группу российских журналистов»). И надо же: такое совпадение! Оказалось, оно находится всего в 300 метрах от австралийского посольства!

На входе в «дипломатический» квартал Тайюань стоит охрана. Но пропуска спрашивают только у китайцев, а европейцев пропускают свободно. Пекинские итар-тассовцы — Анатолий Тимофеев, Володя Федорук, Олег Литвинов и Андрей Кириллов — нас уже ждали. Спать, правда, пришлось по-походному — на холодном мраморном полу, но голодными нас не оставили: и сухим пайком обеспечили, и по ресторанам водили. Узнав, что после завершения путешествия я планирую написать книгу, меня попросили об одном одолжении:

— Только не пиши, что наше представительство открыто для всех. У нас все же не отель.

Я это и написал. И даже еще раз могу повторить: «Российские представительства за границей — это не бесплатные отели для безденежных путешественников».

На следующий день появились «герои Гоби» — с обмороженными щеками, руками и ногами, но живые и жизнерадостные. Мы сразу накинулись с расспросами, и Стася стала рассказывать:

— Как только вы уехали на вокзал, мы с Эдиком отправились на трассу. А там было пусто и холодно! Долго на одном месте не простоишь. Вот мы и пошли, надеясь, что нас кто-нибудь да догонит. Но так и прошли целый день, не встретив ни одной машины. Поздно вечером добрели до одинокой юрты. Мы заглянули попроситься переночевать, а попали на празднование Нового года и полночи пьянствовали. На следующее утро хозяева довезли нас на своей лошади до ближайшей станции, и дальше мы поехали на поездах. Правда, все равно бесплатно.

— А контролеры?

— С ними мы разыгрывали из себя «глупых иностранцев». Эдик просто молчал, а я на все вопросы говорила одно слово: «Бейджин» (Пекин). И никому, конечно, даже в голову не могло прийти, что у нас нет билетов. Так мы и доехали.

В лаосском посольстве нас уже ждало пересланное из Москвы разрешение на выдачу виз. Оставалось только заполнить короткие анкеты, заплатить по 14$ и подождать один день. Так у нас появилось время на экскурсию по центру Пекина.

До площади Тяньаньмэнь и храма Неба мы шли по заснеженным проспектам, застроенным сверхсовременными отелями и офисными зданиями. А назад возвращались напрямик — по узким, почти не освещенным переулкам, все еще сохранившимся от Старого города. Там теснятся какие-то магазинчики, ресторанчики, забегаловки. Жизнь кипит: толпятся покупатели, между ними снуют прохожие и уличные торговцы. А в воздухе, несмотря на холодную погоду, витает аромат экзотических кушаний. На лотках продают тараканов, саранчу, личинок, ящериц. Их готовят там же, на открытых жаровнях. Жаль, что вскоре от всего этого не останется и следа. В центре китайской столицы идет интенсивное строительство, и старые дома сносят целыми кварталами.

Вечером Стася с Эдиком собрались ехать — у них китайская виза была не на 30 дней, как у остальных, а всего на две недели. Совершенно неожиданно для меня к ним присоединился и Георгий (планировалось, что, начиная с Пекина, мы с ним поедем на пару). Я попытался уговорить его задержаться еще на один день. Но мне это не удалось.

Оставшись без напарника, я временно, как мне тогда казалось, присоединился к Диме с Татьяной Александровной. Мы собирались выезжать на следующий день и догонять первую тройку где-нибудь в районе китайско-лаосской границы. Володя Иванов оставался в Пекине оформлять визы Гонконга и Макао — он озабочен тем, чтобы отметиться в как можно большем числе стран.

Вечером мы подготовили свои вещи, чтобы выехать как можно раньше, и сели выпить по кружке чая на сон грядущий. И тут Володя Иванов, как бы между делом, обмолвился:

— Кстати, Стася сегодня днем заходила в австралийское посольство.

— И что? — я спросил чисто из любопытства.

— Она говорила с консулом, и он ее заверил, что визу можно оформить всего за одну неделю, даже без приглашения и без собеседования.

Тут и я некстати вспомнил слова случайного попутчика в поезде о том, что некий чех специально приезжал в Китай оформлять австралийскую визу, которую на родине без приглашения получить не мог. Может, действительно в Пекине всем желающим направо и налево раздают визы в Австралию?

Соблазн быстро и легко получить нужные нам австралийские визы был велик. С утра зашли на разведку в австралийское посольство. Обстановка там была спокойная и деловая. Казалось, действительно визы дают без проблем. Да и неделя задержки вряд ли помешает нам догнать своих попутчиков. Придется лишь немного ускориться.

Я, Дима и Татьяна Александровна решили рискнуть, а хитрый Володя Иванов предпочел воздержаться. После того как заполнили анкеты и заплатили консульский сбор по 42$ (юанями по курсу), неожиданно выяснилось: в связи с новогодними праздниками срок оформления виз увеличен до двух недель.

В принципе, в этом не было ничего страшного. Если гнать день и ночь без остановки, то даже с двухнедельной задержкой у нас оставались шансы догнать первую тройку, если не в Китае, то в Лаосе-то уж наверняка. Важнее было решить, чем заняться в предстоящие две недели. Далеко на юг не поедешь — все равно назад придется возвращаться. На север ехать — холодно. На восток, к морю? Зимой? Володя Федорук — он был для нас непререкаемым «экспертом» по Китаю — посоветовал:

— Отправляйтесь лучше в Сиань, древнюю столицу Китая. Это один из самых интересных городов страны.

Первый опыт китайского автостопа

В Китае людей много, но все чем-нибудь заняты. Если дорогу ремонтируют — дороги самой не увидишь, так много на ней рабочих, строящийся дом также облепляют, как муравьи. Вот и в метро: ни турникетов, ни автоматов нет. Билет нужно купить в кассе и, пройдя три метра, отдать его в руки контролеру. Люди оказываются при деле. Но порядка от этого больше не становится. В этом мы убедились, когда зашли на станцию через выход. Никто даже не удосужился нас остановить.

Западный вокзал поразил своей пустынностью. Оказалось, минут через десять уходит последний на сегодня поезд. После этого вокзал закрывается до утра. Поезд был скорый и для нас слишком дорогой, но выбора не было. Чтобы сэкономить, билеты купили только до самой первой остановки. Это была неизвестная для нас станция Бао-дунг. К сожалению, до нее поезд доехал всего за пару часов. Именно, к сожалению! Зачем нам куда-то идти посреди ночи? Мы и не пошли, а спокойно продолжили путь на том же самом поезде, с теми же самыми билетами.

Где-то на пятой остановке в вагон ввалила толпа крестьян. Среди них оказались и те, у кого были билеты на «наши» места. Они столпились в недоумении в проходе, перегородив дорогу напиравшим сзади мешочникам. Видимо, нам пора выходить.

Для ориентации в Китае приходится пользоваться двумя картами: на английском и китайском языках. Сравнив написанные на перроне иероглифы с «китайскоязычной» картой, я определил наше местонахождение, а по англоязычной карте прочитал название: станция Шидзяшуанг — примерно в четыре раза дальше от Пекина, чем «нужный нам» Баодинг.

На выходе из вокзала толстые женщины, одетые в форменные зеленые шинели, проверяли у выходящих пассажиров билеты. Причем, как оказалось, делают они это не формально, а очень даже внимательно. Бдительная контролерша, заметив, что у нас «липа», закрыла выход своей грудью и громко завопила. Ей на помощь тут же прибежало еще несколько человек в форме, судя по погонам, уже какое-то большое начальство. Вот попали так попали. Признаваться, что мы специально заехали дальше, чем нужно, я не стал. Пришлось разыгрывать «глупых иностранцев».

— Вот у нас билеты. Мы в Баодунг едем!

Китайцы хором стали доказывать, что мы попали не в Баодунг, а в Шидзяшуанг. Я попытался их успокоить и предложил компромисс:

— Давайте мы все же выйдем с вокзала. И потом сами как-нибудь, при случае, доедем-таки до Баодунга.

Но когда китайцы поняли, что мы «заблудились», у них появилось огромное желание «спасти глупых иностранцев». Они что-то написали на обратной стороне билетов и повели нас назад на платформу. Туда прямо как по заказу как раз подошел пекинский поезд. Проводника строго-настрого предупредили следить, чтобы эти «идиоты» опять не потерялись. Поэтому он ни на секунду не выпускал нас из виду, а в Баодунге так активно взялся помогать выйти, что чуть ли не силком выталкивал на платформу.

Но, что уж совсем удивительно, и в Баодунге нам с первой попытки выйти в город тоже не удалось. Оказалось, контролеры на выходе смотрят на билете не только на станцию назначения, но и на номер поезда. Такой там жесткий контроль. И без всяких там компьютеров или электронных сканеров!

Так, проездив туда-сюда всю ночь (по крайней мере, в тепле) мы рано утром попали в Баодунг. Жизнь уже кипела. По тротуарам сновали прохожие, на рынках торговцы раскладывали товар, уличные кухни дымили — там жарили лепешки, заваривали лапшу. И все это на протяжении десятка километров! Но и после того, как вышли за границу города, вдоль дороги продолжала тянуться сплошная череда домов, только победнее.

Интересно, остановится ли кто-нибудь на вытянутый палец — стандартный жест хитч-хайкеров в США и Европе? И сможем ли мы объясниться с помощью двух известных нам фраз: «Ни хао» (здравствуйте) и «Во мейю цянь» (у нас нет денег).

На дороге показался рейсовый автобус типа нашего «пазика». Кондуктор, выполняя одновременно роль зазывалы, висел, высунувшись из открытой двери. Приняв нас за потенциальных пассажиров, он начал что-то истошно вопить. Едва автобус остановился, кондуктор тут же из него выскочил и стал нас хватать за руки, приглашая внутрь. Еле от него отбились. Со вторым автобусом — та же самая история. Поэтому, как только мы увидели третий автобус, то сами стали истошно орать и размахивать руками, показывая, что не хотим в него садиться. Этот проехал мимо. Но вскоре появился следующий! А ведь в промежутке между ними приходилось еще и от такси отмахиваться.

Машины, на которых хотя бы теоретически могут подвозить попутчиков бесплатно, в потоке автобусов, такси, велосипедистов, телег, тракторов и другого «бесполезного» транспорта вычислить удивительно трудно. Пока мы этим занимались, китаец из соседнего дома подошел помочь «глупым иностранцам». И с легкостью тут же застопил… автобус. Объяснить, что нам это не надо, было невозможно.

Видимо, неправильное место выбрали. Прошли еще пару километров. Но там повторилось то же самое. Сделали еще несколько попыток. И нигде нам больше 10 минут простоять не дали. Обязательно появлялся какой-нибудь доброхот и тормозил автобус. Как втолковать ему, что мы в такой помощи не нуждаемся (действительно, что мы делаем на дороге, если не пытаемся уехать?). Проще махнуть рукой и пойти куда-нибудь в поисках более подходящего места.

Потратив на изучение китайского автостопа целый день, мы столкнулись с удручающим результатом. Нам не удалось застопить ни одной попутки! Возможно, это объяснялось тем, что мы голосовали втроем, или тем, что выбрали какую-то очень глухую дорогу. Но факт остается фактом. Первый блин комом!

И при этом нельзя сказать, что китайцы нас совсем не замечали. Совсем наоборот! Когда мы проходили по улице очередной деревеньки (она начиналась, как только заканчивалась предыдущая), прохожие улыбались, приветствовали возгласами «Хеллоу!» или «Гуд бай!»; все, кто занимался какими-либо своими делами, сразу же бросали их, для того чтобы на нас посмотреть: высовывались в окна, толпились в дверях.

Утомившись от долгой ходьбы, мы остановились немного передохнуть. Из ближайшего дома выскочила китаянка и жестами пригласила внутрь. В большом зале в одном углу стояли три круглых ресторанных столика со стульями, а в другом — торговый прилавок с типичным набором продуктов: пакетная лапша, печенье, конфеты, чай… Дело было под вечер, а из-за аварии на линии свет не горел. Зал, освещенный редкими свечками, был пуст и погружен в темноту. От горячего чая мы отказываться не стали. Потом предложили и поесть. Меню даже показывать не стали, на стол накрыли по своему выбору.

Весть о появлении в деревне иностранцев быстро разнеслась по округе. Со всех концов деревни собирались родственники и их соседи, услышавшие о визите странных европейцев-пешеходов. Общались с помощью русско-китайского разговорника. Один пожилой китаец пригласил к себе переночевать. Показали ему фразу «Сколько это стоит?». Ответ он написал на бумажке — «100 юаней». Нет. Так не пойдет. Интересно, а за еду с нас сколько запросят? Китайцы долго и горячо спорили между собой и сообщили: «30 юаней».

Вот так мы первый раз и побывали у китайцев «в гостях».

Как бы там ни было, проблема ужина была решена. Осталось найти ночлег. Постучали в первый попавшийся дом. Дверь открыли, но внутрь не пригласили. То ли не поняли, что нам нужно, то ли не захотели понять. Короче, послали куда подальше.

Палатку поставить? Снега нет, но холодно, мокро и промозгло. Свернули на поле, а там — грязь по колено. Пришлось вернуться на дорогу. Было уже очень темно, хотя не поздно — зимой ведь дни очень короткие. Автобусы еще продолжали ходить. И, конечно же, все притормаживали, как только свет фар выхватывал на пустынной дороге троих европейцев с рюкзаками.

Нам и днем-то не удалось никого застопить, а уж в темноте можно было и не пытаться. Мы и не пытались. Джип с крупными белыми иероглифами на боку остановился сам. Я сразу же вспомнил о том, как Володя Федорук в Пекине рассказывал истории про иностранцев, случайно попавших в запрещенный район и долго потом мыкавшихся в китайских застенках как «шпионы». Может, и мы сейчас возле сверхсекретного объекта?

Полицейские, а это оказались именно они, попытались завязать разговор. Но мы с китайцами могли общаться только при помощи разговорника: выбирали на русском языке подходящую фразу и показывали пальцем соответствующую ей строчку китайских иероглифов — имитировать китайскую речь даже не пытались. Китайцы, если они хотели нам ответить, должны были делать с точностью до наоборот. В темноте же такой способ не годился — просто не видно, куда пальцем тыкать.

Подошли к фарам. Я достал разговорник и начал с наиболее подходящей, как мне тогда показалось, фразы: «Мы — члены правительственной делегации». Полицейские долго рылись в разговорнике, но подходящего ответа так и не нашли. Стали жестами приглашать нас в машину. Я попытался отказаться, но нежелание ехать они расценили как недоверие.

— Вы не бойтесь, мы — полицейские!

Мы и не боялись. Сели в машину и поехали, причем в нужном нам направлении и бесплатно. Вот он — первый успешный опыт китайского автостопа! Если так же удачно пойдет и дальше, то следующая попутка может оказаться тюремным «воронком».

Приехали к зданию казармы. В просторной комнате с покрашенными в темно-синий цвет стенами и тремя десятками кроватей на спинках стульев и на вбитых в стену гвоздях висели комплекты полицейской формы или отдельные предметы снаряжения. Особенно много было фуражек — полицейские еще не перешли на летнюю форму одежды и ходили в шапках-ушанках. Несколько кроватей пустовало. Может, нам хотят предложить здесь переночевать? Почему-то именно так, причем одновременно и не сговариваясь, мы все и подумали.

— Я эту кровать занимаю, — сказал Дима.

— А я эту, — тут же среагировала Татьяна Александровна, ничуть не испугавшись перспективы провести ночь в казарме.

И тут нас пригласили в кабинет. Начальник встретил сурово.

— Паспорта! — это оказалось единственное известное ему английское слово.

А паспортов-то как раз и не было! Они остались в австралийском посольстве. У нас на руках были только их ксерокопии и еще какие-то несерьезные бумажки. Мы вывалили весь ворох на стол. Полицейские стали с интересом их разглядывать. И сразу же стало понятно, что для них тексты на русском или английском несут не больше смысла, чем для нас строчки китайских иероглифов.

— Куда вы едете?

Я показал на карте национальный парк, в сторону которого мы целый день упорно шли пешком.

— А зачем?

Ответил бы, если бы знал, что сказать. Но, честно говоря, мы и сами не знали, зачем нам сдался этот парк. Пришлось придумывать хоть какое-то разумное объяснение нашего, честно говоря, странного поведения.

— Переночевать.

Полицейские облегченно вздохнули — они, очевидно, и остановились-то на дороге именно для того, чтобы помочь нам найти ночлег, — как все остальные встреченные в этот день китайцы рвались посадить на автобус. Стали звонить в самый шикарный отель. Там на хорошем английском мне сообщили, что за ночь придется заплатить по 40$. Пришлось объяснять полицейским, что у нас не то чтобы совсем нет денег, но их не так много, как должно бы быть, если бы мы были западными туристами-бэкпакерами. И все это с помощью фраз из русско-китайского разговорника. До сих пор удивляюсь, и как мне это удалось?

Вскоре на том же самом джипе полицейские повезли нас на поиски подходящей гостиницы. И опять же в попутном направлении. Автостоп продолжается!

Попетляв по улочкам какого-то мелкого городка, мы остановились в темном переулке у рынка, возле освещенного керосиновыми лампами магазина. Полицейские представили нас его хозяйке. Они же взяли на себя ведение переговоров и сообщили нам конечный результат: есть комната на троих за 30 юаней (3.75$). Мы согласились, даже не посмотрев, что нам предлагают. Лишь бы избавиться от навязчивой опеки со стороны китайских правоохранительных органов.

Полицейские с чувством выполненного долга уехали, а мы пошли осматривать уже оплаченные «апартаменты». Как оказалось, мы заплатили за комнату в пристройке с одинарным оконным стеклом и фанерной внешней стенкой, вдоль которой проходит труба с горячей водой. Там было достаточно тепло, чтобы снять головные уборы, но недостаточно жарко, чтобы остаться без верхней одежды. Едва мы освоились, как опять появилась хозяйка.

— Не хотите ли принять ванну?

Ну кто бы после долгого трудного дня отказался от заманчивого предложения понежиться в горячей воде. Пошли посмотреть. Долго петляли по длинному кривому слабоосвещенному коридору, захламленному коробками, старыми стульями, детскими игрушками. Вышли во внутренний двор. Там стояла железная бочка из-под бензина с дождевой водой. Хозяйка взяла висевшую на бортике эмалированную кружку и несколькими уверенными движениями расколола толстый слой льда — на улице-то было -30 °C. Жестами показала, как следует мыться: зачерпывать воду и лить прямо на себя.

Вот вам и ванная. Грязная вода должна стекать в сточную канаву. Может, ее используют и по прямому назначению? Но нет. Санузел там оказался раздельный. Можно даже сказать, о-о-очень раздельный. До туалета типа «Эм-Жо» было как минимум метров двести. Он находился на противоположном конце скрывавшейся в темноте рыночной площади. Еще хорошо, что хозяйка обеспечила нас фонариком.

На следующий день с упорством, достойным лучшего применения, мы продолжали двигаться вперед, постепенно удаляясь от цивилизации. Полдня прошли в безуспешных попытках остановить хоть что-нибудь, кроме надоедливых автобусов. Наконец удалось тормознуть легковушку.

— Во мейю цянь (нет денег), — это все, что я смог сказать водителю.

То, что нас нужно подвезти, я пытался объяснить с помощью жестов. Но это мне не удалось. Я не придумал ничего лучше, чем опять повторить:

— Во мейю цянь.

Водитель достал из кармана 10 юаней, вручил мне и… уехал.

Потом мы все же застопили микроавтобус. Он довез нас до стоянки такси. Ну вот, как уже было в Сухэ-Баторе, сейчас начнутся истеричные вопли, подумал я, но не угадал. Водитель денег от нас не ждал. Хотя проехали мы с ним всего-то километров двадцать, главное было сделано: мы наконец-то убедились, что и в Китае существует автостоп.

Национальный парк, до которого мы так долго и упорно добирались, оказался озером. Наверное, оно действительно прекрасно. Весной. Летом. Или осенью. Но никак не зимой, когда поверхность воды, скованная льдом и занесенная снегом, ничем не отличается от окружающих полей. И для того, чтобы в этом убедиться, мы потратили два дня!

На центральной площади — стоянка автобусов. 50 километров до Баодунга, которые мы проехали «автостопом» за два дня, автобус преодолел всего за полтора часа. Да и билеты стоили по 5 юаней! И за что боролись?

Первый же прохожий, которому мы показали фразу из разговорника «Где здесь ближайший отель?», отвел нас в общежитие автобусного парка. На четвертом этаже — гостиница. Как в песне Владимира Высоцкого: «Система коридорная — на сорок восемь комнаток всего одна уборная».

Комната нам досталась четырехместная. Здесь было значительно теплее, чем в деревенской гостинице, в которой мы провели предыдущую ночь: стояли настоящие кровати с постельным бельем, и даже был цветной телевизор (с тремя программами на китайском языке). Но цена почему-то была та же самая — 30 юаней за троих. На это «магическое число» мы потом и ориентировались, когда торговались в китайских гостиницах.

Помощники и хэлперы

Несмотря на удручающий результат двух первых дней, мы продолжили изучать китайский автостоп. На этот раз дорогу выбрали более оживленную — идущее на юг шоссе.

И там было трудно найти подходящую позицию. Поблизости от жилых зданий, учреждений, кафе, рынков и т. д. — любых мест, где много народу, голосовать нельзя — не дадут спокойно простоять и пяти минут. Китайцы однозначно понимают, что европейцы вышли на дорогу для того, чтобы остановить автобус или такси. И переубедить их в этом невозможно. По крайней мере, с нашим уровнем китайского языка.

И все же нас подвозили. На первом микроавтобусе добрались до ближайшего городка, на втором проехали еще километров двадцать, на третьем — примерно столько же. По дороге нас угостили горячими китайскими пельменями, завезли пообедать в придорожный ресторанчик. Однако в целом автостоп оставлял желать лучшего.

Место назначения мы определяли путем сравнения двух карт Китая — на английском и китайском языках. Но чтобы понять, куда мы попадали, этого было недостаточно. Когда нас высаживали в каком-нибудь городке, я поначалу пытался выяснить наше местоположение. Но всегда безрезультатно. В разговорнике, конечно, нет фразы: «В каком городе мы находимся?», поэтому приходилось уповать на язык жестов. Остановив кого-нибудь из прохожих, я показывал пальцем на землю перед собой, потом на карту (на китайском языке!). Китаец внимательно рассматривал карту, обязательно переворачивал ее на обратную сторону, чтобы узнать, что там написано, затем смотрел вниз, почему-то наверх и смущенно улыбался.

Поэтому, если сейчас кто-то спросит меня, в каком городе мы оказались следующим вечером, я только и смогу, что с удивлением смотреть на карту Китая и… улыбаться. К счастью, на конкретный вопрос: «Где здесь ближайшая гостиница?», нас сразу же направили в соседний дом, где оказалось… женское рабочее общежитие. Там меня с Димой, несмотря на все китайское уважение к иностранцам, принять не захотели. Пришлось идти дальше. И то ли нам просто повезло, то ли там (в этом неизвестном для нас китайском городке) гостиницы были в каждом доме, но по соседству с общежитием мы нашли свободную трехместную комнату все за те же 30 юаней.

В городах находить гостиницы мы легко научились, но следующая ночь застала нас возле какой-то глухой деревни. С обеих сторон разбитой колеи, служащей в качестве главной улицы, высились трехметровые глинобитные стены с массивными железными воротами. Только заглянув в щелку, можно разглядеть внутренний двор, куда выходят и двери, и окна дома. И лишь вдалеке светился одинокий уличный фонарь. Как выяснилось, он освещал деревенский магазин. При нем тоже был «гостиничный номер» — но только на одного, максимум на двоих.

Хозяйка магазина вызвалась отвести нас в деревенский отель. Он оказался обычным трактиром. Посреди просторной комнаты стояла натопленная печка-буржуйка. Возле нее три человека пили пиво, ели лапшу и смотрели старый черно-белый телевизор. Комната для гостей отделена от обеденного зала грязной засаленной занавеской. Внутри тоже не чище: стол завален мусором, три дряхлых топчана застелены ватными одеялами, натуральный цвет которых уже нельзя определить под слоями грязи. Через окно с одинарным стеклом, покрытым паутиной и толстым слоем пыли, тянет холодом. Какая температура внутри, можно догадаться по тому, что при разговоре идет пар изо рта. И в дополнение ко всему — устойчивый запах кухни: уксус, кислая капуста и вонючее жареное сало. Но всего за 10 юаней за троих. Дешевле — только даром! Спать, конечно, пришлось в спальных мешках, но для тепла можно было накрыться ватными матрацами.

Утром вахтовый автобус с железнодорожниками подбросил нас до какой-то станции. Там нами — единственными европейцами — заинтересовались два бизнесмена лет под пятьдесят — первые англоговорящие китайцы на нашем пути. А когда выяснилось, что они даже знают, что такое хитч-хайкинг, я тут же попросил написать нам в разговорнике фразу «Подвезите, пожалуйста, нас по пути, бесплатно». И автостоп сразу стал значительно легче. Увидев строчку знакомых иероглифов, все водители сразу же озарялись широкой улыбкой и радушным жестом приглашали к себе в машину.

Автостоп в Китае медленный и даже более дорогой способ передвижения, чем общественный транспорт. Поэтому мы не стали выбираться на окраину поселка в поисках трассы, а за сорок минут, заплатив всего лишь по 2 юаня, на местном поезде доехали до Шидзяшуанга (четыре дня назад мы там уже были, но не смогли выйти со станции).

Мы уже несколько ночей провели в гостиницах и с нетерпением ждали, когда наконец-то спустимся на юг так далеко, что сможем спать в палатке. И вот, казалось, этот момент настал: и населенных пунктов вдоль дороги не было, и погода подходящая: не то чтобы очень жарко, но и не мороз, да и снега нет.

Свернув с шоссе на пустое и абсолютно гладкое поле — китайцы убирают все подчистую, — мы поставили палатку, которую Дима тащил из Москвы, но еще ни разу не использовал по прямому назначению. Вообще-то она двухместная, но мы и втроем в ней поместились — в тесноте, да не в обиде. Только обувь девать было некуда, и пришлось выставить ее наружу — как раз и проветрится за ночь.

За день так умаялись, что уснули быстро и крепко. Утром я почувствовал: что-то не так. Но что именно? Выглянул наружу и остолбенел. Все вокруг покрыто… десятисантиметровым слоем пушистого снега. Красота неописуемая. Ах, да. Мы же ботинки снаружи оставляли. Найти их удалось только на ощупь, под толстым слоем снега.

Пока собирались и сворачивали палатку, согрелись. Но ноги оставались мокрыми. Сейчас бы горячего чаю, а лучше чего-нибудь покрепче. К счастью, в Китае нет ничего легче, чем найти заведение общепита: ресторан, столовую или забегаловку.

Обедали мы обычно примерно за 10 юаней на троих (1,2$). Чашка риса на каждого — по 1 юаню плюс одно блюдо из списка за 7—10 юаней. Меню, если оно вообще было, конечно же, на китайском языке. Мы наобум выбирали какое-нибудь блюдо из списка и гадали, что же принесут — овощи, мясо или рыбу. Одно неудобство — садиться обязательно приходилось спиной к кухне — лучше не видеть, в каких условиях готовят и как моют посуду (обычно в тазу, где до этого мыли и мясо, и овощи).

В одну из таких типичных забегаловок мы и ввалились. О ее уровне можно судить уже по тому, что меню не было совсем, даже на китайском языке. Больше того. Хозяин — он же одновременно и повар, и официант — оказался неграмотным. Пришлось тыкать пальцем. Вскоре у нас на столе было два блюда: вареная капуста с перцем и соевая лапша. Заказали по стопке водки. Хозяин принес бутылку. Мы приняли внутрь по 50 граммов для дезинфекции, потом еще по столько же — для профилактики простуды, а потом допили остаток, чтобы не пропадал.

Автостоп с помощью фразы: «Подвезите нас, пожалуйста, по пути бесплатно», стал значительно легче. Но не быстрее. На покрытых толстым слоем льда вперемешку со снегом дорогах сновали автобусы, грузовики, велосипедисты, мотоциклисты, трактора, телеги, крупный рогатый скот и пешеходы. Поэтому и легковушки разогнаться не могли.

Обычно в Китае легко найти гостиницу. Они там на каждом шагу, плюс — при магазинах, ресторанах и рынках также есть комнаты для постояльцев. Но, попав поздно вечером на окраину Шеньчжоу, мы впервые столкнулись с отсутствием свободных мест. Только в одном месте нам предложили «апартаменты». Вход был прямо с улицы, в комнате — голые бетонные стены, пол и потолок, а в центре — жаровня с углем. У стены стояли широкие нары с кучей грязных ватных одеял. Видели и хуже. А цена?

— 200 юаней.

— Может, 20? — не поверив в серьезность такого предложения, переспросил я.

— Нет, 200.

Видимо, с кем-то нас спутали. Придется идти дальше.

С обеих сторон дороги стояли недостроенные здания. Заглянули в один дом, а там груды строительного мусора, ни дверей, ни окон, ветер гуляет свободно. Во втором — то же самое. И только в третьем мы нашли уютную комнату со сравнительно чистым полом и окном во двор. Там и поставили палатку. Когда мы проснулись утром, во всех домах, кроме «нашего», уже кипела работа. То ли случайно нас не побеспокоили, то ли постеснялись это сделать?

В Шеньчжоу гололед был страшный. Пока мы три часа шли до вокзала, каждые пять-десять минут слышался вскрик и шлепок падения тела или велосипеда. Самим приходилось демонстрировать чудеса эквилибристики.

К нам часто подходили с просьбой сфотографироваться на нашем фоне, — в Китае это считается очень престижным. От одного из любопытных, подошедшего к нам попрактиковаться в английском, мы узнали, что неподалеку от города находится знаменитый монастырь Шао-линь.

На вокзале нам легко удалось определить, на какой поезд брать билеты. Но к какому из 22 окошек занимать очередь? Если ошибешься, то придется еще два часа отстоять — уже в другую кассу. А очень не хочется! Нам на помощь пришли два приятных молодых человека, сносно изъяснявшихся по-английски.

— Поезда до Шаолиня не идут, и вам придется добираться с пересадкой. Поезжайте лучше на прямом автобусе — это значительно удобнее, — объяснили они нам, и сами вызвались проводить до автовокзала.

Как оказалось, автовокзал стоит на противоположной стороне привокзальной площади. Идти было от силы минуты три-четыре. Добровольные помощники — хэлперы — быстро купили нам билеты (за наши деньги). И… стали требовать:

— Теперь заплатите нам по 10 юаней!

Говорить, что у нас вообще нет денег, было уже поздно. Пришлось платить. Конечно, не по 10 юаней, а всего 10 на троих, но и это будет нам впредь наукой.

Когда мы отделались от хэлперов, выяснилось, что помощь была не только корыстной, но и бестолковой, — они нам купили билеты на автобус, отправляющийся следующим утром (потому-то в эту кассу и не было очереди!). Пришлось возвращаться на вокзал.

На этот раз мы обратились за помощью к железнодорожнику в форменной шинели. Он и показал нам нужную кассу.

Заснеженный монастырь Шаолинь

На трассе перед поворотом к Шаолиню стоит бронзовая скульптура мастера кунг-фу. От нее до монастыря еще километра три сплошной череды сувенирных лавочек. Вход на территорию монастыря охраняется. С иностранцев за входные билеты берут по 40 юаней. Для нас это слишком дорого. Придется идти в обход. И ведь буквально в пяти метрах от официального платного входа нашлись распахнутые настежь ворота!

Монастырь Шаолинь («монастырь в мелколесье») основал в конце V в. индийский монах Бато. В VI в. сюда попал знаменитый буддистский проповедник Бодхидхарма. Не найдя людей, готовых воспринять его оригинальное учение, он удалился в горную пещеру и девять лет провел в медитации, сидя лицом к стене. Говорят, от долгого сидения у него отказали ноги. И, чтобы встать, ему пришлось сделать зарядку. Именно эти физические упражнения и стали основой у-шу или, как его еще часто называют, — кунгфу. А пещера Бодхидхармы стала одной из главных шао-линьских святынь.

Монастырь прославился на весь Китай во времена династии Тан. Тринадцать монахов, вооруженных лишь деревянными дубинками, сумели разгромить армию мятежников и захватить в плен ее главаря — сановника Ван Шичу-на. Это произвело на императора Тайцзуна такое неизгладимое впечатление, что он присвоил Шаолиню почетное звание Первого монастыря Поднебесной. С тех пор все, кто хотел стать настоящим мастером боевых искусств, приезжали в Шаолинь тренироваться под руководством здешних монахов, передававших секреты мастерства из поколения в поколение.

На территории монастыря и сейчас есть несколько бойцовских школ-интернатов. Несмотря на сравнительно прохладную погоду, во внутренних двориках я увидел сотни молодых людей в тренировочных костюмах. Одни махали руками и ногами, другие — бамбуковыми палками, третьи — колошматили друг друга деревянными мечами.

Прогулявшись по территории монастыря, мы обнаружили «внутренний монастырь», также окруженный высокой стеной. Его построили еще во времена династии Мин. Но в 1923 г. здание сгорело дотла. Осталось всего лишь несколько никому не нужных в коммунистическом Китае полуразрушенных павильонов.

В 1970-х гг. на экранах западных кинотеатров с огромным успехом стали идти фильмы с участием Брюса Ли. В некоторых из них действие якобы происходило на территории монастыря Шаолинь. Постепенно все больше и больше туристов стремилось увидеть «распиаренный» монастырь воочию. Именно для них и стали в 1980 г. восстанавливать заброшенные за ненадобностью руины. То, что можно увидеть сейчас, построено в конце XX в. Хотя и по старым образцам.

Внутренний монастырь окружен стеной от 2,5 до 3 метров высотой. Мы обошли вокруг, но никаких калиток или хотя бы проломов не обнаружили. Вернулись к центральному входу. Там посетителей встречает ярко раскрашенный смеющийся Будда Майтрейя, которого в Китае часто называют «Буддой с большим животом». Весь его вид выражает оптимизм, радость и беспричинное веселье (считается, что в заплечном мешке у него хранится сущность всего мира — Великая Пустота). Интересно, что билетер, который по совместительству выполнял также роль охранника, несмотря на то что целыми днями стоял по соседству с символом безграничного веселья, остался худым и грустным. Без билетов — по 10 юаней — он нас ни за что пропускать не хотел.

Посреди первого двора стоит огромное раскидистое дерево, а слева виден замкнутый с четырех сторон «Двор кулачного искусства». Там раньше проходили тренировки монахов, а сейчас в нишах установлены окрашенные в темный красно-коричневый цвет гипсовые скульптуры: монахи в кимоно изображают основные элементы техники кунг-фу.

В поисках ночлега мы обратились в ближайший отель. Там с нас запросили 80 юаней и вначале не хотели уступать. Видимо, по ошибке приняли за богатых иностранцев. Но китайцы — прирожденные торговцы, и когда они поняли, что с нас много не получишь, а клиентами зимой, когда туристов раз-два и обчелся, пренебрегать не стоит, нам нашли-таки трехместную комнату — за все те же «магические» 30 юаней.

Вечером к нам в комнату постучали и сразу же вошли двое серьезных мужчин.

— Секретная служба, — сказал один из них по-английски и в доказательство показал удостоверение с зеленой корочкой и текстом из китайских иероглифов.

И на фото все китайцы на одно лицо, и иероглифы для нас — китайская грамота. Как понять, действительно ли они те, за кого себя выдают? Пришлось поверить на слово. Но и наш ответ был в том же стиле — в ксерокопиях наших паспортов не было ни одного иероглифа. Вот и пообщались.

Двор, крыши и памятники покрывал толстый слой пушистого снега, продолжавшего хлопьями падать с неба. Монастырь выглядел заброшенным. Никаких посетителей в это январское утро не было. В засыпанных снегом горах нельзя разглядеть признаков человеческой деятельности. Удивительно, что в самой населенной стране мира есть такие пустынные места.

Спустившись с гор в ближайшую деревню, мы пришли на автостанцию. Шофер стоявшего там единственного автобуса радостно предложил довезти нас до Лояна за… 300 юаней. Опять нас принимают за богатых интуристов!

К счастью, пешком долго идти не пришлось. Вскоре нас нагнал грузовик. В кабине уже было два человека, но и для троих путешественников с тремя огромными рюкзаками нашлось место. Как я потом неоднократно убеждался, у нас с китайцами разные представления о тесноте. Но нас, видимо, объединяет пословица: «В тесноте, да не в обиде».

Дорога была запружена автобусами, машинами, тракторами, повозками, велосипедистами, скотом… А ведь еще и гололед! В результате мы полдня плелись до Лояна со скоростью не выше двадцати километров в час.

Сиань — древняя столица Китая

У железнодорожного вокзала Лояна нас сразу же окружили хэлперы. Один брался отвести к туалету, хотя его и так было видно, другой — порывался сопровождать до билетной кассы, которую найти еще легче. Еле-еле отбились.

Билет на поезд предпочли покупать без посторонней помощи. И опять же только до первой остановки. Интересно, как далеко нам удастся уехать на этот раз?

Контролеры шли один за другим. Пока не выехали из «оплаченной» зоны, мы были готовы к проверке. Но и при этом я заметил интересную особенность: билет спрашивали только у кого-то одного. Как будто китайцы принимают группу европейцев как одно цельное существо. Полагая, что ночью они постесняются нас будить, мы с Димой завалились спать, а Татьяна Александровна замешкалась. И тут появились очередные контролеры и подошли к ней. Прикидываться спящей было уже поздно. Оставался самый надежный способ — сыграть «глупого иностранца».

Татьяна Александровна стала тщательно проверять все свои многочисленные карманы, доставая и внимательно разглядывая завалявшиеся там бумажки. Наконец в недоумении развела руками — не могу, мол, найти. Контролеры, казалось, ничуть не удивились. Ну, что взять с бестолковых иностранцев! И пошли себе дальше.

В общем вагоне китайского пассажирского поезда народу обычно невпроворот, и все постоянно что-нибудь едят. К титану с кипятком выстраивается очередь из желающих заварить лапшу. На каждой станции пассажиры покупают новые порции жареных кур, шашлыков, семечек, лепешек… Мусор и объедки, не задумываясь, бросают себе под ноги. Когда он уже начинает мешать проходу, появляется проводник и подметает. Но чистота, пусть и относительная, держится недолго. Ощущение, что едешь не в поезде, а в какой-то захудалой закусочной на колесах.

В Сиане мы были готовы к тому, что и на выходе из вокзала будет контроль. Поэтому впросак не попали. Первым шел Дима. В ответ на просьбу показать билет он сделал неопределенный жест рукой и по-русски сказал: «Билеты сзади». Я поступил точно так же. Шедшая же последней Татьяна Александровна, наоборот, стала утверждать, что билеты были у одного из нас. Мы же к тому времени уже растворились в плотной толпе на привокзальной площади. Контролерша, в очередной раз убедившись в невообразимой «глупости иностранцев», поднимать тревогу и звать начальство не стала. Да и поздно. Двоих-то она уже пропустила! Пришлось и Татьяну Александровну отпустить с миром.

Сиань (в переводе с китайского Западный мир) — нынешний административный центр провинции Шэньси — с XI века до н. э. на протяжении более 1000 лет был столицей тринадцати древнекитайских династий. Хотя в бурных водах китайской истории XX в. большую часть памятников разрушили, там еще осталось, на что посмотреть.

Еще до старта кругосветки я понимал, что расходы на посещение достопримечательностей не впишутся в наш очень ограниченный бюджет. Но и проехать по миру, побывав только на вокзалах, в гостиницах и закусочных, по меньшей мере, глупо. У нас были «рекомендательные письма» на английском и испанском языках. Знаток китайского языка Паша Лак сделал «бумаги» и на китайском языке — мы называли их «дадзыбао» (по аналогии с распространенными в Китае в период «культурной революции» настенными плакатами).

В нашем «дадзыбао» был текст примерно такого содержания (не знаю, насколько точен был перевод): «Предъявитель сего документа является великим другом китайского народа. Он приехал в Китай для изучения культуры и обычаев страны. Всех официальных лиц просим оказать посильную помощь в выполнении этой миссии». Для большей солидности текст закреплялся моей подписью и печатью «Школы автостопа» (на русском языке!).

Для первого испытания «дадзыбао» мы выбрали трехэтажную колокольную башню Zhong Lou на центральной площади Сианя. К контролеру на входе подошла Татьяна Александровна, а я снимал все происходящее на видео — настоящее реалити-шоу.

Контролер внимательно, по слогам, прочитал «дадзыбао», потом почему-то заглянул на обратную сторону (странно, но так поступают практически все китайцы) и жестом показал — проходите. Хотя в бумаге была просьба помогать только ее предъявителю (у каждого из нас был свой экземпляр), но, как мы уже знали, китайцы обычно принимают группу иностранцев как единое целое. Поэтому, когда Татьяну Александровну пропустили, мы спокойно вошли следом, уже ничего, кроме своих европейских физиономий, не предъявляя.

А вот в соседний музей — на краю той же площади стоит еще одна башня — нас бесплатно уже не захотели пустить. Если в первом случае мы обращались к контролеру, который сам лично билетов не продает, а только проверяет их наличие, то во втором — показывали свое «дадзыбао» контролерше, которая еще и кассирша. Она в принципе не могла понять, как можно кого-то пропустить внутрь без билета. И тем более она не могла дать билеты бесплатно — ей придется за них отчитываться. Поэтому, чтобы подняться на городскую стену (кстати, это самая длинная в мире городская стена — мини-аналог Великой Китайской стены), мы специально выбрали тот вход, где продажей билетов и их проверкой занимаются разные люди.

При входе в знаменитый Музей Бэйлинь наше «дадзыбао» вызвало удивительную реакцию — мы, как обычно, показывали только одну бумагу на троих. Его прочитали все, начиная от контролера на входе, заканчивая директором. Узнав, что «нам нужно оказывать всяческую помощь», они, казалось, были уже готовы пустить шапку по кругу для сбора спонсорских средств. И были даже немного разочарованы, когда оказалось, что требуется такая мелочь, как бесплатный вход (кстати, три билета в этот музей стоят 60 юаней — 7$).

Мимо Великой Китайской стены

До Тайюаня ехали всю ночь — уже привычным для себя «методом одной остановки». Идя пешком к выезду из города, мы случайно попали на бесплатную дегустацию нового сорта китайской водки. Идти сразу стало веселее, хотя вокруг расстилалась безжизненная пустыня, в которой лишь изредка встречались одинокие глинобитные хижины.

Дорога была удивительно пустынной. По мере подъема в горы становилось все холоднее и холоднее. Пронизывающий до костей ветер нес мусор и угольную пыль.

Грузовичок с крытой кабиной (он не имел ни надписей, ни табличек с иероглифами) мы приняли за вахтовый автобус. В кузове на установленных вдоль бортов длинных скамейках уже сидели люди в грязных засаленных ватниках и форменных шинелях. Мы к ним присоединились.

Проехали километров десять. На пустынном повороте грузовик свернул с трассы, и водитель… стал требовать денег за проезд. Показали ему записанную на бумажке иероглифами фразу: «Подвезите нас, пожалуйста, по пути бесплатно». Но это не помогло. Он стал грозить полицией и доказывать, что работает как таксист. Оставалось только развести руками.

Ветер усилился до такой степени, что на него можно было ложиться. Идти приходилось, сильно склонившись в сторону. Но и деваться некуда. Вокруг не было никаких признаков жилья — только заброшенные полуразвалившиеся глиняные мазанки. Сзади нас медленно догонял груженный под завязку углем грузовик. В кабине уже сидело двое — водитель и его помощник. Я не стал махать рукой — видно же, что машина полная. Но грузовик остановился. И для трех путешественников с огромными рюкзаками там нашлось место. Хотя сидеть пришлось, как килькам в банке, как говорится, «лучше плохо ехать, чем хорошо идти». А ехали мы очень-очень медленно. Грузовик был явно перегружен сверх всякой меры и на крутых серпантинах не мог разгоняться до скорости больше 10 км/час.

До перевала оставалось около 30 километров. Но дорога заняла часов пять. И при этом нас ни разу никто не обогнал! Никакого транспорта, кроме тяжелогруженых самосвалов с углем, там нет. Именно за их счет и выживают редкие прилепившиеся на крутых безжизненных склонах деревушки. Практически у каждой из них расчищена маленькая площадка для остановки двух-трех машин. Дети лет 10–12 за вполне умеренную плату поливают из шланга холодной родниковой водой перегретые тормозные колодки.

В нашем грузовике перегревались не только тормоза. В моторе, видимо, тоже от перегрева, потекла прокладка. На одном из перевалов мы остановились, чтобы ее починить своими силами. Но это не удалось. Пришлось еще медленнее, чем раньше, тащиться к первой мало-мальски крупной деревне. Когда мы остановились там для ремонта, все местные жители, естественно, сразу же забыли о своих делах и собрались вокруг поглазеть на иностранцев. Такая реакция была для меня уже привычной. В Китае мы вызывали фурор практически везде, кроме самых туристических мест. Но что поразило именно в этой деревне — там не нашлось ни одного «знатока» английского языка. Ни одного возгласа «хеллоу» или «гуд бай»! Деревенские жители лишь молча смотрели, разинув рты от удивления.

Когда стемнело и пошел густой пушистый снег, мы уже спустились на плоскогорье. В каком-то неизвестном городке нас высадили у дверей самого шикарного местного «интуристовского» отеля. В него мы не стали заглядывать даже из любопытства. Прямо напротив нашлась более подходящая гостиница. Она расположена в подвале. Стекла в вестибюле разбиты, окно освещенной подслеповатой лампочкой комнаты выходит во внутренний двор на уровне земли, стены обшарпаны, а кровати застелены засаленными одеялами. Я тут же предложил не 30 юаней за троих, как мы обычно платили, а всего 20. И хозяин согласился. Мы у него в ту ночь были единственными постояльцами.

Следующее утро началось с поездки на военном «уазике». Он запомнился тем, что по радио как раз передавали песню «Подмосковные вечера» на китайском языке, а сидевший на переднем сиденье рядом с водителем лейтенант оказался русофилом. Когда Татьяна Александровна показала ему старую советскую десятку с портретом Ленина, он тут же предложил за нее 10 юаней. А вот российская тысячерублевая купюра (ходившая до деноминации 1998 года и взятая в качестве сувенира) его почему-то не заинтересовала. Он не хотел менять ее даже в пропорции 1:10. Очередная китайская загадка!

Вокруг лежал снег, но горное солнце пригревало уже по-весеннему. Вдалеке виднелся участок Великой Китайской стены. Мы уже несколько раз ее пересекали, но все как-то не удавалось снять на видео. С того участка дороги, по которому мы шли, стену было видно плохо. Ее закрывали растущие вдоль канала деревья. По полю до них было метров двести.

Я вернулся минут через пятнадцать.

— Где же ты был? Мы поймали джип, объяснили водителю, что с нами третий. Он согласился взять всех. Ждали тебя, ждали. А ты все не приходишь. Кричали, не докричались. Так и пришлось его отпустить, — пожаловалась Татьяна Александровна.

Пока мы обсуждали, был ли я не прав, что пропустил редкую там попутку, или нужно расслабиться и положиться на судьбу, появился пикап «Нисан». Остановился он метров через сто. Водитель, видимо, не сразу поверил своим глазам — в такой глухомани и вдруг сразу три иностранца.

Мы закинули свои рюкзаки в кузов, а сами втиснулись на заднее сиденье, зажав в угол сидевшую там китаянку. Стали знакомиться. За рулем сидел Ван Линь Линь, рядом его брат Ли Цзу Юнь, а на заднем сиденье жена одного из них (я так и не понял, кого именно) — Ань Люй До. На нас посыпался град вопросов: кто мы, откуда, куда едем. Достали разговорник. Ли пролистал его и показал фразу: «Я могу порекомендовать вам фирменное блюдо». Заметив, что его слова не вызвали ожидаемой реакции, он нашел более подходящий вопрос: «Завтракали (обедали) ли вы сегодня?» Еще хуже. Понятно, что нас хотят пригласить на обед, но неясно, что нужно ответить. Не будет ли ответ «нет» расценен, как отказ от приглашения? Или, наоборот, ответ «да» воспримут как утверждение о том, что мы уже сыты? Пришлось пойти на хитрость.

— О’кей! — надеюсь, это будет понято правильно.

Так и оказалось.

Мы заехали в первый же попавшийся на пути придорожный ресторан. Там нас, как почетных гостей, провели в отдельный кабинет. Пока готовились заказанные нами блюда, мы учились у китайцев обиходным словам, а они пытались говорить по-русски. Больше всего им понравилось звучание слова «картошка». В их устах оно звучало как «калотоска» и вызывало какие-то неизвестные нам ассоциации, провоцируя бурные приступы веселья.

Бросок на юг

20 января мы пришли в австралийское посольство за своими паспортами. Как и следовало ожидать, визы нам не дали. И понятно почему. Австралийцам нужно было «показать» по крайней мере по 2000 долларов. А столько не было у всех семерых кругосветчиков вместе взятых! Поэтому мы и получили назад свои паспорта с «черными метками» (неприметный на первый взгляд штамп о приеме документов).

Что же делать? Очень не хотелось так сразу расставаться с надеждой на австралийские визы. Ведь под большим вопросом оказывалась и вся задуманная мной кругосветка. У нас же к тому моменту оставалось примерно по 150$ (примерно столько же мы уже потратили на дорогу от Москвы и на визы). Но, может, вместо настоящих денег использовать справку о том, что издательство оплачивает нам расходы на транспорт и проживание (подписывая ее, директор так и сказал: «Если вы едете автостопом, а ночуете в палатке, то я могу честно написать, что такой проезд и такое проживание мы оплачиваем»). Этот «денежный суррогат» я и показал чиновнику, занимавшемуся нашими бумагами.

— Это же совсем другое дело. Можете опять подать документы. Однако вам придется повторно заполнить все анкеты и опять заплатить консульский сбор. Он берется не за визу, а за рассмотрение документов.

— И опять ждать две недели? У нас заканчивается китайская виза.

— Обещаю, в этот раз мы рассмотрим ваши документы за 2–3 дня.

Два-три дня превратились в пять. В посольстве требовали то одну бумажку, то другую. Потом выяснялось, что нужен перевод на английский. Причем не простой, а заверенный в российском посольстве! Создавалось впечатление, что австралийцы специально тянули резину. Видимо, они надеялись, что мы сами откажемся от надежды получить визы, либо у нас просто не останется времени. Упорства нам было не занимать. А вот времени действительно не хватало. Пришлось забирать паспорта. Хорошо еще, что в них не поставили по второму отказному штампу. И одной «черной метки» было более чем достаточно. С ней ни в одном приличном посольстве визу уже не получишь.

Пока мы занимались бумаготворчеством, стремительно приближался срок окончания наших китайских виз. Продлить же их, по мнению местных российских журналистов, было довольно сложно. Но был еще шанс успеть доехать до китайско-лаосской границы. Конечно, не автостопом. Зимой в Китае этот способ передвижения, как мы уже убедились, оказывается слишком медленным. Расценками на самолетные билеты мы даже не поинтересовались. Оставалась надежда на поезд.

В конце января в Китае началась активная подготовка к празднованию Нового года по лунному календарю (в начале февраля). Половина страны сорвалась со своих мест и устремилась в дорогу, чтобы встретить праздник в кругу семьи. Поезда были битком забиты, на вокзалах не протолкаешься, к кассам выстроились длинные очереди. Железнодорожные служащие, одетые в одинаковые зеленые шинели, пытались организовать хоть какой-то порядок.

Особо они не церемонились. Тех, кто пытался пролезть без очереди, грубо осаживали. Если же это не помогало, то с размаху били кулаком в ухо, хватали за шиворот и, подгоняя пинками, выталкивали на улицу.

Для иностранцев на Западном вокзале есть специальная касса. Но и туда очередь была очень длинная. Причем большая часть «иностранцев» — это те же самые китайцы, только из Гонконга или Тайваня. К тому же билетов на нужный нам поезд и там не было.

Казалось, никаких шансов у нас нет. Но в самый последний момент появились хэлперы. Какие-то явные проходимцы предложили продать именно три билета и именно на нужный нам поезд до Куньминя. И, что совсем уж подозрительно, без накруток. Пришлось рискнуть. Как потом выяснилось, билеты оказались самыми настоящими — или подделки были такого высокого качества, что ни один из многочисленных контролеров не предъявил нам претензий.

На платформе железнодорожники пытались организовать хоть какой-то порядок. Еще до прихода поезда всех пассажиров выстроили в тех местах, где должны были остановиться двери вагонов. Однако это мало помогло. Едва состав подошел к перрону, как с таким трудом созданный строй нарушился. К дверям все устремились одновременно, усиленно работая локтями и пробивая дорогу огромными мешками и баулами.

Среди трех билетов два было в общий вагон, а один — в плацкартный (он похож на наш, но все шесть полок с одной стороны, по три в ряд). Его мы с Димой уступили Татьяне Александровне, а сами отправились в уже привычный нам «третий класс». Там, к огромному удивлению, среди наших соседей обнаружилась и парочка немцев. Конечно, они бы предпочли оказаться в спальном вагоне — денег хватало и на первый класс, и на люкс, да и билеты покупались заранее. Но все хорошие места заняли «новые китайцы», спешившие домой к Новому году.

Немцы в общем вагоне чувствовали себя неуютно и вскоре перешли-таки в купе, доплатив проводнику разницу в стоимости билетов. А мы так и ехали три дня с китайским пролетариатом. Вернее, «к себе» приходили только ночевать, а все дни напролет проводили «в гостях» у Татьяны Александровны.

Автостоп в провинции Юньнань

В Куньмине железная дорога заканчивается. До лаосской границы оставалось еще около тысячи километров, а до окончания китайской визы — всего три дня. Успеем ли?

Выезд из города мы искали путем опроса местных жителей. Но такой способ ориентации привел нас в аэропорт (видимо, туда нас и направляли, думая, что мы хотим лететь в Лаос на самолете). Зато там удалось найти карту окрестностей и по ней определить правильное направление.

Куньминь в Китае называют «городом вечной весны». Там всегда стоит отличная, в меру теплая погода. Но в том году в январе, впервые за последние 25 лет, неожиданно выпал снег, и температура упала ниже нуля. К счастью, к нашему приезду уже немного потеплело. Этим мы и воспользовались, поставив палатку на окраине плантации сахарного тростника. Им же и питались. Если соскоблить ножом толстую древесную кожуру, то сладкую внутренность можно жевать. Много ли получишь при этом калорий, неизвестно, но челюсти устают быстро, и желание жевать надолго пропадает.

Автостоп на юге Китая оказался лучше и проще, чем на севере. Но меня не покидало ощущение, что мы все же можем не успеть. Поэтому я предложил двигаться и ночью. Трудность оказалась в том, что по свету фар трудно отличить грузовики от автобусов. А уж понять, какие легковушки — такси, а какие — нет, вообще невозможно.

После нескольких по ошибке остановленных рейсовых автобусов нам все-таки удалось тормознуть «нормальный» микроавтобус. А поздно ночью на пустынной развилке на берегу какой-то широкой реки нас подобрал пикап с компанией пьяной молодежи. Водитель выглядел вполне трезвым, поэтому мы запрыгнули в кузов, по которому перекатывались пустые, початые и полные бутылки водки, пива, джина и виски. Однако проехали только метров двадцать. Машина почему-то остановилась и стала разворачиваться в обратную сторону. Мы забарабанили по крыше кабины и стали выпрыгивать. Компания удивилась.

— А мы думали вас к себе в гости пригласить. У нас весело!

Еще до наступления рассвета мы остановили вахтовый автобус. Потом попали в кузов грузовика. В пути он неожиданно заглох, и пришлось толкать его два километра до ближайшей авторемонтной мастерской. И за это время нас не обогнала ни одна машина! Поэтому даже от предложения проехать в тракторном прицепе отказываться не стали. Это было все же лучше, чем идти пешком. Хотя и не намного быстрее. До границы оставалось меньше 200 километров, но дело-то было в последний день действия наших китайских виз. Пришлось поступиться принципами и поехать на автобусе.

На площади у пограничного шлагбаума, как и почти на всех китайских площадях, раскинулся стихийный рынок. Там мы поменяли остатки китайских юаней на лаосские кипы, став обладателями толстых пачек грязных затертых купюр с двумя-тремя нулями. Это явный признак того, что мы въезжаем в страну, где свирепствует инфляция.

Лаос

Первые настоящие джунгли

В Лаосе нет ни плодородных долин, ни полезных ископаемых. Это одна из самых бедных стран мира, хотя в XX в. европейцы и пытались ее модернизировать. Французские колонизаторы привозили сюда технических специалистов и чиновников из более развитого Вьетнама; во время Вьетнамской войны здесь трудились американские специалисты и советники; после провозглашения Лаосской Народно— Демократической республики страна попала под опеку СССР. И все оказалось бесполезно! Лаос как был, так и остался на задворках мировой цивилизации. Лаосцы, похоже, и сами давно смирились с тем, что их страна навсегда останется островком патриархальности в окружении «азиатских тигров».

Перейдя китайско-лаосскую границу, мы, как на машине времени, перенеслись на 100 лет назад. Если в Китае жизнь кипит — на каждом шагу рестораны, забегаловки, магазины, торговые палатки, уличные рынки, передвижные кухни, то первая же лаосская деревня поразила… тишиной. Мычание коров, кукареканье и детские крики ее не только не нарушают, а, наоборот, подчеркивают. Электричества там нет, поэтому нет ни телевизоров, ни радио, ни холодильников, ни стиральных машин, ни электропил. Стоят вдоль дороги бамбуковые хижины на высоких сваях; мужики пашут на буйволах; дети резвятся в струях горной речки. И никто никуда не торопится!

Несколько последних дней в Китае мы были в ситуации цейтнота. Все мысли были посвящены только одной цели — на юг! Конечно, я замечал, что окружающий пейзаж меняется, становится все теплее и теплее. Но это оставалось на периферии сознания, как что-то не очень важное.

И только в Лаосе, увидев полуголых детишек, я вдруг осознал, что сам-то по-прежнему одет не только в теплый свитер, но и в зимнюю куртку!

Куда же деть теплые вещи? Не тащить же их дальше на юг — там будет еще теплее. Но вдруг нам придется снова двигаться на север? Австралийских виз у нас нет, и, возможно, вскоре этим же путем придется возвращаться назад. Тогда придется опять утепляться.

Свернув с шоссе, не асфальтированного, но хотя бы покрытого гравием, на тропинку, петляющую между двумя рядами колючей проволоки, мы прошли метров сто и забросили свои зимние куртки, варежки и шапки в густой колючий кустарник (они, видимо, до сих пор лежат в этой своеобразной «камере хранения»).

Дорога — единственная автотрасса, связывающая Лаос и Китай — поразила своей пустынностью. Мы прошли пару часов, но не встретили никакого транспорта. Хотя нет. Один все же встретили. Местный крестьянин на запряженной буйволом тележке тащил связку дров. Но, заметив направленную на него видеокамеру, сразу же бросил свое занятие и с криками «Мистер! Мистер!» бросился к нам с протянутой рукой. Попался по пути и охотник, запомнившийся своим старинным ружьем с непропорционально длинным стволом.

Дорога вьется через долину, заросшую густым вечнозеленым лесом. Для нас троих это были первые тропические джунгли, увиденные не по телевизору или в ботаническом саду. В памяти всплывали истории о подстерегающих повсюду гадах, ядовитых растениях и тропических болезнях. Но атмосфера расслабления, наступившего с момента пересечения границы, не давала страхам укорениться в сознании. Свернув с дороги на едва заметную тропинку, мы пошли в глубь леса, в сторону шумевшей впереди реки. По старой туристской привычке устроили кемпинг: развели костер, открыли бутылку китайского вина и порезали ананасы — отпраздновать переход в новую страну. Но тут начался дождь, и пришлось прятаться в палатку.

Утром я обнаружил на ноге огромную пиявку. Воображение услужливо нарисовало яркие картины проказы, лихорадки, язв — полный букет тропических хворей и болезней. Неужели на этом путешествие и закончится? Как потом выяснилось, меньше всего я боялся самой реальной перспективы — оставшаяся в ране голова пиявки может начать гнить. К счастью, и этого мне удалось избежать. А укус пиявки остался в памяти как своеобразное приветствие от всей тропической живности.

Мы прошли по дороге пару километров, прежде чем нас нагнала первая машина, — это был пикап с открытым кузовом. Как в Лаосе обстоит дело с автостопом, я понятия не имел. Даже не знал, как здесь звучит фраза: «Нет денег». Понадеялся на авось. Чтобы остановить машину, оказалось достаточно пошевелить рукой. Да и объяснять ничего было не нужно. Дорога-то там единственная. В любом случае нам по пути. Водитель махнул рукой в сторону кузова, где уже сидело двое крестьян, и сказал:

— Муанг-Намо.

Я предположил, что это название деревни, до которой он нас сможет подбросить. И примерно через полчаса мое предположение подтвердилось. А вот требование заплатить по 3000 кип с каждого было сюрпризом.

— Со всех 3000, — я среагировал автоматически, как привык это делать в Китае.

— С каждого, — попытался настаивать лаосец.

— Тогда вези обратно, — я сделал вид, что опять собираюсь забраться в кузов.

— Ладно. Давай 3000.

Опять, как и в Монголии, первый автостопный «блин» вышел комом.

Рынок в Муанг-Намо поразил не столько бедностью выбора, сколько миниатюрностью порций. Яйца там продаются поштучно, пирожки делают размером с пельмени; орехи, рисовые комочки, сладости фасуют в пакетики максимум по 50 граммов. Там же нам встретилось и первое заведение лаосского общепита. Под деревянным навесом стоял длинный стол, покрытый грязной клеенчатой скатертью, и пара лавок, а в углу на дровяном очаге в закопченном котле кипел суп с лапшой.

Из подъехавшего джипа вывалила толпа европейцев.

— Может, у вас карта Лаоса есть? — спросил я у веселого мужика с видеокамерой (я имел довольно смутное представление, где именно мы находимся).

— Конечно, — обрадовался он и тут же достал толстенный атлас.

Достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять — до Вьентьяна ведет одна-единственная дорога, и нужно двигаться по ней все время на юг, никуда не сворачивая.

Автостоп не заладился. Торчать на пустынной дороге скучно; долго и нудно идти по ней, зная, что до Вьентьяна пешком не доберешься и за месяц, — глупо. Поэтому, отойдя от деревни на несколько километров, мы отправились на исследование окружающих джунглей. Рубились напрямик, ориентируясь на то, что где-то впереди должна быть река.

Только со второй попытки мы все же выбрались на берег. Хотя для этого и пришлось перелезать через один забор из ржавой колючей проволоки. Утром долго и задумчиво собирались, потом так же медленно и неспешно искали путь к трассе. Всего-то пару дней провели в Лаосе, а уже становились такими же спокойными и неторопливыми, как местные жители.

Шоссе было пустынным. Первым человеком, которого мы встретили в тот день, был чех-велосипедист. Он уже третью неделю колесил по Малайзии, Таиланду и Лаосу.

— Интересно, а автостоп в Лаосе и Таиланде есть?

— Сам не пробовал, не знаю, — сообщил он. И тут же добавил: — В Таиланде я видел много пикапов. Местных жителей они подвозят в кузове. Скорее всего, бесплатно.

Пока мы обсуждали виды на автостоп в Юго-Восточной Азии, на дороге показался автобус — там это грузовики типа наших «Газелей» с установленными в кузове скамейками.

Чех попытался его остановить.

— Садитесь. Проезд стоит недорого.

Но мы отказались.

Вечером нас нагнал китайский грузовик. А обращаться с китайскими водителями мы уже умели. Да и русско-китайский разговорник с записанной в нем фразой: «Подвезите нас по пути, пожалуйста!», выбросить еще не успели.

В кабине уже сидело трое, поэтому мы забрались наверх, в заполненный тюками и коробками кузов. Поехали с ветерком, а на поворотах, чтобы ненароком не вывалиться, хватались за такелажные веревки.

— Бах!!! — это всего лишь кочка. Потом еще одна. Потом крутой поворот. Не езда, а слалом!

В темноте китайцы высадили нас в какой-то большой деревне. В какой именно, неизвестно. В Китае мы отучились от праздного любопытства. Зачем доставать местных жителей вопросами, если главное и так ясно — до Вьентьяна еще не доехали, развилки нет. Значит, нам нужно продолжать двигаться дальше на юг.

Несколько дней подряд мы подолгу ждали попутную машину, а затем неспешно ехали. На севере Лаоса узкая дорога вьется серпантином по склонам заросших густым вечнозеленым лесом гор, то поднимаясь на перевал, то спускаясь в долину. Время от времени в зоне видимости появлялись деревушки, застроенные двухэтажными деревянными домиками с тростниковыми крышами. Дома лаосцы строят на высоких сваях, поэтому внизу образуется как бы еще один этаж. Именно там, в тени и прохладе, местные жители и проводят большую часть дня.

Поиск «спонсоров» в Луангпхабанге

Белый джип принадлежал международной организации по борьбе с проказой. Сидевшие в нем лаосцы на первый взгляд на больных похожи не были. Только мужчина с перевязанным большим пальцем вызвал у меня подозрение.

— Прокаженный?

— Нет. Топором по пальцу тяпнул, — успокоил он.

Татьяна Александровна, отработавшая 30 лет на «Скорой помощи», тут же предложила свою помощь.

— Повязка наложена очень непрофессионально! — и она достала свою походную аптечку с лекарствами на все случаи жизни.

Из джипа нас высадили возле старинного буддистского монастыря на окраине Луангпхабанга. Пройдя в центр города, мы вышли к Королевскому дворцу. Последний лаосский король Сисаванг Ваттана после победы прокоммунистического движения Патет Лао целый год просидел здесь под домашним арестом. Потом его с семьей отправили в трудовой лагерь на перевоспитание. А дворец превратили в музей.

На пристани у дворца мы встретили американца. Он с весны до осени работает ландшафтным архитектором в Орегоне, а зиму проводит в Юго-Восточной Азии. Объездив весь регион, Джимми пришел к выводу, что Луангпхабанг — здесь самый удивительный здесь город.

— Время словно давным-давно остановилось и замерло.

ЮНЕСКО весь старый город включило в число памятников всемирного наследия. Новые здания строить запрещено. Но их здесь, видимо, и так бы не строили. Такой уж тут расслабленный народ живет. Никакой суеты и спешки. Я бы посоветовал вам задержаться хотя бы на пару дней.

— Мы обычно в палатке ночуем. Идти же на окраину, а затем тащиться назад не хочется. Придется искать дешевую гостиницу.

— Загляните вечером, лучше всего после шести, в один из монастырей. Я слышал, что иногда монахи дают кров путникам, — посоветовал он.

Это был знак судьбы. Но… я на него не обратил внимания.

В поисках пристанища, как уже привыкли это делать в Китае, мы стали обходить дешевые гостиницы. Свободных мест было навалом. Но цены заламывали неимоверные. А торговаться лаосцы в отличие от китайцев не умеют. Или за время социализма разучились? Только часа через два, уже изрядно утомившись от хождения с рюкзаками по жаре, мы нашли подходящий «гестхаус» (по 1,3$ за ночь с каждого).

Проживание мы оплатили сразу за две ночи, поэтому на следующий день бродили по городу налегке, не заботясь о предстоящем ночлеге, — почувствовали себя интуристами. Обедали в самом шикарном ресторане. Как мы уже выяснили, в Лаосе тарелка риса везде стоит одинаково — 2000 кип (около 0,3$). Почему же отказывать себе в удовольствии посидеть за чистым столом с видом на Меконг?

В Луангпхабанге сохранилось свыше 30 действующих монастырей. Они украшены золотом сверху донизу — и спускающиеся до земли крыши, и расписные колонны, и даже окна с декоративными решетками. Но больше всего поражают стены. Они расписаны удивительно живописными фресками с тщательным смакованием сцен пыток грешников.

Жизнь в Луангпхабанге течет степенно и неторопливо. Утомившись от хождения по храмам, перед закатом солнца мы, как и местные монахи, долго сидели на берегу широкого Меконга и смотрели на темнеющие вдали горы и заливные поля, где лаосцы в плетеных шляпах на огромных черных буйволах с гигантскими рогами неторопливо вспахивали свои поля.

Побыв один день интуристами, мы поневоле должны были «вернуться на землю» и задуматься о своем плачевном финансовом положении. Тяжелый разговор начала Татьяна Александровна:

— Деньги у нас скоро закончатся. Что делать будем? — Ее обуревала жажда деятельности. — Вы посмотрите, сколько вокруг туристов. Давайте устроим акцию по сбору спонсорских средств на поддержку нашей кругосветки!

Она рекламировала свою идею весь вечер, и ей удалось-таки сломить наше пассивное сопротивление. На следующее утро мы втроем выбрали на центральной улице наиболее подходящее, на наш взгляд, место — возле интернет-кафе (не удивляйтесь, и сюда прогресс дошел!), наискосок от Королевского дворца. Для привлечения внимания написали плакат на английском языке и вывесили на бамбуковом шесте желтую футболку с эмблемой «Школы автостопа». На кусок полиэтилена положили российские банкноты и монеты; деревянные ложки, матрешки; уральские полудрагоценные камни — все, что мы брали в дорогу в качестве сувениров (большую часть к тому времени уже благополучно раздарили).

Появление живописной группы на улице сонного Луангпхабанга не могло долго остаться незамеченным. Подошла пара европейцев.

— А я вас видел вчера в ресторане! — воскликнул мужчина и добавил, обращаясь к своей жене: — Ты представляешь, они заказали на обед только по тарелке риса.

Он стал нашим первым спонсором, пожертвовав на успех кругосветки 5000 кип. Еще столько же мы получили от американки из Канзаса. И все! Спонсоров больше не нашлось. Зато нашлись покупатели. Мы к этому были настолько не готовы, что поначалу даже не могли точно сказать, что сколько стоит. Но постепенно, как это и бывает на рынке, цена определилась сама — как результат соотношения спроса и предложения. Часа через три, когда появилось чувство, что почти все местные жители и все без исключения западные туристы к нам уже подходили, мы подсчитали выручку — 105 000 кип (15$).

Дорога № 13

На стратегическом шоссе, соединяющем бывшую и нынешнюю столицы Лаоса (лаосский аналог трассы Москва — Санкт-Петербург), мы простояли час, второй — никого. Ни одной машины! Ни в попутном направлении, ни во встречном. Попробовали идти пешком, но это быстро надоело. Устроились в тенечке и стали ждать. Через пару часов томительного ожидания уехали в кузове грузовика, где до этого перевозили уголь. Дотронуться ни до чего было нельзя — борта жирные, грязные и скользкие. Но и не держаться невозможно. Того и гляди, на повороте вылетишь. А вокруг — красота: из густой пелены облаков, словно острова в океане, выступают вершины заросших тропическим лесом гор.

Мы двигались все время на юг, и с каждым днем становилось все жарче и жарче. Идти по пустынной дороге под палящими лучами солнца было скучно. Остановиться же на открытом месте нельзя — сразу получишь солнечный удар. А тени не было — дорога, как назло, вывела в широкую долину. До гор далеко, а непосредственно за обочиной начинаются огороды. Так мы и шли, пока не встретили бамбуковый летний домик, одиноко стоящий на краю кукурузного поля. Соломенная крыша дает тень, а прохладу приносит ветерок, свободно проникающий между бамбуковыми стволами, из которых сделаны пол и стены. Одно плохо — дорогу оттуда было почти не видно. Решили выставлять часовых. Пока двое сидят в тени, третий должен торчать на дороге и, если заметит попутную машину, звать остальных. Очередность определили жребием. Первым выпало голосовать Диме. Через полчаса настала очередь Татьяны Александровны. И прямо перед тем, как подошел мой черед, она застопила пикап. Но проехали мы на нем всего пару километров и опять попали на открытое место, под палящие лучи солнца.

Когда жариться на солнце стало совсем невмоготу, свернули в джунгли. Я внимательно смотрел под ноги, опасаясь ненароком наступить на какую-нибудь змею. Только поэтому и заметил тоненький провод, протянутый поперек почти незаметной в траве тропинки. Провод вел к спусковому крючку замаскированного бамбукового арбалета. Аккуратно переступив через него, мы пошли дальше, но вскоре встретился еще один самострел. На кого же там охотились? Ответ стал очевиден, когда тропинка вывела нас на хорошо замаскированную в густых зарослях делянку опиумного мака. Нам еще, можно сказать, повезло — мак только цвел. В период его уборки поля, наверное, охраняют еще тщательнее.

Несколько дней мы ходили по пустынной дороге, забирались в джунгли, кемпинговали на берегу реки. Природа там удивительная, но местность на удивление малозаселенная. На трассе же машины появлялись редко и «порциями». И только значительно позднее я узнал, почему. Оказывается, шоссе № 13 пользуется в Лаосе очень дурной славой. Местные партизаны, которых никак не удается убедить в том, что Вьетнамская война уже закончилась, периодически устраивают засады и нападения на проезжающий транспорт. Специально на европейцев не охотятся. Но месяца через три после нашего визита во время одного из разбойных нападений все же убили двоих случайно подвернувшихся под руку туристов.

Первый опыт «практического буддизма»

До Вьентьяна доехали на цементовозе. В российском посольстве (мы зашли туда, чтобы передать в Москву отснятые видеокассеты) вице-консул Эльшат Талибов передал мне записку от первой тройки кругосветчиков. Георгий, Эдик и Стася сообщали, что были в столице Лаоса несколько дней, причем одну из ночей провели… в буддистском монастыре. Это был уже второй перст судьбы (первый раз о возможности переночевать в буддистском монастыре мне говорил американец в Луангпхабанге), но я, увы, пропустил и его.

В Лаосе мы предпочитали ночевать в палатке, где-нибудь на берегу реки. Вот и во Вьентьяне пошли вдоль Меконга в поисках места для кемпинга. За пару часов так и не выбрались из сплошной череды домов, — город уже кончился, но сразу же началась бесконечная цепочка поселков и деревень.

В поселке Сисатханак присели отдохнуть на краю крутого обрыва над Меконгом. Рядом оказался буддистский монастырь. Это был третий знак судьбы. И все равно я, наверное, пропустил бы и его. Но к нам подошел молодой любопытный монах в оранжевой тоге и наголо бритый. Познакомились. Сомчит на вполне приличном английском языке сообщил, что мы оказались под стенами монастыря Ват Кокние. Я вкратце поведал историю нашего путешествия и, только когда уже собрались попрощаться, спросил:

— Кстати, нельзя ли нам переночевать в вашем монастыре?

Монах обрадовался, как будто только и ждал, когда я его об этом спрошу.

— Конечно. Только нужно спросить благословения настоятеля. Пойдемте со мной.

Без труда получив разрешение остаться на ночь, мы достали на ужин свои припасы: капусту, морковь, пачку лапши. Монахи, пораженные нашим аскетизмом, добавили от себя тарелку риса, пару банок рыбных консервов, пакет вафель и шоколадок. А спать нам предложили прямо в храме.

— Только обязательно ложитесь головами к Буддам, — проинструктировал нас Сомчит перед уходом.

Рано утром в храм стали собираться местные жители. Служба началась с проповеди, потом монахи распевали религиозные гимны, молитвы. В конце церемонии перед ними выставили подносы с рисом, овощными и мясными блюдами, сладостями и фруктами. Прихожане сидели и терпеливо ждали. Нам же подать документы на тайские визы было гораздо важнее, чем позавтракать.

Процедура получения тайских виз проста и рутинна. Только консульский сбор берут почему-то не лаосскими кипами (и даже не американскими долларами), а исключительно тайскими батами. Хорошо еще, что их можно выменять в банке за углом. Возможно, у тайских дипломатов есть негласный договор с банком. И не только с ним! Все — от владельцев отелей до транспортных компаний, наживаются не столько на желающих посетить Таиланд, сколько на тех иностранцах, кто там уже живет и вынужден выезжать каждые три месяца для переоформления визы. Визу ставят практически сразу — убедившись по компьютеру, что за претендентом не тянется никакой хвост и его не разыскивает Интерпол. Однако выдают паспорт только через двое-трое суток. В течение этого времени нужно же где-то жить и питаться. Туристический бизнес процветает!

Трое пьяных европейцев

Три дня ожидания визы нам как раз хватило на осмотр всего города.

В 1828 г. тайцы разрушили во Вьентьяне все древние строения. Только некоторые буддистские храмы пощадили. Одним из них был Ват Сисакет — красивейший в столице Лаоса, включенный в число памятников всемирного наследия ЮНЕСКО. По всей внутренней стене, окружающей главное здание храма, тянутся бесчисленные маленькие ниши, в каждой из которых стоят фигурки Будды. Всего их — деревянных, бронзовых, каменных (стоящих, сидящих и лежащих) — там насчитывается 6840!

Среди буддистских паломников высоко котируется Ват Симыанг, в котором стоит колонна, где, по легенде, с 1563 г. живет главный дух — защитник города. Говорят, однажды беременная женщина по имени Нанг Си, повинуясь зову богов, бросилась в вырытый под фундамент котлован в тот самый момент, когда рабочие закладывали первый камень. Мать и неродившееся дитя погибли. Но позднее Нанг Си признали не сумасшедшей, а святой покровительницей Вьентьяна.

Важнейшей религиозной достопримечательностью Вьентьяна и всего Лаоса, без сомнения, остается 45-метровая Золотая ступа, стоящая в монастыре Ват Тхатлуанг. Именно ее считают общенациональным символом. Именно она изображена на государственном гербе страны. Первые упоминания о ступе относятся к 307 г., когда пятеро монахов привезли во Вьентьян из Индии берцовую кость Будды. Над святыней построили простенькую ступу — у основания площадью четыре на четыре метра и высотой около девяти метров. В XII в., во времена владычества кхмеров, вокруг возник монастырь. Свой нынешний величественный вид ступа приобрела в 1566 г., в период правления самого могущественного лаосского короля — Сеттатхирата.

Сейчас Золотая ступа представляет собой башню, покоящуюся на квадратном основании 68 на 68 метров, выполненном в форме раскрывающегося цветка лотоса. На втором ярусе в 30 башенках высотой в три человеческих роста хранились золотые пластины в форме листа саговой пальмы с различными изречениями Будды. Но в 1828 г., когда Вьентьян захватили сиамцы, ступу разрушили, а золото украли. Реставрировали и восстанавливали ступу еще во времена французского колониального правления — в 1900 и 1935 г.

Днем мы ходили по городу, а ночевать, вдохновленные первым успехом, собирались по монастырям. В них там недостатка нет. Проблема только с выбором. Эльшат Талибов посоветовал обратиться в Ват Сокпалуанг. Там, в одном из авторитетнейших центров медитации, он сам три года был монахом.

Днем монастырь как будто вымер. И куда все подевались? Оставив рюкзаки у единственного обнаруженного монаха, мы отправились отмечать Димин день рождения в ресторан «Меконг» на берегу одноименной реки с видом на Таиланд. Здание солидное, а цены такие, что за 10$ на троих мы на некоторое время почувствовали себя чуть ли не миллионерами.

Вечером вернулись в Ват Сокпалуанг уже немного навеселе. Трое пьяных европейцев сразу же стали центром всеобщего внимания. Из толпы выделился представитель. Как англоязычному, ему, видимо, по должности было положено налаживать международные контакты. Я вовсю затараторил на английском. Или мне, в состоянии опьянения, это так показалось?

С первой же попытки мне удалось объяснить, что нужно. «Контактер» отправился к начальству докладывать. Настоятель, нас и в глаза не видевший, дал свою санкцию. Предоставленная нам хибарка на первый взгляд показалась скромной, но уютной — деревянный домик в лаосском стиле на высоких сваях.

Уснули быстро, но спали только до тех пор, пока не прошло состояние опьянения. Нужно было больше пить! Тогда на такую мелочь, как жужжащие и нещадно жалящие комары, я не стал бы обращать внимания. Пытался закутаться в спальный мешок, но в нем было слишком жарко. В духоте под непрерывной атакой насекомых ночь тянулась удивительно долго. Поэтому, когда в четыре часа утра меня пригласили на медитацию, я выскочил из домика, как из тюремной камеры на свободу. Храм поразил своей прохладой, свежим воздухом и… полным отсутствием комаров. Вот где нужно было спать!

При дневном свете мы внимательно разглядели нашу хибару. Пол и стены были покрыты толстым слоем пыли. Под потолком висела неимоверно грязная старая тряпка. А на ней комаров! Хоть ложками выгребай! Видимо, эта келья предназначена только для самых почетных гостей.

Набрав воды, тряпок и щеток, мы все промыли, разогнали комаров, проветрили — привели в более пристойный вид наше жилище. И тут пришел наш знакомый — англоязычный монах.

— Мне очень неудобно, но настоятель просит вас уйти. Если бы я мог решать, я бы позволил вам остаться. Но это не в моей власти.

Вот так мы и определили границы буддистского гостеприимства — одна ночь. К счастью, в монастырях недостатка нет. На любой вкус. Только выбирай!

Таиланд

Датчанин на «Харлее»

Получив тайские визы, мы вышли на окраину города и с врачом американского посольства доехали до «Моста дружбы». Пешеходов на этот мост не пускают, поэтому пришлось платить по 2 бата (они у нас остались после уплаты консульского сбора) и въезжать в Таиланд на автобусе.

На противоположном берегу Меконга мы попали в новую для себя страну. Движение на дорогах левостороннее. Голосовать, очевидно, придется левой рукой. Но интереснее другое. Возможен ли в Таиланде автостоп? Спросить было не у кого. Поэтому для начала я предложил действовать наверняка — стопить исключительно грузовики. В результате застряли часа на два — дольше, чем потом в любом другом месте этой удивительно гостеприимной к автостопщикам страны.

Выйдя из грузовика в Удонтхани, мы встали на перекрестке и достали карту, пытаясь по ней понять, куда же ехать дальше. Попросили помочь проходящего мимо тайца.

— Тайцев бесполезно спрашивать. Они все равно ничего в картах не понимают. Давайте я вам помогу, — к нам подошел седой, но моложавый европеец лет 50–60. — Вы откуда? Из России? А у меня есть знакомая — Таня из Екатеринбурга! Я как раз сегодня получил от нее очередное письмо и фотографию. Если вы не торопитесь, давайте зайдем ко мне.

Перед его домом, ничем не отличавшимся от таких же безликих соседних двухэтажных строений, стоял сверкающий на солнце хромированными деталями «Харлей», украшенный козлиным черепом с огромными рогами.

— Я на своем «железном друге» объехал всю страну. Только-только вернулся из поездки в Северо-Западный Таиланд.

За обедом Карл рассказал, как, приехав из Дании в Таиланд строить новый завод, он женился на тайке.

— Жили мы дружно. Но через полгода после свадьбы жена погибла в авиакатастрофе — разбилась на нашем собственном самолете. А в Таиланде, когда женишься, одновременно с женой получаешь кучу родственников — чуть ли не целую деревню. Вот и у меня теперь на попечении вся ее родня. Особенно меня достает ее брат. Сам работать не хочет, а от меня все требует — то одно ему нужно купить, то другое. Я построил отличный дом, — он показал нам несколько фотографий шикарного особняка. — Но по тайским законам я как иностранец землю купить не могу. Поэтому формально она принадлежит брату моей жены. Этим он меня и шантажирует. Но если мне все же придется отсюда уезжать, дом ему не достанется. Я разберу его по кирпичикам и вывезу!

Пока мы проверяли по Интернету свою электронную почту и посылали сообщения друзьям и знакомым о прибытии в Таиланд (последний раз доступ в Сеть у нас был в Китае), Карл продолжал жаловаться на свои жизненные тяготы.

Из полученных по Интернету сообщений я узнал, что первая тройка кругосветчиков подавала на австралийские визы в Бангкоке. Но и они получили отказ. Георгий, расстроившись, улетел в Москву, а Стася с Эдиком опять подали документы. На этот раз претендуя уже на бизнес-визу как «журналисты» (я всех попутчиков обеспечил соответствующими бумагами).

Тайский народный буддизм

До поселка Нонг-Буа-Лампу мы доехали в кабине грузовика, а до берега водохранилища — в открытом кузове пикапа. В темноте за деревьями угадывался деревенский буддистский монастырь. К деревянному двухэтажному зданию мы прошли напрямик через придорожные заросли. Интересно, можно ли и в Таиланде, подобно Лаосу, ночевать по монастырям?

Монахов видно не было, но первый же встречный — благообразный старик, видимо живущий там в качестве сторожа, — ничуть не удивился нашей просьбе о крыше над головой и повел через темный двор к храму.

Местные строители явно были чужды архитектурных излишеств. Никаких золотых росписей, барельефов, скульптур или черепичных крыш они делать не стали. Забетонировали площадку, построили одну кирпичную стену, вдоль нее сколотили из досок помост для монахов. Сверху накрыли односкатной шиферной крышей. Вот храм и готов. Причем храм многофункциональный. В нем, кроме непременных статуй Будды, был шкаф с набором посуды, газовая плита и дровяной очаг (шашлыки жарить?). Рядом с храмом мы обнаружили кран и поочередно приняли душ, окатывая себя холодной водой из шланга. Поэтому в ту ночь у нас, можно сказать, был «номер со всеми удобствами».

Утром в храм из соседней деревни потянулись крестьяне — старики, женщины и дети: босиком, в простой будничной одежде, с корзинками, до краев наполненными приготовленной дома едой. Появились и неизвестно где прятавшиеся от нас монахи. Они рассаживались на помосте строго по старшинству. Прихожане занимали места внизу на разложенных на бетонном полу циновках. И тоже в полном соответствии с иерархией. Мужчины садились впереди, за ними — женщины и дети, а всякого рода случайным посетителям (типа нас) — выделялось место в самом конце.

После окончания службы прихожане, взяв кувшины, кружки и стаканы, до краев заполненные водой, разбрелись по территории храма, поливать деревья. Потом мне неоднократно приходилось видеть эту церемонию и в других монастырях. Один из образованных монахов объяснил ее смысл. Согласно буддистскому преданию, когда Будда первым из смертных подошел к порогу Просветления, многочисленные индуистские боги испугались. Они послали на Землю огромное «ополчение» во главе с ужасным богом Мара. Будда не стал бороться в одиночку и, в свою очередь, позвал на помощь богиню Земли. Она выступила в роли адвоката. В доказательство огромных заслуг Будды, на основании которых он имеет право на вход в Нирвану, богиня тряхнула своими мокрыми волосами. Каждая упавшая с них капля символизировала один благой поступок. Воды оказалось так много, что образовался мощный поток, заставивший Мару отступить. Поэтому сейчас буддисты льют воду на землю, как бы надеясь на то, что в нужный момент богиня Земли сможет засвидетельствовать и их скромные заслуги на пути если не к окончательному Просветлению, то хотя бы к лучшему перерождению.

После окончания церемонии всю принесенную крестьянами пищу — кастрюли с рисом и тарелки с овощными, рыбными и мясными блюдами, сладостями домашнего приготовления из бананов и кокосов — на подносах выставили перед монахами. Затем и крестьяне, разделившись на группы, также приступили к еде. Нас, конечно, пригласили присоединиться. Так первое знакомство с тайским буддизмом плавно перешло в первую дегустацию блюд тайской народной кухни.

По одной из версий название тайской столицы произошло от слияния двух слов: «банг» (деревня) и «кок» (оливы), поэтому в переводе на русский должно звучать как «Оливковая деревня». Сами же тайцы называют город — Крунг Тхэп Пра Маха Након Амон Рамананосиндра (Королевский город ангелов, местопребывание божественного Индры). Как и его американский тезка, Город ангелов поражает тем, что сверхсовременные небоскребы из стекла и бетона мирно соседствуют с прилепившимися к ним лачугами. Азиатская специфика проявляется в том, что плотный смог выхлопных газов на запруженных транспортом улицах смешивается с болотистым духом вонючих каналов-клонгов, с миазмами гниющих отбросов, с ароматами тропической растительности, с запахом восточных специй и жареного мяса от передвижных уличных кухонь и жаровен.

В поисках ночлега мы, конечно, отправились в ближайший буддистский монастырь. Он сразу поразил огромными размерами храмов и окружающих зданий, утонченными лепными украшениями и неимоверным количеством позолоты. Это был скорее дворец или музей, чем место обитания нищенствующих буддистских монахов.

Внешний облик монастыря сильно отличался от всех тех, в которых мы до этого ночевали. Поневоле возникал вопрос: «А принимают ли и в монастырях-дворцах паломников?» Пожилой солидный монах, выходящий из дверей главного храма, похожего, кстати, на огромную шкатулку с драгоценностями, очень удивился:

— Да вы что? Где же у нас ночевать? В отель! Идите в отель!

Этот ответ только укрепил мои сомнения. Но отступать было некуда. Придется сделать еще одну попытку. Старые монахи, наверное, настолько близко подошли к Нирване, что проблемы земной жизни их уже не волнуют. Может, спросить кого-нибудь помоложе?

Возле стеклянного павильона, в котором был установлен деревянный саркофаг с зажженными свечами, на скамейке сидели два очень молодых монаха — лет по пятнадцать-семнадцать.

— Можно нам переночевать здесь?

— Конечно, — обрадовался один из них, оказавшийся англоговорящим. — Присаживайтесь на скамейку, отдохните.

Сидим, непринужденно болтаем. Постепенно темнеет, а никаких изменений в нашем положении не происходит. Видимо, чего-то или кого-то ждем. Так и оказалось. К нам подошел еще один парень (из «гражданских»). Монахи что-то объяснили ему по-тайски, и он повел нас куда-то в глубь территории монастыря, чтобы… угостить бутылкой питьевой воды. Потом мы еще немного петляли между монастырскими зданиями и неожиданно вышли на улицу.

— Куда мы идем? — удивился я.

— Я покажу вам дешевый отель.

— Да не нужен нам никакой отель!

Парень удивился, но настаивать не стал.

— Нет так нет. Тогда я пошел. — И тут же скрылся с наших глаз.

Мы стояли на оживленной улице возле пешеходного перехода и совещались, решая, что дальше предпринять. Сделать еще одну попытку? Или поискать другой монастырь? Очевидно, наше замешательство было хорошо заметно. Проходивший мимо толстый жизнерадостный монах лет тридцати — почти точная копия китайского «смеющегося Будды» — сразу так прямо и спросил:

— Проблемы?

Узнав, в чем дело, он тут же предложил свою помощь и повел нас… в тот же самый монастырь!

На этот раз мы прошли сразу же в здание монашеского общежития. Оно находится на охраняемой, отгороженной от остальных монастырских строений территории, да и на входе был вахтер. Вместе с Сейсаном — так звали пригласившего нас монаха (как потом выяснилось, достаточно высокого «ранга») — мы поднялись на четвертый этаж. Там он ключом открыл дверь кельи.

— Заходите, располагайтесь. Это комната моего друга. Он уехал в Чианг-Май навестить родственников, а мне оставил ключи.

Монастырь снаружи был похож на дворец. Поэтому меня ничуть не удивило, что монашеская келья напоминала номер в отеле. Хотя и не люкс, но со всеми удобствами: отдельная ванная комната, мини-кухня с полным набором посуды, электрическим чайником, заваркой, сладостями. Кроватей, правда, не было, но в комнате стояли телевизор, комплект аудио— и видеотехники, книжный шкаф с фолиантами в дорогой оправе. Только что кондиционера не было. Но его прекрасно заменял напольный вентилятор с огромными лопастями.

Вскоре к нам в гости зашел еще один монах. Сучин в католическом колледже изучал западноевропейскую религиозную философию.

— А разве буддистским монахам разрешают учиться у христиан? — удивился я.

— Конечно. Буддизм — это ведь не религия, а философия. Католики крестят буддистов, даже не заставляя их при этом отказываться от своих «философских» взглядов. Поэтому у нас в колледже большая часть студентов одновременно и буддисты, и христиане. И вообще, по моему мнению, на Востоке будет все больше и больше христиан. А в западных странах, наоборот, скоро буддистов станет значительно. Ведь когда Будда проповедовал свое учение, Индия была очень богатой, а среди его учеников были сплошь принцы да князья — вся верхушка тогдашней аристократии. Христос же общался с бедняками. Вот и получилось, что христианство — религия для бедных, а буддизм — для богатых. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сейчас, когда западные страны стали богатыми, а восточные — бедными, происходит замена главенствующей религии на более соответствующую материальному положению вещей.

Аюттая — древняя столица Таиланда

В Бангкоке мы задерживаться не стали. Прошлись по центру города, мимо Королевского дворца, Национального музея, храмов, рынков… Затем на одном из дешевых автобусов — за 3,5 бата можно проехать с одного конца города до другого — добрались до университета. Оттуда до шоссе № 1 было уже рукой подать.

Стемнело, но дорога там ярко освещена, и нас было хорошо видно. Поэтому с автостопом проблем не возникло. Нас довольно быстро подбросили до аэропорта, затем до какого-то пригорода и, наконец, до границы мегаполиса. Программа на день была выполнена.

Свернув с шоссе на первую попавшуюся сельскую дорогу, мы шли, разглядывая окрестности, — искали, где лучше поставить палатку. Метрах в пятидесяти впереди остановилась легковушка. Водитель высунулся в окно.

— Я вас подвезу.

— Спасибо, не надо, — отказался я сразу за всех троих.

Он стал настаивать.

— Не стоит ночью ходить по дороге. Вы меня не бойтесь, я — полицейский. — В доказательство он показал какое-то удостоверение. — Садитесь. Не стоит здесь по ночам разгуливать. Я отвезу вас в какой-нибудь отель в Аюттаю.

— Лучше в монастырь, — предложил я.

— Зачем? — удивился он.

— Мы буддизм изучаем. Поэтому и ночуем исключительно по монастырям. Чтобы быть ближе к монахам.

Полицейского такое объяснение полностью удовлетворило.

— Я могу порекомендовать вам монастырь, в который сам хожу молиться.

Поздно ночью мы оказались перед массивными наглухо закрытыми воротами с табличкой «Ват Панан-Ченг», а чуть ниже — «Вход — 20 батов». Охраны видно не было. Так и пришлось входить, а вернее, перелезать через забор, не только бесплатно, но и без разрешения.

Перед входом в буддистский храм принято снимать обувь. У богатых храмов ставят обувные ящики, а у бедных храмов шлепанцы бросают на площадке перед ступеньками. Поэтому всегда легко узнать, сколько человек уже находится внутри. Однако когда посреди ночи на территории мирно спящего монастыря я увидел у входа в храм гору обуви, у меня появились сомнения в универсальности своего наблюдения.

Дверь открылась легко и тихо. В полумраке удалось разглядеть, что на полу рядами лежат спящие люди обоего пола. Такого количества «паломников» одновременно я и представить себе не мог. С противоположного конца зала, переступая через спящих головами к Буддам людей, к нам приблизился человек, видимо, выполнявший там роль охранника.

— Как вы сюда попали? — спросил он по-английски.

— Нас полицейский привез на своей машине.

— ??? — пауза. — А зачем?

— Переночевать.

— Ночевать? — Пауза. — Подождите, спрошу монахов…

Пока «охранник» ходил за разрешением, от нескольких страдавших бессонницей постояльцев мне удалось узнать, что в монастыре проводится пятидневный семинар по основам буддизма. На него собрали всех учителей района.

Распорядок дня у них строгий: с 4 часов утра до 11 часов вечера идут лекции, проповеди и занятия медитацией.

Вскоре вернулся «охранник», ходивший на поиски монахов, и огорошил нас сообщением:

— В монастыре нет свободных келий.

— А в этом храме? — удивился я.

— Здесь, конечно, можно остаться. Но тогда вам придется вставать вместе со всеми — в четыре часа утра.

Разбудили, действительно, как в армии, — почти как по сигналу тревоги. Немного побродив по территории все еще спящего монастыря, на берегу реки мы обнаружили прекрасную беседку и легли в ней досыпать.

Будда в одном из своих бесчисленных перерождений был рыбой. Буддисты, видимо, решили, что это непременный этап к Просветлению, который обязательно должен пройти каждый из нас. При многих буддистских храмах создаются специальные пруды. Там прихожане могут покормить «будущих Будд» и тем самым сильно улучшить свою карму. А вот в Ват Панан-Ченг, в котором мы провели полубессонную ночь, поступили еще проще. На реке установили плавучую пристань. На ней продают корм — вареную кукурузу и жмых. Любой желающий может купить пакетик и покормить рыб. Сами рыбы уже давно привыкли к «халявной» пище и собрались на завтрак еще до появления паломников в монастыре. Они сбились в плотную кучу и устроили давку, пытаясь занять более выгодную позицию. Когда же им стали бросать корм, возникла свалка: самые нетерпеливые выпрыгивали в воздух, пытаясь поймать брошенный кусок еще на лету.

Выполнив свой долг перед рыбами, прихожане отправлялись в храм. Там они вставали на колени перед скульптурой Будды, приложив свои сложенные ладони ко лбу, три раза касались лбом пола и читали короткую молитву (вернее, символ веры: Я нахожу убежище в Будде; Я нахожу убежище в Дхамме; Я нахожу убежище в Сангхе). Заканчивалась эта короткая церемония возложением к стопам Будды цветов, воды и пищи, зажиганием свечей и ароматных палочек (цветы обеспечат здоровье и красоту; вода — «охладит» сознание, освободит его от тревог и забот; пожертвованная пища — вернется сторицей в будущем; горящие свечи — приведут к Просветлению).

Сам основатель буддизма считал, что с помощью ритуальных действий свою карму изменить нельзя. Сделать это можно только с помощью медитации. Но современные буддисты надеются, что пожертвования и подношения статуям Будды им все же зачтутся — в будущей жизни. Например, если будет суждено родиться в виде собаки, то ничего с этим не поделаешь — никакими молитвами. Все же будешь собакой. Но молитвы, поклонения и другие торжественные церемонии все немного помогут облегчить «собачью жизнь». Например, удастся попасть к богатому и заботливому хозяину.

В буддистские храмы вход разрешен всем — вне зависимости от религиозной принадлежности. От нас не ждали выполнения всех ритуалов, поклонов и подношений. Нужно только соблюдать основные правила: обувь оставлять перед входом; сидеть так, чтобы голова не была выше головы монаха или статуи Будды; не обращать ступни своих ног в сторону скульптур и алтарей.

Двухэтажная «монашеская келья»

Город Аюттая на месте слияния рек Менам и Пасак, по которым проходили важные торговые пути, основал в 1350 г. тогдашний правитель княжества Утонг. Позднее он объявил себя первым королем Сиама Рамой Тибоди Первым. А основанный им город стал столицей страны.

В течение 417 лет, пока Аюттая была столицей Таиланда, здесь правили 33 короля, были построены богатейшие дворцы и величественные храмы. В период расцвета «Рима» Юго-Восточной Азии в городе, окруженном двенадцатикилометровой крепостной стеной с семнадцатью сторожевыми башнями, было три огромных дворца и свыше четырехсот богатейших храмов.

Процветание закончилось так же неожиданно, как и началось. Апрельской ночью 1767 г. после длительной осады в город ворвалась бирманская армия. Все население было уничтожено или обращено в рабство, уникальные произведения искусства и рукописи погибли в пламени пожара.

Бирманцев вскоре изгнали, но город уже не смог оправиться от такого удара. Столицу Таиланда перенесли в Бангкок, а Аюттая так и осталась лежать в руинах. И сейчас — это одна из главных таиландских достопримечательностей, а с 1991 г. еще и памятник всемирного наследия ЮНЕСКО.

Проходив весь день по живописным развалинам, мы к закату солнца возвращались в монастырь, обсуждая по дороге, что делать дальше.

— Еще на одну ночь попросимся?

— Ведь выспаться все равно не дадут. Опять поднимут в четыре часа утра.

— Искать другой монастырь?

Так ничего и не решив, мы пришли в храм. Тут же ко мне подошла англоговорящая учительница:

— Вы когда уходите?

По тону ее вопроса я сразу же понял, к чему идет дело, и не стал дожидаться, когда нас будут насильно выставлять.

— Прямо сейчас.

— Я лишь хотела передать вам просьбу настоятеля «не мешать монахам заниматься сосредоточением».

Так я и думал.

А ведь монахов мы даже не видели — общались только со школьными учителями. Но во всех буддистских монастырях — как я потом имел возможность неоднократно убеждаться — действует строгое правило: пускать случайных странников только на одну ночь.

До соседнего монастыря было недалеко. Ворота еще не закрыли, но билеты уже не продавали, и контроля не было. Как только мы вошли внутрь, нам наперерез вышел бандитского вида парень — бритый наголо, весь в наколках, с сигаретой в зубах и… в оранжевой монашеской тоге.

— Нельзя ли нам здесь переночевать? — обратился я к нему. И добавил: — Ночью по Аюттае ходить опасно.

«Бандит» куда-то ушел. Вернулся он явно расстроенный и удрученный.

— Пустых келий у нас в монастыре нет. Но ночью на улицах Аюттаи действительно опасно, придется на одну ночь поселить вас у себя.

Мы подошли к двухэтажному особняку, рядом с которым была припаркована новенькая «Тойота».

— В вашем распоряжении будет весь первый этаж. Извините только, что придется вас иногда тревожить. На втором этаже у меня нет ванной…

Только в этом — в отсутствии второй ванной — эта «монашеская келья» и отличалась от типичной дачи какого-нибудь «нового русского».

Идем на север!

Из Аюттаи поехали дальше на север. Ориентируясь по карте, подаренной нам датчанином, мы свернули с шоссе на запад — в сторону национальных парков, которые тянутся вдоль тайско-бирманской границы. На пикапах, в кузове тракторной тележки и, наконец, пешком мы к вечеру добрались до распахнутых настежь входных ворот.

Пошли наобум, пока дорога не уперлась в берег реки. Там и решили остановиться на ночь.

Не успели поставить палатку и развести костер, как из темного леса появилась группа вооруженных винтовками мужчин. К нам гости! Только вот пограничники или бирманцы? Когда патруль приблизился, я с облегчением разглядел среди тайцев одного европейца. Он оказался американцем из Орегона и, сразу же представившись, объяснил причину своего появления:

— Я уже второй год работаю в этом парке добровольцем от Корпуса мира. За все это время здесь не было ни одного европейца. А сегодня вечером ко мне прибегают взволнованные сотрудники: «Джон, твои друзья приехали!» Я тут же бросил все дела и пошел вас искать.

Усевшись вокруг костра, мы с американцем завели неспешную беседу, а тайцы расположились кольцом вокруг и в разговор не вмешивались. Я думал, они и по-английски не говорят. Но, когда орегонец стал с нами прощаться, один из тайцев вдруг заявил:

— Здесь вам не стоит оставаться. Ночью придут бирманские партизаны, и — вжик! — Для большей доходчивости он провел ребром ладони по горлу.

Американец постарался нас успокоить:

— Не бойтесь. До границы отсюда всего пара километров, и бирманские партизаны здесь действительно частые гости. Но они воюют только с тайцами. У них давняя вражда между собой. На европейцев же обычно не нападают. Я, по крайней мере, ни разу об этом не слышал.

Ночью нас никто не потревожил, но дальше в сторону границы мы идти передумали, опасаясь ненароком наткнуться на партизан.

За въезд в Национальный парк Доий-Интханон нужно платить по 20 батов. Поэтому нам пришлось выйти из попутной машины и искать обходной путь через джунгли: мимо водопада и вверх по берегу реки через колючий кустарник.

В конце февраля в Таиланде еще продолжалась зима. В окружении вечнозеленой растительности об этом быстро забываешь. И вот мы попали в тиковую рощу, где было тепло, как летом, но деревья стояли голыми, а земля была устлана толстым ковром из опавших листьев. Эта сюрреалистическая картина меня настолько поразила, что я предложил там задержаться. Палатку поставили на берегу реки. Среди камней не было подходящей ровной площадки. Пришлось самим засыпать ямы и промоины мелким речным песком.

На следующее утро на попутном пикапе мы добрались до начала подъема на гору Доий-Интханон. При высоте всего в 2563 метра эта вершина является самой высокой точкой Таиланда и одновременно «полюсом холода» страны — до —8 °C! Бывает, раз в несколько лет, даже снег выпадает. К счастью, во время нашего посещения было достаточно тепло. Но это единственный плюс. Место оказалось очень скучное. Вокруг тянутся заросшие лесом горы. Но даже разглядеть их толком нельзя. На самом лучшем месте у вершины построили военный радар, обнесенный высоким забором из колючей проволоки с табличками «Не фотографировать».

Вниз мы спускались на пикапе с работниками парка. В кузове было человек десять. Их пришлось утрамбовывать, чтобы освободить немного места.

Суп из топора

Путешествуя по храмам, мы имели прекрасную возможность познакомиться с национальной тайской кухней. Не с тем, что готовят в ресторанах специально для туристов, а с блюдами, которые тайцы делают сами для себя. Ими они делятся с монахами, а те, в свою очередь, с нами.

Если переговоры по поводу ночлега были исключительно моей прерогативой, то организацией ужина занимался обычно Дима Становов. Его техника была основана на классическом примере «супа из топора». Когда мы приходили в монастырь, Дима (вероятно, «шестым чувством») выбирал одного из монахов. Общение между ними проходило с помощью языка жестов. Но если его перевести в слова, то получился бы примерно такой диалог.

Дима начинал издалека:

— У нас все здорово, прямо отлично. Вот только чайника не хватает.

— Ну, чайник — это не проблема, — успокаивал монах.

Вскоре он приходил с чайником.

— И что мы с ним будем делать? У нас ведь ни заварки нет, ни кофе, ни какао, ни сгущенного молока, я уж не говорю о печенье.

На то, чтобы найти и принести что-нибудь из этого списка или все сразу, монаху требовалось немного больше времени. Но и с этим, как правило, он справлялся легко. И тут Дима его ошарашивал:

— Так что же мы будем на голодный желудок кофеи распивать? Надо бы для начала поесть что-нибудь посущественнее.

Монахам после обеда, а тем более по вечерам, когда мы обычно и приходили в очередной монастырь, в соответствии с монастырским уставом есть не положено, поэтому первая реакция была стандартная:

— Вон там ресторан (или продуктовый магазин).

Ответ на нее тоже стандартный:

— Ноу мани.

Это понятно любому, даже без перевода. Говорить же, что в монастыре вообще нет ничего съедобного, значит соврать, — а это для буддистов один из самых тяжких грехов, за которые в следующем перерождении попадают в ад.

В одних монастырях монахи питаются тем, что собрали с местных жителей во время утреннего обхода (в обед доедают то, что осталось с завтрака). В других ее готовят «гражданские», работающие на монастырских кухнях. В любом случае сами монахи теоретически не должны иметь никакого отношения ни к приготовлению пищи, ни к ее хранению. Однако на практике это оказывается не совсем так.

В вопросе, что считать едой, а что — нет, царит полная неразбериха. Самые консервативные — пьют только воду; более либеральные — сок, молоко, чай, кофе, какао со сгущенным молоком; а самые неортодоксальные — в «не еду» включают также печенье, вафли, конфеты… Все это, естественно, можно найти как на общих кухнях, где любой монах в любое время может выпить чаю или кофе, так и в кельях.

Казалось бы, рис должен быть исключением. Это «еда» с любой точки зрения (для тайских крестьян зачастую единственная еда). Однако когда мы голодными приходили в какой-нибудь монастырь переночевать, монахи приносили из своих келий не только сухой паек (консервы, печенье, чай, кофе, какао, сгущенное молоко и т. д.), но и вареный рис. И мне, честно говоря, до сих пор не дает покоя вопрос: «Для чего по вечерам держат в кельях вареный рис, если на завтрак будет свежий?»

Вначале мы заходили в монастыри только по вечерам, проситься на ночлег. Но вскоре разведали, что днем, в самую жару, там же можно отдохнуть в тени, принять душ, попить…

Чем больше я узнавал жизнь тайских монахов, тем больше удивлялся. Например, среди них очень много курящих. Как известно, Будда Шакьямуни составлял монастырский устав еще в V веке до н. э. О запрете на алкоголь он упомянул, а вот о курении, естественно, не было сказано ни слова. Вот и в монастыре, в который мы зашли переждать дневную жару, монахи как раз устроили перекур. Или… медитацию? Это с какой стороны посмотреть.

В одной буддистской притче говорится о том, как два монаха обратились к своему настоятелю с просьбой разрешить курить. На следующий день один из приятелей увидел, как его товарищ смело расхаживает по монастырю с сигаретой в зубах, а ему настоятель это строго-настрого запретил.

— А что ты говорил? — спросил монах, выпустив клубы дыма изо рта.

— Я спросил: «Можно ли курить во время медитации?» И получил ответ: «Нет».

— А я спросил: «Можно ли медитировать во время курения?»…

Американец в лесу

Когда едешь автостопом по Таиланду и просишь подбросить в сторону какого-нибудь определенного монастыря «сколько по пути», то никогда не высадят на повороте, а обязательно привезут прямо к храму. Вот и в знаменитый лесной монастырь Ват Пананачат Беунвай нам не понадобилось идти от трассы три километра пешком. Хотя водителю и пришлось для этого сделать крюк (зато он, видимо, сильно улучшил свою карму).

Хотя важность медитации известна в Таиланде любому школьнику, количество людей, действительно ее практикующих, там ничуть не больше, чем в западных странах. Даже среди монахов процент любителей этих умственных упражнений не больше, чем среди европейских профессоров и студентов. Большую часть мастеров медитации можно найти в лесных монастырях. Туда стремятся монахи, стремящиеся держаться подальше от людской суеты, и иностранцы, приезжающие в Таиланд учиться восточной мудрости.

Лесной монастырь Ват Пананачат Беунвай известен не только в Таиланде, но и за рубежом как один из крупнейших учебных центров. Именно поэтому здесь, в глухой тайской провинции, так много иностранцев. Европейцы-послушники носят белую одежду и живут в отдельных «кельях». Здесь это — разбросанные в беспорядке по густому лесу домики на сваях. На них для надежной защиты от надоедливых насекомых надевают перевернутые днищем вверх яркие пластиковые тарелки, резко контрастирующие с общим стилем дощатых строений.

На заросшей густым лесом территории монастыря мы встретили американца, приехавшего на трехмесячный курс медитации.

— Наш ум находится в постоянном движении. Чтобы его успокоить, нужно сосредоточить свое внимание на каком-нибудь объекте. Теория медитации существует уже третью тысячу лет. Согласно ей, нужно концентрироваться на чем-то до тех пор, пока не сможешь «видеть» выбранный объект «внутренним взором». В качестве такого объекта для медитации можно выбрать даже человеческий труп. Можно упражняться и на абстракциях, таких как Будда, Дхамма, Сангха или пространство, сознание, ничто; на эмоциях — любовь, сострадание, радость, единение.

— И вас учат здесь всем этим методам? — удивился я.

— Нет конечно. Это и не нужно. Все они, в конечном счете, ведут к одной цели — к Нирване. Здесь мы обычно практикуем самый популярный в Таиланде, и вообще у последователей буддизма тхеравады, метод «полное осознание». Его суть очень проста: чем бы ты ни занимался, ты должен постоянно отдавать себе полный отчет во всех своих действиях. Например, если при ходьбе нужно осознавать, как левая нога поднялась, правая опускается, касается земли, опирается на нее, начинает отрываться, приподнимается…

Как мы жили в «телефонной будке»

После затянувшейся на четыре недели поездки на север Таиланда мы опять вернулись в Бангкок. В поисках ночлега пошли по всем попадавшимся на нашем пути монастырям. Но везде, как сговорились, отказывались оставлять нас даже на одну ночь: «У нас места нет!»

Когда уже стемнело, мы забрели в ярко освещенный Ват Теприсинтаравас. Шли к нему напрямик, по каким-то темным закоулкам, поэтому и внутрь попали не сквозь центральные ворота, а через заднюю калитку. На веранде одного из коттеджей сидел солидный монах в окружении учеников — Срипай Кусарасито.

Как позднее выяснилось, мы случайно попали на настоятеля тайского монастыря в Чикаго — иерарха, имеющего ранг, примерно соответствующий христианскому епископу. По приглашению одного из своих американских учеников Срипай Кусарасито был и в Москве. Возможно, именно в благодарность за оказанный в России теплый прием он сразу же согласился нас приютить.

Оставалось найти свободное место. А в бангкокских монастырях это не такое простое дело. Однако решение все же нашлось. Нас поселили в библиотеке. Скорее ее можно было назвать огромной… телефонной будкой. Внутри одноэтажного домика на расстоянии вытянутой руки от зарешеченных окон стоят два телефона-автомата. Снаружи через прутья решетки можно дотянуться до трубки, опустить монеты, набрать номер. А вот расковырять монетоприемник, оторвать трубку и вообще как-то раскурочить сам автомат уже несподручно.

В этой «телефонной будке» мы провели не одну ночь, как в других монастырях, а три ночи подряд. Каждый вечер к нам в гости заходили «американец» Срипай Кусара-сито и его друг Па Саней Фумпуанг (мы прозвали его Брежневым из-за удивительного сходства с прототипом). Они вместе учились в семинарии и поднимались по ступенькам иерархии.

В это время мы оказались в двойственном положении. С одной стороны, нам по-прежнему хотелось попасть в Австралию, причем с визами! А с другой — у нас оставалось примерно по 50 долларов — как раз на консульский сбор. Если нам опять откажут в визе, то не будет денег на то, чтобы вернуться назад домой (минимум 45$ нужно на визы Лаоса и Китая). Если же дадут, что маловероятно, будет не легче. Как мы сможем вообще без денег добраться из Таиланда до Австралии?

Несколько дней мы колебались, склоняясь то в одну, то в другую сторону. Была даже идея вообще отказаться от австралийских виз. Может, добравшись до Индонезии, искать пути через Тихий океан сразу в Америку? Или возвращаться назад в Москву? Однажды мы даже зашли в индонезийское посольство на разведку. Но… посольство оказалось закрыто, праздновался день рождения пророка Мухаммеда. Значит, не судьба.

По Таиланду мы разгуливали в желтых футболках с эмблемой «Школы автостопа». Но при входе в австралийское посольство все же пришлось их снять. Переодевались прямо перед удивленными охранниками. Рисковать было нельзя. Слово «автостоп», как я уже убедился, у чиновников вызывает определенные, совсем не нужные претендентам на визы, ассоциации.

В посольстве выяснилось, что Стасе с Эдиком визы дали (на Георгия тоже пришло разрешение, но он не дождался). Почему бы и нам не попробовать?

— А зачем посылать в Австралию сразу так много журналистов? — удивилась второй секретарь посольства Элизабет Джибс. — Троим мы визу дали, и хватит.

— Но я же главный! Как же они будут там без руководителя. А эти двое — со мной.

— Не знаю, не знаю, — в сомнении качала головой Элизабет. — Вы, конечно, имеете полное право подать на визы. Я вам запретить не могу, но и результат не гарантирую. Мы сами не решаем, кому давать бизнес-визу, а кому — нет. Ваши документы пошлем в Канберру и будем ждать ответ. На это потребуется не меньше месяца. Как у вас с тайской визой?

— Если нужно, продлим. Или выедем в Малайзию и вернемся назад с новыми двухмесячными визами, — заверил я. — Был бы результат!

Православная церковь в Бангкоке

Утром мы зашли в русскую православную церковь. Вернее, самой церкви пока нет. Священник Олег Черепанин приехал ее создавать. В Таиланде государственная религия — буддизм. Тайские чиновники в принципе не против христиан. Но они не понимают отличия православной церкви и предлагают присоединиться к уже зарегистрированной римско-католической. Так, например, уже сделали греки. Но Московская патриархия на это не пойдет. Получается тупиковая ситуация. Выход только один — пробиться на самый верх, на прием к королю.

Таиланд — конституционная монархия. Король вроде бы официально не руководит правительством, но в действительности он имеет огромное влияние. И не только на чиновников. Король очень популярен и среди простых тайцев. Он занимается фотографией, увлекается автогонками, разводит домашний скот и птицу, выращивает пробные сорта риса, играет в бадминтон, участвует в парусных регатах и даже собственноручно строит яхты.

Раньше простым смертным, в соответствии со специальным указом, строжайше запрещалось прикасаться к главе государства и членам его семьи. Ослушание каралось смертной казнью. Действовал также закон, по которому «не рекомендовалось» смотреть на королевских особ. Предписывалось закрывать ставни, двери и окна при их приближении. В «нарушителей» стража стреляла глиняными пульками. Поводом для отмены первого закона послужил трагический случай: однажды королева Сиама, прогуливаясь по реке, упала с ладьи в воды Чао Прайи и… утонула, поскольку ни один из присутствовавших не посмел кинуться ей на помощь и протянуть руку. Второй запрет был снят при короле Монгкуте (1851–1868), когда одному из любопытных глиняная пулька попала в глаз.

Однако и сейчас рядовому гражданину встретиться с королем не так-то просто. Теоретически есть только одна возможность попасть к нему на аудиенцию. Таиландом сейчас правит король Пумпидон Адульядет, известный также под именем Рамы Девятого. Но официально его нужно называть не иначе как Его Величество, Верховный духовный владыка, Великая земная сила, Несравненное могущество, Величайший в королевстве, Повелитель Рама, Правитель королевства, Глава суверенного народа, Король Сиама, Верховный защитник и монарх. Для тех, кто намеренно или случайно сделает ошибку в этом сложном имени и тем самым нанесет королю оскорбление, полагается наказание — три месяца тюрьмы. После отбытия срока каждый провинившийся имеет право лично принести королю свои самые искренние извинения. Не воспользоваться ли этим законом для того, чтобы проникнуть на аудиенцию?

Первая тройка кругосветчиков, как оказалось, тоже побывала у отца Олега.

— Ко мне уже заходили трое ваших: девушка-блондинка с двумя высокими парнями. Я звонил в Москву, спрашивал разрешения оставить их на ночь. Но мне объяснили, что, пока у меня нет своего прихода, я не могу давать приют кому попало. Я вашим ребятам предлагал заплатить за ночь в отеле, но они категорически отказались. Поехали ночевать в Паттайю.

Буддистские монастыри Бангкока

Если Русская православная церковь в Бангкоке находится еще в самом зачаточном состоянии, то буддистские монастыри можно встретить на каждом шагу. Самый известный среди них — Ват Пракео. В нем хранится весьма почитаемая в Таиланде реликвия. Статуя, вырезанная из одного цельного куска жадеита, была чудесным образом найдена в 1434 г. в Чианграе. Когда удар молнии расколол ступу-чеди, миру открылась спрятанная внутри гипсовая скульптура Будды, а в ней — Изумрудный Будда.

Возле южной стены Ват Пракео в XVI в. был основан Ват По, известный как Пра-Четупон (храм лежащего Будды). Он считается старейшим и одновременно крупнейшим буддистским монастырем города.

Будда запрещал поклоняться себе, и первые 500 лет его изображений не было. Но сейчас его статуи в Таиланде можно встретить на каждом углу. А уж в монастырях и шагу нельзя ступить, чтобы на них не наткнуться.

Чаще всего Будда изображается сидящим в позе лотоса, но можно увидеть его стоящим или лежащим (обычно на правом боку). Между храмами существует негласное соревнование. В одном хранится самый большой сидящий Будда, в другом — стоящий, в третьем — лежащий. Те же, кто не может тягаться размерами, берут количеством — 1000 Будд, 10 000, 100 000. Есть и отдельные подкатегории. Не каждому под силу построить большую бронзовую или каменную скульптуру. Но ведь мир такой разнообразный. Всегда можно создать Будду из какого-нибудь необычного материала, и некоторое время он будет крупнейшим в своей категории.

В Ват По статуя лежащего Будды длиной 46 метров и высотой 15 метров создана в середине XIX в. Ее сделали из кирпича, оштукатурили и покрыли пластинками золота, а огромные ступни — перламутром. Вдоль стены храма поставили рядком 108 бронзовых мисок. Если бросить в каждую из них хотя бы по копейке, то получишь не только лучшее перерождение, но и удачу в нынешней жизни. Поэтому в воздухе постоянно «висит» звон монет. Пожертвования принимают в любой валюте. Но не все идут в дело. Часть банкнот используется для украшения и складывается на столе под стеклом. Дима увидел там и 100-рублевую бумажку. Монахи ее совсем не ценили и были готовы отдать. Но не смогли достать. Она намертво прилипла.

В монастыре Ват Траймит статуя Будды размером всего около трех метров — смешная по тамошним меркам величина. Но сделана она целиком из золота. Причем, как это часто и бывает в Таиланде, нашли ее случайно. В 1957 г. старую гипсовую статую попытались передвинуть с одного места на другое и уронили. От удара штукатурка разлетелась вдребезги, открыв спрятанного внутри золотого Будду.

На территории Ват По насчитывается около 100 ступ. Они различаются отдельными деталями и размерами, но всегда строятся по стандартному плану. На круглом основании из кирпича или камня стоит прямоугольный плинтус, а на нем — пирамида колоколообразной формы, разделенная орнаментальным обручем на две части. Венчает сооружение шпиль и зонтик с колокольчиками.

Такая структура имеет множество символических интерпретаций. По одной из них она представляет гору Меру; по второй — буддистский рай; по третьей — перевернутую монашескую чашу для подаяний; по четвертой — индийский фаллический символ лингам; по пятой — женскую грудь. Выбирайте вариант по вкусу.

Самая высокая и самая старая в Таиланде ступа — ступа Пра Тхатпаном — стоит в Наконпатоме. Археологи считают, что ее начали строить примерно полторы тысячи лет назад. Но, согласно легенде, всего через восемь лет после смерти Будды монах Махакашьяпа принес сюда его ребро. Для хранения этой реликвии и стали строить ступу. Все согласны только в том, что ступу несколько раз надстраивали, пока она, наконец, достигла своей нынешней высоты. В 1975 году во время разрушительного землетрясения она рухнула, но уже через два года была опять восстановлена.

Буддистские монахини

Будда был человеком демократичным и свободомыслящим. Но он долго не хотел принимать в монашеский орден женщин. Только после того, как его мать попросила у него посвящения в монахини, ему пришлось сдаться. Хотя и с тяжелым сердцем. Говорят, что он сказал при этом своему любимому ученику Ананде: «Если раньше я надеялся на то, что основанный мной монашеский орден просуществует 50 000 лет, то после того, как в него стали принимать женщин, он развалится за 5000 лет». С тех пор прошло только 2500 лет, поэтому судить об истинности предсказания пока рано. Но пренебрежительное отношение к женщинам-монахиням и сейчас проявляется во всех слоях буддистского общества.

Самостоятельных женских монастырей нет. Монашенкам обычно выделяют угол в одном из мужских монастырей (вход мужчинам туда строго-настрого запрещен!). Они также бреются наголо, но ходят не в желто-оранжевых одеждах, как «настоящие» монахи, а в белых — подобно «послушникам». Женщины-монашенки не получают религиозного образования и не соблюдают строгие монастырские правила (им достаточно выполнять обязательные для всех буддистов Четыре заповеди: не убивать, не воровать, не пить, не прелюбодействовать). И прихожане, и монахи-мужчины относятся к ним почти как к «бедным родственникам», которых терпят исключительно из милости. Поэтому в монахини обычно и попадают только сироты и вдовы, о которых некому больше позаботиться.

Притом что мы ежедневно посещали по нескольку монастырей, с монашками мы впервые познакомились только в Петбури. Очередной пикап высадил нас на шоссе. Город скрывался за высоким холмом, возвышавшимся над абсолютно плоской равниной. На вершине, естественно, стоит монастырь — такое святое место не могло остаться невостребованным.

Удобно расположившись в тени, на прохладном мраморном полу длинной веранды галереи, мы разглядывали проходящую внизу дорогу, равнину и синеющие на горизонте горы. В листве шумел ветер, по крыше носилась стайка обезьян. Но людей поначалу видно не было. Потом мимо прошла монашка, за ней другая, третья. Как это обычно и бывает в монастырях, в которые мы заходили переждать дневную жару, нам вскоре предложили по бутылке питьевой воды. Потом, заметив, что мы не спешим уходить, стали угощать фруктами, сладостями, чаем. Но, что было совершенно удивительно, монашки сами предложили нам остаться у них на ночь. Время было послеобеденное, думать про ночлег было еще рано. Но отказаться от такого предложения мы не смогли (ни до, ни после нам не предлагали ночевать в монастыре, а всего лишь не могли отказать в нашей просьбе). Ужин (и завтрак) они также предложили сами, не дожидаясь даже намеков с нашей стороны.

В отличие от монахов, слоняющихся без дела или собирающихся группами поболтать, монашенки постоянно что-то шьют, вяжут, плетут, мастерят. Вообще ведут жизнь отнюдь не праздную. Да и в храм они заходят не для молитв и медитаций, а тоже все больше по делу — протереть пыль, убрать мусор, поставить новые свечи и сменить фрукты у алтарей.

Показной рис

Общее направление у нас было — на юг Таиланда. Но, как это обычно и бывает в автостопе, двигались мы хаотически, сворачивая то вправо, то влево, в зависимости от случайностей и оказий.

Из сельской глухомани загруженный ананасами пикап вывез нас на берег моря, в курортный городок Хуа-Хин. Однако погода к купанию не располагала. С моря дул сильный холодный ветер, поднимавший высокую волну. А периодически еще и дождь начинался. В такую погоду лучше вернуться на трассу и продолжить путь на юг, к теплу. Так мы и поступили.

В Пранбури лучи заходящего солнца отражались в покрытых золотом крышах стоящего на высоком холме монастыря. До него, казалось, рукой подать. Постучав по кабине пикапа, мы остановили машину, выпрыгнули из нее и пошли к монастырю напрямик, по азимуту. А зря!

Забрели в густой лес, тропинку потеряли и долго продирались напрямик через колючий кустарник. И все напрасно! Когда до монастыря было уже всего ничего, дорогу преградила река. Шириной она была всего метра три, но вода мутная и течение сильное. Пойти вброд мы не решились, а моста или удачно упавшего дерева не нашлось. Очередной раз убедившись в том, что короткий путь не всегда самый быстрый, мы вернулись на шоссе.

Монастырь, на достижение которого мы потратили так много времени и сил, вблизи оказался не таким впечатляющим, как издали. К тому же площадь перед ним была завалена мусором от только что закончившейся ярмарки. Центральный храм был заполнен «туристами». В Таиланде туристические компании организуют дешевые автобусные туры с ночлегом по монастырям.

У нас с собой был маленький пакетик риса — нужно было только найти, где его сварить. Дима остался в монастыре, а мы с Татьяной Александровной отправились на поиски.

Монастырь стоит возле устья реки. Там работала землеройная машина, а рядом в плавучем домике жили рабочие с семьями.

— Не поможете сварить нам рис? — обратился я к ним с вопросом и показал принесенный нами пакетик риса и котелок.

— Конечно, — заверил нас самый старый из рабочих и предложил нам сесть за стол.

К нашему рису добавили еще примерно столько же своего, вымыли прямо в реке и положили в электрическую рисоварку. Он готовился примерно двадцать минут. За это время нас успели накормить ухой и напоить чаем. А ведь после этого — на уже полный желудок — нужно было еще и рис есть.

На следующее утро попалась прямая машина сразу до Пхукета. Хотя мы в тот день планировали доехать только до Чумпона, отказываться не стали. Сидели в кузове пикапа, но под дырявой крышей. Она плохо защищала нас от палящих лучей солнца, еще хуже от начавшегося сильного ливня. Дождь продолжался и тогда, когда мы по мосту, переброшенному через узкий пролив, въезжали на остров Пхукет.

Посвящение в монахи

Название острова Пхукет произошло от малайского слова «букит» (холм). Холмов там действительно очень много. На окраине города, который тоже называется Пхукет, на вершине одного из холмов соорудили небольшой, но очень элегантный храм. Монахи там не живут — слишком мало места. Зато на самом краю обрыва есть удобная бетонированная площадка — как раз для палатки.

— Внизу возле киоска с цветами я видел два ананаса, — сказал Дима. — Пойду узнаю, может, их можно взять?

Через десять минут он вернулся с ананасами и… двумя пакетами еды.

— Я спросил женщину, которая там торгует, можно ли взять ананасы. «Зачем?» — удивилась она. Когда же я объяснил, что для ужина, собрала для нас всю свою еду — видимо, ананасами здесь питаются только те, у кого нет денег даже на рис.

Вечером погода была замечательная, и мы допоздна наслаждались открывавшимся видом. А утром проснулись от шума ливня. Снизу уже подтекло, и спальные мешки промокли. Пришлось быстро-быстро собираться и идти сушиться в храм. Его уже открыли, как будто специально для нас. Других посетителей в этот утренний час не было. Свои мокрые спальники мы разложили за спиной гигантской скульптуры лежащего Будды, включили вентиляторы.

Чхалонг раньше был очень популярным курортом. Сейчас большинство отдыхающих предпочитает пляжи на западном берегу острова, но храм Ват Чхалонг, хотя и не поражает архитектурными изысками, по-прежнему остается центром паломничества. Там мы попали на церемонию посвящения в монахи.

Буддистским монахом может стать тот, кто достиг двадцатилетнего возраста и при этом: не имеет заразных болезней или долгов; является дееспособным; получил согласие родителей и жены (если женат). Кроме того, существует и образовательный ценз, хотя и минимальный.

Посвящение в монахи проходит в специальной комнате. Сидя на коленях перед лицом монахов, кандидат, уже наголо обритый и одетый в желтую монашескую робу, должен правильно ответить на вопросы. Только после этого он может попросить, чтобы его приняли в монахи. Если никто из присутствующих на церемонии не возражает, новичка официально объявляют монахом и присваивают новое, духовное имя (на пали).

Принятый в монашеский орден умирает как гражданское лицо. Он отказывается от всей своей собственности и впредь будет обладать только желтой монашеской робой, миской для подаяний, поясом, бритвой, иголкой с ниткой, контейнером для воды и опахалом из пальмового листа. По крайней мере, так должно быть по уставу.

Желтая роба является символом бедности и показателем принадлежности к ордену. Буддисты верят, что она сама по себе обладает магическими свойствами: защищает от атаки духов, ведьм и другой нечисти. Поэтому и обращаются с ней так же уважительно, как и с другими святыми объектами. Даже вопрос: «Носить робу на одном плече или на обоих?», считается настолько важным, что приводит к образованию монашеских сект.

Тайские буддисты считают, что лучший способ замолить грехи и улучшить карму — это построить монастырь. Конечно, не всем это по карману. Но богатые просто обязаны внести свой вклад в архитектуру. Часть монастырей построена и содержится непосредственно королевской семьей. Поначалу мы их обходили стороной — очень уж они напоминают дворцы. Разве кому-нибудь придет в голову попроситься на ночь, например, в храм Святого Петра в Риме или во дворец далай-ламы Потала в Лхасе?

Но однажды я предложил своим попутчикам, конечно, исключительно из научного интереса, заглянуть в сияющий белым мрамором и сусальным золотом королевский монастырь — в самом центре Бангкока, в окружении небоскребов и торговых центров.

— А можно ли у вас переночевать?

Монах-библиотекарь, к которому я обратился с этим вопросом, был шокирован.

— Нашему монастырю уже 300 лет. И впервые (!!!) иностранцы просятся к нам на ночлег!

Он пошел передавать нашу просьбу и надолго пропал. Видимо, напрямую к настоятелю у него доступа не было, и запрос проходил по инстанциям до самого главного иерарха и назад. Но разрешение остаться на ночь мы все же получили.

Сонкран в Чианг-Мае

С Володей Ивановым мы расстались в Пекине. Оттуда он добирался в Таиланд кружным путем: через Гонконг, Макао, Вьетнам и Кампучию и через Интернет сообщил, что уже добрался до Таиланда и устроился работать в Паттайе на змеиной ферме. После очередного визита в австралийское посольство, где нам пришлось заполнить очередной ворох бумаг, мы отправились его навестить.

В Паттайе оказалось две змеиных фермы. Володю Иванова мы нашли на второй, дальней.

— В Паттайе я обошел все русские рестораны. Оказалось, не сезон. Две недели болтался по городу, ночевал на пляже, в буддистских храмах. Саша из клуба подводного плавания «Ихтиандр» — когда шел спать на берег моря, я оставлял у него рюкзак, — предложил мне поработать на змеиной ферме. Ее хозяин Дима, естественно, тоже русский. Здесь с тех пор и живу: кормлю змей и других животных, наблюдаю за порядком. А порядка-то здесь как раз и нет! У Димы есть компаньон — таец. Прошлой ночью он пришел пьяный и устроил погром, расколотил стеклянные аквариумы, разбил склянки с заспиртованными змеями. Пришлось вызвать полицию, составить протокол. Будут теперь судиться.

Переночевав на змеиной ферме, мы утром отправились дальше на восток, договорившись встретиться с Володей на Пасху в Бангкоке у отца Олега.

В течение трехмесячного периода — с полной луны июля до полной луны октября — у буддистов строгий пост: никаких праздников нет, свадьбы не справляются, публичные развлечения запрещены, а монахи обязаны оставаться в своих монастырях, а не путешествовать.

Все праздники приходятся на сухой сезон (он также совпадает с пиком туристического сезона!). Тогда и прихожане не загружены полевыми работами, да и путешествовать легче, чем в период дождей.

Сонкран празднуют в первую половину апреля, когда солнце в соответствии с древним индийским астрологическим календарем переходит из созвездия Рыб в созвездие Овна. Подготовка же начинается задолго до этого: шьют новые костюмы и платья, проводится генеральная уборка: скребут улицы и дворы, моют полы, окна, стены, сжигают мусор.

Для нас Сонкран начался совсем неожиданно. Мы подъезжали к Чианг-Маю в открытом кузове пикапа и едва оказались на городской окраине, как сразу же стали привлекательной мишенью для всех, кто стоял вдоль дороги с запасами воды. Вначале на нас только брызгали из водяных пистолетов. Потом стали лить ведрами. Пока доехали до центра города, промокли так, будто нас в одежде и вместе с рюкзаками (и всем их содержимым, включая документы) вымачивали несколько часов в ванне с водой.

Зашли обсушиться в ближайший монастырь. Развесили свои мокрые вещи на скамейке — сушить под жаркими лучами солнца.

Большинство тайских монахов — выходцы из бедных крестьянских семей. Для них пострижение в монахи означает повышение социального статуса, а монастырь оказывается более комфортным местом, чем родной дом. Однако не все послушники, узнав на своей шкуре прелести монастырской жизни, рвутся на всю жизнь уйти в монахи. Их пугает скука «святого» быта.

Работать монахи не должны, а учиться, в подавляющем большинстве, не хотят. Ежедневная же рутина дает очень мало возможностей для упражнения ума и тела. Именно поэтому скучающие монахи всегда с огромным интересом «набрасываются» на посетителей. Они редко готовы и еще реже хотят вести религиозные диспуты, но с радостью болтают на бытовые темы. Вот и в этом монастыре к нам подошел монах. Посыпались обычные вопросы: кто, откуда, куда и т. д. Он же нам сам и предложил:

— Можете остаться у нас на ночь.

Нас поселили в длинном, но узком и запыленном зале, возле двери которого мы как раз случайно оказались. В шкафах были свалены циновки, одеяла, подушки. Очевидно, это было что-то типа общежития для паломников.

Три дня в Чианг-Мае вода была повсюду. На тротуарах стояли прилавки с ведрами, ваннами и бочками. По улицам шли кавалькады пикапов с группами тинэйджеров, «вооруженных» водяными пистолетами. Одни обливали прохожих и проезжающих, чтобы символически смыть их грехи, другие — исключительно для веселья. Доставалось всем без исключения: и зевакам, и официальным лицам.

Только по вечерам после захода солнца объявлялось перемирие. Сразу же начинались народные гуляния и концерты. Центральную улицу закрывали для транспорта, ставили прямо на дороге столики, разжигали полевые кухни. Однажды мы увидели, как несколько ребят с гитарой пели песни и собирали деньги на поддержку какого-то молодежного лагеря. Последовав их примеру, мы устроили сбор спонсорских средств на поддержку «Школы автостопа». Даже без гитары нам за два вечера удалось собрать около 10$ на визы. А ведь мы обращались только к иностранцам и редким англоговорящим тайцам!

В то время как молодежь бесилась на улицах, старики и самые набожные буддисты тянулись в монастыри «улучшать карму»: молиться и делать щедрые новогодние подарки монахам. Наиболее сердобольные «освобождали» рыбу и животных (пойманную в реке рыбу за деньги запускают в специальный пруд, где ее уже нельзя ловить; а для животных создают приюты, где их будут кормить до тех пор, пока они не умрут естественной смертью).

В монастыре нас терпели все три праздничных дня. А когда мы собрались уезжать, настоятель, которого мы ни разу не видели, передал нам через одного из монахов новогодний подарок — по 100 батов.

Три раза на одном джипе

Из Чианг-Мая мы поехали в сторону Мае-Хонг-Сона. На выезде из города остановился красный двухместный джип «Судзуки» с семейной парой немецких туристов.

— А мы вас вчера видели! Вы собирали деньги на кругосветное путешествие. Садитесь, подвезем вас немного. Внесем свою лепту в вашу эпопею.

Когда доехали до водопада, немцы заплатили по 20 батов и пошли через вход, а мы — через джунгли, в обход постов. На это, конечно, понадобилось больше времени. Поэтому немцы нас не дождались. Но, проехав на трех пикапах километров двести, мы их встретили опять. Курт и Хельга нас сразу же узнали и остановились. На этот раз мы вместе попали в пещеру (вход был бесплатный) и долго бродили по ней в сопровождении гида (его оплачивали немцы) с мощным фонарем, рассматривая сталактиты и сталагмиты.

Когда мы вышли из пещеры, уже смеркалось.

— Мы сейчас едем на деревенский праздник, — сказал Курт и добавил: — Кормят там всех бесплатно.

Праздник был в самом разгаре. К бесплатной еде мы в Таиланде уже привыкли. А вот от такой вкусной кухни, наоборот, отвыкли. Впервые с тех пор, как мы уехали из России, в этой глухой деревне на лаосской границе нас угостили не надоевшим рисом, а удивительно вкусным куриным супом с картошкой (!!!).

Праздник продолжался. Но долго смотреть на то, как тайцы упиваются дешевым виски с содовой, было скучно и грустно. Отказавшись от нескольких настойчивых предложений присоединиться к пьяным компаниям, мы на попутном грузовике добрались до поселка Мэсуй и сразу же отправились на поиски монастыря. Случайно наткнуться на него не удалось, пришлось спрашивать у редких случайных прохожих.

Один никак не мог понять, что нам нужно.

— Где буддистский храм? — спрашиваю я его.

— А? Полицейский участок?

— Нет! Буддистский храм!

— Полицейский участок? — опять повторил он (может, это было единственное английское слово, которое он знал).

Второй прохожий меня тоже не понял. Но, немного поразмыслив, он, видимо, подумал: ну, что могут искать три иностранца ночью? И тут же послал нас в… отель.

И только у продавцов стоявших на обочине шоссе киосков мы все же допытались, где искать местный монастырь. На то, чтобы поселиться в только что построенном новом храме, понадобилось значительно меньше времени и сил, чем на поиски.

Утром на дороге показался все тот же красный «Судзуки». Уже в третий раз! По такому случаю мы провели с немцами целый день, посетив по пути еще одну пещеру, лесной монастырь и два водопада.

От Мае-Хонг-Сона к Мэсаряну

Из Мае-Хонг-Сона выехали, как обычно, в открытом кузове пикапа. И, честно говоря, нам там нравилось значительно больше, чем в кабинах легковых машин с работающим на полную мощность кондиционером. Недостаток своего положения пришлось почувствовать, когда ночью началась гроза: сверкали молнии, гремел гром, струи дождя хлестали нам в лицо. А спрятаться от этого буйства стихии было некуда. Пока доехали до Мэсаряна, успели промокнуть насквозь.

Монастырь нашли быстро, но время было позднее, и ворота уже закрыли. Пока мы колебались, перелезать ли через стену, подъехал пикап. Из него вышел монах — как потом выяснилось, единственный в этом монастыре. Он живет в доме с двумя молодыми женщинами (!!!), но нас поселил отдельно — в пустом храме.

Хотя по уставу монахи должны питаться смесью пищи, попавшей в их миску для подаяний, очень редкие «аскеты» следуют этому правилу. Да и пища сейчас упакована в отдельные полиэтиленовые пакетики: рис, различные приправы и сладости не смешиваются в один комок. Кроме того, неоднократно наблюдая за тем, как монахи едят, я заметил, что они не берут то, что случайно окажется перед их носом, а выбирают самые вкусные блюда.

Миряне всегда, когда приходят в монастырь, обязательно приносят с собой какие-нибудь вкусности. А у некоторых монахов есть постоянные спонсоры, которые обеспечивают их пищей ежедневно. Видимо, кто-то содержал и единственного монаха, жившего в монастыре в Мэсаряне. А готовили ему, похоже, жившие с ним (непонятно на каких правах) женщины.

Путешествуя по буддистским монастырям, мы незаметно для себя пропитывались буддистским спокойствием и медитативным настроем. Даже самая трудная для европейцев медитация «дзадзен» — сидеть и ничего не делать — стала для нас привычным занятием. Вот и из монастыря в Мэсаряне мы вышли только после обеда, хотя полдня ничем, собственно, и не занимались.

Карма, настойчивость и мудрость

По мнению буддистов, рождение мужчиной или женщиной, русским или тайцем, богатыми или бедным, умным или глупым и т. д. — определяется кармой. Но это не значит, что у нас вообще нет никакой свободы выбора. Даже внутри заданных границ мы можем менять свое положение в широких пределах. Для этого одной кармы мало, нужны мудрость и настойчивость.

Объясняя взаимосвязь трех элементов успешного действия, один монах как-то рассказал мне такую притчу. В одном из перерождений Будда был рыбой. Однажды его поймали. Он попал в лодку, где уже было две рыбы. Одна из них была очень упорной и настойчивой: она долго билась и трепыхалась, пытаясь выпрыгнуть из лодки. Рыбаку это надоело, и он ее убил. Вторая подумала: «Ничего нельзя поделать — все определяется моей кармой», расслабилась и… закончила жизнь в кастрюле с ухой. И только одна рыба — будущий Будда — проявила сразу и мудрость, и инициативу. Дождавшись момента, когда начался шторм и рыбак был занят тем, чтобы удержать свою лодку на нужном курсе, она перепрыгнула через борт, — обрела свободу и спасла свою жизнь.

Важность этих трех составляющих успеха мы смогли оценить и на своем собственном примере. Путешествуя по буддистским монастырям и соблюдая большую часть буддистских заповедей (кроме запрета не есть между обедом и завтраком), мы улучшали карму; три раза подавая на австралийские визы — демонстрировали настойчивость. Но для успеха нужна была и мудрость.

Путешествуя автостопом от монастыря к монастырю, мы уже привыкли обходиться совсем без денег. Но нам бы не удалось убедить работников австралийского посольства, что таким же образом мы доберемся и до Австралии — в чем и сами, честно говоря, отнюдь не были уверены. Вместо денег предоставили гарантийное письмо от издательства, которое прошло «на ура». Но чиновников интересовало другое.

— А как именно вам все оплачивают? Каков механизм?

Вот тут-то и настал черед продемонстрировать собственную мудрость. Действительно, как бы мы получали деньги, если бы нам их кто-нибудь на самом деле пересылал? Проблема была в том, что у нас не было не только самих денег. Не было ни квитанций, ни чеков, ни билетов на транспорт — ничего! И этому нужно было срочно придумать правдоподобное объяснение!

К счастью, во время обучения в МГУ я научился создавать вполне правдоподобные, хотя и чисто гипотетические схемы. И вот что я придумал. Якобы в Москве на мой счет перечисляют некую сумму. Я получаю деньги по пластиковой карточке из банкомата и трачу их на проживание и проезд. А все чеки, подтверждающие и расходы и доходы, в качестве оправдательных документов отсылаю в издательство. Именно поэтому у меня нет на руках ни денег (их я потратил), ни чеков (их я уже отправил).

Это объяснение в посольстве сочли достаточно правдоподобным и тем самым подтвердили мою «мудрость». Теперь оставалось только набраться терпения и ждать. Все, что было в моих силах, я сделал. Окончательный результат, каким бы он ни был, теперь будет зависеть только от кармы.

Ностальгия

Мы были «пришпилены» к австралийскому посольству, как бабочка к листу булавкой. Если и едем в какой-нибудь конец страны, то знаем, что все равно придется вскоре возвращаться назад в Бангкок, оформлять очередные бумаги. За месяц объездили все важнейшие туристические достопримечательности Таиланда; во второй — просто интересные места, а на третий — чтобы не повторяться — открывали скучные деревни и никому не нужные пыльные провинциальные городки. Не удивлюсь, если мы были там первыми европейцами. И уверен, что еще очень надолго — единственными.

Это было тяжелое испытание. Как правильно заметил Андрей Макаревич: «Гораздо трудней не свихнуться со скуки и выдержать полный штиль». Нам всем было тяжело, но первым не выдержал Дима Становов. Уже месяц он регулярно заводил разговоры о своем желании вернуться назад в Москву. И с каждым днем все настойчивее и настойчивее.

— Может, мы все-таки получим австралийские визы? Или хотя бы в Малайзию съездим. Она же безвизовая, — Татьяна Александровна все еще пыталась Диму уговорить.

Какое-то время этот аргумент действовал, но в Канчана-бури Дима стал уже непреклонен.

— Нет. Я возвращаюсь.

— А как без денег проедешь по Китаю? Там же ночевать не приглашают.

— В Таиланде я уже привык без денег обходиться. Думаю, и в Китае не пропаду.

Уже пятый месяц мы путешествовали втроем. Причем, почти как во время космического полета, никогда не разделялись. И при этом ежедневно приходилось принимать сотни решений. В нашей тройке чаще всего именно мне приходилось принимать на себя роль лидера — как наиболее опытному путешественнику и единственному знатоку английского языка. Но и Татьяна Александровна рвалась поруководить. Бывало, мы попадали на развилку, где я предлагал свернуть направо, а Татьяна Александровна — налево. Причем ни у нее, ни у меня не было аргументов в пользу своего выбора. В таких случаях решение принималось большинством голосов и зависело от того, к кому примкнет Дима.

Когда он собрался возвращаться домой, а я — продолжать кругосветку, Татьяна Александровна оказалась в трудном положении. На этот раз ей нужно было решать, к кому примкнуть: в Россию возвращаться не хотелось, но и перспектива терпеть мой «авторитарный стиль руководства» ее отнюдь не радовала. В который уже раз она попыталась соблазнить Диму радужной, но маловероятной перспективой:

— Может, нам все же дадут австралийские визы?

Но Дима уже не поддавался на уговоры:

— Все равно уеду домой!

Нам тогда казалось, что ему не хватило настойчивости. Но сейчас я в этом уже не уверен. Мы были еще на пути к Австралии, когда Дима, проехав в одиночку через Лаос и Китай, вернулся в Москву. Там, рассказывая на очередной субботней встрече «Школы автостопа» о нашей поездке, он случайно познакомился с Ксенией. Вскоре она стала его женой, а в начале 2005 г. у них родился сын Валерий. Возможно, назвали его в мою честь. Ведь именно благодаря затеянной мной кругосветке он и появился на свет! Вот ведь какие иногда бывают странные взаимосвязи причин и следствий.

Некоторое время промучившись с выбором, Татьяна Александровна все же предпочла продолжить кругосветку. Я же обещал не бросать ее одну в «диких» странах. Мы расстались с Димой, договорившись встретиться через неделю в Бангкоке. И мы с Татьяной Александровной уже вдвоем поехали в сторону национальных парков, которыми так знаменита провинция Канчанабури.

Монахи — тоже люди

Монахи — такие же люди, как и мы с вами. Они вступили в монашеский орден, надели желтые робы и живут в соответствии с монастырскими правилами, но еще не достигли окончательного освобождения. А раз так, то и у них есть какие-то свои привязанности и соблазны. Также, как и все остальные люди, монахи завидуют, злятся, скандалят… Если даже самому Будде потребовались сотни перерождений для того, чтобы достичь Нирваны, то вряд ли нынешние монахи надеются добиться этой цели быстрее.

Именно потому, что монахи всего лишь люди, Будда и разработал сложный монастырский устав. Включенные в него правила направлены не на уничтожение желаний — это цель медитации, а всего лишь на контроль за их проявлениями.

В первую очередь речь, конечно, идет о плотских желаниях. Как хорошо известно, они в монастырях часто даже сильнее, чем в миру. Поэтому буддистский монастырский устав делает особое ударение на целибате. За сексуальные проступки монахам грозит не только гипотетическое кармическое наказание — попадание в ад. Их сразу же исключают из ордена и подвергают публичному осуждению. При этом возмущение мирян сексуальными прегрешениями вызвано не столько праведным гневом, сколько тем, что деньги и время, потраченные на содержание «аморальных» монахов, никак не способствуют «улучшению кармы». Они, считай, были потрачены зря! Поэтому, когда в монашеской среде случаются «аморалки», буддистское сообщество всячески старается их скрыть. Именно поэтому за три месяца путешествия по монастырям я не слышал ни одной «любовной» истории. Но это, конечно, не означает, что все тайские монахи бесполые существа.

Будда считал, что на пути к просветлению монах должен держаться срединного пути — с одной стороны, отказываться от потакания земным удовольствиям, а с другой — не заниматься самоистязанием. Труднее всего справиться с естественными позывами плоти. Именно они считаются основным препятствием на пути к освобождению. А степень угасания сексуального желания считается одним из показателей продвижения к святости.

Монастырский устав содержит много правил, направленных на контроль сексуальных желаний через уменьшение контактов с женщинами. Монахам запрещается: спать с ними под одной крышей (в том числе и животными женского пола); путешествовать; прикасаться или принимать какие-либо вещи из рук в руки, касаться женской одежды; носить на руках девочек; обнимать животных женского пола.

Эти запреты являются очень строгими и не допускают никаких исключений. Например, монах не имеет права касаться даже своей собственной матери. Даже в тех случаях, когда это кажется неизбежным. Например, если она споткнется и упадет, он должен подать ей полу своей робы или посох, но никак не руку (и думать при этом, что тащит бревно!).

Расставшись с Димой, мы на пару с Татьяной Александровной проехали за день всего километров тридцать — большую часть времени потратили на посещение водопадов. Вечером мы ехали в кузове пикапа в сторону очередного водопада. И тут погода стала быстро портиться. Небо моментально затянуло огромной темно-синей тучей. Чувствовалось, что с минуты на минуту начнется страшная гроза. Поэтому, как только я увидел у дороги деревенский монастырь, сразу же стал стучать по кабине. Едва машина остановилась, мы спрыгнули на дорогу и побежали под ближайшую крышу. Уже на полпути на нас упали первые капли. Потом ливень хлынул с такой силой, будто в небе открыли заслонку. Монах, наблюдавший за тем, как мы бежим, сразу же пригласил нас на веранду своего домика — угостил чаем и сам же предложил оставаться на ночь.

В новеньком коттедже, похожем на подмосковную летнюю дачу, было всего две комнаты, разделенные открытой верандой. В одной комнате жил монах — и настоятель, и завхоз, и духовный лидер в одном лице; в другой — два мальчика-подростка.

Когда мы путешествовали по Таиланду втроем, нас, видимо, воспринимали неделимой группой и никогда не предлагали селиться в разные комнаты. А в этот раз монах предложил Татьяне Александровне спать в его комнате, а мы с ним расположились на веранде. Дождь лил всю ночь. Крыша не выдержала. Прямо над моей головой образовалась дыра. Оттуда вначале капало, потом потекла тоненькая струйка, с каждым часом становившаяся все сильнее. Мне пришлось отползать — не спать же в луже. Отодвинувшись от стены, я тем самым сильно приблизился к лежавшему у противоположной стены монаху. Он, как бы это сказать помягче, понял мои намерения неверно… Сразу стало ясно, что лучше уж спать в луже.

Первая Пасха в Юго-Восточной Азии

Мы ехали в Бангкок на Всенощную в русской православной церкви. Времени оставалось достаточно. Но неожиданно начался мощный тропический ливень. Только-только успели выскочить из открытого кузова пикапа и стремглав броситься под ближайшую крышу — на веранду открытого кафе. Казалось, вот-вот дождь закончится и можно будет вернуться назад на трассу. Но прошел час, второй, наступили сумерки, стемнело, а дождь и не думал прекращаться. Неизвестно чего ждущие европейцы, естественно, вызывали всеобщий интерес. К нам стали по одному, по двое подходить тайцы, что-то спрашивать. Но разговор завязался только после того, как в компании нашлась англоговорящая женщина. Узнав, что мы едем в Бангкок, она удивилась.

— Так вот же автобус стоит. — Они вытянулись в ряд в переулке возле одной из стен кафе.

— А у нас денег нет. Мы автостопом едем. Вот дождемся, как дождь закончится, и на трассу.

Тайка перевела наши слова толпе зевак и добровольных помощников. Начался гвалт. Каждый громко высказывал свои предложения, спорил с другими. Что они обсуждали, мы узнали только после того, как англоязычная тайка нам перевела.

— Мы договорились с водителем, — она показала на толстого мужика, который тоже давно отирался в толпе зевак. — Он отвезет вас в Бангкок бесплатно.

Только благодаря такой неожиданной помощи (видимо, свыше!) мы и успели в Бангкок к началу службы. Там мы встретились с Володей Ивановым. Он уже закончил свою работу на змеиной ферме в Паттайе и дальше в Малайзию собирался ехать вместе с нами.

Из Бангкока можно выйти пешком. Но зачем целый день тащиться по жаре, если проезд на автобусе стоит всего 3,5 бата. Мы пришли на автобусную остановку и стали ждать. Однако нужного нам автобуса почему-то очень долго не было. Нам было что друг другу рассказать… Стоим, вспоминаем свои приключения, и вдруг Володя побледнел.

— А где моя сумка? — и стал оглядываться по сторонам.

Наши рюкзаки стояли на месте, а его сумка бесследно исчезла. Мы были так увлечены разговором, что не заметили, когда это произошло. Автобусов на станции останавливалось много. Один из них только-только отошел. Может, его еще можно было успеть остановить. Но наше внимание отвлекла женщина — кроме нее и нас на остановке никого не было. Она вызвалась идти с нами в полицейский участок и только потом сообщила:

— Я видела, как молодой парень схватил вашу сумку и прыгнул в автобус!

Неожиданное происшествие захватило нас врасплох. Мы привыкли, что денег и ценных вещей у нас нет (видеокамера последний месяц хранилась в доме у отца Олега, настоятеля русской церкви), поэтому и потеряли бдительность. Сейчас, вспоминая происшествие, я все больше склоняюсь к мысли, что та «добровольная помощница» была сообщницей вора. И со своей задачей отвлечь наше внимание, пустить по ложному следу и контролировать процесс поисков она справилась блестяще. Вероятно, она продолжает работать на улицах Бангкока. Поэтому, если кого-нибудь из читателей этой книги там обворуют, не удивляйтесь, если она «придет на помощь», а передавайте ей от нас привет!

В сумке, к счастью, ни денег, ни документов не было. Но Володя в очередной раз потерял свой фотоаппарат.

Не заниматься любовью. Ни в какой форме!

По статистике в Таиланде не меньше 30 000 буддистских монастырей — в городах и деревнях, в лесах и горах… И практически в любом из них можно остановиться, пусть и всего лишь на одну ночь. Можно спокойно путешествовать целый день, рассматривая достопримечательности, совершенно не беспокоясь о наличии отелей и свободных мест в них. Как только стемнеет, достаточно оглядеться вокруг или спросить кого-нибудь из местных жителей, чтобы найти ближайший монастырь.

За три месяца путешествия мы детально отработали технологию: проходим через ворота внутрь на территорию и сразу же на задний двор — туда, где живут монахи. Часто какой-нибудь любопытный, желающий попрактиковаться в английском, сам к нам подходил и завязывал разговор. Если же этого не происходило, то я выбирал одного из монахов (лучше всего обращаться к монахам среднего возраста; очень молодые — еще ничего не знают; очень старые — если и знали, забыли) и спрашивал его по-английски: «Можем мы переночевать здесь одну ночь?» Если он делал вид, что не понимает, переходил на язык жестов — сложив ладони, прикладывал их голове и показывал один палец — «на одну ночь» (чтобы сразу было понятно, что мы не новички и правила знаем).

Следующий этап — получение разрешения настоятеля — обычно проходил без нашего непосредственного участия. Чаще всего нас селили непосредственно в храме. Это просторное помещение под крышей (часто без стен), с вентиляторами на потолке. Днем здесь проходят молитвы и медитации, завтраки и обеды, праздники и поминки. А по ночам на полу спят такие же, как и мы, странники. Для них приготовлены комплекты циновок, подушек и одеял.

Когда мы путешествовали втроем с Димой, монахи, видимо, принимали нас за семью. Когда же его место занял Володя Иванов, наша группа стала выглядеть довольно странно: двое мужчин примерно одного возраста с женщиной. Если это и вызывало вопросы, то на первых порах невысказанные. И вот заходим мы втроем в очередной монастырь. Как обычно, я объясняю монаху, что нам нужно переночевать одну ночь.

Он соглашается нас принять и что-то добавляет. Но что именно, я понял только с третьей попытки.

— Только любовью не заниматься. — Заметив мою реакцию, он добавил: — Ни в какой форме!

— ??? Конечно, не будем! — заверил я его.

Нас поселили в отдельном домике, и всю ночь «сексуально озабоченный» монах ходил вокруг, периодически заглядывая в окна. Видимо, проверял, выполняем ли мы свое обещание. Или ему было интересно выяснить: а не существует ли какой-нибудь доселе неизвестной формы любви?

Чтобы и в других монастырях у монахов, глядя на нас, не возникало сексуальных мыслей, нужно было придумать какое-то разумное объяснение на вопрос: «Почему вы путешествуете втроем». Я предложил так.

— Давай будем говорить, что мы с Татьяной Александровной муж и жена, а Володя — мой брат.

Но первый же монах, которому я это сказал, удивился:

— Он твой брат? А я подумал, что это твоя сестра, а он — ее муж.

Внимательно посмотрев друг на друга, мы вынуждены были признать, что действительно мы с Татьяной Александровной внешне больше друг на друга походим.

— Ладно, — предложил я. — Давайте Татьяна Александровна и Володя будут муж и жена, а я — ее брат.

Так мы потом и путешествовали. А после того, как Володя от нас отделился, мы с Татьяной Александровной так и продолжали оставаться «братом с сестрой». Именно так мы и представлялись всем, с кем знакомились в пути. Оказалось, что такая легенда идеально подходит для тех, кто путешествует в смешанной паре, но не имеет со своим попутчиком близких отношений. Всем встречающимся по пути гостеприимным людям было понятно, что в одну комнату нас поселить можно, а в одну кровать класть уже не стоит.

Тайский вариант «Дома Советов»

Подъезжая к Чхантабури, мы обратили внимание на табличку «Ват Кхао Суким». До монастыря оставалось километров тридцать по шоссе и потом еще километров пять в сторону. Но, как это в Таиланде обычно и бывает, нас подвезли прямо к воротам.

За три месяца путешествия по Таиланду я видел уже столько разных монастырей, что, казалось, уже ничто меня не может удивить. Но выяснилось, что это не так.

В темноте здания монастыря разглядеть толком не удалось. Наверх по крутому склону ведет широкая каменная лестница, а параллельно ей проходит фуникулер (за 5 батов). Поднявшись по ней, мы вышли к основанию огромного пятиэтажного монстрообразного здания.

— Как нам найти монахов? — спросил я попавшегося по пути тайца.

— Вам переночевать, — не столько спросил, сколько констатировал он. — Идите сразу туда, — и показал на дверь.

Открыв дверь с табличкой «sleeping room» («спальня»), мы попали в зал размером с футбольное поле. И он уже больше чем наполовину был заполнен спящими людьми!!! В дальнем конце возвышалась гора из подушек (по крайней мере, несколько тысяч!!!) и стопка циновок (еще одна гора). Утром мы нашли и «dinner room» (обеденный зал). Там тоже было самообслуживание: берешь тарелку, накладываешь себе еды из огромного котла, наливаешь из бачка кофе, а затем сам за собой убираешь.

Когда в 1997 г. до Таиланда докатился экономический кризис, потрясший экономику всех стран Юго-Восточной Азии, тайские буддисты сразу же поняли его причину — «карма загрязнилась», и стали еще активнее, чем прежде, жертвовать деньги на строительство храмов.

И тут начался настоящий строительный бум — сейчас практически в любом буддистском монастыре увидишь новенький — только что построенный или еще недостроенный храм. Они поражают не столько архитектурными изысками, сколько размерами. Бетонные монстры размером с крытый рынок или стадион можно увидеть даже в деревнях, не говоря уж о крупных городах. Но даже среди них Ват Кхао Суким выделяется, как Гулливер среди пигмеев.

По размеру это пятиэтажное здание сравнимо с Кремлевским Дворцом съездов. А зайдя внутрь, попадаешь в… огромный антикварный магазин. Там собраны мебель, посуда, домашняя утварь, монеты — разной художественной ценности, но все очень и очень дорогие! «Хлама» (с точки зрения Будды) так много, что в огромных помещениях размером с два футбольных поля остались только узенькие «тропинки», по которым больше одного-двух человек зараз не пройдет. Сюрреализма этому необычному «храму» добавляют и встречающиеся восковые скульптуры монахов — почти как в Музее мадам Тюссо.

Но и это еще не все. Оказывается, это величественное сооружение не более чем временный «барак». Скоро будет построен новый храм — почти полная копия грандиозного Дома Советов с двадцатиметровой статуей Ленина, который планировали построить в двадцатых годах XX в. в Москве на месте взорванного храма Христа Спасителя. Уже сейчас можно увидеть макет, увенчанный гигантской статуей Будды. Рядом с ним идет активный сбор пожертвований на строительство, а на соседней горе уже вырыт гигантский котлован под фундамент.

В Малайзию, срочно!

У Чонбури нас подобрала тайская семья, и переночевали мы у них в гостях, в двухэтажном особняке на окраине Бангкока. Чтобы обойти уличные пробки, утром в центр города, как и большинство едущих на работу тайцев, добирались по воде. Длинные моторные баржи снуют по узким каналам-клонгам, разгоняя плавающие по ним нечистоты. Периодически высокая волна перехлестывает через борт. Но хуже всего на остановках, где пассажиры спрыгивают на берег, а их место тут же занимают другие. Причем и тем, и другим приходится делать это, рискуя в любой момент свалиться в воду или быть зажатым между бортом и пристанью. Это вам не скучная поездка на метро, а заряд бодрости на весь рабочий день.

С австралийскими визами ясности по-прежнему не было. А тайские заканчивались уже через два дня. За это время нужно было успеть выехать из страны. Хорошо еще, что Малайзия для россиян безвизовая. Значит, и консульский сбор платить не придется.

На выезде из Бангкока застопился белый джип «Судзуки» с двумя девушками.

— До Петчабури?

— Да.

Мы быстро запрыгнули в открытый кузов. Проехали метров двести и… развернулись в обратном направлении. Что случилось? Я застучал по кабине. Машина остановилась.

— Мы едем в Петчабури!

— И мы тоже! Просто решили еще одну подругу с собой взять.

— Тогда мы выходим.

— Нет. Оставайтесь.

Джип опять развернулся и на этот раз поехал в сторону Петчабури.

Неудобно получилось. Я только потом понял, что девушки всего лишь хотели показать «фарангов» (так в Таиланде называют иностранцев-европейцев) своей подруге.

Когда ночь застигла нас на каком-то безымянном перекрестке, мы направились в сторону ближайшего поселка. Там наверняка должен быть монастырь. И он там действительно есть. В тот вечер в главный храм на праздничную службу собрались все местные жители. Те, у кого не было желания распевать молитвы, сидели за столиками, попивали пиво и наблюдали за церемонией со стороны. Видимо, свои «кармические очки» они надеялись получить за свои пожертвования.

Одна теплая компания пригласила нас за свой столик, а позднее один из «собутыльников» — к себе домой. Он оказался владельцем частного детского сада, поэтому последнюю ночь в Таиланде мы провели среди игрушек и благоухающих детской мочой матрацев.

Малайзия

Христиане, индуисты и буддисты Пинанга

Таиланд далеко опережает остальные страны Юго-Восточной Азии в деле привлечения иностранных туристов. Его соседи завидуют и идут на все, чтобы перетянуть к себе хотя бы часть из них.

Малайзия, например, привлекает тем, что для въезда в нее не нужна виза никому, кроме граждан коммунистических стран. Россиян вначале пускали на одну неделю, затем — на две, сейчас — на месяц. Видимо, так малайские чиновники оценивают динамику освобождения нашей страны от коммунистической идеологии (для примера, западные туристы могут свободно въезжать на срок до трех месяцев!).

В Таиланде мы пробыли три месяца.

— А вы знаете, что у вас сегодня последний день действия визы? — спросил тайский пограничник.

— Именно поэтому и уходим.

На малайской же стороне вообще ничего не спросили. В анкете я попросил визу на месяц — мне и поставили на месяц. Володя Иванов просил 30 дней — ему и дали ровно на 30 дней. И, что приятно, никаких провокационных вопросов, типа «а есть ли у вас деньги?», не задавали. В Азии русских все же принимают за европейцев (судя по отношению к русским туристам в посольствах и на границах западных стран, для них мы — азиаты).

В Малайзии на дорогах нет очень популярных в соседнем Таиланде пикапов. Поэтому, как и при въезде в Таиланд, мы стали стопить грузовики. На одном из них приехали в Баттерворт. И первое, что там увидели — церковь. Постучали в дверь стоявшего по соседству дома священника.

— Мы — путешественники из России. Можно нам посмотреть вашу церковь?

— Конечно, — священник-индиец тут же взял ключи и пошел открывать.

Как выяснилось, мы попали в англиканскую церковь Святого Марка — одну из старейших в Малайзии. Она была основана в 1929 г. англичанами. И сейчас службы здесь продолжаются: по субботам они идут на английском языке, а по четвергам — на тамильском.

— Сегодня как раз четверг. Можно нам на службу остаться?

— Оставайтесь.

— Может, мы и переночевать здесь сможем?

— Конечно, — нисколько не удивился священник и повел нас в пристройку показывать свободную комнату.

Как оказалось, мы случайно попали на «День матери», и после службы с песнями, проповедями и шутками на тамильском языке нас пригласили на праздничный ужин с раздачей подарков всем присутствующим, включая, конечно, и нас — единственных европейцев в компании прихожан-индусов.

Остров Пинанг, прославившийся как жемчужина Востока, древние малайцы называли Пулау Ка Сату (Единственный остров). В 1786 г. англичанин Франциск Лайт купил его у султана Кедаха и переименовал в остров принца Уэльского. Поначалу англичанам пришлось трудно. Место, которое выбрали для поселения, было покрыто непроходимыми зарослями. Они с трудом поддавались раскорчевке. Но Лайт нашел оригинальный метод мотивировать сипаев, привезенных англичанами на каторжную работу. Он зарядил пушку серебряными монетами и выстрелил в джунгли. Вскоре земля была расчищена и первый лагерь установлен.

Малайзия — исламское государство. Мечетей здесь значительно больше, чем церквей. К центральной мечети города — Капитан Клинг — прихожане подтягивались к вечернему намазу. Но можно ли и нам туда войти?

Наши размышления и нерешительность прервал веселый старик:

— Чем я могу вам помочь?

— Нам переночевать нужно, а денег на отель нет.

— Я бы пригласил вас к себе, но я сам нахожусь здесь в гостях. Давайте зайдем в мечеть, я найду человека, который вам поможет.

Так мы попали в Центр пропаганды ислама. Абдулла Камарудин вначале обрадовался нашему приходу, видимо, приняв нас за «объект пропаганды», но наша просьба о ночлеге его явно застала врасплох.

— Я даже и не знаю, как вам помочь. В мечети вас на ночь оставить нельзя. Подождите, схожу разведаю. Может, мы найдем для вас комнату в медресе.

Минут через десять он вернулся.

— Знаете, в медресе вам, наверное, будет не очень удобно. Но я нашел для вас подходящее место.

И он устроил нас в трехместном номере с кондиционером, нагрузив на прощанье стопкой брошюр про ислам.

В Джорджтауне среди многочисленных церквей и мечетей встречаются и редкие буддистские монастыри. Бирманский Ват Дхаммика-Рама, основанный в 1805 г., — самый древний из них. С него мы и начали. Храмы — дорогие, из мрамора и золота; колодец, судя по надписи, первый источник питьевой воды в городе. Настоятель встретил нас приветливо, напоил водой (не из «святого» колодца, а из бутылок), угостил печеньем. Да и просьба о ночлеге его не удивила.

— Свободных комнат у нас нет, но можете спать прямо здесь, на веранде.

За предложение мы поблагодарили, но спать на открытой веранде без вентиляторов, которые нужны не для прохлады, а для защиты от комаров, опасались.

Прямо напротив бирманского монастыря находится тайский Ват Чая-Мангкаларам. Он основан еще 22 июля 1845 г. Но центральный храм, в котором установлена 36-метровая статуя лежащего Будды (третья в мире по величине), по своей архитектуре удивительно напоминает типичный самолетный ангар. Монахи к себе на ночь нас не приняли, но подробно объяснили, как найти другой, не такой помпезный ват (на туристической карте острова он не обозначен).

Следуя их подробным указаниям «пройти прямо, на втором перекрестке свернуть налево, пройти метров триста и за заправкой «Шелл» свернуть направо», мы вскоре пришли к воротам простого тайского монастыря. И там мы сразу же почувствовали себя «как дома».

Поселили нас в длинной, но узкой комнате. И, надо сказать, вовремя. Сразу же разразился тропический ливень, началась гроза.

Буддистские монастыри для нас все еще были привычнее, чем церкви и тем более мечети. Вот и на следующую ночь мы пошли искать ночлег у буддистов — в китайский храм Кек-Лок-Си. Семейная пара встреченных по пути китайцев посоветовала:

— Идите все время прямо, никуда не сворачивая.

Мы последовали совету, но успели пройти только пару сотен метров, как рядом с нами затормозила машина. Внутри — та самая китайская чета.

— Садитесь, мы вас довезем. Иначе вы не успеете в храм до закрытия.

Китайский монастырь Кек-Лок-Си (храм Западного Рая), принадлежащий секте «Чистой земли» — крупнейший в Малайзии. Храмы и пагода построены в классическом китайском стиле — много красного цвета и позолоты, драконов, Смеющихся Будд и свастик. Туристы приходят сюда посмотреть на храмы богини милосердия Куань-Инь, Улыбающегося Будды и Будды Гаутамы и пагоду Бан-По-Тхар («Пагода 10 000 Будд»).

Перед входом в храм Куань-Инь сидел монах в светло-бежевой куртке и таких же штанах.

— Я сам здесь не живу. Ночью в храме и вокруг него вообще никого не будет.

— А можно ли спать на веранде перед входом?

— Я думаю, да.

Володя Иванов предложил там остаться, а мне и Татьяне Александровне интересно было подняться еще выше, на разведку. Договорились, если мы не вернемся вечером, утром встретимся у входа в храм.

Монастырь все еще строится. Пройдя по дороге немного вверх, мы обнаружили недоделанную статую сидящего Будды, а еще выше — недостроенное величественное пятиэтажное здание.

— А можно ли в нем переночевать? — спросил я у болтающегося неподалеку строителя.

— Можно, только вы никому не говорите, что это я вам разрешил.

Стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, мы просочились внутрь здания, стали подниматься наверх. И только тогда поняли, что попали в недостроенный… колумбарий. В левом крыле уже были установлены урны с прахом, а в правом еще лежал строительный мусор.

С верхнего этажа весь Джорджтаун виден как на ладони. Общее благолепие картины дополняла тихая траурная музыка. Да и спать она не мешала, скорее, наоборот, убаюкивала. Утром Татьяна Александровна сказала:

— То ли мне приснилось, то ли на самом деле, ночью приходил сюда мужчина и с удивлением на нас смотрел. Да и музыки почему-то уже нет. Может, это он выключил?

На карте острова мы нашли еще один буддистский храм — Храм змей. Добирались с трудом — с тремя пересадками. И оказалось, зря старались! Раньше в этом храме действительно жили змеи, но после одного из землетрясений они все куда-то сгинули. И теперь — для развлечения туристов — змей там выращивают в вольерах, чтобы давать напрокат желающим с ними сфотографироваться. Именно за этим занятием мы и застали пару «новых русских».

— Мы только на две недели вырвались отдохнуть: прямым рейсом из Хабаровска в Сингапур, затем сюда и назад домой. Бизнес!

Как известно, время — деньги. Денег у нас не было, а времени, наоборот, целый месяц — приходилось терпеливо ждать, чем же закончится процесс рассмотрения наших заявлений на австралийские визы.

Христианское и мусульманское гостеприимство

Голосовать прямо на хайвэе, да еще и в самом центре Куала-Лумпура, наверняка запрещено. Но нам удалось уехать еще до того, как нас вычислили полицейские.

— Меня зовут Джеймс, — представился водитель, по внешнему виду типичный индиец. — Могу довезти вас до Куантана.

— Почему такое необычное имя?

— Я католик, и это имя мне дали при крещении.

— А в Куантане есть католическая церковь?

— Есть. Но я живу в Куала-Лумпуре и в церковь хожу здесь. Бизнес же у меня по всей стране. Я торгую хирургическими перчатками, — он тут же остановил машину, открыл багажник, достал из него коробку и показал образец. — Торгую и запасными частями для компьютеров. И вообще всем, что производится в Малайзии. — Следующие два часа он пытался объяснить нам преимущества создания с ним совместного малайско-российского предприятия.

В Куантане Джеймс пригласил к себе:

— Спать, правда, придется на полу. Запасной кровати у меня нет.

Еды у него тоже не было, поэтому ужинать пошли в индийский ресторан.

Следующий день мы провели на пляже — ласковая вода, белый песок, пальмы, парочка европейцев и безбрежный Тихий океан. В дальнейший путь отправились только во второй половине дня.

В Кертехе нас высадили возле мечети. Там почему-то было много народу. Может, праздник? Убедившись, что нигде на видном месте не висит табличка «вход только для мусульман», мы зашли внутрь. В медресе при мечети занимались дети младшего школьного возраста. Это они, выйдя на перемену, создали привлекшую наше внимание толпу.

— Раз уж зашли, нужно спросить кипятка, чаю заварить, — предложил Володя Иванов и пошел искать школьную столовую.

Вернулся он разочарованный.

— Столовую я нашел. Но обед уже кончился. Не только никакой еды не осталось, но даже горячей воды нет.

Пока мы обсуждали между собой дальнейшие планы, нами заинтересовались прихожане, собирающиеся на намаз. Первым подошел Хаджи Абдулла Резак.

— Какие-то проблемы? Может, вы голодны? Да? А вы яйца едите? Тогда я вам сейчас привезу.

Пока он ездил, вокруг нас успело собраться несколько человек.

— Нужно спросить имама, — посоветовал мужчина, оказавшийся начальником местной полиции. — Может, он найдет, где вам переночевать.

Имам Хаджи Махади Масджит Тенку принес с собой три кокосовых ореха.

— К нам иногда обращаются за помощью приезжие. В прошлом году два месяца при мечети жил алжирец, мы всем миром собирали ему деньги на возвращение домой. Турки были, арабы. Но все они — мусульмане. Христиане же к нам приходят впервые.

— А можем ли мы здесь переночевать? — время было послеобеденное, искать ночлег еще рано, но мне было интересно выяснить, возможно ли в принципе «неверным» ночевать в мечети. — Например, мы могли бы спать прямо здесь, в беседке.

— Можете и в беседке. Но лучше я открою для вас офис. Там вам будет комфортнее. Только нужно подождать, пока вечерний намаз закончится.

Об отсутствии у нас денег мы говорили исключительно для того, чтобы предупредить советы пойти ночевать в отель, а ужинать — в ресторан. Через пару часов, за которые мы успели пообщаться с любопытными прихожанами и наесться вареных яиц, привезенных заботливым Абдуллой (по словам одного из наших собеседников, он — владелец супермаркета; а яйца из тех, которые не смогли продать и все равно должны были выкидывать), имам вернулся и вручил нам толстый конверт (100 рингит мелкими купюрами) с добровольными пожертвованиями, собранными для нас в мечети.

После окончания службы имам провел нас в офис. Там обнаружился чайник. Это сразу напомнило мне, что вся история началась с банальной просьбы о кипятке. Абдулла, увидев, что мы съели все привезенные им яйца (свое отвращение от такой пищи мы успешно скрывали), привез нам еще штук пятьдесят. Такого количества яиц я не ел ни разу в своей жизни. И надеюсь, не придется и впредь. Зато теперь, стоит мне увидеть вареное яйцо, как сразу же вспоминается мечеть в Кертехе.

У тайских буддистов

Из Кота-Бару свернули на запад. Мы ехали по самым консервативно-мусульманским районам Малайзии. Когда нас высадили в каком-то мелком городке, наше внимание привлек знакомый силуэт тайского буддистского вата. Храм внутри был с одной стороны очень похож на то, что мы уже видели, а с другой имел и свои «малайские» характерные черты.

Как мы и ожидали, получить там ночлег было проще простого: нам сразу же выделили комнатку в маленьком деревянном домике.

Вероятно, нет в мире другого духовенства, которое пользовалось бы таким почетом и уважением, как буддистское. Все прихожане, в том числе и члены королевской семьи, должны становиться перед монахами на колени и три раза кланяться. Даже сами боги, если они хотят улучшить свою карму, должны поклоняться монахам. Ни один мирянин не может стоять в присутствии монаха или сидеть со ступнями, направленными в его сторону. На публичных церемониях монахи обычно сидят на специальных платформах. Если же это невозможно, то хотя бы на специальных циновках, которые символизируют его высокий ранг.

Считается, что особенно святые монахи, победившие желания и тем самым достигшие освобождения, обладают некими магическими силами. Именно поэтому их уважают. А уважение неизменно выражается в подарках и подношениях. Получается парадоксальная ситуация: чем «святее» монах становится, чем больше отвергает мир и земные удовольствия, тем больше получает. Именно поэтому самые аскетичные монахи живут в наиболее комфортных условиях: пользуются антикварной мебелью, едят дорогую пищу, разъезжают в роскошных лимузинах. Особым «шиком» считается дарить монахам те вещи, которыми они никак не могут воспользоваться. Например, в монастыре, настоятель которого, известный своим аскетизмом и святостью, недавно ослеп, под специальным навесом стоит шикарный лимузин, который подарила ему богатая набожная прихожанка.

Продолжая поездку по северу Малайзии, мы обнаружили еще несколько тайских буддистских монастырей. В одном попали на торжественное открытие нового храма, в другом — на церемонию посвящения в монахи мальчиков-подростков. А на ночь зашли в Ват Тхай-Чареон в Бегиа. Там нас поселили в недостроенном здании монастырской школы. Но поспать спокойно не дали. Один из живущих при храме «гражданских» оказался фанатичным поклонником Карла Маркса. До поздней ночи он убеждал нас в преимуществах коммунизма и рассуждал о неизбежности мировой революции.

Первая ночь в сикхском храме

В Куала-Кангсаре находится самая красивая мечеть Малайзии — мечеть Убудия. Я уже сотни раз на многочисленных открытках видел ее сверкающие золотом купола. В действительности же мечеть оказалась не такой яркой и чистенькой, как на картинках: штукатурка облупилась и потрескалась, минареты поблекли. А как там внутри, неизвестно. Над входом висит табличка: «Немусульманам вход строго запрещен».

В мечети Капитан Клинг в Джорджтауне нам подарили ворох рекламных брошюрок об исламе на английском языке. Из них я узнал и историю возникновения этой мировой религии, и отношение правоверных к женщинам (в специальной брошюре основательно доказывалось, что оно значительно более прогрессивное, чем у племен аравийских кочевников V века нашей эры), и их миролюбие. Только одно мне осталось неясным: почему в одни мечети «неверным» входить можно, а в другие нельзя. Поэтому каждый раз, приближаясь к мечети, я чувствовал себя как на минном поле: вдруг была запрещающая табличка, которую мы не заметили, и теперь на нас в любой момент может обрушиться праведный гнев.

Именно поэтому в Куала-Кангсаре мы не стали проситься на ночлег в одну из многочисленных мечетей, а пошли через весь город в поисках христианской церкви.

На группу бредущих в темноте иностранцев обратил внимание проезжавший мимо на мотоцикле темнокожий пожилой индиец в чалме.

— Вам помочь?

— Мы ищем место переночевать.

— Отель?

— У нас нет денег.

— Можете пойти на вокзал. Он открыт всю ночь.

— Спасибо за совет. Но лучше бы вы помогли найти нам церковь.

— Недалеко отсюда есть католический храм. Но время уже позднее, я не уверен, что сейчас вы там кого-нибудь найдете.

— Это в протестантской церкви людей найти сложно, а католики почти каждый вечер собираются — или на мессу, или просто пообщаться, — поделился я с ним своими наблюдениями.

Но индиец продолжал сомневаться.

— Давайте сделаем так. Вы продолжайте идти по этой улице прямо, никуда не сворачивая, а я съезжу, узнаю, есть ли там кто-нибудь, — и он умчался.

Через десять минут индиец вернулся.

— Вы были правы. Действительно, храм открыт. Найти его очень просто: пройдете еще пару кварталов, потом сверните направо, увидите госпиталь, за ним нужно будет повернуть налево, а там уже рукой подать.

Мы были уже на подходе к храму, когда я краем глаза заметил сикхский храм: здание стоит в глубине окруженного высоким забором участка, но развевающийся на высоком флагштоке желтый флаг виден издалека. Интересно, а там принимают паломников на ночь?

В абсолютно пустом храме сидел бородач и вслух читал сикхскую священную книгу «Ади Грантх». Он отвлекся от своего занятия, чтобы спросить, что мне от него нужно. Я тут же изложил свою просьбу.

— Подождите десять минут, я закончу чтение.

— Подождем, — согласился я.

— Он не сказал нам ни да, ни нет. Если через десять минут выяснится, что у сикхов остаться на ночь нельзя, то и в католическую церковь мы уже опоздаем, — стала волноваться Татьяна Александровна.

— На вокзал пойдем ночевать, — обрадовался Володя Иванов, во время своих одиночных странствий он большую часть ночей проводил на вокзалах.

Пока мы спорили, что предпринять, бородач успел дочитать до конца главы, где можно было сделать перерыв (сикхи к чтению своей Книги относятся с пиететом — во время праздников ее читают несколько суток подряд без остановки, сменяя друг друга). В сопровождении чтеца мы вышли из храма и пошли в глубь темного двора. Там обнаружился длинный, похожий на казарму или барак, дом, как и все здесь, выкрашенный в желтый цвет. Оттуда вышли два молодых сикха.

— Присаживайтесь здесь, на веранде. Хотите чаю? Мы не можем сами вам разрешить оставаться, нам нужно спросить старосту.

Староста жил не при храме, но где-то недалеко, потому что появился он буквально через пять минут. Он строго на нас посмотрел.

— Если мы разрешим вам остаться на ночь, вы должны строго соблюдать наши правила: не пить и не курить, вести себя с достоинством. Согласны? Тогда идемте, я покажу вам комнату.

«Ассамблея Бога» в Куала-Лумпуре

Приехав очередной раз в Куала-Лумпур, мы нашли единственный в городе тайский буддистский монастырь, надеясь, что там нас оставят на ночь. Нашли настоятеля.

Веселый старичок принял нас с распростертыми объятиями, но, услышав просьбу о ночлеге, сразу погрустнел.

— Я бы с радостью вас оставил. Но решаю не я, а попечительский совет. А они строго-настрого запрещают принимать паломников на постой.

Что же такое? Почему порядки в тайских буддистских монастырях в Малайзии так разительно отличаются от тех, с которыми мы познакомились в Таиланде? Или он придумывает? Придется задать уточняющий вопрос.

— А поесть?

Настоятель и тут попытался выкрутиться.

— У нас еды нет: обед уже прошел, а ужина не будет, самим придется терпеть до завтрака. Возьмите немного денег, — он дал нам по 10 рингит. — Сходите в ресторан.

Выйдя из буддистского монастыря, мы пошли в поисках… нет, не ресторана, а какой-нибудь церкви. Первой нам попалась баптистская, но она была наглухо закрыта; затем мы прошли мимо «Библейского колледжа» — тоже без признаков жизни.

Церковь «Ассамблея Бога» мы узнали только по табличке, с виду это высотное здание из стекла и бетона напоминало скорее штаб-квартиру какой-нибудь крупной компании. В приемной, как и положено, — секретарша. Она тут же предложила нам по чашечке кофе. Это еще больше усилило ощущение, что мы по ошибке попали в какую-то корпорацию. В кабинет нас не пригласили. Пастор, молодой китаец в шикарном деловом костюме с золотой ручкой «Паркер», сам вышел в приемную. Я не стал долго крутить вокруг да около и сразу сказал, что мы зашли к ним в поисках ночлега «на одну ночь» (за три месяца путешествия по тайским монастырям мы незаметно для себя переняли этот «буддистский» принцип). Пастор, по внешнему виду похожий на современного менеджера, и к нашей просьбе отнесся как к производственной проблеме, требующей управленческих решений.

Искусство управления, как известно, основано на умении делегировать подчиненным решение тех проблем, с которыми начальство не может справиться само. Пастор-китаец исчез в недрах здания и надолго пропал. Но все же о нас он не забыл и вернулся с пожилым индийцем.

— Это Джатфри Бакар — директор нашего детского сада-интерната. Он вам поможет, а мне разрешите откланяться и вернуться к своим делам.

По дороге в детский сад Джатфри объяснил, что нам повезло: был последний день школьных каникул, и все дети разъехались по домам, поэтому для нас найдется место. Правда, нас разделили: меня с Володей поселили в одну комнату, а Татьяну Александровну — в другую.

Разошлись, как в море корабли

На следующий день мы, в который уже раз, зашли в австралийское посольство, но опять ничего нового не узнали. Жизнь пошла по кругу. И позиция на выезде из города была нам уже знакома. В прошлый раз мы уехали оттуда в Малакку. Место хорошее — у въезда на автостраду, поэтому долго на нем мы не задержались.

— В сторону Малакки подбросите?

— Нет. Я только до Серембана, — возразил молодой парень за рулем «Тойоты» и попытался уехать.

Я стал его останавливать:

— Подвезите хотя бы до Серембана.

— Садитесь, — согласился он, но, едва мы сели, как он стал сокрушаться: — Как же вы дальше поедете?

— Да так же, на попутках, — я попытался его успокоить, но мне это не удалось.

— А куда вам нужно?

— В Джохор-Бару — это крайняя южная точка страны.

— Тогда вам лучше ехать на автобусе.

— Ноу мани, — это был мой стандартный ответ на все подобные предложения.

— Ну, это не проблема, я вам помогу, — он свернул с автострады и поехал назад к центру города.

Возле центрального автовокзала он нас высадил.

— Вот вам 50 рингит — этого как раз должно хватить на три билета.

Первая попытка выехать из города не удалась. Через два часа мы вернулись на свое любимое место и вскоре уехали, но не в Джохор-Бару и даже не в Малакку, а в какой-то неизвестный городок в стороне от автострады. У католической церкви к нам подошел молодой парень.

— Вам нужно переночевать (интересно, как он догадался?)? Я отведу вас к священнику.

Никогда — ни до, ни после — не встречали мы в церквях таких догадливых прихожан.

На втором этаже школьного здания, в запыленном и абсолютно пустом общежитии с затхлым воздухом одновременно могло бы расположиться человек пятьдесят — именно столько было пустых кроватей. Но в ту ночь все они были в нашем полном распоряжении.

Утром мы пошли к выходу из города, ориентируясь по указателям. На одном из перекрестков я увидел знак влево, хотел свернуть, но быстро понял, что это только для транспорта: впереди начиналась улица с односторонним движением. Поняв, что на пешеходов этот запрет не распространяется, я предпочел и дальше идти по набережной, вдоль берега реки. Володя Иванов свернул вслед за машинами. А Татьяна Александровна, видя, как мы спокойно расходимся в разных направлениях, растерялась. Она подбежала ко мне.

— Дорога идет налево.

— Это для машин. Нам лучше идти прямо, дойдем до моста, перейдем на другую сторону реки, тогда и будем голосовать, — объяснил я.

— Но Володя Иванов свернул налево, — она продолжала волноваться. — Давай я схожу к нему, скажу, что мы встретимся за мостом.

Она ходила минут десять и вернулась расстроенная.

— Когда я его видела до этого, он стоял на автозаправке и голосовал. А сейчас его уже и след простыл.

Так мы неожиданно остались с Татьяной Александровной вдвоем и пошли на выезд из города мимо величественной мечети.

Попытка авиастопа

В Джохор-Бару в сикхском храме народу было много, как на праздник. Все там делается сообща, вне зависимости от статуса и ранга. Но какая-то специализация все же сохраняется. Суп варят исключительно мужчины. Женщинам же доверяют только лепить лепешки. Да прислуживать на раздаче.

Мы выделялись своим видом и вызывали вполне естественное любопытство. Многие подходили поговорить.

Высокий седой старик, узнав, что мы русские, сообщил:

— У нас в храме в прошлом году жил русский. У него украли деньги, и он неделю ждал, когда приедет его друг и ему поможет.

Я сказал, что мы ищем попутное грузовое судно из Сингапура в Россию.

Сикх обрадовался.

— Считайте, что вам крупно повезло. Я работаю инженером в местном аэропорту. В соседнем Сингапуре все значительно дороже: и стоянка, и техническое обслуживание, и топливо. Поэтому многие самолеты быстро там разгружаются и перелетают к нам. Здесь они заправляются и летят назад на погрузку. На мелкий ремонт также из Сингапура к нам отправляют. Сейчас, например, у нас стоит один транспортный российский самолет. Я могу поговорить с летчиками — я их хорошо знаю, — они возьмут вас в Москву.

У Татьяны Александровны аж дыхание перехватило от радости.

— Да! Да, хотим.

— У вас же половина вещей осталась в Куала-Лумпуре, — попытался я ее урезонить.

— Черт с ними. Пусть остаются, — она уже была в предвкушении скорого возвращения на Родину. — Еще неизвестно, дадут ли нам австралийскую визу. А если и дадут, как мы до нее доберемся? У нас же нет денег даже на визы!

Татьяна Александровна взяла рюкзак, собираясь сразу ехать в аэропорт, но сикх охладил ее пыл.

— Вот вам мой телефон. Я узнаю, когда самолет вылетает, а вы завтра утром мне перезвоните.

Ночевать мы остались в храме, получив разрешение от попечительского совета (у сикхов нет профессиональных священников, каждый сикх имеет право читать Книгу и совершать все необходимые ритуалы, руководят храмами старейшие и наиболее почитаемые члены общины).

Собираясь в кругосветку, я понимал, что с визами мы намучаемся. Но не ожидал, что до такой степени. Три месяца мы кружили по Таиланду, вот уже месяц по Малайзии, а получим ли мы австралийские визы, по-прежнему было неизвестно. И в то же время возвращаться назад, как это сделал Дима Становов, мне очень не хотелось — это было бы признанием своего поражения. А вот если бы нам удалось улететь в Москву на попутном самолете — авиастопом, то это можно было бы считать и не возвращением, а обходным маневром. Или нет? Такие противоречивые мысли не давали мне покоя всю ночь. И даже во сне мучили кошмары. Утром я решил испытать судьбу: позвонил в аэропорт знакомому сикху.

— Во время проверки технического состояния самолета нашли серьезную неисправность. На ее устранение уйдет не меньше двух недель.

— А с экипажем можно познакомиться? Может, они не захотят нас брать?

— Летчики оставили самолет и улетели в Москву обычным пассажирским рейсом.

Значит, не судьба! Ждать две недели мы не могли — виза заканчивалась.

Изгнание духов

Вернувшись в Куала-Лумпур, мы заглянули в попавшуюся на пути католическую церковь. Священник лежал в больнице, а без его разрешения охранник нас ни за что не хотел оставлять. Из миссии Рамакришны нас послали… в буддистский храм. До него было метров триста, но мы не дошли. По пути увидели лютеранскую церковь и свернули туда. Пастор-индиец попытался открутиться:

— У нас негде вас поселить.

Но после неоднократных уверений, что нам не нужно кроватей, достаточно места на полу, сломался:

— Хорошо, можете остаться на ночь в детском саду.

Он привел нас в двухэтажное здание и открыл дверь.

Мы вошли и оказались… на сцене, в типичном школьном актовом зале. Увидев вентиляторы, я стал щелкать выключателем.

— Электричества у нас сейчас нет из-за аварии на линии. Душа тоже нет, — видимо, пастор все еще надеялся, что мы откажемся от таких спартанских условий и, как бы предваряя наш естественный вопрос про ужин, добавил: — Приходите в семь часов вечера на службу, там будут чай и кофе.

В этот вечер в церкви выступал заезжий гастролер — специалист по экзорсизму (изгнанию злых духов). Прихожане подходили к «магу» по одному. Он делал пассы и уговаривал беса выйти из тела грешника. Выступление «заклинателя духов» проводилось бесплатно, как рекламная акция. Те же, кто заинтересовался этим методом психотерапии, приглашались на индивидуальные платные консультации. И, если эффективность демонстрации определять по количеству бьющихся в припадке или теряющих сознание истеричных женщин, то лютеранская магия оказывается на порядок мощнее буддистской.

Когда прихожане стали расходиться, к нам подошел маленький живой старичок, дал свою визитную карточку.

— Меня зовут Соломон — как древнего еврейского царя. Позвоните мне. Я живу недалеко от церкви, я вам постараюсь помочь всем, чем смогу.

Есть австралийская виза!

6 июня 2000 г., ровно через пять месяцев с того морозного дня, когда мы пришли в австралийское посольство в Пекине и сдали документы, мы все же получили визы! Но расслабляться было рано. Через день у нас заканчивался тридцатидневный период безвизового пребывания в Малайзии.

Мы очень спешили в сингапурское посольство, но чуть-чуть не успели. Прямо перед нами, ровно в 12.00, окошко закрылось. Вот бюрократы!

К нам подошел парень.

— Вы русские? Я тоже в Сингапур собираюсь. Только что визу получил и уже разведал, что самый дешевый билет на автобус до Джохор-Бару стоит всего 26 рингит.

— Наконец-то узнали. Уже три раза там были, но автостопом.

— Автостопом? И в Сингапур так же поедете? Может, и меня с собой возьмете в компанию?

— Мы только завтра сможем сдать на визы, а выехать — послезавтра. Придется ждать.

— Согласен.

— Раз у нас неожиданно образовалось свободное время — завтра утром опять в посольство, сдавать документы, то мы можем сгонять в порт Келанг. Может, там можно попасть на российское судно до Австралии. У тебя какие планы? Никаких? Тогда можешь к нам присоединиться. Заодно автостопу тебя научим.

Попытка гидростопа

По дороге в порт — пока мы два часа шли пешком на выезд из города и голосовали три раза в разных местах минут по тридцать — мы успели рассказать о своей кругосветке, а Саша Ли Ми Ян рассказывал о себе:

— Родился я на Украине, а живу в Мары, в Туркмении. Один дед у меня — чистокровный китаец. От него я и получил свою фамилию, хотя китайцем себя не считаю. Вообще я затрудняюсь точно сказать, к какой нации отношусь — среди моих предков и русские, и туркмены. Фамилия — китайская, родной язык — русский, паспорт — туркменский. Когда учился в старших классах школы, я увлекался английским языком, поэтому, когда стали отбирать на поездку на год по обмену в американскую школу, легко прошел конкурс. После школы поступил в Политехнический институт учиться на нефтяника. А в институте также легко прошел отбор на учебу в Малайзии. Уже год учусь здесь в университете. Сейчас у меня каникулы, я скопил немного денег на то, чтобы съездить в Сингапур, может, найду там работу или приглашение на стажировку.

В порту Келанг Саша уже бывал.

— В прошлом году я случайно — как и с вами — познакомился с двумя русскими. Они, конечно, не добирались до Малайзии автостопом, да и жили в шикарном отеле, но цель у них была та же — попасть в Австралию. Причем у них даже австралийских виз не было. Мы вместе приехали в порт, нашли российский сухогруз. Там нас приняли с распростертыми объятиями — напоили, накормили. Но в Австралию они не шли. Туда уходил польский танкер, но его капитан наотрез отказался брать нелегалов. Ни за какие деньги! Так и пришлось незадачливым путешественникам возвращаться назад в Россию.

При попытке просочиться в порт Келанг нас задержала охрана. Пригласили на КПП.

— Надо срочно придумать, кого мы ищем. Какие суда стоят сейчас на причале, они не скажут. Надо сделать вид, что мы пришли встречать своего друга.

— Который нам поможет! — я уже рассказывал ему о нашей «легенде».

Я достал видеокамеру, а роль основного переговорщика досталась Саше.

— Мы идем на грузовое судно «Шипка». По-моему, именно так назывался сухогруз, на котором я был в прошлом году, — уже по-русски пояснил нам Саша и опять перешел на английский: — На нем капитаном наш друг.

— Его зовут Владимир Иванов, — поддержал его я.

— Сейчас посмотрим по компьютеру, на каком причале стоит это судно, и провезем вас прямо к борту.

Охранник долго стучал по клавишам и все же с огромным удивлением вынужден был признать:

— Сейчас у нас в порту нет никакой «Шипки». Давайте я проверю те суда, которые должны подойти в ближайшие дни, — на это ушло еще несколько минут, но результат тот же, — и среди них нет.

Саша взялся ему «помогать».

— В прошлом году мой друг приходил в Малайзию на «Шипке», а сейчас он, возможно, на другом судне. Посмотрите в списках членов команды, может, найдете. — Нам он объяснил: — Иванов такая широко распространенная русская фамилия, что, может, мы найдем хоть какое-нибудь судно с русским экипажем. Нам бы на территорию порта пройти.

— У нас, к сожалению, нет списков экипажей. Только названия судов.

— Давайте посмотрим их.

Нам предъявили весь список: не только все суда, стоявшие в порту, но и те, которые должны были прибыть в ближайшие дни. Среди них не было ни одного названия, которое можно было бы однозначно определить как русское.

Выйдя из КПП, мы сразу же застопили выехавшую из порта легковушку. Водитель, работавший грузчиком в порту уже не первый год, узнав про нашу неудачную попытку, сообщил:

— Раньше сюда много приходило российских судов — чуть ли не каждый день, а сейчас, после развала СССР, в лучшем случае раз в месяц.

Вернувшись утром в Куала-Лумпур, мы сразу же после открытия сингапурского посольства сдали документы на визы.

— У нас завтра истекает малайская виза. Можете вы нам сделать визы уже сегодня после обеда?

— Нет. Только завтра.

— А мы не успеем выехать.

— Все равно завтра. Но раз уж это так важно, не после обеда, а утром.

Прогуливаясь по городу, мы прямо на центральной улице нос к носу столкнулись с Соломоном, прихожанином лютеранской церкви. Он нас тоже узнал.

— Ну, как ваши дела? Негде переночевать? Можно у меня.

Как только мы приехали к нему домой, Соломон сразу же достал альбом с фотографиями и стал рассказывать о своих поездках с церковными группами и миссионерами. Альбом был заполнен групповыми фотографиями на борту круизных лайнеров, в холлах гостиниц, в церквях.

— Вот эта женщина, — он показывал на фото, — так меня любила, так любила, но я на ней не женился. А вот эта, — он показывал уже другую женщину, — ну страшно была в меня влюблена, но я не мог ответить ей взаимностью. Прелюбодеяние — один из смертных грехов, и я не мог пойти на сексуальные отношения без брака.

Как настоящий старый холостяк, Соломон готовить не любил и не умел. Ужинать нас он пригласил в свой любимый индийский ресторанчик под открытым небом. А на сон грядущий долго читал и комментировал отрывки из Библии.

На следующее утро мы сразу же рванули в сингапурское посольство. Там нас не обманули — визы были уже готовы. Сразу же — на выезд из города, на уже до боли знакомое место. Дорога до Джохор-Бару тоже была нам привычна.

К погранпереходу мы попали уже в сумерках. Сингапур, некогда бывший островом, уже давно стал полуостровом — его связала с материком двухкилометровая насыпная дамба через пролив Джохор. Народу — не протолкнешься. Автобусы подходили и отходили один за другим. Нам, не глядя, шлепнули выездные штампы. Вот так всегда! Спешишь, чтобы выехать из страны в последний день действия визы, а никто не ценит. А вот если бы мы задержались в Малайзии хоть на один день, тогда, я уверен, каждый полицейский и таможенник не упустил бы возможности читать нотацию или потребовал заплатить штраф.

Сингапур

Дорогостоящая чистота

Узкий перешеек, связывающий Сингапур с Малаккским полуостровом, с полным основанием можно назвать «дорогой жизни». По автостраде на остров попадают малайские «гастарбайтеры», по железной дороге — составы с металлом и нефтью, а по трубопроводу — питьевая вода.

Мы шли в сторону Сингапура с редкими попутчиками, а навстречу нам двигалась плотная толпа пешеходов, велосипедистов, мотоциклистов и автомобилей — в пятницу вечером малайцы, работающие в богатом Сингапуре, возвращаются на выходные к своим семьям. Людские потоки — входящий в Сингапур и выходящий — встречаются в монументальном здании, совмещающем в себе таможню, железнодорожный и автовокзалы.

С первых же минут в Сингапуре мы пошли проторенным путем — в ближайшую церковь. На Вудланд-авеню нашли методистскую церковь Святого Антония из Падуи.

Пастор-китаец преподобный Джон Кху встретил нас на удивление радушно. Мне даже не пришлось никакие легенды рассказывать, я так честно и сказал:

— Мы путешествуем вокруг света, только что попали в Сингапур, ищем, где бы переночевать одну ночь.

— Русские! У нас в комнате для гостей две недели жила монашка из России. Сейчас эта комната как раз свободна. Вы сможете там остановиться. Вы уже ужинали? — Он открыл ящик стола, достал оттуда три банкноты по 10 сингапурских долларов. — Вот вам на ужин. А сейчас я покажу ваши апартаменты.

В комнате для гостей стояло как раз три кровати. Потом Джон показал, как пользоваться душем, — в Сингапуре не совсем обычные краны. Затем провел дворами на соседнюю улочку.

— В этом магазине самый дешевый хлеб, в том — овощи. А если задумаете поесть в кафе, то лучше всего идите вон в то. Я не буду закрывать калитку, чтобы вам не пришлось обходить вокруг. И не бойтесь, ночью у нас можно гулять без всякого страха.

На сингапурской земле царят внешнее благополучие и стерильная чистота. Не то что мусора, — пылинки не увидишь на гладких улицах, словно вымытых зубными щетками. Видимо, сами сингапурцы невысокого мнения о ближнем: иначе зачем бы они вешали на столбах щиты с изображением руки, бросающей окурок, и чудовищной цифрой штрафа: 1000 сингапурских долларов (500$)! А безопасность достигается старым проверенным методом — все соседи «стучат» друг на друга.

Христиане и сикхи Сингапура

На следующее утро мы на попутном микроавтобусе добрались до центра города. Нас высадили на улице Ватерлоо, возле китайского буддистского храма Тан-Си-Чонг. Так и везде в Сингапуре — улицы с чисто английскими названиями заполнены этническими китайцами. Этот храм пользуется среди местных жителей особой популярностью. Он посвящен богине милосердия Куань Инь. Говорят, будто все, что у нее попросишь, сбудется.

Однако в Сингапуре живут не только китайцы. Буквально в двух шагах от китайского храма стоит индуистский, построенный в 1989 г., храм Кришны. Еще немного дальше — храм Шри Веерьакалиамман (Храбрая Кали), построенный в 1881 г. бенгальскими рабочими в честь воинственной богини. Над воротами установлен традиционный для индуистских храмов гопурам — пирамида со скульптурами богов, богинь и мифологических героев. Прежде чем войти внутрь, верующие звонят в колокольчик, как бы извещая богиню о своем приходе с пожертвованиями и просьбами. Сразу же за дверями стоит ящик для складывания расколотых кокосовых орехов, которые должны символизировать уничтожение человеческого эго. Храм положено обходить исключительно по часовой стрелке и обязательно нечетное количество раз.

С задней стороны храма стоит буддистский храм Шакья-Муни-Будда-Гайя, известный также как Храм тысячи огоньков. В нем перемешаны и типично тайские элементы, и китайские бодхисатвы, и, что еще более удивительно, — индуистские божества. Гаутама Будда всю свою жизнь боролся против божеств и идолопоклонства. Как насмешка над ним, в этом храме установлена его 15-метровая статуя весом 300 тонн.

Он был и ярым противником всякой мистики и гаданий. Но современные буддисты, кажется, совсем не озабочены пунктуальным соблюдением заветов своего Учителя. Вот и в храме они установили колесо фортуны. Насколько его предсказания сбываются, неизвестно. Мне, например, выпал желтый листочек (с иероглифическим текстом, продублированным на английском языке), в котором предсказывается успех в судебной тяжбе. Сам по себе я человек не сутяжный, поэтому случая проверить пока не представилось.

Проходя по Силат-роад, заглянули и в сикхский храм. Народу было много — готовились к какому-то большому празднику. Сикхи, как это обычно и бывает, заметив наше невинное любопытство, сами пригласили войти. В каждом сикхском храме на первом этаже находится столовая самообслуживания (молятся в зале на втором этаже). Там обычно есть какая-нибудь еда: лепешки-чапати, рис, овощи, йогурт, сладкая каша, сладости и обязательно чай с молоком и корицей. Сикхи твердо придерживаются правила «путь к душе лежит через желудок». Стоит, проходя мимо сикхского храма, лишь немного задержаться перед входом, с интересом рассматривая фасад, как обязательно кто-нибудь из сикхов подойдет и пригласит внутрь, в столовую — поесть, в зал для молитв специально никого не зазывают, но и тем, кто хочет зайти, не запрещают.

Сикхские храмы — гурдвары («ворота Гуру») открыты для всех. Есть только одно непременное правило — в знак уважения к Гуру Нанаку, в храме (в том числе и в столовой) обязательно нужно покрывать голову — хоть чем-нибудь. Поэтому и оказываются там импозантно одетые мужчины в дорогих костюмах с… носовыми платками на головах.

У сикхов нет ни священников, ни монахов. В храмах все члены общины, вне зависимости от их социального статуса, по очереди готовят еду и работают на ее раздаче. Продуктами ежедневно обеспечивают сикхи — владельцы продуктовых лавок и магазинов, а деньги на общие нужды жертвуют, конечно, пропорционально своим доходам.

Христианские церкви в центре города можно встретить на каждом шагу. Построены они были европейцами, но сейчас паства большей частью состоит из китайцев с небольшой примесью индийцев. После радушного приема, оказанного нам предыдущей ночью, мы думали, что во всех сингапурских церквях будут встречать с распростертыми объятиями. Но нет. В римско-католической церкви Святой Девы из Лурда священник не только отказался нас оставить на ночь, но и заявил:

— В сингапурских церквях строго-настрого запрещено принимать постояльцев.

В португальской церкви Святого Иосифа священник сказал что-то невразумительное на тему «мне коза сейчас сказала, что у нас здесь места мало». В методистской церкви Фейерфилд мы не нашли ни единой живой души. В церкви Святых Петра и Павла священник был. Сославшись на занятость, он послал нас в церковное общежитие. Оттуда послали еще дальше. Армянская православная церковь — самая первая сингапурская христианская церковь. Ее построили на деньги армянской диаспоры в 1836 г. Но ровно через сто лет отсюда ушел последний настоятель. И с тех пор церковь находится на положении полуцеркви-полумузея. Сейчас службы там идут только по крупным праздникам, а церковный дом сдается людям, никакого отношения ни к армянам, ни вообще к христианам не имеющим. Из чисто научного интереса мы заглянули также в методистскую церковь Кум Яна, в англиканский кафедральный собор Святого Андрея, в монастырь Младенца Иисуса, в кафедральный собор Доброго Пастыря, но везде безрезультатно.

Возле Церкви Христа болтался какой-то китаец — то ли из прихожан, то ли из священников.

— Пошли бы в отель-бэкпакерс, — посоветовал он и достал из кармана несколько банкнот. — Вот вам 60 долларов. Этого вам троим хватит на две ночи в отеле «Гавайи» на Бенкулен-стрит, отсюда всего метров пятьсот, — и показал направление.

Он оказался прав на все 100! Трехместный номер на две ночи стоит ровно 60 долларов (30 американских) — ни больше, ни меньше.

Отель-бэкпакерс «Гавайи» стоит у начала Орчад-род, известного своими шикарными отелями, огромными развлекательными и торговыми центрами. В самом конце этого огромного проспекта в уютном переулке прячется российское посольство. За полгода путешествия мы настолько оторвались от российской действительности, что пришли туда в понедельник 12 июня. И только увидев, что двери наглухо закрыты, поняли свою ошибку. К счастью, в консульском отделе оказались не бюрократы — пригласили нас внутрь.

— Проблемы?

Свои проблемы мы научились решать сами и пришли в посольство только за информацией.

— Ходят ли российские суда из Сингапура в Австралию?

Ответ был обескураживающий:

— Теперь уже не советское время. Тогда капитан, придя в порт, первым делом должен был встать на учет в посольстве. Сейчас — совсем другое дело. Если наши суда и заходят в порт, то нам о них становится известно, только если они попадают в переделку. Так, например, уже шесть месяцев стоит арестованный за долги сахалинский траулер.

На выходе из посольства мы познакомились с бывшей москвичкой Мариной.

— У меня муж француз, и мы уже десять лет живем с ним в Сингапуре. Нашей дочери сейчас 12 лет, и я регулярно вожу ее на частные уроки русского языка в посольство.

Марина подарила нам подробный атлас Сингапура. Там были обозначены все церкви, буддистские и индуистские храмы, мечети. По нему мы потом все время и ориентировались.

Все христианские церкви Сингапура на атласе были обозначены одинаковыми символами. Поэтому мы действовали методом случайного тыка, попадая и к католикам, и к методистам, и к баптистам. Все церкви в центре мы обошли в первые два дня, поэтому каждый следующий вечер выбирали какое-нибудь направление (кроме юго-востока — там было море) и шли, пока не надоест (заодно и город изучили не только лучше любых туристов, но и многих местных жителей). Когда идти было уже лень или погода совсем портилась, доставали атлас и смотрели, какая церковь оказалась к нам ближе всего. Как выяснилось, степень гостеприимства зависит не столько от конфессиональной принадлежности христиан, сколько от географического местоположения церкви — чем дальше от центра, тем гостеприимнее и священники, и прихожане.

В малайском порту Келанг мы убедились, что на территорию порта пройти нелегко. А в Сингапуре и до порта тащиться было далеко. Причалы растянулись на десятки километров, а большинство судов болтаются на рейде в проливе. На них вообще непонятно как попасть. Самих же моряков отловить можно — все, кого отпускают погулять в городе, высаживаются из водных «такси» на причале Клиффорда.

Вычислить среди них русских не составляет труда. От азиатов они отличаются по внешнему виду, а от европейцев тем, что всегда держатся сплоченной группой (видимо, привычка, оставшаяся еще с советских времен). И все же, даже несмотря на свое «численное преимущество», моряки относились к нам с подозрением, а уж на объектив видеокамеры реагировали, как выходящие из зала суда преступники.

— Вы нас не снимайте, мы никому не говорим, что находимся в загранке, даже соседям по подъезду. Времена сейчас сами знаете какие. Зачем лишний раз обращать на себя внимание бандитов.

Но это все были моряки, работавшие в смешанных экипажах на судах под иностранными флагами. Чисто российское судно при нас в Сингапур зашло только однажды. Команда рыболовного сейнера из Южно-Сахалинска была почти в полном составе. И все, как один, сильно навеселе.

— Ура! Русские! — они бросились к нам обниматься — пьяные все же. — В Австралию? Нет, мы идем назад в Россию. С нами? Конечно, какой вопрос! Довезем вас до Южно-Сахалинска! Вначале, правда, зайдем в Корею, трал поменяем, потом в море — месяца на три-четыре, а потом точно — на Сахалин!

— Татьяна Александровна, собирайтесь, поплаваете с рыбаками полгода и домой. — Видно было, что ее такая перспектива не обрадовала, поэтому я продолжил: — Если отказываетесь, то бросаем это дело и идем в индонезийское посольство за визой.

Индонезийское посольство мы нашли легко — оно было отмечено в атласе, но документы на визу сразу сдать не смогли. Для этого обязательно нужно иметь обратный билет. Что же делать? Купить авиабилет, а после получения его тут же сдать? На это денег у нас не было. К счастью, в Индонезию из Сингапура можно попасть не только по воздуху. На ближайший индонезийский остров Батам ходит паром. Вот только признают ли билет до него и обратно? Придется рискнуть. К счастью, наши билеты на паром приняли без вопросов. А ведь могли бы и спросить: «Как вы собираетесь возвращаться в Сингапур, если у вас однократная сингапурская виза?»

Индонезия

Остров Батам — ворота в Индонезию

Индонезия находится на самом крупном в мире архипелаге, состоящем из 13 600 островов, растянувшихся на 5000 километров на границе между Тихим и Индийским океанами. В стране живет свыше 350 этнических групп, говорящих на 250 языках. Межэтнические и межконфессиональные противоречия существовали там испокон веков. Но начавшаяся в мае 1998 г., после десятилетий военного режима, демократизация привела к сильному ослаблению центральной власти и падению авторитета правоохранительных органов. А чем это грозит, мы прекрасно знаем на примере 1990-х гг. в России. Бандитизм, коррупция, рост сепаратизма. В Индонезии, разделенной на тысячи островов, ситуация еще сложнее.

Пользуясь слабостью центрального правительства, Восточный Тимор в сентябре 1999 г. добился независимости, бунтовали Ириан Джая (западная часть острова Новая Гвинея) и Моллуккские острова. По всей стране шли столкновения между мусульманами и христианами, китайские погромы. И в эту страну мы попали из благополучного Сингапура, где ввоз жевательной резинки считается контрабандой, а самым страшным преступлением — переход улицы на красный свет светофора.

Паром пришел на индонезийский остров Батам. Таможенник обратил внимание, что у нас есть обратные билеты назад до Сингапура, но сингапурской визы нет. Зато есть австралийская, но нет билета в Австралию.

— А деньги-то у вас есть?

Не зная, что ответить, я перешел в ответное наступление.

— Мы — журналисты, — я показал свое удостоверение. — Нас ждут в Джакарте. У меня есть телефон российского посольства. Вы можете туда позвонить.

Я, конечно, блефовал. В российском посольстве нас никто не ждал. Но таможенник-то этого не знал. А проверить постеснялся.

Едва мы вышли из здания таможни, как в темноте (уличных фонарей там, конечно же, не было) нас сразу же обступила толпа зазывал. С криками: «Мистер! Мистер!», они хватали за руки, тянули в разные стороны, что-то предлагали… Такого напора мы не ожидали и, честно говоря, растерялись. Рванули по какой-то темной дороге. Хэлперы увязались вслед, но, поняв, что толку от нас нет и не будет, отстали. А мы продолжали идти по какой-то неизвестной дороге, в совершенно случайном направлении. Лишь бы уйти куда-нибудь подальше от назойливой толпы, а там разберемся.

Индонезийского языка мы не знали, ни единого слова! Но, что для нас было значительно важнее, было неизвестно, как здесь обстоит дело с автостопом. Проезжающие мимо мотоциклисты приветствовали нас возгласами «Хеллоу, мистер!», автомобилисты притормаживали, предлагая подвезти. По пути? Или за деньги? Спросить было не у кого. Махать рукой не понадобилось. Очередная легковушка тоже остановилась сама. Куда бы попроситься?

— В церковь, — вижу, не понимает. Показал водителю на пальцах крест, тогда до него дошло.

— А! Греджа.

Так началось изучение индонезийского языка.

Высадив у ворот протестантской церкви Джемаат Иммануэль, водитель денег не попросил, а мы не предложили. Вот и первый успешный опыт индонезийского автостопа.

В церкви шла репетиция церковного хора. Среди любителей пения нашелся знаток английского языка. К нему мы и обратились:

— Можно нам здесь переночевать?

— Пойду спрошу пастора. А вы ужинали?

На ужин нам пожарили бананы, а вот пастора найти не смогли. Проблему решили просто: устроили нас на одну ночь в ближайшем отеле.

Карты Индонезии не было. От школьных уроков географии я помнил только то, что первый большой остров на нашем пути — Суматра. Чтобы попасть туда, необходимо добраться до порта. Но их на Батаме целых три (это я выяснил еще в Сингапуре, когда покупал билеты на паром). Какой из них нам нужен?

Рядом притормозила легковушка.

— Проблемы?

— На Суматру нужно плыть. Но не знаем откуда.

— Садитесь, я вам помогу.

В порту выяснилось, что все паромы на Суматру ушли рано утром.

— Вы можете добраться на пароме до Селат-Паджанга, а там сразу сесть на судно до Пеканбару, — хэлперы обступили со всех сторон, пытаясь навязать нам свои билеты.

В порту, как назло, ни одной, даже самой примитивной карты Индонезии не было. Пришлось поверить на слово.

На «Комете» мы за пару часов домчались до Селат-Паджанга. Там уже стояла под погрузкой древняя деревянная посудина. Места нам достались спальные. И всю ночь мы плыли, лежа в деревянных отсеках размером с холодильник. Утром пристали в порту Пеканбару. Но на каком острове?

Зашли в ближайшую церковь (все протестантские церкви Индонезии входят в объединение, обозначаемое аббревиатурой НКБП). Пастор, на наше счастье, оказался англоязычный. Посмотрев у него карту Индонезии, я наконец-то убедился, что мы действительно находимся на Суматре. Причем не на берегу, а в самом центре! Оказывается, полночи на судне мы плыли вверх по реке. Пользуясь возможностью, я переписал в записную книжку последовательность населенных пунктов, через которые проходит трасса на Джакарту. Будем хоть знать, куда проситься.

Можно ли спать в мечети?

К вечеру на грузовике подъезжали к Солоку. Всю дорогу я объяснял шоферу, что мы люди безденежные, поэтому и едем автостопом. И что? Высадил он нас прямо напротив дорогого интуристовского отеля.

На отель мы даже не взглянули, сразу пошли на выход из города. По пути нам попалась ярко освещенная двухэтажная мечеть. На втором этаже (вернее, это был очень широкий балкон, идущий по всему периметру) шли занятия с детьми. Родители тусовались на улице, ожидая, когда можно будет забрать своих чад домой.

— А можно ли нам у вас переночевать? — Своим вопросом я вызвал смятение среди прихожан.

Мнения разделились: одни считали, что мы можем остаться спать прямо в мечети, другие возражали. Переводчицей выступала Нурсанти — студентка с факультета иностранных языков местного университета. Проблема была в том, что имама, который и должен устанавливать порядки, в мечети не было. Пришлось сторожу брать ответственность на себя.

— Вы можете остаться спать здесь, — заключил он, а прихожане шумно его поддержали.

Вскоре нас разбудили. Среди уже известных лиц появился еще один персонаж — серьезный бородатый мужик.

— Приехал мулла и сказал, что в мечети вам спать нельзя, — Нурсанти ввела меня в курс дела. — Вы нас извините, но вам придется встать. Мы перевезем вас в другое место.

Нас отвезли в какое-то пустующее офисное здание, где мы и провели остаток ночи.

Христиане — братья и сестры

Пару раз мы подъезжали на пикапах и легковушках, но все же больше рассчитывали на грузовики. Вечер застал нас в Банко. Мы попытались и оттуда уехать, но к нам прицепился полицейский, навязчиво пытавшийся посадить на автобус. Объяснить, что у нас на это нет денег, не удалось. Пришлось сделать вид, что мы специально приехали из России для того, чтобы посетить такой замечательный индонезийский городок, к великому нашему сожалению, не отмеченный ни на одной туристической карте и не описанный в путеводителях.

В Банко мы все мечети обходили стороной.

— Не подскажете, как мне найти христианскую церковь? — спросил я прохожего.

Он испепелил меня взглядом.

— Да вы что! Это же мусульманский город!

Наверное, так же после 11 сентября реагировали бы жители Нью-Йорка на иностранца, спрашивающего, как пройти в мечеть.

Может, в Банко на самом деле нет христиан? Мы настроились на ночлег под открытым небом и пошли на выезд из города. И совершенно случайно я увидел на склоне холма кладбище с крестами. Значит, здесь должна быть и церковь! И уже с новыми силами я продолжил опрос местного населения. После того как десять человек подряд заверили, что в городе живут только мусульмане, мой энтузиазм заметно охладел. Но я упорно продолжал приставать с расспросами. И моя настойчивость была вознаграждена. Интеллигентный мужик в очках, к тому же говоривший по-английски (возможно, и христианин), подтвердил:

— Действительно, у нас на окраине города есть одна маленькая церквушка, — он показал нам направление.

Церковь спряталась в коротком узком переулке, между пожарной частью и… мечетью. Нашли мы ее с огромным трудом. Но, когда постучали в дверь пасторского дома, не пришлось ничего объяснять. Христиане, живущие в меньшинстве в мусульманском окружении, относятся к единоверцам, как в первые века христианства, как к своим братьям и сестрам.

Вечером к пастору Ангжиату Пурбе на регулярную встречу по изучению Библии собралась группа прихожан — почему-то только мужчины. Я попытался выяснить:

— Какая у вас церковь?

— НРКБ.

— А она католическая или протестантская?

Прихожане посмотрели с таким удивлением, что возникло неприятное ощущение, будто они впервые услышали о том, что не все христиане братья и сестры (а уж если бы я сообщил о том, как в Ольстере протестанты и католики друг друга готовы удушить голыми руками, то это наверняка расценили бы, как злостную клевету). О том, что мы попали в протестантскую, а конкретнее — в лютеранскую церковь, мы узнали только на следующее утро от пастора.

Три дня в Джакарте

Автостоп на Суматре оказался занятием очень утомительным. Как и в Китае, нам не давали подолгу стоять на одном месте. Но не потому, что быстро увозили. Местные жители из окрестных домов собирались вокруг и помогали нам «остановить автобус». Все водители легковых машин рассчитывали, что мы заплатим за проезд. Я пытался объяснить, что у нас нет денег. Но мне не верили! Как же так?! Европейцы, и без денег! Приходилось рассказывать легенду о том, что нас якобы обворовали. Но и это мало помогало!

На третий день мучений неожиданно повезло — попали в грузовик, идущий прямо до Джакарты. Следующие два дня ехали, останавливаясь только у придорожных забегаловок пообедать и на стоянках — переночевать. На ночь водитель оставлял нам кабину, а сам уходил спать в другой грузовик (они двигались втроем).

Двухдневная поездка дала прекрасную возможность узнать жизнь индонезийских дальнобойщиков. Во многом она схожа с жизнью их российских коллег: дороги безобразные — асфальт есть, но с ямами и выбоинами. Неудивительно поэтому, что нам несколько раз пришлось останавливаться на шиноремонт. Самописцев, как в Европе, в индонезийских грузовиках нет. Но больше трех часов подряд мы ни разу не ехали. Регулярно останавливались позавтракать, пообедать или просто попить чаю. Или опять же на шиноремонт. Полиция сплошь коррумпированная — останавливают на каждом посту, документы проверяют не всегда, а вот бакшиш требуют: стандартная такса — 2000 рупий.

Через пролив между Суматрой и Явой паромы ходят круглосуточно. Едва один отходит от причала, как его место тут же спешит занять следующий. Погрузка и выгрузка идут практически без перерыва. Но и при этом на причале образуется длинная очередь из грузовиков и автобусов. Мы встали в хвост и настроились на длительное ожидание. Только через несколько часов удалось въехать на паром, и еще примерно через час мы были уже на Яве.

Джакарта — индонезийский Ибу-Кота (Мать-город) — не только столица Индонезии, но и крупнейший мегаполис всей Юго-Восточной Азии. 22 июня 1527 г. его захватил мусульманский принц Фатахилла из султаната Бантам. Тогда город и получил свое нынешнее название — Джакарта, что в переводе означает «Окончательная победа». То, что победа не была окончательной, уже в 1619 г. доказали голландцы. Они разрушили город до основания, а на руинах стали строить Батавию — столицу Голландской Восточной Индии: проводить каналы, возводить дома в классическом голландском стиле — попытались воссоздать уголок своей родины, второй Амстердам.

Все бы было хорошо, но они не учли азиатского представления о гигиене: каналы, в которые местные жители стали сбрасывать мусор и нечистоты, стали рассадниками малярии и дизентерии. Вскоре весь город, за исключением нескольких центральных улиц и престижного района Ментенг, застроенного особняками и виллами, стал похож на огромную клоаку. Капитан Кук, возвращаясь в Европу после триумфальных открытий в Австралии и Новой Зеландии, за время которых он потерял всего одного члена экипажа, зашел в Батавию на стоянку. И здесь от дизентерии и малярии умерло сразу 27 матросов. Вот вам и Новый Амстердам!

Мы приехали в один из трущобных пригородов Джакарты, вид которых наверняка не сильно изменился с момента визита капитана Кука. Хижины построены из подручного материала: досок, кусков фанеры, листов гофрированного железа, шифера, картона, пластика… — все идет здесь в дело. А вот и знаменитые голландские каналы, ставшие индонезийской канализацией. Грязную вонючую воду разглядеть можно с большим трудом — почти вся поверхность закрыта пластиковыми бутылками, полиэтиленовыми мешками и всем тем, что «не тонет»… Вдоль берега тянется ряд туалетных домиков — они установлены на помостах прямо над водой, никаких выгребных ям не нужно. Между ними — помосты для стирки белья, тут же местные жители умываются, чистят зубы. Это не просто совмещенный санузел, а объединение водопровода с канализацией. Райское место!

Первую ночь в Джакарте мы провели на стоянке дальнобойщиков. А на следующее утро ее хозяин повез нас в центр города, прямо к дверям российского посольства.

Консул, едва увидев нас, сразу же спросил:

— Что случилось? Паспорта украли?

Судя по тому, что нам уже рассказали о Джакарте, украсть их здесь могли запросто. Но у нас был вопрос важнее.

— А ходят ли российские грузовые суда из Индонезии в Австралию?

Консул в этом вопросе разбирался не лучше, чем его коллега в Сингапуре. Он, естественно, летал на самолете, так же, как и все российские специалисты и пока еще редкие туристы. Помочь он нам не мог, но совет все же дал:

— Я, конечно, не могу запретить вам ехать в Западный Тимор, но не советую. Обстановка там очень неспокойная. А о Восточном Тиморе и речи быть не может.

На центральной площади Джакарты — Медан Мердека (площадь Свободы) отгрохали помпезный монумент-музей Монас (Национальный монумент). Его венчает 137-метровый обелиск из итальянского гранита с позолоченным «Факелом Независимости», а перед входом, куда тянется длинная очередь, как в Мавзолей Ленина, стоит конная статуя национального героя — принца Дипонегоро. Тут же перед входом раскинулся стихийный рынок.

В северо-восточном конце площади видны купола и минареты мечети Истикал — одной из крупнейших в Юго-Восточной Азии. Прямо напротив мечети стоит католический кафедральный собор, неподалеку от него протестантская церковь Святого Эмануэля и англиканская церковь Всех Святых. Как в них относятся к «братьям-христианам», мы так и не узнали. На несколько дней нам предоставили приют в Российском культурном центре на улице Дипонегоро.

Игорь Петрович Василюк извинился за то, что отдельной комнаты для нас нет.

— Мы можем поселить вас в кинозале. Только вам придется каждый вечер возвращаться сюда не позднее девяти часов вечера. Нас недавно ограбили, поэтому мы теперь по вечерам включаем сигнализацию.

На следующий день мы зашли в представительство АПН — мне нужно было срочно отправить статью в журнал «Учеба, работа, бизнес за рубежом». Сергей Мельников встречался со Стасей и Эдиком.

— Они приплыли в Джакарту на каком-то попутном судне с Батама, прожили у нас в представительстве три недели. Каждый день ходили в порт, пытаясь попасть на попутное судно до Австралии. Но успеха так и не добились. Виза у них заканчивалась, дольше оставаться у нас они не могли. Я краем уха как-то слышал, что Стася выяснила: якобы существует регулярная пассажирская линия, связывающая остров Ломбок с Австралией. Они купили билет на ночной поезд до Сурабаи — это крупный порт на восточном побережье Явы, и уехали. С тех пор я о них ничего не слышал.

— Мы знаем, что до Австралии они добрались. Но как им это удалось, неизвестно. На связь они не выходят — не хотят нам мешать своими советами.

На следующий день мы для очистки совести все же съездили в грузовой порт. Нас, как европейцев, на территорию пропустили без вопросов. Судов на Австралию в тот день не было, а повторять «трехнедельную осаду» мы не стали.

Автостопом по Яве

На станции Гамбир мы попали в перерыв между электричками. Нужно было ждать три часа. Чтобы скоротать время, мы пошли прогуляться по центру и совершенно случайно оказались у сикхского храма. Оттуда вышла индийская супружеская чета и пошла к одиноко стоявшему джипу. Они пригласили нас в храм и даже устроили экскурсию.

Вечером мы вчетвером приехали в современное здание, по внешнему виду напоминающее типичный областной Дворец культуры. Там начиналась индийская свадьба. Среди примерно пятисот гостей большинство было индийцев, но встречались и европейцы. Они, скорее всего, так же, как и мы, попали туда случайно. Или их специально привезли — как «свадебных генералов». В Азии белый человек является желанным гостем на любом празднике.

Свадебная церемония была сложной: молодоженам вручали многочисленные подарки; на сцене выступали с торжественными поздравлениями родственники, друзья и знакомые; какие-то полупрофессиональные творческие коллективы пели песни и танцевали… Гости вначале внимали всему происходящему с интересом, но как только в зале появились пиво и виски с содовой (для трезвенников, которых там было немного, в углу стоял столик с кока-колой) началось безудержное веселье: в зале была кутерьма, на сцену лезли все, кто хотел петь или танцевать, — вне зависимости от наличия голоса и сноровки.

На следующий день мы приехали на станцию как раз к отправлению электрички. Она поначалу поразила своей пустотой и удивительной, прямо-таки европейской чистотой. Но чем дальше мы отъезжали от центра, тем больше внутрь набивалось народу (те, кому не хватило места внутри, висели на подножках снаружи или сидели на крыше) и тем толще становился слой мусора на полу. По вагону сновали торговцы, по полу на четвереньках ползали детишки с вениками, собирая с пассажиров мелочь — как своеобразный «налог на чистоту» (в России этот бизнес не приживется — наши пассажиры электричек не способны с такой скоростью производить мусор).

Всему хорошему в нашей жизни приходит конец, закончилась и наша поездка на электричке. Пора опять возвращаться к автостопу. Ориентируясь по дорожным указателям, мы вышли на трассу.

— Вы на Кракатау? — спросил водитель туристического джипа.

— А где это?

— Садитесь, я по дороге расскажу.

Водитель, очевидно, работал туристическим гидом, поэтому я сразу предупредил:

— Мы автостопом едем.

— Это я уже понял, но мне все равно по пути — я еду за группой немецких альпинистов на вулкан Кракатау.

Когда мы сели, он продолжил:

— Этот вулкан стал известен на весь мир в 1883 г. Тогда началось сильнейшее извержение: ударные волны, рожденные подземными взрывами, трижды обошли земной шар, а рев был слышен на расстоянии тысячи километров. Водяной вал, поднятый подземным взрывом, достиг берегов не только Америки и Африки, но даже Англии и Франции! На Яве волна в 30–40 метров высотой сметала на своем пути прибрежные деревни. Огромная черная туча закрыла солнце. С неба сыпался пепел и жирная, липкая грязь. После этого вулканического взрыва в атмосфере скопилась огромная масса пыли, и в течение нескольких лет на Земле наблюдали необычные кроваво-красные зори.

Чуть ли не в каждой деревне на дороге стояли пикеты местных жителей. Они размахивали сачками (типа тех, которыми ловят бабочек) и что-то выкрикивали — собирали с проезжавших мимо водителей деньги на благотворительность.

— Смотрите, как здорово они придумали. Когда деньги кончатся, мы тоже выйдем на дорогу и будем пожертвования собирать.

— У нас же сачка нет, — Татьяна Александровна сразу вернула меня на землю.

— Значит, не будем ждать, пока деньги кончатся совсем, а на остаток купим сачок побольше, — согласился я и стал размышлять на тему «Сколько денег мы бы собрали, если бы вышли на дорогу».

Сожженная церковь

Водитель пикапа обещал довезти нас до Тасикмалаи, но высадил в каком-то маленьком поселке в тридцати километрах до города, а сам свернул куда-то в джунгли. Мужчина, сидевший на лавочке возле своего дома, случайно стал свидетелем того, как мы вышли из машины, и сразу же стал звать нас к себе на чашку чая. Оказалось, и эта маленькая безымянная деревня в индонезийской глубинке связана с нашей далекой Родиной. В 1961 г., когда в космос летал Юрий Гагарин, индонезиец через советское посольство выписывал журнал «Советский Союз». А его сосед все еще катается на автомобиле «Москвич» 1968 г. выпуска.

Для голосования мы вначале выбрали самое удобное место — под единственным на весь поселок уличным фонарем. А зря! Тут же чуть ли не весь поселок взялся нам «помогать» — автобус останавливать! Еле отбились. Пришлось уходить в темноту.

Раньше понятие «религиозная война» ассоциировалось у меня исключительно со средневековой историей, с романтикой Крестовых походов. Но в Индонезии и в наше время мусульмане и христиане продолжают убивать друг друга. Хотя все, с кем мне удалось разговаривать, в один голос утверждали: «Никаких религиозных противоречий в стране нет. Все межконфессиональные конфликты порождаются политическими и экономическими противоречиями».

Сожженные христианские церкви можно встретить повсеместно. В одну из них мы и попали в Тасикмалае. Священник рассказал:

— Нашу церковь мусульмане подожгли 26 декабря 1996 г., к счастью, никто не погиб. Вы можете посмотреть на то, как она горела, — он показал на стену, на которой висела вставленная в рамку под стеклом цветная фотография горящей церкви. — Здание уже полностью восстановлено. И оно стало даже лучше, чем было до пожара. Но урок мы запомнили и не хотим, чтобы подобное когда-нибудь повторилось. Если до этого инцидента у нас не было практически никаких контактов с мусульманами, то сейчас наш епископ регулярно встречается с лидерами мусульманской общины. Кроме того, мы выделили часть церковных помещений для работающих по ночам велорикш, а они все — мусульмане, впрочем, как и церковные сторожа, и садовники.

Борободур

В Индонезии за месяц действия визы мы должны были не только пересечь половину страны, но и найти возможность перебраться в Австралию. Посещение туристических достопримечательностей в наш жесткий график не вписывалось. Но проехать мимо Борободура было никак нельзя.

Величественная пирамида из базальтовых камней стоит в долине Кеду, в окружении четырех вулканов. Строительство Борободура началось в 800 году до н. э. и длилось 80 лет. За это время рабочие, согнанные сюда со всей округи, воздвигли из серых камней рукотворный холм высотой 31 метр, а на вершине установили Великую Ступу. В 1006 г. после разрушительного землетрясения и извержения вулкана Мерапи буддисты отсюда ушли. За несколько сотен лет оставшееся в забвении сооружение разрушалось землетрясениями и ливнями, вездесущая тропическая растительность дробила камни.

Первые реставрационные работы были проведены в 1907–1911 гг.: укреплено основание, приведены в порядок верхние террасы и ступа. Но действительно радикальное восстановление памятника началось только в 1973 г. Индонезийское правительство совместно с ЮНЕСКО потратили за десять лет 20 миллионов долларов. Для того чтобы вернуть потраченные деньги, с каждого посетителя берут за вход по 6000 рупий (немного меньше 1$). По официальной статистике здесь в год бывает около 1 миллиона посетителей, потому это сооружение уже приносит прибыль (мы также купили входные билеты — первый раз за все кругосветное путешествие).

Борободур символически представляет собой трехмерную модель махаянистской вселенной и путь человека к просветлению. Когда подходишь к восточному входу и поднимаешь голову наверх, то ступы совсем не видно. Ведь и те, кто только становится на путь просветления, не может видеть его окончания. Если подниматься наверх, обходя террасы, как и положено, — по часовой стрелке, то вначале попадаешь в кхамадхату (мир желаний). Серия из 160 скульптурных панелей представляет земные удовольствия и человека в плену у радостей и печалей, под гнетом закона причин и следствий. Затем идет рупадхату (сфера форм) — это следующие пять галерей и 1300 барельефов, украшенных сценами из жизни Будды. На этой стадии человек уже приобретает контроль над своими желаниями, но все еще находится под влиянием закона причин и следствий. И только пройдя через арупадхату (переход от сферы форм к финальной стадии) — три круговые террасы с 72 миниатюрными каменными ступами. Внутри заключены статуи сидящего Будды (посетители протягивают руки в отверстия, чтобы до них дотронуться, — это якобы может принести удачу). А венчает все грандиозное сооружение огромная ступа, символизирующая Нирвану. Сверху можно окинуть взглядом все предыдущие ступени и народ, который толпится у входа на самом нижнем уровне.

Джоджакарта

За рулем очередной машины оказался редкий в Индонезии знаток английского языка, остановившийся не для того, чтобы подработать извозом, а из желания поболтать с иностранцами. Ари Пурванто — менеджер компании по производству кондиционеров «Аир Брум Вэйд» — возвращался домой из очередной командировки. По пути к храмам Прамбанана он рассказал связанную с ними легенду о трех принцессах.

В незапамятные времена в горном королевстве Бака правил красивый, но очень свирепый король. Некоторые даже обвиняли его в людоедстве. И была у него юная сестра-красавица — принцесса Джонггранг. Когда король попросил руки принцессы соседней страны, Пенгинга, его предложение было с негодованием отвергнуто — слухи о короле-людоеде дошли и туда. Он не смог сдержать возмущения и обиды. Началась война. В одном из сражений жестокий король пал от руки принца Дармамайи, брата разборчивой невесты. Принцесса Джонггранг воспылала страшной ненавистью и жаждой мщения. Началась новая война, еще более жестокая и кровопролитная. Один из полководцев страны Пенгинг, принц Бандунг, сын Дармамайи, влюбился в принцессу и попросил ее стать его женой. Она согласилась, но поставила условие: за одну ночь вырыть шесть колодцев и построить тысячу храмов, посвященных разным божествам! Такая странная просьба потрясла принца и повергла в неописуемое уныние. Он отправился к своему отцу Дармамайя и рассказал ему свою печальную историю. А папа, как выяснилось, мог помочь своему сыну не только сочувствием. Оказалось, он уже давно состоит в связи с принцессой Кидул — чародейкой, управляющей волшебными силами подземного мира. К ней и обратились за помощью. Всю ночь таинственные духи трудились, воздвигая храмы один краше другого. Но утром строителям пришлось скрыться — они не хотели, чтобы их увидел кто-нибудь из людей.

Гордая красавица принцесса Джонггранг была потрясена тем, как много храмов построено за ночь, но, тщательно пересчитав, обнаружила, что их всего 999. Одного не хватало! Уговор есть уговор — храмов должно быть ровно тысяча! «Какая же ты вредная, — возмутился принц. — Тебе не хватает одного храма? Ну и будь этим храмом сама». Едва он произнес эти слова, как принцесса исчезла, а на ее месте появился высокий храм несказанной красоты.

На самом деле храмов едва ли больше шести сотен (если считать все отдельно стоящие молельни и места для жертвоприношений, то 666!), и построены они во второй половине XI века не за одну ночь, а за пятьдесят лет. Но тогда само время текло по-иному. Поэтому шестьсот храмов казались тысячей, а пятьдесят лет проносились, как одна ночь!

С автостопа на поезд

Выйдя пешком из Соло, мы попали на удивительно пустую трассу — большая часть дальнобойщиков ушла на север, в Сурабаю, а легковушки, как это обычно и бывает в бедных странах, шли только до ближайшего городка.

Шоссе проходит через все многочисленные городки и поселки этой самой густонаселенной территории мира — острова Ява. В населенных пунктах голосовать всегда сложно — автобусы и таксисты замучают, но и выходить на окраину под палящими лучами экваториального солнца не очень-то хотелось. Очень уж это долго и муторно. Короче говоря, автостоп превратился в какое-то мазохистское занятие. И при всем своем упорстве мы в тот день преодолели не больше пятидесяти километров. А умаялись, как никогда раньше.

По Яве с запада на восток шоссе идет почти параллельно железной дороге. Но именно на этом участке отходит далеко в сторону. Мы были как раз в самой середине этой «петли». Ближайшая точка, где мы могли попасть на поезд, — станция Тренгалек. Мы все же попытались добраться автостопом хотя бы до нее, но, когда стемнело, остановили проезжавший мимо автобус.

Утром мы оказались на железнодорожном вокзале к прибытию поезда на Баньюванги. Что такое индонезийский поезд, легко себе представить: люди торчат из окон, свешиваются из дверей, сидят на крышах… Естественно, что и расписание — только приблизительное. И тут, удивительный случай, поезд пришел точно по графику. Минута в минуту! То, что мы не в Германии, поняли уже в пути, — это оказался предыдущий поезд, опоздавший на три с половиной часа. На следующей крупной станции пришлось выйти и ждать четыре часа — это как раз нормально.

Ехали мы в третьем классе — с простыми индонезийцами. Снующие туда-сюда торговцы и попрошайки к нам приставать стеснялись. Но пассажиры не скрывали своего любопытства. Нашелся там и знаток английского языка. Зайнул Абидин Мадани, узнав, что мы русские, обрадовался.

— Здравствуйте, товарищи! Маркс, Энгельс, Ленин — великие люди! Мы в Индонезии должны совершить социалистическую революцию, чтобы народ стал жить лучше.

И три часа мы слушали лекцию о том, как богато и счастливо жили бы индонезийцы, если бы и в их стране произошла социалистическая революция.

Индонезийские острова соединены паромными переправами. На них работают посудины, списанные на металлолом в западных странах. Нет ничего удивительного в том, что они с завидной регулярностью тонут. Узнав, что мы едем до Баньюванги и собираемся оттуда плыть паромом на Бали, Зайнул перевел нам короткую заметку из индонезийской газеты: «Балийский пролив узкий, но смертельный». В ней сообщалось о том, что очередной паром, затонувший в этих водах, унес жизни еще нескольких человек.

— Вот видите, а если бы у нас был социализм, этого бы не происходило.

Как связана надежность судоходства с общественным строем, еще неизвестно, но после крупных происшествий всегда начинается очередная кампания по проверке состояния судов. И как раз тогда переправа становится хоть немного безопаснее.

Остров Бали

Большинство индонезийских островов можно считать «мусульманскими», меньшинство — «христианскими», а Бали — единственный индуистский. Балийцы называют свой остров Пулау Кахьянган (Остров богов) — за бесчисленное количество храмов со сложным пантеоном богов и святых. Помимо общественных храмовых сооружений, которые есть в любом селении и городке, каждая семья имеет свой домашний храм.

Бали рекламируется как «самый индонезийский остров страны», но христианские церкви там тоже есть. Правда, строятся они из того же темно-красного кирпича и под сильным влиянием традиционной балийской архитектуры. Поэтому издалека почти ничем не выделяются из ряда индуистских культовых сооружений.

Первую такую церковь мы увидели сразу же по прибытии на остров. Время было позднее. Внутри никого не было, да и вокруг — ни души. В церковном дворе полная темень. Так и пришлось спать прямо на крыльце перед входом. Утром тоже никто не появился. О завтраке пришлось забыть. Вторую христианскую церковь — тоже протестантскую — мы встретили в Негаре. И в ней также никого не было. Хотя двери и были распахнуты. Очевидно, чужие там не ходят. Но где же свои?

И только в католической церкви — все там же, в Негаре, я, наконец, увидел первого балийского христианина. Вернее, при ближайшем рассмотрении он оказался мусульманином. Рахмат уже второй год работает церковным сторожем, но все еще только собирается креститься.

Остров Ломбок

Паром причалил к острову Ломбок уже в темноте. Пошли, что называется, «куда глаза глядят»: прямо по дороге, точнее, по единственной улочке приморского поселка. Время было позднее, прохожих не видно, церквей нет, мечеть — закрыта, ни парка, ни даже лужайки. На пустынной дороге появилась первая машина, но и та — встречная! И все равно она остановилась.

— Вам куда?

— Спасибо, не нужно, — я увидел, что это такси, да еще и с пассажиром на заднем сиденье.

Такси уехало, но вскоре, видимо, высадив в порту пассажира, нас догнало.

— У нас здесь опасно ходить по ночам. Давайте я вас подвезу до Маттарама, — предложил таксист.

— У нас денег нет.

— Как нет? Совсем?

— Да.

— Все равно я туда еду, могу вас подбросить бесплатно.

По дороге таксист продолжал читать нам наставления, что можно здесь делать и чего нельзя. Вообще, как и везде, безопаснее сидеть, запершись в собственном доме, только изредка оттуда высовываясь. И, конечно, ни в коем случае не бродить по ночам.

Слонявшиеся возле католической церкви Маттарама парни сразу же поняли, что нам нужно.

— Вам переночевать? — не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал один из них и полез через закрытые на замок ворота.

Церковные стены со следами копоти, слуховое окно на чердаке без рамы, крыша-времянка из жести, сзади, в глубине двора видны полуразрушенные стены — остатки каких-то строений. Спать решительно негде, кроме как непосредственно в самой церкви. Когда мы присматривались, в каком углу ложиться, появился разбуженный нашим добровольным помощником священник. Он и объяснил, почему вокруг одни руины.

— Нашу церковь, вместе с примыкавшим к ней католическим госпиталем, сожгли в январе во время уличных беспорядков (а мы там были в конце июня того же года. — Прим. автора). Поэтому, извините, но у нас негде сейчас принимать гостей.

— А в самой церкви можно переночевать?

— Прямо здесь? — Его явно удивило наше желание, но возражать он не стал.

В буддистских храмах есть очень строгое правило — спать по направлению головой к статуям Будды. А в церкви? Священник никаких указаний нам не дал, а сами мы ничего другого не придумали и легли головами в сторону алтаря.

Маттарам растянулся вдоль главного шоссе на 10 километров, объединив в единый мегаполис несколько пригородных деревень. Рядом с дорогой стоят индуистские храмы, большей частью полуразрушенные. Местные жители в основном выращивают рис, но не все. Прямо возле дороги, например, мы увидели бригаду, занимавшуюся покраской детских стульчиков.

С немецкими туристами, подобравшими нас на выезде из Маттарама, мы увязались в экскурсию по склонам вулкана Ринджани — самой высокой точки Индонезии. Немцы были настроены решительно. К сожалению, до самого жерла добраться не удалось — туда, как выяснилось, нужно идти пару дней пешком, — поэтому, сфотографировав окрестности со смотровой площадки, мы вернулись назад на трассу.

До порта нас везли на грузовике два веселых парня. Правда, когда мы уже высаживались, выяснилось, что веселились они в предвкушении больших денег, которые ожидали получить с нас в уплату за проезд. И, узнав, что ошиблись, сразу как-то погрустнели.

Остров Сумбава

Остров Сумбава прославился на весь мир 5 апреля 1815 г., когда там произошло грандиозное извержение вулкана Тамбор. На полторы тысячи километров разнесся гул от мощного взрыва. Все небо покрылось черной зловещей пеленой. В воздух были выброшены колоссальные массы пепла, песка и вулканической пыли. В течение трех дней территория, равная Франции, на которой проживали миллионы людей, была во власти кромешной тьмы. Слой пепла достигал 60 сантиметров. Цветущие сады и поля были превращены в безжизненную пустыню. Это извержение оказалось самым крупным в истории человечества по количеству жертв: около 92 000 человек. Одни погибли непосредственно при извержении, а другие — в результате вызванного им голода.

Мы попали на Сумбаву под вечер и своим появлением на единственной улице бедного рыбацкого поселка вызвали бурю восторга у местной детворы. Смех, вопли и крики: «Хеллоу, мистер!» раздавались со всех сторон.

От паромной переправы в глубь острова уходит одна-единственная дорога — даже не нужно ни у кого спрашивать направление. Но, пройдя несколько километров, мы неожиданно вышли на развилку. Куда же сворачивать? Направо или налево?

Спросить не у кого. Несколько грузовиков, прибывших на остров вместе с нами на пароме, уже прошли, а возвращаться в поселок лень. Мы в нерешительности застыли перед дорожным указателем.

Из поселка за нами, видимо, наблюдали не только дети. Примерно через полчаса оттуда приехал мотоциклист.

— Проблемы?

— Нам нужно на паром до Флореса, — я постарался объяснять просто и понятно. — Но мы не знаем, в какую сторону свернуть. В ту? Или в эту?

— Туда, — он показал пальцем налево.

Так определилось направление. Оставалось только поймать попутную машину. А вот с этим-то как раз и возникли проблемы. Дорога шла вдоль берега моря через абсолютно дикие леса и горы — что в одной из самых густонаселенных стран мира было удивительно. Транспорт же отсутствовал напрочь!

Мы шли по темной пустынной дороге уже примерно час, когда сзади появились фары пикапа. Я махнул рукой. Но машина остановилась только метров через пятьдесят. Водитель, видимо, не мог поверить своим глазам: ночью посреди густого темного леса прогуливается парочка европейцев. Поэтому-то он и не смог сразу найти ногой педаль тормоза.

В Сумбава-Бесар мы попали в то время, когда поздняя ночь уже начинает переходить в раннее утро. Возле католической церкви Санг-Пенебус болталось несколько парней. Они тут же бросились будить священника — несмотря на все наши возражения. Как вскоре выяснилось, они прекрасно понимали, что делают. Джон Нурунг обрадовался нам так, как редко кто радуется даже приезду своих ближайших родственников. И понятно почему. Три года он учился в Ватикане, а во время каникул объездил пол-Европы автостопом.

Хотя полицейские в джипе, подобравшие нас на дороге, гнали изо всех сил, на пристани в Серо мы появились слишком поздно. В Индонезии, где опоздание на пару часов и опозданием-то не считается, паром ухитрился ускользнуть буквально у нас перед носом! А ведь если бы мы приехали на него вовремя, он бы наверняка еще полдня болтался у причала.

После нас на пристани появилось еще несколько опоздавших. Нам предложили за 200$ арендовать катер. На каждого выходило чуть больше 20$, но и это для нас было запредельно дорого! Нужно было ждать следующий паром. А он пойдет только на следующий день в 16.00.

Прибрежная деревушка была на редкость бедная и убогая. Я предложил Татьяне Александровне устроить кемпинг на берегу моря. Она к моей идее отнеслась без энтузиазма — в Малайзии, Сингапуре и Индонезии мы еще ни разу не спали под открытым небом, но ничего лучше предложить не могла. Не сидеть же всю ночь на лавочке у паромной переправы или спать тут же — на грязном и замусоренном пляже.

Кокосовая плантация

Я предположил, что за грядой невысоких холмов берег моря должен быть значительно чище. Мы пошли напрямик, по тропинке, петлявшей через кокосовую плантацию. Там в земле ковырялся мотыгой молодой парень. Что удивительно — англоговорящий!

— Вы куда?

— К морю.

Парень стал долго и подробно объяснять, как пройти (до моря оказалось значительно дальше, чем я предполагал), а когда закончил, все же не смог удержаться от вопроса:

— А зачем идти на море?

— Переночевать.

— Зачем же вам спать на берегу? Пойдемте ко мне. Дом у меня бедный, но место для вас найдется.

В деревне мы произвели фурор: деревенские жители, видя, как мы идем по улице, бросали все свои дела и застывали как вкопанные, а детишки увязывались вслед за нами. Так мы оказались во главе длинной процессии. Когда вошли во двор и сели на стулья под домом (он стоял на сваях), толпа прорвалась через ограду и окружила нас плотным кольцом. Среди любопытных оказался и Мухаммад Тахир — школьный учитель английского языка. Он пригласил нас перейти к нему.

— У меня в доме вам будет комфортнее.

Его дом был действительно значительно богаче. А его родители недавно скопили достаточно денег для того, чтобы совершить хадж в Мекку. Поэтому все их теперь уважительно называют не просто по имени, а с приставкой хадж (или хаджа). Хотя в индонезийской деревне никого просто по имени не называют — для каждого есть свое обращение. Брат обращается к младшему брату не так, как к старшему, совсем иначе их называют сестры и родители. Есть свои слова и для уважительного обращения ко всем родственникам.

Утром на мотоциклах мы с Мухаммадом и его другом поехали купаться. До берега моря оказалось дальше, чем я предполагал. За первой грядой холмов обнаружилась вторая, за ней — третья. Но и после того, как мы выехали к берегу, сопровождавшие нас индонезийцы не бросились сразу же в воду, а долго везли нас вдоль абсолютно пустого пляжа. Такое поведение меня удивило.

— Мы могли бы купаться прямо там!

— Конечно! Но там… слишком много акул.

Вот те на! А ведь это было именно то место, на которое мы бы попали, если б вчерашним вечером любопытный крестьянин не пригласил нас к себе в деревню.

Христианский остров Флорес

Паром пришел в Лабуан-Баджо глубокой ночью. И первое, что мы увидели на этом крупнейшем в Индонезии христианском острове, — освещенную прожекторами мечеть!

В соседней церкви никаких признаков жизни не обнаружилось. Никто не среагировал даже на лай, поднятый бездомными собаками при нашем появлении. Стучаться в двери мы не стали, а легли досыпать в беседке — до утра оставалось всего пара часов.

Утром нас заметила монашка.

— Что же вы нас не разбудили? — удивилась она. — Давайте мы вас хоть завтраком угостим.

Оказалось, ночью мы попали в женский монастырь. Там всего четыре монахини. Хозяйством — садом, кукурузным полем, огородом, хлевом со скотиной — они доверили заниматься своим работникам-мужчинам. Причем все они были мусульмане.

На выезде из Лабуан-Баджо ни один микроавтобус не проезжал мимо без остановки. Но это все были маршрутные такси. Приходилось отказываться. Когда остановился очередной микроавтобус, я опять стал объяснять:

— Автостоп. Ноу мани!

— Садитесь, я уже заплатил за весь автобус, вы будете моими гостями, — пояснил пожилой мужчина в очках с золотой оправой.

Так мы познакомились с начальником отдела США и Канады индонезийского Министерства иностранных дел Берти Фернандесом, оказавшимся к тому же племянником уже знакомого нам пастора Джона из Сумбавы-Бесар.

— Я — один из немногих христиан среди индонезийских чиновников. Но даже среди чиновников-мусульман большинство является выпускниками католических школ. Считается, что именно там дают самое качественное образование. Большинство жителей Флореса — христиане. Но христианские верования здесь существуют одновременно с верой в духов. Ежегодно в церкви города Баджава совершается месса Маха Кудус, начинающаяся с ритуальной охоты на оленя, а заканчивающаяся религиозной процессией, в которой вслед за распятием следуют одетые в старинные доспехи воины.

Как раз на аналогичную языческую церемонию мы и попали в деревне Бунг. Вся деревня собралась поучаствовать в представлении или хотя бы поглазеть. Нас, как европейцев и, следовательно, дорогих гостей, усадили на самое почетное место — вместе со старейшинами. Танцевали только мужчины. Из одежды на них были лишь легкие доспехи: деревянные дубины, копья, покрытые толстой бычьей кожей щиты, а на головах повязаны белые полотенца с красными надписями… «Рибок», «Найк», «Адидас»… «Макдоналдс», правда, сюда еще не добрался, и в крытом соломой общинном доме праздничный обед готовили самым традиционным способом — в большом котле.

Охота на торговцев-отравителей

Дорога петляла по склонам пологих холмов, пересекала широкие рисовые поля, и как-то совершенно незаметно, добравшись до Рутенга, мы оказались на высоте 1100 метров над уровнем моря. В Рутенге Фернандес привез нас к офису автобусной компании — ее владелец тоже оказался его родственником — и купил билеты на автобус до Энде.

Рутенг — один из епископских центров острова. В 1913 г. здесь было создано представительство голландского Общества Божественного мира, а в 1932 г. построили католический собор. Его деревянное здание с облупившейся голубой краской и затянутыми паутиной окошками превратили в музей, посвященный первому епископу Рутенга — немецкому миссионеру Фон Беккуму. А немного поодаль, выше по склону горы, уже строится новый собор — в три раза больше старого и не из дерева, а из кирпича. Между двумя соборами стоят здания миссии. Там мы встретили Иеремию Беро — молодого монаха, только что закончившего семинарию и дожидающегося, пока его пошлют миссионером в Южную Америку.

— Большинство индонезийцев на Флоресе — христиане, но мусульмане здесь тоже есть. В последние годы правительство в Джакарте даже специально поощряет переселение сюда людей с «мусульманских» островов. В результате все чаще стали возникать христианско-мусульманские конфликты. Сейчас на Флоресе началась пандемия: в массовом количестве дохнут собаки, а их здесь едят. Народ почему-то решил, что все дело не в какой-нибудь неизвестной болезни, а исключительно в сознательном вредительстве. Якобы торговцы собачьим кормом — а все они, как назло, мусульмане — специально подмешивают в него отраву. Началась подлинная истерия, быстро переросшая в погромы и даже самосуд. Позавчера, например, в Рутенге произошел такой случай, — он показал нам местную газету на индонезийском языке. — Три торговца собачьим кормом, спасаясь от преследования разъяренной толпы, прибежали в полицию. Полицейские, надо отдать им должное, попытались их защитить. Они даже ранили несколько нападавших. Но что пятеро полицейских с пистолетами могли сделать против трехсот разъяренных христиан, размахивающих мачете. Пришлось им ретироваться, оставив торговцев на растерзание. Их тут же и порубили на части. Правительство срочно прислало сюда полицейских с Явы, а наших отстранили от работы. У них же у всех здесь семьи.

Места в автобусе нам достались в самом конце, прямо возле двери. Трясло на каждой кочке, а они там встречаются регулярно, чуть ли не через каждые пять метров.

В окно дуло. Ветер, по мере нашего подъема в горы и наступления темноты, становился все холоднее и холоднее, а вся теплая одежда осталась в рюкзаках. Их привязали на крышу вместе с мешками, баулами и корзинами. А вот пассажиры, которых мы подбирали по пути, тащили свой скарб прямо в салон, вскоре полностью завалив проход.

Дорогу перегородил закрытый шлагбаум. Шофер громко что-то объявил, а один из пассажиров перевел:

— В деревне впереди воюют, и проезд закрыт. Придется ждать. А сколько? Неизвестно. Как навоюются, так нас и пропустят, — он говорил это с таким спокойствием, как будто речь шла не о погроме, а о каком-нибудь футбольном матче.

Да и все остальные пассажиры как будто нисколько не удивились тому, что прямо у нас перед носом идет резня. Они разбрелись вокруг: кто-то присел на корточки, кто-то курил, кто-то обсуждал деревенские новости. Что происходило в деревне перед нами, мне неизвестно. По крайней мере, выстрелов я оттуда не слышал. Хотя индонезийцам, каждый из которых на поясе носит мачете (остро заточенный нож с лезвием длиной около полуметра), ружья и не нужны.

Команда «По местам!» прозвучала часа через два томительного ожидания. Шлагбаум подняли, и мы проехали. Но проехали только несколько метров. Опять пришлось останавливаться. КПП. Но вместо полицейских в салон автобуса ввалились крестьяне с длинными ножами, дубинами, пиками — как бы сошедшие с картины, изображающей участников средневековых крестьянских бунтов.

Они устроили «фейс-контроль» — внимательно разглядывая лица пассажиров, поковырялись в вещах, сложенных в проходе, особое внимание уделяя большим мешкам.

— Собачий корм ищут и мусульман, — объяснил нам все тот же англоязычный пассажир.

Отец Габриэль

Из-за задержек и проволочек мы приехали в Энде только в четыре часа утра. По нашей просьбе нас высадили на автобусной остановке возле офиса пароходной компании. Офис, конечно, был закрыт, и откроется не раньше девяти-десяти. Рядом оказался католический кафедральный собор — Биара Сант— Джозеф, а за ним — комплекс зданий миссии и резиденции епископа. Стучать в двери монашеских келий в четыре часа утра без серьезной на то причины мы постеснялись. Поднявшись по лестнице на открытую веранду ближайшего здания, мы собирались лечь где-нибудь на лавочке, покемарить пару часов до рассвета. Шли на цыпочках, разговаривали шепотом, стараясь никого не потревожить. И все же незамеченными не остались. Одна из дверей открылась, и из нее вышел монах в рясе. Он, казалось, ничуть не удивился, увидев перед своей дверью двоих европейцев с рюкзаками.

— Меня зовут Габриэль Горан, — он сразу начал говорить с нами на английском. — А вы откуда? Из России? Русских я еще не видел. Но пару месяцев назад точно так же, как вы сейчас, здесь появилась пара хитч-хайкеров из Словакии. Я их устроил тогда на ночь. И вам я могу открыть гостевую комнату.

В комнате была пара огромных кроватей с балдахинами из противомоскитной сетки. Интересно, все монахи здесь живут в таких хоромах? Или такой комфорт полагается только самым дорогим гостям?

Через три часа Габриэль нас разбудил и отвел на завтрак, а сам на мотоцикле поехал в порт, узнавать про паром на Тимор. Вернулся он уже с билетами.

Исторически сложилось так, что юг острова Флорес оказался преимущественно христианским, а север, где живет много выходцев с Сулавеси, — мусульманским. Индонезийцы — народ вспыльчивый, и призывы к смирению не всегда оказывают на них свое воздействие. В дополнение к тому случаю, о котором мы услышали в Рутенге, отец Габриэль рассказал очень смешную, на его взгляд, историю, приключившуюся недавно в Энде:

— В католический кафедральный собор на мессу зашел мусульманин. Он отстоял всю службу, подошел к Причастию, получил облатку, но… не съел ее. Прихожане-христиане, присутствовавшие при этом, в ярости набросились на него и… растерзали прямо перед алтарем.

Да… Иногда трудно понять иностранный юмор.

Священник-юморист

На острове Тимор большинство христиан — католики, но первая церковь, попавшаяся на нашем пути, оказалась протестантской — Масехи Инджили Ди Тимур. Преподобный Джон Е. Тир принял нас сердечно и за завтраком, состоящим из кофе с жареными бананами, жаловался на притеснения со стороны… католиков. Те же, в свою очередь, позднее жаловались нам на… протестантов. В Купайте католический священник отец Себастьян Джанг рассказал такую историю:

— Недавно в наш собор зашел протестант. Подошел к причастию, получил облатку, но… не съел ее! Прихожане набросились на него, стали избивать. Они, наверное, его убили бы, но я помешал. Вызвал полицию и сдал им хулигана.

Я честно пытался понять, в чем же заключен юмор этой «типичной шутки» (ее я уже слышал от отца Габриэля на острове Флорес). Вы заходите в собор, подходите к причастию — к чему вас никто не принуждает, получаете облатку и… не съедаете. Окружающие, впадая в состояние истерического хохота, на вас набрасываются и начинают избивать. Справедливый гнев понять можно. Но зачем было провоцировать? Иной причины, кроме как для смеха, действительно придумать сложно.

Отец Себастьян, хотя и не понял шутки с облаткой, тоже оказался большой любитель юмора, в том числе и русского. Он даже перевел — с английского языка на индонезийский — один из рассказов Михаила Зощенко. Нам, как землякам великого писателя, он предложил свою собственную комнату. Еле-еле удалось его убедить не идти на такие жертвы и найти нам что-нибудь попроще. Это оказалось не очень просто. Все мало-мальски пригодные для жилья помещения уже были заняты беженцами из Восточного Тимора. Но выход все же нашелся. Для нас освободили келью на первом этаже, использовавшуюся под склад. Лишние вещи оттуда вынесли, втащили две кровати. Уютнее от этого не стало, но местом под крышей мы были обеспечены.

Проехав через всю Индонезию в поисках попутного судна, мы так ничего и не нашли. Купанг, судя по карте, самый близкий к Австралии индонезийский порт. Откуда еще, кроме как отсюда, могут ходить суда? Нельзя же, в самом деле, поверить, что две соседние страны не имеют вообще никакого регулярного морского сообщения!

В офисе морского порта выяснилось, что уплыть можно только в Ириан— Джаю, на индонезийскую часть острова Новая Гвинея, или в Дили, на Восточный Тимор.

Индонезийские контрразведчики

Если в Австралию мы попасть не могли, то из Индонезии нам все равно пора было куда-нибудь выбираться. Хоть в соседний Восточный Тимор. Сотрудники находящихся в Купанге ооновских организаций ситуацию с возможностью пересечения сухопутной границы не прояснили. Пришлось ехать на собственный страх и риск.

Утром вышли на трассу. Первая машина шла только на десять километров. Но по пути мы обогнали грузовик. Водитель остановил машину и, выскочив на дорогу, стал размахивать рукой, стопить.

— Он наверняка идет до Атамбуа, — так он объяснил нам свои действия.

Шоферу же грузовика вообще ничего не пришлось объяснять. Достаточно было того, что мы иностранцы, а он действительно едет в Атамбуа.

Переночевав, как обычно, в церкви, рано утром мы были у дверей Представительства комитета ООН по делам беженцев. Там нам сообщили, что занимаются только своими сотрудниками и беженцами, и посоветовали зайти в местный офис индонезийского Министерства иммиграции и в Индонезийское управление военной контрразведки.

В Иммиграционной службе нас ошарашили тем, что сухопутную границу с Восточным Тимором перейти нельзя: на ней нет ни таможни, ни официального погранперехода. Он посоветовал, пока не поздно, возвращаться назад в Купанг, а оттуда лететь в Дили на самолете или плыть на пароходе.

Управление военной контрразведки находится на дальней окраине города. Туда мы и пошли «солнцем палимы». Пытались стопить, но, похоже, никто, кроме нас, на рандеву к разведчикам не рвался. Очень хотелось плюнуть на все и повернуть назад, в Купанг. У нас оставалось еще два дня визы, может, что-нибудь успеем придумать? Дошли только из чувства долга. Пусть нам и тут не помогут. Но иначе потом будем всю жизнь мучиться неизвестностью. Зачем ооновцы направили нас в эту странную контору? Посмеяться? Может, и они приобрели вкус к «индонезийскому юмору».

«Разведчики» встретили нас не менее странно.

— Русские? Тогда вы должны знать слова песни «Дубинушка»! Нам эта песня очень нравится, но слов мы толком не знаем.

Ну, точно! Юмористы! Пока я с солдатами хором разучивал слова песни, лейтенант Юсуф сходил к начальству. Вернувшись, он неожиданно сообщил:

— Мы выпишем вам пропуск для прохода в Восточный Тимор через наш блок-пост. Только вначале, вы уж не обессудьте, мы должны вас обыскать. На всякий случай.

После тщательного обыска и заполнения короткой анкеты я вскоре стал обладателем пропуска на «Валерия Шанина и еще одного оранга», подписанного генералом индонезийской контрразведки (к нему за подписью ходил все тот же лейтенант Юсуф).

Первый же грузовик подбросил нас до Атапупу, а там мы надолго застряли. Кому нужно ехать к закрытому погранпереходу? Действительно, некому. И тому пикапу, на котором мы, в конце концов, туда попали, это тоже было не нужно. Он шел в лагерь беженцев, а до поста нас подбросил исключительно для того, чтобы сделать приятное «мистерам».

На блокпосту индонезийские солдаты сразу бросились грудью закрывать проход, но, увидев у меня в руках пропуск, сразу успокоились. Наши паспортные данные они куда-то переписали, а выездные штампы не поставили — это все же был не официальный погранпереход.

Восточный Тимор

Только-только рожденная страна

Пройдя по лесной дорожке примерно один километр, мы вышли к блокпосту, над которым развевался голубой ооновский флаг. Там нас еще раз тщательно обыскали (видимо, индонезийцам, которые буквально четверть часа назад делали то же самое, они не доверяли).

— И давно вы из России? — удивился ооновец, проверявший наши «советские» загранпаспорта образца 1993 г. — А в Восточный Тимор надолго? Я поставлю вам пока разрешение на 1 месяц. А если понадобится, то мы вам его легко продлим — на любой срок.

Так мы оказались в Восточном Тиморе — одной из «вечных» горячих точек нашей планеты. Партизанское движение существует здесь испокон веков. Восточнотиморцы долго, но безуспешно воевали с португальскими колонизаторами, затем с индонезийским военным режимом, но свобода обрушилась на их голову совершенно неожиданно. В 1974 г. в Португалии произошла революция, и новое правительство отказалось сразу от всех колоний. В то время самой мощной и хорошо организованной повстанческой организацией на Восточном Тиморе был прокоммунистический «Фронт за независимость Восточного Тимора» (ФРЕТИЛИН).

Именно к нему в руки и должна была свалиться власть. Индонезия, которая тогда только-только оправилась после массовых антикоммунистических погромов, столкнулась с перспективой получить у себя под боком «азиатскую Кубу». Чтобы этого не произошло, сюда был введен тридцатипятитысячный военный контингент, и Восточный Тимор стал… двадцать седьмой провинцией Индонезии.

Партизаны, еще не успевшие выйти из лесов, продолжали воевать теперь уже с индонезийцами. Пока в Индонезии был военный режим генерала Сухарто, шансов на победу у них было мало. Любой сепаратизм тогда подавлялся железной рукой (по неподтвержденным неофициальным данным, на Тиморе было уничтожено около двухсот тысяч «партизан» и «подпольщиков»). Международная общественность регулярно, но безрезультатно клеймила за это Индонезию. ООН принимала гневные резолюции. Но все было без толку.

Когда после падения режима Сухарто к власти в Индонезии пришли «демократы», у Восточного Тимора появился реальный шанс на независимость. Как разваливаются империи в процессе «демократизации», хорошо известно на примере СССР. В Индонезии же ситуация еще сложнее. Правительство вынуждено то бросать армию на подавление очередного мятежа, то договариваться с сепаратистами о прекращении огня, то защищать христианское меньшинство от погромов доминирующих в стране мусульман.

Подавляющая часть бунтов считается внутренним делом Индонезии, и мировое сообщество старается в эти проблемы не вмешиваться. Но Восточный Тимор — это совсем другое дело. Португальцы, уходя с Зондских островов, милостиво даровали Восточному Тимору право самостоятельно определять свою судьбу. Поэтому, с точки зрения международного права, боевики ФРЕТИЛИН считались не сепаратистами, а борцами за независимость.

В сентябре 1999 г. на Восточном Тиморе провели референдум, на котором подавляющее большинство восточно-тиморцев проголосовало за независимость. Джакарта расценила это как попытку бунта и среагировала соответственно — карательными операциями: жгли дома, арестовывали и убивали без суда и следствия. В ответ на это вначале австралийцы высадили десант, а затем ООН ввела свои миротворческие войска и создала временную администрацию (UNTAET). Под руководством ооновцев и с международной финансовой поддержкой на Восточном Тиморе буквально «с нуля» стали строить новое независимое государство.

Авиастоп

На Восточный Тимор мы не ехали, а удирали — только бы выбраться из Индонезии до истечения срока действия визы. Хоть куда-нибудь. Это нам удалось, но по-прежнему оставалось неясно, как же попасть в Австралию. Еще в Малайзии, Сингапуре и Индонезии мы безуспешно пытались найти попутное судно. Но, видимо, мало старались. В Дили же отступать было некуда.

Пошли привычным путем — в порт. На проходной нас, как европейцев, индонезийские охранники легко пропустили. Нашли мы и австралийца, отвечавшего за отправку ооновских судов.

— Сегодня ничего не будет. Приходите завтра часов в девять утра, придет очередное судно из Дарвина, поговорите с капитаном. Может, он вас и возьмет?

А если нет? Было бы полезно получить какие-нибудь рекомендательные письма из ооновской администрации. Именно за этим мы туда и отправились.

Восточный Тимор, получив независимость, пополнил список беднейших стран мира. ООН уже потратила на оказание помощи полмиллиарда долларов. Но не может же она взять целую страну на свое постоянное содержание! Нужно и самим зарабатывать. Все надеются на «черное золото». И не только восточнотиморцы! Австралия, чьи войска первыми пришли на помощь «борцам за независимость», даже не дожидаясь официального провозглашения независимости Восточного Тимора, подписала договор о покупке прав добычи нефти, обещая за это отдавать 10 процентов прибыли.

Среди сотрудников Временного правительства Восточного Тимора царит эйфория, как у нас в первые годы после революции: «Мы наш, мы новый мир построим!» Впервые в истории ООН делается попытка построить новое государство буквально «с нуля». И делают это в полном соответствии с западными образцами. Даже официальная здешняя валюта для простоты — американский доллар! Старых «спецов» на работу не берут. Нужны новые люди! А где их взять? Например, полицейские функции выполняют ооновские сотрудники, присланные сюда со всего мира. Но не могут же они заниматься этим бесконечно долго? Нужны местные кадры. Вот в Дили и построили новый полицейский колледж. Никто из тех, кто запятнал себя службой «оккупационному режиму», не имеет права в нем учиться. Курсантов набирают по глухим деревням. И надеются за шесть недель не только научить, как наручники надевать и дубинкой размахивать, но и привить им уважение к правам человека и веру в торжество демократических ценностей.

Мы все это уже проходили, поэтому российские специалисты среди ооновской администрации, наверное, самые трезвомыслящие. Виталий Иванович Петрунев посетовал:

— С самого начала планировалось, что постепенно ооновские специалисты будут заменяться местными. Но недоучли низкий уровень здешнего образования. Мы, например, уже несколько месяцев не можем никого найти на место секретаря, хотя и требуется-то минимальное знание английского языка — отвечать на телефонные звонки, спрашивать, по какому поводу звонят, и переадресовывать в нужный отдел. А уж инженеров и менеджеров вообще неизвестно, где брать!

Русских сотрудников мы искали простым и бесхитростным способом — подходили к первому же попавшемуся ооновцу и спрашивали. Все говорили примерно одно и то же: «О, русские вертолетчики (полицейские, администраторы, врачи…) отличные специалисты, но… так много пьют». И это люди, которых в России наверняка трезвенниками считают! Возможно, насчет непомерных количеств спиртного, выпиваемого нашими специалистами, и преувеличивают. Но то, что русские ооновцы — самые лучшие профессионалы, в это я верю. Как сказал нам один из них: «Европейцы, австралийцы, американцы получают здесь всего 900 долларов в месяц, а мы — целых девятьсот!»

Среди «русских» был и украинец Юрий Фирсов — подполковник милиции из Днепропетровска.

— Восточнотиморцы, обычно спокойные и дружелюбные, необычайно вспыльчивы. Драка может возникнуть в любой момент и по самому незначительному поводу. А у каждого взрослого мужчины в качестве непременного атрибута костюма на поясе болтается мачете. И банальная потасовка заканчивается кровопролитием.

— И что же делать? Перевоспитывать?

— Это было бы правильно. Но мы пошли другим путем. Взяли и строго-настрого запретили носить мачете в общественных местах. Тех, кто не подчинялся, мы насильственно разоружали. И благодаря этому сейчас на улицах стало значительно спокойнее. Хотя, как и везде, есть здесь и хулиганы, и жулики, и бандиты…

Вертолетчик Евгений Лебедев из Тюмени, услышав, как мы с Татьяной Александровной говорим между собой, сам подошел познакомиться. Узнав о нашей проблеме, он посоветовал:

— Вы обратитесь в Отдел по связям с общественностью. Я часто летаю в австралийский Дарвин на ооновском служебном самолете. И всегда встречаю там журналистов. Я слышал, их специально приглашают, чтобы через средства массовой информации донести до беженцев призыв возвращаться домой.

Начальник Отдела по связям с общественностью — китаянка Джоу Мей ничуть не удивилась нашей просьбе улететь на ооновском самолете. Ее, скорее, удивило, что в Восточный Тимор мы попали без ее ведома. Она записала нас на ближайший рейс, но, так как мы все же не сотрудники ООН, — только на подсадку.

На попутном ооновском джипе мы доехали до аэропорта, где уже собирались пассажиры: рота нигерийских солдат, австралийские полицейские, какая-то съемочная группа с видеоаппаратурой.

На подсадку зарегистрировалось чуть ли не две дюжины человек. Вертолетчик Евгений Лебедев тоже летел этим рейсом.

— Вы не волнуйтесь. Все улетим.

Однако поволноваться все же пришлось. На стенах были развешаны длинные списки. На одной стене — то, что запрещается к ввозу в Австралию: продукты, семена, ракушки, дерево (я стал сомневаться: пропустят ли мой браслет из сандалового дерева), солому (а если за солому сочтут мою таиландскую циновку?).

Видя, как мы тщательно перебираем свой багаж, Евгений вспомнил:

— Один раз был случай. Наш сотрудник как раз вернулся со смены, даже позавтракать не успел, бегом побежал на подсадку. Сунул в карман яблоко: съесть по дороге. Но забыл. А на австралийской таможне нашли. В результате он погорел на 150 баксов!

Но и это еще что! На другой стене висел еще более длинный список вещей, запрещенных к перевозке на ооновских самолетах: оружие, взрывчатые, огнеопасные вещества (в том числе спички — их я без колебаний выкинул в урну).

Пока мы увлеченно занимались выискиванием в своем багаже запрещенных вещей, регистрация закончилась. Свободных мест осталось как раз впритык. Но нам повезло. Вместе со всеми пассажирами мы прошли на борт военно-транспортного самолета С-130 «Геркулес». К счастью, сидеть на мешках с грузом нам не пришлось — в салоне были установлены обычные самолетные кресла. Стюард, пытаясь перекричать шум двигателей, прочитал правила поведения на борту, показал, как пользоваться спасательным жилетом, и раздал всем желающим ушные затычки. Самолет пошел на взлет. Так для нас закончилась азиатская часть кругосветки. Впереди — Австралия!

Часть 2

Австралия

Северная территория

20 июля 2000 года в 14 часов 45 минут самолет С-130 «Геркулес» заходил на посадку в аэропорту Дарвина. Бортпроводник опрыскал салон дихлофосом — так борются с азиатскими насекомыми, которых, видимо, тоже относят к «нелегальным эмигрантам». Интересно, как австралийцы встретят нас? К таможенному досмотру мы подготовились тщательно: еще в Дили выбросили все, что могло вызвать хоть малейшие подозрения. Бинт, йод и аспирин вместе с «деревянным» браслетом и «соломенной» циновкой внесли в декларацию. А вот не будет ли проблем на паспортном контроле?

Визы у нас были. Но денег — ни копейки, и обратного билета нет. Чем не потенциальные нелегальные эмигранты? Таких здесь встречают, конечно, не дихлофосом, но не менее жестко: заковывают в наручники и отправляют в КПЗ, а оттуда — прямиком на ближайший рейс в сторону исторической родины. От этой незавидной участи нас спасло то, что пограничники приняли нас за настоящих журналистов. Действительно, прилетели мы на ооновском служебном самолете, с бизнес-визами в паспортах. Вот никому и не пришло в голову задать сакраментальный вопрос: «А есть ли у вас деньги и обратный билет?»

Пока мы думали, как будем выбираться из аэропорта, к нам подошел Евгений Лебедев.

— Поехали. Я уже купил на всех автобусные билеты. Нужно срочно бежать на посадку.

Так — именно автостопом — началась наша поездка по Австралии.

Во время любого длительного путешествия иногда встречаются препятствия, на первый взгляд кажущиеся непреодолимыми. Отправляясь в кругосветку, я понимал, что дорога не будет выстлана лепестками роз. За семь месяцев, понадобившихся на то, чтобы добраться до Австралии, не все было гладко. Но все проблемы, с которыми я сталкивался, были мелочью по сравнению с главной проблемой — проблемой денег.

Мне и до этого приходилось путешествовать с полупустым карманом. Но только в Таиланде я впервые оказался вообще без денег. С непривычки поначалу было очень тяжело: я постоянно страдал… от переедания и стал быстро толстеть. И это не так странно, как может показаться. Во-первых, все встречные, узнав, что мы путешествуем без денег, стремились обязательно накормить; во-вторых, и у нас самих появился чисто научный азарт. Мы стремились выявить буквально все способы бесплатного пропитания. А их оказалось очень-очень много. Поначалу приходилось с раннего утра до позднего вечера постоянно что-нибудь есть. Постепенно страх умереть с голоду пропал, да и просить почти перестали. Но и от желающих угостить просто от чистого сердца отбоя не было. А отказаться было трудно. Говорите, у вас нет денег, а есть не хотите? Странно-странно… Приходилось хотя бы из вежливости опять садиться за стол. Но все же постепенно удалось научиться обходиться только самым необходимым — не переедать, когда угощают, и не брать с собой никаких припасов, которые постоянно навязывали доброхоты.

За три месяца я уже научился не только перемещаться, ночевать и питаться без денег, но и не страдать при этом от переедания. Но в Дарвине в интернет-кафе меня ждало письмо из дома. Оставляя жену с детьми, я рассчитывал, что мое путешествие продлится всего год. Но за семь месяцев мне удалось добраться только до Австралии. Да и тех денег, которые я оставлял перед отъездом, как оказалось, хватило только на полгода. Нужно было срочно искать возможность подработать.

В книге Джоаны Гриффит «Работа по всему миру» я как-то прочитал, что в Австралии легче всего найти работу в штате Квинсленд. Там круглый год что-нибудь убирают, и поэтому постоянно требуются сезонные рабочие.

Карты Австралии у нас не было, но заблудиться было невозможно. Дорога от Дарвина только одна — Стюарт-хайвэй, названный в честь Джона Мак Доул Стюарта. В 1862 г. он стал первым, по крайней мере, среди европейцев, кому удалось пересечь Австралию с юга на север. Мы должны были двигаться по его стопам, только в обратном направлении — на юг.

На севере Австралии есть всего два сезона. Одну половину года чуть ли не каждый день идут дожди и ливни, а в другую, наоборот, сухо. В сезон дождей Стюарт-хайвэй становится во многих местах непроезжим: реки выходят из берегов, смывают мосты, дорога на многие километры скрывается под водой. Но мы благодаря счастливому стечению обстоятельств (тому, что австралийские чиновники пять месяцев мурыжили нас с визами) попали как раз в середину сухого сезона.

Прекрасная асфальтированная дорога идет прямо к линии горизонта, на небе — ни облачка, воздух такой сухой, что дневная температура под 30 градусов переносится легко, а по ночам — вообще здорово: ни жарко, ни холодно.

Как это ни странно, но участок Стюарт-хайвэя от Дарвина до Дейли-Уотерса, находящегося по австралийским меркам где-то у черта на рогах, одно из первых асфальтированных шоссе страны. Во время Второй мировой войны в этом районе размещался стотысячный американский контингент. Тогда американцы построили здесь 60 аэродромов и 35 госпиталей, а дорогу заасфальтировали, как привыкли делать это у себя на родине.

Американцы ушли, военные базы, госпитали и аэродромы демонтировали, а асфальтированное шоссе осталось, хотя машин на нем сейчас в десятки, если не в сотни раз меньше, чем во время войны. Сюда попадают только редкие туристы, совершающие путешествие вокруг Австралии, да изредка проносятся многотонные автопоезда, состоящие из трех-четырех секций — общей длиной до 50 метров.

В Азии мы потеряли квалификацию. Там европейцу заниматься автостопом очень легко. Как только появишься на дороге с вытянутой рукой, сразу же привлекаешь всеобщее внимание. Да и сам привыкаешь — чувствуешь себя «белым человеком». А в Австралии своим внешним видом мы никакого ажиотажа не вызывали. Когда безуспешно проторчали на каком-то безымянном повороте больше двух часов, у меня даже возник вопрос: «А вообще существует ли в Австралии автостоп?» Мои сомнения развеял молодой парень на американском джипе, видимо, оставшемся здесь с войны. Провез он нас недалеко, мы даже познакомиться с ним толком не успели. Но, главное, начало было положено.

И тут еще одно неприятное открытие. В азиатских странах ко мне относились как к «великому знатоку английского языка». А первая встреча с настоящим австралийцем повергла в шок! Разве они не должны говорить по-английски? Должны! Но я не понимал ни единого слова! Австралийцы Северной территории говорят, не разжимая губ, и целое предложение произносят как одно длинное, совершенно непонятное для чужаков слово. Вот и получилось, что поначалу я был как глухой. Хорошо хоть не немой — меня все прекрасно понимали.

Ночь застигла нас на очередном, ничем не примечательном повороте. Вокруг вся земля огорожена колючей проволокой. Видимо, так здесь защищают посевы от кенгуру. Для нас эти травоядные животные никакой опасности не представляли. И крупных хищников на этом континенте нет. Зато там больше, чем где-либо на земле, живет смертельно опасных пресмыкающихся и насекомых, включая: 38 видов наземных и 23 вида морских змей (из десяти самых ядовитых змей на земле в Австралии живет девять, включая змею «номер один» — тайпана), 22 вида пауков, 4 вида муравьев, пчелы, осы, 2 вида жуков, 6 скорпионов, 2 вида гусениц, сороконожки, многоножки, комары… Австралийский ядовитый клещ считается самым ядовитым насекомым на земле. Из пауков наиболее известны своей ядовитостью: паук-фанел (funnel-web spider), белохвостый (white-tailed spider), паук-мышь (mouse spider), паук-волк (wolf spider), красноспинник (redback spider). Бродить по австралийским зарослям ничуть не безопаснее, чем по минным полям Лаоса. Вся надежда на авось. Может, повезет. Именно на это мы и надеялись, когда расстилали свои спальные мешки в густой сухой траве, между кустами. Да еще старались ночью лишний раз не поворачиваться с боку на бок, чтобы невзначай не придавить какое-нибудь мелкое, но ядовитое создание.

Бескрайние просторы Северной Австралии покрывают заросли кустарников и деревьев — австралийский буш. Растения, как могут, приспосабливаются к суровым климатическим условиям. В сухой сезон все реки и водоемы полностью пересыхают. Мы проехали уже десятки мостов с табличками «река», «ручей» и даже «Осторожно: наводнения!», но еще ни капли воды не видели. А кустарники, тем не менее, цвели пышным желтым цветом. Между ними возвышаются похожие на гигантские песочные замки термитники, высотой от десяти сантиметров до трех метров. Цвет у них также различный — от светло-бежевого до ярко-красного. Причем иногда вообще странно: с одной стороны дороги они бежевые, а с другой — красные.

Северные территории занимают пятую часть территории страны, но как бы не совсем ей принадлежат, оставаясь формально ничейной территорией между Западной Австралией, Квинслендом и Южной Австралией.

В 1998 году австралийские бюрократы взялись исправить это недоразумение. Но на референдуме жители Северных территорий отказались признавать свою землю седьмым штатом страны. Поэтому они, как и остальные австралийцы, обязаны приходить на парламентские выборы (за отказ от выполнения «почетного долга» налагается крупный денежный штраф). Однако, так как территории не являются штатом, то их представители в парламенте не обладают правом голоса. И во время общенациональных референдумов они голосуют наравне со всеми, а их голоса не учитываются при подсчете. Но все это компенсируется большей свободой. Например, в Северных территориях нет ограничений скорости на дорогах. Выжимай, сколько можешь! Вот все там и гонят, как сумасшедшие. А что еще делать. Вокруг однообразный буш, а до ближайшего населенного пункта километров двести. Да и там-то смотреть особо не на что: десять-двадцать типичных дощатых домов с железными крышами, заправка, иногда кемпинг. Вот, собственно, и все.

Автостоп на севере Австралии затрудняется не столько тем, что машин там очень мало. Значительно хуже то, что австралийцы — страшные барахольщики. Они столько хлама с собой возят, что даже удивительно, как самим еще находится место. Поэтому и приходится ждать попутки часами. Торчать на одном месте скучно. Но как решиться уйти от населенного пункта, зная, что впереди на сотни километров безжизненная пустыня без капли воды!

Аборигены, еще не забывшие опыт предков, могут найти воду и в пустыне. Белые австралийцы пешком не ходят. А воду они возят с собой в канистрах. Мы же были в самом невыгодном положении: искать воду мы не умели, а таскать ее на себе не могли. И все же выход нашелся. Я придумал «автостопный» метод найти воду в пустыне. Делалось это так. Идем мы по дороге, подголосовывая всем проходящим мимо машинам. Никто, как водится, не останавливается — или места нет, или попутчиков брать не хотят. Если же вместо стандартного автостопного жеста показать, что просишь попить: поднести ладонь, как бы сжимающую стакан с водой, ко рту, почти каждый затормозит (особенно часто — те, кто едет в противоположном направлении и имеет хорошую отговорку: «Вот если бы я ехал в ту сторону, то я бы обязательно…»). В пустынях никто не отправляется на машине в дорогу без запаса питьевой воды. Даже те, кто спокойно проехал бы мимо голосующих автостопщиков, не могли не помочь «умирающим от жажды». Заодно с нами делились и продуктами. Открыв этот способ и убедившись в его стопроцентной эффективности, мы стали чувствовать себя в пустыне совершенно свободно и могли ходить целыми днями, вернее, утром или вечером — обеденное время по примеру аборигенов мы предпочитали проводить в тени эвкалиптов.

В этой части Австралии очень много туристов-улиток. Они двигаются так же медленно и так же тянут за собой свой домик — «караван» на колесах. Многие австралийцы, выйдя на пенсию, продают свой дом, покупают машину с «караваном» и отправляются в бесконечное путешествие. У одних оно длится год-два, у других — 10–20 лет. Это уж как повезет. Когда же путешествовать становится уже невмочь, опять можно все продать и поселиться в одном из домов престарелых.

Подвозили нас чаще всего местные фермеры. Через несколько дней я даже стал понимать, о чем они говорят. Австралийский английский оказался не сложнее китайского английского или лаосского английского. Нужно только немного попрактиковаться и усвоить сленг. А в этом мне все активно помогали.

Квинсленд

Граница, отделяющая Северную территорию от штата Квинсленд, обозначена не только большим плакатом, но и длинным, уходящим к горизонту забором из колючей проволоки. Сразу появилось ощущение, что здесь вольница заканчивается и мы въезжаем в зону строгого контроля.

Майкл — шофер нашего грузовика — подтвердил мои предположения:

— Закрываем вас в кузове наглухо. Сидите тихо, не высовывайтесь. Особенно, если нас, не дай бог, остановит полицейский. В Квинсленде людей в кузове перевозить запрещено. Штраф — 200 долларов с водителя и по 150 долларов с каждого пассажира.

Так мы и поехали: разглядывая первый на нашем пути австралийский штат в щелку — почти как заключенные, изучающие красоты Сибири сквозь решетку «столыпинского вагона». Было у нас и право на прогулку: на какой-то пустынной заправке нас выпустили немного размять ноги.

Так взаперти и доехали до Маунт-Айса — самого большого города мира. Может, его еще и не внесли в этом качестве в Книгу рекордов Гиннесса, но стоило бы. Как вам город, у которого центральная улица тянется на 140 километров? Да и площадь он занимает сравнимую с половиной Московской области. Правда, среди «городских» зданий большая часть — шахты и горно-обогатительные комбинаты; а жители — все больше горняки и металлурги.

Я в Австралии привык ночевать в буше. Мне это даже нравилось: свежий воздух, чистое звездное небо, попугаи поют, сверчки пищат, ядовитые змеи и пауки ползают. А Татьяна Александровна страдала ностальгией по церквям — очень уж она к ним в Юго-Восточной Азии прикипела. В Австралии мы уже видели несколько церковных зданий, но все они оказались давно брошенными, и ей скрепя сердце приходилось соглашаться на очередной «кемпинг». Но вот в Маунт-Айсе нам попалась первая «настоящая» церковь. Татьяна Александровна обрадовалась, будто стала свидетелем Второго пришествия.

— Пошли-пошли, зайдем, — она потянула меня за рукав.

Лютеранская церковь Святого Павла была закрыта — как это обычно и бывает по будним дням с протестантскими церквями. Во дворе тоже было пусто. И только в прицерковном детском саду нашлась живая душа. Какая-то женщина, скорее всего, заведующая, занималась бумаготворчеством.

— Пастора нет, будет только в воскресенье.

Нет так нет. Сели за столик возле церкви поужинать чем бог послал: лимонад и хлеб с арахисовым маслом. Сидим, жуем, никого не трогаем. Заведующая закончила свою работу, закрыла детский сад и пошла к своей припаркованной во дворе машине. И тут увидела нас. Подошла — пожелать приятного аппетита.

— Оставайтесь здесь на ночь. Церковь я вам открыть не могу. Но у меня есть ключ от душа с горячей водой. А спать вы можете во дворе. Дождя ночью не будет.

Стопили мы все, что двигалось. Но долгое время останавливались только легковушки, а автопоезда проносились мимо, даже не снижая скорости, чуть не сдувая нас с дороги мощным потоком воздуха. И только на пятый день нам впервые удалось попасть в один из этих дорожных монстров. Шофер, сам в прошлом хитч-хайкер, объяснил, почему австралийские грузовики так плохо стопятся:

— Все дело в страховке. Страховые компании запрещают подвозить попутчиков. Не дай бог, попадешь в аварию, тогда шоферу придется самому расплачиваться.

А в Клонкури мы впервые застопили камперван (дом на колесах), в очередной раз убедившись, что нестопящихся типов машин не бывает. В любом случае подвозят не они, а сидящие в них за рулем люди. Ирландец, вернее, австралиец ирландского происхождения, который нас вез, тоже был «из наших» (бывший хитч-хайкер). По пути нам попался еще один стопщик. Он голосовал у припаркованной на обочине машины с колесом в руке и тоже оказался ирландцем, но уже настоящим.

За работу!

Поиски работы в Боуэне начали с бэкпакерсов (гостиниц для «рюкзачников»). Их там два. В первом нас встретили очень грубо.

— А разрешение на работу у вас есть? Нет? Тогда и работы нет.

Владельцы второго бэкпакерса оказались более приветливыми.

— У нас правило такое: вы вначале у нас селитесь, и только затем мы начинаем искать для вас работу. Обычно это занимает от одного дня до недели. То, что у вас нет разрешения, значения не имеет. На крупные фермы вас не возьмут. А мелкие фермеры платят наличными и бумаготворчеством не занимаются. Подумайте, подходят ли вам наши условия? Но сейчас у нас все равно нет свободных мест. Заходите на следующей неделе.

Придется искать работу самостоятельно. В офисе туристической информации мы взяли бесплатную карту окрестностей. На ней были отмечены все местные фермы. Они тянутся в двух направлениях: на запад от города и на север. Откуда начать? Да все равно!

Выйдя из города, мы свернули на первую же сельскую дорогу. По календарю была середина зимы, а на полях — спелые огурцы, помидоры, перец, арбузы… Никто их и не думал убирать. Некому? На воротах большинства ферм висели таблички: «Рабочие не требуются». Мы заходили только туда, где их не было, но и там работу не предлагали. На одних фермах работа была, но закончилась, на других — будет, но где-нибудь на следующей неделе.

На следующее утро мы пошли в другом направлении, по «северным» фермам. И там фермеры принимали нас радостно, с удовольствием болтали, интересовались нашим путешествием, рассказывали про свою жизнь, но работы не было. А вокруг, насколько хватает глаз, тянулись поля спелых овощей: помидоров, перца, огурцов… Голод нам там не грозил, но и с работой пока никак не складывалось.

Работа нашла нас сама. Переночевав на берегу реки, мы прошли еще пару ферм и направлялись к третьей, когда рядом притормозил пикап.

— Эй! Вы случайно не хотите поработать? Я могу предложить вам работу на один день.

У фермера на поле засохла на корню помидорная рассада. Ее нужно было выкорчевать. Работы нам должно было хватить на день, но мы взялись так рьяно, что закончили ее еще до обеда. Так что после этого нас перевели на соседнее поле — помогать двум студентам из Голландии убирать огурцы. Этим же мы занимались и на следующий день. За два дня заработали по 140 долларов. Но больше работы не было, и когда она опять появится, было неизвестно. Опять нужно отправляться на поиски.

Русские в Брисбене

К Брисбену мы подъезжали с чиновником из департамента дорожного строительства. По дороге он подсадил еще одного хитч-хайкера, оказавшегося дорожным рабочим. У них сразу же завязался профессиональный разговор, а у меня появилась возможность спокойно рассматривать справочник «Улицы Брисбена». Там я нашел три русские православные церкви: Николаевский собор, Серафимовскую церковь и Богородице-Владимирский храм в Роклие. Показал водителю.

— Я могу довезти вас до церкви на Валче-стрит. Эту улицу я знаю, как раз буду проезжать в том районе.

Именно так мы и оказались возле Николаевского собора.

Первой нам попалась живущая при церкви бывшая оперная певица из Санкт-Петербурга. Пошли стандартные вопросы: кто? откуда? куда?.. И тут во двор зашла высокая стройная женщина, нагруженная сумками с продуктами из супермаркета. Певица сразу же к ней:

— Таня, это к тебе.

— Идем, — и она почему-то решила, что мы именно к ней и ехали.

Татьяна живет с 16-летним сыном Алексеем в двухкомнатной квартире на втором этаже церковного дома. Как это и принято у русских, «дорогих гостей» принялись усиленно кормить всем миром: одни соседи принесли макароны по-флотски, другие — пельмени, третьи — жареную курицу. Свою квартиру Таня считала недостаточно комфортной для нас, поэтому стала обзванивать своих знакомых. Одних не оказалось на месте, у других и без нас проблем хватало, к отцу Гавриилу дозвониться вообще не удалось… И все же выход нашелся. За нами приехал Юрий Воробьев.

Приехали к Юрию. Сели пить чай. И засиделись до трех часов ночи за разговорами об истории появления русских в Австралии. Считается, что самым первым был Джон Потоцкий, попавший в тасманийский порт Хобарт 18 февраля 1804 г. Его, бывшего офицера русской армии, занесло туда из Англии вместе с английскими каторжниками. Таким же путем до середины XIX в. сюда попало еще около дюжины наших соотечественников. И примерно столько же было моряков-дезертиров, бежавших с русских кораблей, посещавших тогда Австралию.

Ко времени образования Австралийского Союза в 1901 г. на пятом континенте проживало всего около 3500 выходцев из России, большей частью в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Через десять лет это число выросло еще примерно на тысячу, а основным центром российской иммиграции стал штат Квинсленд. В Брисбене в 1912 г. была целая улица, заселенная исключительно русскими.

После октября 1917 г. австралийские власти наложили запрет на въезд россиян. Но в начале 1920-х гг. под давлением американцев он был снят. И началась вторая волна русской иммиграции на пятый континент, так называемая белая иммиграция.

150 километров за пять дней!

Выходить на окраину города мы поленились и стали голосовать у въезда на хайвэй, всего в двухстах метрах от Николаевского собора. Место и без того не очень подходящее для автостопа, а тут еще вокруг все было перекопано (как раз делали автомобильную развязку). Хуже найти было трудно. Но, как это чаще всего и бывает на таких «дохлых» позициях, не прошло и трех минут, как остановился микроавтобус, и водитель-китаец, открыв дверцу и ни о чем нас не спрашивая, поторопил:

— Садитесь быстрее. Нашли, где стоять! Здесь же нельзя останавливаться!

И только после того, как мы запрыгнули внутрь и машина вышла на хайвэй, он поинтересовался:

— А вы куда, собственно? В Сидней? Я туда не еду, но довезу вас до окраины города. Там вам будет удобнее голосовать.

Китаец высадил нас у поворота на Ипсвич и подарил на прощанье… буханку хлеба. Где мы оказались, было совершенно непонятно, а главное, неизвестно, по какой дороге и в каком направлении двигаться дальше. Я достал карту, но и по ней не смог сориентироваться — она оказалась недостаточно подробной. На парковку недалеко от нас заехал молодой парень. Он сам вызвался нам помочь.

— Выбросьте вы эту карту, я вам дам лучше.

Он нагрузил нас целым ворохом карт Юго-Восточной Австралии, Нового Южного Уэльса, планами Сиднея, Мельбурна, неизвестной нам Тувумбы… и посоветовал ехать в Сидней по Нью-Ингланд-хайвэю.

— На этом шоссе машин меньше, чем на Пасифик-хайвэе, но люди там более отзывчивые и проехать автостопом легче, чем по берегу через курортные городки.

Он взялся объяснять, как нам найти выезд на хайвэй, но быстро передумал.

— Садитесь, я вас сам туда вывезу. Иначе вы все равно заблудитесь.

Выезд по странному стечению обстоятельств оказался недалеко от Роклиевского собора Русской православной церкви. Я оценил это как знак того, что нам нужно туда заглянуть. Вернувшись назад к въезду, мы тут же застопили легковушку. За рулем сидела женщина лет тридцати пяти, а рядом с ней — девочка-подросток.

— Джуди Фирнлей, — представилась женщина. — А рядом со мной моя дочь Анита. Я обычно хитч-хайкеров не подвожу (вот и я удивился! — Прим. автора), но я видела, как вы стояли с развернутой картой на стоянке у супермаркета и спрашивали у прохожих направление. Тогда я и поняла, что вы, видимо, иностранцы. Вас можно не опасаться. Вы русские? Вот видите, я была права! А вы куда направляетесь? В Сидней? Тогда я могу довезти вас только до Ипсвича. Я потом проеду еще 200 километров до Нананго. Но это вам не совсем по пути. А жаль! Я бы с радостью пригласила вас к нам в гости.

— А мы и не отказываемся! Конечно, поехали в Нананго! — о существовании этого города я только что узнал, но внутренний голос мне усиленно «подсказывал», что не зря мы оказались у стен Роклиевского собора.

Так мы попали в заштатный городок, который не на каждой карте и найдешь.

Кроме Аниты, с которой мы уже познакомились, у Джуди было еще трое детей: мальчики-подростки Джеймс, Роланд и Пол. Живут они в огромном современном доме на вершине холма, с которого открывался прекрасный вид на лежащий внизу город и на окружающую холмистую местность. Веранда построена так, что на ней удобно пить чай с видом на закат. Этим мы и занимались, когда с работы пришел глава семьи.

Джон ничуть не удивился, увидев у себя дома гостей. Он, как оказалось, и сам в молодости немало поездил автостопом. У нас сразу же завязался «профессиональный» разговор, стали вспоминать дорожные байки. Мы рассказали о том, как проехали из Дарвина, а Джон — приключившуюся с ним на Северной территории историю.

— Вы наверняка видели тамошние автопоезда. Это не грузовики, а какие-то монстры. Они обычно автостопщиков не подвозят. Но однажды я попал-таки в кабину к дальнобойщику. Только сел, как шофер меня сразу спрашивает: «У тебя водительские права есть?» Я подтвердил. Он обрадовался: «Садись сразу за руль, а я немного посплю». Я попытался отказаться: «Грузовиков-то я никогда не водил. А вдруг поворачивать придется? Что я буду делать?» Он меня успокоил: «Если увидишь поворот, сразу останавливайся и буди меня!» И представляете, я провел за рулем шесть часов, но дорога все время была абсолютно прямая! Ни единого поворота!

Джон и Джуди одно время очень увлекались Россией, пытались учить русский язык. С тех пор у них сохранились русско-английские словари и книги на русском языке. Они и познакомились-то на почве увлечения Россией. Да и свадебное путешествие у них было необычным. В 1980 г. они проехали на транссибирском экспрессе от Хабаровска (Владивосток тогда был для иностранцев закрыт!) до Москвы. От этой поездки у них остались самые приятные воспоминания и два альбома фотографий.

Весь вечер разговор так или иначе крутился вокруг России и русских. Случайно выяснилось, что у них есть знакомая русская — Ольга из Киева. Она вышла замуж за австралийца и живет неподалеку на цветочной ферме возле Хамптона. Позвонили фермеру и получили от него по факсу подробную схему, как их найти.

На следующее утро мы вышли на трассу с этой схемой в руках. Описание дороги на ферму начиналось так: «не доезжая три километра до Хамптона…». А как определить, сколько километров не доехал, пока не приедешь? Когда мы проехали Крос Нест и следующим поселком на нашем пути должен быть уже Хамптон, я попытался объяснить водителю, где нас высадить.

— Не доезжая три километра до Хамптона, — начал я.

— Где именно? — не понял он.

Я повторил:

— Не доезжая три километра до Хамптона.

Но он опять не мог понять никак, где же нас высадить.

— Вот видите табличку «Хамптон»? — Мы как раз въезжали в поселок. — Нам нужно было выйти на три километра раньше, — я показал ему нарисованную от руки схему.

Но и водитель не смог по ней сориентироваться.

— А номер телефона у вас есть? — и, позвонив на ферму по своему сотовому телефону, он получил точные инструкции, куда нас доставить.

И даже несмотря на такую самоотверженную помощь мы еще несколько раз сбивались с пути, прежде чем набрели-таки на спрятавшиеся в эвкалиптовом лесу посадки странных кустов. Неужели это и есть австралийские цветы? (Так потом и оказалось.)

Ольга, как и все русские, с которыми нам приходилось когда-либо встречаться в Австралии, сразу же пригласила нас за стол и стала усиленно кормить, одновременно рассказывая, как здесь оказалась. Она окончила в Киеве архитектурный институт, работала в каком-то НИИ. С приходом перестройки институт, конечно, развалился. Пришлось зарабатывать на жизнь халтурой: рисовала картины на батике и продавала их иностранцам. Ее двоюродная сестра в Москве, тоже под влиянием новых веяний, открыла «брачное агентство». Ольга стала первой клиенткой. Так она и познакомилась с австралийцем Бредом Воллей. Два раза приезжала в Австралию погостить. Ей, родившейся и выросшей в крупном городе, было тяжело представить, как можно жить даже не в деревне, а на ферме в лесу. И все же решилась. Терять-то было нечего. Ее мать осталась в Киеве, а дочь от первого брака Катя приехала вместе с ней. В Австралии у нее еще и сын Александр родился.

До Тувумбы оставалось километров тридцать пять. Либи О’Нейл (в Австралии нас на удивление часто подвозили женщины!) я успел рассказать, что по профессии психолог, а по призванию — писатель. И надо же было так оказаться, что у нее муж тоже работал психологом, а выйдя на пенсию, стал писать книги.

— Вам было бы интересно с ним встретиться.

Патрик — седой старик лет восьмидесяти, в широкополой шляпе, клетчатой рубахе, рваных джинсах и сандалиях на босу ногу, встретил нас на пороге.

— Я всю жизнь мечтал, выйдя на пенсию, купить дом с большим участком и жить в тишине и покое. У меня здесь все свое. — Он повел нас показывать свои владения. — Воду для питья я использую дождевую, а для технических нужд качаю из пруда. Он тоже на моей земле. Электричество — тоже свое. Я получаю его с помощью солнечных батарей. Они пока очень дорогие, но государство, способствуя развитию альтернативных источников энергии, оплачивает примерно половину их стоимости. Вон там у меня растут мандарины, немного дальше — авокадо и апельсины. На огороде — овощи и зелень, а в сарае живут куры — они каждое утро начинают так громко кудахтать, что долго спать невозможно.

Вечером за ужином разговор зашел на философские темы. Патрик начинал свою врачебную карьеру как лечащий врач общего профиля. Потом стал специализироваться на лечении неврозов и гипнотерапии.

— Коренной перелом в моих взглядах на медицину, на причины и источник болезней произошел после поездки в Бирму, где я в буддистском монастыре три месяца занимался медитацией. Я вскоре на собственном клиническом опыте убедился в банальной истине, что «все болезни от нервов». Именно все, а не только психосоматические. Например, в моей практике был такой случай. Женщина заболела диабетом. Молодой врач пытался ее лечить, назначал диету. Но она не помогала. Когда же я провел с ней сеанс гипнотерапии, выяснилось, что болезнь у пациентки началась после того, как в автокатастрофе погибла ее единственная дочь. У нее не стало больше стимула к жизни, а сознательно пойти на самоубийство она не могла по религиозным соображениям. Вот она и ушла в болезнь…

— А вы сами верующий человек?

— Я родился в традиционной англиканской семье, был крещен. Но сейчас я не могу назвать себя христианином. Хотя я и не атеист. Я верю, что у каждого из нас существует добрый ангел, который ведет нас по жизни. Например, ваш ангел помогает вам путешествовать, мой — лечить людей. И, конечно же, именно от него, а не от усилий медицины зависит, сколько лет отпущено человеку. Вот посмотрите, что сейчас происходит: примерно половина денег, потраченных за всю жизнь на лечение, приходится на последний год жизни. И умирает сейчас большинство из нас в стерильных условиях госпиталя, в окружении профессионалов, а не близких людей. Гораздо лучше было бы не продлевать агонию несчастных, а дать им спокойно умереть. Это было бы и экономически целесообразнее, и гуманнее. Сейчас врач лечит не больного, а интересный случай заболевания. Так и говорят: «В первой палате лежит рак щитовидной железы, а во второй — ишемическая болезнь сердца». Механистический подход в медицине привел к тому, что сейчас проводится неоправданно много тестов. Стоит человеку попасть в госпиталь, как его начинают посылать на все мыслимые и немыслимые анализы. А когда я учился в Оксфорде, мой профессор мог поставить диагноз лишь на основании осмотра больного, только изредка прибегая к результатам лабораторных тестов. Главное же, на мой взгляд, нужно переориентировать врачей с лечения болезней на их профилактику. О том, какая от этого может быть польза, можно понять по примеру американского штата Юта, где живут мормоны, которым их религия запрещает пить и курить. Там количество обращений к врачу в три раза ниже, чем в среднем по США, а количество психических заболеваний — в пять раз!

Утром мы попрощались с Патриком, получив от него в дорогу пакет спелых домашних апельсинов. Либби отвезла нас назад в Тувумбу. На выезде из города в сторону Сиднея мы тепло попрощались, не думая, что еще когда-нибудь встретимся.

Итак: за пять дней проехали от Брисбена всего 150 километров! Такими темпами мы не успеем добраться до Сиднея и за месяц!

Русский философ

Дальше пошло немного быстрее. В Армидейл — столицу Новой Англии — мы попали в обед. Вернее, обед нас там не ждал, просто время было обеденное. Проходя по центру города, заглянули в англиканскую церковь. В холле был установлен массивный круглый стол, заваленный бутербродами, печеньем, пирогами, кексами… Вокруг него прохаживались люди с чашками чая в руках. Как я уже убедился в Юго-Восточной Азии, если большая группа людей собралась вместе поесть, к ним всегда можно присоединиться. Как правило, достаточно проявить свой интерес, чтобы какой-нибудь наиболее активный участник встречи сам это предложил. Если же этого никому в голову не приходит, то можно подойти к любому из гостей и спросить разрешение у него. Так мы и поступили.

Конечно же, первый же встречный поступил как радушный хозяин. Однако поесть спокойно не давали. К нам подходили то одни, то другие. Один из таких любопытных и сказал, что в Армидейле живет русский профессор — Аркадий Блинов. Номер его телефона мы узнали в телефонном справочнике. Я позвонил. Достаточно было сказать, что в городе находятся проездом двое русских путешественников. И минут через десять мы уже встретились.

— У вас какие планы? Никаких? Тогда оставайтесь у нас на выходные (дело было в субботу). В будние дни я работаю в университете, а так хочется пообщаться с соотечественниками.

Аркадий Блинов попал в Австралию по визе «для уникальных специалистов». По ней обычно иммигрируют балерины, всемирно известные художники, профессиональные спортсмены… И действительно, в своей области, в структурной лингвистике, он входит в десятку крупнейших экспертов.

— Первый год мы жили в арендованных квартирах. Потом, когда заработали на первоначальный взнос, стали искать себе дом (чтобы потом выплачивать его стоимость следующие двадцать пять лет). Это оказалось непросто. У меня главное требование — чтобы в своем рабочем кабинете я мог большую часть дня работать за столом при дневном свете. Старые дома в Армидейле вообще оказались построенными «задом наперед» — проектировали их английские архитекторы, и они забыли учесть, что Австралия находится… в Южном полушарии! Вот и получилось, что их дома стоят к солнцу «задом»! Хорошо еще, что сейчас стали умнее. Вот поэтому я и купил этот дом на окраине. И от университета недалеко — на лекции я пешком хожу, и кабинет у меня светлый.

Аркадий уже пятый год живет в Австралии, но душой все еще в России. Каждое утро он обязательно смотрит по австралийскому каналу SBS программу «Сегодня». А если не может, записывает ее на видео. У него дома скопилась уже целая видеотека с записями новостных программ из Москвы.

Кентлинские бараки

В Сидней въезжали с врачом, возвращавшимся после недельного отпуска на море.

— Вас где высадить?

— У какой-нибудь русской православной церкви.

В Сиднее русских церквей оказалось несколько. И Майкл выбрал из списка, опубликованного в справочнике городских улиц, ту, до которой ему было проще нас довезти. Так мы оказались в Блэктауне возле Архангело-Михайловского храма. Вечером в будний день там никого не было, но соседи дали нам телефон старосты. А от него мы попали к Наталье Николаевне Баич. Она, как у нас сказали бы, работала на общественных началах в библиотеке русского дома престарелых в Кабрамате. На следующее утро она как раз должна была туда ехать. Захватила и нас с собой.

После завершения экскурсии по дому престарелых я спросил:

— А нельзя ли нам где-нибудь здесь переночевать пару ночей?

— Ну, что за путешественники пошли! — удивился директор. — Три недели назад в Сиднее проездом был Федор Конюхов. Он собрал с сиднейских русских 100 тысяч долларов на ремонт своей яхты и поплыл себе дальше. А вы! Переночевать два дня! Это разве масштаб!

— Стыдно, конечно, обращаться с такой просьбой. Но все же. Где бы нам можно было остановиться? — не унимался я.

— Обратитесь в женский монастырь в Кентлине. У них есть бараки. Там наверняка найдется место и для вас.

Там с благословения настоятельницы игуменьи Евпраксии Татьяну Александровну поселили в одной из временно пустующих монашеских келий, а меня — отдельно, в здании старой церкви.

За стеной монастыря стоят три деревянных барака, по десять комнат в каждом, плюс общая кухня, туалет и душ. Во время Второй мировой войны там жили австралийские солдаты, а потом их купила русская церковь. Поначалу они использовались для хранения всякого хлама, но, когда в середине восьмидесятых годов в Австралию хлынула новая волна иммигрантов из России, Алексей Павлович Кисляков отремонтировал начавшие приходить в негодность бараки и сделал пригодными для жилья. Некоторые постояльцы жили там годами, другие появлялись лишь время от времени, но «русская колония» существовала непрерывно уже почти двадцать лет. Когда мы пришли туда вечером, «колонисты» собрались вокруг большого пионерского костра: пели песни, рассказывали анекдоты, рассуждали на политические и философские темы.

Там были не только постоянные жители этих бараков — те, кто сравнительно недавно попал в Австралию, подал документы на иммиграцию, как беженец, но еще не получил статуса постоянного жителя. Старые иммигранты, живущие в Австралии уже по 20–30 лет, приезжают сюда не в погоне за дешевым жильем, а из-за ностальгии по оставленной Родине. Сейчас можно поехать в Россию, но это далеко, а, главное, там не удастся «поплакаться в жилетку». Для тех, кто живет в России, все иммигранты, поселившиеся в такой благословенной стране, как Австралия, кажутся счастливчиками. А здесь, на этом российском островке, собираются все свои: можно поговорить по-русски, поделиться своими горестями и радостями. Те, кто жил здесь когда-то, время от времени приезжают для того, чтобы окунуться в эту неповторимую атмосферу, привозят своих детей, чтобы они могли хоть немного практиковать свой русский язык. На типичный вопрос: «И давно здесь?», можно услышать неожиданное: «Нет. На две недели приехал… восемь месяцев назад».

Нынешние российские эмигранты разительно отличаются от своих предшественников. Они не рвались на край света в поисках демократических свобод. Кто-то в России на жалованье врача или инженера не мог прокормить семью, но большая часть — это бывшие «новые русские», скрывающиеся от кредиторов, «русской мафии» или налоговой инспекции… Они прятались от объектива моей видеокамеры и запрещали даже мельком упоминать их имена в печати.

Сидней

По Сиднею можно гулять часами. Легкий ветерок с океана сбивает жару, а многочисленные парки и скверы дают возможность среди белого дня поваляться на чистейшей травке. Среди обильной зелени в городе, где сейчас живет около четырех миллионов человек, не чувствуется обычной для мегаполисов давки и толкотни.

Мы приехали в Сидней для того, чтобы найти работу. А проще всего это сделать через русских. Уж они-то наверняка в курсе текущей ситуации. Часть русских из бараков работала на грибной ферме, но лишь по два-три неполных дня в неделю. Это идеально подходит для тех, кто томится в ожидании получения гражданства — и на жизнь хватает, и свободного времени много остается. Но заработать там нереально. Зарабатывают все на «джибровке». Так называют отделку плитами сухой штукатурки внутренних стен и потолков. Работа это тяжелая, но хорошо оплачиваемая — от 70 до 150 австралийских долларов в день. И, главное, для нее не нужна рабочая виза. Большая часть фирм основана бывшими россиянами, а они излишним формализмом себя не обременяют. Мы уже стали договариваться, к какой компании примкнуть, но выяснилось, что в связи с предстоящей Олимпиадой строительство заморозили, и рабочие пока не нужны. Все остальные предложения были совсем несерьезные. Например, можно было ловить в курятнике кур. По словам тех, кто этим уже занимался, делать это можно только ночью, при свете тусклых лампочек, когда куры, страдающие «куриной слепотой», становятся легкой добычей. За каждую сотню пойманных и посаженных в клетки кур платят по 10$. Хотя опытные ловцы зарабатывают за ночь по 100–150$, после бессонной ночи нужно полдня отсыпаться, а запах куриного помета не отмывается неделями, никакое мыло не помогает.

Чтобы легально работать в Австралии и платить с зарплаты налоги, каждый работающий должен иметь ТФН (tax file number — индивидуальный номер налогоплательщика). Тем, кто приезжает по туристической визе, его, естественно, не дают. Мы же приехали с бизнес-визами. А можно ли с ними получить ТФН? По мнению Евгения Киселева, с которым мы познакомились в «русской колонии», это зависит от того, в какое именно подразделение Австралийской налоговой службы мы обратимся.

— Да не может такого быть! — удивился я. — Австралия ведь демократическая страна. Все здесь делается по закону. Даже взяток не берут!

Хотите — проверьте. В Сиднее есть два отделения налоговой службы. Одно находится в самом центре города, недалеко от телевизионной вышки. Там вам с вашей визой ТФН не дадут, а вот в Парамате — пожалуйста!

Я не мог поверить, что не только в одной и той же стране, в одном и том же штате и даже в одном и том же городе могут быть разные законы. Но на следующий день мы убедились, что бывает и так. Все произошло, как и предсказывал Евгений. В центральном офисе на нас посмотрели, как на идиотов.

— С бизнес-визой? И хотите получить ТФН? Идите отсюда!

Но идиотами мы были бы только в том случае, если бы не отправились сразу же в Парамату. Там, в другом отделении Налогового управления, посмотрев те же самые паспорта, с теми же самыми визами, нам спокойно, даже как-то буднично, выдали бланки.

— Заполняйте.

Через пять минут мы стали обладателями зеленых справок. Там было написано, что у нас приняли документы на оформление ТФН. Сами номера обещали выдать в течение двадцати восьми дней.

Вооружившись справками, мы попрощались с монахинями и отправились опять на север в Квинсленд на поиски работы.

Сквот в Голубых горах

Сидней и Брисбен связывают три шоссе: Пасифик-хайвэй идет по берегу Тихого океана, Нью-Ингланд-хайвэй (по нему мы приехали в Сидней) — практически проходит параллельно ему, но километров на двести-триста западнее, а Великий западный хайвэй (Ньюэлл-хайвэй) — находится еще западнее, на границе между густозаселенным «Побережьем бумеранга» и бескрайним австралийским бушем.

Именно этим путем шли первые английские колонисты, отправлявшиеся из Порт-Джексона на поиски земли, пригодной для культивирования. Представления у них о географии были довольно туманные. Так, например, в среде каторжников бытовали слухи о том, что якобы неподалеку находятся поселения свободных белых людей, или о том, что существует сухопутный путь в Китай (в том, что в нем существует разрыв, мы убедились на собственном опыте — в Австралию действительно «только самолетом можно долететь»). Это-то и подстегивало интерес к географическим открытиям.

Непреодолимую преграду на пути первопроходцев представляли Голубые горы. Несколько экспедиций безуспешно пытались найти в них проход. Удалось это только в 1813 году. И уже в течение ближайших двух лет была проложена дорога, по которой пошел поток переселенцев на запад. Нынешний Великий западный хайвэй идет примерно по тому же маршруту, где прошли первооткрыватели примерно за двести лет до нас.

Голубые горы для первых поселенцев были всего лишь препятствием на пути. В наше время — это самый популярный в Австралии национальный парк с зелеными холмами, глубокими каньонами и темными ущельями. В австралийской прессе то и дело появляются статьи о том, что здесь якобы нашли то ли снежного человека, то ли пантеру, то ли живого динозавра. Остается верить на слово отдельным смельчакам, рискующим погибнуть от недостатка воды, но все же отправляющимся на исследование бескрайнего австралийского буша.

Большинство же ограничивается посещением только смотровой площадки в Кутумбе. Именно отсюда делаются фото на открытки с неизменными «Тремя сестрами» (три крутых меловых утеса) — туристическим символом этого национального парка.

Пока мы любовались «сестрами» со всех возможных точек зрения: справа, слева, сверху, снизу… стемнело, начался сильный, пронизывающий до костей ветер, и холодно стало так, как было до этого только в январском Китае.

В поисках ночлега мы зашли в англиканскую церковь, где в это время шло собеседование с семьями алкоголиков. Нас вежливо, но настойчиво, послали.

— Вот вам номер круглосуточного телефона Армии спасения, обращайтесь туда.

Я позвонил. Меня сразу же спросили:

— А какая у вас виза?

— Туристическая, — не говорить же, что мы «бизнесмены».

— Туристическая? Значит, у вас должны быть деньги, — возмутились «спасатели».

Кутумбу мы прошли вдоль и поперек. Такого количества домов престарелых нет ни в одном другом городе. Естественно, что и церквей там было много. Но ни священников, ни прихожан в них не нашлось. Спать же под открытым небом не решались. Лечь-то еще можно, а вот удастся ли проснуться? Дождя ночью, конечно, не будет. Слишком уж холодно. А вот снег вполне мог пойти (в августе в Южном полушарии конец зимы). В поисках хоть какой-нибудь крыши над головой мы и обнаружили заброшенное двухэтажное здание.

Скорее всего, это была школа или колледж. Все стекла и двери (кроме входной) были выбиты, стены разукрашены граффити, пол засыпан строительным мусором и битым стеклом. Единственное место, где можно было спрятаться от пронизывающего ветра, — в углу большого зала на первом этаже. Пол там был хуже некуда: битое стекло, ржавые железяки, стекловата… Но и с этой проблемой удалось справиться. Мы притащили туда найденный в одной из комнат толстый войлочный палас.

Я тут же уснул, а Татьяна Александровна всю ночь промучилась. Она неуютно чувствовала себя в роли «сквотера» и вздрагивала от всех звуков: как хлопали двери и окна, скрипели деревянные перегородки, позвякивали водосточные трубы, бились о стены ветки деревьев…

Цветочная ферма у Хамптона

Поиски работы начали сразу же, как только вернулись назад в Квинсленд. Кто-то из водителей сообщил, что в Гатоне вот-вот начнется уборка лука. Но тут же предупредил:

— Конкуренция будет большая. У тех, кто не имеет своей машины, шансов нет вообще.

Можно было бы завербоваться на уборку перца. Им были завалены все поля в округе. Но… его не убирали. Цены упали слишком низко, фермеры ждали, когда они поднимутся. Капитализм! Пусть лучше перец сгниет на полях.

В Тувумбе мы были проездом. Зашли в офис туристической информации, просто чтобы бесплатно попить горячего чая — очень хотелось согреться после ночевки в буше под холодным моросящим дождиком. А на выходе столкнулись с… Либби (с ней мы познакомились во время своего первого посещения этого города). С ее помощью мы нашли себе и работу и жилье — дом, который продавал сосед Либби.

С понедельника мы вышли на работу. На ферме как раз в самом разгаре шел сезон уборки «леди Стефани» — так называют кустарник с непритязательными белыми цветочками. Европеец вряд ли обратил бы на него внимание, но японцы — известные эстеты — готовы платить бешеные деньги.

Мы жили практически не в доме, а на открытой веранде. Поставили там кровати, стол, повесили гамак. Вниз уходит широкая деревянная лестница, заканчивающаяся у сколоченной из обтесанных бревен беседки с душем и раковиной для стирки белья, немного левее растут четыре дерева «ботлбраш» («щетка для мытья посуды» — так их называют в Австралии за форму цветов) еще левее — разлапистое мандариновое дерево, немного впереди — высокий эвкалипт. Удивительно шумный! Весной он был весь усыпан цветами, чем привлекал к себе рой пчел, гудящий, как работающий под высоким напряжением трансформатор; а летом с него слезала и с сильным грохотом ошметками отпадала кора.

В Австралии, как ни в одной другой стране, можно ощутить свою близость к природе. Вот и мы в этом доме жили, как в центре зоопарка. На чердаке поселилась пара опоссумов. Эти смешные зверьки напоминают по внешнему виду смесь кошки, белки и обезьяны. Они каждый вечер, а иногда и половину ночи, с неимоверным грохотом носились друг за другом по крыше, периодически сваливаясь оттуда с громкими истошными криками. Но хуже всего было, когда они просто молча гуляли. Тогда они издавали звуки, до такой степени похожие на размеренные человеческие шаги, что и по прошествии трех месяцев я все еще вздрагивал и прислушивался.

В кустах возле дома живет полутораметровая ящерица игуана; а под дощатым полом у входа в душ устроила себе лежбище змея. Длиной она была меньше одного метра, но степень ее ядовитости мы проверять не рвались, поэтому, идя мыться, приходилось специально сильно топать, чтобы ее спугнуть. Время от времени через двор пробегала семейка кенгуру или волби (животные, похожие на кенгуру, но не коричневые, а серые и раза в два-три меньше). В ручье жили утконосы — единственные австралийские животные, чуждые публичности. Чтобы их увидеть, нужно долго сидеть в засаде. Пауков в заброшенном, долго пустующем доме было великое множество — всех видов и размеров. Некоторые из них были страшнее, чем в самых жутких фильмах ужасов. Впервые увидев быстро бегущее по полу мохнатое чудище размером с блюдце, я рефлекторно подпрыгнул, вмиг очутившись на высоком стуле. Но потом я к ним привык и, когда какой-нибудь паук пробегал мимо, всего лишь следил за ним краем глаза, или, если он оказывался в непосредственной близости, поджимал ноги. О мышах и говорить не стоит — им там было полное раздолье. В одной из пустых комнат поначалу жила семейка летучих мышей, но им наше шумное соседство не понравилось, и они куда-то перебрались. И, конечно же, нас окружало неимоверное количество птиц — начиная от простых черных ворон и заканчивая экзотическими попугаями всевозможных размеров и расцветок.

На ферме мы также работали в окружении живности: на кроликов и кенгуру смотрели лишь, как на возможную помеху, — они то и дело норовили броситься прямо под колеса; один раз видели на дереве коалу; как-то раз, копая ямку для посадки кустов, я неожиданно выковырял из земли небольшую, но чрезвычайно ядовитую змейку; в другой раз мимо на огромной скорости, чуть не сбив меня с ног, пробежала дикая собака динго; а один из рабочих поймал и принес всем показать двухметрового питона.

Вначале мы питались всухомятку, но потом научились готовить на дровяной плите. Она, как оказалось, еще и воду для душа грела, причем так хорошо, что и на следующий день мыться можно было с комфортом.

На четыре с половиной месяца наша жизнь стала подчинена строгому графику. Подъем перед восходом солнца, примерно в половине пятого утра. Птицы как раз начинали свой многоголосый концерт. После легкого завтрака было немного времени на то, чтобы почитать книжку или позагорать под ласковыми утренними лучами. В 6.10 мы садились на велосипеды и отправлялись на работу.

Пролетариат и соседи

Работа на цветочной ферме не очень тяжелая, но интенсивная и разнообразная. За один день мне приходилось заниматься всем понемногу: резать кусты, делать букеты и мочить их в ядовитом растворе, чтобы уничтожить всех насекомых (цветы идут на экспорт, и если обнаружат хотя бы одного жучка, то всю партию вернут, да еще и штраф заставят заплатить), упаковывать их в полиэтиленовую пленку, засовывать в ведра с водой, ведра расставлять на тележках, а тележки закатывать в холодильную камеру. Целыми днями на жаре, под палящими лучами безжалостного австралийского солнца или под проливным дождем мы пололи, сажали новые цветы и кустарники, распыляли ядохимикаты и разбрасывали удобрения.

Платили нам в полном соответствии с «Капиталом» Карла Маркса — исключительно за отработанное время. Мы с Татьяной Александровной были готовы работать хоть по десять часов в день. Но зависело это не от нас. Наш босс обычно сам устанавливал предел: «Сегодня работаем до 3.30» или «Сегодня все должны закончить к 4.00» и только изредка: «Вы можете работать до 5.00, если хотите». Мы, естественно, всегда хотели. Если переработать по собственному желанию было невозможно, то для того, чтобы уйти пораньше, не требовалось даже ни у кого просить разрешения — записал время своего ухода и свободен. За опоздания и пропуски никаких санкций не было (считается, что ты сам себя наказываешь тем, что меньше получаешь).

Мы всегда рвались работать как можно дольше, чтобы побыстрее заработать необходимые деньги и поехать дальше. Когда Бред (наш работодатель, босс и менеджер в одном лице) предлагал поработать в субботу, мы всегда были обеими руками «за». В середине ноября совершенно неожиданно начался необычный марафон — работа без выходных по 8–9 часов в день (включая субботу и воскресенье). Так прошла первая неделя, вторая, третья… Я уже еле на ногах держался от сильной усталости, но все же Бред сломался первым (мы как раз отработали 20-й день подряд).

— У меня есть для вас работа на завтра, но я думаю, что нельзя работать вообще без выходных.

На ферме есть несколько постоянных рабочих. Лоренс, молодой, радостный и открытый парень лет двадцати с небольшим, всегда работал обстоятельно, размеренно, даже немного флегматично и очень интересовался всякой живностью: то показывал нам, как муравьед затягивает к себе в ловушку муравья, то, остановившись у дерева, долго и настойчиво пытался разглядеть живущую на нем огромную ящерицу.

Ленни (вообще-то его зовут Мэтью, но австралийцы считают это имя слишком сложным, поэтому ему пришлось придумать себе псевдоним попроще) — полная противоположность Лоренса. Он чаще всего ходил угрюмый и насупленный. Раньше был одним из главарей банды местных байкеров, но его характер изменился после того, как в баре во время драки ему проломили голову. Выжил он тогда только чудом — из Брисбена прислали специальный вертолет, и в госпитале ему успешно сделали трепанацию черепа. Так теперь и ходит с пластмассовой пластинкой в голове. Работал он на ферме с самого основания, поэтому знал все, что нужно делать, не хуже босса. Но и менеджером его назначить было нельзя из-за странности и непредсказуемости поведения. Он мог совершенно неожиданно взять да и уйти с работы прямо посреди рабочего дня и пропасть на неделю, а потом, также неожиданно, вернуться.

Дьем, вьетнамка с австралийским паспортом, работала на ферме уже три года и была, хотя и неформально, правой рукой Бреда — говорила, кому и чем заниматься, инструктировала новичков и тщательно следила за тем, чтобы все делалось в строгом соответствии с технологией. Во время обеденного перерыва, когда все рабочие собирались в кружок поболтать, она обсуждала какую-нибудь животрепещущую тему (Олимпиаду, преимущества и недостатки различных диет, политические катаклизмы и т. д.) или рассказывала о себе. Так удалось узнать, что она родилась в Ханое, но дед у нее был французом, и французский язык стал ее родным языком, а вьетнамский она выучила уже в школе. В восемнадцатилетнем возрасте, после окончания школы, она эмигрировала в Австралию и вынуждена была опять пойти в школу, еще на два года. В университете Дьем училась на модельера-конструктора одежды. Промучившись в поисках работы по специальности три года, она поняла, что нужно переучиваться на что-то более практичное, и вернулась в университет. Год проучилась на гражданского инженера, а потом перевелась на «Информационные технологии». И все это — не вместо работы, а одновременно с ней. Отработав часов семь на цветочной ферме, она возвращалась домой и ложилась спать, чтобы в 10 часов вечера, когда посторонние шумы затихают, по звонку будильника встать и заниматься до 2 часов ночи. А ведь в 5 часов утра ей нужно уже собираться на работу. И так годами.

Роджер, несмотря на свои внушительные размеры и «пиратское» имя, был парень добродушный и спокойный. Но все же и его терпение имело предел. Когда у него умер отец, мать несколько раз предпринимала попытки самоубийства, потом попала в психиатрическую клинику, а брат стал гомосексуалистом, он посчитал за лучшее жить отдельно и переехал из своего дома в Тувумбе в караванпарк в Крос-Несте.

На ферме постоянно появлялись и исчезали новые лица — сезонные рабочие. Одни задерживались на пару недель, другие — всего на день-два. Довольно долго с нами проработал наш брат-славянин — поляк Павел. Он жил в Австралии уже 14 лет и все это время работал архитектором, но из-за введения нового налога строительство практически прекратилось. Вот он и устроился работать на ферме, пока пройдет шок и австралийцы вспомнят о своей «национальной мечте»: построить огромный дом среди буша, чтобы «соседей не видеть». Ждать ему пришлось недолго — месяца два.

Другим запомнившимся персонажем был Гарри, 12 лет назад приехавший из Новой Зеландии в поисках работы и с тех пор колесивший по Австралии с места на место, как перекати-поле: поработает в одном месте, пока там не закончится уборка урожая, и перегоняет свой караван на другое. У Гарри были «золотые руки», чего нельзя было сказать о его жене. Ее, кажется, и держали-то на работе только из благотворительности или как неизбежное приложение к мужу.

Было много студентов и постоянно мигрирующих по стране бродяг, которые, проработав несколько дней, пропадали, так и не успев толком ни с кем познакомиться. Несколько недель с нами проработали два англичанина, японка, кореянка, трое голландцев, две пары немцев. С их странами у Австралии есть соглашение о взаимном обмене студентами, желающими посмотреть страну и подзаработать. Им дают визу «отдых с правом работы» сроком на один год.

Когда у нас закончилась трехмесячная виза, пришлось съездить в Брисбен. Естественно, и туда, и обратно мы добирались автостопом. Когда мы были в Сиднее, адвокат Евгений Киселев, специализирующийся на решении эмигрантских проблем, предупредил:

— Бизнес-визу продлить нельзя. Но с нее легко перейти на туристическую.

Так и оказалось. В Иммиграционном управлении Брисбена ничуть не удивились нашему желанию отдохнуть после трех месяцев напряженной работы.

— А у вас есть справка от работодателя о том, что вы сделали все, для чего вас посылали в Австралию? — поинтересовался чиновник.

Я показал журналистское удостоверение.

— Так мы же свободные журналисты. Приехали в Австралию собирать материал для книги. Ни перед кем нам отчитываться не нужно.

— А сколько у вас денег?

— По тысяче долларов в местном банке, а в Москве… — я не знал, сколько было бы нужно назвать. Но чиновник и не стал дожидаться моего ответа.

— Платите по 150 долларов (75USD).

На цветочной ферме мы отработали четыре с половиной месяца. Я отправил все заработанные деньги в Москву, своей семье, а Татьяна Александровна оставила себе 1000$ — «на всякий случай», вдруг придется покупать билет домой.

Теперь можно было и страну посмотреть — несколько месяцев в запасе у меня было — до тех пор, пока опять нужно будет посылать деньги в Москву.

Конец кентлинских бараков

На объездной Ньюкасла нас подобрал мужчина лет шестидесяти.

— Я тоже, можно сказать, писатель — пишу статьи для сельскохозяйственного журнала. И путешествовать люблю. Особенно по Африке. Даже женился на негритянке, принцессе Ганы. Правда, брак оказался неудачный. Видимо, все же сказалось различие культур.

«Любитель черных женщин» провез нас недалеко, но зато высадил на самом удобном месте — на выезде из Ньюкасла в сторону Сиднея. Там мы сразу же попали в красную спортивную машину. За рулем сидел длинноволосый мужчина средних лет с лицом, которое иначе как «бандитским» не назовешь.

— Русские? Я встречался с русскими… в одной камере сидели. Одного, как и меня, посадили за наркотики. А вот другого! У него был свой бизнес. Он воровал в Австралии дорогие машины и отправлял их контейнерами в Европу. Все были довольны. Никаких проблем с полицией не возникало. Но как-то раз он поругался с женой, и она — вот вредная баба! — сдала его в полицию вместе со всеми потрохами!

— И долго вы сидели в тюрьме?

— В последний раз? Четыре года. — Он немного помолчал, видимо, раздумывая, стоит ли раскрываться перед случайным знакомым, а затем продолжил: — Я люблю жить красиво. Из-за этого и возникают нелады с законом. Уже побывал во всех тюрьмах Нового Южного Уэльса. Тюрьмы у нас — большой и очень прибыльный бизнес. Там есть не только мастерские, но даже фабрики и заводы. Высокая рентабельность получается за счет практически дармовой рабочей силы: заключенным платят всего по одному доллару за целый рабочий день.

— Кто же за такие деньги будет работать?

— Не хочешь, не работай. Насильно заставлять не будут. Но, если ты будешь бить баклуши, то отсидишь весь срок «от звонка до звонка». А за хорошую работу или, как это называют, «за примерное поведение», можно освободиться на 1–2 года раньше срока. Вот зэки и стараются. Кому не хочется выйти раньше? Я тоже не могу долго в тюрьме прохлаждаться. У меня шестнадцать детей. У моей нынешней жены трое, у двух предыдущих жен — по два, у остальных моих женщин, уже неофициальные, — по одному. — Зазвонил мобильный. Он поговорил и положил трубку. — Это как раз звонила одна из моих подружек. И всех мне нужно содержать. Вот и приходится заниматься этим рискованным, но очень выгодным делом. Где еще за пять минут заработаешь десять тысяч долларов? В центре Сиднея я купил большой дом за миллион. Машин и не счесть! Одно плохо, их часто приходится менять — по два-три раза в месяц. Полиция постоянно на хвосте висит!

— И давно такая бурная жизнь?

— Да считай с самого первого шага на австралийской земле. Сюда я попал в двенадцатилетнем возрасте из Боснии. В школе меня сразу же стали дразнить за то, что я тогда очень плохо говорил по-английски. Мне пришлось кулаками завоевывать себе уважение. А ведь еще и младшего брата приходилось защищать. Он у меня тихоня. После школы я пошел работать в ночной клуб. Вот где жизнь была разгульная! Каждую ночь я с кем-нибудь трахался. Мне еще и семнадцати лет не было, когда у меня первый ребенок родился — от тридцатилетней женщины. Она специально меня совратила, чтобы забеременеть, а как муж я ей был не нужен. Но и женился я рано. После того как остепенился, подружек у меня стало меньше. Моя нынешняя жена знает о том, что я раньше был женат, знает и о нескольких моих любовницах — конечно, не обо всех. Когда я был молодым, я привлекал женщин своим смазливым видом, а сейчас — большими деньгами. — Мы въехали в Сидней и проезжали по западным пригородам, и водитель переключился на ностальгические воспоминания: — Здесь прошло мое детство. На месте этого стадиона тогда были густые заросли, я ходил сюда охотиться на птиц…

В уже знакомых нам кентлинских бараках было пустынно — кто работает, кто просто где-то болтается. Ольга с Яной появились там за пару дней до нас.

— Мы с дочерью жили в Омске. И каким-то образом судьба занесла к нам в Сибирь австралийца. Высокий голубоглазый блондин с манерами истинного джентльмена сразу покорил мое сердце, но выйти за него замуж я решилась не сразу. Два года мы переписывались и созванивались. Потом я переехала в Австралию и оказалась в богатом престижном районе Рокхамптона — прямо на линии тропика Козерога. Условия для жизни были шикарные, но с мужем с первых дней начались проблемы. Поначалу я терпела его экстравагантные выходки, но примерно через полгода у него совсем «поехала крыша». Он стал на меня орать, с кулаками набрасываться. Потом, правда, быстро остывал, на коленях просил прощения. Но припадки беспричинной ярости у него становились сильнее и чаще. Нам с дочерью несколько раз приходилось скрываться у соседей. Именно они и надоумили меня обратиться за помощью в организацию «Вуменс шелтер», предоставляющую убежище женщинам, скрывающимся от семейного насилия. Но мой муж пытался нас и там найти. Вот мы и уехали в Сидней, от него подальше.

В этот раз мы планировали задержаться в Кентлине на пару недель, поэтому решили разыскать Алексея Павловича Кислякова — создателя и бессменного завхоза бараков. Он живет в «русской деревне», где селятся пожилые русские люди, которые еще в состоянии сами себя обслуживать (для тех, кто этого уже не может, при монастыре создан Дом престарелых).

Алексей Павлович Кисляков родился 15 декабря 1918 г. в Санкт-Петербурге на Васильевском острове в семье русского морского офицера. Его отец Павел Андреевич во время Русско-японской войны служил инженером на миноносце «Решительный». Опасаясь за жизни жены и трех детей, он вынужден был вывезти свою семью за границу. Помогал им финский крестьянин. Они покрыли лошадь и сани белым полотном для маскировки и пошли напрямик по льду Финского залива, замирая в страхе каждый раз, когда оказывались в лучах вращающегося прожектора маяка.

В Таллине Алексей Павлович окончил немецкую гимназию и в 1936 г. поступил в Технический университет в Берлине, а после окончания остался на кафедре теплофизики рассчитывать паровые турбины, потом работал техническим переводчиком в строительной компании, а после войны — у американцев. Когда австралийцы стали в массовом порядке набирать эмигрантов-европейцев, он купил «липовые» документы на чужую фамилию и национальность (русских тогда официально не имели права брать в Австралию, их, по договору со Сталиным, полагалось отправлять прямиком в сибирские лагеря, поэтому все русские приезжали в Австралию под видом поляков или прибалтов). Отработав два года в паровозных мастерских, Алексей Павлович отправился строить каскад гидроэлектростанций возле города Кума, а потом перешел в управление электросетей в Сиднее. Все это он успел нам рассказать, пока мы шли с ним назад к баракам, открывали пустующую комнату и собирали по сараям для нее мебель.

Бараки находятся на окраине заповедника. Когда мы приезжали в прошлый раз, у нас не было времени побродить по окрестностям. Да и зима была. А в этот раз мы попали в разгар лета. Практически каждый день жители бараков ходили на речку, которая протекает по дну глубокого ущелья прямо по границе военного полигона. Это был у них чуть ли не единственный вид активного отдыха.

В пятницу вечером мы приехали в кентлинские бараки, а в субботу утром я уже работал — выносил офисную мебель из Национального банка Австралии. Фирма, занимающаяся благоустройством офисов, принадлежит полякам. Работать они предпочитают с соотечественниками или хотя бы выходцами из Восточной Европы. Двое русских у них работают постоянно. Но иногда возникают авралы, когда нужно срочно очистить большой офис. Тогда набирают всех, кто в этот момент окажется под рукой.

Рано утром к баракам приехал микроавтобус, в который загрузилось практически все мужское население. И уже через час наравне с бывшими инженерами, спортсменами, медиками… я таскал тяжеленные столы и офисные перегородки, тумбочки и полки к дверям лифта, потом выгружал их в подвале и составлял на маленькие грузовички, затем снаружи перемещал с них на большегрузные трейлеры (они не могли проехать в подвал банка из-за своих габаритов), а с трейлеров — на склад. Отдыхать удавалось только в дороге или в ожидании очередной машины. И так двенадцать часов подряд.

А с понедельника я стал работать на грибной ферме. Опять же по рекомендации русских из бараков. Хотя вряд ли на такую грязную, тяжелую и в то же время малооплачиваемую работу берут только «по блату». Задача у нас, русских, китайцев, вьетнамцев и кампучийцев, была простая: менять землю. Вначале нужно вытащить из душных, жарких, со стопроцентной влажностью (микроклимат создавался для грибов, а не для работников) ангаров мешки с использованной землей и забросить их в кузов грузовика. Потом разгрузить грузовик с новыми мешками, занести их в ангары, расставить на полках, утрамбовать и выровнять землю…

Кроме меня, там работало еще трое русских: Саша — тренер по плаванию из Молдовы, Олег — бизнесмен из Санкт-Петербурга, Виктор — хирург из Казахстана. Вернее, бывший тренер, бывший бизнесмен и бывший хирург. В Австралии у них всех положение было одинаковое. Они подали на статус беженца и болтались между небом и землей, не зная, удастся ли получить столь вожделенное гражданство.

Через две недели в бараке появился Виталий и огорошил меня своим рассказом:

— В прошлый приезд в Кентлин ты рассказывал об автостопе. Я слушал вполуха, думал, мне это никогда не пригодится. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. 9 декабря я решил поехать в Байрон-Бэй. Друзья собрались меня провожать. Выпили, как водится, лишнего, и на поезд я опоздал. А ехать-то было нужно! И тут вспомнил об автостопе. Выехал на электричке на окраину города, вышел на шоссе и поднял палец. Все, как ты учил! Довольно быстро поймал машину до Ньюкасла. Водитель попалея интересный. Рассказал я ему — кто и куда еду, а он дает мне свой сотовый: «Набери номер…» Я подумал, надо помочь человеку. Позвонил. Попал в справочную аэропорта. Водитель просит: «Ты спроси, есть ли места на самолет до Байрон-Бэя?» Мест не было. «Что же ты будешь делать?» — заволновался он. Я же не мог понять, в чем проблема: «Да так же, выйду на трассу и подниму палец». Мне показалось, что вопрос исчерпан. Ну, хотел человек посадить меня на самолет, но ведь не судьба — нет мест. Однако водитель так не считал. Он опять попросил меня позвонить. На этот раз на аэродром, с которого летают маленькие частные самолеты. Там мне сказали, что все самолеты в Байрон-Бэй уже улетели. «Что же делать?» — спросил я в трубку. «Нанимайте самолет», — посоветовали мне. «За сколько? За 1000 долларов? Согласен! Берем!» — неожиданно сказал он и, порывшись в кармане, достал толстую пачку. — Пересчитай». Я пересчитал. Там было 950 долларов. «Когда приедем, я добавлю полтинник», — пообещал он и свернул в аэропорт. И вскоре я, как какой-нибудь принц или миллионер, полетел на своем самолете. В результате всех этих приключений я добрался до Байрон-Бэя «авиастопом» — на два часа раньше, чем поезд, на который я опоздал!

10 февраля мы попрощались с жителями бараков. Русская община, существовавшая здесь около двадцати лет, доживала последние дни. Австралийская санэпидстанция признала бараки непригодными для жилья. Нужно было или проводить их реконструкцию, на которую требовалось, по крайней мере, 30 000$ (а их, естественно, не было), либо закрывать. Попытки пересмотреть это решение успеха не имели. Жильцы уже перестали бороться за сохранение общины и лишь старались выторговать дополнительный месяц «жизни», чтобы успеть найти подходящее жилье.

Русская община в бараках только на первый взгляд могла показаться дружной и сплоченной. За те три недели, которые мы там прожили, я услышал о конфликтах, склоках и разборках. Все, как в обычной коммунальной квартире или даже в тюремном бараке. Нервы ведь у многих были подорваны бесконечным ожиданием. Годами люди ждали решения своей судьбы, находясь «между небом и землей». Большинство из них даже английский язык не учили. А зачем? Вдруг откажут, и придется возвращаться в Россию? Но сложно было и тем, кто все же получал австралийское гражданство. За годы ожидания они разучались жить, работать, планировать будущее. И новые австралийские граждане оставались в уютном и таком привычном мире кентлинских бараков. Сюда же возвращались неудачники. Они не смогли найти своего места в австралийском обществе и предпочли опять вернуться к русским.

И вот этой уникальной «барачной общине» пришел конец. Одновременно пошла на спад очередная волна эмиграции из России. Все, кто хотел уехать во что бы то ни стало, это уже сделали. И мощный поток беженцев превратился в тоненький ручек эмигрантов-специалистов. Так раньше ехали на Крайний Север — заработать и свалить. Если и не назад в Россию, то в Англию или в США.

Русскоязычный австралиец

Из Сиднея выехали по Нью-хайвэю в сторону Мельбурна. Приближаясь к центру Канберры по двухрядному шоссе через лес, который постепенно переходит в городской бульвар, мы неожиданно попали в зону величественных зданий, находящихся на приличном расстоянии друг от друга. Очень странный город, скорее огромный лесопарк, внутри которого спрятаны городские здания.

В Австралии нас женщины подвозили чаще, чем мужчины. Одна из них и привезла к дверям православного Иоанно-Предтеченского храма. После окончания службы мы подошли к отцу Александру Морозову.

— Можно нам поставить палатку во дворе церкви?

— Зачем? — удивился он. — Мы вам откроем зал. Там вам будет гораздо удобнее.

Мы уже взялись распаковывать свои рюкзаки, когда одна русская семья пригласила нас к себе. Джордж, говоривший по-русски с сильным акцентом, оказался настоящим чистокровным австралийцем. В 1982 г. на кинофестивале он посмотрел фильм «Москва слезам не верит» — на русском языке, с английскими субтитрами. Ему тогда было уже 30 лет, в Перте, в Западной Австралии, он работал учителем в школе. Но звучание русского языка его так потрясло, что он стал его изучать на вечерних курсах — три раза в неделю. Через два года Джордж понял, что и через десять лет таких занятий не сможет заговорить по-русски. Он написал в советское посольство письмо с просьбой помочь попасть в Институт русского языка имени Пушкина. В Москву Джордж прилетел в 1988 г. на два семестра. Жил он в общежитии в одной комнате с двумя немцами. Скоро у него появилось много русских знакомых. Одной из них была Ольга, его будущая жена. Вместе с ней он вернулся в Австралию. Джордж перешел с учительской работы на государственную службу, и супруги переехали в Канберру, где у них родилось двое детей. По-русски они понимают (Джордж с Ольгой говорят дома только на языке Пушкина и Тургенева), но отвечают исключительно по-английски.

Утром я позвонил по телефону, который мне дали в русской церкви, сказав, что он принадлежит приехавшему из России писателю — Владимиру Кабо. А попал на Леонида Петрова. Он закончил отделение корейского языка Ленинградского института восточных языков, затем работал в Корее переводчиком.

— Однажды в Китае, в Корейском автономном округе я познакомился с русским эмигрантом. Владимира Иннокентьевича Давыдова там зовут на корейский манер Пак Сын Мин (а китайцы — Пяо Шенмин). Сейчас он китайский гражданин и единственный официально зарегистрированный во всем автономном округе русский по национальности. Его дед был начальником почты в Омске; отец Иннокентий Владимирович Давыдов пошел в военное училище в Петрограде и во время Гражданской войны оказался в полку генерала Семенова; а мать — кореянка из Сеула. Познакомились они в Маньчжурии, куда его отец, офицер белой армии, попал в начале 1920-х гг. В Китае Иннокентий Владимирович служил офицером в специальном горном батальоне, сформированном генералом Чжан Дзюньчаном из бывших российских офицеров, а выйдя в отставку, стал работать на почте в Фушуне, где и познакомился с дочерью Пак Юн Суна — одного из лидеров корейского движения за независимость — министра здравоохранения корейского Временного правительства в эмиграции.

В 1931 г. после прихода в Китай японцев и образования марионеточного государства Маньчжоу-Го была создана общественная организация «Сихэхуэй» из представителей русских, монголов, уйгуров и других нацменьшинств. Под ее эгидой Иннокентий преподавал русский язык в отделе образования в Хайларе. Вечером 7 августа 1945 г. (за два дня до официального разрыва Москвой пакта о нейтралитете с Японией) советская военная авиация неожиданно начала бомбить дороги Маньчжурии. Всем стало ясно, что вступление советской армии в Китай произойдет со дня на день. Родители Владимира бросились в дорогу, успев лишь посадить на телегу своих пятерых детей да прихватив таз с солеными огурцами, которые стали единственным провиантом для семьи на несколько недель. С большими трудностями все же добравшись до Харбина, его семья оказалась в городе, где транспорт был парализован, продуктов не было совсем, а все нацменьшинства опасались погромов со стороны китайцев. Они забаррикадировались в одном из каменных домов, где собралась большая группа корейцев во главе с Хан До Хуном — владельцем фирмы по экспорту сои. После того как в город вошли советские войска, мать устроилась переводчиком в штабе одной из частей, была поставлена на довольствие и кормила семью, а отец был вынужден скрываться от чекистов. Однако его все же арестовали и как изменника Родины приговорили к смертной казни. Но тут же предложили выбор: либо расстрел, либо работа на компетентные органы. Полтора года Иннокентий Владимирович в форме чекиста колесил по Маньчжурии, работая переводчиком с корейского, китайского и японского языков. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, когда уходящая Советская Армия назло Мао Цзэ-дуну передавала занятые территории гоминьдановской армии Чан Кайши, они раздобыли грузовик и с документами сотрудников НКВД и вместе с одним из бывших офицеров Квантунской армии сбежали из советской зоны оккупации.

В 1947 г. была закрыта граница между охваченным гражданской войной Китаем и оккупированной СССР Северной Кореей. Отец Владимира Давыдова остался в Китае, а его мать с братьями и сестрами — в КНДР. И только перед самым началом Великой пролетарской культурной революции семья смогла воссоединиться в Китае. В Пхеньяне остались лишь старшая сестра Елена, вышедшая замуж за известного корейского поэта Ким Чхоля, да брат Валерий, ставший военным. Елена (ее корейское имя Пак Мен Сун) работала переводчицей в книжном издательстве. В 1964 г. ее муж был обвинен в причастности к попытке покушения на Ким Ир Сена. Тогда одна из политических группировок Трудовой партии Кореи действительно попыталась взорвать самолет премьера во время его посадки в Пхеньянском аэропорту, но в последний момент самолет сел на запасном аэродроме. Всех заговорщиков (а также, как водится, совершенно непричастных людей) немедленно арестовали и приговорили к различным изощренным наказаниям. Поэт и его жена оказались в подземной тюрьме близ города Хочхон, на самом севере страны, в провинции Северная Хамген. Одиннадцать лет они прожили в подземелье, не видя дневного света. Там же, в тюрьме, у них родилось двое детей, которым изредка разрешалось выходить на поверхность, чтобы погреться на солнышке. Так бы они и окончили свои дни в тюрьме, если бы не стремление молодого маршала Ким Чен Ира заработать себе авторитет тем, что он реабилитирует тех, от кого его родной отец Ким Ир Сен в свое время упорно пытался избавиться. Среди отобранных для этой цели бывших «врагов народа» оказались поэт Ким Чхоль с женой.

Та же часть семьи Давыдовых, которая оказалась в Китае в самый разгар «культурной революции», раскололась. Иннокентий Владимирович был арестован по подозрению в шпионаже в пользу СССР и просидел несколько лет в тюрьме. В это же самое время брат Владимира возглавлял хунвэйбинскую дивизию (после смерти Мао Цзэдуна, во время суда над «бандой четырех» и его привлекли к ответственности), а он сам проходил специальную подготовку в качестве северокорейского секретного агента (когда в начале 1990-х гг. отношения между Северной и Южной Кореей потеплели, его отправили в Китай).

Русский православный монастырь

Все канберрские русские бывали в русском православном монастыре под Кумой, но одних возили туда на автобусе; другие хотя и добирались на своей машине, но слепо следовали за теми, кто уже знал, где и куда сворачивать.

Поэтому никто не мог дать нам точные и ясные указания, как же туда попасть.

На объездную дорогу мы вышли пешком. Там нас подобрал веселый мужик.

— Я подвезу вас недалеко, зато высажу на более удобном месте. Там позиция для голосования значительно лучше! Это я вам говорю как бывший автостопщик. Объездил всю Австралию с севера на юг и с запада на восток. Попутчиков берут везде, но лучше всего подвозят в Тасмании. Там однажды передо мной остановилось сразу две машины. В одной был черный абориген, а во второй — две девушки. Я, естественно, предпочел их. И не зря!

Чем закончилась история с двумя девушками, узнать не удалось. Приехали! Позиция была уже занята австралийским автостопщиком-одиночкой. Мы в соответствии с «правилом приоритета» прошли на сто метров дальше и настроились на долгое ожидание. Но первая же машина, аккуратно объехав нашего коллегу, остановилась возле нас. За рулем женщина.

— Вы русские?

— А как вы узнали?

— У вас же на майках по-русски написано. У меня в классе есть один ученик из России, поэтому я сразу узнала кириллицу. Обычно я никого не подвожу. Вот, например, перед вами я увидела голосующего парня и подумала: «Попутчиков не беру», а вас, как мне показалось, можно взять.

С учительницей мы доехали до Берридейла. В Канберре нам советовали обратиться там за помощью к Василию Швецову, менеджеру местной гостиницы «Сноугейт Мотор Инн». Но нас ждало горькое разочарование. Отель был закрыт наглухо. Может, на почте знают, где нам искать Василия и находится ли он вообще в городе или уехал.

На почте подтвердили наши худшие опасения — Василий до начала мая не вернется.

— А зачем он вам нужен? — поинтересовалась женщина, отправлявшая посылку.

— Мы приехали из России, ищем русский монастырь.

— Тогда я вам помогу. Я живу как раз недалеко от него.

Так мы познакомились с Анной (как потом выяснилось, она была единственным человеком в радиусе ста километров, знающим, как найти монастырь!). Она — настоящая австралийка, родилась в Сиднее. Там и встретилась со своим будущим мужем — эмигрировавшим из Китая русским. Под его влиянием приняла православие. С мужем она позднее развелась, а с религией — нет. Когда ее старший сын Сергей стал монахом, она продала дом в Сиднее и купила по соседству с монастырем ферму. Интересно, что по-русски говорить она так и не научилась, хотя детей воспитывает в православном духе.

Анна приехала в город встречать из школы сына. Вскоре из остановившегося возле почты школьного автобуса вышел подросток лет четырнадцати. Майкл наверняка такой же православный, как и все в его семье, но по-русски и он не говорит!

Мы долго петляли по сельским грунтовым дорогам, десятки раз поворачивали. Ни на одной развилке не было указателей направления на монастырь. Монахи потом нам объяснили, что это сделано специально, чтобы монастырь не превратился в туристическую достопримечательность.

Удивительно было встретить посреди австралийского буша деревянные строения в древнем новгородском стиле. Настоятель монастыря архимандрит Алексий только-только начал оправляться от последствий химиотерапии, поэтому был коротко острижен и без бороды.

Нас поселили в гостинице для паломников. В двухэтажном длинном здании с огромной, по-современному обставленной кухней и шикарной ванной только электричества не было. Как объяснили монахи, чтобы избежать мирских соблазнов: телевизора, радио, компьютеров… Холодильник там, правда, был (на газу), на стенах висели газовые рожки, а на кухне стояла дровяная плита. Поэтому очень уж аскетическими эти условия не назовешь. Но вот аккумулятор видеокамеры мне там зарядить было негде.

Гостиница стоит на берегу широкого быстрого ручья, в окружении зарослей ежевики. Каждое утро на противоположном берегу на поляне собиралась семейка кенгуру, а немного поодаль в омуте жил утконос.

Это животное без зубов, но покрытое мехом, с утиным носом и клоакой, использующейся одновременно и для экскрементов и для откладывания яиц. Что-то среднее между откладывающими яйца рептилиями и откармливающими своих детенышей молоком млекопитающими.

Походя увидеть утконоса нельзя. Животное это, хотя и не очень редкое в Австралии, но страшно пугливое. Мне пришлось сидеть в засаде три часа, чтобы увидеть его живьем. Сам момент появления утконоса я пропустил — читал книжку. Когда, привлеченный громким всплеском, я поднял голову, он уже плавал, распластавшись по поверхности воды. Потом началась охота (или собирательство?) — резко выбросив вверх плоский длинный хвост, утконос нырял, и довольно долго его положение под водой можно было проследить только по цепочке пузырьков воздуха. Затем он опять всплывал, чтобы немного отдохнуть на поверхности воды перед очередным нырком.

Сняв эти действия на видеокамеру с одной точки, я попытался медленно и как можно тише перейти на другую. Но куда там! Стоило мне сделать пару очень осторожных шагов, как я услышал всплеск. Оглянулся. По воде шли круги. И больше утконос не появился, сколько я ни ждал.

Начиная с Таиланда, мы побывали в бессчетном количестве храмов, гурдвар, мечетей и христианских церквей чуть ли не всех направлений и сект. Заходили туда, как правило, не из любопытства, а в поисках еды и ночлега. Но процесс изучения религии «с практической точки зрения» не прошел для Татьяны Александровны бесследно. Она постепенно, видимо, незаметно даже для самой себя, стала проникаться религиозностью. И, как древние русские в «Повести временных лет», стала «выбирать» себе религию.

— У католиков служба, на мой взгляд, как театральное представление, у протестантов чувствуешь себя, как в каком-то офисе, а вот в православной церкви я действительно испытываю религиозный трепет.

Решение покреститься возникло у нее еще в Брисбене, но тогда это по какой-то причине оказалось невозможно. А вот в монастыре, после наших долгих задушевных бесед с отцом Алексием, она настроилась решительно: «Сейчас или никогда!» Подготовка к таинству началась беседами с отцом Алексием, но уже с глазу на глаз, чтения соответствующей литературы, короткого поста. А само крещение провели в водах ручья с троекратным погружением в воду.

Вначале в гостинице мы жили одни. Но на выходные приехала греческая семья из Сиднея, а затем казахстанский немец Анатолий. Несколько лет он прожил в Германии, но так и не прижился. Видимо, вспомнив известную поговорку о том, что хорошо там, где нас нет, отправился в поисках «смысла жизни» на противоположный конец земли — в Австралию. В Сиднее, в русской коммуне возле Петропавловского кафедрального собора в Стратфилде, ему посоветовали съездить в монастырь к отцу Алексию.

Когда нам нужно было уезжать, отец Алексий вызвался сам довезти нас до трассы.

— Я сегодня позвоню в Мельбурн Николаю Карыпову, скажу, что вы к ним едете. Может, вам там найдут, где остановиться?

В Мельбурне

Русская православная церковь находится в готическом здании старой англиканской церкви на Масонской улице. О том, что это церковь именно русская, можно догадаться только, когда подойдешь вплотную к двери: по объявлениям на русском языке. На одном из них написано: «Библиотека работает по воскресеньям с 11.30 до 12.00», и подпись: «Наташа Терихова». Любопытно! Когда я учился на физфаке МГУ, у меня была такая однокурсница…

Приехал отец Николай Карыпов, и мы долго обсуждали философские темы, пока не пришло время позаботиться о земном. Отец Николай показал нам комнату при церкви.

— Тут только одна кровать.

— Ничего, я могу спать на полу, — заверил я его. — Главное, под крышей и недалеко от центра города.

В церковь мы могли заселиться только на следующий день, а на первую ночь отец Николай пригласил нас к своей матери. Юлия Николаевна угощала блинами. В разговоре выяснилось, что библиотекарь Наташа Терихова — это и есть та самая Наташа, с которой я учился в университете. Восемь лет назад она с мужем и детьми переехала в Мельбурн из Канады.

На следующий день мы поехали в гости к Наташе Териховой. Бывшая комсомолка и профсоюзная активистка стала ревностной прихожанкой.

— В 1992 г. мы уехали в Канаду по гостевой визе и хотели там остаться. Чувствовали мы себя в новой стране неуютно, хотелось общаться с русскими. Именно для этого и пришли в церковь. Тогда в Торонто среди прихожан было много семей примерно нашего возраста. Мы влились в дружную компанию. Жили весело, но остаться в Канаде на постоянное жительство нам не удалось. Подали заявление на эмиграцию в Австралию. И тут нам сразу улыбнулась удача. Отец Николай встретил нас прямо в аэропорту и отвез к Юлии Николаевне, а она женщина очень душевная и гостеприимная. Мы прожили у нее две недели, пока искали себе жилье.

Наташин муж Костя приехал вечером, после занятий в университете.

— Когда мы приехали в Мельбурн, я устроился работать в фирму, ремонтирующую навигационные приборы на судах. Но полтора года назад наша компания обанкротилась. Я несколько месяцев промаялся в поисках работы и пошел в университет переучиваться на вэб-дизайнера. Обучение мне оплачивает Министерство занятости, а живем мы на пособия по безработице. Да еще нам и за детей доплачивают. В Австралии, как в стране победившего социализма, государство как будто специально старается всех граждан подогнать под общий средний уровень достатка. Безработным платят пособие, бездомным дают государственное жилье. Но, как только начнешь работать, так сразу же начинают драть налоги. Поэтому получается, что в семьях с тремя детьми родителям просто невыгодно работать. Пособие сразу же снимается, поэтому получается, что работаешь по восемь часов в день, а получаешь, после вычета всех налогов, всего на пятьдесят долларов в неделю больше, чем раньше, когда сидел на пособии. Да еще и многих льгот лишаешься. И за что бороться?

Вечером в гараже мы с Костей долго пили пиво, слушали «Машину времени» и предавались ностальгическим воспоминаниям.

— Почему же ты уехал из России?

— С началом перестройки я ушел в бизнес. Дела шли хорошо. Я зарабатывал уже по 500 рублей в день. И это тогда, когда зарплата инженера была 120 рублей в месяц. Но у меня было ощущение, что долго так продолжаться не может. Вот-вот все кооперативы разгонят. И это в лучшем случае. А в худшем можно и в Сибирь угодить. Поэтому, как только появилась возможность вырваться за границу, я сразу же ей воспользовался. Лучше уж на Запад, чем на Колыму!

В Данденонг поехали на электричке. Нужно было брать билет до третьей зоны — за 6 долларов, но нам это показалось слишком дорого, и мы купили самые дешевые билеты — на первую зону. Когда мы въехали во вторую зону, в вагон вошло несколько мужчин в темно-синих брюках и голубых рубашках. Я сразу определил в них контролеров, но вели себя они как-то странно. Вместо того чтобы сразу же начинать проверку, они разошлись в разные концы вагона и, встав у дверей, стали чего-то ждать. Поезд подошел к очередной станции, двери открылись. Я порывался выйти вместе с остальными «зайцами», но любопытство пересилило. Может, это вообще не контролеры? Очень уж странно они себя ведут.

И все же это оказались контролеры, хотя и странные. Билеты они проверили, но обращали внимание только на время их действия, а не на зону (срок действия наших билетов на первую зону еще не истек).

Север Тасмании

В офисе компании «TT-line», куда мы зашли с целью получить бесплатные билеты на паром до острова Тасмания, удалось добиться только пятидесятипроцентной скидки — как журналистам. Но при этом было и условие: отправиться на Тасманию 24 февраля на катамаране «Девил кет» и на нем же вернуться назад в Мельбурн 9 марта. Так определились не только момент нашего отплытия, но и срок пребывания на острове.

23 февраля началось с выступления на мельбурнском русскоязычном радио, от ведущих мы узнали, что за несколько дней до нас в студии был «босоногий путешественник» Владимир Несин. Сейчас он с пятнадцатилетним сыном Никитой был в Данденонге, куда мы и отправились.

Недалеко от станции Данденонг в начале пятидесятых годов селились русские эмигранты. Они же построили там Успенский храм и Русский старческий дом.

Там нас встретил Володя Несин. Он с Никитой пришел пешком из Владивостока в Гонконг. Оттуда они приплыли в Австралию на грузовом судне.

— И как же вам это удалось?

— Еще перед началом нашего путешествия я зашел в Дальневосточное морское пароходство, рассказал о грандиозных планах. Мне там дали «гарантийное письмо» — что-то типа пропуска на все их суда. С его помощью мы приплыли в Австралию из Гонконга и, если будет нужно, сможем так же отправиться в Новую Зеландию или даже США. Это письмо помогает нам и при получении виз. У нас есть как бы «гарантированный билет» из любой страны мира.

— А как же нам быть? Во Владивосток ехать уже поздно.

— В принципе плавать можно на любых грузовых судах. Важно уметь договариваться с капитаном и владельцем судна. Китайские и европейские грузовые суда пассажиров обычно не берут. Видимо, у них это строго запрещено. А вот на судах из Индонезии, Малайзии или Индии капитаны всегда готовы подзаработать. Непосредственно за сам провоз денег не берут, но платить все равно приходится: по 5$ в день за питание — это строго; и еще от 5$ до 25$ за каюту, в зависимости от степени комфорта.

На катамаран «Девил кет» мы приехали на первом трамвае, боялись опоздать. Поэтому в порту оказались слишком рано и пришлось целый час ждать начала погрузки. Машины загнали в трюм, а все пассажиры собрались наверху в огромном двухъярусном зале с креслами, диванами, телевизорами, с детской комнатой, баром и закусочной. На стене висит стеллаж с рекламными буклетами для туристов. Из них я узнал, что Тасмания — сравнительно маленький остров: 196 км с севера на юг, а в самом широком месте — всего 315 километров. Восемьдесят процентов тасманийской территории превращены в национальные парки, а двадцать процентов включены в список памятников всемирного наследия ЮНЕСКО. Метеорологическая станция на мысе Грим в Западной Тасмании постоянно проводит мониторинг чистоты воздуха. И официально признано, что именно там он — самый чистый в мире.

Катамаран пришел на пристань в Джорджтауне. Этот невзрачный городок — третий по возрасту из старейших поселений Австралии, после Сиднея и Хобарта, хотя и основан-то всего-навсего в 1804 г. В честь этого исторического события на берегу установлен неказистый бетонный обелиск. Хотя время, которое мы потратили на то, чтобы до него дойти, нельзя считать потерянным совсем уж напрасно — хоть размялись после шести часов, проведенных на пароме.

В Тасмании долго стоять на обочине не приходится. Вначале пара пенсионеров, возвращающаяся из туристической поездки в Мельбурн, довезла нас до развилки на аэропорт, затем мы немного проехали с работягой в промасленном комбинезоне. А потом попали в машину к Шерон Хилл. Она считается в Тасмании аристократкой — ее род восходит к первым английским каторжникам.

— Как и многих сейчас, меня интересует моя родословная, и я с удовольствием провожу время в архивах, листая старые реестровые книги.

Шерон пригласила нас к себе домой в северный пригород Хобарта — Берридейл. Ее муж Гарри с первого же взгляда показался человеком веселым и общительным. Именно благодаря этим своим качествам он и смог остаться на посту советника по транспорту премьер-министра Тасмании после того, как либералы потерпели поражение и им на смену пришли лейбористы.

Нас накормили ужином, предложили помыться в душе, но на ночь оставлять не хотели.

— У нас нет для вас комнаты.

Я не стал говорить, что в большом двухэтажном доме, где они «ютятся» вдвоем, в России могли бы разместить десять человек, а предложил:

— Может, тогда мы поставим палатку у вас во дворе?

На это они тут же согласились.

Русские в Хобарте

Утром Шерон привезла нас в город и высадила возле русской православной церкви — Крестовоздвиженского храма на Агаста-роуд в Лена-Валлей. В прицерковном дворике сохранилась плита с могилы русского моряка, похороненного в середине XIX в. в центральном парке города. Ее перенесли сюда во время реставрации.

Первая русская экспедиция, посетившая Тасманию в мае 1823 года, зашла сюда по пути в Русскую Америку. Команда фрегата «Крейсер» под командованием Михаила Петровича Лазарева и шлюпа «Ладога» под началом его старшего брата Андрея после трехмесячного перехода из Рио-де-Жанейро нуждалась в отдыхе: вода, продукты и топливо были на исходе. Появление русских военных судов в Хобарте вызвало большой интерес горожан. Моряков принимали в доме губернатора Уильяма Сорелла, матросам для отдыха предоставили место на берегу. Каждый вечер их кто-нибудь приглашал на ужин. Единственное, что омрачило пребывание экспедиции на Тасмании, был бунт русских матросов, посланных на заготовку дров. Около пятидесяти человек отказались работать, а пять из них покинули лагерь и ушли к «партизанам» — к группе беглых каторжников, скрывавшихся в лесу. Губернатор испугался, что и другие матросы могут присоединиться к беглецам, создав тем самым серьезную угрозу для колонии. На переговоры с «повстанцами» отправился мичман Дмитрий Завалишин (позднее он стал декабристом и прославился как писатель своими «Записками декабриста»). Он уговорил матросов вернуться на корабль, пообещав, что они получат сравнительно мягкое наказание. Только рулевой Станислав Станкевич остался в лесу с беглыми каторжниками и стал, таким образом, первым русским «невозвращенцем» в Австралии.

Русские в Тасманию попали и позже, но их здесь никогда много не было. Первое православное богослужение состоялось только в 1949 г. на частной квартире. Потом первый настоятель прихода отец Федор Боришкевич служил то в одной, то в другой англиканской церкви. В январе 1956 г. прихожане купили участок для постройки православной церкви на Агаста-роуд. Быстро заложили фундамент, начали строительство, но закончить его смогли только в конце 1963 г. После того, как в 1972 г. протоиерей Федор Боришкевич скончался, долго не могли найти нового настоятеля, хотя время от времени заезжие сербские и русские священники проводили службы.

Хобарт примостился у подножия горы Веллингтон возле устья реки Дервент. Самый старый и наиболее престижный район находится вокруг холма Баттери-пойнт, где стояла артиллерийская батарея, построенная для защиты от возможного вторжения… русских во время Крымской войны 1853 г. Надо признать, что не только здесь тогда ждали нападения. Во всех мало-мальски крупных портах были построены батареи, форты и укрепления. По мнению австралийских историков, это было проявлением не столько страха перед русскими, сколько прирожденной смекалки бывших каторжников. Деньги-то на строительство получали от английского казначейства, а «на бумаге» крепости и батареи были как минимум в два раза больше, чем в реальности!

Мы позвонили отцу Георгию Морозову и договорились с ним встретиться.

— Приход у нас бедный и батюшку содержать не может, поэтому я должен сам кормить и себя, и свою семью. Когда мне предложили поехать в Тасманию священником, я знал, что прихода здесь, как такового, нет — за годы отсутствия своего батюшки все православные разбрелись кто куда. Поэтому я не жалуюсь, делаю, что могу. Мои прихожане живут не только в Хобарте, они разбросаны по всему острову. Многие уже в преклонном возрасте и не могут ездить на службы, поэтому я сам их объезжаю, регулярно устраиваю богослужения еще и в греческой церкви в Лансестоне.

В Хобарт регулярно заходят русские научно-исследовательские суда, идущие в Антарктиду. Моряки приходят к отцу Георгию покреститься или на службу в церкви. Однажды ему предложили сплавать с ними на Антарктиду. Там, на российской станции, есть кладбище, на котором похоронено больше восьмидесяти человек, — кто-то погиб во время пожара, кто-то замерз, кто-то от болезней. Но ни одного священника на антарктической станции еще не было. В Санкт-Петербурге российское судно взяло на борт священника и огромный крест. Но священник не выдержал качки — у него разыгралась нешуточная морская болезнь, и во время захода в Кейптаун он сбежал. Вот отцу Георгию и предлагали занять на судне его место. Он уже было согласился, но потом выяснилось, что назад в Австралию судно не идет, а отправляется сразу на Южную Африку. Поэтому пришлось отказаться. Так что крест в Антарктиде уже есть, а православных священников там еще ни одного не было.

В тасманийской глубинке

Утром в доме появилась хрупкая, но очень подвижная женщина.

— Я буду Лида, мать отца Георгия, — представилась она и тут же обрушила на нас нескончаемый поток вопросов и рассказов о своей жизни.

Понимая, что остановить ее словоизлияния невозможно, я попытался перенаправить их в полезное русло.

— Может, мы сможем найти работу у кого-нибудь из местных фермеров?

— Мы сейчас поедем в горы, к нам домой, а по пути заглянем на ягодную ферму. Я сама работала на ней в прошлом году. Работа там сдельная. Платят в конце дня наличными — по пять долларов за корзиночку. Сколько соберешь, столько и получишь.

На ферме в Лимингтоне на огромном поле, засаженном рядами кустов голубики и покрытом сеткой от птиц, работало около двадцати сборщиков. Может, и нас возьмут?

— Нет, — сразу же заявила бригадирша. — Сегодня у нас людей достаточно. Вот если бы вы вчера к нам пришли, тогда мы вас, скорее всего, взяли бы.

По дороге к Морозовым мы продолжили поиски работы. Заехали на ферму с яблоневым садом.

— Мы закончили сбор ранних сортов. А основной сезон уборки у нас начнется недели через две, не раньше, — сообщил нам фермер и угостил большим пакетом яблок.

По пути мы заглянули еще на несколько ферм, но так же безуспешно. Как это обычно и бывает при беспорядочном случайном поиске работы: в одних местах урожай уже собрали, а в других — еще не начинали.

Когда отец Георгий переехал в Тасманию, его родители — Лидия с Панкратием продали свою сиднейскую квартиру. На вырученные деньги они купили в Тасмании 50 гектаров девственного леса — такая уж тут дешевая, по австралийским понятиям, земля. Дом на берегу речки они строили сами, со стилизацией под сибирскую избу, но с австралийским комфортом. Недалеко от дома они устроили запруду, а на плотине установили электрогенератор. Получаемой от него электроэнергии им хватает на все бытовые нужды. С продуктами они тоже практически на самообеспечении. В огороде — овощи, в сарае — куры с утками, в пруду — форель.

На следующее утро Панкратий отвез нас на машине километров на двадцать по дороге, к началу пешеходной тропы, ведущей к горному озеру Скиннер.

— Если вечером, когда вернусь с работы, вас еще не будет, я выеду вам навстречу.

На вершине горы сидело облако, морось оседала на одежде. Казалось, вот-вот солнце поднимется достаточно высоко для того, чтобы разогнать утренний туман, и сразу станет тепло и сухо. Но вместо этого облако становилось все темнее и гуще, превратилось в темную тучу и обрушилось на нас сильным дождем.

Видимо, здесь такая погода не редкость, и на берегу озера в пещере для застигнутых непогодой путников кто-то специально приготовил вязанку сухих дров. Самое время было развести костер и просушиться. Но спичек у нас не было! Мы сидели в пещере, глядели на струи воды, на затекающие к нам под ноги ручейки и вспоминали, как тасманийцы описывают климат своего зеленого острова: «В течение девяти месяцев у нас идет дождь, а три месяца капает с деревьев». Поэтому, как только дождь кончился, мы пошли вниз, не дожидаясь, пока перестанет капать.

К счастью, возвращаться к Морозовым всю дорогу пешком нам не пришлось. Вскоре нас нагнал «Лендровер». Лесник кружил по лесу и брал пробы воды во всех ручьях и речушках. Но мы никуда и не спешили, наслаждаясь теплом в натопленной горячей печкой кабине. Приехали мы уже совершенно сухие.

Панкратий вернулся вечером со стройки. Он помогает соседям делать внутреннюю отделку. За ужином разговор зашел об австралийских русских. Они знают почти всех, с кем мы успели встретиться за семь месяцев в Австралии.

Кроме Георгия у Панкратия с Лидией есть еще один сын — Николай. Он занимался балетом, выступал на сцене знаменитой Сиднейской оперы, много путешествовал по Австралии. Однажды они с отцом попали в аварию. Панкратий отделался легкими травмами, а Николай сломал позвоночник. Полгода он пролежал в больнице, но встать на ноги так и не смог. С тех пор ездит на инвалидной коляске. Однако путешествовать продолжает несмотря ни на что.

— Николай путешествует по всему миру, почти как вы, — сказала Лидия. — Не автостопом, конечно, но в отелях он никогда не останавливается. У него во многих местах уже есть знакомые, а если нет, то он быстро вступает в контакт. Например, в Италии, едва войдя в вагон идущего в Париж поезда, он громко спросил: «Говорит ли здесь кто-нибудь по-английски?» Откликнулась какая-то француженка. Всю дорогу они с Дениз проболтали, а когда приехали в Париж, она пригласила Николая остановиться на две недели у нее в трехэтажном особняке. Потом они еще две недели проездили вместе по Франции и Испании. А на следующий год Дениз гостила у нас в Сиднее.

Побывал Николай и в России, познакомился там с товарищами по несчастью — такими же спинальниками — и поразился тому, в каких условиях они живут. С тех пор он постоянно оказывает им гуманитарную помощь. Каждый год приглашает несколько человек, оплачивая им билет, на соревнования инвалидов. Сам плавает, играет в баскетбол. Российское телевидение сняло про него документальный фильм. Когда его продемонстрировали, пошли письма со всех концов Союза. Проблема у многих была общая — не хватало инвалидных колясок, а те, что были, ни на что не годились. Это и побудило Николая основать фирму, которая специализируется на разработке и производстве уникальных колясок.

Пустынный берег океана

Попрощавшись с Морозовыми, мы отправились сразу в Порт-Артур. Бухта Порт-Артур была открыта капитаном Уэлшем в 1828 г., а уже через два года в заливе Руссель была основана каторжная тюрьма. К 1840 г. в ней было уже около 2000 заключенных. Они трудились на строительстве кораблей и лодок, на производстве одежды и обуви, кирпичей и стройматериалов, мебели и предметов ширпотреба, выращивали овощи и пекли хлеб. Бежать было некуда, море кишело специально подкармливаемыми акулами, а узкий перешеек, соединявший полуостров с основной частью Тасмании, патрулировался свирепыми собаками.

Всего до закрытия тюрьмы в 1877 г. в Порт-Артуре побывало около 12 000 заключенных. После закрытия тюрьмы оставшиеся бесхозными бараки стали разрушаться и гореть, а каменные здания переделали в отели и жилые дома. Само же поселение, основанное на месте тюрьмы, переименовали в Карнарвон, чтобы избавиться от воспоминаний о каторжном прошлом. Но в начале двадцатых годов XX в., с появлением в Австралии первых туристов, вернули прежнее название — Порт-Артур. Из бывшей тюрьмы сделали самую известную историческую достопримечательность всей «страны каторжников». Но, видимо, над этим местом тяготеет какой-то злой рок. 28 апреля 1996 г. там произошла страшная трагедия — совершенно нетипичная для этой страны. Вооруженный автоматом маньяк зашел в кафе «Broad Arrow» и открыл беспорядочную стрельбу по туристам. Тридцать пять человек было убито и десятки ранено.

Сельские дороги в центре Тасмании, как и в России, не асфальтированы. Машин там мало, везут недалеко. Зато виды прекрасные. Это успеваешь оценить, даже когда едешь в открытом кузове пикапа (в Австралии это запрещено, но на сельских дорогах полиции не бывает), пытаясь удержать равновесие, не вывалиться за борт и не испачкаться в мазуте.

Выйдя у знака «Тропический лес», мы пошли прогуляться по тропинке. Вначале она минут десять идет между огромными поваленными деревьями и гигантскими папоротниками — это и есть тропический лес, а потом — два часа вдоль быстрой горной речки, где лес уже самый обычный: сухой, засыпанный опавшей листвой.

В Сванси нас подобрала Джоана из Национального парка Freycinet.

— Тасманийские дьяволы водятся по всему острову, но именно в нашем парке их больше всего! Зверек этот мелкий, размером с кошку, и для человека он никакой опасности не представляет. А дьяволом его называют за отвратительный запах, неприятный душераздирающий вопль и, главное, за очень крепкие зубы и мощные челюсти. Ими он съедает животных, обычно падаль, целиком, вместе с костями. Правда, от такого интенсивного использования зубы быстро стачиваются. Поэтому живут тасманийские дьяволы не больше шести лет.

Свернув с главной дороги, через ворота с устрашающей надписью «Частные владения, вход строго воспрещен!» мы въехали в густой лес и долго по нему петляли, пока не подъехали к похожему на барак недостроенному дому.

— Выбирайте место для палатки, — разрешила вышедшая женщина.

Я огляделся вокруг. За деревьями синело море.

— Лучше мы туда пойдем спать.

Хозяйка нас отговаривать не стала.

— Только не заблудитесь, прямой тропинки к морю нет, в лесу много дорожек — каждый прокладывает свою.

Мы шли к морю «по азимуту» — вначале по заброшенной колее, затем свернули на тропинку. Несколько раз попадали на развилки и сворачивали наобум, пока окончательно не сбились с пути. Хорошо еще, что море оттуда было уже видно достаточно отчетливо. Но идти к берегу пришлось напролом через колючий кустарник.

Обессиленные хождением напрямик, мы вышли к прибрежным песчаным дюнам как раз в том месте, где стоял обращенный к морю большой щит с надписью: «Вход строго запрещен» (вход именно туда, откуда мы и пришли).

Так мы попали на Дружественные пляжи (Frendly beaches). Больше десяти километров прекрасного белого песка. И ни единой живой души! Место до того пустынное, что плавающие в лагуне черные лебеди совершенно не боятся людей. Сколько я не шумел и не размахивал руками для того, чтобы снять на видеокамеру, как они взлетают, они нисколечко не испугались.

Водопад Монтесума

На следующее утро мы попали к немке-путешественнице. Бетина, как и все немцы, умеет и любит считать деньги: ночует по самым дешевым молодежным общежитиям, питается продуктами из супермаркетов. И на арендованной машине ездит из экономии. На автобусе посещение всех достопримечательностей Тасмании обошлось бы дороже.

Ехали мы, ориентируясь по путеводителю, — не дай бог пропустить хоть что-нибудь! Увидев на дороге указатель поворота на водопад «Монтесума», Бетина вначале посмотрела в путеводитель. И, только убедившись, что там он отмечен, свернула.

От автостоянки до водопада вначале нужно было пройти четыре километра по автомобильной колее, проходимой только для внедорожников, а затем еще 1 километр — по тропинке. Но мы сбились с пути. Когда вышли к реке, тропинка исчезла. Я попытался дойти до водопада напрямик. Вначале шел по берегу, а потом прямо по воде. Благо речка неглубокая — максимум 1–1,5 метра. Вспомнилась известная туристическая шутка: «В какой руке турист должен держать обувь при переправе через реку? Правильно! На ногах!» Так я и шел напрямик по скользким камням, погружаясь по пояс, а то и глубже в прохладную воду.

Когда я понял, что заблудился, поворачивать было уже поздно. Обратную дорогу или хотя бы то место, где я вошел в реку, найти нереально. Не говоря уж о том, что пришлось бы подниматься вверх против сильного течения. И опять же я вспомнил туристический совет заблудившимся в лесу: «Найти ручеек и идти вниз по течению до его впадения в реку, затем по течению реки до ее впадения в более широкую реку, а на широких реках, как правило, есть населенные пункты». Так я и поступил. Стал продолжать двигать вниз по течению.

Примерно через час увидел колею. Она выходила прямо из воды, перпендикулярно течению реки. Значит, другой ее конец должен вывести куда-то к людям. В крайнем случае, я смогу вернуться назад к реке. По дороге идти, конечно, проще и быстрее, чем по руслу. Примерно через час я вышел на шоссе у Бенисон-Белла. И сразу же застопил старый «Холден», внешне очень похожий на «Волгу ГАЗ-21».

— Я обычно хитч-хайкеров не подвожу. Но остановился, потому что у тебя был вид заблудившегося туриста (я именно на это и рассчитывал, поэтому голосовал с развернутой картой в руке). У нас часто люди исчезают в лесу бесследно. Недавно в соседних горах потерялось четыре человека. Для их поисков собралось много людей, вертолеты, машины, но их так и не нашли. Как в воду канули! Хотя хищных зверей у нас нет, но многие места совершенно безлюдные. Тебе, можно сказать, повезло, что ты пошел по течению именно этой речки. Если бы ты попал на соседнюю, то проходил бы по лесам еще неделю.

Бетина и Татьяна Александровна ждали меня на автостоянке, похрустывая морковкой, и были очень удивлены, что я не пришел пешком, а приехал на машине с противоположной стороны.

— А мы все же нашли водопад Монтесума, — похвалилась Татьяна Александровна. — Ждем тебя здесь уже около получаса. Я предлагала Бетине выложить из багажника наши рюкзаки и уехать, оставив меня дожидаться тебя, но она сказала, что не торопится.

Интересно, что позднее от Бетины из Германии мне домой пришло письмо с фотографией водопада Монтесума. И это оказалось единственное фото из тех сотен, которые мне обещали прислать встречавшиеся по дороге туристы. Все же у немцев, при всей их зацикленности на деньгах и стремлении к порядку, есть и положительные черты — такие, как, например, способность выполнять данные обещания.

Западная Тасмания

И дальше мы двигались не торопясь, заезжая во все мало-мальски интересные места. В Строне мы простились с Бетиной и пошли спать на Оушен-бич. Именно пошли, а не поехали — все попытки стопить изредка проезжающие мимо нас машины были безуспешны. Именно из-за этого мы чуть-чуть опоздали на закат. На площадке обозрения было многолюдно. И все эти люди проехали мимо нас, даже не притормозив!

Утром в Строне нас подобрал на микроавтобусе с велосипедом турист, ехавший в Квинстаун на прогулку по горам. Потом мы попали в грузовичок «Тойота» с крытым брезентом кузовом. Там стояла кровать и были свалены в беспорядке походная газовая плита, спальный мешок, запас продуктов… — все, что необходимо для комфортабельного кемпинга. Рэй, как и все туристы, ехал неспешно, часто останавливался полюбоваться окрестностями, порыбачить, просто отдохнуть на природе.

На озере Сант-Клэр (Святой Клары) — самом глубоком в Австралии (глубина до 167 м), где заканчивается пятидневный пешеходный маршрут, начинающийся от озера Доув у горы Крадл, мы впервые в Австралии встретили хитч-хайкеров.

К вечеру мы приехали к водопаду Рассела — самому знаменитому водопаду Тасмании, растиражированному на миллионах туристических открыток. Интересно, что на фотографиях австралийские водопады смотрятся значительно красивее, чем в действительности. Дело в том, что снимают их в сезон дождей, когда воды много. Но в этот период до многих водопадов по земле даже нельзя добраться, и фотографировать их приходится с вертолета. А в разгар туристического сезона большинство водопадов просто-напросто пересыхает.

На кемпинге рядом с водопадом Рэй припарковал свой грузовичок и предложил нам поставить рядом палатку. До этого мы еще ни разу не останавливались на территории официального кемпинга. И зачем это нужно в Австралии, где миллионы квадратных километров «ничейной» земли?

Утром Рейчел — работница агентства недвижимости, обсуждая на ходу по сотовому телефону расценки за аренду офисов и квартир, довезла нас до Ричмонда. Этот город был основан в феврале 1824 г. и строился, естественно, заключенными. Местная тюрьма сейчас — главная туристическая достопримечательность. Вход, как обычно, платный.

— Мы — российские журналисты, — сказал я охраннику на входе. — Можно нам пройти внутрь?

— Конечно, проходите! Нет, стойте! Мы дадим вам рекламные брошюрки о нашем музее. К сожалению, они на английском. Есть несколько буклетов на немецком. А на русском ничего нет!

В каменных бараках с пустыми камерами на одной из стен мое внимание привлек плакат. На нем описывалась история одного местного заключенного. Однажды с пятью сокамерниками он сбежал и бродил несколько месяцев по тасманийским лесам. От нестерпимого голода они стали людоедами и стали питаться друг другом, по очереди. Последнего поймали и вернули в камеру. То ли ему понравился запах свободы, то ли вкус человечины, но вскоре он опять сбежал. На этот раз всего лишь с одним сокамерником. Его он, конечно, тоже съел и опять был вынужден вернуться назад в свою камеру. Интересно, что после освобождения людоед поселился в одном из тасманийских городков и завоевал там такой авторитет, что его выбрали… шерифом!

До Кампаниа нас подвезла странная пара — бандитского вида мужчина в наколках и женщина со сломанной рукой с болонкой. Затем мы немного проехали в открытом кузове пикапа. Под холодным пронизывающим ветром это не так весело, как в тропическом Таиланде! Затем попали в машину до Лансестона с дряхлым-дряхлым стариком. Его руки тряслись так, что машину часто заносило на встречную полосу.

— Я был в России в 1942–1944 гг., ходил на эсминце, сопровождавшем морские конвои, которые доставляли оружие из Англии в Мурманск. Однажды я попросился добровольцем на подводную лодку, но меня не взяли. А через два дня именно эту субмарину потопили в Северном море. Все подводники погибли, а меня, видимо, Бог спас!

Второй раз в Мельбурне

9 марта на катамаране «Девил кет» мы вернулись назад в Мельбурн. Позвонили отцу Николаю Карыпову.

— Опять вы на ночь глядя! Позвонили бы раньше, предупредили.

Как и в свой первый приезд в Мельбурн, мы договорились встретиться с ним на следующий день и отправились искать ночлег на одну ночь.

Когда надоело блуждать наобум по улочкам приморского района, я обратился к женщине с семилетней девочкой и собакой — они наверняка должны быть местными жителями.

— Не подскажете, где здесь ближайшая англиканская церковь?

— Дайте подумать. Вот тут недалеко есть одна. Но она, по-моему, католическая.

— Можно и католическую, — тут же согласился я. — Вообще-то нам не помолиться нужно, а место для ночлега. Палатка у нас есть, но не можем же мы поставить ее прямо на улице.

— Вы русские? Я вижу, у вас на майках написано: «Школа автостопа».

— Вы говорите по-русски? — удивился я.

— Не так, чтобы очень. Я пыталась учить. Алфавит освоила, читать умею. Но говорить и понимать, что мне скажут, оказалось слишком сложно. А на сколько ночей вам нужен ночлег? На одну? Лаура, как ты думаешь, они не маньяки? Мы можем им доверять? — обратилась она к своей дочери, а потом уже к нам: — Мы приглашаем вас переночевать у нас. Отдельной комнаты нет, даже ни одной кровати я вам предоставить не смогу — только матрацы на полу.

Утром мы пришли в церковь. Отец Николай опять выдал нам ключи от комнаты, в которой мы на время поездки в Тасманию оставляли часть своих вещей. На следующий день с Наташей Териховой мы заехали в гости к семье из Подмосковья. Сергей Аникеев с Ольгой и тремя детьми, младший из которых родился уже в Австралии, живут в Мельбурне два года. Они оба закончили в 1993 г. Абрамцевское художественно-промышленное училище. В России оформили несколько храмов — в подмосковном Чехове, в Столешниковом переулке в Москве и церковь Косьмы и Дамиана в Сергиевом Посаде. А в Австралию приехали отделывать внутреннее убранство новой мельбурнской православной церкви — на углу улиц Николсон и Харрисон.

12 марта в Мельбурне праздновался День труда и был самый разгар фестиваля «Мумба». На центральной улице устроили парад трамваев. Их разукрасили и превратили в передвижные египетские, индуистские или буддистские храмы, в космические станции, в цветочные клумбы или в зеленые травяные газоны. Интересно, что у мельбурнцев такая странная тяга именно к трамваям. Ни одного автобуса или такси там не было! Трамваи, трамваи, трамваи…

Рядом с трамваями выступали самодеятельные артисты. Они самозабвенно пели, танцевали, рассказывали анекдоты и разыгрывали короткие сценки. А один чудак в старом самолетном кожаном шлеме встал в огромный таз с полусферическим дном, заполненный чем-то тяжелым, и изображал из себя ваньку-встаньку.

Искусство выживания в эмиграции

На Элизабет-стрит в Институте нетрадиционной медицины Олег Донских — бывший профессор философии из Новосибирска — читал лекцию на тему «Конфликт между законом и моралью: искусство выживания в эмиграции».

Свою лекцию он начал с того, что, с точки зрения перспектив адаптации, всех эмигрантов следует разделить на три группы: молодые, среднего возраста и пожилые. «Молодые» быстро адаптируются к новой жизни, осваивают язык, заводят австралийских друзей и вскоре сами становятся стопроцентными австралийцами; «пожилые» продолжают душой жить в России — слушают русское радио, смотрят русское телевидение, читают русские газеты — благо сейчас это возможно, общаются только с русскими. Им, по мнению Олега Донских, можно позавидовать: они получили недоступные в России комфорт и спокойствие. Сложнее всего положение эмигрантов среднего возраста — от 25 до 55 лет. Именно им приходится сталкиваться с язвами капитализма. Маркс сейчас считается неактуальным, но это не означает, что капиталистическое общество полностью избавилось от ярко описанных им противоречий. Местным жителям и самим постоянно приходится вести борьбу за выживание. В которой, как известно, побеждают только сильнейшие. А новые эмигранты оказываются в явно невыигрышном положении. Ладно бы только проблемы с языком — никому, кто уезжает за границу в возрасте старше пятнадцати лет, никогда не удастся окончательно избавиться от акцента. Хуже другое: культурное непонимание, непонимание самих основ жизни. Редко кто из тех, кто отправляется в погоню за розовой мечтой, знает, с чем придется столкнуться. В результате — шок, депрессия, а то и попытка самоубийства.

Вторая часть лекции была посвящена акцентированию внимания эмигрантов на принципиальных отличиях российского общества от австралийского. Первое, на что Олег Донских обратил внимание слушателей, — «жесткое разделение жизни на две не связанные друг с другом части: работу и личную жизнь. Например, австралийцы любят задавать странный с точки зрения большинства россиян вопрос: «What are you doing for living?» — буквально «Чем ты занимаешься, для того чтобы обеспечить свою жизнь?» При этом предполагается, что человек может делать, что угодно, лишь бы платили, вне зависимости от своих интересов и увлечений. Пять дней в неделю по восемь часов он должен всего лишь обеспечивать себе жизнь. А жить — в уик-энды, во время отпуска и на пенсии. К чему это приводит? К тому, что в конторах и офисах не увидишь живых людей. Там не люди работают, а автоматы деньги зарабатывают. И им глубоко наплевать на вас как на личность! Посмотрите, как работают продавцы: они носят дежурные улыбки, но только до тех пор, пока они не поймут, что вы уже «созрели» и готовы купить или, наоборот, ничего не купите. И тут же они перестают обращать на вас свое внимание. Это разделение рабочей и личной жизни приводит и к жуткому непрофессионализму. Очень редко, например, в учреждениях, занимающихся помощью населению, вы встретите специалиста, способного решить ваш вопрос за тридцать секунд. Скорее всего, вас будут отфутболивать от одного чиновника к другому несколько дней, а то и недель. Такое разделение жизни на две несвязанные части тяжело переживают и сами австралийцы. Я работаю в отделе, занимающемся помощью людям, пострадавшим в авариях на производстве. Например, вчера по телефону я говорил с мужчиной, потерявшим ногу. Он мне жаловался, что стал никому не нужен, как только не смог работать. Большинство новых эмигрантов среднего поколения приезжают в Австралию, уже добившись в России определенного положения, у многих есть высшее образование, степени кандидатов наук. Здесь же к человеку относятся в соответствии с его актуальным положением — как к эмигранту, с трудом говорящему по-английски. Чуть ли не как к идиоту. Вас будут учить не только азам языка, но и тому, как пользоваться туалетом, как переходить улицу и т. д.».

Русские любят ругать свою страну. Но австралийцы такого самобичевания не понимают. Сколько ни пытайся прикинуться «настоящим австралийцем», в глазах окружающих все равно останешься русским.

В Мельбурне много греков — это второй после Афин греческий город мира. Они могут себе позволить продолжать жить так, как привыкли в Греции: учиться на греческом языке, работать с греками на греческих предприятиях, развлекаться в греческих клубах, на греческих дискотеках, жениться на соотечественниках… Россиян же здесь — меньшинство. Хотим мы того или нет, нужно адаптироваться, вливаться в местную жизнь. Для этого, по мнению лектора, необходимо четко и ясно понять, чего эмигрант ждет от Австралии, что он хочет получить. Что конкретно?

Олег рассказал о том, как однажды он преподавал на курсах младших менеджеров. Им всем задавался вопрос: «Какая машина вам нравится?» Он думал, что большинству, также, как ему самому, должны нравиться спортивные или представительские машины, такие, как «Бентли» или «Ягуар». Но австралийцы преподнесли сюрприз. Они не витали в эмпиреях, а отвечали примерно так: «Форд Эскорт» такого-то года выпуска, с такими-то характеристиками — описывая именно ту машину, которую они собираются купить в ближайшее время. Вот такая конкретность и нужна тем, кто хочет выжить в этом обществе. Нужно четко знать, чего ожидать от этой жизни.

Многие россияне тешат себя надеждой, что им удастся приобрести среди австралийцев настоящих друзей. Куда там! Даже у тех, кто быстро освоил язык, устроился работать по полученной в России специальности — редкий случай, общение с австралийцами ограничивается дежурными фразами и формулами вежливости. Друзей можно найти только среди русских.

Общий вывод лекции, как я его понял, такой: для того, чтобы адаптироваться в Австралии, нужно отбросить все иллюзии, искать работу, ориентируясь только на зарплату, и не иметь настоящих друзей. Но тогда возникает вопрос: а стоит ли ради этого эмигрировать?

На сбор винограда в Милджуру

Из Мельбурна мы отправились в сторону Милджуры, там как раз должен быть в разгаре сезон сбора винограда. До Арарата доехали на вместительном «Форде» 1969 г. выпуска. А потом нас подобрала египтянка. Родилась она, правда, уже в Австралии, а на родине была только с кратковременными визитами. Она высадила нас у туристического магазинчика, построенного в виде огромного медведя коала. Оттуда Роб и Дебора Комбридж предлагали подбросить нас сразу до Аделаиды, но нам нужно было сворачивать с Западного хайвэя в Хошеме. Тот поворот мы, правда, пропустили, поэтому оказались в Лимбуле.

Мимо проехал грузовик, но остановился он только метров через пятьдесят. Я уже привык, что в Австралии грузовики автостопщиков не подвозят, поэтому никак не реагировал, пока шофер сам не стал сигналить. Он очень удивился, что мы едем в Милджуру.

— По этой дороге туда никто не ездит. Здесь машину-то не каждый день увидишь. Вам страшно повезло, что я вас заметил. Вообще-то нам, водителям грузовиков, хитч-хайкеров подвозить запрещено. Но я ведь и сам раньше автостопом путешествовал. Разве я мог вас оставить на таком «дохлом» месте? Давайте я повезу вас до Варракнабеля. Это недалеко, но там хотя бы есть на дороге указатель «Милджура».

Это было единственное, чем та «правильная» дорога отличалась от «неправильной». В остальном картина была та же: бескрайние поля и, насколько хватает взгляда, ни единой живой души. А дорога — только что бурьяном не заросла.

Примерно через час появилась одинокая легковушка. Она остановилась, не доехав до нас метров пятнадцать. Из нее вышла молодая женщина и подошла к нам. И только после того, как познакомилась с нами, узнала, кто мы, откуда и куда едем, пригласила к себе в машину.

— Я сама езжу автостопом — по Европе, Канаде. В США не рискую. Там на дорогах слишком много сумасшедших. Мечтаю когда-нибудь поездить и по России. Вообще-то я могу вам порекомендовать хорошее место для ночлега — на берегу ручья. Он сейчас, правда, пересох.

— У нас тоже воды нет, — сказал я, намекая, что нас можно и к себе пригласить на ночь.

Но она намека не поняла.

— Давайте заедем в соседний городок, наберем там воды. У меня тоже бутылка почти пустая.

Утром нам опять застопился грузовик. Шофер, естественно, тоже оказался из бывших хитч-хайкеров.

— Если бы все люди на земле хотя бы изредка ездили автостопом и подвозили попутчиков, жить сразу стало бы лучше!

Офис туристической информации был закрыт, на ближайшей заправке не знали, есть ли поблизости работа и нужны ли сборщики. Перед отелем-бэкпакерс сидели парни, играли в карты.

— Работа есть, но мало. Было бы много, мы бы здесь в рабочее время не сидели и дурака не валяли!

Они посоветовали нам ехать в Милджуру. В самом городе виноград, естественно, не растет. Но там можно узнать ситуацию в районе. По пути к выезду из города нам попался караван-парк. На лай собаки из одного домика вышел заросший густой щетиной пьяный бродяга.

— Вы правильно приехали. В этом районе обычно сбор винограда начинается во вторую неделю февраля и тянется около месяца. Сейчас сезон должен быть в разгаре. Но есть одна проблема! В этом году случилась засуха: большая часть урожая пропала, а то, что было, начали собирать раньше и уже все собрали. Мы здесь в караван-парке и сами работали на уборке, а сейчас ждем, когда с лозы опадут листья и нас наймут ее обрезать. Но до этого еще месяца два. Вы же, если вам срочно нужны деньги, можете поехать на уборку апельсинов.

В Милджуре полностью подтвердили слова бродяги из караван-парка.

— В этом году сезон уже закончился. Если сейчас и появляется нужда в рабочих, то только на один-два дня.

Прогулявшись по городу, мы пошли к выходу, решая, в какую сторону ехать. Покружить по ближайшим фермам или переехать в другой сельскохозяйственный район?

— Вы хитч-хайкеры? — спросил проходивший мимо мужик в большом, как будто с чужого плеча, пиджаке.

Я подтвердил и добавил:

— Из России.

— Из России? — удивился он. — А деньги-то у вас есть?

— Денег-то как раз и нет. Приехали на уборку урожая, а сезон здесь уже закончился.

— Денег нет? — опять удивился он. — Вот, возьмите, — сунув руку в карман, он достал оттуда 50-долларовую купюру. — Считайте, что это вам не от меня, а от Бога.

Меня такая простота и естественность потрясла. Деньги нам в этом путешествии иногда давали, но все же не так, буквально на ходу! Мне было интересно, чем мотивировался такой безмерный альтруизм? Именно поэтому я постарался задержать нашего спонсора. Так мы познакомились с Бобом Гуди.

— Я по своему собственному опыту знаю, что значит оказаться без копейки денег. Сам объездил всю страну в поисках сезонной работы. За несколько лет у меня записная книжка заполнилась адресами и телефонами фермеров, и я уже мог переезжать с места на место, практически не теряя времени на ожидание начала работы.

— А нам как найти работу?

— Как я понимаю, разрешения на работу у вас нет, но в нашем районе вы можете не бояться иммиграционной службы. У нас в Милджуре есть свой член парламента. И пока богатые фермеры его поддерживают, он может не беспокоиться за свое кресло. Фермеры же от него требуют только одного — заранее сообщать о «неожиданных» полицейских проверках. Если же вы долго не сможете найти работу, то в Австралии все равно не умрете с голоду. Обращайтесь за помощью в церковь. Вам всегда там дадут продуктов. Есть и специальные благотворительные организации, для них неважно, в порядке ли у человека бумаги.

«Пьяный» автобус

От окраины Милджуры девушка, пораженная тем, что подвозит попутчиков из России, подбросила нас до грибной фермы (я тут же расспросил, не требуются ли им рабочие, оказалось — нет). А там мы застряли на три томительно долгих часа. Немного дальше нас голосовал местный длинноволосый бродяга — в рубашке с длинными рукавами, в джинсах и босиком. Он, видимо, уже порядком утомился от этого безнадежного занятия, поэтому уныло сидел на обочине и только вяло поднимал руку проезжающим мимо машинам.

На заправку заехал старый автобус, переделанный в дом на колесах. Из него вышла пьяная аборигенка.

— Вы едете автостопом? Мы можем подбросить вас до Аделаиды. У вас есть 10 долларов на бензин? Нет? Нет так нет! И так подвезем!

Из автобуса показался белый мужчина — муж аборигенки. Причем он был ненамного трезвее своей чернокожей жены. Самым трезвым в их компании был сидевший за рулем брат мужа. Однако, казалось, он стремился наверстать столь досадное упущение и прямо во время движения не переставая пил пиво, банку за банкой.

Аборигенка с мужем всю дорогу ворковали, как два голубка, обнимались и целовались, не забывая регулярно подпитывать себя банкой-другой пива «Витория битер». Шофера от непомерного количества выпитого сморило и потянуло в сон. Никому ничего не говоря и ничего не спрашивая, он остановил автобус и, пройдя в конец салона, спотыкаясь о кучи хлама и наступая на собак, — их здесь было не меньше пяти, — завалился на кровать и сразу заснул. За руль сел муж аборигенки. Он был уже до того пьян, что не сваливался с водительского кресла лишь потому, что крепко держался за руль. Автобус выделывал на шоссе кренделя, выезжая то на встречную полосу, то на обочину. Аварии не произошло только по той же причине, по которой мы продолжали ехать на «пьяном» автобусе, — дорога была удивительно пустынной. Водитель всю дорогу ворковал со своей женой, потом, видимо, дойдя до определенной степени опьянения, он вдруг вспомнил, как она ему несколько лет назад изменила. Тут же он остановил автобус и высказал своей суженой все, что накипело за годы совместной жизни. Завязался горячий спор, постепенно перешедший в драку. Но долго махать кулаками они были неспособны — слишком уж много выпили, поэтому уже минут через пять они сидели, мирно обнявшись, вытирая друг у друга кровь, сопли и пьяные слезы, и мирно курили. Мужик опять сел за руль, но вот незадача! Во время драки с женой он потерял свои очки! Они вдвоем их стали искать и вскоре нашли. Но оказалось, что одна линза из них вылетела. И это послужило поводом к очередной ссоре, грозящей также перерасти в драку.

Татьяна Александровна давно дергала меня за рукав, предлагая выйти, но я все отказывался — такая интересная австралийско-аборигенская компания подвозила нас впервые. Но к этому моменту и мне надоело наблюдать разборки. Пора было сваливать. Хотя мы и были трезвы как стеклышко (нам предлагали на выбор пиво или кока-колу, но мы благоразумно предпочли второе), нам предстояло решить трудную задачу — выбраться из заваленного хламом полутемного автобуса, не сломав ноги и не раздавив ни одну из кишащих под ногами собак. Решить ее удалось только частично. Одна из шавок, на которую я случайно наступил, тут же укусила сначала за одну ногу, затем за другую, к счастью, легко.

Автобус стоял на темной пустынной дороге. Ночь была безлунная, но на чистом холодном небе звезд было так много, и светили они так ярко, что видно было все и без фонарика. Вокруг тянулись скошенные поля, огороженные проволочными заборами. Определив на ощупь, что проволока не колючая, мы легко преодолели это препятствие. Отойдя от дороги метров сто, поставили палатку.

Утром погода испортилась: поднялся холодный пронизывающий ветер, заморосил дождь. Автостоп же по-прежнему оставлял желать лучшего. Машины ходили регулярно — с интервалом в 15–20 минут, но часа три никто не останавливался. Видимо, стоявшие посреди бескрайнего поля неизвестно откуда взявшиеся хитч-хайкеры вызывали вполне понятное подозрение.

Остановился микроавтобус. Водитель с седыми длинными всклокоченными волосами и его напарник — молодой коротко стриженный небритый парень в наколках не только на руках, но и на шее и на лице, видимо, приняли нас за «своих» — романтиков с большой дороги. Эта странная парочка и довезла нас до пригорода Аделаиды. Оттуда до центра города мы добирались уже на электричке.

Русские в Аделаиде

В начале 1830-х гг. Эдвард Гиббон Вейкфилд, отсидевшей в лондонской тюрьме Ньюгейт за совращение малолетних, подумал о том, как было бы здорово основать на австралийской земле колонию свободных поселенцев. Именно так появилась Южная Австралия — единственный штат страны, в который никогда не ссылали английских каторжников.

Столица штата Аделаида — самый сухой город в самом сухом штате в самой сухой стране на самом сухом континенте, но, гуляя по нему, об этом никогда не догадаешься — настолько много здесь парков и зеленых скверов с деревьями и лужайками. И никаких тебе эвкалиптов, как в Канберре. Растительность как будто целиком привезена сюда из Англии: дубы, березы, каштаны, вязы…

Русскую православную церковь мы нашли по карте, полученной в офисе туристической информации. Отец Владимир Дедюхин выделил в наше распоряжение комнату на втором этаже церковной школы.

В Аделаиде в середине восьмидесятых годов XX в. русские эмигранты создали общество «Фестиваль». Самое активное участие в его работе принимала Ольга Гостина. Время тогда было интересное. В устоявшееся «болото» старой русской эмиграции (все русские в Австралии эмигрантов в Аделаиде называют не иначе, как «власовцами» — там основной костяк состоит не из харбинцев, а из перемещенных лиц, попавших после войны из Европы с липовыми документами) стала вливаться сильная струя свежей крови — появились первые «советские», как их стали называть, эмигранты.

Рассказывать о себе Ольга не хотела, но и отказать не смогла.

— Я сама по профессии этнограф. Мне часто по работе приходилось приставать с вопросами к папуасам на Новой Гвинее. Они же мне никогда не отказывали. Теперь я чувствую, что и сама обязана отвечать на ваши вопросы.

Мать Ольги Гостиной была русской княгиней из рода Кочубеев, а отец — бельгийский фламандец Ван Рейсвек. В семье обычно говорили по-французски, и только один день в неделю — по-русски. Родилась Ольга в Бельгии, а в конце 1949 г. ее семья — у нее было восемь братьев и сестер — переехала в Южную Африку. Там ее отец преподавал философию в университете. Жили они бедно (у каждого свое понимание бедности, для Ольги это означало, что у них не было прислуги). Большинство ее братьев и сестер остались в ЮАР, а она приехала в аспирантуру в Канберру, где и познакомилась с Виктором Гостиным, который стал ее мужем. Общаясь с ним и его родителями, она стала лучше говорить по-русски, ведь ее родной язык — французский.

В 1969 г. Ольга с Виктором попали на девятимесячную стажировку в Россию.

— Когда я пришла записываться на курсы русского языка для иностранцев в МГУ, а там тогда все было бесплатно, меня спросили: «С чего вы хотите начать?» «С азбуки», — ответила я. «Ну, что вы!» — удивились они. «Да я же неграмотная», — стала я их уверять. «Но вы хорошо говорите!» — они мне так и не поверили и записали в продвинутую группу — с голландцами, которые знали язык значительно лучше меня: умели и читать, и писать. Там я сразу попала в «двоечники». Но с мужем и его родителями я всегда говорила по-русски. Когда у нас появились дети, мы и с ними общались на русском.

— И после того, как они пошли в школу?

— Наташу и Андрейку мы каждую неделю возили на занятия русским языком к моей подруге Таисии Шероглазовой, а в 1986 г. взяли их с собой в Москву на Международный геологический конгресс. Оттуда мы поехали на Алтай посмотреть на камни. Там Наташа купалась в озере, простудилась, попала в деревенскую больницу. Я думала, что там-то она вволю пообщается со сверстниками. Но ее, как иностранку, положили в отдельную палату.

— К вам в России, наверное, везде относились, как к иностранцам?

— Это было неприятнее всего. Мы старались, как могли, этого избежать, но не всегда получалось. Помню, однажды мы должны были лететь в Крым на встречу с научным руководителем Виктора. У нас были билеты на самолет, и мы думали, что этого достаточно. Но, оказалось, нет. Билетов почему-то продавали больше, чем было свободных мест. Нам сказали: «Полетите на следующем рейсе, через полчаса». Ничего, думаю, подождем. Я говорю Виктору: «Если ты хочешь вести себя, как русский, мы должны наравне со всеми толкаться локтями», а он к этому был совершенно не готов. Когда началась регистрация на следующий рейс, я стала сама пробиваться к стойке. А Виктор стоял и галантно пропускал всех вперед. Так мы и на этот рейс не попали.

— И что же сделали?

— Следующий рейс был через два часа. Если бы мы не улетели на нем, то можно было и вообще не лететь. Русский геолог, на встречу с которым мы спешили, нас бы не дождался. Пришлось сказать, что мы иностранцы. «А что же вы раньше молчали?» — удивились работники аэропорта. Нас сразу же отвели в отдельную комнату, а когда началась посадка, — первыми в самолет. Мы тогда были молодые, и нам было неудобно, что старушки должны стоять в общей очереди, а нас проводят как каких-нибудь интуристов.

— А с местными русскими вы общаетесь?

— У русских эмигрантов есть привычка, которая мне очень не нравится. Они любят критиковать народ, среди которого живут: и культуры-то у них нет, и книг они не читают, и по театрам не ходят, и т. д. и т. п. Вот и австралийцев они поносят на чем свет стоит, а сами пытаются сесть на шею австралийскому государству. Поэтому, если меня спрашивают о моей национальности, я не копаюсь в своем прошлом и без колебаний говорю: австралийка. Здесь родились наши дети, здесь они выросли.

— Они считают себя стопроцентными австралийцами?

— Конечно, кто-то и здесь, как в Южной Африке, может нас упрекнуть в том, что все мы тут «захватчики» — забрали у аборигенов землю и живем на ней припеваючи. Двадцать лет я преподавала этнографию в университете и благодаря своим близким контактам с аборигенами смогла глубоко заглянуть в их духовную жизнь, смогла почувствовать их неразрывную связь с землей. Когда к нам в гости заходят русские, они видят наш дом, как австралийский: бумеранги, картины австралийских художников; а австралийцы считают его русским — они обращают внимание на иконы, русские сувениры, книги и фотографии. Я, конечно, понимаю, что всем австралийцам невозможно вникнуть в мировоззрение аборигенов, наверное, это и не нужно. Но я уверена, что для всех нас, особенно для недавних эмигрантов, важно постараться понять и принять эту землю и ее народ.

Русские в Австралии предпочитают селиться поближе друг к другу. В здании Российского общественного центра ежегодно устраивается три-четыре бала, не менее трех концертов, проводятся выставки художников, приемы, благотворительные базары. Мы попали там на «Живую газету», посвященную памяти Леонида Соболева и Клавдии Шульженко. Собравшиеся смогли узнать о жизни и творчестве знаменитых артистов, послушать записи их выступлений. В конце вечера меня попросили рассказать о нашем путешествии. В своем выступлении я, возможно, несколько сгустил краски. Аудитория раскололась на два лагеря. Одни стали наперебой приглашать нас к себе в гости и даже начали собирать по карманам деньги на «спонсорскую помощь», другие, наоборот, страшно возмущались: «Нет денег — сиди дома!»

Пустыня Налларбор

Большая часть австралийской территории остается диким и опасным для жизни местом. Почти 90 % населения ютится на узкой полосе юго-восточного побережья — на «Побережье бумеранга». На запад и север Австралии попадают только любители приключений. Австралийцы, советовавшие съездить в Западную Австралию («Без этого у вас останется неполное представление о нашей стране!»), сами там никогда не были.

Аделаида находится на краю цивилизованной Австралии. К северу и западу от города тянутся миллионы квадратных километров пустыни. К югу — пустынный океан, ни одного острова вплоть до Антарктики. Путь из Южной Австралии в Западную Австралию открыли Питер Варбуртон и Александр Форрест. Практически по их маршруту и проходит сейчас хайвэй Эйре, связывающий Аделаиду с Пертом.

Выезжая в кругосветку, я планировал всего лишь проехать вокруг света. Но, начиная с Таиланда, где мы застряли на три месяца, как-то незаметно для себя, я плавно перешел к идее проехать не вокруг света, а по всему свету. Вот и в Австралии, отработав четыре с половиной месяца, мы продлили визы еще на полгода и отправились в путешествие вокруг страны, попутно продолжая поиски работы. Но главным все же было путешествие.

Из Аделаиды мы выбрались так же, как и приехали, — на пригородной электричке. В Тали свернули на сельскую дорогу, ведущую в сторону Кларе. Перед закатом солнца попали в машину к фермеру Фрэнку.

— У меня 1700 гектаров земли. Часть ее я засеиваю пшеницей. Она у нас, несмотря на засушливый климат, дает хороший урожай. Итальянцы нашу пшеницу закупают для изготовления спагетти. На оставшейся земле я держу 5000 голов овец-мериносов.

Именно в сарае с овцами Фрэнк и предложил нам… переночевать. К себе домой он почему-то приглашать не стал. Оно и к лучшему. Австралийских домов я уже насмотрелся, а возможность поспать на кучах свежей шерсти мне представилась впервые в жизни.

На следующее утро мы ехали с Мэри Стрейп, которая двадцать лет прожила в Западном Берлине и совсем недавно вернулась в Австралию. Она с увлечением рассказывала нам о своей жизни в Европе и о причинах, вынудивших ее вернуться. И тут из кустов на дорогу перед нами выскочил полицейский. Он стал махать палочкой, приказывая остановиться.

— Вы знаете, что на федеральных дорогах скорость не должна превышать 110 километров в час? — строго спросил он. — А вы ехали со скоростью 121!

И совершенно неожиданно, я бы даже сказал, язвительно, поинтересовался:

— Может, у вас были какие-нибудь уважительные причины ехать так быстро?

— Нет. Никаких особых причин нет.

— Тогда покажите мне ваши права. Я выпишу вам штраф.

Я снимал на видеокамеру, как полицейский долго и нудно заполнял протокол, а потом скрупулезно растолковывал все его пункты. Закончив всю процедуру, он посмотрел на меня.

— Если вы собираетесь использовать видеозапись в суде, то пришлите ее копию в полицию.

— Да вы что? Это же туристы! — удивилась Мэри и, уже обращаясь к нам, добавила: — А я-то никак не могла понять, почему он все формальности старается соблюсти. Оказывается, он боялся, что мы на него в суд подадим!

По мере нашего удаления от Аделаиды автостоп становился все хуже и хуже. Большую часть дней мы ходили пешком, лишь изредка подъезжая на попутных машинах. Пустыня Налларбор (от искаженного латинского выражения «без деревьев») — одна из самых малонаселенных местностей на Земле. На протяжении сотен километров ландшафт практически не меняется: бескрайняя равнина, заросшая низкорослым кустарником.

1 апреля мы голосовали с раннего утра, но только в обед удалось застопить первую машину. В ней было два парня, внешний вид которых не внушал никакого доверия. Но на такой пустынной трассе было не до выбора.

— В сторону Перта подбросите?

— Садитесь. А вы знаете, что автостоп в Австралии запрещен? Занятие это очень опасное, — сказано это было таким тоном, что я внутренне напрягся: «Видимо, не стоило к ним садиться». И тут же поспешил рассказать о нашем путешествии, особо упирая на его полную безденежность.

Разговор и дальше не клеился. Возникло напряженное молчание. Первым не выдержал водитель:

— Знаете что. Мы едем до Перта, но вас довезем только до границы Западной Австралии.

На том и порешили. Но, когда мы заправлялись в Ялате, они еще раз извинились и выгрузили наши рюкзаки.

— Вы уж извините, но дальше мы вас не повезем.

До обещанной нам границы Западной Австралии оставалось еще триста километров, но я испытал огромное облегчение. Лучше уж никуда не ехать, чем в такой компании.

На обочине у таблички «Осторожно! Верблюды, страусы эму и вомбаты на протяжении ближайших 92 километров» долго загорать не пришлось. Вскоре мы уже ехали с молодым итальянцем на грузовике.

— Я работаю в цирке шапито. У нас двадцать пять грузовиков, но мой — самый старый и медленный. У меня в кузове 700 литров бензина — общий запас, поэтому все остальные меня обогнали. Шоферю я только во время переездов, а в цирке работаю воздушным гимнастом. Предыдущие три года провел в Италии, до этого — два года странствовал по Новой Зеландии вместе с Московским цирком. Вообще работу мне найти нетрудно в любой стране мира. Я бы остался в Италии, а в Австралию приехал только по просьбе отца — сейчас он едет в другом грузовике. Наш цирк курсирует по кругу через всю страну. Мы уже выступали в Сиднее, Мельбурне и Аделаиде, недели через две будем в Перте.

На заправке грузовик догнал остальных циркачей, и они остались там загорать, а мы пошли в сторону выезда. Там уже стоял наш коллега. Но мы не успели до него дойти. Прямо на наших глазах он уехал на автобусе. И нам там не пришлось долго стоять. Это, наверное, самое стопное место во всей австралийской пустыне.

НЛО-опасная зона

Граница штатов Южная Австралия и Западная Австралия отмечена огромными красными буквами «WA», щитом с изображением зеленых человечков и надписью «Осторожно! Впереди НЛО-опасная зона» и указателем расстояний до крупных городов страны и мира (до Москвы — 15 209 километров). Там же проходит и граница очередного часового пояса. Причем время нужно переводить на 45 минут назад — для тех, кто, как мы, едет на запад.

Весь день мы мчались по пустыне, где только дикие собаки динго и автозаправочные станции могут привлечь внимание. Переночевали на пустой автостоянке недалеко от Мадуры. И на следующий день пейзаж практически не менялся, разве что часто стали встречаться страусы.

Страусы эму живут в Австралии. Летать они не могут, но бегают быстро — до 50 километров в час. Раньше на них охотились, а сейчас эму охраняется законом и служит одним из национальных символов и вместе с кенгуру изображается на гербе страны. Еще одна чисто австралийская достопримечательность — самый длинный в мире абсолютно прямой участок шоссе — на протяжении 192 километров дорога не отклоняется от прямой линии больше чем на пять метров.

Говорят, именно в пустыне Налларбор чаще, чем где-либо в Австралии, встречаются неопознанные летающие объекты! И не только неопознанные! Поселение Балладония попало на страницы мировой прессы в 1979 г., когда неподалеку от него упала американская космическая станция «Скайлэб». Этому эпохальному для поселка событию посвящен местный музей, заполненный увеличенными копиями первых полос чуть ли не всех известных мировых газет с сообщениями об инциденте и обломками самой станции.

О том, что мы наконец-то пересекли безлюдную пустыню и въехали в населенные районы, сообщил плакат на очередной автозаправочной станции. А первый городок Западной Австралии запомнился необычным памятником. Одна из австралийских легенд запечатлена в бронзе. Это история про бездомного бродягу, который лег спать у дороги. И пока он спал, его лошадь от скуки выковыряла из земли огромный самородок золота.

Москвичи в Перте

В Перте мы отправились в район Бейсуотер искать церковь. В прицерковном здании на кухне две женщины пекли просфоры. Так мы познакомились с Пелагеей и женой местного приходского священника матушкой Валентиной.

Когда женщины уже заканчивали свою работу, приехал отец Сергий Окунев. Он всего лишь восемь лет назад прибыл в Австралию из Москвы, где работал священником в церкви возле метро «Сокол».

— В Перте, в отличие от других городов Австралии, среди русских эмигрантов и прихожан очень мало «харбинцев» и сравнительно много новых — «советских». Естественно, им хочется, чтобы и батюшка говорил по-русски без акцента. А где такого найти? Только в России. Так появилась идея пригласить оттуда священника. Я приехал по приглашению митрополита Павла. К сожалению, сразу же после нашего приезда в Австралию он заболел и вскоре скончался. Мы оказались в подвешенном положении, три года прожили в женском монастыре в Кентлине, потом я служил в Ньюкасле. И только через пять лет после приезда в Австралию мы все же попали в этот приход.

С трех сторон город окружают тысячи километров пустыни, на западе — такой же пустынный океан. Один миллион триста тысяч жителей Перта находятся так далеко от остальных крупных городов Австралии, что невольно чувствуют себя островитянами. В Сидней, до которого дальше, чем до Сингапура, они летают как на Большую землю.

Бывшая московская учительница Татьяна Риско живет возле железной дороги у платформы Бурсвуд в похожем на склад здании, часть которого занимает обширная художественная коллекция. Она приехала в Перт шесть лет назад, привезла группу детей из Чернобыля. Вместе с группой в Австралию приехали три художника. Им обещали устроить выставку, но что-то там не сложилось. Решили они устроить выставку сами, на свой страх и риск. Но с чего начать? Знакомых в Перте не было. Кто-то надоумил обратиться в русскую православную церковь. А там одна из прихожанок направила к русскому эмигранту, владельцу картинной галереи. Он помог организовать выставку.

— Тогда-то я и познакомилась с Александром, своим будущим мужем. Он был старше меня на двадцать четыре года, но поклонниц, готовых выйти за него замуж, у него хватало. Жили мы душа в душу. Человек он был интересный и разносторонне одаренный. Мне с ним никогда не было скучно. Бывало, мы часами сидели на кухне и разговаривали. Он много рассказывал мне о своей жизни. Только свою настоящую фамилию так и не раскрыл. Говорил, что дал слово своему отцу не разглашать ее никогда и ни при каких обстоятельствах. Иммигрировать он никуда не собирался. Родился и вырос в Ленинграде, окончил музыкальную школу, поступил в консерваторию. В августе 1941 г. поехал на дачу забрать виолончель, которую ему подарили как лучшему выпускнику музыкальной школы. Виолончель-то он спас, но назад вернуться уже не смог — кольцо окружения захлопнулось. До того, как выпал снег, он питался грибами, которые собирал в лесу. А потом на пару с известным оперным баритоном Полковским, с которым был знаком еще по Ленинградской консерватории, стал выступать с концертами. Когда немцы стали отходить, Александра забрали в Германию на работу. Возвращаться после войны домой он побоялся и уехал в Австралию. Здесь продолжал играть на виолончели, но известности добился как фотохудожник. У него пять золотых медалей с престижных международных фотовыставок.

В семье Окуневых мы прожили целую неделю. И подолгу за чаем вели разговоры «за жизнь». Матушка Валентина родилась в Тульской области. Приехала в Ленинград поступать в институт, но не прошла по конкурсу. Осталась работать на стройке. Сломала ногу и попала в больницу.

— Там был очень симпатичный врач-хирург. Я сразу же влюбилась в него по уши, бросила стройку и устроилась работать санитаркой в операционной. Но хирург оказался женатым, да и за год работы в медицине я разочаровалась. Так и не стала врачом, как собиралась после школы. По молодости, как и все мои сверстники, я увлекалась религиозно-философскими вопросами, хотя и была атеисткой, — нас тогда всех так воспитывали. Однажды я читала книгу «Психология религии», в которой красочно описывались переживаемые верующими религиозные эмоции. Мне, как сейчас помню, стало так обидно: «Ну почему кому-то это доступно, а мне нет!» В церковь я первый раз пришла, чтобы поставить свечку за упокой души моей бабушки. На стройке я была чужая. Сами знаете, какая там атмосфера. Матерятся все, пьянствуют, к нам — лимитчицам — пристают. Я часто после посещения церкви была в таком возвышенном состоянии, что просто не могла идти на работу. Там к этому вначале относились спокойно. Думали, молодая девчонка загуляла. Но когда узнали, что я хожу в церковь, отношение ко мне сразу изменилось. Стали на меня смотреть чуть ли не как на врага народа.

— А с отцом Сергием как познакомились?

— Отца Сергия я впервые увидела в храме. Он мне показался очень серьезным. Я боялась к нему подойти. Он несколько раз предлагал мне остаться после службы. Но я убегала. И однажды случайно оказалось так, что мою сумку закрыли в комнате, а ключи от нее передали отцу Сергию. Мне пришлось подойти к нему и попросить открыть. Пока мы ходили за сумкой, разговорились, да так весь вечер и проговорили, буквально обо всем на свете. А через несколько дней уже поженились и вместе поехали в Москву, куда батюшку послали служить в храме Всех Святых, возле метро «Сокол». Когда началась перестройка, отец Сергий принял ее близко к сердцу и стал очень активно выступать, вскрывать недостатки — гласность ведь. Ему прозрачно намекнули, что лучше бы этого не делать. А в качестве предупреждения перевели в другой приход — в церковь возле метро «Медведково».

— А почему в Австралию уехали?

— Отец Сергий случайно познакомился с владыкой Павлом, и он пригласил его принять приход в Перте. Уезжали мы с приключениями. А перед самым отъездом из Москвы нас обворовал один из друзей. Остались вообще без копейки денег. Хорошо еще, билеты были уже куплены. Но прилетели мы в Австралию с 50 долларами в кармане. А тут другая напасть — владыка Павел заболел, и назначение в Перт откладывается. Поселили нас в Кентлине, в здании старой церкви. Зимой там было очень холодно и сыро. Нас несколько раз заливало водой. Дети постоянно болели. И так три года промучились, пока не получили от австралийского государства дом в Кемпбелтауне. Там прожили еще два года. Анечка, Маша и Артем остались в Сиднее, на троих снимают одну квартиру. Артем работает консультантом в банке, Маша учится на пианиста-исполнителя в консерватории, а Анечка игре на скрипке в Институте музыки. Я без них скучаю и звоню каждый вечер.

Пелагея Козулина

В русской церкви я познакомился с Василием Козулиным. Узнав, что я писатель, он предложил мне записать историю жизни своей матери — Пелагеи.

— У нее была очень интересная, наполненная приключениями жизнь. Она часто нам рассказывает истории о том, как они с моим отчимом-корейцем колесили по Китаю. Сам я записать ее рассказы не смогу. Вы, как профессионал, с этим могли бы справиться. А я бы вам заплатил.

Пелагея Ивановна начала свой рассказ с самого яркого в жизни всех эмигрантов события — прибытия на новую родину.

— Мы приплыли в Австралию в 11 часов 11 ноября, в День памяти, когда по всей стране устраивают Минуту молчания, вспоминая солдат, не вернувшихся с войны. Мне этот день запомнился еще и тем, что я остригла и завила свои волосы. А на пароходе с нами плыли и соседи из деревни. Увидев, что у меня с головой, они в один голос воскликнули: «Ну, ты городская п…да!» Именно так меня тогда и называли. А сейчас я — Пелагея Ивановна.

— Давайте все же начнем с начала, с того, как вы жили в Китае, — попросил я.

— Мою мать, даже не спрашивая ее согласия, выдали замуж за Александра Данилова. Он происходил из многодетной семьи, в которой было еще четыре сестры и три брата. Но мой отец был самым ленивым из них. Когда я появилась на свет, дед с материнской стороны дал моим родителям коня, корову, мелкую живность, чтобы они смогли жить отдельно. Но мой батя не смог наладить хозяйство и держал нас впроголодь. Мама вернулась к своим родителям и опять стала жить вместе со своими братьями. Но вначале один брат женился, потом второй. В доме стало много женщин, и, естественно, начались склоки и раздоры. Мне тогда было всего два годика, но я все помню. Однажды тетка готовила на кухне обед, а я сидела рядом на табуретке, облокотившись о стол. А она возьми да толкни меня. Я полетела на пол, хлестанулась и сильно зашиблась грудью. Это место у меня до сих пор побаливает.

— А где вы тогда жили?

— Мы жили в Сибири, в деревне Даниловка, возле границы с оккупированной японцами Маньчжурией. Корейцы там подняли восстание, вернее, это был неорганизованный стихийный бунт. Пошли на оккупантов с топорами, вилами, ножами. Японцы этот бунт подавили, зачинщиков расстреляли. И, чтобы обезопасить себя от будущих беспорядков, реквизировали не только оружие, но и все колющие или режущие предметы. Но разве можно в крестьянском хозяйстве обойтись без топоров и ножей? Японцы сделали так: привязали топор на цепь — один на десять семей. Все, кому нужно было поколоть дрова, должны были пользоваться им по очереди. То же самое сделали с ножами. На каждой кухне оставили по одному, также привязанному цепочкой ножу. Одновременно японцы пошли на смягчение оккупационного режима. Для корейцев на два года открыли границу с Россией, чтобы они могли ходить туда работать. Так корейцы появились и в нашей деревне. Бабушка посоветовала моей маме, которая уже несколько лет жила разведенной, выйти замуж за корейца, — она почему-то считала, что если она выйдет за русского, то отчим будет жестоко со мной обращаться.

— И ваша мать послушалась?

— Да. Вскоре у меня появился отчим — православный кореец Иван Пак, получивший русское имя при крещении. Был он чеботарь, или по-нашему — сапожник. Но он не только хорошо шил сапоги и ремонтировал подошвы, у него в руках любое дело спорилось. Как говорится, от скуки на все руки. Хозяйство у нас было маленькое — коровенка да телка, поэтому отчим в начале Великого поста отправлялся в Пестоновку на золотой прииск и там тачал рабочим сапоги, шил рукавицы, шапки, чинил изношенную одежду и обувь, а к Покрову возвращался домой. Огородом маме приходилось заниматься самой. Там она выращивала лук, огурцы, зелень. Братья помогали ей сеять пшеницу, ячмень, рожь, жать все это также нужно было вручную.

— А вам как жилось?

— В школу я ходила только одну зиму. Заболела корью. А когда выздоровела, то отец не захотел меня больше в школу отпускать. Идти было далеко. Да и не принято тогда было девочек учить: «Зачем им голову забивать? Вырастут, выйдут замуж и будут целыми днями у печи крутиться да с детьми возиться». Так и осталась я малограмотной. Хотя и научилась потом самостоятельно читать, но до сих пор понимаю только печатные буквы, а не написанные от руки.

— Как же вы попали в Китай?

— Когда мне было лет десять, мы переехали в Красную Монголию, в Кызыл. Мой отчим был кореец, но там считался «русским». Когда русских стали в колхоз сгонять, а монголов еще не трогали, он стал «монголом»: отказался от своего японского подданства и принял монгольское гражданство. А когда стали и монголов раскулачивать, он стал хлопотать о возвращении японского паспорта. Паспорт ему вернули, и поехали мы в Маньчжурию. Неделю добирались на подводах до Енисея, потом плыли по нему на пароходе. А когда пошли несудоходные места, перешли на плот. Добравшись до первой станции, сели на поезд и поехали в Красноярск. Помню Красную площадь, на которой всегда было много народа: танцевали, пели, плакали. Когда ехали на извозчике по городу, я впервые услышала колокольный звон. До этого я вообще ни одной церкви в своей жизни не видела. К нам в деревню иногда приезжал священник. Он останавливался в большом доме, куда и приходили все, кому нужно было покреститься или повенчаться. Из Красноярска на поезде мы приехали в Маньчжурию.

— А там вы где жили?

— Прямо в городе Маньчжурия и жили. Тогда там была жуткая безработица. Мой отчим был японцем, поэтому ему давали пособие, а матери, моим братьям и сестрам не давали, так как мы были русские. В семье, кроме меня, было еще четыре брата: Александр, Павел, Прокопий (отец Гавриил в Брисбене — его сын) и три сестры: Нина, Зинаида, Параскевья. Вначале, как мы только приехали, у нас еще было припасено много добра: пуховые подушки, шали, шубы из мерлушек (молодой барашек). Мы все это постепенно и проедали. Потом одна женщина, говорившая немного по-японски, взяла нас с собой в казарму к японским солдатам. Раньше они после обеда все остатки выбрасывали. Но потом стали отдавать нам. Нам доставался и суп, и рис, и бисквиты. Эта же женщина научила нас по миру ходить, милостыню собирать.

— И вам приходилось с протянутой рукой ходить?

— Обычно мы ходили за подаянием вдвоем с Михаилом. Всякого насмотрелись. Встречались хорошие люди. Они либо давали, что могли, либо честно признавались, что у них самих ничего нет. Хуже было, когда мы попадали на злых. Тогда на нас обрушивался длинный поток ругани. Но хороших людей все же больше. Помню, однажды нас где-то обругали, идем мы с братом и плачем. Навстречу нам попадается мужчина: «С чего вы плачете? Обидели? Вы к ним не ходите. Пойдемте ко мне. Я вам дам. У меня есть булка. Правда, она не мягкая». Но нам и такая сгодилась. Этот же мужчина подговорил нас с братом ходить на станцию, собирать дрова, уголь, сухую траву. Мы ждали там, когда начнется разгрузка вагонов, и подходили к подводам, просить. Если попадался добрый человек, он говорил: «Вы мне сейчас не мешайте. Подождите, я все нагружу, а остатки отдам вам». Тогда мы садились и терпеливо ждали. Потом получали по полену или по куску угля. Если же попадался злой и жадный, мы собирались группой с другими попрошайками, потом двое-трое хватали что-нибудь с подводы и бежали в разные стороны. Пока владелец дров за ними гонялся, остальные растаскивали с подводы, кто сколько успеет. А потом делили всю «добычу» поровну.

— А из Маньчжурии куда переехали?

— Японцы перевезли нас на прииск Голдуча. Раньше там жили русские, но потом все больше стало китайцев и полукровок: русских женщин, которые бежали в Китай из Советского Союза, китайцы насильно брали замуж. Если откажешься — выдадут назад в СССР на верную смерть. Помню, однажды перебежала в Китай большая группа — женщины, мужчины, дети. Среди них была и одна молодая семейная пара. И старому китайцу почему-то приглянулась именно замужняя женщина. И ее мужу пришлось согласиться, иначе их обоих выслали бы назад. Потом, когда казаки, которых японцы наняли охранять границу, узнали про эту историю, они забрали эту женщину от китайца и вернули законному мужу.

— В Китае вы и замуж вышли?

— Мы жили на самой границе, отчим рубил амбары для китайцев. С той стороны приходили не только беженцы. Однажды пришла целая банда и вырезала в соседней деревне всех мужчин. Вот японцы и наняли казаков охранять границу. За одного из этих казаков-пограничников я и вышла замуж. Мне тогда было почти 17 лет, а Павлу Козулину на 10 лет больше.

— А он как в Китае оказался?

— Он был беженцем из забайкальской деревни Козулино. Семья у него была зажиточная, поэтому их раскулачили и должны были отправить в ссылку. Но бывший батрак, ставший большим начальником у коммунистов, предупредил. Они собрались артелью в двадцать человек и дали деру. Переплыли пограничный Аргун — и уже в Китае. Поначалу пришлось прятаться по лесам. Чтобы выйти из леса, нужно было купить китайские паспорта. Так они и выходили один за другим. Те, кто вышел первым, возили в лес продукты, поддерживали тех, кто еще был вынужден «партизанить». У многих в России остались жены, сестры, родители. Собралось пять человек. У моего мужа там оставалась семья — девочка маленькая, а без него и мальчик родился. Но получилось неудачно. Его там поймали. Били. Высыпали из сумки сухари на пол, поставили на колени. Давай, говорят, выдавай, где остальные. Он сказал, что знал. Его посадили на лошадь и повезли. По дороге кнутами стегали. А он думал, как бы убежать. Привезли его в деревню. Он постучал в дверь тете, а когда дверь открылась, задул свечку и, пробежав весь дом насквозь, выскочил через заднюю дверь — и в лес. Больше он в Россию не возвращался. Один его брат тоже смог убежать в Китай, а второй остался в России. Он потом на войне погиб.

— А с мужем где жили?

— Мы перебрались в деревню Верфурги, в Трехречье, потом в Мергон и опять — в Верфурги. Вначале у нас с мужем ничего не было. Все наживали своим трудом. Жили мы в маленьком домике. Когда в нашей деревне раскулачивали зажиточных, у них все добро отобрали и раздали бедным. Бывших богачей переселили в дома бедняков, а бедняков — в дома богатых. Мне тогда три раскулаченные семьи сдавали на хранение свои вещи: постельное белье, одежду. Я сразу предупреждала владельцев, что придется пользоваться их вещами, чтобы не вызвать подозрений.

Потом, когда волна раскулачиваний прошла, я все вернула хозяевам. Себе ничего не оставила. Моток овечьей шерсти завалился куда-то в угол. Я про него забыла, а хозяйка постеснялась спросить. Видимо, подумала, что я его использовала для себя. Но я нашла и вернула.

— А дальше что было?

— Потом начали из Китая русские разъезжаться кто куда. Половина возвращалась в Россию, вторая половина бежала на Запад. Получилась большая ссора. Вторая Гражданская война. Опять поделились на белых и красных. Раскол прошел по всем семьям. У меня была лучшая подруга Матрена. Она собралась возвращаться в Россию, а я — нет, и мы стали с ней злейшими врагами. Мои же братья и сестры все, как один, вернулись в Россию, а я с ними ехать не захотела. Мы так поссорились, что долгое время даже не переписывались.

Как оказалось, этот первый разговор стал и последним. К Пасхе нужно было срочно отремонтировать три спальни на втором этаже, выкопать пни, убрать мусор с участка. Поэтому я целыми днями работал на стройке, а по вечерам Пелагея давать интервью отказывалась, ссылалась на нездоровье или плохое настроение. Однако именно по вечерам, после работы, было самое лучшее время расслабиться после трудового дня и поговорить по душам. И место Пелагеи в этих вечерних разговорах вскоре занял Василий.

— Я не люблю горбатиться на босса, лучше иметь свой бизнес. С пятнадцати лет работаю строителем. Но уже три раза получалось так, что я начинал свое дело и вначале справлялся один. Потом заказов становилось все больше и больше. Я уже физически не мог со всеми справиться. Приходилось брать в помощники одного рабочего, потом второго, третьего, не успевал оглянуться, как у меня уже работало пятьдесят человек. Сейчас я, в который уже раз, провел сокращение: оставил нескольких рабочих и двух бригадиров. Они трудятся в Мельбурне, а Дуся — моя жена — делает всю бумажную работу. Несколько раз я покупал хороший, но сильно запущенный дом, реставрировал его и продавал в несколько раз дороже, чем купил. По австралийским законам, если ты прожил в доме больше трех лет, то при его продаже не нужно платить налог на прибыль — разницу между ценой, за которую купил, и ценой, за которую продал. В Перте я думал отдохнуть, но привычка… Опять купил дом, который нужно реставрировать.

— А как удалось заработать первоначальный капитал для того, чтобы начать свой бизнес?

— Бизнесом я занялся еще в школе. Мы с пацанами собирали на улицах бутылки и сдавали. Хозяин магазинчика платил нам деньги, а бутылки относил во двор и ставил в ящики. Мы забирались с обратной стороны, с помощью специально сделанных крюков доставали эти бутылки и сдавали их еще раз. В школе же, на уроках труда мы наловчились делать фальшивые двадцатицентовые монеты: сделали форму и заливали в нее расплавленный свинец. Монеты получались тяжелее, чем настоящие. Но автоматы, продающие сладости, их принимали. Был у меня еще один трюк: по дороге в школу я с помощью проволоки заталкивал плотный комок бумаги в щель, из которой телефоны-автоматы выбрасывают монеты на возврат. А на обратном пути с помощью той же проволоки доставал «кляп» и горсть мелочи. Помню еще, у нас лед тогда продавали в картонных коробках. В некоторых из них были талоны, по которым можно было получить приз — еще одну коробку бесплатно. Один из моих приятелей догадался, что на коробках с призом стоит маленький треугольник, а на пустых — большой. Мы заходили ввосьмером в магазин, перебирали все коробки в поисках выигрышной, покупали ее за 20 центов, потом шли в соседний магазинчик и получали там бесплатную коробку льда. Ее мы, конечно, тоже выбирали с выигрышем. Пройдя восемь магазинов и потратив 20 центов, мы получали 8 коробок льда. Конечно, владельцы магазинов с большим подозрением смотрели на то, как мы перебираем коробки. Некоторые стали прятать их в подсобку и выносить по одной. Мы к ним переставали ходить.

Бенедиктинский монастырь

Козулины строго соблюдали пост: телевизор не смотрели, скоромную пищу не ели. Так же серьезно они готовились к празднику Пасхи: готовили творожную пасху, закупали ящиками пиво, вино и водку. После Всенощной три дня подряд шло непрерывное застолье. Работа, ради которой я, собственно, и жил у Козулиных, стояла. Пелагея Ивановна каждый день увиливала от продолжения своего рассказа, ссылаясь то на головную боль, то на сильную усталость, то на занятость. И, наконец, заявила:

— Не хочу я ничего рассказывать. И вообще, завтра приезжает мой сын из Мельбурна, места у нас мало, так что давайте сваливайте отсюда!

Отец Сергий позвонил своему знакомому — настоятелю бенедиктинского монастыря в Нью-Норсиа, рассказал о двух русских путешественниках. И Дом Кристоф пригласил нас в гости.

Монастырь Нью-Норсиа основан в 1846 г. доном Розен-до Сальвадо. Сейчас в нем живет всего шестнадцать монахов-бенедиктинцев. Им принадлежит не только сам монастырь, но и окружающие здания: школы, жилые дома, почта, музей… Все вместе это составляет единственный в Австралии монастырский город.

Жили мы в отдельном коттедже, а завтракать, обедать и ужинать ходили в общую столовую. В ней собирались все постояльцы монастырской гостиницы. Любой желающий мог там поселиться, платя по 50 долларов в сутки — за еду и проживание. Нам же платить было не нужно. Это нам, наоборот, платили. За 10 долларов в час мы отмывали спиртом деревянную лестницу, выдергивали клещами ржавые гвозди из досок, окапывали и обсыпали соломой оливковые деревья.

Вход во внутренние помещения монастыря был строго-настрого запрещен. О царящих там порядках я узнал от парня, который уже шесть лет там живет, но еще не решил, стоит ли ему постригаться в монахи.

— В соответствии с уставом цель любого бенедиктинского монастыря — создание и развитие общины молящихся. Этому способствуют всеобщая служба на божественной литургии, индивидуальная молитва и самообразование, участие в совместной работе, необходимой для поддержания монастыря. Именно поэтому наши обители всегда имели фермы, школы, госпитали, библиотеки, становились центрами по изучению богословия и истории, по подготовке миссионеров.

— В буддистских монастырях монахи живут по уставу, написанному самим Буддой. В бенедиктинских монастырях, наверное, тоже есть строгие порядки?

— В правилах, установленных святым Бенедиктом, подробно расписаны все аспекты монастырской жизни, начиная с единоначалия аббата, правил подбора псалмов для молитв, градации грехов и необходимых для их исправления действий, заканчивая ежедневным рационом блюд и напитков — вина, например, на каждого монаха полагается только по полбутылки в день. Сервировкой стола монахи должны заниматься по очереди, а есть в полном молчании, хотя обычно один из монахов читает вслух за обедом какую-нибудь религиозную книгу. Одежда бенедиктинских монахов устанавливается по личному усмотрению аббата в соответствии с местными условиями и климатом. У нас в Западной Австралии летом монахи носят белые сутаны, а зимой — черные.

— А что значит обращение «Дом», которое используется у вас по отношению к монахам?

— Раньше в нашем монастыре использовалось много титулов для обращения к монахам. Дом (Dom) — сокращенный вариант от Доминус (Dominus) — Лорд, Мастер или Мистер. Так можно обращаться к любому монаху, независимо от того, является он священником или нет. Хотя в первые годы существования монастыря Нью-Норсиа так обращались только к монахам, которые еще не стали священниками, остальных называли «отец» (Father). Монахи же называли друг друга «братьями».

Западное побережье Австралии

Через неделю наше путешествие продолжилось — все дальше и дальше на север вдоль западного побережья Западной Австралии.

На пустынной дороге нам застопилась женщина с дочерью лет семи.

— Хитч-хайкинг — занятие очень опасное. В нашем районе пропала семнадцатилетняя девушка, она остановилась возле придорожного памятника — на этом месте ее видели в последний раз. Одна женщина, живущая неподалеку, подвезла ее на несколько километров. Потом несколько человек видели, как девушка шла по дороге. Они останавливались узнать, все ли у нее в порядке. И она говорила, что все нормально. Но больше ее никто не видел. Полиция проводила расследование, но безрезультатно. Мы теперь постоянно боимся, а вдруг с нами по соседству живет маньяк?

У поворота на национальный парк Пинклес мы попали в джип с туристами. И только благодаря такому везению успели до заката солнца полюбоваться на самое, наверное, оригинальное австралийское природное чудо. Посреди песчаной пустыни, на территории в несколько гектаров, как окаменевший лес, торчат камни причудливой формы высотой до пяти метров. Говорят, что когда европейцы увидели их впервые с моря, то приняли за развалины старинного города.

На следующее утро до Сервантеса мы добрались на микроавтобусе с возвращавшимися из Пинклеса туристами. Затем на попутном грузовике попали на пляж в Джуриен-бэй. В разгаре были школьные пасхальные каникулы. Почти в каждой машине везли детей. Но, что удивительно, и для нас там место иногда находилось. Но когда из поселка Грин-Хэд пара смешливых девушек довезла нас до Лимана, движение на дороге почему-то практически полностью прекратилось. Только часа через два на пустой дороге показалась движущаяся точка — грузовик с белым фургоном-рефрижератором. Ехал он, как оказалось, не по пути, но и не в обратном направлении, а… перпендикулярно, в сторону, на берег океана.

— Хотите посмотреть на австралийского лобстера? Поехали со мной. Потом я привезу вас назад на это же место.

— Поехали, — тут же согласился я. Все же интереснее, чем часами торчать на одном месте.

К причалу как раз подходил длинный океанский катер. Мы помогли погрузить на него несколько ящиков приманки и забрали пять корзин, наполненных огромными шевелящимися крабами. Шофер, как и обещал, вернул нас на то же место, где забрал. За пару часов до захода солнца на дороге больше никто не появлялся, и мы поставили палатку в лесочке за пересохшим соленым озером.

С утра мы долго шли по пустынной дороге. Слева вдалеке то появлялся, то исчезал океан, а вокруг тянулся австралийский буш. От Донгары до Джералтона нас подвозила семейная пара. Женщина сообщила:

— Мы только что высадили своего сына. Сегодня автобуса нет, поэтому он поедет в Перт так же, как и вы, автостопом. Надеюсь, его тоже кто-нибудь подвезет.

Джералтон растянулся вдоль берега океана: набережные, магазины, порт… Один музей, да и тот — бывшая тюрьма. Уже час, как стемнело, а мы все продолжали идти по бесконечным пригородам, но до окраины так и не дошли. Пришлось ставить палатку в узенькой лесополосе между шоссе и идущей параллельно ей улицей.

В 1629 г. голландцы уже знали, что, направляясь из Европы в Восточную Индию, не стоит огибать африканский мыс Доброй Надежды и потом тащиться через весь Индийский океан. Лучше спуститься на юг в «ревущие» сороковые широты и нестись на восток на всех парусах. На этом пути, правда, тоже подстерегали опасности. Главное было успеть вовремя повернуть на север, иначе на полном ходу врежешься в Австралию. Именно это и произошло с капитаном Франциском Пелсаертом. Его судно «Батавия» в темноте налетело на один из островов Абролхос у западного побережья Австралии. Из 360 человек, бывших на борту, около 200 смогли добраться до берега и оказались на необитаемом берегу, на расстоянии 1500 морских миль от Батавии (современная Джакарта). Капитан взял с собой часть команды и на спасательной лодке отправился за помощью, а главным над оставшимися на берегу матросами назначил Иеронима Корнелиса.

Через пять месяцев капитан на новом корабле вернулся назад забирать оставшихся в живых. Оказалось, экипаж за время отсутствия начальства раскололся на воюющие между собой группировки. Провели скорый суд. Иеронима Корнелиса признали виновным и тут же повесили, а его подручных в кандалах повезли в Батавию. Двое же — моряк Воутер Лус и юнга Ян Пелгром — решили остаться в Австралии. И тем самым они оказались первыми исторически зафиксированными белыми поселенцами на пятом континенте. За 150 лет до прибытия туда английских каторжников!

В Нортгемптоне мы очередной раз надолго застряли. Когда стоять надоело, спрятав рюкзаки в кустах, налегке сходили в «исторический город» (именно так отмечено на его въездной табличке). Пара церквей, старый монастырь, забытый, кажется, никому не нужный вагон, — вот и все старье. Но и после того, как мы вернулись с экскурсии, нас долго никто брать не хотел. Судя по многочисленным надписям, оставленным хитч-хайкерами на выездном знаке, с автостопом там вообще не очень.

Для путешествия автостопом по западной части Австралии карту иметь не нужно. Дорога там всего одна, а расстояния заботливо выписаны на каждой развилке. У этих щитов мы часто и подолгу застревали и имели возможность выучить весь список находящихся на нашем пути городов наизусть. Еще в Джералтоне я нашел забытую кем-то на скамейке книгу Хаммонда Иннеса «Золотой источник», в которой описывалась история английского горного инженера, приехавшего в Западную Австралию в начале семидесятых годов, в разгар никелевого бума. Ееяи читал с увлечением, не очень расстраиваясь из-за того, что нас не везут. Когда же и читать надоедало, шли пешком — только для того, чтобы не сидеть на одном месте. Однажды нас нагнал «Лендровер», водитель сам открыл дверцу.

— Садитесь. Я еду недалеко, всего на несколько километров. Но я не могу видеть, как люди ходят пешком. Сам я этого никогда не делаю.

На пустынном повороте возле огромной цистерны нас подобрал старый «Форд» с прицепом. Семья пенсионеров видела нас на выезде из Нортгемптона еще утром, когда они ехали на шопинг в Джералтон. Делают они это раз в две недели, когда получают пенсию, остальное же время проводят в своем уединенном домике посреди бескрайнего буша. Первые три года они жили вообще без электричества, но потом сын привез им дизельный генератор и телевизор с видеомагнитофоном, а радио у них ловит только одну программу. Не могу сказать, что я сильно позавидовал такой жизни, а водитель стал нам сочувствовать.

— Автостоп в наших местах не очень. В прошлом году у поворота на Калбарри (там же, где обещали высадить и нас. — Прим. автора) я высадил парня. Через два часа поехал заправляться, а он все еще там стоит. Был дождь, поэтому я пригласил его переночевать у нас (видимо, потому что погода была прекрасная, нам они этого не предлагали. — Прим. автора). На этом повороте хитч-хайкеры иногда застревают на целый день. У одиночек еще есть шанс уехать за час-два-три, а парам вообще туго приходится.

Налив нам на прощанье целую бутылку воды, пенсионеры высадили нас на пустынном повороте у очередной гигантской цистерны. Или они там на каждом повороте стоят?

Когда солнце село, мы пошли по дороге в сторону видневшегося вдалеке леса, собираясь поставить там палатку. Но всем обгонявшим нас машинам я показывал большой палец — привычка. И когда до поворота в лес оставалось всего несколько метров, неожиданно застопился «Холден» с врачом из Джералтона.

— Я учился в Оксфорде, а в Австралию вначале попал на годичную стажировку. Потом вернулся в Европу, пожил немного в Париже. У меня там маленькая квартирка в самом центре — на Монпарнасе. Но после Австралии в Европе жить тяжело. Вот я и вернулся обратно. Это было 12 лет назад, тогда английские медицинские дипломы еще признавали. Если бы я эмигрировал сейчас, мне не разрешили бы работать врачом.

Француз высадил нас глубокой ночью возле Оверландер-роадхауса, у поворота к Шарк-Бэю — Акульему заливу. Там в кустах мы наконец поставили палатку.

Продолжая двигаться на север вдоль западного побережья Австралии, я все чаще вспоминал свои поездки по Испании. Монастырь Нью-Норсиа основан испанцами и по архитектуре — типично испанский; католический собор в Джералтоне — также вылитая испанская церковь, и главное — автостоп здесь такое же тяжелое и нудное занятие, как и в Испании. И так же, как и там, подвозят не столько местные жители, сколько иностранцы. И тоже почему-то французы!

У поворота на Шарк-Бэй (Акулий залив) с двух сторон стоят выложенные из кирпича полукруглые стены. На них огромными буквами написано, что залив внесен в список памятников мирового наследия ЮНЕСКО. Более того, этот залив — один из 11 природных заповедников, удовлетворяющих сразу всем критериям такого престижного списка. Именно оттуда выехал парень, тоже, по странному стечению обстоятельств, оказавшийся французом.

— Я приехал в Австралию в июне. Первые два месяца ездил автостопом. Но не понравилось. Очень трудно добираться на попутках в национальные парки. А они-то меня больше всего здесь и интересуют. Билет на автобус, идущий вокруг Австралии, с неограниченным количеством остановок, на мой взгляд, стоит неимоверно дорого. Вот я и купил себе машину. Потратил на нее 1800 долларов, зато сейчас могу экономить на ночлеге — у меня всегда и везде есть крыша над головой.

— А на бензин? Он здесь дорожает с каждым днем.

— Бензин в Австралии по-прежнему все еще дешевле, чем во Франции. Да и заработать на него можно. Я приехал сюда по туристический визе, но уже несколько раз подрабатывал на уборке урожая.

Обри Браун и Джон Монгер в 1876 г., перегонявшие из Йорка на реке Авон, недалеко от Перта, 4000 овец, основали возле устья реки Гасконь городок Карнавон. Сейчас он известен на всю страну как крупнейший в Австралии банановый центр. К сожалению, уборочный сезон уже закончился, и моя мечта детства помахать мачете на банановой плантации так и осталась несбыточной.

На выезде из Карнавона мы застопили зеленую «Хонду» до Караты. Это еще 630 километров — больше, чем мы проехали за три предыдущих дня! Однако парень провез нас только 370 километров до Нунутарра-роадхауса и остановился спать. Мы поставили палатку в ближайших кустах, а когда утром вернулись на дорогу, «Хонды» уже не было.

Роадхаус стоит на берегу широкой реки. Сезон дождей только что закончился, и в реке еще оставалась вода. Течения, правда, уже не было — только отдельные, пока еще достаточно большие, лужи, над которыми носились стаи попугаев. В роадхаусе обнаружился не только умывальник с горячей водой, но и душ. Поэтому в новенький «Холден» мы садились чистые, благоухающие шампунем и туалетным мылом, а не потом и «запахом дороги».

Водитель работал на большом грузовике, на котором регулярно колесил по дорогам Западной Австралии.

— По утрам и вечерам на дороге часто появляются дикие животные: кенгуру, эму, дикие кошки размером с динго да и сами динго — рыжие и более редкие — черные. А один раз видел дикую черную кошку метра три длиной — от морды до кончика хвоста. Не вру! Она как раз пересекала дорогу, поэтому я смог достаточно точно оценить ее размер. Может, это была пантера? А по дороге от Перта до Аделаиды я несколько раз видел НЛО. Не буду утверждать, что это были именно инопланетные объекты. Сейчас техника развивается так быстро, что, возможно, это и был какой-нибудь военный самолет или вертолет. Но двигался он хаотически, резко меняя направления.

Дальнобойщик ехал в Карату, но мы вышли на повороте, у заправки. В тот вечер только одна машина остановилась. Да и то для того, чтобы предложить подбросить нас на три километра. Так мы никуда и не уехали и спали в палатке на мокрой глине (по австралийским меркам, почти болото) среди колючих кочек.

Автостопом на велосипеде

Утром вместо утренней зарядки устроили себе небольшую прогулку. Нас нагнал велосипедист.

— Автостопщики?

— Да. Мы из России.

— Ни разу в своей жизни не встречал русских. Может, задержитесь на пару дней у нас в Карате? Я сам много путешествовал, знаю, что иногда нужно просто несколько дней отдохнуть. У меня есть дом, в котором и для вас найдется место.

— А это далеко?

— Километров шесть до поворота и примерно столько же до города.

— Пешком это часа три, а автостопом — еще дольше.

— Мне нужно на работу к девяти. Значит, вы придете, когда меня не будет. Ключ будет лежать в ящике справа от двери. Заходите, располагайтесь. Я занимаю одну комнату, вы сразу поймете по беспорядку в ней, какую. Вы можете занять спальню в конце коридора. Чувствуйте себя свободно. Пользуйтесь всем, что найдете на кухне и в холодильнике.

Он уехал, а мы продолжали идти пешком. Никто, как водится, не останавливался. Примерно через час навстречу приехал пикап и развернулся.

— Мы едем в Карату, — начал я объяснять водителю.

— Вы что, меня не узнаете? — удивился он.

Это был наш знакомый велосипедист.

Мартин Мак Парланд шесть лет назад приехал из Новой Зеландии. Сейчас работает главным инженером в компании «Астрон инжиниринг», проводит экологическую оценку новых проектов. Живет один, ведет здоровый образ жизни: каждый день бегает, гоняет на велосипеде, играет в теннис.

Целый день мы были предоставлены сами себе. Просто отдыхали: смотрели телевизор, слушали музыку, смыли с себя красную пыль австралийских дорог. Вечером Мартин повез нас на экскурсию. Мы поднялись наверх к смотровой площадке. Оттуда было видно не только весь город, но и залив.

До 1950-х гг. считалось, что Австралия бедна минеральными ресурсами. Но в 1952 г. рейнджер Лэнг Хэнкок сделал неожиданное открытие. Он летел на маленьком самолете над бездорожной пустыней Хамерсли-Рейндж, когда неожиданно начался шторм, и пришлось совершать вынужденную посадку. Так он оказался на плоском монолите Вестерн-Шилд, который при внимательном рассмотрении оказался 100-километровым блоком железной руды. Но это было только начало. Огромные депозиты минералов стали находить повсеместно: бокситы, никель, уран, медь, свинец, цинк, алмазы, цирконий… И вскоре из овцеводческой страны Австралия превратилась в крупнейшего в мире экспортера минерального сырья. А в последние годы на северо-западном шельфе нашли и нефть. Поэтому сейчас получается парадоксальная ситуация: большая часть населения живет на восточном побережье, а новые рабочие места появляются на западном. Поэтому те, кто хочет быстро и много заработать, приезжают именно в Западную Австралию — как и пригласивший нас в гости Мартин.

На следующий день я зашел в университетскую библиотеку.

— Можно мне воспользоваться Интернетом?

— А для чего? — поинтересовалась библиотекарша.

— Почту проверить.

— Тогда четыре доллара за полчаса.

Заметив, что я задумался, она пояснила:

— А в исследовательских целях Интернетом можно пользоваться бесплатно.

— Тогда я хочу заняться исследованием, — я тут же перестроился и полчаса бесплатно лазил по Сети, попутно заглянув и в свой почтовый ящик. Потом меня попросили освободить компьютер. На него претендовал другой «исследователь».

Аборигенская техника выживания

В дорогу отправились с самого утра, чтобы Мартин смог вывезти нас на трассу перед началом своей работы. Очередная женщина подвезла нас на тридцать километров до Роебурна. А до Порт-Хедланда мы ехали с белым мужчиной, у которого жена — известная аборигенская художница, а мать… Наташа Волкова. И как же она не научила его говорить по-русски? Да и по-английски он, признаться, говорил не очень понятно. Видимо, общается с одними аборигенами.

Возле Порт-Хедланда остановился пикап. А зачем? В кузове в Австралии пассажиров перевозить запрещено. В кабине же для нас места не было. Там уже и так сидело трое: белый мужчина, женщина-аборигенка и такая же черная девочка. Нам предложили садиться в кузов. Стоит ли? Если поймает полиция, каждому из нас полагается штраф по 150 долларов, а с водителя — 200. Придется рискнуть.

В кузове был расстелен толстый поролоновый матрац. На нем мы с комфортом и устроились. Только приходилось держать рукой шляпу, чтобы не унесло, а снимать ее было нельзя, иначе я за пять минут под беспощадным австралийским полуденным солнцем успел бы сгореть.

По пути заехали на стоянку. Мужик, оказавшийся англичанином, и его жена-аборигенка достали по банке пива, предложили и нам. Но мы твердо придерживались правила «в дороге не пить» и согласились только на кока-колу. Пока англичанин рассказывал, какое удовольствие испытывает от слияния с природой, его жена и дочь, вооружившись палками-копалками, попытались выковырять из норы ящерицу бала-бала — именно так ее называют местные аборигены. К сожалению, ящерицу поймать так и не удалось, и мы не смогли узнать, как же ее правильно нужно готовить. Но голодными нас оставить не могли. Девочка нашла какой-то съедобный плод. По внешнему виду он напоминал кусочек земли. А съедобной была только его мизерная часть — желтая желеобразная масса в самой сердцевине. Вкус, конечно, безобразный, но при угрозе голодной смерти еще и не такое съешь. Будем иметь в виду на всякий случай.

В пустыне голод не так страшен, как жажда. Сухой сезон только начинался, но реки уже не текли, а превращались в цепочку озер. Мы пришли на берег частично пересохшей речки. От нее оставались лишь мелкие лужи покрытой зелеными водорослями воды. Аборигенки стали добывать питьевую воду. В сыром песке в десяти сантиметрах от края ближайшей лужи они руками выкопали небольшую ямку, которая тут же стала наполняться просачивающейся через стенки водой. Нас стали уверять, что эту воду смело можно пить, но мы все же не решились. Видя наше недоверие, аборигенка объяснила, что, конечно, воду лучше предварительно прокипятить. И даже посоветовала, древесину каких эвкалиптов лучше бросать в костер, чтобы получить больше жара и углей, а не дыма.

Пикап уехал, а мы остались, полностью экипированные для ночевки, — и воды, и дров для костра там хватило бы надолго. Но ставить палатку засветло мы не привыкли, поэтому вышли на дорогу — хотя и без всякой надежды уехать.

Застопился микроавтобус «Фольксваген» с израильтянином. Бывший компьютерщик и профессиональный фотограф к 30 годам заработал достаточно денег, чтобы позволить себе несколько лет путешествовать, ни о чем не заботясь. Сколько именно у него денег, я, конечно, не спрашивал, но на микроавтобусе он явно сэкономил. При скорости свыше 100 километров в час мотор сильно перегревался, и радиатор начинал кипеть. Поэтому нам регулярно приходилось останавливаться. И на каждой вынужденной остановке варили на плитке макароны или кипятили чай.

Мойша был настроен решительно, к утру он хотел добраться до Брума. Но, когда мы подъехали к Сендфае-роадхаусу, выяснилось, что заправка там закрыта, и пришлось оставаться до утра. Утром же никаких следов микроавтобуса уже не было. Вокруг заправки только вальяжно разгуливали павлины. Вскоре нас увезла машина с эмблемой какой-то электрической компании.

— Меня не снимайте, — заволновался шофер, увидев мою видеокамеру. — Моя компания запрещает подвозить попутчиков.

В краю баобабов

В Бруме роль центра города играет торговый китайский квартал. Берег океана перед ним покрыт густыми мангровыми зарослями. До знаменитого 80-мильного Кабельного пляжа (по нему прокладывали телеграфный кабель из Мельбурна в Сингапур) идти было лень. Поэтому палатку поставили в кустах у дороги, напротив аборигенского пригородного поселка.

За рулем грузовика сидел итальянец, похожий на типичного американского актера, исполняющего роль мафиози. Всю ночь он пьянствовал и утром был не в лучшей форме. Когда я к нему обращался с вопросом, он переключал свое внимание на меня, забывая о дороге и необходимости крепко держать руль. Еще хорошо, что движение там не очень интенсивное — одна-две машины в час, да и то не в каждый.

Дорога скучная, транспорта мало, поэтому внимание быстро притупляется — так легко и заснуть за рулем, даже днем. Поэтому вдоль дорог установили щиты с надписью «Бесплатный кофе для водителей». На каждой заправке и в придорожных закусочных поставили мини-бары: электрический чайник, пакетики с чаем и кофе, сахар, одноразовые стаканчики. Подходи и пей, сколько влезет. Мы тоже частенько баловались бесплатным чайком. Это проще, чем по аборигенскому методу процеживать воду и затем кипятить ее на специально подобранных дровах — из особого «белого» эвкалипта.

В одной из «бесплатных чайных» я обратил внимание на плакат, на котором подробно объяснялось, что за перевозку людей в открытом кузове водитель должен платить штраф 200$, а каждый из пассажиров по 150$. Получается, что мы уже «сэкономили» на штрафах свыше 1000 долларов! Водители же тоже предпочитали «экономить»: пикапы проносились мимо без остановки. Только и оставалось, что читать книгу да рассматривать сообщения на обратной стороне дорожных знаков. Там были и знакомые имена. Так, начиная с Аделаиды, я уже пятый раз встречал сообщения от некоего Чата, который за пару лет до нас проезжал по этой же дороге автостопом. Судя по ним, ему также приходилось подолгу застревать на одном месте.

Интересно, что уехали мы все же на пикапе — там это самый распространенный вид транспорта. Однако водитель побоялся сажать нас в кузов и минут десять расчищал от хлама переднее сиденье. Он довез нас только до следующего роадхауса и свернул куда-то в буш по своим, неведомым нам делам.

В районе Кимберли вдоль дороги стали появляться огромные баобабы. И когда нас высадили у поворота к Дерби, я достал видеокамеру и пошел их снимать. Времени на это было предостаточно — к Дерби сворачивали только автопоезда. Водители радостно нас приветствовали, один даже остановился, чтобы мы смогли убедиться, что у него в машине только одно пассажирское место.

В Дерби мы попали на легковушке с парочкой женщин. По нашей горячей просьбе они высадили нас в самом центре города, угостив напоследок банкой холодного пива. Для того чтобы осмотреть достопримечательности этого городка, хватило и одного часа. Пара церквей, супермаркет, парк. И… толпы пьяных аборигенов на улицах. Одна такая сильно подвыпившая компания шла как раз перед нами. Слово за слово, потом все громче и громче, и, наконец, дошло до мордобоя. Бац! — одному в скулу. Бац! — другому. «Пардон!» — это уже к нам, с извинением, и снова — бац. Потом перемирие — пока мы пройдем мимо — и опять тумаки направо и налево.

Один из водителей нам рассказывал про некоего русского Бориса, который якобы живет в Дерби. Он сам, правда, не знал его адреса и даже фамилии. Мы попытались найти этого Бориса вначале методом бессистемного расспрашивания прохожих, потом взяли телефонный справочник и стали звонить всем, чьи фамилии показались похожими на русские. Но также безуспешно. Пришлось действовать испытанным методом — выйти на окраину и поставить палатку в буше. Выходить, правда, пришлось долго. Город маленький, но стоит на узком полуострове, поэтому, как деревня, растянулся на многие километры вдоль одной-единственной улицы.

Русские среди буша

У меня появилась довольно странная, если не сказать безумная, идея: ехать в Кунанару по Гибб-роуд. Эта дорога с гравийным покрытием проходит 450 километров по совершенно незаселенной местности. Татьяна Александровна пыталась меня отговорить, но безуспешно.

— Надоело ездить по асфальтированным дорогам. Хочется посмотреть настоящую глубинку, — уверял я ее. — Раз дорога есть, пусть и гравийная, значит, кто-то по ней все же ездит. В крайнем случае пройдем пешком. Тигры здесь не водятся.

— А крокодилы?

Насчет крокодилов я как-то не подумал. Что мы будем делать, если придется переходить реки вброд? Проверять на себе остроту крокодильих зубов мне не хотелось. Я уже был готов отказаться от этой идеи. Но тут остановилась машина.

— Вы собираетесь проехать по Гибб-роуд? А вода-то у вас есть? Воды нет? Ну, вы даете! Я смогу подвезти вас только на десяток километров. Но лучше бы вам заехать ко мне, набрать воды. Потом я вывезу вас назад на трассу.

Экипированные тремя двухлитровыми бутылками с водой, мы простояли, вернее, просидели в тени под деревом еще пару часов. Машины по дороге проходили, но битком забитые. В «Форде», остановившемся нас подобрать, тоже сидело уже трое: за рулем — женщина, на заднем сиденье — семейная пара. Джосс Фобс потратила минут десять на то, чтобы переложить вещи и все же освободить для нас место. Очень уж ей хотелось нас подвезти. И скоро я понял почему. Ей очень хотелось пересказать нам автостопную байку.

— Мне недавно рассказали, как один парень добрался от Брума до Перта. Он стоял на шоссе рядом с машиной с тросом в руке и голосовал — просил, чтобы взяли на буксир. Народ у нас отзывчивый, вот и помогали, кто сколько мог. Так он и ехал, перецепляя свой трос с одной машины на другую, три тысячи километров. И только возле самого Перта водитель, остановившийся для того, чтобы ему помочь, оказался автомехаником. Он открыл капот и увидел, что там… мотора нет. Вот это автостоп! Бесплатно и с комфортом! В своей собственной машине!

Они провезли нас около сотни километров (из 450) до поворота.

— Немного дальше — река. Сможете на ней переночевать, — сказала Джосс. — А нам нужно сворачивать, мы едем посмотреть ущелье Виджана-годж и пещеру Танел-крик.

— Может, и нас с собой возьмете? — спросил я. — Нам спешить некуда. Сможете высадить нас здесь на обратном пути, когда поедете назад в Дерби. Дорога здесь все равно одна.

От паркинга к каньону Виджана-годж ведет узкая, но хорошо протоптанная тропинка. Слева река — вернее, оставшаяся от нее старица, справа — высокая скала. Рыбу там ловить строго запрещено. Но на аборигенов этот запрет не распространяется. По крайней мере, на аборигенских женщин и детей. Именно они сидели на берегу и забрасывали в реку, по которой спокойно плавала стайка крокодилов, удочки-донки с крючками. Крокодилы в тот вечер не клевали, но при нас ребята поймали на удочку большую черепаху и долго издевались на ней, таская за леску по песку. А мужчины в это время, видимо, занимались более важными делами.

Ручей Танел-крик проходит насквозь через горную гряду. В период летних дождей через тоннель несется мощный поток воды. А зимой, в сухой сезон, ручей становится тонким и мелким — максимум по колено. И по его руслу можно пройти на другую сторону. Мои ботинки с «гортексом» оказались не такие уж и непромокаемые. Не успел я пройти по ручью и десяти метров, как они уже были насквозь мокрые и полные песка. Может, именно это испортило мне настроение. Желание возвращаться назад на Гибб-роуд и тащиться еще 300 километров по пустынной дороге сразу пропало.

От Танел-крик есть еще одна гравийная дорога, примерно такая же по качеству, но значительно короче. По ней до асфальтированного шоссе было всего около 100 километров — смешное по тамошним меркам расстояние. Движение там вряд ли будет намного интенсивнее. Но 100 километров — это все же не 350, которые ждали нас на Гибб-роуд.

Джосс, работавшая врачом, неоднократно вылетала на самолете медицинской авиации спасать от гибели затерявшихся в буше путешественников. Поэтому она попыталась отговорить:

— Давайте мы вас отвезем назад в Дерби. По этой дороге на Фицрой-Кроссинг никто не ездит.

Но я был непреклонен.

— А мы и пешком сможем дойти. Воды хватит. В крайнем случае, будем ее из луж добывать. Нас аборигены уже научили.

Уговорить меня не удалось. Но на прощанье Джосс записала номер своего мобильного телефона.

— Как только доберетесь до первого населенного пункта, обязательно мне позвоните. Если в течение пяти дней от вас не будет известий, я подниму по тревоге спасателей.

На том и порешили.

Австралийский буш регулярно горит. Пожар может вспыхнуть от удара молнии или случайной искры. Они происходят с такой регулярностью, что австралийские растения к ним смогли приспособиться. А некоторые в них даже нуждаются для… продолжения рода: их семена не прорастают, пока толстая скорлупа не полопается от нестерпимого жара.

Один из лесных пожаров встретился на нашем пути. Пройдя через полосу огня метров сто шириной (до середины дороги языки пламени не доставали), мы, казалось, благополучно его миновали. Но так только казалось! Километров через пять мы поднялись на склон холма, собираясь поставить там палатку. Оттуда открылась безрадостная картина: с одной стороны полыхала полоса огня, через которую мы прошли, а с другой на нас надвигался еще один пожар. Вот будет обидно, если среди ночи они встретятся прямо возле нашей палатки! Пришлось возвращаться назад на дорогу. Попытаемся пройти за линию огня. А если за ней будет еще одна? Не придется ли идти так всю ночь?

Сзади на дороге показались фары попутной машины. Когда она приблизилась, мы стали голосовать. Джип «Лендровер» с прицепленным за ним караваном остановился. В темноте я не мог увидеть, сколько человек внутри. Но все же спросил:

— По пути подвезете? — И тут же добавил: — Русских путешественников.

Вообще машины с караванами и камперваны очень редко и неохотно подвозят автостопщиков. Но ситуация была очень уж необычная.

Водитель не скрывал своего удивления.

— Русские? Здесь, среди буша! На такой пустынной дороге? Ночью? Конечно же, мы вас подвезем. Ну, надо же, какие удивительные люди и в таком странном месте! Здесь же никто не ездит!

Так мы познакомились с Марком и Лизой Салвей. Родом они из Квинсленда, но работают на нефтяных месторождениях у Порт-Хедланда. Платят там хорошо. А вот делать в свободное время абсолютно нечего. Поэтому-то они и купили полноприводный «Лендровер», чтобы по выходным совершать вояжи по окрестностям. В отпуск к своим родственникам в Дарвин они также поехали, как на экскурсию, — с посещением по пути всех достопримечательностей. Ориентировались по карте. Именно так они и оказались на дороге, по которой никто из местных не ездит.

Дорога, вернее, автомобильная колея, проходила через заросли, периодически пересекала вброд ручьи и речки. Ни в ту, ни в другую сторону никакого движения не было. Но что потрясло меня больше всего, регулярно, через каждые пять-десять километров встречались очаги пожаров. Если бы мы продолжали идти пешком, то нам пришлось бы идти всю ночь без остановки. Нигде нельзя было поставить палатку без риска сгореть в ней во сне.

Русский Джек

Поселок Фицрой-Кроссинг находится у моста через реку Фицрой. Говорят, в период полноводья она становится самой крупной в мире по объему стока, но всего лишь на несколько дней. Марк и Лиза заехали ночевать в караванпарк, а мы пошли спать как обычно — в придорожные кусты. Но перед этим с заправки я позвонил Джосс.

— Мы уже благополучно выбрались из глухомани назад к цивилизации.

— Так быстро! — Она не могла скрыть своего удивления.

Надо ли говорить, что я этим был удивлен еще больше.

Переночевав в придорожных кустах, мы вернулись на трассу очень рано утром и… застряли. Мимо проезжало по две-три машины в час. Но, как это обычно и бывает на севере Австралии, битком забитые людьми и всевозможным хламом. Часа через четыре на дороге показались… наши вчерашние знакомые. Значит, судьба!

Поселок Холлс-Крик во времена австралийской золотой лихорадки прославился на всю страну. Сюда на поиски Эльдорадо тянулись любители приключений и быстрой наживы со всех концов страны. Был среди них и один русский, ставший известным под кличкой Русский Джек. Ему недавно на деньги, собранные русской общиной (при поддержке правительства Западной Австралии) установили памятник — могучий великан, везущий в тачке человека.

Русский Джек всегда помогал своим товарищам, попавшим в беду, а одного из них спас от смерти, сделав удивительный по тем временам и тем нравам выбор: первым подать заявку на золотоносное месторождение или помочь поранившему ноги старателю добраться до ближайшего госпиталя. Русский Джек выбрал второе и под палящим солнцем толкал тачку с раненым больше 300 километров! Несчастного он спас, а заявку потерял.

Звали Русского Джека на английский манер — Джек Фредерикс или Джеймс Фред Киркос. Видимо, на самом деле это был либо Иван Кирков, либо Иван Федоров. Рассказывают, что родился он в 1855 г. в России, был моряком русского речного флота, затем служил на английском корабле, с которого где-то в середине семидесятых годов сбежал во время стоянки в Ньюкасле. Вначале он некоторое время жил в Квинсленде, потом купил пароход. Дал ему имя «Старуха» и стал заниматься перевозкой грузов и пассажиров по рекам Хоксбури и Хантер. В Западной Австралии Иван появился после 1886 г., когда по всей стране разнеслась весть об открытии там золотых месторождений.

Говорят, Иван обладал невероятной, геркулесовой силой, но отличался легким характером. Он был ростом под два метра и весом около 110 кг, с широченными плечами, могучей грудью, большими руками, крепкой мускулатурой и бычьей шеей. По словам одного из его товарищей, у Ивана были «московские черты лица» — серо-голубые глаза, широкие скулы, мохнатые брови, длинные волосы, усы и борода. Он немного хромал — результат укуса крокодила в щиколотку, и поражал всех своим аппетитом и способностью много пить — до полбутылки виски (для австралийцев это очень много!).

Большая часть связанных с Иваном историй произошла, как это часто и бывает у русских, по пьяному делу. Однажды, изрядно выпив в баре поселка Кью, Иван стал буянить. Полицейские попытались его утихомирить. Вытрезвителя не было, поэтому буяна просто привязали цепью к громадному бревну на дороге и оставили там «остывать». Каково же было их изумление, когда вечером его не оказалось на «месте заключения». Нашли Ивана, естественно, в баре. Там он, сидя на этом самом бревне, весело распивал пиво с приятелями.

Как и про всех знаменитых людей, про Ивана ходит так много историй, что все они не могут быть правдивыми. Но его тачка запомнилась всем без исключения. Кроме самого Ивана, ее никто не мог даже с места сдвинуть. А Русский Джек возил на ней провизию, брезентовые мешки с водой, инструменты и другую поклажу.

Судя по рассказам его компаньонов, Иван работал хорошо, умел и землю киркой долбить, и шурфы закладывать. Удалось ему и золота намыть. Его хватило на то, чтобы купить участок земли на берегу реки Мерчисон, в 30 милях от городка Пик-Хилл. Он сам расчистил заросли, построил бревенчатый дом, посадил прекрасный фруктовый сад и стал выращивать лучшие в Кимберли апельсины. Одновременно с этим он содержал и постоялый двор, и придорожную забегаловку. Умер он в 1904 г. и был похоронен на кладбище во Фримантле.

В полосатых холмах

На западе и севере Австралии можно часто встретить туристов, путешествующих на авто с прицепами-караванами. Иногда они останавливаются на официальных кемпингах — зарядить батареи, постирать, помыться, поспать на чистых постелях. Но значительно чаще их можно увидеть на «диких кемпингах». Как правило, это автомобильная стоянка возле дороги, вдали от населенных пунктов, но поблизости с речкой. Именно на такую стоянку мы и заехали под вечер.

Марк с Лизой запарковали и установили свой караван, а мы рядом поставили палатку. Ужин приготовили на общем костре и потом весь вечер пили чай и травили байки. А утром, оставив караван на стоянке, мы отправились на «Лендровере» в Национальный парк Бангл-Бангл.

Дорога, вернее колея, идет 50 километров через холмы и буераки, пересекает речки и ручьи. Проехать по ней можно только на полноприводном джипе и только в сухой сезон. За въезд в Национальный парк Бангл-Бангл, как оказалось, нужно платить по 10 долларов, но только с машины, независимо от количества в ней людей.

Национальный парк Бангл-Бангл, или Пурнулулу, как называли это место аборигены народа киджа, занимает площадь свыше 200 тысяч гектаров. Большей частью это горы из красного песчаника в районе хребта, название которого произошло от растущей по всему Кимберли травы бангл-бангл.

Хребет Бангл-Бангл возник в девонский период, около 360 миллионов лет назад. На протяжении последних 20 миллионов лет в период дождей ручьи и речки прорезали глубокие ущелья и создали сюрреалистические лунные ландшафты. Особая «изюминка» этих мест — полосатость холмов. Ученые-геологи объясняют их происхождение различием в составе глины. За серые полосы отвечает бактерия cyanobacteria (сине-зеленая алгае). Она растет только в тех местах, где конденсируется влага. Там же, где вода не задерживается, бактерии не успевают размножаться, и коррозированное железо создает полосы с ярко-оранжевым оттенком. Ущелье Ехидны шириной в два-три метра и высотой до 100 метров поражает и неизвестно откуда там оказавшимися пальмами. Лягушачий пруд в сезон дождей украшает водопад, а в сухой он зарастает водорослями и кишит квакающими лягушками.

Целый день мы ездили по парку на «Лендровере», карабкались по узким извилистым тропинкам на кручи и на стоянку вернулись уже затемно. Караван одиноко стоял на пустой стоянке, освещенный светом полной луны. И свою палатку мы поставили на той же самой соломе, которую предыдущей ночью подстилали для комфорта. В своем роде уникальный случай — второй раз ночевка на том же самом месте.

По пути к Уиндхаму мы проезжали то место, где Гибб-роуд выходит на шоссе. Там стоял огромный щит с надписью: «Заправочная станция закрыта!» А ведь это единственное место, где на Гибб-роуд можно было заправиться. Да… Долго бы нам пришлось ждать попутку, если бы мы не свернули с этой дороги. И как мы не заметили аналогичный плакат с другого конца дороги? Или его там не было? Вот сюрприз для автомобилистов, решивших срезать путь от Дерби до Уиндхама.

В Уиндхаме пять полноводных рек встречаются и вместе впадают в океан. В гигантском устье живет самая многочисленная на Земле популяция огромных соленоводных крокодилов — самых крупных в мире земноводных. Однако вода там такая грязная — из-за растворенной в ней красной глины, — что нельзя ничего увидеть на глубину и одного пальца. Хотя, конечно, это метафора. Палец в воду там вряд ли кто додумается опускать!

Самих крокодилов мы так и не заметили, хоть все глаза проглядели. Даже мощный бинокль, который Марк и Лиза привезли из дома специально для этого случая, не помог. Зато мы наслушались множество жутких историй о нападении этих земноводных тварей на беспечных туристов.

В 1987 г. пятеро американцев катались на катере вдоль побережья Кимберли. Они зашли в устье реки Принца Регента полюбоваться Королевскими каскадами — прекрасное дикое место с тропическим водопадом. Возле него молодая американская модель Джинджер Фэй Медоуз решила искупаться. На глазах остальных четырех человек на нее набросился огромный крокодил. За пару секунд все было кончено. Свидетели трагедии были настолько шокированы, что не пришли на помощь. Да они бы и не успели!

Желающих купаться в кишащих хищными земноводными водах находится немного, значительно чаще крокодилы нападают на людей, сидящих на берегу реки или прогуливающихся по пляжу вдоль линии прибоя. На то, чтобы неожиданно выскочить из воды, схватить свою жертву и скрыться с ней в пучине, крокодилу требуется всего несколько секунд.

В Кунанаре Марк с Лизой устроились на ночь в кемпинге на берегу озера. А мы, узнав, что платить нужно не только за место, но и за каждого постояльца, пошли спать в буш. Прямо напротив кемпинга начинались заросли густого тростника.

Кунанара на языке местных аборигенов означает «большая вода». В 1960-х гг., когда на реке Орд создали грандиозную систему ирригационных сооружений, воды там стало еще больше. Когда построили дамбу, наполнили огромное водохранилище и прорыли сеть каналов, были созданы условия для развития поливного земледелия. Так на карте Австралии появился один из крупнейших сельскохозяйственных районов. Ежегодно тысячи сезонных рабочих со всей страны приезжают сюда на уборку урожая. Говорят, больше всего можно заработать на сборе дынь, если, конечно, спина достаточно крепкая.

Я обзвонил несколько окрестных ферм и выяснил, что мы приехали слишком рано. Массовый сбор урожая начнется недели через три-четыре. В супермаркете на доске объявлений висело сообщение о том, что срочно требуются «наблюдатели». Работа состоит в том, чтобы с некоторого расстояния наблюдать за тем, как другие работают в опасных условиях, и в случае необходимости вызвать спасателей. Вроде бы и делать ничего не нужно, и платят хорошо, но желающих почему-то найти не могут. Нам же и пытаться не стоило: очевидно, что это работа только для австралийцев.

Городок Кунанара можно обойти за пару часов: супермаркет, почта, церковь, парк с сидящими под деревьями аборигенами. Еще пару часов потребуется на то, чтобы подняться на вершину скалы. По пути можно увидеть стаи черных какаду, а с вершины — окрестности. Больше же там делать нечего.

Утром нас подвозил Атхол Макинтайр, работавший инженером на местных гидросооружениях. Он вроде бы ехал по какому-то важному делу, но, узнав, что встретил русских путешественников, сразу обо всем забыл и предложил устроить нам экскурсию на водохранилище Аргайл. Видимо, и для австралийцев сто верст не крюк. И еще в одном местные австралийцы оказались удивительно похожими на русских. У дамбы висит знак, запрещающий ловить рыбу. Как раз именно там и сидят рыбаки с удочками!

После того как мы вернулись на трассу, Атхол продолжал рассказывать о местных достопримечательностях и часто останавливал машину, чтобы показать какой-нибудь особенно красивый вид.

На заправочной станции у Тимбер-Крик мы попали в машину с парочкой туристов. Голландец с американкой китайского происхождения совершали вояж по Северной территории и спешили вернуться в Дарвин, сдать арендованную там машину. Нам с ними было по пути только до Кетрина.

Ехали быстро, останавливаясь только на заправках. Кондиционер в машине не работал, а жара стояла неимоверная. Искупаться бы! Но, как издевательство, у каждой реки висели плакаты «Осторожно, крокодилы!». В Сиднее один из русских рассказывал нам, как с другом путешествовал по Северным территориям. Вечером они остановились на берегу какой-то реки. Изрядно выпив, полезли в воду купаться. Плескались в свое удовольствие. И только утром увидели на берегу знак «Крокодилы!». После этого, да еще и на трезвую голову, в воду лезть уже не хотелось. И я их прекрасно понимаю.

Есть рекорд: семь часов на одном месте!

Первый раз мы были в Кетрине почти год назад, в первую неделю своего путешествия по Австралии. Тогда мне этот городок запомнился слоняющимися без дела аборигенами с банками пива «ВиБи». И тем, что мы проторчали на выезде два часа, а уехали на той же машине, на которой нас туда и привезли.

13 мая мы свернули в сторону с трассы, чтобы заехать в каньон Кетрин-годж. От городка до него 15 километров. По пути нас подвозил австралиец немецкого происхождения Вернер Сарни Ам — директор Национального парка Нитмилук. Он же приказал своим подчиненным выписать для «российских журналистов» бесплатные билеты на круиз по каньону.

Вместе с туристами мы сели на самоходную баржу с плоским дном и отправились вверх по каньону. Мимо проплывали крутые высокие скалы, изрезанные узкими каньонами. На севере Австралии май — начало осени, но природа расцветает, как в самом теплом весеннем месяце. По стенам каньона из красного песчаника вверх карабкалась пустынная растительность, в воде плавали маленькие пресноводные крокодильчики, а мимо сновали ярко-желтые байдарки. Когда дорогу нам преградил каскад порогов, баржа причалила к берегу. Туристов по берегу перевели в обход порогов. Там стояла другая, но в точности такая же баржа. На ней мы поднялись до второго каскада порогов и вернулись назад.

От пристани начинается четырехдневная туристическая тропа. Но для тех, у кого время ограничено, есть и короткий двухчасовой круговой маршрут. Вначале он выводит на край каньона. А затем тянется куда-то в глубь буша. Когда уже начинает казаться, что заблудился, тропинка выходит к центральному офису парка.

Вернувшись в Кетрин, мы зашли в супермаркет. Там была распродажа йогуртов по «смешным» ценам — в десять раз дешевле. У нас не было холодильника, да и таскать с собой много продуктов было не в наших правилах. Но и перед таким соблазном устоять было невозможно. Йогуртов набрали по принципу «сколько унесешь». Идти сразу стало тяжело. Пройдя сто-двести метров, мы останавливались, съедали по баночке йогурта, пытались голосовать, но безуспешно. Так весь вечер мы и потратили на то, чтобы дойти до выезда из города.

Палатку поставили в лесу, недалеко от развилки, прямо за выездной табличкой «Кетрин». А на следующее утро я установил свой личный рекорд голосования на одном месте: с семи часов утра до двух часов дня не удалось остановить ни одной машины. Семь часов голосования на одном месте! Зато уехали мы сразу почти на 300 километров до Дейли-Уотерса. По дороге останавливались только один раз, у знаменитого пивного бара. Стены испещрены автографами благодарных посетителей, табличками и сувенирами. Но народу почти нет, и хозяйка тоскует в ожидании начала туристического сезона. Хотя и потом вряд ли здесь случится столпотворение.

На повороте в Дейли-Уотерс у развилки с Карпентариа-хайвэй стоят заправка, мотель и караван-парк. Туда мы зашли зарядить аккумуляторы видеокамеры, помыться в душе и постирать одежду. А палатку поставили, как обычно, в придорожных кустах.

Утром уехали в кузове грузовика, заваленном деталями машин и залитом соляркой. А от Дунмарра на джипе семейная пара местных фермеров подбросила нас до Элиотта. Там я пошел в буш снимать, Татьяна Александровна спряталась в тень раскидистого дерева, а рюкзаки стояли на дороге — «голосовали». Именно они тогда и «застопили» грузовик.

Шофер, заметив на пустой дороге наши рюкзаки, снизил скорость и стал озираться по сторонам в поисках автостопщиков. Татьяна Александровна махнула ему рукой. И он сразу же остановился. Вскоре стало понятно почему. Майкл только что спички в веки не вставлял, чтобы не заснуть за рулем. Когда он сидел, пригнувшись к баранке, еще ничего, но стоило ему откинуться к спинке сиденья, как он тут же засыпал. Я пытался взбодрить его своими дорожными байками, но Майкл был настолько уставший, что у него даже не было сил следить за ходом сюжета моих историй. Поэтому мне несколько раз приходилось перехватить руль из его слабеющих рук. Удивительно, как он все же смог довезти нас до Теннант-Крик.

— Я завтра рано утром поеду в Алис-Спрингс. Если увижу вас на дороге, обязательно захвачу, — сказал Майкл на прощанье.

— А когда именно?

— В половине шестого.

— Так рано? — удивился я.

— Мне обязательно нужно завтра днем быть в Алис-Спрингсе.

— Тогда мы тоже постараемся встать пораньше.

Вечером мы, как обычно, вышли на окраину. Как всегда, поставили в буше свою палатку. А вот утро было совершенно необычное. До этого бывало так, что нам приходилось ставить палатку в полной темноте. Но впервые мы и вставали затемно! Очень уж не хотелось пропустить своего вчерашнего знакомого.

Утро выдалось на удивление холодным — температура около нуля плюс ветер. Машин на дороге мало, да и те не останавливаются. Наш знакомый грузовик появился только часа через два. В эту ночь шоферу все же удалось выспаться. Но теперь уже я клевал носом после короткой, почти бессонной ночи. Майкл спешил и гнал быстрее, чем вчера. Никаких остановок он делать не хотел. Даже у «Камней дьявола». Только для тропика Козерога сделал исключение. Этот тропик мы пересекали уже в третий раз. Но первые два раза никаких монументов не видели. А здесь — и белая полоса поперек дороги, и памятник с козерогом и осью, пронзающей земной шар.

Алис-Спрингс и окрестности

Майкл высадил нас в пяти километрах от Алис-Спрингса, возле курорта «Красный центр». Идти в город пешком не хотелось, но и на автостоп рассчитывать не приходилось. Вот и пришлось совмещать неприятное с бесполезным — идти, голосуя на ходу. Так мы застопили джип. Узнав, что ему посчастливилось встретить путешественников из далекой России, Джон взял над нами шефство и по пути завез на смотровую площадку. На холме Анзак-Хилл построили монумент участникам всех войн, в которых принимали участие австралийские солдаты. Оттуда можно окинуть взглядом сразу весь город.

Алис-Спрингс был основан как телеграфная станция — одна из 12, находящихся между Аделаидой и Дарвином. Назвали ее в честь Алис — жены тогдашнего директора телеграфа в Аделаиде. Росший по соседству с ней городок вначале назывался Стюарт, но в 1933 г. их объединили под общим названием. На строительстве железной дороги от Аделаиды до Алис-Спрингса использовали верблюдов. После окончания строительства проку от них не было, они разбрелись по окружающей пустыне и одичали. Из-за отсутствия врагов эти привычные к выживанию в безводных местах животные расплодились в огромных количествах. По самым приблизительным оценкам, их сейчас не меньше ста тысяч особей. Это самая крупная популяция диких верблюдов на планете. В последние годы их специально отлавливают и отправляют на экспорт в Саудовскую Аравию — туда, откуда в Австралию попали их предки.

Вместе с Джоном мы проехали по всем центральным улицам ничем не примечательного провинциального городка. Судя по имевшимся в офисе туристической информации рекламным буклетам и почтовым открыткам, в самом городе ничего интересного нет. Вот и создали на окраине «Пустынный парк». Часть пустыни отгородили колючей проволокой, возле каждого кустика поставили табличку с его названием, и готово!

Туристический сезон в мае только-только начинается, поэтому дорога из Алис-Спрингса в сторону Кингс-каньона, по которой ездят преимущественно туристы, была пуста.

Местный бушмен подбросил нас на десяток километров и высадил посреди бескрайнего буша. Но именно там нам наконец удалось попасть в машину к туристам. Парочка итальянцев, приехавших в Австралию на медовый месяц, предложила по пути в Королевский каньон свозить нас и в Пальмовую долину. Когда дорога стала непроходимой для их арендованной машины — колеса вязли в песке, а по днищу стучали огромные валуны, — они повернули назад. Так мы ни одной пальмы и не увидели!

Хермансбург — христианская миссия, основанная 8 июня 1877 г. немецкими миссионерами Шварцем и Кемпе. В ознаменование девяностолетия миссии на соседнем холме воздвигли гигантский крест. Но это все, что здесь осталось от некогда знаменитой христианской миссии, слава о которой гремела на всю страну. Именно здесь родился Теодор Стрехлов, именем которого назван Аборигенский исследовательский центр в Алис-Спрингсе. Хотя часть миссионерских зданий еще сохранилась — группа простых амбаров, похожих на церкви, или церквей, похожих на амбары, с надписями на немецком языке и языке народа аранда — по прямому назначению они уже не используются.

Аборигены же никуда не делись. Деньги на пиво им регулярно выплачивает австралийское государство, на закуску они зарабатывают сами, собирая по 2 доллара за разрешение проехать по дороге Мериниелуп, проходящей по «священной» аборигенской земле (несвященной земли у аборигенов, видимо, просто нет!).

Молодожены высадили нас возле курорта «Королевский каньон». До самого же каньона, вернее до Национального парка Уатаррка, оставалось еще около десяти километров. Вся обочина дороги там заросла дикими арбузами. Вкус не очень, но, видимо, в случае острой необходимости от жажды они спасти могут. К счастью, пешком нам пришлось пройти не больше километра. Потом нас подобрала девушка, ехавшая на служебной машине забирать туристов. Но все равно у входа в каньон мы были слишком поздно.

До заката солнца оставалось меньше трех часов. Обойти каньон за это время можно только бегом. Спрятав рюкзаки в кустах, мы пошли по тропинке, фотографируя и снимая на видеокамеру, как лучи заходящего солнца отражаются от огненно-красных стен каньона. А к рюкзакам вернулись уже в сумерках.

На автостоянке было пусто. Поэтому мы поставили палатку на склоне каньона, проигнорировав табличку «Кемпинг запрещен». К счастью, ночью там никто не появился, и объясняться с буш-рейнджерами не пришлось.

Когда-то давно я читал о том, что австралийские аборигены обладают удивительной способностью: спят они ногами к костру и не просыпаются даже тогда, когда разница в температуре головы и ног достигает нескольких градусов. Мы попали в пустынный центр Австралии в начале зимы. Днем солнце прогревало воздух как минимум до двадцати пяти градусов, а ночью холодало до двух-трех градусов тепла. Костер мы не разжигали, но и без него я смог почувствовать себя немного аборигеном. Спальные мешки у нас были скорее летними, чем зимними, поэтому ноги для тепла я укутывал своей пуховкой, купленной на распродаже в Мельбурне. Так что и у меня разница температур нижней и верхней частей тела достигала нескольких градусов.

Красный камень Айерс-Рок

Четыре километра до трассы нам пришлось пройти пешком. Утром все туристы ехали только в одну сторону — в каньон. Одна из встречных машин остановилась. Как оказалось, в ней была семейная чета литовцев.

— Вы что, русские? — в который уже раз нас вычислили по нашим футболкам с эмблемами «Школы автостопа».

— Русские, — подтвердил я, недоумевая, зачем они остановились.

— Если бы мы встретили вас после обеда, то обязательно бы подвезли, — эта фраза только усилила мое недоумение. Ну, какая разница, утро сейчас или вечер? Едут-то ведь в противоположном направлении!!!

Когда мы вышли на шоссе, машин заметно не прибавилось. Все сворачивали к каньону, а идущих в нашу сторону почти не было. Километров десять нас подвезла Лавиния — маорийка из Новой Зеландии. Потом мы надолго застряли. Правда, не на одном месте. Стоять там долго нельзя — тут же неизвестно откуда берущиеся мухи покрывают ровным слоем не только рюкзаки и одежду, но и все открытые части тела. Отмахнуться от них невозможно. Пока машешь руками и идешь, мух вроде и не видно. Но стоит остановиться, как они сразу же тут как тут.

На дороге опять появилась машина с парочкой уже знакомых литовцев. Время было послеобеденное, да и ехали они в попутном направлении — в Улуру. И на этот раз (как и обещали утром!) они остановились.

Гигантский камень Айерс-Рок в 1873 г. открыл путешественник Вильям Кристи Гус. Он назвал его в честь тогдашнего госсекретаря Южной Австралии сэра Генри Айерса. До середины прошлого века этот огромный монолит был доступен только для самых настойчивых и отважных исследователей австралийской глубинки. В 1960-х гг. с ростом индустрии туризма сюда ежегодно стало приезжать до 10 тысяч человек. Сегодня столько бывает каждые десять дней. Для этих толп туристов построили аэропорт, а в 20 километрах от знаменитого камня — шикарный курорт.

В 1983 г. Айерс-Рок (по-аборигенски — Улуру), который тогда принадлежал государству, решили вернуть в собственность аборигенов. Проблема была в том, что аборигены испокон веков не имели никакой собственности, а уж тем более собственности на землю. Они все были кочевники и свободно переходили с места на место. Как раз в то время в районе Айерс-Рока проходило племя питьянть-яра, ему этот камень 26 октября 1985 г. и «вернули». Но только для того, чтобы сразу же взять в аренду на 99 лет за ежегодную плату в 75 000 долларов плюс 20 % от каждого входного билета.

При въезде в Национальный парк Улуру-Ката-Тьюта с каждого посетителя собирают по 16,5 доллара (раньше было 15, из которых 3 доллара аборигенам «на чай» (вернее, на пиво), а в 2000 г. добавили еще 10 % GST — это уже «на чай» правительственным чиновникам в Канберре).

По моему журналистскому удостоверению аборигены-охранники нас не пропустили. Пришлось расстаться с литовцами. Обойдя вокруг поста (колючей проволоки или даже простого забора там нет, контролируется только трасса), мы поймали другую попутку и вскоре уже были на смотровой площадке. Туда тысячи туристов с фото— и видеокамерами стекаются с единственной целью — запечатлеть камень Айерс-Рок именно в тот момент, когда он освещается заходящими лучами солнца и становится еще краснее, чем обычно. Эти фотографии я видел уже несчетное количество раз: на открытках, плакатах, сувенирах, туристических брошюрах, майках, полотенцах, скатертях, пепельницах, кружках, значках… Это, без сомнения, самая «раскрученная» австралийская достопримечательность.

Айерс-Рок возвышается над окружающей его пустыней на высоту 348 метров. Но, как у айсберга в океане, его видимая часть значительно меньше скрытой, которая, по данным геологов, уходит в толщу земли почти на шесть километров. Каждая складка на Улуру имеет свою мифическую интерпретацию. Аборигены видят здесь: двух гигантских змей, добрую и злую, скрестившихся в предсмертной схватке; мозг человека, высеченный на одной из боковин камня; слезы красавицы в виде водопада, низвергающегося в хрустальное озеро у подножия, и другие мистические картины.

Многие туристы (аборигены называют их «минга» — муравьи) норовят обязательно вскарабкаться на самый верх. Этот подъем нельзя сравнить с покорением Эвереста по трудности — довольно гладкий камень, меньше 350 метров высотой. На вершину ведет утоптанная тропинка, в самых опасных местах огороженная цепью. Но по количеству «альпинистов», погибших при покорении этого камня — от падений, сердечных приступов и солнечных ударов, — он может потягаться с каким-нибудь гималайским восьмитысячником. Аборигены считают камень «пупом земли» и борются за то, чтобы вообще запретить на него подниматься всем, кому ни попадя. Такой повод у них появился как раз во время нашего визита: умер один из местных вождей, и вход наверх закрыли в знак траура.

От Айерс-Рок до курорта Улуру мы возвращались с работником национального парка.

— Обломки священного для аборигенов камня запрещается вывозить за границу. Однако туристов это не останавливает. И ежегодно десятки, а возможно, и сотни килограммов камней разлетаются по всему свету. Но, как говорят, счастья они своим владельцам не приносят. Мы регулярно получаем посылки с обломками, присланные туристами. В письмах они каются в своем грехе и жалуются на те несчастья, которые свалились на их голову. Проблема в том, что обломки нельзя вернуть на их законное место. В соответствии с австралийским законом о запрете на ввоз камней и почвы они должны быть уничтожены.

Вечером мы успели посмотреть только Айерс-Рок. Но в 50 километрах от него есть целая группа из 36 больших камней высотой до 550 метров — камни Ольги или Ката Тьюта (Kata Tjuta — много голов). Этот каменный массив, названный по имени русской жены первооткрывателя этих мест, напоминает гигантского красного питона. Забравшись на вершину холма, на котором находится смотровая площадка, я разглядел эти камни через видеокамеру с двадцатикратным увеличением. А тащиться по пустыне только для того, чтобы к ним прикоснуться, желания не было.

Давид и Элизабет Салтер — врач-кардиолог с женой — вырвались в короткий отпуск. До Алис-Спрингса они прилетели на самолете, а там взяли в аренду камперван. Они приняли нас как своих гостей, тут же стали угощать всем, что у них было с собой. Потом пригласили и позавтракать. Заехали в придорожное кафе «Эрлунд». В роадхаусе рядом с кафе сделали галерею аборигенских художников. Только здесь, на территории резервации, покупая произведения примитивного искусства, можно надеяться на то, что не всучат подделку. Очень уж это прибыльный бизнес. Миллионы туристов требуют «настоящих» аборигенских сувениров. А где же найти на всех аборигенов-художников? Помню, нам однажды тоже предлагали подработать раскрашиванием «настоящих» бумерангов (заплатить обещали по 5$ за штуку!).

Опалы из Кубер-Педи

После двухдневных блужданий по окрестностям Алис-Спрингса мы вернулись на Стюарт-хайвэй. Давид и Элизабет высадили нас у роадхауса и напоследок пригласили к себе в гости в Брисбене.

В туалете возле заправки я обнаружил розетку и поставил там на зарядку аккумуляторы. К сожалению, заряжать их можно только через камеру. Поэтому мне пришлось почти два часа крутиться неподалеку. По-моему, у работников заправки уже стали возникать подозрения насчет моей «ориентации».

Была всего лишь середина дня. Мы были на стратегическом шоссе, соединяющем север страны с югом, столицу Северной территории со столицей Южной Австралии. Машины периодически на дороге появлялись. Но автостоп как-то не заладился. Поэтому пришлось ночевать там же, буквально в двадцати метрах от развилки. На следующее утро вернулись назад. И опять же застряли часа на три.

За рулем «Форда» сидела итальянка, а рядом — ее бойфренд Джон из Йоркшира.

— Мы прекрасно живем вместе уже восемь лет, а если бы женились, наверное, давно развелись. Я — художник, хотя специального образования нет, но талант к живописи врожденный. В Англии, к сожалению, нас, художников, не ценят. Бывает, кто-нибудь из друзей попросит меня нарисовать ему картину или вывеску в магазине, а в качестве оплаты предлагает напоить пивом. Это меня возмущает. Ну, действительно, если ты попросишь механика покопаться в моторе твоей машины, тебе же не придет в голову расплачиваться с ним выпивкой. Все понимают, что за работу нужно платить. А ведь труд художника — тоже работа! Если я трачу на написание картины два дня, то и платить мне нужно как за два дня работы! Но этого никто у нас в Англии не понимает. Лаура зарабатывает на жизнь нанесением татуировок. Прежде чем наносить татуировку на тело, нужно ее придумать и нарисовать. Но за эти рисунки никто платить не хочет! А за татуировку платят. Вот мы и работаем на пару: я придумываю картинку, а она ее наносит. Полученные деньги мы делим пополам. Но их мало, поэтому снимать квартиру мы не можем и живем в сквоте и за восемь лет не потратили на жилье ни одного пенни: и аренда, и вода, и даже электричество у нас — бесплатно. Поначалу мы и питались бесплатно, воруя продукты в супермаркетах. Но после того как меня пару раз поймали и пригрозили в следующий раз посадить, я это дело бросил. Хотя к воровству быстро привыкаешь и потом жить без него не можешь — это своеобразная наркомания.

— А на метро тоже зайцем ездите?

— Живем мы в цветном районе Лондона, большинство наших соседей — турки и пакистанцы. Как и они, мы поначалу перепрыгивали через турникеты. Но сейчас эта вольница кончилась, на входах и выходах поставили охрану. И сейчас я предпочитаю автобус.

— На нем можно ездить бесплатно?

— Когда едешь на короткое расстояние на двухэтажном автобусе, кондуктор чаще всего не успевает до тебя дойти. Но даже, если честно покупать билет, поездка на автобусе с одного конца города на другой обойдется всего в один фунт и двадцать пенсов — значительно дешевле, чем на метро.

— Как же вы ухитрились заработать деньги на поездку в Австралию?

— Не только в Австралию. Это лишь часть нашего кругосветного турне. Мы уже побывали в Таиланде, а перед возвращением домой собираемся заехать в Южную Америку и США. Это было бы нам не по карману, если бы Лаура не угодила в тюрьму за наркотики.

— ???

— Она провела там всего две недели. Ее отпустили, извинившись за то, что посадили по ошибке. А в качестве компенсации за «моральный ущерб» ей заплатили около 20 тысяч долларов. Вот на эти буквально с неба свалившиеся деньги мы и поехали путешествовать.

Вдоль дороги появились огромные ямы. Создавалось ощущение, что мы случайно заехали на территорию военного полигона. Так мы узнали о приближении района австралийской опалодобывающей промышленности. Палатки одиноких искателей удачи и разрытые ими шурфы разбросаны на десятки километров вокруг городка Кубер-Педи — «опаловой столицы» Австралии. Вся окружающая пустыня покрыта ямами, как от авиабомб, и аккуратными конусообразными холмиками вынутой породы. Создается ощущение, что здесь работала многотысячная армия кротов-великанов.

Первые опалы в этой безжизненной пустыне, в самом центре Австралии, одинаково далеко от любых населенных пунктов, нашел в 1915 г. Вилли Хатчинсон. И с тех пор вот почти уже сто лет сюда стекаются одинокие искатели приключений в надежде на скорое обогащение. Шахты роют прямо на главной улице, только под Стюарт-хайвэй подкапываться запрещено. Живут тоже, видимо, по привычке под землей. Там же, под землей, находятся магазинчики опалов и гранильные мастерские, церкви и отели.

Палатку мы поставили на окраине города, в пустыне возле курганов с отвалами породы. Спали, видимо, прямо на опалах! Знать бы, как они выглядят, может, миллионером бы стал.

Как выглядят необработанные опалы, мы узнали на следующий день от местного старателя. Именно он остановился, когда мы утром вышли на трассу. Майкл выглядел так, будто только что побывал в переделке: лицо в царапинах, нос разбит, кожа на костяшках пальцев содрана…

— Всю ночь мы пьянствовали, а потом поспорили с первым мужем моей нынешней жены. Аборигены вообще пить не умеют, сразу пьянеют и дуреют.

— И давно вы занимаетесь поисками опалов?

— Уже семь месяцев. Вы тоже можете попробовать. Для того чтобы заняться поисками опалов, нужно всего лишь за пятьдесят долларов получить лицензию PSPP — Precious Stone Prospecting Permit, и сразу можно выбрать любой приглянувшийся участок — не больше чем 50 на 50 метров, — и рыть. Если там ничего не найдешь, можно попробовать в другом месте, только придется опять заплатить пятьдесят долларов. Ограничений только три: не рыть на чужом участке, посреди центральной улицы и ни в коем случае не подкапываться под Стюарт-хайвэй.

— И сколько можно заработать?

— Раз на раз не приходится. Бывает, несколько недель копаешь — и все без толку. А иногда за один день зарабатываешь больше, чем за предыдущий месяц!

Вдоль прямой как стрела дороги тянулась безжизненная пустыня, изредка попадались высохшие соленые озера, овраги, кусты… Пейзаж разнообразили только появляющиеся с поразительной регулярностью убитые ночными грузовиками кенгуру. Пиршество для ворон и огромных грифов. За три часа не только ни одного населенного пункта, но и ни единой живой души не встретили, даже машин не было — ни в попутном, ни во встречном направлениях.

Майкл вызвался довезти нас прямо до Порт-Августы и даже предложил там у него в доме переночевать. Но после бессонной ночи он был явно не в форме.

— Мне бы остановиться где-нибудь, поспать хотя бы пару часов — очень уж много сегодня ночью выпил. Я вас высажу в Глендамбо. Если хотите, можете там попытаться поймать другую машину. Или подождите, пока я отдохну.

Мы устроились отдохнуть в тени, заодно и пообедать.

Тащиться на пекло в тщетной надежде поймать попутку смысла не было никакого.

Кроме обычных для всех роадхаусов заправки, мотеля и караван-парка, в Глендамбо стоит новенькая, блестящая огромными лопастями на солнце ветряная мельница. И это не исторический памятник, а реклама сверхсовременного и очень популярного товара. Есть там и полтора десятка домов, и примерно столько же человек, — довольно крупный, по местным понятиям, поселок. На трассу я идти не спешил, резонно полагая, что за те два-три-четыре часа, которые наш водитель будет спать, ни одной машины на дороге не появится, а если появится, то не остановится, а если остановится, то нас не возьмет, а если возьмет, то далеко не увезет… Мои размышления прервал Майкл. Он подъехал к столику, за которым мы расположились пообедать.

— Я так и не смог здесь уснуть — очень шумно. Я проеду немного вперед, поищу там более спокойное место.

И… уехал в сторону Порт-Августы.

Как говорится, мы странно встретились и странно разойдемся…

После обеда мы вышли на дорогу и прошли по ней километров пять. Вдруг увидим «нашу» машину со спящим водителем? Машины мы так и не увидели, а идти пешком под палящими лучами солнца быстро надоело. Выбрав эвкалипт с самой густой кроной, мы сели в его тени и уже оттуда следили за дорогой. До захода солнца не было ни одной попутной машины. Вообще ни одной! А навстречу они шли очень часто — иногда с интервалом всего минут тридцать. По местным меркам, это прямо-таки час пик! Если вечером здесь такое интенсивное движение на север, то, может, по утрам так же много машин идет на юг?

Убедившись, что вечером нам уехать не суждено, пошли выбирать место для ночлега. Вокруг простиралась бескрайняя пустыня. Но дорога там проходит по территории военного полигона. Через каждые сто-двести метров установлены плакаты «Вход строго воспрещен». И — никаких заборов! Не спать же прямо на дороге. Когда мы проникали на территорию «сверхсекретного объекта» (позднее выяснилось, что это был ядерный полигон, но дозиметров у нас с собой не было, и насколько высок там уровень радиации, я не знаю), казалось, вот-вот откуда-нибудь из земли из тайного бункера появятся люди в камуфляжной форме с автоматами и арестуют нас как «шпионов». Но окружающая пустыня была такой безжизненной и заброшенной, что вскоре мы не только перестали маскироваться, но и развели большой пионерский костер.

Центр Австралии часто называют «красным центром» — такая там удивительно красная земля. На полигоне она была еще и удивительно жесткая — прямо асфальт, а не земля. Когда я выкладывал вещи из рюкзака, моя пластмассовая кружка, которую я возил с собой начиная с Малайзии, упала и от удара о землю раскололась вдребезги. Еще одно воспоминание о той ночи.

Утром моя гипотеза о том, что на юг в первой половине дня идет значительно больше машин, полностью подтвердилась. Мы уехали на микроавтобусе «Ниссан» с тремя корейцами, возвращавшимися в Порт-Августу из поездки к Айерс-Рок.

На выезде из Порт-Августы на юг машин было так много, что мы, привыкшие за последние два месяца встречать максимум по три-четыре попутки в час, буквально не успевали поднять руку. И все же, как свято верят все автостопщики, «наша» машина мимо не прошла. И вскоре мы уже уехали сразу в Аделаиду.

Вернувшись в Аделаиду, мы замкнули гигантское кольцо. За два месяца нам удалось проехать по югу до Перта, затем по западному побережью подняться далеко на север и наконец пересечь самый центр Австралии.

Пришли в церковь. Александр, с которым мы познакомились еще в свой первый приезд, сразу нас узнал.

— Я сейчас поищу ключи от вашей комнаты.

Вот что значит надолго застревать в одной стране. Оказывается, у нас в Аделаиде уже есть «своя» комната. Внутри все было так же, как и два месяца назад: телевизор, школьная парта, несколько табуреток, в одном углу — умывальник с раковиной, в другом — душевая комнатка. Казалось, это действительно «наша» квартира и никто в ней за время нашего отсутствия не был.

Завершая круг: второй раз в Аделаиде

В Южной Австралии было начало зимы. Погода неустойчивая: когда начинался сильный дождь, становилось по-осеннему холодно, потом выглядывало солнце, и сразу же возвращалось лето. Машины останавливались, но предлагали подвезти всего на десять-двадцать километров. Но, когда постоишь пару часов, становишься более сговорчивым. Вот и я согласился-таки проехать пару десятков километров до поворота на Ичунг.

Там, как это чаще всего и бывает на австралийских автострадах, выезд был, а въезда почему-то не было. Пришлось голосовать, стоя прямо на трассе, нахально нарушая правила. Оттуда нас забрал Стив.

— Сейчас автостоп уже не то, что был в мое время, лет двадцать назад. Мне больше десяти-пятнадцати минут стоять не приходилось. А сейчас, я слышал, хитч-хайкерам приходится часами стоять в ожидании попутки.

— Это уж как повезет.

Стив заехал в городок Мюррей-бридж.

— Давайте я провезу вас по центральной улице. Не волнуйтесь, потом вывезу назад на трассу. С другой стороны города.

Затем мы попали в машину к блондинке в строгом деловом костюме.

— Я никогда не подвожу хитч-хайкеров. Когда на выезде из Аделаиды я увидела вас первый раз, стразу же сказала себе: «Нет, попутчиков я не беру». И вот вижу вас опять. Значит, судьба. Ладно, думаю, подвезу.

Мы вышли у поворота на хайвэй номер 1. Поначалу было очень здорово: вокруг, насколько хватало глаз, тянулись зеленые поля, рядом ярко блестела делавшая крутой изгиб река Муррей. Любуясь тем, как заходящие лучи солнца отражаются на водной ряби, я страшно замерз на холодном пронизывающем ветру и совсем без радости воспринимал реальную перспективу ночевать где-нибудь в придорожных кустах. К счастью, этого делать не пришлось.

Уже в сумерках после заката солнца мы попали в машину к Грегу, пастору униатской церкви городка Менинги. Пятидесяти километров хватило для того, чтобы успеть познакомиться друг с другом. И пастор сам предложил нам переночевать в церковном зале.

Церковь стоит прямо на берегу озера Альберт. Грег провел нас в большой зал, показал, где мы можем лечь спать, а где — приготовить себе чай или кофе. Не успели мы толком осмотреться и вскипятить чайник, как пастор опять приехал и пригласил нас к себе домой — поужинать и познакомиться с его женой и дочерьми-подростками.

Хозяева показали нам свою уникальную коллекцию музыкальных инструментов, обратив наше особое внимание на арфу, сделанную в 1952 г. на Ленинградском заводе музыкальных инструментов имени Луначарского (у нее даже был индивидуальный номер — 1225).

В церковь мы вернулись как раз к началу вечерней службы. Нас представили всем прихожанам как известных российских путешественников, и меня попросили выступить с коротким рассказом о кругосветке. После службы ко мне подошла старушка и, видимо, под впечатлением моего рассказа, предложила переночевать у нее.

Утром пастор Грег отвез нас в аборигенский лагерь «Камп Гуронг». Экспозиция тамошнего музея рассказывает о жизни коренного населения Австралии. В районе устья реки Муррей и на острове Кенгуру жило племя нгу-рундери. Одна из представительниц этого вымирающего сейчас племени стала нашим экскурсоводом.

— У меня отец был алкоголиком. И, вообще, австралийские аборигены сейчас очень много пьют. А все потому, что они потеряли свои корни. В нашем лагере мы стремимся передать новому поколению легенды и обычаи своего народа, сохранить связь поколений. Аборигены из окрестных городов и деревень могут пожить у нас одну-две недели, познакомиться, пообщаться.

В лагере действительно есть все условия для приема постояльцев: мужские и женские общие комнаты, столовая, актовый зал. В музее собрана коллекция аборигенской живописи.

С парочкой гомосексуалистов мы доехали до Кингстона. Потом на пикапе нас подбросили до развилки Принс-хайвэя у поворота на Наракурте. Возле лесопитомника «Риди-крик» мы надолго застряли, наблюдая за тем, как на поле ведутся сельхозработы. Может, им нужны специалисты с опытом работы на цветочной ферме?

Остановился грузовик и стал медленно сдавать задним ходом. А зачем? В кабине места не было — там уже сидели двое. Я думал, нам опять скажут, что взять не могут, и уедут, как уже неоднократно было на этой трассе. Но они предложили нам садиться в кузов. Хотя его-то как раз и не было — только платформа без бортов. Поехали с ветерком — как зимой в открытом вагоне грузового поезда. Километров через пятьдесят грузовик свернул с шоссе на грунтовую дорогу и сразу же остановился. Понятно без слов, что нам пора выходить. Мы спрыгнули на землю и стали надевать рюкзаки. Женщина, сидевшая рядом с водителем, спросила:

— А вам обязательно нужно быть в Маунт-Гамбьере сегодня вечером?

А после того, как я ответил что-то невразумительное, предложила:

— Давайте поедем к нам домой, переночуете в тепле.

Незнакомые люди часто приглашали нас переночевать.

Но не так сразу. Обычно вначале я долго и подробно рассказывал о нашем путешествии. А в этот раз мы с хозяевами не перекинулись и парой слов. Познакомились уже у них дома.

Стивен работает закупщиком шерсти в Кингстоне, а его жена Клер ему помогает. Дом они снимают в глуши.

— Это и дешевле, чем в городе, и удобнее — колесить-то приходится по всем фермам района.

За ужином с прекрасным местным каберне выяснилось, что мы побывали в Западной Австралии примерно в одно и то же время: пустыню Налларбор пересекли на пару дней раньше; и в Нью-Норсиа мы чуть-чуть разминулись; а вот до Пинаклеса они уже не добрались — времени не хватило. Отпуск был всего три недели. И это был первый отпуск за пять лет! В Австралии именно так и бывает: одни годами работают без отпуска, а другие, наоборот, всю жизнь сидят на пособии по безработице и дурака валяют.

Зимой на юге Австралии достаточно холодно, поэтому пришлось затопить камин. В доме сразу стало тепло и уютно. Стив показал свою коллекцию кино— и фототехники: антикварные образцы первых автоматических фотоаппаратов, в народе называющихся «мыльницами», старая 8-миллиметровая кинокамера. Складной фотоаппарат «Кодак» тридцатых годов знаменателен тем, что отец Стива брал его с собой на Вторую мировую войну, но он еще работает — и неплохо.

Утром Стив уехал на работу, когда мы еще спали, поэтому на трассу нас вывезла Клер. На узкой сельской дороге показалась несущаяся с явным превышением скорости полуспортивная машина. За рулем сидела блондинка с болонкой на руках. Линн — бизнес-леди из городка Роб — летом работает в своем рыбном ресторанчике без выходных и праздников и только зимой может позволить себе короткий отпуск.

— Я всегда подвожу хитч-хайкеров, хотя все вокруг говорят, что это очень опасно. У меня лично никаких проблем с попутчиками пока не возникало. Вас я, честно говоря, приняла за опоздавших на автобус школьников.

— !!! Это нас-то! У Татьяны Александровны внуки — школьники!

— Скорость у меня была 160 километров в час, я не могла отвести взгляд от дороги, поэтому заметила вас только краешком глаза, — извинилась она.

Она и дальше гнала со скоростью 160–180 километров в час. И это пусть по асфальтированной, но очень узкой и извилистой дороге, да еще и под сильным дождем! Каждый раз, когда включались дворники, болонка начинала истерично лаять и бросаться на них. Хозяйке приходилось брать ее на колени, а голову прятать себе под мышку. Только тогда собачонка успокаивалась. Но стоило ей высунуть морду и увидеть движущиеся дворники, как она опять начинала судорожно лаять, отвлекая внимание Линн от узкой мокрой дороги. Татьяна Александровна из чувства самосохранения предложила взять заботу о собаке на себя. И продержала ее на руках до конца поездки.

Линн привезла нас в городок Маунт-Гамбьер, знаменитый уникальным Голубым озером. Говорят, иногда, чаще всего летом, вода в нем действительно неестественно голубого цвета. Однако сквозь пелену дождя озеро предстало перед нами грязно-серой массой. Под этим же моросящим дождиком мы попали к местному «Провалу». В яму метров ста диаметром и метров двадцати глубиной, можно спуститься по ступенькам. Бесплатно, но на собственный страх и риск! Безопасности никто не гарантирует. Деревянные ступени идут спиралью вдоль затянутых густыми зелеными лианами стен и зарослей вечнозеленых растений. Внизу создается какой-то свой — более теплый микроклимат. Там свободно растут вечнозеленые субтропические растения. А наверху деревья уже сбрасывали листья на зиму.

После возвращения из субтропического рая погода показалась особенно противной: на дороге мокро, пасмурно и тоскливо, а вокруг — бескрайние лесопосадки. В этом районе Австралии климат идеально подходит для выращивания елей. Они растут здесь в два-три раза быстрее, чем в Европе. Правда, из-за этого древесина получается слишком рыхлая и годится только на целлюлозу.

В Варнамбула я планировал свернуть на Грейт Оушен-роад, но попали мы туда в самый разгар сильного дождя. Выходить из теплой, идущей прямо до Мельбурна машины мне очень не захотелось. Значит, не судьба увидеть «Двенадцать апостолов». Поедем дальше.

В восемь часов вечера мы попали в Джилонг. Нас высадили прямо у ворот русской православной церкви в районе Белл-парк. Церковь пустовала, но у меня был телефон местного священника, отца Симеона (адреса всех приходов и телефоны священников регулярно публикуют в ежемесячном журнале Австралийской епархии). Минут через десять он приехал.

— Мне часто звонят. Но ваш звонок — самый необычный: «Здравствуйте, мы путешественники из России». Я ведь и сам в молодости автостопом путешествовал. Когда учился в семинарии в Джорджонвилле, все штаты объездил «на палец».

Отец Симеон пригласил нас поужинать. На кухне сварил пельменей, налил по стопке водки — с дороги. За разговором засиделись допоздна. К себе он нас пригласить не мог.

— Выбирайте, где хотите спать: в библиотеке или в школьном классе? Если ночью будет холодно, можете включить обогреватель.

Мы выбрали школьный класс. Это было привычнее. Утром сквозь сон я услышал стук в дверь.

— И как же вы можете здесь спать? На полу! Мне отец Симеон позвонил только утром. Мог бы и ночью побеспокоить, — это пришла Лидия Ивановна Матафонова. — Давайте быстрее собирайтесь, и поехали к нам.

Лидия Ивановна и Алексей Михайлович приехали в Австралию из Китая в 1963 г., хотя большая часть их родственников предпочла вернуться в Советский Союз. В России они были несколько раз: не только в Москве, но и в Красноярском крае, и в Забайкалье. Несколько лет назад Алексей Михайлович пригласил в Австралию своего брата и послал ему 1000 долларов на билет. За эти «огромные деньги» его брата убили. Вот ведь как иногда бывает.

Лидия Ивановна вспоминала о своей молодости, прошедшей в районе Трехречья.

— В деревнях тогда было много русских. Нам даже не нужно было учить китайский язык, наоборот, китайцы русский учили. Я закончила три класса средней школы, Алексей — четыре. Мне с детства нравилось шить, но мать не хотела учить меня на портниху, предпочитая, чтобы я работала со скотиной. Мне приходилось доить по пятнадцать коров, а молоко мы сдавали на молочный завод. Жили богато, у нас всегда на столе было вдоволь и хлеба, и мяса. Когда в Китае победили коммунисты, началось раскулачивание. На каждую семью оставили по одной корове и одной лошади. Весь остальной скот согнали на общий двор. Зима тогда выдалась лютая, и во время сильной пурги животные погибли. Как говорится, ни себе, ни людям!

— А как вы в Австралию попали?

— К нам в деревню приезжал советский консул, агитировал возвращаться назад в Россию: «Родина вас ждет», и сулил всем золотые горы. Многие тогда поддались на пропаганду. Семьи разделились на «красных», желавших вернуться, и «белых», стремившихся удрать из Китая в свободный мир. В Советский Союз мы ехать отказались, а на Запад нас китайцы долго не отпускали. Только в начале 1960-х гг., когда они поругались с Советским Союзом, нам, наконец, разрешили уехать в Австралию. Тогда здесь экономика была на подъеме: работу найти было очень легко. В Джилонге я устроилась работать на пружинной фабрике — там делали рессоры для завода «Форд». Работа была очень тяжелая, хотя и высокооплачиваемая. Но долго я там не выдержала, перешла в пошивочную мастерскую. Так сбылась мечта детства — работать портнихой. Перед пенсией, когда глаза уже стали не очень, устроилась уборщицей в школу. И только два года назад вышла на пенсию.

Весть о том, что в гостях у Матафоновых путешественники из России, кругами распространялась по городу. Дошла она и до местного русскоязычного радио. Оттуда прислали машину, чтобы привезти меня на прямой эфир. Назад мы возвращались с Николаем. Он работает на русском радио уже десять лет, с самого его основания.

— Я родился в Китае в 1950 г. В 1957 мы с матерью вернулись в СССР, а отец уехал в Австралию. Когда мы попали в Советский Союз, мать сразу поняла, что была не права. Она четыре раза подавала на выезд в Австралию, но выпустили нас только в 1979 г. В СССР я окончил школу, отслужил три года на Северном флоте, два года проучился на филологическом факультете пединститута — мечтал стать журналистом. А когда мы приехали в Австралию, я вначале вместе с Алексеем Михайловичем работал на стройке, а потом устроился на «Форд» и вот уже 17 лет там работаю.

— А на радио?

— Это, как говорили в Советском Союзе, общественная работа. Зарплаты мне не платят. Австралийское государство оплачивает нашей радиостанции только расходы на техническое обеспечение эфира.

Если в пятидесятые годы Джилонг был знаменит своим автомобильным заводом, то сейчас он известен, скорее, своим уникальным ботаническим садом. В нем под открытым небом можно увидеть растения с различных, часто очень далеких частей земли. Для одних растений пора цветения, другие же готовятся сбросить листву.

Южный Крест на авторской песне

Алексей Михайлович Матафонов отвез нас на трассу и высадил на прямом скоростном участке. Надеяться там можно было только на явного альтруиста, которому не влом тормозить на полной скорости. Я пристально вглядывался в лица проезжавших мимо водителей, когда сзади подошел старичок.

— Вы куда? В Мельбурн? Садитесь ко мне.

Я оглянулся. Метрах в пятидесяти от нас стоял микроавтобус-караван с прицепом.

На первую ночь в Мельбурне мы заехали к Саше и Наташе Переплетчиковым, с которыми познакомились в свой предыдущий приезд. Наташа рассказала, как она с сыном в Национальном парке Вилсонс Промонтори видела черную большую кошку.

— Меня охватил животный ужас. Мне показалось, это была настоящая черная пантера. Подходить ближе, выяснять, так ли это, я, честно говоря, побоялась. А когда рассказала об этой встрече Саше, он меня высмеял: «Ну, какие в Австралии пантеры?» Я про этот случай забыла, но недавно по телевизору показали документальный фильм, посвященный… черной пантере. Ее, как оказалось, в Австралии видели уже многие. Фермеры находили овец и коров, убитых каким-то большим хищником. А одной фермерше даже удалось снять животное, разгуливавшее по ее заднему двору, на видеокамеру. Но качество съемки оказалось таким плохим, что по записи специалисты не смогли однозначно определить даже размеры. Есть гипотеза, что пантеры могли во время Второй мировой войны сбежать из гастролировавшего в Австралии американского цирка. Но до сих пор существование австралийских пантер находится в том же ряду, что и лох-несское чудовище: очевидцев много, а доказательств нет.

На следующий день мы отправились на одну из еженедельных встреч мельбурнского клуба авторской песни «Южный Крест». Миша Яровой с друзьями собираются в еврейской ассоциации «Шолом» в районе Сан-Килда. Часть бардов мы знали еще по своему первому визиту в Мельбурн, с другими встречались впервые. Молодая семья из Таганрога — Эдик и Аня — и сами были там новичками. Они приехали в Австралию по независимой эмиграции всего два месяца назад.

— У нас в группе английского языка все были «лыжники», — объяснил Эдик. — Так у нас называли тех, кто уже «навострил лыжи» за границу. И все, надо сказать, уехали. Кто в США, кто в Канаду, я, наверное, задержался в Таганроге дольше всех.

Ночевать мы поехали к Яровым. По дороге они показали только что купленный ими дом. Миша рассказал историю удачной, по его мнению, покупки.

— Мы долго искали дом и, наконец, нашли. Хозяева просили с нас 160 тысяч долларов. Я хотел предложить 150 тысяч, но мой агент посоветовал начать со 130 тысяч. Владельцы возмутились: «Нам уже предлагали за него 135 тысяч. Но это мало». «Вот теперь ты понимаешь, сколько этот дом стоит на самом деле? — сказал агент и посоветовал: — Теперь предложи 136 тысяч». Мое предложение приняли на рассмотрение, но никакого ответа не дали — ни да, ни нет. Мы стали искать другой дом. А недели через две нам позвонили и сказали, что наше предложение принято. Дом деревянный, с большим участком. Есть, конечно, и недостатки. Нужно кое-где подремонтировать. Но дороже мы купить не могли. Да и этот дом стоит на самом деле дороже, чем мы за него заплатили. Нам просто повезло. Прошел слух, что неподалеку отсюда будут проводить автостраду. Цены на дома в этом районе, естественно, сразу же упали. Но недавно выяснилось, что трасса пройдет очень далеко отсюда. И уже сейчас мы могли бы продать свой дом дороже. Но пока не хотим.

К Эдику с Аней мы приехали на следующий вечер. Говорили, естественно, о том, кто как попал в Австралию.

— Когда я оформил все документы для эмиграции в Австралию, меня направили на медкомиссию. Там нашли очаговую форму туберкулеза и послали на лечение в московский НИИ за счет австралийского правительства. Только после того, как меня вылечили, нас пустили в Австралию. Работу я нашел за три недели. Русских компьютерщиков здесь сейчас очень высоко ценят. Поэтому я тоже представлялся программистом — и во время оформления документов на эмиграцию, и при поиске работы.

— А на самом деле кем работал?

— После окончания Таганрогского радиотехнического института я сразу же стал начальником цеха на корейском автомобильном заводе «Дэу». Завода, правда, тогда еще не было. Вместе с остальными членами команды я ездил в Корею заключать договор и изучать технические детали. Потом под моим руководством строился цех. Заниматься этим мне было интересно. Но потом началась рутина: гнать план и ругаться с рабочими и смежниками. Компьютер и программирование я изучал, можно сказать, в свободное от работы время. Я ведь знал, что начальники цехов в Австралии не нужны, а программистов из России ценят высоко.

— Ну и как, удается справляться с работой?

— Когда я проходил собеседования, меня заверили, что первые шесть месяцев я смогу спокойно заниматься освоением новой компьютерной системы. Этим я сейчас и занимаюсь. Мы с Аней не собираемся оставаться в Мельбурне на всю жизнь. Вот получим через два года австралийское гражданство, тогда будем решать, что делать дальше. Может, во Францию уедем. Мы там уже были два раза.

По схеме Сиднея мы определили, как добраться до выезда в сторону Ньюкасла — до станции Апфилд на городской электричке, а там немного пройти пешком.

Застопился джип с прицепом. Дэвид, по его словам, всегда подвозит хитч-хайкеров.

— Поехали со мной прямо до мыса Йорк, крайней северной оконечности Квинсленда.

Предложение было заманчивое, но несвоевременное. Поэтому у поворота на Шепартон мы расстались и вскоре уже сидели на заднем сиденье легковушки, за рулем которой сидела молодая девушка, а ее бойфренд дремал рядом, прислонив подушку к боковому стеклу. Он своим умиротворенным дыханием создавал такую сонную атмосферу, что вскоре и мы в унисон стали клевать носом.

Из Албури мы уехали с другой семейной парой.

— Мы подвезем вас только до города Кулак, там сворачиваем.

— Вот и отлично, — обрадовался я и попытался найти этот городок на карте, но безуспешно. И когда нас высадили в темноте на повороте, стало понятно почему.

Городок Кулак — это всего несколько старых одноэтажных деревянных домов возле дорожной развилки. Ярко освещен был только двухэтажный мотель с непременным пабом. Дом, стоявший на противоположной стороне дороги, с первого же взгляда показался пустым и давно заброшенным. Но мы не сразу решились проверить, так ли это на самом деле. Входная дверь открылась от легкого толчка. Внутри все несло на себе печать запустения: затхлый воздух, грязный пол, какой-то хлам, грязная посуда с остатками много лет назад не доеденной кем-то пиццы… Но что было удивительно, в кране была вода, в розетке — электричество, в одной из комнат обнаружился даже работающий телевизор. В спальне стояли кровати с матрацами, хотя и без постельного белья, в шкафу висела старая одежда, на полу валялась старая газета за 7 апреля текущего года. Никаких свидетельств того, что в доме кто-то был за прошедшие с тех пор почти два месяца, мы не обнаружили.

Ночевать в заброшенных домах неприятно — это как-то сродни незаконному вторжению на чужую территорию. В любой момент могут прийти хозяева или, что еще хуже, соседи, заметив подозрительную активность, вызовут полицию. Но на улице было так холодно, что лужи уже замерзали.

В самой уютной комнате мы сложили рюкзаки и пошли на кухню готовить себе что-нибудь на ужин. И тут из спальни послышались… голоса. В душе сразу похолодело. Ну, вот, попали! Привидения! Минуты две мы были как замороженные, но, убедившись, что ничего страшного не происходит, осторожно открыли дверь. За ней обнаружилось некое устройство с колонками, через которые транслировались радиопереговоры полицейских патрульных машин. Видимо, здесь кто-то скрывался от полиции, слушая переговоры тех, кто сидел у него на хвосте. Интереснее было другое: где он сейчас? Может, придет ночевать? Чтобы нас не застали врасплох, мы закрыли входную дверь на щеколду, а дверь в спальню еще и забаррикадировали кроватью.

Хотя отопления в доме, естественно, не было, в комнате, да еще и на толстом поролоновом матраце, было значительно теплее, чем под ясным звездным небом. Выключать радио мы не стали — пусть все остается так, как было до нашего прихода. Ночью нас никто не побеспокоил, а к доносящимся из динамиков голосам мы быстро привыкли и перестали обращать на них внимание.

Зимняя Канберра

Австралийцы создали «резервацию» для своих политиков вдали от крупных городов, в одном из самых холодных мест страны. В других частях Австралии распускались цветы или зрели фрукты, а в Канберре в самом разгаре была пора листопада. Город украсился всеми оттенками красного, желтого и оранжевого.

Перед входом на территорию Военного мемориального комплекса установлен памятник одному из самых известных австралийских солдат Первой мировой войны. Рядовой Джон Симпсон Киркпатрик 25 августа 1914 г. был принят в 3-й медицинский батальон. 25 августа 1914 г. он вместе со всеми австралийскими силами в Европе принял участие в высадке в районе Галлиполи. Среди австралийских солдат он прославился тем, что на своем осле под обстрелом перевозил раненых солдат по Шрапнельному ущелью вниз к бухте Анзак.

Здание Военного музея представляет что-то среднее между католическим собором, советским Домом культуры и мемориалом с Вечным огнем. По материалам Военно-исторического музея можно изучать не только историю, но и географию. Где только австралийцы не воевали! Во время Первой мировой войны они боролись с немецкими кораблями в Тихом океане, а сухопутные войска посылали в турецкий Галлиполи, в Месопотамию, в Македонию и другие части Европы. А во время Второй мировой войны австралийцы были замечены также в Ливии, Греции, на Крите, в Малайзии, в Новой Гвинее, на островах юго-западной части Тихого океана. В послевоенный период австралийские добровольцы побывали также в Корее и Вьетнаме. И все имена погибших, среди которых встречаются и типично русские фамилии с окончанием на «фф», выбиты на каменных плитах, опоясывающих огромный внутренний двор с Вечным огнем.

Леонид Петров познакомил нас с иранцем Али. Он провел двенадцать лет в России: с 1985 по 1997-й, но уже три года живет в Канберре.

— Я родом из Белуджистана, хотя официально такой страны и не существует. Белуджи живут на стыке Ирана, Афганистана и Пакистана. Я родился в иранской части, но свободно переходил в Афганистан или Пакистан. Увлечение марксизмом и социалистической революцией привело меня в СССР. Въезжал я туда из Афганистана, поэтому по паспорту считался афганцем. В Иванове я окончил подготовительное отделение для иностранцев, и меня послали учиться на юридический факультет Кубанского университета в Краснодаре. А когда я его окончил, начались новые времена. Социализм стал неактуальным. Все пошли в коммерцию. Я тоже ударился в бизнес и очень быстро разбогател.

— И куда все делось?

— Однажды ночью ко мне пришли серьезные ребята и говорят: «Али, это несправедливо. Ты не русский, но у тебя много денег, а у нас нет». Я попытался объяснить, что за эти деньги мне приходится крутиться с шести часов утра до глубокой ночи, без выходных и праздников. Но им было не до философских рассуждений. Мне сказали так: «Есть два варианта. Или ты поделишься с нами, или тебе будет очень плохо». Я предпочел не уточнять, что они имели в виду под «очень плохо».

— А разве у тебя не было «крыши»?

— Конечно, была. Но они предложили моей «крыше» больше, чем я платил за охрану, и меня тут же сдали со всеми потрохами.

— И чем вся эта история закончилась?

— Я потерял все, что заработал. Мне оставили только 30 тысяч долларов, чтобы я с голоду не умер. Я уехал в Иваново, чтобы немного успокоиться, подумать о жизни. Женщина, преподававшая мне на подготовительном отделении русский язык, стала заместителем декана Ивановского университета. Она помогла мне снять комнату в студенческом общежитии. Однажды вечером я трижды в течение десяти минут столкнулся с одной и той же девушкой. На третий раз я пригласил ее выпить кофе. Она согласилась. С этого началось наше знакомство с австралийкой Рейчел. Через два месяца мы поженились.

— В России или уже в Австралии?

— В России, конечно. А с переездом у меня возникли проблемы. Дело в том, что в СССР я приехал с афганским паспортом — Советский Союз и Афганистан были друзьями. Но потом афганцы забрали у меня свой паспорт — я ведь действительно не афганец. В Иран мне возвращаться тоже было нельзя. Я был вообще на нелегальном положении, пока не купил в пакистанском посольстве себе новые документы. И уже как пакистанец приехал в Австралию.

Днем Али работает, преподает будущим дипломатам… русский язык. А вечером он пригласил нас к себе в гости. Разговор зашел о различиях в культурных стереотипах.

— Я знаю многих русских женщин, вышедших замуж за австралийских мужчин. Они в первые два года попадают в тяжелое положение, чуть ли не в рабство. Если разведешься, то сразу визу аннулируют и отправят назад в Россию. Одна моя знакомая, Наташа, терпела своего мужа ровно два года, а как только получила вид на жительство, сразу же его бросила. И он сам в этом виноват. Сколько раз я объяснял ему, что не стоит каждый день твердить: «Я тебя спас из такой ужасной страны, ты должна быть век мне благодарна!», вот и дождался благодарности.

— А тебе легко в Австралии?

— Конечно нет! Мы, белуджи, по своему характеру к русским ближе, чем к англосаксам. У нас, например, в деревнях нет гостиниц, потому что путник для нас — дорогой гость, которому найдется место в любом доме. А в Австралии между людьми — капиталистические товарно-денежные отношения. Мы, как и русские, когда есть деньги, пьем, веселимся и не думаем о завтрашнем дне. А австралийцы все высчитывают до копейки. В последнее время я стал замечать, что и сам становлюсь таким же. И это мне не нравится!

Утром Али вывез нас к началу трассы в сторону Сиднея. В Канберре поздняя осень: на земле лежит толстый ковер из опавших листьев, которые продолжают падать на него сверху, делая еще толще. Моросящий с утра дождь становится все сильнее. Когда он превратился в настоящий ливень, мы уехали с парнем, который собирался встречать в сиднейском аэропорту свою девушку, прилетавшую из Перта.

— Раньше хитч-хайкеров в Австралии было значительно больше, чем сейчас. Лет десять назад между Канберрой и Сиднеем я видел как минимум несколько стопщиков. Сейчас, чаще всего, вообще никого не встретишь. И все из-за одного маньяка, убившего семерых хитч-хайкеров. Иван Милат жил в Сиднее и «работал» как раз на этой трассе. Вон в тот сосновый лесок он отвозил убитых им людей. Правда, стопроцентной уверенности в том, что именно он убивал всех пропавших без вести хитч-хайкеров, нет. Иван никогда не признавался в убийствах. Осудили его на основании косвенных признаков. Якобы нашли какие-то вещи пропавших без вести, причем не у самого Ивана, а у его родственников. Был один свидетель — англичанин. Он рассказал, что однажды, когда он путешествовал автостопом по Австралии, водитель на него напал или хотел напасть. Но ему удалось выскочить из машины и остановить следующую. Он тогда не заявлял в полицию, а вернулся к себе в Англию. И только через несколько лет, случайно прочитав в газете про судебный процесс над австралийским маньяком, он сделал заявление и выступал на суде как свидетель. Но и ему нельзя полностью доверять. Все же прошло много времени. Точно ли он узнал нападавшего?

Эта тема водителя явно увлекала, я попытался перевести разговор на другую тему, но и она оказалась из той же серии.

— А вот с этого пешеходного мостика над фривэем однажды мальчишки сбросили камень и убили водителя грузовика. У него осталось трое детей: полуторалетние двойняшки девочки и полугодовалый мальчик. После этого случая на всех пешеходных мостиках поставили ограждения из высокой сетки.

Сиднейские музыканты и художники

В Сиднее мы заехали в гости к детям отца Сергия. Артем, Маша и Аня живут в маленькой по австралийским меркам трехкомнатной квартире в районе Когара. Семья вся творческая: Аня играет на скрипке, Маша — на пианино, а Артем — танцор. Он как раз вернулся победителем с чемпионата Нового Южного Уэльса по бальным танцам.

10 июня в Художественной галерее штата Новый Южный Уэльс состоялся концерт студентов из Института музыки. Аня тоже в нем учится, но в тот раз выступала не она, а ее друзья и однокашники. Программа оказалась насыщенная: австралийский квартет; пианистка Екатерина Маркова; флейтист Крис Кларк; индонезийская пианистка Моника Прингарди… Но все это была лишь прелюдия к выступлению местной знаменитости — Евгения Уханова. Этот украинский пианист в 1998 г. приехал в Австралию из Харькова с группой учеников профессора Виктора Львовича Макарова. За свою короткую карьеру он успел завоевать множество призов, из которых пока самый престижный — 3-е место на Международном конкурсе пианистов в Сиднее. Но все преподаватели института пророчат ему большое будущее.

В сиднейских музеях мы еще не бывали и воспользовались случаем исправить это упущение. Музей штата Новый Уэльс вполне соответствует своему уровню — уровню обычного провинциального музея. Там есть и картины с претензией на реалистичность. Но все же больше австралийским художникам удаются авангардистские произведения. А оригинальное дерево из бутылок, видимо, соорудил кто-то из бывших наших — ностальгируя по Родине.

11 июня в Австралии праздновался день рождения английской королевы. Вообще-то она родилась в другой день, но издавна повелось, для удобства подданных, отмечать этот праздник именно в начале лета. Государственные учреждения закрыли, но для Ани это был рабочий день. Вдвоем со своей подругой-виолончелисткой они играли на набережной, собирая таким образом деньги, необходимые им для поездки на гастроли в Данию. Конкуренцию им составляли другие музыканты, мимы, фокусники и эквилибристы. Но, как оказалось, выступать они могли не там, где вздумается, а в строго определенных местах, отмеченных на асфальте желтым крестом. И только с разрешения местного муниципального совета.

Срок действия австралийской визы истекал, и нам пора было подумать о том, как перебраться в Новую Зеландию. В новозеландском консульстве мы взяли анкеты, но не стали подавать заявления на визы. У нас не было шансов. Из «показных денег» — только 1000$, которые Татьяна Александровна держала как НЗ на случай, если придется срочно покупать билет домой.

Православные и старообрядцы

Крупнейший православный собор Русской заграничной церкви находится в Стратфилде. Рядом с собором есть церковно-приходская школа и общежитие. По субботам и воскресеньям сюда стягиваются наши эмигранты, которые хотят воспитать своих детей в православной вере и научить их грамоте. Когда мы зашли в школу, там как раз эмоционально обсуждался вопрос: переводить ли церковные службы на английский язык? Проблема эта давняя и, по-видимому, неразрешимая. Эмигранты первой волны считают себя стопроцентно русскими и живут за границей, как в гостях. Их дети уже не настолько привязаны к России, но еще говорят по-русски. А вот третье поколение уже становится абсолютно австралийским. Что не может не огорчать их русских дедушек и бабушек.

Там же, в Стратфилде, на пути от собора к станции, находится «Русский клуб». Там за кружкой пива или у «однорукого бандита» проводят свое свободное время чурающиеся религиозности наши бывшие соотечественники.

В Сиднее есть и русская старообрядческая церковь. В районе Лидком издалека видны сверкающие золотом купола Благовещенского собора. Во дворе два типичных деревенских мужика с окладистыми бородами что-то мастерили. Один из них представился румыном, но позднее выяснилось, что он все же русский, хотя и из семьи староверов, уехавших в Румынию сразу же после реформы Никона.

— Мы жили там своей деревней, все говорили по-русски. Ни турки, ни румыны нас не трогали. И до сих пор центр нашей церкви находится именно в Румынии.

Владимир Мылышев, приехавший из Китая, с Трехречья, повел нас показывать внутреннее убранство собора. Службы в нем уже проходят, но отделка и роспись стен еще продолжаются. Рядом стоит новое двухэтажное здание школы.

— Учеников у нас сейчас немного. Всего человек сорок. Мои дети школу уже переросли, а внуки еще не доросли, поэтому я не очень хорошо знаю учителей. Часть из них из старой эмиграции, но есть и те, которые приехали из современной России.

Еще с одним старовером мы познакомились на следующий день, когда приехали в газету «Слово» на интервью с бывшим корреспондентом ИТАР-ТАСС в Сиднее Сергеем Алмазовым. Офис редакции газеты находится на втором этаже административного здания строительной фирмы «КЕЛСО». Ее владелец Михаил Овчинников жил в поселке староверов в Маньчжурии, возле реки Аргун, недалеко от советской границы, а в начале шестидесятых годов эмигрировал в Австралию.

Вначале он сам работал на стройке, потом открыл свой строительный бизнес.

— Почему же вы взялись выпускать газету?

— Сейчас газета приносит мне каждую неделю по 2000 долларов убытка. Но я с самого начала знал, что никакой прибыли от нее ожидать не стоит. В Австралии никогда не было русской газеты. Были русскоязычные. А наша газета рассчитана именно на русских, в первую очередь на православных. Как староверов, так и нововерцев. Мы все — православные, и нам делить нечего.

— А вы сами-то в России были?

— И не раз. У меня и паспорт российский есть, и жена — москвичка. Теща так до сих пор в Москве живет. Но сейчас мне в России места нет. Я бизнесмен. А честным бизнесом там заниматься невозможно. Одни воры и бандиты вокруг. Но русский народ долго такое терпеть не будет. У нас есть еще патриоты, способные оторвать голову ворюгам. Почитайте газету «Завтра», поймете, что сейчас там происходит. Но как только ситуация изменится к лучшему, я тут же вернусь на Родину. Ведь я себя считаю в первую очередь русским.

Большой банан, сикхи и любитель медитации

Добравшись на электричке до станции Варунга, мы пошли пешком до выезда на фривэй в сторону Ньюкасла. Позиция там оказалась замечательная. Сразу же остановился грузовичок, но шофер предлагал подвезти только на пятьдесят километров. Из-за этого не стоило покидать такое хорошее место. Пока я с ним разговаривал, самозастопилась легковушка, и девушка предложила подбросить прямо до Ньюкасла. Женщины и даже очень молодые девушки подвозили нас в Австралии на удивление часто. Но меня всегда интересовало: почему? В этот раз оказалось, что Аманда по профессии биолог, выпускница Сиднейского университета, специализировалась на антропологии и часто бывала на полевых работах в Малайзии и Индонезии. И там ей постоянно приходилось ездить на попутках.

Возле Ньюкасла мы попали в старенькую легковушку. Брайан возвращался домой после трехмесячной работы на стройке. Вкалывал вообще без выходных, старался быстрее заработать и уехать. Машину он купил накануне и чувствовал себя в ней очень неуверенно, постоянно волнуясь из-за реальных или надуманных проблем с масляным насосом.

После Брайана мы опять попали к женщине. С ней в микроавтобусе было и двое детей — мальчик лет десяти и девочка лет пяти.

— Мы едем в Фостер, — сообщила она.

— А далеко это?

— Я точно не знаю.

У меня была карта, и я тут же нашел на ней этот небольшой приморский городок, который был всего лишь в 30 километрах, но на нашем пути. Однако проехали мы только часть пути.

— До Фостера отсюда еще около часу. Я не рассчитывала, что это так далеко. Мы возвращаемся, — микроавтобус развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал назад.

На первом же перекрестке я попросил нас высадить. И вскоре мы уехали с рыбаком на «Мерседесе» с прицепом. Потом нас везла аборигенка. Редчайший случай, — она, в отличие от девяноста девяти с половиной процентов своих сородичей, не жила на пособие, а работала проводником в сиднейской городской электричке.

В Тари нас привез толстый добродушный абориген с христианским именем Брайен. К себе он нас почему-то ночевать не пригласил, а высадил у дверей англиканской церкви. Из дома священника на мой звонок через приоткрытую дверь выглянул мужчина.

— Мы вас на ночь оставить не можем. Нам это не разрешает высокое начальство. Но я советую вам обратиться в католический женский монастырь. Это всего через три двери дальше по улице.

В католическом монастыре на наш звонок вышла женщина с руками, увешанными золотыми браслетами, — совсем не похожая на монашку. Она оказалась добровольной помощницей благотворительной организации «Святого Винсента де Поля».

— Вам нужно переночевать? Мы устроим вас на ночь в отеле «Тари». Утром вы когда собираетесь дальше ехать? В восемь? К сожалению, завтрак будет только после девяти. Я выпишу вам ваучер. Позавтракаете перед дорогой.

В отеле «Тари» нам дали ключи от номера, в котором стояли две кровати, телевизор, чайник с пакетиками чая и кофе. Никакого шика, но чисто и тепло.

Пользуясь возможностью, хочу высказать свою благодарность всем австралийским работникам «Святого Винсента». Всегда, когда мы к ним обращались за помощью, нам помогали, чем могли. И, что совсем уж удивительно, никогда не читали мораль на тему: «У путешественников должны быть деньги».

На выезде из Тари мы встретили удивительного хитчхайкера. Удивительным был не его внешний вид — обычный мужик с рюкзаком в австралийской широкополой шляпе. Удивительной была его манера голосования. Он сидел за перекрестком на бордюре задом к движению, выставив руку с оттопыренным пальцем, но и не думая бросить хотя бы мимолетный взгляд на проходившие мимо машины.

В полном соответствии с правилом приоритета мы прошли дальше метров на двести. Но ничуть не удивились, когда машина, объехав странного хитч-хайкера, остановилась перед нами.

— До Кофс-Харбора.

От Кофс-Харбора мы прошли пешком до «Большого банана». В Австралии великое множество всевозможных «Больших…». Большие Кенгуру, Большие коалы, Большие ананасы… Практически все предметы обихода, животные и птицы — такие, с позволения сказать, памятники стоят вдоль дорог по всей стране с единственной целью: привлечь к себе внимание туристов, не избалованных историческими или культурными достопримечательностями. Но именно «Большой банан» — скульптура из папье-маше размером метра три — исторически была первой в этом длинном ряду «памятников австралийского культурного наследия».

От «Большого банана» нас подбросили до Вулгулги и высадили у индийского ресторана с… «Большими слонами». Вернее, слоны-то как раз были в натуральную величину. Но и в таком виде они вызывали больший интерес, чем мой оттопыренный палец. В течение полутора часов для того, чтобы сняться на их фоне, остановилось не меньше десятка машин с туристами, а для того, чтобы подвезти нас, — ни одной. Но меня волновало не это, а то, что неподалеку на вершине высокого холма высился сверкающий на солнце сикхский храм. Зайти в него? Или не возвращаться назад? Да еще и в гору? А может, мы никак не можем уехать именно потому, что этот храм проигнорировали?

В Юго-Восточной Азии мы не пропускали ни одного сикхского храма, а в Австралии, наоборот, еще ни в одном не были, полностью переключившись на исследование христианских церквей.

Татьяна Александровна, видимо после того, как покрестилась, желанием зайти в гости к язычникам не горела и, пока мы поднимались на гору, шла сзади и ворчала:

— Еще бы постопили, а в храм пошли бы на ночь, рано еще искать ночлег. Скоро солнце сядет, тогда нас никто не возьмет.

Храм поразил меня своей пустотой. Все двери были открыты настежь: заходи и смотри (только обязательно с головным убором), но внутри никого не было.

Когда вернулись на трассу, то — удивительно, но факт — уехали в ту же секунду. Значит, действительно причина долгого зависания была именно в том, что нам обязательно нужно было побывать в том сикхском храме. Зачем? Этого я не знаю до сих пор.

Мужик с длинными волосами и взглядом, сфокусированным на чем-то внеземном, спешил на недельный курс медитации в Байрон-Бэй.

— Обучение бесплатное. Каждый вносит добровольное пожертвование в соответствии со своими финансовыми возможностями. Проживание тоже бесплатное — в палатках и караванах. Я буду спать в спальном мешке в кузове своего пикапа. Уже в пятый раз еду на такие курсы. Каждый раз получаю запас энергии, которого мне хватает на два-три месяца. Но потом опять требуется подзарядка.

Ветеран Вьетнамской войны

В Байрон-Бэй мы приехали уже затемно. Когда путешествуешь автостопом не один, а с кем-нибудь на пару, то оказываешься в ситуации, когда межличностные отношения подвергаются практически такому же испытанию, как во время космических полетов. Это связано, во-первых, с тем, что, как и космонавты, автостопщики не могут разъехаться друг с другом даже на день-два. Вернее, разойтись всегда можно. А вот встретиться уже проблематично.

Кроме того, и это, наверное, самое важное, — часто приходится принимать решения в ситуациях полной неопределенности, когда все последствия того или иного выбора предсказать невозможно.

Когда мы ездили втроем с Димой или Володей Ивановым, в каких-то ситуациях еще можно было принимать решение большинством голосов. Начиная с Малайзии, мне пришлось взвалить на свои плечи не только общее руководство, но и связанный с ним груз ответственности за принимаемые решения. Татьяна Александровна была вынуждена соглашаться с моим лидерством. Но взамен получала моральное удовлетворение от положения ведомого. Если нас везли, угощали и приглашали к себе переночевать, то это — исключительно потому, что «мир не без добрых людей». А если мы надолго застревали на дороге, ложились спать голодными и под дождем, то исключительно из-за моих ошибочных решений.

Вот и в Байрон-Бэе она рвалась ночевать в католической церкви, а я, обрадовавшись, что мы после месяца на холодном юге страны опять вернулись в субтропики, хотел поставить палатку где-нибудь на природе. Обычно Татьяна Александровна соглашалась, хоть и скрепя сердце. Но там она решила пойти на принцип.

— Ты как хочешь, а я пойду в церковь.

Я спорить не стал.

— Идите в церковь. А я пойду в лес.

— А где мы встретимся?

— В Москве. Разойтись-то легко. А удастся ли встретиться, еще неизвестно.

— Ты не думай, что тебе так легко удастся от меня избавиться, — возмутилась Татьяна Александровна и, вынужденная уже в который раз соглашаться, обиженно поплелась за мной на окраину города.

Выйдя из Байрон-Бэя, мы свернули в сторону от шоссе на проселочную дорогу, прошли по ней около километра и легли спать в густой траве под соснами. Комаров там не было, поэтому палатку ставить не стали. Ночью было тепло и тихо. Но полную идиллию нарушил утренний туман, из-за которого и спальники и рюкзаки пропитались влагой.

По дороге на хайвэй застопили мужика в грузовичке со стройматериалами.

— Русские? — удивился и обрадовался он. — У меня была подруга русская. В 1972 г. я отдыхал на советском круизном лайнере в Тихом океане. Там среди обслуживающего персонала работала удивительно красивая девушка — Ольга из Одессы. Я в нее сразу влюбился, а недели через две она ответила мне взаимностью. У нас был головокружительный роман. Когда я вернулся на берег, меня тут же забрали в армию, и два года я провоевал во Вьетнаме. А когда вернулся, попытался ее разыскать.

— Удалось?

— Я несколько раз писал ей, но ответа не получил. Потом дважды ездил в Одессу с единственной целью ее найти, но безуспешно. Она так и осталась девушкой моей мечты. И возможно, именно поэтому я до сих пор не женился.

— Чем же занимаетесь?

— Я покупаю дома, ремонтирую их и сразу сдаю в аренду. Сейчас у меня в собственности десять домов, небольшая фабрика и продовольственный магазин в Байрон-Бэе. Раньше я и сам в нем работал, а сейчас только заезжаю проинспектировать. Свободного времени у меня навалом. Если вы никуда не спешите, то я могу пригласить вас к себе в гости.

— Вот здорово, — я тут же согласился (это был очередной раз, когда нас приглашали в гости именно потому, что мы русские). — Говорят, что Байрон-Бэй — самая восточная точка страны. Именно здесь на Австралию попадает первый луч восходящего солнца.

— Верно. Но я бы хотел уточнить, что самый первый луч попадает не на Байрон-Бэй, а на горы, как раз где-то недалеко от моего дома.

Джон должен был заехать по делам в Муллумбимби (по-аборигенски Mullumbimby — место встречи среди холмов) — самый большой из маленьких городков Австралии (по крайней мере, так было написано на щите у въезда), поэтому именно с него началась наша экскурсия. Купив в магазине стройматериалов пару банок краски, Джон пригласил нас позавтракать в кафе, продолжая рассказывать о себе.

— Я состою членом местного отделения клуба «Ротари». Вы никогда не слышали про эту организацию? А ведь ее филиалы есть уже и в России.

— В Австралии я видел таблички с эмблемой «Ротари-клаб». Как правило, они встречаются на каких-то памятниках, скамейках, скверах и парках.

— Действительно, благоустройство городов — одно из направлений нашей деятельности. Мы хотим сделать окружающую жизнь лучше, поэтому наши члены, а это преимущественно бизнесмены, занимаются различными благотворительными проектами. По всему миру насчитывается уже свыше трех миллионов членов клуба «Ротари». И если каждый из них пожертвует на благотворительность всего по одному доллару, то это уже три миллиона!

Покупка краски была в этот день у Джона единственным делом. Я даже думаю, это был скорее повод выбраться из дома и чем-нибудь заняться. По дороге, петляющей через густой лес, мы поднялись почти на самую вершину горы. Заехали через ворота во двор. Там росло несколько деревьев с орехами макадамия.

Дом, как и все остальные, Джон сдает в аренду, а сам живет в сарае. «Вот так миллионер!» — подумал я про себя. Нельзя же до такой степени любить деньги. Но, когда мы вошли внутрь, я увидел комнаты, все стены которых были заполнены книжными полками. Книги валялись стопками по столам, креслам и даже на полу. Видимо, такой непритязательный образ жизни он вел не из жадности, а из-за философского склада ума и презрения к излишнему комфорту.

В доме, вернее, в переделанном под дом сарае, мы задержались только для того, чтобы Джон показал нам комнатку, в которой мы сбросили свои рюкзаки. И сразу же поехали в Национальный парк Найткеп на водопад «Миньон» — там горная река извергается в глубокий каньон, заросший влажным субтропическим лесом. Потом мы заехали на ферму к польке Барбаре Сван, которая, как и все в этом районе, занимается выращиванием орехов макадамия.

Барбара оказалась австралийкой совершенно случайно. Тридцать лет назад она приехала в Перт погостить у своей двоюродной тети. Что уж они там не поделили, неизвестно, но поругались страшно. Барбара оказалась в тяжелом положении: обратный билет был у нее куплен заранее, дату вылета она поменять не могла, а жить три месяца было негде и не на что. Она устроилась работать на фабрику. И там нашла свою судьбу — вышла замуж за бригадира — австралийца Джорджа. Из Перта они переехали в Карату, потом на Новую Гвинею. А когда этот остров получил независимость, перебрались уже сюда, в Квинсленд.

Джон познакомился с Барбарой совершенно случайно, почти так же, как с нами. История их знакомства тоже началась с автостопа. Нет, Барбара не голосовала на трассе с поднятым пальцем. Автостопом ехали две тайские студентки, которых Джон подвозил. По пути на водопад девушки увидели манговые деревья и попросили Джона остановиться, чтобы купить на ферме зеленых плодов манго. Он, как настоящий австралиец, удивился и предложил купить им фруктов в супермаркете. Но они его заверили, что с дерева вкуснее.

Барбара очень удивилась просьбе продать еще зеленые плоды. Она не знала, что в Таиланде их едят недозрелыми — с солью и перцем. Пока девушки собирали манго, Джон разговорился с Барбарой, и оказалось, что у них много общего: они примерно в одно и то же время жили и в Карате, и на Новой Гвинее, хотя ни разу и не встречались.

Барбара приготовила чай на веранде, поставила на стол тарелку с очищенной макадамией.

— Мы живем вдалеке от людей. Соседей отсюда не видно, но мимо проходит дорога, и время от времени к нам попадают незнакомцы. Однажды я увидела, что у въезда на нашу ферму сидит парень с велосипедом. Вышла узнать, не нужно ли ему чем-нибудь помочь. Он сказал, что отдыхает, ждет своего отставшего товарища. Я вернулась в дом, приготовила завтрак. Вышла сюда же на веранду, смотрю, а он все еще там сидит. Тогда я пригласила его на кофе. Буквально через пару минут приехал и его приятель. Мы сели завтракать, да так и просидели весь день. И с тех пор мы продолжаем регулярно переписываться.

Мы в отличие от тех двух парней не собирались проболтать с Барбарой весь день и поехали в Лисмор. А по дороге Джон объяснил, чем этот город так знаменит:

— В Австралии на севере дожди идут преимущественно летом, на юге — зимой. Граница между этими двумя климатическими зонами проходит как раз по Лисмору. Возможно, именно из-за этого здесь чуть ли не каждый год бывают катастрофические наводнения. Новые дома сейчас разрешено строить только на окружающих город холмах. Но горожане, живущие на берегах реки и в долине, упорно отказываются оттуда переселяться. Они, конечно, понимают, что рискуют и своим имуществом, и даже собственной жизнью. Но мы, австралийцы, не любим, когда нам указывают, где жить. И особенно не любим, когда это делают чиновники. Видимо, это заложено у нас в генах, передающихся от первых австралийских поселенцев, которые, как всем известно, были каторжниками.

Вернулись на ферму уже в темноте. Джон приготовил овощной суп, похожий по вкусу и по содержанию приправ на тайский. И такой же невкусный. После ужина сели полистать альбом с фотографиями.

— Вот это моя лодка. На ней я плавал по европейским каналам. К сожалению, она потом утонула в Северном море, вместе со всеми отснятыми мной в этом путешествии пленками. А эту фотографию мне прислал один из тех, с кем я познакомился по пути.

— А лодку где взяли?

— Я купил ее в Англии всего за 1500 фунтов, а застраховал на 2500, поэтому, когда она затонула, страховая компания мне именно столько и выплатила. В результате семимесячное путешествие получилось практически даровым. В неделю я тратил примерно по 20$ на бензин, ночлег был бесплатным — спал я прямо в лодке, на еде я тоже экономил, готовя супы и каши на бензиновом примусе. В том путешествии я чувствовал себя удивительно свободным. Мог остановиться, где захочу. Например, целую неделю стоял в самом центре Амстердама, напротив пятизвездочного отеля, и ни копейки за это не заплатил.

— А лицензия на управление лодкой была?

— Нет. Когда я ее регистрировал, я сказал, что у нас в Австралии для управления лодкой достаточно иметь водительские права. Это, конечно, не так. Но мне поверили на слово. И ни разу по этому поводу ко мне полиция не приставала. А вот эту скульптуру я вырезал из дерева во время плавания, — он показал на двухметровую русалку, стоявшую в углу его захламленной комнаты. — Когда целыми днями плывешь, образуется много свободного времени, которое нужно чем-то занять.

— А эта фотография? — Я показал на группу людей в военной форме с винтовками «М-16».

— Это я во Вьетнаме. Меня призвали в армию в 1972 г. и на приемном пункте спросили: «Ты хочешь пойти во Вьетнам?» Я сразу же отказался: «Нет! Не хочу!» Тогда мне говорят: «А на авианосце «Огайо» ты хотел бы служить?» Я согласился. И через месяц оказался во Вьетнаме. Два года воевал в джунглях. Мы ходили в разведку втроем: с вьетнамцем и американцем. А для маскировки все одевались одинаково — во вьетнамскую рабочую одежду. Я был снайпером, несколько раз попадал в переделки. А в одном из боев меня контузило. До сих пор остался тремор, — он показал свои дрожащие руки.

Утром Джон Томсон повел нас показывать «свой» водопад. Он находится на его участке земли и примерно в полтора раза меньше, чем тот, который мы видели в соседнем национальном парке. Но зато это именно его «частный» водопад.

Джон предлагал нам оставаться у него в гостях хоть на неделю. Но виза у нас уже заканчивалась, а как мы выберемся из Австралии, было еще не ясно. Перед отъездом я позвонил в Сидней, в представительство судоходной компании «ФЕСКО». Мы заходили в него, рассказывали о своем путешествии и просили взять нас на грузовое судно до Новой Зеландии. Вадим Эдуардович тогда послал запрос во Владивосток и просил меня позвонить ему через пару дней. Я позвонил. И вот что от него услышал: «Я получил ответ, что на наших судах нет пассажирских кают». Все складывалось так, что нам с Татьяной Александровной не суждено попасть в Новую Зеландию. Мы никак не могли найти «показных денег», необходимых для получения визы. А теперь оказывалось, что, даже если нам это удастся, мы не сможем попасть на судно.

Билет в Москву

Джон вывез нас на трассу туда же, где мы могли оказаться на сутки раньше, если бы не приняли предложение у него погостить. Вскоре мы уехали на микроавтобусе. На развилке, где нас высадили, в противоположном направлении голосовала пара редких в Австралии хитч-хайкеров. Молодая женщина с мальчиком лет десяти не путешествовали по стране автостопом, а всего лишь собирались доехать на попутках до Байрон-Бэя и вернуться обратно.

В Брисбен нас привез китаец, который, по его словам, живет в Австралии уже двадцать лет. На дорогой «Мерседес» он за это время заработать смог, а вот английский язык толком так и не выучил. Да и зачем? Бизнес, как и большинство китайцев, он ведет только со своими.

Китаец высадил нас на Валче-стрит возле русской церкви. Уже в четвертый раз на этом месте! Вскоре пришла Таня. Она встретила нас как старых знакомых, но извинилась, что не сможет оставить нас у себя, да и на болтовню у нее времени не было. Она работала швеей — шила флаги, но мечтала найти работу по полученной в России специальности — архитектором. Поэтому для повышения квалификации ходила на вечерние курсы компьютерного проектирования. И ей как раз нужно было срочно доделать дипломный проект.

Юре Воробьеву, у которого мы уже несколько раз останавливались, мы не дозвонились. Зато выяснилось, что в Брисбен переехала Ольга, с которой мы познакомились в кентлинских бараках, и мы пошли ночевать к ней на Грейс-стрит — это было всего в десяти минутах ходьбы.

За четыре месяца, которые прошли после нашего отъезда из Кентлина, состоялся суд, на котором Ольгу развели с мужем. Ей удалось доказать, что мужа она бросила не по собственной прихоти, а из-за его издевательств, поэтому ее с Яной не выслали из страны, а дали статус постоянных жителей.

— Был еще один суд. Мой муж заявил, что я украла у него какие-то фотографии и видеокассеты. Он требовал за это с меня четыреста долларов в качестве компенсации. Я не стала спорить. Но посылать чек побоялась. На чеке ведь обязательно нужно указывать свой адрес. А вдруг он именно этого и хотел? Найдет и опять начнет терроризировать! Деньги я перевела через организацию, защищающую женщин от семейного насилия. Мне потом рассказывали, что мои опасения оказались не напрасными. Мой муж, получив у них деньги, но не узнав моего адреса, устроил страшный скандал. А ему сказали: «Чем вы недовольны? Вы хотели денежной компенсации? Вы ее получили. А адрес мы вам никогда не скажем».

— И что же вы собираетесь теперь делать?

— Сейчас мы живем на пособие. Но я хочу устроиться работать по специальности, преподавать балетные танцы. Сейчас пока нашла место, где могу делать это только бесплатно. Но, по крайней мере, я хотя бы форму поддерживаю. А вообще-то мне в Австралии уже все надоело, хочется вернуться назад в Россию. У меня там остались мать и сестра. Я уж не говорю про друзей и любимую работу. Но прямо сейчас я вернуться не могу. Квартиру я там продала, а деньги потратила. Хочу, прежде чем возвращаться, немного здесь заработать.

Ее соседка Лариса, кандидат биологических наук из Новосибирска, приехала в Австралию на год на работу. За время ее отсутствия муж заочно с ней развелся, потому что нашел себе другую женщину. Возвращаться стало некуда. Вот она и осталась в Австралии. Работы по специальности ей найти не удалось, и сейчас она помогает своему австралийскому мужу Ирвину в семейном бизнесе. Они продают вафли, пирожки и прохладительные напитки болельщикам на соседнем бейсбольном стадионе.

Лариса снабжает Ольгу и всех соседей бесплатным хлебом, который ей каждый вечер дают в булочной.

— Однажды я проходила мимо булочной и увидела, как оттуда вынесли мешок с хлебом и выбросили его в мусорный бак. Я возмутилась: «Что же вы делаете! Мне бы отдали!» У нас с мужем тогда дела шли не очень, и денег даже на хлеб не хватало. Поговорила я с владельцем булочной, и мы договорились, что я буду забирать у них хлеб каждый вечер. Нам столько не нужно. Вот я и снабжаю всех соседей, а остаток отношу в свою церковь (она ходит не в православную, а в баптистскую церковь. — Прим. автора.).

Ситуация складывалась так, что, казалось, мы не сможем попасть в Новую Зеландию. Продолжение кругосветки оказалось под вопросом. А в начале июля под Самарой должен был состояться очередной фестиваль авторской песни имени Валерия Грушина. Татьяне Александровне, которая за 30 лет пропустила только два из них, очень захотелось домой. Деньги на обратный билет у нее были — те самые 1000 долларов, которые она отложила из заработанных на цветочной ферме денег. Билеты в Россию в конце июня — дефицит, но нашлось одно свободное место на рейс, отправлявшийся из Брисбена 26 июня. Оставалось решить, что же делать в оставшиеся три дня. И тут у меня появилась идея.

— А не съездить ли нам на эти дни в Тувумбу и Хамптон? Повидаемся со своими знакомыми…

Три дня на цветочной ферме

Путь из Брисбена в Хамптон нам уже знаком: на пригородной электричке до Ипсвича, потом через мост и налево. Англичанка Розмари, увлеченно рассказывая, каких успехов она достигла на ниве торговли «Гербалайфом», подбросила нас до Тувумбы. А там нас подобрал повар. Всю дорогу он убеждал нас, как любит путешествовать, а потом признался, что уже пять лет не был в отпуске. Ему все казалось, что у него недостаточно много денег, чтобы можно было себе позволить отдохнуть.

На цветочную ферму приехали в сумерках. Бред с Ольгой встретили нас как своих друзей, хотя и удивились, что мы еще не в Новой Зеландии. За ужином я рассказал о нашей поездке вокруг Австралии и спросил:

— А не найдется ли для нас какой-нибудь работы на три дня?

У меня денег не было вообще, а Татьяна Александровна все потратила на билет и очень страдала из-за того, что не на что было купить сувениры для детей и внуков.

И работа для нас действительно нашлась. Три дня мы собирали с полей старые прохудившиеся шланги. Работа, вначале показавшаяся простой и легкой, оказалась сродни бурлачеству — ухватишься за конец шланга и тянешь его изо всех сил, пока он не порвется или не застрянет намертво в корягах или густой траве. Тогда нужно его освободить и опять тянуть. Ума большого не нужно, но мышцы качались, как в тренажерном зале.

Ночевали мы в палатке, которую поставили на склоне, под раскидистым деревом, с видом на долину. На газовой плитке кипятили чай и варили лапшу. Костер разводили для собственного удовольствия, как будто стараясь наверстать упущенные возможности. В Австралии мы делали это всего два раза: с Лизой и Марком на стоянке возле Бангл-Бангл и в Вумере, на территории ядерного полигона. И один раз погрелись у костра, который во время нашего первого приезда в Кентлин жгли возле русских бараков. Вот и все! И это почти за год путешествия по стране! Хотя, честно сказать, в Малайзии, Сингапуре и Индонезии мы костров вообще ни разу не разводили. Настоящая туристическая жизнь у нас была только в Лаосе да еще немного в Таиланде.

Когда мы в последний день заканчивали работу, ко мне подошел Бред.

— А ты не хотел бы после того, как проводишь Татьяну на самолет, вернуться назад, поработать еще недельку на ферме?

— Нет. Я не собирался.

— А мог бы.

У меня оставалось еще две недели австралийской визы, а планов не было вообще никаких. Что я буду делать после того, как виза закончится, а продлить ее, как я слышал, невозможно (мы уже продлились до самого максимума — в Австралии это один год с момента въезда). Если я за две недели никуда не выеду, то мне придется оставаться в Австралии нелегально. И тогда я уже точно не смогу продолжить кругосветку. Мне ни в одну страну визу не дадут.

Утром Татьяна Александровна попрощалась с Бредом и Ольгой, а я пообещал через пару дней вернуться. Ольга подбросила нас до Хамптона. А там нас подобрал Робби, который ехал покупать трейлер. Он где-то по объявлению нашел его всего за 90$. Похоже, хозяева просто хотели сбагрить ненужную им железяку. А Робби не смог удержаться от соблазна купить по дешевке, может быть, совсем и ненужную ему вещь. Дом у него и так был заполнен такими несуразными, купленными на распродажах вещами, а двор — какими-то ржавыми механизмами. Он и стены у себя в доме покрасил в грязно-желтый цвет только потому, что краска этого оттенка, как никому не нужная, продавалась с большой скидкой.

Робби провез нас через лес по грунтовым дорогам и вывез на трассу уже за Тувумбой. Там нас подсадил очень угрюмый мужик.

— До Брисбена? Счастливый день для вас, — он сказал это таким замогильным голосом, что мне стало не по себе.

Чтобы как-то разрядить обстановку, я сказал о том, что нас здесь высадил наш знакомый, а в Брисбене нас уже ждут друзья.

— Вы зря кладете рюкзаки в багажник. Люди встречаются разные. Вдруг вам придется срочно выскакивать?

— У нас денег нет, а в рюкзаках — палатка и спальные мешки.

— Можете без спальных мешков остаться, — по его мрачному виду и голосу можно было подумать, что он и сам приценивается, не стоит ли выкинуть нас где-нибудь по пути и завладеть нашим багажом.

До сих пор удивляюсь, что мы доехали с ним до Брисбена без приключений.

И еще две недели там же…

Проводив Татьяну Александровну на самолет, я впервые после полутора лет кругосветки остался один. До Ипсвича добрался на электричке. Пришел на уже известное место. Стемнело, но, к счастью, оказалось, что там есть уличные фонари. На удивление быстро застопился грузовичок.

— До Тувумбы?

— Почти.

Я сразу заметил, что в кабине было место только для одного пассажира. Если бы мы были вдвоем, пришлось бы ждать следующей попутки.

— Грахам Парсонс, — представился наголо бритый, немного бандитского вида шофер. — Рюкзак можешь положить в кузов.

Он вышел и открыл заднюю дверцу. Внутри — пусто, за исключением комочков земли и нескольких горшков с рассадой.

— Работаете на цветочной ферме?

— Нет. В питомнике.

— А Бреда Воллей знаете?

— Это еще километров тридцать за Тувумбой. Вряд ли ты туда сегодня доедешь. Ночь уже. А где будешь ночевать?

— У меня в Тувумбе есть пара знакомых русских.

Утром, стоя на обычной позиции на выезде из Тувумбы в сторону Хамптона, я застопил… вьетнамку Дьем и приехал с ней прямо на ферму. Только поэтому и успел к самому началу рабочего дня.

Начались трудовые будни. Работа уже знакомая и привычная для такого квалифицированного «работника цветочной фермы», каким я стал в Австралии. Ночевал я на дальнем поле. Палатки у меня не было (Татьяна Александровна неоднократно предлагала мне ее оставить, но я решительно отказался), но в хорошую погоду я спал под открытым небом, а в дождь прятался под крышу амбара, где хранились удобрения, ядохимикаты и инструменты.

На ферме я занимался всем, чем придется: резкой кустов, сбором лилий и астр, опрыскиванием. И при этом меня не покидала мысль: что же я буду делать после того, как закончится австралийская виза? Пусть шансов на новозеландскую визу у меня мало, но ведь попробовать-то стоит! Там более что с россиян новозеландцы не берут консульский сбор. Бронировать авиабилеты тоже можно бесплатно. Во время одного из визитов в Сидней мы в новозеландском консульстве взяли анкеты на визу. Подавать документы так и не решились, но анкеты у меня сохранились.

Я забронировал самолетные билеты из Австралии в Новую Зеландию и из Новой Зеландии в Малайзию (ближайшая безвизовая для россиян страна). Сложнее всего мне было придумать ответ на пункт анкеты: кто оплачивает вашу поездку. В принципе для получения визы приглашение не обязательно. Но, если бы я написал, что поеду за свой счет, то с меня потребовали бы «показные деньги» — справку с банковского счета или трэвел-чеки. Но и приглашения самого по себе недостаточно. Новозеландец, приглашающий россиянина в гости, должен заполнить пятистраничную анкету о своей благонадежности и платежеспособности, обязательно заверив ее в полиции и банке. На это нельзя было и надеяться.

Не очень рассчитывая на успех, я сделал копию своего журналистского удостоверения (кстати, на тот момент уже просроченного), а в графе «спонсор» написал брата одного моего московского друга. Он действительно живет в Новой Зеландии, но из его координат я знал только город — Лоу-Хэт (с населением около 50 тысяч человек) и телефон (который, как потом выяснилось, он уже сменил на другой).

Паспорт с анкетой, фотографиями и бронью билетов я отправил экспресс-почтой в новозеландское консульство в Сиднее. У меня не было уверенности, что их успеют мне прислать до окончания моего пребывания на цветочной ферме (и окончания срока действия австралийской визы!), поэтому обратный адрес я написал брисбенский.

Рабочая неделя проходит быстро. Каждый день примерно одно и то же: подъем утром в половине седьмого, умылся холодной водой, кофе с кусочком хлеба и на работу — опрыскивать, разбрасывать удобрения, резать кусты трех разных сортов: голубой вакс, сноубол и гам, собирать возле ручья лилии. И так до вечера. По ночам было довольно холодно, и каждый вечер я разводил костер и подолгу сидел возле него, прислушиваясь к доносящимся из леса звукам и разглядывая звездное небо.

Если нельзя, но очень хочется, то можно

10 июля я простился с Ольгой и Бредом и вышел на дорогу. Еще не доходя до Хамптона, застопил улыбчивого мужика на грузовичке с металлоконструкциями. Грэхем Парсонс тоже раньше ездил автостопом по Австралии, а сейчас у него свой маленький, вернее уже средний, бизнес: две фабрики по производству горючего из кукурузы — одна на острове Вануату, другая в Квинсленде. Проблемы, как у всех бизнесменов. Не хватает денег на развитие бизнеса. Поэтому он ехал в Тувумбу, просить финансовой помощи у государства, в специальной организации, занимающейся поддержкой малого бизнеса. Приняли его там радушно, но в помощи отказали. Они помогают только тем, кто уже как минимум три года держится на плаву. Не обязательно с прибылью, но работает, идет оборот денег.

Из Тувумбы я уехал с учительницей Джой Бирбек. Несколько лет назад она в горах недалеко от Тувумбы подцепила лихорадку «росс-ривер».

— Раньше эта зараза была только на севере страны, в тропиках. Но сейчас, в связи с глобальным потеплением климата, эта болезнь быстро перемещается на юг.

— И как, удалось вылечиться?

— Еще нет. Полное излечение от этой лихорадки наступает только через десять лет.

Возле Ипсвича я опять попал в машину к женщине. Как я потом неоднократно убеждался, меня одного женщины подвозили ничуть не реже, чем раньше, когда я путешествовал вместе с Татьяной Александровной. Австралия — страна победившего феминизма!

Подъезжая к русской православной церкви, адрес которой я указал на своем заявлении в новозеландское консульство, я мучительно размышлял: интересно, какой ответ пришел? Дали мне визу? Или нет? Оказалось: ни то, ни другое. Из консульства вместо паспорта прислали письмо с просьбой заполнить и дослать еще одну страничку анкеты. И ни слова о том, дадут ли мне после этого визу.

Проблема была в том, что через день у меня заканчивалась австралийская виза. А продлить ее, насколько я знал, было уже нельзя. Мы и так уже допродлевались до года с момента въезда — максимально возможный срок.

Я пришел в Иммиграционное управление и рассказал о сложившейся ситуации.

— У меня через два дня заканчивается виза, но я не могу уехать. У меня нет паспорта, — в доказательство я показал присланное мне из новозеландского консульства письмо. — И когда я его получу, неизвестно. Не могли бы вы продлить мне визу на пару дней.

Чиновник немного подумал и предложил:

— Вообще-то продлевать визу дольше чем на один год нельзя. Но в виде исключения мы можем продлить ее вам еще на два дня. Платите 180 долларов (90$).

Я возмутился.

— 180 долларов!!! Всего за два дня!!! За такие деньги могли бы и на месяц продлить!!!

— Можно и на месяц, — тут же согласился он. — Так как паспорта у вас нет, информация о продлении визы будет только в компьютере. Но, как только вы получите свой паспорт, обращайтесь в ближайшее Иммиграционное управление, там вам ее поставят.

Так неожиданно я стал обладателем месячной австралийской визы. Но у меня по-прежнему не было ни паспорта, ни планов на будущее. Я остановился на тротуаре в состоянии некоторой растерянности. Что же делать? И тут мне на глаза попалась вывеска «Налоговое управление» — оно было как раз напротив.

В Сиднее мы выяснили, что нам, как нерезидентам, ни копейки не вернут, поэтому мы даже не стали сдавать налоговые декларации. Хотя бланки у меня в рюкзаке сохранились, я даже не стал их заполнять. Зачем тратить 40 центов на марку? Но почему бы не воспользоваться возможностью заполнить декларацию прямо в Налоговом управлении? Пусть денег никаких я за это не получу, но и не потрачу.

Когда я заполнял декларацию, меня удивил пункт: являетесь ли вы резидентом или нерезидентом? Зачем спрашивать, если в компьютере эта информация наверняка есть? Нерезидентам, как я уже знал, ничего не положено. А если я напишу, что резидент? Неужели мне поверят на слово? Заполнив декларацию, я в специальной графе записал реквизиты своего банковского счета, на котором лежало три доллара. Теперь для того, чтобы проверить, удался ли мой фокус, мне будет достаточно подойти к ближайшему банкомату и узнать свой баланс.

Дикие собаки динго

Доехав на электричке до Кобулчи, я вышел на окраину городка и лег спать недалеко от дороги. Утром у въезда на фривэй я попал в пикап, кузов которого был завален стройматериалами. Водитель представился (его звали Важа) и тут же объяснил, почему он меня взял:

— Я сам много проехал автостопом, как по Австралии, так и по Азии. Полтора года в Индонезии учил индонезийский язык, а в Таиланде, Малайзии, Южной Корее учил азиатов английскому языку. Но почти все, что там заработал, там же и потерял. Помнишь азиатский финансовый кризис? Вот и приходится теперь в Австралии начинать все с нуля.

На вершине холма у шоссе стоит паб со старинным автомобилем на крыше. Мимо него я проезжал несколько раз, но впервые появилась возможность рассмотреть его внимательнее. Рядом с пабом обнаружился еще и парк аттракционов. В нем собран обычный набор качелей-каруселей, маленький зверинец и разная рухлядь. Единственный плюс, что посмотреть все это можно бесплатно. Если не жаль потерянного времени.

Рыбак Вив Лаусон подвез меня еще километров двадцать. Он свернул на Солнечный берег, но с собой не пригласил. И тут меня ждал сюрприз. Остановилась машина, на заднем сиденье которой сидел… Важа. За рулем был его отец — Марк Вани. Они подвезли меня всего ничего, только до поворота на Норд-арм (Северная рука). Пока я размышлял, что бы означало такое странное название и что это за рука, оттуда выехала машина с пожилым мужчиной.

Гарри родился в 1940 г. в Гамбурге, и самые яркие воспоминания детства связаны у него с американскими бомбардировками. Вместе с ним я заехал в городок Курой, мы вместе посидели в кафе за чашечкой капучино, — спешить мне было совершенно некуда и незачем. Поэтому и приглашение в гости я принял, не раздумывая. Мы поехали назад и свернули как раз в тот самый Норд-арм. Кстати, я и узнал, что так назвали его в честь северного притока реки Маручидо.

Гарри и его жена Розмари не только предоставили мне отдельную комнату, где я мог бы отдохнуть и переночевать, но и постарались обеспечить мне насыщенную экскурсионную программу. Они привезли меня в музей-фабрику по производству изделий из имбиря.

Обычная действующая фабрика. Туристы проходят по второму этажу современного железобетонного технологического корпуса и через стекло смотрят на огромные баки, где имбирь смешивают с сахарным сиропом. Рабочие, как звери в зоопарке уже привыкшие к непрерывному потоку любопытных, продолжают заниматься своими делами, не обращая на туристов совсем никакого внимания. Видимо, у таких «музеев» есть большое будущее. Смотреть на то, как другие работают, — само по себе удовольствие. Там же можно и купить все, что на этой фабрике производится. А выбор огромный. Начиная с чая, джема, засахаренных сухофруктов, заканчивая напитками и сувенирами с символикой.

Напротив — еще одна фабрика-музей. Там делают сладости из орехов макадамия. Вот оно — будущее человечества. Технический прогресс неминуемо приведет к тому, что количество людей, работающих на производстве, сократится настолько, что смотреть на них будут, как на редких животных в современных зоопарках.

Гарри вывез меня на дорогу к повороту на Курой — туда же, где я мог бы быть еще вчера. С компьютерщиком Андрю Волла я доехал до Гимпи, а там свернул с хайвэя на дорогу, ведущую на пляж «Радуга». Гастролирующий бард Грэхем Батерворф подвез меня до развилки, где скопилось больше десятка строительных машин.

— В неудачное время ты приехал, приятель, — сказал мне один из строителей. — Сейчас мы перекроем дорогу часов на пять. Придется тебе идти пешком 9 километров.

— Что уж и говорить. Пятница, 13-е, — я не удивился и не испугался. Спешить мне было все равно некуда.

Но пешком идти не пришлось. Строитель на микроавтобусе со стройматериалами провез меня через весь закрытый для «гражданских» машин участок. А до берега моря я доехал с колоритным мужиком, разукрашенным наколками, как оконная штора.

До паромной переправы на остров Фразер было еще километров десять совершенно пустой дороги. Но и там попалась попутка. Семейная пара на джипе подвезла прямо до Инскип-пойнт, где на пароме уже стояла «Тойота Лендкрузер». На этой машине я переправился на остров (пешеходам за переправу нужно платить, а в машине можно проехать бесплатно).

Остров Фразер — один из 13 австралийских национальных парков, включенных в список памятников мирового достояния ЮНЕСКО. Растянувшийся на 120 километров и занимающий площадь в 162 900 гектаров, самый большой песчаный остров в мире знаменит бесконечными белыми песчаными пляжами, мысами из разноцветного песчаника, густыми лесами с высоченными деревьями, в которых прячутся озера с кристально чистой пресной водой. Там живет одна из самых чистокровных популяций динго, которым удалось избежать смешивания с домашними собаками (и сейчас въезд на остров с собаками категорически запрещен).

Долгое время считалось, что динго на людей не нападают. Вся страна возмущалась заявлением некой Линды Чемберлен, которая утверждала, что динго в буше украла у нее ребенка. Но за пару месяцев до моего приезда всю Австралию взбудоражило известие о том, что на острове Фразер собаки загрызли насмерть девятилетнего мальчика и сильно покусали его десятилетнего брата.

Спал я на одном из прибрежных зеленых холмов, недалеко от Счастливой долины, прячась от ветра за густым кустом. Среди ночи проснулся от какой-то возни и увидел, что рядом крутится динго. Пытаясь ее отогнать, я махал руками и кричал. Но собаку это только разозлило. Она стала огрызаться и бросаться, оскалив клыки. Только когда я взял в руки свои тяжелые туристические ботинки, она все же признала мое превосходство в силе и удрала, поджав хвост.

Я настроился спокойно поспать, но что-то опять нарушило мой сон. Когда я открыл глаза, собачья морда была в нескольких сантиметрах от моего лица — спал я без палатки, в спальном мешке, подложив под голову рюкзак. Когда подскочил и схватил в руку ботинок, собака опять удрала. Но после этого я уже не мог спокойно заснуть. Остаток ночи беспокойно ворочался с боку на бок, периодически приподнимаясь и оглядывая окрестности. Утром динго меня опять навестила, но уже не осмелилась приблизиться. Да и выглядела не так воинственно, как ночью.

На пляже сохранился остов затонувшего в 1935 г. судна «Maheno». Ничего героического или романтического в этом крушении не было — все же не «Титаник». Старое ржавое корыто продали в Японию на металлолом, но во время бури лопнул буксирный трос, и судно выбросило на берег. Груду железа там и бросили — спасение стоило бы дороже, чем можно было выручить за проданный на переплавку металл.

Когда вдоль острова проплывал легендарный капитан Джеймс Кук, аборигены следовали за ним по берегу, а потом скопились на высоком крутом мысу, который с тех пор называют Индейская голова. Сейчас на мысу собираются уже не аборигены — их на острове Фразер беглые каторжники перебили еще в XIX в., — а туристы. Считается, что именно оттуда можно увидеть проходящих мимо китов. Я присоединился к толпе, но ни одного кита увидеть не удалось, только внизу, возле полосы прибоя, плавали две акулы и огромный скат.

После захода солнца туристы ушли вниз в караван-парк, а мыс остался полностью в моем распоряжении. Мне очень не хотелось, чтобы динго опять мешали мне спать, поэтому я долго искал место, куда им было бы трудно попасть. И мне это удалось.

Дальше на север по берегу пройти было нельзя, и утром я двинулся в обратный путь. Спешить было некуда, но, увидев догоняющий меня грузовик с лодкой на прицепе, я махнул рукой — ничего не поделаешь, рефлекс.

— В сторону Эуронга подбросите? Или вам не по пути?

— Ты же знаешь, что в кузове людей перевозить запрещено. Ну, ладно, запрыгивай. Но, если на дороге покажется полицейская машина, я приторможу, а ты, не мешкая, выпрыгивай.

Нас нагнали еще два таких же грузовичка с лодками. Это оказалась передвижная рыбацкая артель. Способ ловли у них оказался довольно оригинальным. По крайней мере, мне ничего подобного еще никогда видеть не приходилось. Мы медленно двигались вдоль самой кромки воды. Рыбаки внимательно рассматривали полосу прибоя. Когда в нем удавалось разглядеть большой косяк рыб, все останавливались и с помощью двух лодок окружали его неводом. Концы сети привязывали к грузовикам, которые и вытягивали улов на берег. Оставалось только собрать пойманную рыбу в ящики (обязательно поделившись добычей с собаками динго), вернуть лодки на тележки и ехать дальше — до следующего косяка.

Возле Эуронга я свернул с пляжа на дорогу, пересекающую полуостров через центр на западное побережье. У ее начала «загорала» пара немецких хитч-хайкеров. Стефан и Метью пытались доехать автостопом до озера Маккензи. Но уже три часа не могли поймать ни одной попутки. Стали голосовать втроем — шансы от этого уменьшились не намного, а поговорить с коллегами было интересно.

Стефан проехал по Азии через Вьетнам, Таиланд, Индонезию и Восточный Тимор. Оттуда он пытался уплыть в Австралию на грузовом судне, но голландский капитан, с которым он поговорил, ему отказал. Пришлось покупать билет на самолет из Дили в Дарвин. А Метью прилетел в Австралию прямо из Германии и уже здесь догнал своего друга. Хотя мы не столько стопили, сколько делились своими впечатлениями, буквально через десять минут нас забрал джип до кемпинга Централ-стейшн.

В сторону озера Маккензи пошли по туристической тропе. Вскоре она вывела нас на озеро Басин. Искупавшись, мы собрались идти дальше. Но мне пришла идея лучше:

— Можно переночевать прямо здесь, на берегу.

Мое предложение было принято. Костры там, конечно, разводить запрещено, но очень уж было холодно, а вокруг ни души.

Утром мы аккуратно убрали остатки углей и золу, не оставив после себя никаких следов кемпинга. Не хотелось портить «признаками цивилизации» первозданную чистоту места.

На озере Маккензи, до которого все же дошли, вода такая же прозрачная, а песок — такой же белый. Но никакого ощущения уединенности и слияния с природой. На берегу есть официальный кемпинг, поэтому нас окружали отдыхающие, а по озеру сновали лодки. Там наши пути разошлись, Метью и Стефан отправились назад в Эуронг, а я пошел по лесной тропинке в Кингфиш-Бэй, на западное побережье острова.

С пристани Кингфиш-Бэй идут паромы на материк. С пешеходов за переправу берут деньги, а на машине пассажиру можно въехать на паром бесплатно. И тут меня ждал сюрприз. Найджел, по виду типичный старый хиппи, да еще и в микроавтобусе-караване «Фольксваген» — культовой машине неформалов шестидесятых — предложил подбросить до Харви-Бэй всего… за 10$.

— Мне бы только на паром въехать — всего-то пять метров. Если заходить пешком, придется платить, а с сидящих в машине пассажиров денег не берут.

— А если меня заставят за тебя платить?

— Тогда я сразу же выйду, — заверил я его.

Его опасения были напрасными. Как я и предполагал, никто даже не удосужился проверять, сколько именно человек было записано у Найджела в билете. Однако когда паром пришел в Ривер-Хед, возле устья реки Мари, он опять повторил, что дальше повезет только за деньги. Пришлось ловить другую машину.

Когда солнце уже клонилось к закату, меня догнал джип «Судзуки» с парочкой чешских хитч-хайкеров. Ивана Джиркова и Ян Сура арендовали машину всего на пару дней для поездки на остров Фразер — их кто-то запугал, что там автостоп невозможен. И они поверили! Хотя до этого ездили исключительно на попутках. Проехав автостопом через Мексику и Гватемалу, чехи прилетели на самолете в Австралию и десять дней добирались на попутках от Сиднея — исключительно для того, чтобы побывать на удивительном острове Фразер.

— И как в Америке с автостопом?

По плану и я туда должен попасть, если, конечно, мне удастся благополучно выбраться из Австралии.

— В Мексике водители на вид удивительно угрюмые — типичные бандиты из дешевых телевизионных сериалов. Но на самом деле они очень-очень приветливые и гостеприимные. С нас там никто никогда денег не просил. А вот в Гватемале постоянно приходится объяснять, что мы не можем платить за проезд. Это очень неприятно. Но гватемальцы даже представить себе не могут, что у европейцев может не быть денег. И действительно, по внешнему виду мы ничуть не похожи на бродяг — рюкзаки, фотоаппараты, одежда, туристические ботинки и т. д. Вот и приходилось говорить, что нас якобы обворовали. Вернее, это Ян отдувался, только он может изъясняться по-испански.

В Харви-Бэе Ивана с Яном сдали свою арендованную машину, и на окраину города мы прошли уже пешком. Чехи оказались на удивление непривередливыми и ленивыми. На первом же попавшемся пустыре они решили ставить палатку. Хотя, на мой взгляд, место там было не самое подходящее: рядом проходила освещенная дорога, с другой стороны стояли жилые дома. Я не смог уговорить их пройти еще немного. Но сам там оставаться не стал и пошел спать к кустам возле ограды поля для гольфа. Там хотя бы было не так светло.

Попытка гидростопа

Когда я встал утром, чехи еще спали. Я не стал их дожидаться, нам все равно было уже не по пути. Мне пора возвращаться в Брисбен. Интересно, какой на этот раз будет ответ из новозеландского консульства?

Остановилась женщина на красной малолитражке.

— Русский? — удивилась она. — У меня муж — тоже русский! Вернее, он украинец из Днепропетровска, но, по-моему, это то же самое. По крайней мере, русский для него — родной язык.

— А как же вы с ним познакомились?

— Видимо, судьба. Я родилась в Чили, а потом моя семья эмигрировала в Австралию. В 1994 году с группой церковной молодежи из баптистской церкви я попала в Россию. Там и познакомилась с Мишей. Три года мы переписывались, а во время моего второго визита поженились. В Австралию приехали уже как муж и жена.

— А здесь чем занимаетесь?

— Миша играет в рок-ансамбле «Парадокс». Но денег это пока не приносит, поэтому он устроился подрабатывать по ночам на заправке. А я преподаю английский язык студентам-иностранцам в Восточно-квинслендском институте английского языка. После окончания университета я работала учительницей в школе. Но мне не понравилось: большую часть урока занимаешься не обучением, а наведением дисциплины. Да и мамаши мне столько крови попортили! Попадались такие экземпляры, после общения с которыми я могла несколько часов плакать. А студенты приходят на мои занятия именно с целью чему-нибудь научиться. Мне интересно наблюдать, как постепенно меняется не только уровень их знаний, но и поведение. Большинство ведь приезжает к нам из Азии. Там они выросли при совершенно ином укладе жизни, поэтому в Австралии не только учат язык, но и усваивают западные ценности.

За время моего отсутствия во дворе церкви успели построить детскую игровую площадку. А из новозеландского консульства пришел мой паспорт. С новозеландской визой! Но свинью мне все же подложили. Австралийскую визу я продлил до 15 августа, а в Новую Зеландию должен был въехать до 31 июля. У меня оставалось всего десять дней!

В администрации Брисбенского грузового порта мне посоветовали обратиться к капитану порта. Ему я представился российским журналистом (документов в доказательство от меня не потребовалось) и огорошил просьбой помочь мне найти попутное судно до Новой Зеландии.

Питер принял мою просьбу близко к сердцу. Он сразу же открыл журнал и выяснил, что в ближайшие сутки будет четыре подходящие оказии.

— Вот, например, завтра в 15.00 уходит судно на Окленд. Сейчас узнаем, смогут ли на него тебя взять?

Он позвонил по телефону и, обменявшись с собеседником дружескими приветствиями, спросил:

— Ты стоишь? Тогда сядь, прежде чем я тебя спрошу. Сел? Тогда слушай вопрос: «Ты можешь взять пассажиром до Новой Зеландии российского журналиста?»

Ответные слова я не слышал, но после того, как Питер положил трубку, он передал мне краткое содержание.

— Капитану нужно позвонить в Сингапур, получить согласие от владельца компании.

Через десять минут капитан позвонил и сказал, что владелец судна не разрешает ему брать пассажира.

— Ну, ладно, — Питер опять открыл журнал. — Есть еще два судна — танкер и контейнеровоз «Харуна-мару».

На танкере попросили подождать, а потом перезвонили и сообщили:

— У нас нет места.

Контейнеровоз же был еще в море, на подходе к порту. Связаться удалось только с агентом работавшей с ним компании. Филипп О’Нил с энтузиазмом отнесся к идее помочь мне попасть на судно. Он сам позвонил его владельцу. Тот не возражал. Оставалось только получить разрешение от капитана. Для этого мне к десяти часам вечера нужно было подойти к шестому причалу.

Мы с Филиппом встретились на причале, когда судно уже швартовалось. Вместе поднялись на борт и зашли в капитанскую каюту. Судно было японское, но вся команда — филиппинцы. В том числе и капитан.

После того как Филипп закончил обсуждать бумажные дела, дошла очередь до меня. Капитан меня внимательно выслушал и заявил:

— Нет, я тебя взять на борт не могу. А вдруг тебя в Новую Зеландию не пустят? Что тогда мне с тобой делать? Я вижу, что виза у тебя есть. Но все может быть. А вдруг все же не пустят? Лучше лети самолетом.

Нон-стоп автостоп!

Очередная попытка уплыть не удалась. Точно так же, как мне не удалось попасть на попутное грузовое судно ни Малайзии, ни в Сингапуре, ни в Восточном Тиморе. Может, в наше время гидростоп вообще невозможен?

Сравнив расценки нескольких агентств по продаже авиабилетов, я выяснил, что самый дешевый вариант предлагает авиакомпания «Гаруда Индонезия»: билет из Брисбена в Окленд за 350 австралийских долларов. После того как я заплатил за продление австралийской визы, мне не хватало 15 долларов, но в агентстве сделали скидку. И я стал счастливым обладателем билета в Новую Зеландию на 26 июля.

До вылета оставалось еще около недели. Рассказывая австралийцам о том, что я проехал всю Австралию из конца в конец, я часто слышал вопрос: «А в Кернсе ты был? Не был? А почему?» Видимо, мне проще сюда съездить, чем каждому встречному объяснять, почему не был. Недели, остававшейся до вылета, на это как раз должно было хватить.

До Намбора меня вез Метью Блейк. После того как я поделился историей своей неудачной попытки гидростопа, он вспомнил, как пару лет назад плавал в Новую Зеландию на судне компании «SISCO» из Балины, порта немного южнее Байрон-Бэя.

— Это маленькое судно возит припасы и даже питьевую воду на острова Норфолк. Оттуда заходит в Новую Зеландию и возвращается в Австралию. Берут на него и пассажиров, причем билет в оба конца обходится в 400 австралийских долларов.

Чета пенсионеров Ральф и Ивонна Вуд по пути завезли меня к себе домой на чашку чая, потом мы опять вернулись на трассу. А возле Гленвуда я опять оказался в машине с супружеской парой. Джон и Элеонор Казанс остановились потому, что уже однажды видели, как я голосовал на трассе возле Мариборо (я тогда возвращался с острова Фразер в Брисбен).

У Мариборо меня подобрал новозеландец Майлс Дарент — пилот сельскохозяйственной авиации.

— А ты не пробовал купить билет на самолет малобюджетной авиакомпании? Их продают только через Интернет. В Новой Зеландии я покупал билеты в Австралию и обратно всего за 200 долларов.

Летчик высадил меня у поворота на Баденберг. Скот Хилл на новенькой арендованной машине спешил к своей подруге в Гладстон, чтобы забрать ее на уик-энд к себе в Брисбен. По пути мы остановились только один раз, в придорожной булочной. Парень оказался страшным любителем хлеба. Он был готов есть его целыми батонами — даже без масла. Естественно, что мне напоследок он вручил батон.

Переночевав в густой траве возле дороги, утром я попал в «Мицубиси» прямо до Таунсвилла. Рику было скучно ехать в такую даль в полном одиночестве, вот он с самого утра и начал высматривать на дороге хитч-хайкеров.

— Я не могу долго ехать один. От скуки я названиваю по мобильному телефону друзьям. Но предпочитаю все же общаться с попутчиком — это дешевле.

Возле приморского поселка Эли-Бич Рик работал менеджером на шикарном курорте, а еще раньше — собирал в Боуэне помидоры.

— Работа была тяжелая, но за неделю можно было заработать от 800 до 1000 долларов.

Однако Боуэн запомнился ему не только этим. Именно там, на помидорной плантации, Рик познакомился со своей будущей женой.

Переночевав возле Таунсвилла, у поворота на горнообогатительную никелевую фабрику, утром я быстро доехал до Карвела. Там меня забрала чета аборигенов. Всю дорогу до Инисфола они молча слушали кассету с музыкой кантри. Стив, с которым я въезжал в Кернс, четыре года прожил в этом городе. Но потом его потянуло странствовать. Думал, уезжает навсегда, но, пожив в Сиднее и Мельбурне, все же решил вернуться назад.

— Люди там другие.

На то, чтобы пройти по центральной улице и набережной Кернса, хватило двух часов. Был как раз отлив, и вода ушла далеко от берега, обнажив грязное илистое дно. Но народ это нисколько не огорчало, и пляж был полон отдыхающими. К сожалению, на круиз к Большому Барьерному рифу времени у меня уже не было. Пора было отправляться в обратный путь.

Идти на окраину пешком было долго, да и лень. Поэтому я стопил прямо в центре. И удивительно быстро добился успеха. Джон, работник местного госпиталя, повез меня к началу хайвэя. По пути он рассказал о своей русской пациентке, которая страдает, возможно, не самым серьезным, но самым широко разрекламированным во время моего пребывания в Австралии, заболеванием: «синдромом пассажиров эконом-класса». Считается, что из-за долгого сидения и отсутствия двигательной активности во время трансокеанских перелетов у них нарушается кровообращение в ногах, что может приводить к патологическим последствиям.

— А у дальнобойщиков такого не бывает?

— Как правило, нет. Им на педали давить приходится, да и в машине они сидят не все время: останавливаются заправиться, поесть, просто размять ноги.

Вдоль дороги тянутся сахарные плантации. Для работы на них в 1891 г. в Таунсвилл привезли целое судно иммигрантов из Италии. Итальянцы работали усерднее, чем потомки английских каторжников, держались сплоченно. Это привело к конфликтам с местными британскими эмигрантами. Поэтому возникла идея построить свой, итальянский город. Так между Кернсом и Таунсвиллом возник Ингхам.

В Ингхаме я попал в машину к Роберту Ленгу, только что вернувшемуся из Юго-Восточной Азии, где он несколько лет работал в Лаосе и Мьянме.

— Там люди до сих пор питьевую воду домой на себе носят из ближайшего ручья и ухитряются выживать, получая за работу от пяти до десяти долларов в месяц. И вот возвращаюсь я в Австралию и слышу, как в местном совете обсуждается животрепещущая проблема: установка светофоров и специальных знаков на том месте, где дети два раза в день переходят дорогу. И на это собираются потратить 50 тысяч долларов!

Роберт высадил меня на трассе за Карвелом и пожелал успеха.

— Если не уедешь, приходи ночевать ко мне — вон там за деревьями виднеется мой дом с белыми и красными стульями на веранде.

Как я и предполагал, в сумерках меня никто не брал, поэтому, как только стемнело, я отправился к Роберту слушать его рассказы о жизни в Мьянме и смотреть телевизор.

Утром электрик Крис на микроавтобусе, забитом строительным инструментом, довез меня до Таунсвилла. А там я попал к молодому парню, который как раз только-только устроился работать учеником электрика.

Немец на «Форде» оказался владельцем фирмы, специализирующейся на торговле морепродуктами. Каждую неделю он мотается в Макай и обратно. И каждый раз высматривает на трассе автостопщиков. Ездить одному по одной и той же трассе очень скучно.

На окраине Макая меня подобрал Грег Ротакер — владелец компании See Australia Holidays, организующей групповой отдых для персонала крупных компаний.

— Если честно, то мне уже надоело этим заниматься. Фирме всего 14 лет, а мне кажется, что все тридцать. Очень все однообразно: одни и те же люди, одна и та же работа.

Возле Мариборо я надолго застрял. Позиция была замечательная — перед самым началом мотовея. Но никто почему-то не останавливался. Именно от полной безысходности у меня поднялась рука на удивительно дряхлую колымагу с заваленным всяким хламом прицепом. Внутри хлама было не меньше — прямо лавка старьевщика на колесах! Водитель тоже попался колоритный. На руке у него кровоточила огромная ссадина, а подбородок был разбит. Джим постоянно прикладывал к нему сомнительной чистоты платок, пытаясь остановить кровь.

На очередном подъеме двигатель зачихал, и машина задергалась.

— Черт возьми, у меня кончается бензин! Только бы не здесь, за холмом будет заправка.

До вершины холма мы кое-как дотянули на подсосе. Свернули с автострады на поворот в сторону Куроя — под горку машина шла с выключенным двигателем. Когда мотор последний раз чихнул и затих, до ближайшей заправки оставалось еще километра три. Джим взял канистру и пошел в сторону города, голосуя на ходу. Я взвалил на плечи свой рюкзак и отправился вслед за ним. Интересно, что его, голосующего на ходу пустой канистрой, забрали буквально сразу, а я еще продолжал идти. И вскоре увидел, как он идет навстречу с полной канистрой. И тут же, на моих глазах, он поймал попутку и, садясь в нее, крикнул мне:

— Подожди! Через пять минут буду!

Я снял рюкзак и стал ждать, стоя на обочине, но не голосуя. Старенькая малолитражка остановилась сама. Немного пьяный мужик переложил пустую коробку из-под вина с переднего сиденья на заднее.

— В Брисбен? И я туда же. Садись.

По дороге мы заехали в винный магазин, где Дейв купил себе дюжину бутылок пива. Глотнув пенного напитка, он начал нескончаемый монолог, который я и не пытался прервать:

— Я тебя подобрал, потому что раньше и сам ездил на попутках. Обычно я не стоял на одном месте, а шел по дороге, голосуя прямо на ходу. Однажды на то, чтобы доехать автостопом от Брисбена до Куроя, мне понадобилось два дня. Сегодня, надеюсь, мы с тобой доедем за час… У меня раньше была кличка «Бандит», но ты меня не бойся… Я мог бы написать путеводитель по всем австралийским пабам. Где бы я ни был, первым делом иду в паб пропустить кружечку… Вообще-то я не в Брисбен еду, а в Редклиф… — Мы пошли на обгон новенькой «Тойоты». — У меня машина шестидесятых годов, с виду невзрачная, но с мощным мотором. Купил я ее всего за 180 долларов, полностью перебрал и починил. И сейчас она у меня летает, как птичка. Вчера, например, я гнал со скоростью 160 миль в час. Но это потому, что был очень пьян. Когда я трезвый, как, например, сейчас, я стараюсь скорость не превышать, хотя мне это и трудно — спидометр ведь в милях, а не в километрах.

В Редклиф я заезжать не собирался, поэтому пришлось выходить на повороте с фривэя.

— Садись. Нашел где голосовать! — как обычно и бывает в таких безобразных местах, нашелся «спаситель».

Увез он меня с плохого места, а высадил — хуже некуда. Уже начались пригороды (в середине тридцатых город Брисбен был пятым по величине городом мира, опережая даже Берлин, именно из-за того, что включал в себя много пригородов), но до центра оставалось одиннадцать километров.

Остановился мужик не просто странный, а скорее даже придурковатый (мне в этот день почему-то везло на эксцентричных личностей).

— По городу автостопом ездить опасно. Все нормальные хитч-хайкеры выбираются на окраину на городском транспорте, а там уже начинают голосовать. Вот недавно в новостях передавали. В Брисбене один сердобольный человек остановился, чтобы подвезти попутчика, а тот в него выстрелил.

Но надо мне туда, куда не принимают

Из центра я позвонил новозеландцу, который за десять дней до этого меня подвозил. Его самого дома не было, но жена была в курсе. И она объяснила мне, как к ним добраться. А когда я приехал, то и Важа уже вернулся с работы. Интересно, что он — новозеландец, а его жена Мари — канадка, но познакомились они в Австралии, куда оба, независимо друг от друга, приехали попутешествовать с рюкзаком. Встретившись в одном из кемпингов, они еще два года вместе колесили по стране. Но сейчас им было уже не до путешествий. Дом, ссуду за который нужно выплачивать, да еще и маленький ребенок, крепко связали их по рукам и ногам.

Рейс компании «Гаруда», видимо, потому такой дешевый, что вылетает в удивительно неудобное время — 5.50 утра. Чтобы наверняка не опоздать, я попросил Важу отвезти меня в аэропорт вечером. Там я устроился спать на уютном мягком диване. Спал так сладко, что чуть не пропустил регистрацию на рейс.

— А есть ли у вас обратный билет? — спросила девушка за стойкой.

Я показал бумажку о бронировании, которую сделал при подаче заявления на визу.

— Этого недостаточно. Русских в Новую Зеландию пускают только при наличии обратного билета, — заявила она. — Мы вам можем оформить билет прямо сейчас. У вас есть кредитная карточка? Нет? Тогда мы вас не можем посадить на рейс. Если на новозеландской таможне вас задержат, то авиакомпанию оштрафуют на 5000 долларов. А нам это надо?

Я считал себя уже одной ногой в Новой Зеландии. Денег у меня не осталось ни копейки — даже последние 2 австралийских доллара потратил, чтобы не везти их с собой. Но, что еще хуже, пропала с таким трудом полученная новозеландская виза. У меня уже не было шансов попасть туда до 31 июля.

Так, через год и пять дней после прилета из Восточного Тимора, я, можно сказать, второй раз попал в Австралию. И опять же совсем без денег! Как говорят чукчи в одном анекдоте: однако, тенденция! Деньги за билет мне вернуть не могли — он был куплен по специальному тарифу, не предполагающему возврата. Правда, в агентстве все же пошли навстречу и перебронировали вылет на рейс, вылетающий ровно через две недели — 15 августа, в последний день моей австралийской визы.

Охота по-австралийски

Огорошенный, но не расстроенный, я стал действовать, как уже привык во время этого путешествия: решать проблемы по мере их поступления. Для начала нужно было попытаться переоформить новозеландскую визу. Это можно сделать только в новозеландском консульстве в Сиднее. От Брисбена туда идет три трассы. И по каждой из них я уже проезжал — и не по одному разу.

Когда я добрался до окраины Ипсвича, стемнело и начался сильнейший ливень. Местные жители радовались, как дети малые. Один из них объяснил причину такой неадекватной, на мой взгляд, реакции:

— У нас уже четыре года не было ни одного дождя!

Я же чувствовал себя посторонним на этом «празднике жизни».

Из магазинчика, возле которого я стоял, размышляя, где бы найти хоть какую-нибудь крышу над головой, вышел парень со шлангом и стал… мыть асфальт (под дождем!).

— Не лучшая погода для пешеходной прогулки, — философски заметил он. — А ночевать где собираешься? Не знаешь? В такую погоду место для кемпинга так просто не найти. Могу только посоветовать пройти несколько километров по фривэю и спрятаться под мостом.

Предложение совершенно идиотское. Но ничего более подходящего я придумать не мог. Вокруг все было залито водой.

По пути к мосту (я еще не решился спать именно там, но из любопытства все же пошел на разведку) мое внимание привлек ярко освещенный двухэтажный фермерский дом. Дверь на веранду первого этажа была открыта настежь. Там мужчина жарил на барбекю сосиски. Я обратился к нему:

— Видите, какой дождь идет? Нельзя ли мне переночевать у вас где-нибудь под крышей. Например, в гараже, — почему-то именно это мне пришло в голову.

Что спрашивал, то и получил. Легковушка и автоприцеп занимали почти все пространство гаража. Но мне все же нашли свободный пятачок и принесли раскладушку, чтобы не пришлось спать прямо на бетонном полу. Как мало человеку в действительности нужно. Всего пять минут назад я шел под проливным дождем в насквозь промокшей куртке в поисках хоть какого-нибудь сухого местечка. И вот сейчас я лежал на раскладушке, слушая, как струи дождя с грохотом колотят по железной крыше гаража, и ел жареные сосиски, запивая их кофе, — к себе домой хозяева не пригласили, но и голодать не заставили.

До Варвика меня вез фермер.

— Сейчас у меня около 1000 гектаров земли и 600 голов скота. А десять лет назад я и не помышлял о сельском хозяйстве, работал менеджером на фабрике в Новой Гвинее. Все произошло случайно. Проезжал я по этой дороге в сторону Сиднея, в отпуск, и увидел табличку о продаже земли. Когда через месяц я возвращался назад, земля все еще не была продана. Я осмотрел ее, мне понравилось. С тех пор так и живу на ферме в горах.

В Варвике меня подобрал ирландец. Он ехал прямо в Сидней, но я расстался с ним в Армидейле. Дело было в пятницу, а на выходные консульство наверняка будет закрыто. Куда мне спешить?

Я честно попытался дозвониться до Аркадия Блинова (русского профессора, я которым я познакомился в свой первый приезд в Армидейл) — предупредить о своем появлении. Телефон-автомат на заправке не работал: монетоприемник был забит застрявшими монетами. Пытаясь его освободить, я выковырял 60 центов, но телефон так и не заработал. Перешел к другому. Из его также забитого монетоприемника достал около доллара, но и это не помогло. И с третьим телефоном была та же история. Так я стал счастливым обладателем трех с половиной долларов, но дозвониться так и не смог. Поэтому перед дверью Блиновых, как и в прошлый раз, я оказался без всякого предупреждения (и опять же под проливным дождем!).

Конечно, приезжать в гости без приглашения не полезно. Мне просто повезло, что я застал хозяев дома. На выходные они собрались уехать на море. Хорошо, что мне на следующий день и самому нужно было отправляться в дорогу. Несмотря на хлопоты со сборами, Аркадий встретил меня как старого друга.

— Ты должен заезжать хотя бы раз в неделю, поднимать настроение, а то мы здесь иногда совсем закисаем.

Когда я выезжал из Сиднея, у меня не было ни копейки. В Армидейле я случайно разбогател на 3,5 доллара. Конечно, их бы хватило на то, чтобы доехать автостопом до Сиднея. Но что делать там? Или по Сиднею тоже на попутках? А если придется платить за пересылку документов для визы? Нельзя сказать, что эти вопросы мешали мне спокойно спать или наслаждаться жизнью. Но время от времени они всплывали перед моим внутренним взором.

На выезде из Уралы возле караван-парка мое внимание привлекла красненькая бумажка, ярким пятном выделяющаяся на фоне зеленой травы. Это была… 20-долларовая банкнота! Ну, что тут можно сказать! Видно, мне все же суждено добраться до Новой Зеландии.

Остановился грузовичок. В кузове навалено сено, сзади прицеплен фургон для перевозки лошадей. Грег семь лет назад был специалистом по компьютерам и жил в Сиднее, а потом потянуло поближе к земле, и он заделался фермером.

— Развожу овец на шерсть. У меня 7000 акров пастбищ и примерно 600 овец-мериносов. Они дают самую лучшую и, конечно, самую дорогую шерсть.

— А мясо?

— На мясо я их не сдаю. Когда они становятся слишком старыми — пятилетними, — я их продаю. Если интересно посмотреть на ферму, то можешь поехать со мной. У меня сейчас в гостях друзья из Сиднея. Завтра они поедут назад. Может, и тебя прихватят с собой?

Мы свернули с шоссе на грунтовую проселочную дороги и тридцать километров петляли через типичную саванну: огромные пространства с редкими кустами, рощицами низкорослых эвкалиптов и замшелыми валунами.

На ферме Грег представил меня своим друзьям. Они все, как на подбор, оказались австралийскими военными. Пол служил в морфлоте, а остальные — в десантных войсках. Побывали они и в Восточном Тиморе, причем в самом начале кампании — в сентябре 1999 г. А в гости к Грегу они заехали поохотиться на кроликов. Для него это была постоянная головная боль и забота, а для них — развлечение. Так же, как, впрочем, и для человека, который впервые привез кроликов в Австралию.

В 1859 г. фермер Томас Остин импортировал из Англии 24 диких кролика. Он выпустил их в своих владениях в Винчелси, в штате Виктория. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Оказалось, в благоприятных условиях кролики размножаются с огромной скоростью. Пятьдесят миллионов лет изоляции оставили Австралию без единого хищника или паразита, которые могли бы представлять для них угрозу. Травы же было навалом. Но ее не хватало для того, чтобы прокормить постоянно растущую популяцию этих серых зверьков. Поэтому ареал их распространения расширялся со скоростью 100 километров в год.

До того, как кролики пришли в Австралию, весь континент был покрыт цветами и травой высотой до двух метров — именно поэтому его и назвали Зеленым! Но кролики пожирали все на своем пути. Оставшимся без травы овцам и коровам пришлось переключиться на кусты, что принесло еще больше вреда растительности. Возможно, именно поэтому в Австралии в 1890-х гг. разразилась сильнейшая засуха. Земля потрескалась и превратилась в пыль. Верхний плодородный слой, который и так-то был не ахти какой, сдуло. Но кролики выжили!

Прошло около 100 лет, прежде чем ученые нашли эффективное средство борьбы против этой напасти. Это оказался чудесный вирус myxomatosis, завезенный из Южной Америки. Безвредный для людей и домашних животных, он оказался поистине смертельным для кроликов. Австралийская земля покрылась десятками миллионов их трупиков. 99,9 % зараженных погибало. Только один из 1000 выживал. Но он давал потомство! Всего через несколько лет выросло новое поколение кроликов, уже невосприимчивых к когда-то смертельному вирусу. Сейчас их популяция достигла 300 миллионов и продолжает быстро расти.

На борьбу с кроликами из Англии привезли и лис. Но они нашли здесь более легкую добычу. Многие животные сбежали или были брошены на произвол судьбы. Кроме диких верблюдов, по австралийским просторам бродит около 5 миллионов диких ослов, около миллиона диких лошадей. Есть там одичавшие буйволы, коровы, козы, овцы, свиньи, собаки и кошки. Причем именно кошки считаются самыми опасными хищниками, наносящими непоправимый урон мелким австралийским животным.

Сейчас в Австралии так много завезенных с других континентов животных, что большие красные кенгуру, когда-то бывшие здесь крупнейшими животными, сейчас всего лишь тринадцатые по величине. А ведь были планы привезти сюда из Африки обезьян, жирафов, антилоп и бегемотов… К счастью, они так и не были претворены в жизнь!

Вечером Грег и его жена Анджела устроили праздничный ужин с жареным кабаном. Потом мы стали по телевизору смотреть (и комментировать!) документальный фильм про сибирских мамонтов.

В кадре появился вертолет «Ми-8», и Пол (муж сестры Анджелы) тут же сказал:

— Когда я вижу силуэт советского вертолета, у меня сразу появляется в крови адреналин. У нас на стрельбах макеты вашей техники использовали в качестве учебных целей. Умом я, конечно, понимаю, что сейчас мы уже не враги, но за годы тренировок выработались устойчивые рефлексы, и тело реагирует автоматически. Помню, в прошлом году я был в Польше, и стоило мне увидеть на аэродроме «МиГ», а рядом с ним еще и солдат в форме Варшавского договора, мне долго пришлось себя успокаивать: «Ничего, Пол, они теперь не враги, не нужно волноваться».

Комментировались также погода — «И в Москве так же холодно? Нет?» (в фильме показывали снежную пургу), экипировка экспедиции: «А это караван?» (про юрту на полозьях), поведение участников: «Поздно укреплять палатку, если ураганный ветер уже начался», «Хорошую он нашел себе работу!» (это относилось к ученому, который кисточкой смахивал слой пыли с костей мамонта).

После ужина мы отправились на охоту. Грег выдал нам одну мелкокалиберную винтовку и пару коробок с патронами.

— Только смотрите овец мне не перестреляйте. У них глаза светятся зеленым светом, у кроликов — красным, а у лис, если вы их встретите, — желтым!

В свете фар открывалась сюрреалистическая картина: поля, днем выглядевшие такими пустынными, кишмя кишели кроликами. Мы настреляли их не меньше сотни. Под горячую руку попала и пара кенгуру. Их здесь тоже считают вредными животными. А вот лису видели только однажды, да и то слишком далеко.

Охотились мы до середины ночи, поэтому на следующий день встали поздно и выехали в дорогу только после обеда. Но к вечеру были уже в Сиднее. Я позвонил Денису, с которым познакомился в кентлинских бараках, узнать, можно ли у него остановиться на пару дней.

Старые знакомые

Денис встретил меня на станции Кемблтаун на новеньком джипе и наголо бритый. Но огорошил он меня не только тем, что радикально поменял имидж.

— В сентябре я возвращаюсь в Россию. Завтра иду покупать билет. Мне многие говорят, что я делаю неправильный шаг. Подождал бы еще два-три года и получил бы австралийский паспорт. Но я уже понял, что в Австралии прожить не смогу. С голоду, конечно, не умру. Я и сейчас хорошо зарабатываю. Машину вон новую купил.

— Зачем же она тебе, если ты собрался уезжать?

— Да я вначале купил, а потом собрался ехать. Сейчас, наоборот, все вещи распродаю. А машина мне пока нужна, чтобы на работу ездить. Я сейчас работаю практически без выходных. Хочу, чтобы у меня в Москве на первое время, пока сориентируюсь, были деньги.

Когда кентлинские бараки разрушали, жильцы соединялись группами, чтобы вместе снимать жилье. Денис поселился в одной квартире с Сашей, Николаем и Джорджем. С Сашей я вместе работал на грибной ферме, с Николаем — на погрузке мебели, а с Джорджем знаком был только мельком. Он приехал в Австралию семь лет назад по независимой иммиграции.

— В детстве я хотел быть летчиком. После школы даже поступал в Армавирское училище, но меня забраковали по здоровью — в одной ноздре нашли гайморит (простудился, купаясь в Кубани). После окончания Краснодарского института физкультуры работал тренером по плаванию.

— А в Австралии?

— Здесь мне помогли устроиться в транспортную компанию «ТНТ». Так в ней и работаю, в отделе международной почты. За семь лет мне ни на доллар не увеличили зарплату, а уж о повышении по службе даже говорить не приходится. Только из-за денег и работаю.

— А в Кентлин как попал?

— Бог привел. У меня был сосед из «Свидетелей Иеговы». Он и меня попытался втянуть в эту секту. Я тогда усиленно учил английский и пользовался любой возможностью попрактиковаться в языке. В коммуне «свидетелей», недалеко от Кембелтауна, все построено на американские деньги и по высшему американскому стандарту. Но как только мне сказали, что когда-нибудь и я смогу там жить, это меня напугало. В русскую православную церковь я пришел покаяться. Составил список всех своих грехов за всю жизнь. После покаяния стоял минут десять, не в силах двигаться, слезы текли ручьем. Как сейчас помню, подошла ко мне какая-то старушка и спрашивает: «Убил, что ли, кого-нибудь? Или денег нет?» А я стоял и ничего ответить не мог. Потом у меня как раз начался отпуск, и я целыми днями сидел и до боли в глазах вчитывался в Библию. Через русскую православную церковь я и попал в кентлинские бараки.

В новозеландском консульстве я объяснил ситуацию так:

— Я собирался уехать в Новую Зеландию, но мне долго не возвращали из консульства паспорт, поэтому пришлось менять все свои планы, — и попросил продлить на две недели срок въезда по уже полученной визе.

Но это оказалось невозможно. Нужно подавать на новую визу. Причем все, как и в первый раз, — бронировать билеты туда и обратно, доказывать свою платежеспособность… Единственное отличие — во второй раз решение должны принять быстрее.

Ждать, чем закончится рассмотрение моего заявления на визу, я не стал. Оставил в консульстве конверт с адресом своих мельбурнских знакомых — будет повод еще раз заехать к ним в гости.

Из Кемпбелтауна я уехал с Джозефом Гусейном, попавшим в Австралию 17 лет назад из Южной Африки.

— Мой дед и отец были фермерами. У нас работали черные африканцы. Но мы относились к ним так же, как и к белым. И даже лучше. Однажды к нам приезжал родственник из Голландии. Целый день он наблюдал за работой садовника, а потом пожаловался моему отцу: «Он же вообще ничего не делал, слонялся из угла в угол. Выдернет какую-нибудь травинку и опять бездельничает». А мы уже привыкли к тому, что африканцы не могут работать так же упорно, как белые или, например, китайцы. Один предприниматель из Малайзии открыл у нас фабрику, нанял рабочих. Они должны были к марту подготовить к отправке первую партию товара. В конце февраля он приехал посмотреть, как идут дела, а там — полный застой. «Как же так? — удивился он. — Скоро же отправлять». А менеджер объясняет: «Ну, что я могу сделать? На то, что мы обычно делаем за три часа, африканцам нужно восемь. Время для них ничего не значит. Они вообще никуда не спешат». Надо ли говорить, что фабрику пришлось закрыть. Это оказалось легче, чем переделать менталитет работников.

В Канберре я в очередной раз заехал к Леониду Петрову. Чему он, надо сказать, ничуть не удивился. Я уже так долго был в Австралии, что уже не осталось ни одного крупного города, где у меня еще не было знакомых. Поэтому спальный мешок я, можно сказать, продолжал возить с собой только по привычке.

На выезде из Канберры я попал к дальнобойщику.

— Рассел, — представился шофер. — Давно стоишь? Нет? Грузовики сейчас редко возят автостопщиков. Останавливаться тяжело. Каждая остановка — это потеря как минимум десяти минут. А время — деньги. Я, например, сегодня спал только полтора часа. Целыми днями сижу за баранкой. Работаю шофером с семнадцатилетнего возраста, вот уже почти тридцать лет. И никогда не спал по восемь часов, для меня и шестичасовой сон — редкое событие. Все время в работе. За все 30 лет я был в отпуске в общей сложности всего 7–8 недель.

— За 30 лет?!

— Да. У меня сильный внутренний стимул к работе. Он постоянно держит меня в тонусе, поэтому мне никакие стимуляторы не нужны. Я не пью, не курю, не употребляю наркотики. — По дороге мы слушали религиозные гимны и пили «кока-колу», которой у Рассела был целый ящик. Это, наверное, тот единственный наркотик, который он использует для поддержания бодрости, вместо алкоголя и сигарет.

— И много денег заработали?

— У меня была своя фирма по грузовым перевозкам. На четырех грузовиках работали наемные водители, а на пятом — я сам. Но введение новых налогов, рост цен на топливо, аварии и, наконец, просто неудачное стечение обстоятельств привели к тому, что я оказался банкротом. Потерял все, что имел, даже дом пришлось продать, чтобы вернуть все долги. Сейчас мне приходится снимать для своей семьи дом — у меня жена и пятеро дочерей — и работать для того, чтобы прокормиться.

— А грузовик это чей?

— Я его купил в рассрочку и теперь целый год должен ежемесячно выплачивать по две с половиной тысячи долларов. Но я не жалуюсь. Могло бы быть и хуже. Да и семья меня поддерживает. Не только жена с детьми. Я прихожанин в баптистской церкви Джелонга. Мои братья и сестры — это моя большая семья.

Тут ему кто-то позвонил по мобильному, он ответил, рассказал о том, где мы едем, и сообщил собеседнику, что везет русского хитч-хайкера.

— Вот и сейчас один из моих братьев позвонил, чтобы узнать, как у меня дела. Я считаю, что все в руках Бога. И то, что я потерял все, что заработал за жизнь, это не страшно. Главное, у меня осталась моя семья, пока есть здоровье, работа. Этого достаточно.

В Албури Рассел высадил меня на въезде в город и поехал разгружаться, пообещав, что, если опять увидит меня на трассе, обязательно подберет.

Через город я шел пешком. Когда проходил мимо банкомата, на всякий случай проверил свой банковский счет и ахнул. Вместо трех долларов на нем было 2273 доллара! Мне все же вернули часть уплаченных налогов. Так у меня появились деньги на покупку «показного билета». Но будет ли новозеландская виза?

Река Муррей отделяет Новый Южный Уэльс от Виктории и разделяет города Албури и Вудонга. До образования единой Австралии, когда по реке проходила граница между отдельными колониями, здесь сновали контрабандисты с беспошлинными товарами. Я же перешел бывшую государственную границу буднично и просто — пешком по мосту.

В Беналле меня подобрал фермер Лари Хорн.

— В 1850-х гг. ботаник барон Фердинанд Якоб Генрих фон Мюллер был одержим идеей акклиматизации в Австралии европейских растений. Путешествуя по стране, он направо и налево разбрасывал семена тыкв, капусты, дынь, но особую любовь питал к ежевике. Результаты его культурно-просветительской миссии видны теперь повсеместно. Именно благодаря его энергичным усилиям ежевика стала самым вредным сорняком в Виктории. На борьбу с ней фермеры теперь тратят денег больше, чем на все остальные сорняки вместе взятые. А ведь если бы не их героические усилия, весь штат уже давно превратился бы в одну ежевичную плантацию.

— А вы что выращиваете?

— Я занимаюсь животноводством. У меня сейчас около 1000 акров земли и 6000 овец.

Во времена первых поселений фермеры страдали от постоянной нехватки воды. Но в 1911 г. в долине Гоул-бурн, вокруг Шепартона, стали строить оросительные каналы, и сейчас этот район стал одним из крупнейших производителей фруктов в стране. Но мы заехали туда не за яблоками, а на рынок, прикупить еще 300 овец. Они были распределены по загонам с номерами и продавались целыми гуртами. Цену устанавливали покупатели. Организатор торгов переходил от загона к загону и устраивал короткий аукцион — кто больше предложит. Фермеры не спешили расставаться со своими кровными деньгами, и, прежде чем назначать цену, долго ощупывали овец, разглядывали их зубы и копыта.

На выезде из Шепартона у реки я застопил грузовик со строителем до Бернсайд. Там я попал в машину к ветеринару Сэму Ваяно. Он специализировался на свиньях и курах. Все фермеры, у которых несушки отказывались откладывать яйца или боровы медленно толстели, обращались к нему за консультациями. Молодой парень довез меня от Бендиго до Кастелмайна. А там я попал в машину к бывшему военному летчику, ветерану Второй мировой войны.

В Баларат я заехал специально — навестить своего однокашника по факультету психологии МГУ Евгения Эйдмана. Он уехал в Австралию еще в далеком 1993 г., когда казалось, что жизнь в России никогда не наладится.

— В прошлом году я был на встрече курса. Из наших вышло много солидных бизнесменов. Мне предложили: «Бери свою зарплату, умножай ее на два и со следующего дня можешь начинать у нас работать». Но на что я обратил внимание: чем богаче сейчас в России человек, тем толще у него железная дверь. Мне после Австралии в России выжить уже не удастся. Я так привык к тому, что можно спокойно ходить по городу хоть днем, хоть ночью, а дома и машины даже не обязательно запирать на ключ.

Баларат, по австралийским меркам, город исторический. Здания в стиле викторианской эпохи, выходящие фасадами на улицу Лидьярд, парки, сады и золотоносные поля. На Соверн-Хилл специально для туристов воссоздали город золотодобытчиков середины XIX века (вход платный — 16 долларов, но на вахте никого не было): застроенные деревянными домами улочки, шахта, ручей с приспособлениями для промывки золотого песка, кабаки, церковь, китайский храм, магазины, постоялые дворы, хижины, землянки и палатки старателей.

В 1850-х гг. здесь было около 20 тысяч искателей удачи. Не всем удавалось найти золотую жилу. А за лицензии нужно было платить в любом случае. Да еще и полицейские, ведавшие лицензированием, были коррумпированы. Недовольство таким положением росло и вылилось в открытый бунт. В уличных столкновениях и баррикадных боях погибло шесть полицейских и около тридцати повстанцев. 120 бунтовщиков арестовали, но только тринадцать из них попали в тюрьму. Все они теперь почитаются в Австралии как национальные герои. Их именами называют улицы, площади, пароходы… И не зря! Именно благодаря им в Австралии восторжествовала демократия: рабочие получили гражданские права, была отменена система лицензий, впервые в мире введен восьмичасовой рабочий день.

Еще раз на север

В Мельбурне я попал на бардовский концерт. Миша с Наташей Яровые, Изя Другман и их друзья, организовавшие клуб авторской песни «Южный Крест», вначале собирались петь только друг для друга. Но в тот вечер они устроили первый публичный концерт. Были даже входные билеты (всего по 2 доллара, но важен принцип).

После концерта Миша с Наташей пригласили меня к себе в новый дом. Там меня уже ждало письмо из новозеландского консульства. С визой! На этот раз въезд был до 31 августа. Но опять не обошлось без ложки дегтя. В первый раз мне визу давали на шесть месяцев, а во второй почему-то только на четыре!

В первый день я далеко уехать не успел. Директор школы Роберт Лемб пригласил меня переночевать у него в Беналле. И я не стал отказываться. Следующий день начался с коротких «перебежек». Вначале Роберт подбросил меня на десяток километров по пути к своей школе. Потом я еще несколько раз проезжал по десять-двадцать километров. И все же мне удалось застопить настоящего дальнобойщика. Целый день мы с Джозефом Кранзом ехали до Джилгандра. Останавливались только для того, чтобы заправиться.

В Гуннеда я попал в грузовичок с кузовом, заваленным стройматериалом. За рулем сидел самый настоящий белый австралиец. Но звали его почему-то на индийский манер — Радж. Как вскоре выяснилось, он — саньясин, ученик Ошо. Правда, в Индии не был и лично со своим гуру не встречался, а посвящение получил по почте.

— Сейчас я занимаюсь медитацией в работе. Моя жена тоже саньясинка, и она тоже работает, преподает в школе. Мы уже не носим «мала» с изображением Ошо или ярко-красную мантию. Учитель сам их отменил, чтобы мы не выделялись из толпы и не провоцировали зря гнев обывателей.

В Армидейле я был уже четвертый раз, но впервые по пути на север, а не на юг. Блиновы привыкли к моим визитам как к чему-то неизбежному и уже ничуть не удивлялись, когда я сваливался на них, как снег на голову. До Глен-Иннеса я ехал в грузовичке с изобретателем-самоучкой. Боб Мак-Бени специально завез меня на фабрику, чтобы показать изобретенную им хитрую машину. Она была настолько оригинальной, что ни с первого, ни с двадцать первого раза нельзя было догадаться, для чего именно она предназначена.

Трейси и Медлин приглашали заехать с ними в заброшенный шахтерский городок Торрингтон.

— Там осталось всего шестьдесят жителей. Вернее, шестьдесят один, — уточнила Трейси. — Вчера у одной нашей пары родилась девочка.

— И как же вы там выживаете?

— За счет туристов!

— А что у вас интересного?

— Заброшенные шахты.

В Баллине меня высадили в темноте. То, что я принял за берег океана, оказалось местом слиянии реки Ричмонд и Северного ручья. Там я и лег спать. Утром проснулся от шума, создаваемого велосипедистами и пешеходами, сновавшими по дорожке всего в двух метрах от меня.

Курортный городок Баллина раньше был важным портом. В местном Морском музее выставлен плот, на котором под парусом какие-то любители приключений приплыли из Эквадора. Плот они делали из бальса, видимо, под влиянием норвежского путешественника Тура Хейердала. Остальная часть музея заполнена макетами судов, фотографиями, сувенирами.

В Баллине я в очередной раз зашел в интернет-кафе и узнал, что в ответ на мою повторную просьбу в Дальневосточном морском пароходстве все же согласились взять меня на борт их судна до Новой Зеландии. По странному стечению обстоятельств оно уходит тоже из Брисбена.

Понедельник, 13 августа

13 августа выпало на понедельник! День, очевидно, будет вдвойне тяжелый. В офисе представительства компании «ФЕСКО» я узнал, что российские контейнеровозы ходят из австралийского Брисбена в новозеландский порт Тауранга всего один раз в неделю. Строго по графику — по воскресеньям! Значит, не судьба. Был уже понедельник, а виза у меня заканчивалась через два дня. До следующего воскресенья ждать не смогу. Но оказалось, именно в этот раз — редчайший случай! — судно задержалось в Гонконге и уходит на день позже, а именно сегодня.

Мне нужно было успеть оформить все бумаги и получить согласие от капитана. К счастью, он сам по каким-то своим делам зашел в офис. И не только сразу же согласился меня взять, но и поторапливал чиновников. Кроме того, мне нужно было сдать теперь уже ненужный билет на самолет в Новую Зеландию и купить «показной билет» из Новой Зеландии в Малайзию (как потом выяснилось, он не понадобился, но рисковать тем, что меня не пустят в страну, а судно оштрафуют за доставку «нелегала», я не стал). Все бумажные дела были закончены в половине третьего. До четырех я должен был на судне пройти таможенный контроль.

До станции Уиндем доехал на электричке, а дальше можно было добраться только автостопом. И мне это удалось. Опять же, надо сказать спасибо австралийским женщинам, которые не боятся подвозить хитч-хайкеров.

— В порт? Я сама там работаю и часто езжу туда-сюда на машине. Мне уже не раз приходилось подвозить морячков, возвращающихся на судно. В порт ведь ни один городской автобус не ходит, а ездить на такси никаких денег не хватит.

Судно «Механик Колюжный» стояло под погрузкой у пирса № 6 — на том же самом месте, где за три недели до этого меня отказались взять на японский контейнеровоз «Харуна-мару».

Я поднимался по трапу, испытывая одновременно и облегчение — мне все-таки удалось продолжить кругосветку, — и грусть от прощания с Австралией. Там я пробыл больше года, больше, чем в любой другой стране мира, кроме России. За это время я побывал во всех концах огромного континента, работал, познакомился с замечательными людьми… Можно сказать, Австралия стала для меня второй родиной, а австралийцы — почти земляками.

Часть 3

Новая Зеландия

В Новой Зеландии живет 50 миллионов овец. Три с половиной миллиона из них считают себя людьми.

Мнение австралийцев о своих соседях

По морям, по волнам

На контейнеровозе «Механик Колюжный» мне выделили отдельную каюту и место за столом для офицеров. Да и общался я по большей части с капитаном Михаилом Владимировичем Сладковым и его помощниками, несущими вахту на мостике.

Судно постоянно работает на линии: Гонконг — Австралия — Новая Зеландия — Филиппины — Гонконг. Один круг обычно занимает тридцать пять дней. В Россию судно не заходит, поэтому экипажи прилетают на замену в один из портов. И матросы, и офицеры, и капитан работают по принципу: семь месяцев — в море, потом семь месяцев — в отпуске. Больше полугода моряки оказываются взаперти в железной коробке, как в плавучей тюрьме. Стоянки у контейнеровозов короткие, некогда даже на берег сходить.

— Да и зачем? — сказал мне старший помощник. — Походишь по городу, например, по Тауранге, посмотришь, что люди живут в своих домах, с семьями, и так тошно на душе становится, как представишь, что опять возвращаться и стоять на вахте. Лучше уж вообще с судна ни ногой. В Брисбен уже столько раз заходили, а я в городе так ни разу и не был.

Дальневосточное морское пароходство сумело выжить в неспокойные 1990-е гг., хотя без потерь не обошлось: из 280 теплоходов осталось 70, остальные списали на металлолом или разворовали. Суда старше 20 лет эксплуатировать невыгодно, больше потратишь на ремонт, чем заработаешь.

На судне, как в буддистском монастыре, главная проблема — скука. Часами и днями вокруг — одно и то же: море. Ни встречных судов, ни попутных. Только изредка появится стайка пингвинов или вдалеке кит пустит фонтанчик. Приключения, если это так можно назвать, случаются только во время коротких заходов в порты.

Об одной из таких историй мне рассказал капитан Сладков:

— Однажды мы шли швартоваться в порт Бангкока. А он там далеко от моря. Нужно долго подниматься вверх по реке, делающей крутые изгибы. В одном месте река поворачивает на 90 градусов. Лоцман прозевал момент, когда нужно было начинать разворот. Нос судна вышел на стремнину, и течение стало давить в борт. Штурвал сразу круто повернули. Но было уже поздно. Течение там слишком сильное. Даем команду «полный назад», винт надрывается, а судно продолжает по инерции двигаться прямо на берег, застроенный магазинчиками и ресторанчиками с сидящими за столиками людьми. Когда они увидели, что пароход движется прямо на них, началась паника. Мы, честно говоря, тоже думали, что столкновение неизбежно. Отдали два кормовых якоря, но им для того, чтобы дойти до дна и набрать грунта, тоже требовалось время. И все же нам повезло. Когда до берега оставалось не больше трех метров, судно остановилось. Но успокаиваться было рано. Течение начало нас разворачивать, могло прижать к берегу, и тогда хана! Выбираем якоря и опять даем «полный вперед». До сих пор удивляюсь, как тогда удалось избежать крупной катастрофы.

В море же за целую вахту я увидел всего пару птиц и один встречный лесовоз, с которым разошлись в двух милях. А по ночам и того хуже. Абсолютно полная темнота по всем направлениям: ни огней, ни встречных судов. Даже экран локатора светился равномерно зеленым светом, на котором не фиксировалось ни единой цели.

И так четыре дня подряд. Только когда на горизонте появилась Новая Зеландия и мы стали идти вдоль берега, стало веселее: радиоэфир оживился; вначале на локаторе, а затем и в зоне видимости невооруженным глазом стали появляться сухогрузы, танкеры и контейнеровозы.

Когда судно вошло в порт Тауранга, на борт поднялся таможенный офицер. Работы у него было немного. Кроме меня, никто не собирался осчастливить Новую Зеландию своим присутствием.

— А не привез ли ты на своих ботинках австралийскую землю? А пауков в рюкзаке? — Только это и интересовало таможенника, проверявшего мои документы.

Русские в Окленде

Судно встречал Олег Розов, обеспечивавший все российские экипажи в новозеландских портах продуктами и товарами первой необходимости. По пути в Окленд он рассказал мне, как попал в Новую Зеландию:

— Приехал я сюда на курсы английского языка. Виза у меня была самая плохая — «целевая». Ее нельзя продлить. И тем более подать с нее на эмиграцию. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Я поселился в доме, где, кроме меня, жило еще четыре человека. Комната у каждого была своя, а телефон — один. Из-за него и возникали конфликты. Однажды ко мне зашел поговорить новозеландец Питер. Ему нужно было куда-то срочно позвонить. Он снял трубку, а линия занята: живущий с нами сенегалец болтал с кем-то из своих собратьев. Через пятнадцать минут Питер опять снял трубку, но там продолжался разговор. Он вежливо попросил собеседников прерваться на пять минут, чтобы дать ему возможность сделать срочный звонок. Сенегальца это возмутило, он ворвался в мою комнату и заорал: «Кто тебя просил вмешиваться в мой разговор?! Теперь все узнают, что я так плохо живу, что у меня даже нет собственного телефона!»

— А Питер?

— Он был такой же вспыльчивый и в долгу не остался. Завязалась драка. Сенегалец сбегал на кухню, притащил оттуда нож. Тут уж я понял, что пора их разнимать, пока они не наломали дров. Питер спрятался у меня за спиной, а я, улучив подходящий момент, выбил у негра нож, схватил его в охапку и понес к нему в комнату. Когда Питер ухитрился его пырнуть, я не заметил. О том, что это произошло, я понял только, когда увидел, как из раны вовсю хлещет кровь. Знаешь, о чем я тогда подумал?

— О чем?

— О том, что, похоже, не видать мне теперь новозеландского гражданства. Позвонили в полицию. Я еще рассказывал по телефону, что произошло, а в дверь уже врывалась группа вооруженных полицейских. Нас троих забрали в участок. Там я подробно рассказал, как было дело.

— И чем же эта история закончилась?

— Меня записали в свидетели. А суд должен был состояться через несколько месяцев. Под это мне продлили визу. А потом, когда я подал заявление на эмиграцию, они же написали мне рекомендательное письмо: «Нам нужны люди с активной гражданской позицией».

— Так гражданство дали только по просьбе полиции?

— Нет. Я прошел по очкам: за знание английского, возраст, высшее образование, ведь я окончил Хабаровский институт инженеров железнодорожного транспорта, а он входит в список российских вузов, дипломы которых признаются в Новой Зеландии. И даже за то, что у жены тоже есть высшее образование, мне добавили один балл.

— И много здесь нужно железнодорожников?

— Не знаю. Я в Новой Зеландии занялся торговлей. Стал импортировать сюда российский лес. Представляешь, какой это был шок! Новая Зеландия сейчас является одним из крупнейших экспортеров леса. Но у деревьев, растущих в стране, где тепло и зимой и летом, годовые кольца вырастают по два-три сантиметра. Поэтому древесина получается рыхлая. Ее только на целлюлозу и перерабатывать. А у деревьев, выросших в Сибири, годовые кольца только в микроскоп можно рассмотреть. Зато и древесина получается крепкая, как сталь.

— И у и как разворачивался бизнес?

— Проблем было много. Во-первых, цельные стволы сюда везти нельзя: там кора, а в ней могут быть всякие жучки-паучки. Поэтому первый контейнер я привез с уже готовыми досками. Но и их встретили с подозрением. Поставили мой груз отдельно от остальных, вызвали специальную дезинфекционную бригаду, а ядовитый дым использовали в такой сильной концентрации, что потом в контейнеры без противогаза нельзя было зайти. Открываем первый контейнер: доски чистые, а на полу возле самой двери лежит огромный короед! Ну, все, думаю, пропал! А таможенники, наоборот, увидев дохлого жука, обрадовались: «Вот видишь, какая у нас эффективная дезинфекция, всех вредителей потравили».

— И как идет торговля?

— Нормально. Я и в России занимался лесом. У меня была фирма по вертолетной трелевке леса. Мы работали в заповедниках, в водоохранных зонах. Там, где сплошная вырубка запрещена.

— Это же дорого.

— Так кажется только на первый взгляд. Действительно, себестоимость одного кубометра при вертолетной трелевке 50 долларов, а при обычной, тракторной, только 13. Но в России, когда получаешь лицензию на заготовку леса, то в соответствии с инструкцией, действующей еще с тридцатых годов, должен убрать с участка все подчистую. А зачем? Ведь реально на нем всего 10–20 процентов деревьев, которые можно с выгодой продать. За «недоруб» выписывают штрафы, поэтому лесозаготовители просто вынуждены рубить все подряд, тратя на это время, силы и деньги. Хорошо еще, что срубленный лес вывозить не заставляют. Его обычно просто тракторами втаптывают в землю.

— А чем же отличается вертолетная трелевка?

— При ней можно работать аккуратно, буквально с ювелирной точностью. По тайге проходит лесник и на деревьях, которые мешают расти молодняку, делает отметки. Лесорубы валят только их. А вертолетом уже срубленные деревья вывозят к ближайшей трассе. Получается, кстати, что и на строительство подъездных дорог тратиться не нужно. Это уже большая экономия. Я уж не говорю про экологическую выгоду.

— И кто же это придумал?

— Не знаю, кто именно. Но в Америке этим занимаются уже очень давно. Я сам это видел, когда был там на стажировке. Она проходила под эгидой российско-американской комиссии Гора — Черномырдина. Когда из молодых бизнесменов отбирали кандидатов на стажировку, оплачиваемую, кстати, американским правительством, я на собеседовании так прямо и сказал: «Хочу посмотреть, как у них осуществляется вертолетная трелевка». И мне предоставили возможность изучить весь процесс. Я снял его на видеокамеру, а потом использовал эту запись для обучения своих вертолетчиков. Мы даже немного улучшили технологию.

— И как же пошел бизнес?

— Планы были грандиозные. Я хотел развить свою фирму, даже договорился взять в лизинг в Канаде дирижабль, это позволило бы снизить себестоимость трелевки до 7 долларов. Это сделало бы ее даже дешевле обычной. Но меня достала налоговая полиция. Они регулярно вламывались ко мне в офис, реквизировали документы и держали их у себя месяцами. Бухгалтеру приходилось ходить к ним, как на работу. Но последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, было ультимативное требование губернатора Хабаровского края брать на работу летчиков только из местного управления. А я ведь не из вредности договаривался с их коллегами из Владивостока, а потому, что они расценки устанавливали разумные. Пришлось закрывать фирму. Двести человек потеряло работу. И кто от этого выиграл, не понимаю! Я после этого и уехал в Новую Зеландию — под предлогом изучения языка, но на самом деле с прицелом на эмиграцию.

Русских в Новой Зеландии никогда много не было. Если кто и попадал, то надолго не задерживался, переезжая в Австралию или США. И сейчас, после массовой эмиграции девяностых годов, в стране не больше шести тысяч русских, пять тысяч из которых сосредоточено в Окленде, а остальные — в Веллингтоне, Крайстчерче, Данидине, Гамильтоне.

В Окленде действуют Русское общество Новой Зеландии, информационная служба помощи российским эмигрантам, выходит в эфир радиопрограмма на русском языке, издается газета, работают Русский клуб и воскресная школа. Но центром русской общины по-прежнему остается Русская зарубежная православная церковь.

На север, к теплу

Окленд удивительно напоминает уменьшенную копию Сиднея. Небоскребы из стекла и бетона, остатки «исторических» зданий конца XIX в., мост Харбор-бридж — все, как и в столице Австралии, но меньше по размеру. Только телевизионная вышка Скай-тауэр здесь выше — 328 метров.

В Окленде я надолго задерживаться не стал. В конце зимы самое теплое место должно было быть на крайнем севере страны. Туда я и отправился.

Первый новозеландский водитель Брин Грант-Маки провез меня всего пару километров, но на прощанье дал свою визитную карточку.

— Если будет нужна помощь, сразу звони.

Фангарей (по-маорийски — Драгоценная бухта) был основан англичанами как торговый порт для отправки древесины и смолы деревьев каури. Потом в окрестностях города стали добывать уголь, сеять пшеницу, разводить крупный рогатый скот, строить суда. Сейчас здесь крупнейший коммерческий центр Северных земель.

В бухте, на стоянке яхт, я поинтересовался, не нужны ли кому-нибудь матросы. Но до начала сезона осталось еще несколько месяцев, и все яхты стояли на приколе. Часть из них пустовала, в других, как в собственных домах, жили яхтсмены. С одним из них я разговорился на берегу.

— Жаль, у меня нет на яхте свободного места. Не могу пригласить тебя к себе переночевать.

Так и пришлось мне спать на берегу реки, недалеко от гаражей для моторных лодок.

На окраине Фангарея находится живописный водопад. Это был первый водопад, встретившийся мне в Новой Зеландии. Но потом я имел возможность убедиться, что по количеству водопадов на единицу площади эта страна — одна из первых в мире. Утро я потратил на поиски: вначале водопада, а потом выезда на трассу. Но попал туда как раз вовремя: только-только начался проливной дождь, как я застопил «Мерседес».

Тони Аткинсон тоже однажды путешествовал автостопом.

— Вдвоем с моей подругой из Англии мы заехали к ее дяде в Марракеш, в Марокко. Оставив у него большую часть своих вещей, мы налегке отправились на море, покупаться и позагорать. Туда, в средневековый португальский порт, зашла яхта. Капитан пригласил нас с собой на Канарские острова. Мы, конечно, тут же согласились и целый месяц провели под парусом, побывав практически на всех мелких островках. С Тенерифе вернулись в Марракеш на самолете и продолжили свое путешествие через Северную Африку, Иран, Пакистан, Индию, Австралию.

Договор Вайтанги

Бывший хитч-хайкер высадил меня в Опуа, на окраине Залива островов. Все 144 острова с берега увидеть невозможно, но даже те, что видны невооруженным взглядом, создают необычную атмосферу этого места, которая привлекала и маори, и первых европейских поселенцев.

Именно здесь, в Корорарека (сейчас это поселок Расселл), в 1840 г. высадился специальный представитель британской короны капитан Гобсон и начал переговоры с вождями маори. Ему удалось уговорить около пятидесяти из них подписать 6 февраля мирное соглашение, получившее позднее название Договор Вайтанги. В соответствии с ним, маори признали верховную власть королевы Виктории, а взамен получили гарантии защиты и подтверждение прав собственности на свою землю.

На месте впадения реки Вайтанги в море построили мемориальный комплекс с самым большим в мире военным каноэ и несколькими хижинами, воссоздающими для туристов антураж подписания договора. Тут же на берегу стоит переделанный под летнее кафе парусник, а рядом — поле для гольфа.

Я обычно не ношу с собой палатку и часто сплю прямо под открытым небом. Ночь застигала меня в пустыне и джунглях, в тайге и городских парках, на берегах рек и морей, на полях ржи и ячменя, пшеницы и подсолнечника, кукурузы и риса, сахарного тростника и даже на минном, как потом выяснилось, поле. А вот на поле для гольфа мне раньше спать не приходилось. И я тут же воспользовался уникальной возможностью, расстелив свой спальник возле одной из лунок, справедливо полагая, что в темноте играть не будут, и мне не грозит оказаться под обстрелом. Так и оказалось. Ночью было тихо и спокойно. И дождя не было. Но когда я проснулся рано утром, надо мной уже собиралась туча. Нужно было срочно собираться — нет ничего хуже, чем вставать и упаковывать вещи под дождем.

Бывает, и под дождь попадаю, но в тот раз я успел укрыться от него в лесу, под густыми кронами деревьев, и на меня лишь покапало с листьев. Капли с веток падали и тогда, когда я перешел по мосту реку Вайтанги и попал в мангровые заросли.

Мангровые заросли попадались на моем пути и в Таиланде, и в Австралии. Но попасть внутрь их можно было только на лодке. Здесь же, перейдя по специальным деревянным мосткам, можно увидеть растущие из воды деревья на расстоянии вытянутой руки.

Название водопада Харуру в переводе с маорийского означает Большой шум, что не говорит о наличии у местных жителей особой фантазии. Большим шумом называют, наверное, половину всех водопадов мира. А разнообразию их названий на географической карте мира мы обязаны лишь тому, что не понимаем большинства языков.

Приехав в Новую Зеландию, я практически сразу столкнулся с языком маори: Whangarei, Taumarunui, Te Papa Tongarewa, Whangamomona и сотни других, похожих названий… Сами же маори меня почему-то не подвозили. Вот и до Керикери я доехал с двумя полинезийцами, но не местными, а с Тонго.

Поселок Керикери в первые годы колонизации был столицей белых поселений и крупнейшим портом. Здесь, можно сказать, начиналась история современного новозеландского государства. История, надо признать, не очень длинная. Первое каменное здание — знаменательно, что это был магазин, — было построено в 1831 г.! За магазином, на другой стороне реки перед началом тропинки к водопаду «Радуга» находится автостоянка с огромным плакатом: «Уважаемые автовладельцы, пожалуйста, закрывайте свои машины на ключ, не провоцируйте воров!» Это красноречивее всякой статистики характеризует криминальную обстановку в стране. Только представьте такое напоминание на улицах Москвы или Парижа!

Тропинка проходит по берегу реки, через густые заросли вечнозеленого леса, мимо нескольких водопадов. Самый крупный из них водопад «Радуга». Когда я дошел до него, начался дождь, и в воздухе действительно появилась радуга. Но неужели здесь дождь идет каждый день?

Легенды маори

Погода испортилась. Спать под открытым небом я не рискнул и отправился на поиски ночлега. Возле дороги обнаружилась католическая миссия: церковь, школа и еще несколько домов. Свет горел только в школе. Туда я и зашел. И вместо крыши над головой получил совет: «Вон там, через дорогу, стоит заброшенный дом. В нем никто не живет, и ты сможешь спокойно переночевать».

Дом был трехкомнатный и, очевидно, давно брошенный его хозяевами. В спальне стояли кровати с матрацами, но без постельного белья; в зале — неработающий телевизор; во дворе — ржавая легковушка. Оказавшись в чужом доме без разрешения хозяев, я обычно вспоминаю Машу из сказки «Три медведя». И мне сразу становится неуютно. Поэтому я не стал забираться внутрь, а лег спать на веранде. Но ночью начался сильный дождь, крыша протекла, и мне пришлось-таки зайти в спальню и досыпать уже на кровати.

Чем дальше я забирался на север, тем реже мне встречались белые и тем чаще — маори. Их предки приплыли сюда около тысячи лет назад с мифического острова Хаваики (скорее всего, это был остров Ранатеа, но точно никто не знает).

Как в США помнят поименно всех пассажиров судна «Мэйфлауэр», на котором прибыли в Новый Свет первые белые поселенцы, так и в легендах маори (у них не было письменности) сохранились имена тех, кто приплыл на семи длинных каноэ во главе с вождем Тама Те Капуа, именем которого называется теперь Дом собраний в Огайнемуту.

Миграция предков маори имела свою предысторию. Новозеландским «Колумбом» был полинезиец Купе, который, погнавшись за большим спрутом, случайно наткнулся на необитаемую землю — Северный остров Новой Зеландии. Жене Купе (она также была на его лодке) эта земля напомнила большое белое низко плывущее облако. Так появилось название Аотеароа (по-маорийски — Большое белое облако).

Сам Купе никогда больше сюда не возвращался. Но по его стопам в Новой Зеландии побывало еще несколько мореходов, часть — по собственному желанию, других занесло непогодой. Поэтому, когда из-за большого перенаселения острова Хаваики вожди нескольких племен решили мигрировать, они уже имели представление о том, куда собираются отправиться.

Главную флотилию колонистов составили пять больших лодок, названия которых сохранились до наших дней: «Те Арава» («Акула»), «Матаатуа» («Око божье»), «Курухаупо» («Грозовая туча»), «Токомару» («Дружина бога войны») и «Таи Нуи». Вслед за ними пришли лодки «Аоатеа», «Такитиму», «Хоротуа». Между их экипажами возникло соревнование, а потом и вражда.

Люди с лодки «Те Арава» добрались до центра Северного острова и поселились в районе нынешнего Ротороа, среди гейзеров, горячих источников и грязевых вулканов. Потомки приплывшего на этой лодке жреца Нгаторо обосновались в районе озера Таупо. Переселенцы с лодки «Курухаупо» заселили территорию, где сейчас расположен Окленд, а также район Таранаки. «Матаатуа» под командой Тороа зашла в нынешний Пленти-Бэй (Залив изобилия).

К моменту прибытия «первооткрывателей» острова Новой Зеландии уже были населены аборигенами — «охотниками на моа» (по имени гигантской нелетающей птицы, которая была их основным пропитанием).

Маори привезли с собой сладкий картофель, свиней, собак и, конечно, крыс — всего этого на изолированных от остального мира островах не было. Охотиться они, видимо, умели лучше, чем аборигены. Совместными усилиями им удалось быстро перебить всех гигантских птиц. Что же послужило причиной вымирания самих «охотников на моа», доподлинно неизвестно. То ли их ассимилировали, то ли съели вместе с птицами, когда-то бывшими их основным источником пропитания.

Каннибализм у маори был в чести. Они даже устраивали межплеменные войны с единственной целью раздобыть «вкусненького». А воевать они умели. Даже регулярные английские войска, вооруженные современным оружием, поначалу не могли с ними справиться. Что уж говорить о бедных охотниках на моа. Они были просто как дети малые по сравнению со своими воинственными гостями.

Маори прибыли одной сплоченной группой, и язык у них был общий, но единого государства они не создали. Когда в Новую Зеландию прибыли первые европейцы, здесь было пять главных маорийских племен, разделенных на многочисленные кланы-хапуу. Маори жили в домах с соломенными крышами в укрепленных поселениях, окруженных защитными стенами и рвами.

Письменности у маори не было. Легенды, сказания и мифы каждый мужчина должен был учить наизусть, тренируя свою память. Именно так, например, до нас дошел миф о сотворении мира.

Вначале было бесконечное, безграничное Ничто. Оно породило Длинную черную ночь и Мир, плывущий в бескрайнем космосе. В этой бескрайней темноте Ранги, Отец неба, лежал сверху на Папа, Матери-земле. Когда у них стали появляться дети, им приходилось страдать, зажатыми между телами родителей в темноте и тесноте. Недовольство росло, пока не вылилось в открытый бунт.

Сыновья попытались оттолкнуть отца от матери, но сил у них не хватало. Вернее, поначалу некому было объединить общие усилия. Именно таким лидером стал самый сильный из них, Танемахута (Могучий Тане). Упершись плечами в мать, а ногами в отца, он напрягся и оторвал родителей друг от друга, а отца зашвырнул далеко-далеко в небо. Его мать совсем не обрадовалась такому «освобождению». Она долго и безутешно рыдала. Из ее слез появились туманы и дожди, ручьи и реки, огромные озера и моря — вся влага мира.

Когда родителей отделили друг от друга, в образовавшееся пространство хлынул свет. Стало видно, что Мать-земля совсем голая. Танемахута постарался скрыть ее наготу: посадил траву, деревья, создал птиц, рыб и животных. Так к именам Могучий Тане и Тане, Создавший Свет, добавилось еще одно — Тане — Бог Леса.

Когда Мать-земля была прикрыта и обустроена, Танемахута вспомнил о своем Отце-небе. Ему, голому, он кинул пригоршню ярких камушков, из которых образовались звезды. Все братья остались с матерью, кроме Тавириматеа. Именно его дети — ветер и облака — до сих пор нападают на потомство остальных братьев — растения и животных. Позднее от одного из братьев великого Танемахута появились маори. Легендарный Мауи однажды на рыбалке поймал огромную рыбу — Северный остров Новой Зеландии. Голова этой «рыбы» находится на юге, в районе нынешнего Веллингтона, а хвост — возле мыса Рейнга, где встречаются воды Тасманова моря и Тихого океана. Именно отсюда, в соответствии с легендами маори, духи умерших отправляются в свое путешествие назад на мифическую землю предков Хаваики.

Мыс Рейнга считается самой северной оконечностью Новой Зеландии. На самом деле, утесы Сурвиль на Северном мысе еще на пять километров севернее, но добраться до них очень сложно. Поэтому возле маяка для туристов (я приехал с японцами на арендованном ими микроавтобусе) установили столб с табличками, указывающими расстояние от экватора и Южного полюса, мыса Блаф и Нью-Йорка, на фоне которого очень удобно фотографироваться.

Отец леса

Во время своих путешествий я люблю спать в спальном мешке под открытым небом, наслаждаясь и свежим воздухом, и видом. Когда меня спрашивают: «А если дождь?», я обычно беспечно отвечаю: «Значит, не повезло!» Следуя этой логике, в ту ночь мне очень крупно не повезло.

Дождь вначале только моросил, но постепенно становился все сильнее и сильнее. Я поплотнее закутался в спальник — очень уж неприятно, когда капли дождя барабанят по лицу. Холодная вода вначале подтекла снизу, потом спальник промок и сверху. Вскоре и мешок, и одежда, и рюкзак, и все его содержимое (видеокамеру я предусмотрительно упаковал в три полиэтиленовых пакета и за ее судьбу не волновался) насквозь пропитались водой и стали, тем самым, «водонепроницаемыми» для последующей влаги. А окружающую меня воду я нагрел теплом своего тела и спокойно уснул. Главное, я уже не боялся больше промокнуть.

Утром я проснулся насквозь мокрый. Однако в спальном мешке было тепло. Но стоило из него вылезти, как с одежды начала испаряться вода. В пустынях обматывают сосуд мокрой тряпкой и выставляют на ветер, чтобы охладить воду. В эффективности этого метода я вскоре убедился на собственной — холодной — шкуре. Добравшись до ближайшего поселка, я сразу же отправился искать… библиотеку.

Я уже побывал до этого в нескольких новозеландских библиотеках — там никогда не отказывали в просьбе зарядить аккумулятор видеокамеры. Также, я уверен, это можно было сделать в любом овощном или обувном магазине. Но у библиотек есть несомненное преимущество: там всегда можно найти стул и какую-нибудь интересную книжку, чтобы скоротать пару часов, пока аккумулятор зарядится.

В тот раз я зашел в библиотеку еще и для того, чтобы просушить одежду. На улице опять начался сильный дождь, а в библиотеке было сухо. Я поставил стул вплотную к электрическому обогревателю, воткнул аккумулятор в розетку (с разрешения библиотекаря) и стал читать книжку о китайском искусстве войны.

Мокрые вещи в библиотеке сушить все же не очень удобно. Как только распогодилось, я вышел на окраину Кайкохе и разложил вещи на стоящей у дороги лавочке. Погода выдалась самая подходящая: солнце и ветер. Сохло все прямо на глазах. Но довести процесс до конца я не успел. Ко мне подрулила машина (лавочка была недалеко от дороги, но никаких попыток голосовать я не предпринимал). Сидевшая за рулем женщина поинтересовалась:

— Путешествуешь? Давай мы подбросим тебя до Ома-пере.

В машине были мать с сыном — Сюзан и Саймон. Они пригласили меня к себе; вначале речь шла только о чашке горячего кофе, а затем предложили и переночевать.

Вечером вместе с Сюзан мы заехали к сестре ее мужа-маори, погибшего пару лет назад в автокатастрофе. Бабигел, как она ее называет, живет в Каикохи со вторым мужем-ирландцем. Причем ее трое детей от первого брака остались с бабушкой и дедушкой, а его — тоже трое — с его бывшей женой.

Бабигел спела несколько маорийских песен под гитару. А Ирвин, оказавшийся любителем не только маорийских женщин, но и всей их культуры, взялся рассуждать о философии:

— Маори считают, что каждое творение имеет жизненную силу маури; эта сила объединяет все — людей, богов, животный и растительный мир, реки и горы, моря и воздух — в одно взаимосвязанное целое. Эта идея появилась еще в предании о тех временах, когда мир только создавался. Именно тогда великий бог Танемахута вдохнул жизнь в существо, которое он слепил из глины, и сказал: «Наслаждайся дыханием жизни!» Все живые существа находятся в родстве и черпают жизненную силу из одного общего источника.

— От Бога?

— Нет. Маури каждого существа взаимодействуют с маури земли. Поэтому, например, если человек не будет уважать маури реки или леса, он никогда не получит удачу, потеряет силу и жизнь. Каждое наше вторжение в природу должно быть основано не только на экономической выгоде, но и продумано с точки зрения гармонии и баланса в природе. Маори считают, что без особой причины делать ничего не следует — не только охотиться, но даже рубить деревья. По философии маори, человек не важнее и не выше других живых существ. Поэтому не может быть и речи о борьбе между человеком и природой. Прежде чем вмешаться в природный порядок, маори должны просить разрешения у богов. Для них срубить дерево, это почти как для европейца — убить человека. Все существа священны, имеют душу, являются детьми бога Танемахута. А себя маори считают братьями и сестрами животных и растений.

— Может, именно на таком отношении к природе и основана практика ритуального каннибализма? Ведь если все живые существа — братья и сестры, то употребление в пищу человека ничем не отличается от поедания бифштексов из говядины или свинины?

— Между племенами шли бесконечные распри, и разрешались они с помощью деревянных или каменных мечей и дубинок. Мужчин, женщин и детей, попадавших в плен, победители часто убивали и съедали. Они верили, что к ним переходит жизненная энергия и духовная сила жертв.

Поселок Омапере лежит на берегу залива Хокианга. Именно здесь, по легенде, высадился маорийский вождь Нукутавити, один из потомков легендарного Купе. Он хотел отправиться в глубь залива, но неясный страх и кошмарные сновидения его останавливали. Тогда он воззвал к духам-танива и послал их выяснить, что вызывает в нем такой страх. Оказалось, что он боялся обычной горы, которую теперь называют в честь храбрых духов-охранников — Маунгатанива.

Из Омапере я уехал с Майклом — отшельником из леса Вайпоуа.

— Ты представляешь, какая несправедливость. Мы в Новой Зеландии, наверное, больше, чем в любой другой стране мира, боремся за экологию: уменьшаем выброс загрязняющих веществ, выращиваем органические продукты. И почему-то именно нам приходится страдать от озоновой дыры!

Майкл высадил меня недалеко от огромного дерева каури, которое маорийцы считают олицетворением бога Танемахута.

— Говорят, это самое большое дерево каури во всей Новой Зеландии. Но у меня это вызывает очень большие сомнения. Почему-то оно оказалось не в глубине непролазной чащи, а совсем близко от дороги? Так и кажется, что его выбрали не по размеру, а исключительно из-за удобства посещения туристами.

Дерево, которому, как считают, по крайней мере две тысячи лет, действительно поражает своими гигантскими размерами. Как известно, большое видится на расстоянии. В этом смысле дереву Танемахута не повезло. Оно стоит в густом лесу в окружении почти таких же великанов. Даже снять его целиком не удается. В видоискатель попадают либо корни, либо крона. А стоит отойти на три — пять метров, как дерево сразу сливается с окружающим фоном. Вот стояло бы оно посреди голого поля, тогда, наверное, и поражало бы своим масштабом. Но и вырубить окружающие деревья ни у кого рука не поднимается.

На юг! На юг!

Даргавиль основали у места впадения реки Вайроа в крупнейший в Южном полушарии залив Кайпара. Он мог бы стать прекрасным местом для крупного порта. Но вот незадача! Большую часть гавани занимают песчаные отмели. Это делает ее непригодной для современного судоходства. А во времена парусных судов движение здесь было достаточно интенсивное. Останки парусников до сих пор украшают окрестные дюны.

В 1872 г. Джозеф Мак Муллен Даргавиль купил у вождя Пароре Те Авха 172 акра земли по цене 1 английский фунт за акр и основал город, позднее названный его именем. Один участок он выделил под строительство англиканской церкви Святой Троицы и пожертвовал на ее сооружение 600 фунтов. Как это обычно и бывает, потратили в полтора раза больше, чем планировалось по первоначальной смете. Но в 1878 г. церковь была закончена и до сих пор является самой яркой достопримечательностью города. В конце XX в. все меньше молодых людей стала привлекать карьера священника. Поэтому англиканская церковь пошла на беспрецедентный, но вынужденный шаг — разрешила принимать в священники женщин. В Даргавильской церкви, например, служит Дороти Габриэль — первая женщина-священник на Северном острове Новой Зеландии.

Погода была неустойчивая. Дорога как будто вымерла. В церквях шли воскресные службы. Казалось, на них собрались все без исключения городские жители. Только после 12 часов, когда прихожане стали разъезжаться по своим домам, появилась надежда уехать.

Один из баптистов возвращался с совместной молитвы на свою ферму. Меня он высадил на повороте у пика Тока-тока. Пиком оказался холм высотой метров пятьдесят. Но я нисколько не пожалел, что вскарабкался на самый верх, по скользкой после дождя тропинке. С господствующей над окружающей равниной высоты можно было увидеть уходящие за горизонт поля и петляющую реку.

Католики Кевин и Кетрин, также возвращавшиеся с воскресной мессы, подвезли меня до Руаваи. Там я попал в микроавтобус-камперван с англичанами из Бристоля. Дарек с Анной высадили меня уже в Окленде, у дверей русской православной церкви.

Утром я вышел пешком к началу фривэя. На этот раз я направлялся в южную часть Северного острова. Направление определилось, как это часто в автостопе и бывает, как бы само собой. Англичанин Пол предложил подвезти в Гамильтон.

— Завидую я тебе, можешь свободно путешествовать. Я работаю зоотехником в микробиологической лаборатории. Слышал, наверное, что сейчас в Великобритании эпидемия ящура. Ежедневно нам приходится делать сотни тестов. Я давно запланировал поездку в Новую Зеландию, но до самого последнего момента меня не хотели отпускать. Еле-еле удалось вырваться. И только на две недели!

По территории бывшая колония превосходит Великобританию на три процента (чем новозеландцы особенно гордятся), но в пятнадцать раз уступает метрополии по численности населения. Большая часть его сосредоточена в городах. Причем из трех с половиной миллионов новозеландцев больше миллиона живет в Окленде. Второй по величине новозеландский город — Гамильтон. Большая часть его застроена стандартными деревянными одноэтажными домами. Только в центре есть несколько каменных сооружений. Самые заметные из них — автомобильный мост и англиканская церковь.

Новозеландский Кембридж

Я еще только шел к выезду из Гамильтона, когда метрах в пятидесяти впереди остановилась машина. Я не обратил на нее никакого внимания, но, когда проходил мимо, женщина, сидевшая за рулем, высунулась в окно.

— До Кембриджа? Садись, подвезу. Ты где собираешься ночевать? Поехали к нам. Мы с мужем недавно переехали из Окленда и купили большой дом именно для того, чтобы к нам могли приезжать и останавливаться гости. Ты, наверное, подумал, что Кембридж назван в честь английского университетского городка. А вот и нет! Его назвали в честь командира английского полка, герцога Кембриджского. Район Вайкато считается одним из самых зеленых мест на земле. Пепел, выброшенный на поля во время вулканических извержений, заметно улучшил плодородие местной почвы. Маори не спешили продавать белым поселенцам такую щедрую землю. А чтобы избежать ее насильственной «продажи», они заявили о своем выходе из Новой Зеландии и подчинении непосредственно королеве Виктории. Это было воспринято как объявление войны. Именно тогда сюда и послали полк под командованием герцога.

Джералдина говорила всю дорогу без остановки, свободно перескакивая с темы на тему. Она сообщила мне и о том, что у нее шотландская фамилия — Рейли, и все предки родом из Шотландии. В последние годы она увлеклась генеалогией и изучила свою родословную до десятого колена.

По дороге мы заехали на озеро Кайвапиро (вернее, это водохранилище, образовавшееся после постройки дамбы), затем поднялись наверх, на смотровую площадку Манга Кава.

— Здесь в начале XX в. русский предприниматель построил особняк. Когда он вернулся в Россию, в нем сделали туберкулезный санаторий. Но от него остались только бетонные блоки фундамента.

Дом Джералдины напоминал русскую барскую усадьбу XIX века: анфилада комнат, огромный каминный зал, парадный подъезд с круглой клумбой у входа, помпезное крыльцо, конюшня и хлев на заднем дворе. И как бы в завершение картины: на массивном письменном столе, как сухие опавшие листья, собранные садовником для сжигания, лежали 5—10—20-долларовые банкноты. Мужчина, по внешнему виду типичный бухгалтер, раскладывал их в аккуратные стопки. Он оторвался от своего увлекательного занятия только для того, чтобы представиться.

— Алан Корниш, — представился он и вернулся к своему делу.

А Джералдина продолжила монолог, взявшись подробно рассказывать о том, как они жили в Окленде: занимались транспортным бизнесом, потом открыли свое кафе, потом ресторан, потом… Что было потом, я так и не узнал, потому что в поле зрения моей собеседницы попали лошади. И она так же подробно стала рассказывать про них:

— В районе Кембриджа выращивают элитных скаковых бегунов, получивших всемирную известность своими громкими победами. Даже королева Англии во время визита в Новую Зеландию приезжала на них посмотреть.

Потом Джералдина перескочила на проблемы с реставрацией дома, затем — опять на свою любимую генеалогию. Это ей напомнило о соседях, и она сразу же, не откладывая дела в долгий ящик, решила меня с ними познакомить.

Зельда и Алан не успели переехать сюда с Южного острова, как Джералдина, как раз увлекшаяся тогда генеалогическими изысканиями, пришла брать у них интервью. Так они и познакомились.

— Южане — люди душевные и отзывчивые. На Южном острове у тебя никогда не будет проблем. Там путешественников встречают с распростертыми объятиями.

И тут же Джералдина продемонстрировала мне, что значит настоящее «южное» гостеприимство. Она попросила соседей принять меня на ночь к себе. «Южане» сразу же согласились. Это был первый случай такого «перевписывания», но далеко не последний. Потом в Новой Зеландии часто бывало так, что подвозивший меня водитель отправлял ночевать к своим друзьям, знакомым или родственникам. И, что еще удивительнее, они обычно не отказывались принимать совершенно незнакомого им человека!

На следующее утро Джералдина устроила мне экскурсию по Кембриджу. Старейшее здание — построенная в 1881 г. церковь Святого Андрея. В самом центре города находится парк с дикими утками. В 1908 г. там же установили ротонду для симфонического оркестра, на следующий год закончили строительство суда — сейчас в нем располагается Краеведческий музей. Городской отель, с появления которого новозеландский поселок смог претендовать на «высокое» звание города, построили в 1927 г.

Ротороа: гейзеры и запах сероводорода

Когда я уезжал из Кембриджа, Джералдина (ее муж постоянно был занят подсчетом денег) дала мне адрес своего брата в Палмерстон-Норт в полной уверенности в том, что он меня обязательно примет, и вывезла километров на пятьдесят в сторону озера Ротороа. Там меня сразу же подобрала маорийка — в Новой Зеландии, как и в Австралии, женщины подвозят даже чаще, чем мужчины.

На берегу уникального вулканического озера продолжается термическая активность: повсюду видны фонтанчики горячей воды и клубы пара. Они вырываются из щелей в земле, из луж и даже из канализационных люков, украшенных белыми кремнистыми натеками с желтыми разводами серы. И сильный-сильный запах сероводорода!

Чтобы принять горячую ванну, можно залезть в первую же попавшуюся лужу. А для тех, кто предпочитает мыться с комфортом, в городском парке построили сразу две бани: европейскую, похожую на летний дворец какого-нибудь вельможи, и более современную — полинезийскую. Отели и мотели (а они там на каждом шагу) также рекламируют горячие ванны. От туристов нет отбоя. И даже истории о проваливающихся в кипящие подземные озера домах никого не отпугивают. Скорее, наоборот, создают ощущение романтики и потенциального, но не очевидного риска. Поэтому Ротороа даже в Новой Зеландии, где 90 % страны превращено в национальные парки, один другого интереснее и привлекательнее, остается настоящей туристской Меккой.

Когда туристы разошлись по своим отелям, весь берег озера остался в моем полном распоряжении. Спать я устроился возле самой воды, на конце узкого полуострова. После заката солнца ветер стих, замолкли гнездившиеся на соседнем островке пеликаны. В полуметре от меня плескалась вода, и даже запах сероводорода стал не таким густым и уже не мешал, но, наоборот, подчеркивал уникальное своеобразие этого экзотического места… Утром мне не нужен был будильник — пеликаны в предчувствии восхода солнца подняли несусветный гвалт.

Еще несколько десятков лет назад на берегах знаменитого ныне курортного озера Ротороа стояли только маорийские деревни. Потом началось бурное строительство отелей, супермаркетов и автомобильных стоянок. Сохранившиеся маорийские деревни стали туристическими достопримечательностями.

На берегу горячей реки Пуаренга в окружении курящихся паром ручьев стоит окутанная густыми клубами испарений деревня Вакареварева. Даже в августе, в разгар южной зимы, из-за многочисленных горячих источников там было тепло и влажно, как в русской бане. Деревенская улица окаймлена сотней окрашенных в красный цвет фигур с покрытыми татуировкой лицами, с оскаленными зубами, вытаращенными глазами. Высунутые языки свисают до шеи. Видимо, это и есть хранители «деревни воинственных плясок» — так переводится название Вакареварева.

Интересно, как выглядят маорийские воинственные пляски, если даже дружеское приветствие хака, которым встречают дорогих гостей, состоит в том, что маори со свирепым видом выкрикивают короткие слова, хлопают ладонями по бедрам, со всей силы топают ногами, как будто стремятся пробить пол, сгибают колени, непомерно раздувают грудные клетки, выпучивают глаза и время от времени высовывают языки. И все это для того, чтобы показать свое хорошее к вам расположение! Удивительно гостеприимный народ!

Большинство церемоний происходит в марае (дом собраний) и подчиняется строгому протоколу, среди обязательных элементов которого: хака, хонги — касание носами, которое заменяет маори европейский обычай пожимания рук, принятие праздничной каи (пища), приготовленной на ханги (подземный очаг).

Сразу за последними домами деревни начинается страна гейзеров. Из отверстий в земле с ревом и грохотом курьерского поезда или могучего водопада бьют фонтаны кипятка и пара. С водопада Принца Уэльского вода стекает по «плиссированным» склонам вниз к реке. У одного гейзера образовался бассейн с кипятком, в котором местные маори испокон веков варили мясо. У другого — лужа кипящей жидкой грязи. Удивительная фантасмагория кажется созданной на студии Голливуда.

Вулканическое озеро Таупо

Когда группа маори на каноэ «Арава» высадились в Макету, жрец-тохунга повел ее в глубь острова. Достигнув вершины Таухара, они увидели внизу огромную, но совершенно сухую и безжизненную котловину. Жрец вырвал с корнем огромное дерево тотара и швырнул его вниз, но немного не рассчитал свою силу. Дерево ударилось о противоположный край котловины, рикошетировало, перевернулось в воздухе и приземлилось вверх корнями, а своими ветвями процарапало дно. Сквозь эти царапины хлынула вода и шла до тех пор, пока вся котловина не была заполнена. Именно так, согласно маорийской легенде, и возникло озеро Таупо. Научная же версия более прозаическая, но ничуть не менее удивительная. Ученые считают, что самое большое в Новой Зеландии озеро — площадью 616 квадратных километров и глубиной до 159 метров — появилось примерно 2 тысячи лет назад в результате взрыва вулкана, занесенного в Книгу рекордов Гиннесса как самый сильный взрыв в человеческой истории. Именно он стал причиной необычного потемнения неба, зафиксированного летописцами Древнего Рима и Китая.

Первые маори пришли на берега озера значительно позже катастрофического извержения. Земля, покрытая толстым слоем пепла, оказалась непригодной для земледелия, поэтому им приходилось заниматься собирательством и охотиться на птиц в лесах. Когда на Северном острове появились белые поселенцы, миссионеры стали строить на берегах озера Таупо церкви, обращать туземцев в истинную веру. В 1869 г. новозеландское государство купило — в отличие от Австралии в Новой Зеландии землю не отнимали, а покупали (хотя и не всегда по «рыночной» цене) — участок земли и создало на нем пост военных констеблей — нынешний город Таупо.

Поначалу и европейцы не смогли организовать здесь фермерское хозяйство. Почва оказалась непригодной не только для земледелия, но и для разведения овец. Тогда вспомнили легенду о великом жреце и занялись разведением лесов. А для того, чтобы обеспечить деревообрабатывающую индустрию энергией, построили геотермальную электростанцию.

Первый раз в Веллингтоне

Пенсионер, ехавший в гости к сестре своей бывшей жены, довез меня до города Напьер. Спать я устроился в кустах на пляже. Дождь начался в середине ночи. И не так чтоб уж очень сильный, но холодный. Новозеландская погода уже стала меня доставать.

Погода стояла пасмурная, дождь то немного затихал, то опять усиливался. Было чертовски холодно. «Непромокаемая» пуховка промокла. И хотя тепло она по-прежнему держала, чувствовал я себя очень некомфортно. Поэтому, когда фермер Стивен Букенсон предложил заехать к нему пообедать, я тут же согласился.

Обед состоял из пакетного супа и разогретого в микроволновке мясного пирога. И вдоволь горячего чая. На сытый желудок голосовать стало веселее. И меня сразу же взяла маорийка до Палмерстон-Норт.

— Я всю жизнь мечтала путешествовать, но мне мешало то одно, то другое. В семье я всегда держалась особняком. Из дома я ушла, когда мне исполнилось 14 лет, бродяжничала, хипповала. Рано завела детей: у меня сын и две дочери. Поэтому сейчас мне всего 42 года, а дети уже взрослые и могут прожить самостоятельно. Самое время осуществить свою мечту: проехать вокруг света. Только деньги нужны. Но я быстро смогла их скопить, работая в две смены в отеле-бэкпакерс в Напьере. На следующей неделе улетаю в Лос-Анджелес. Потом в Сан-Франциско, оттуда — в Европу. Все путешествие рассчитано на полгода и обойдется мне в 14 тысяч долларов.

— Как же это удалось узнать заранее, да еще и с такой точностью?

— Я не сама это считала. Пришла в туристическое агентство, чтобы они мне разработали маршрут. А они хотели, чтобы я сама выбрала, что мне нравится. Пришлось мне купить атлас мира. Потом я пошла в библиотеку, думала там найти какую-нибудь книгу, рассчитанную на таких же неопытных туристов. Но куда там! Все путеводители почему-то написаны для тех, кто уже знает, чего хочет. Пришлось мне возвращаться в туристическое агентство и уже вместе с ними решать, куда ехать.

— Одной?

— Я хотела вытащить с собой своего друга, но он у меня страшный домосед и предпочитает размеренный образ жизни. Чтобы каждый день было одно и то же: на работу, в бар, домой, на работу, в бар, домой…

Палмерстон-Норт, основанный на берегах реки Манавату в 1866 г., назван в честь британского премьер-министра виконта Палмерстона (Генри Джон Темпл). В 1871 г. к названию пришлось добавить приставку Норт (северный), чтобы его не путали с другим Палмерстоном, который находится в провинции Отаго, на Южном острове. Сейчас этот город считается одним из крупнейших университетских центров страны. При населении в 75 тысяч человек здесь находится около 70 учебных заведений и научно-исследовательских институтов.

Поздно вечером я позвонил Патрику — брату Джералдины из Кембриджа. Он был уже предупрежден о моем возможном появлении, поэтому сразу же приехал за мной на центральную площадь и повез ночевать в свой холостяцкий домик.

В Веллингтон я въезжал с инженером-компьютерщиком Джоном Колдуэлом.

— Один год по контракту работал в Сиэтле в компании «Майкрософт». Но меня сочли недостаточно башковитым и не оставили на постоянную позицию. Сейчас живу в Англии, а в Новую Зеландию приехал на день рождения своей бабушки. Ей исполняется 100 лет!

Дмитрий Серебряный, которого в заявлении на новозеландскую визу я записал своим «спонсором», как выяснилось, уже сменил и адрес, и телефон. Оказывается, из новозеландского консульства в Сиднее ему даже не звонили. Мне повезло. Иначе не видать бы новозеландской визы как своих ушей.

Дмитрий с женой Саней и пятилетним сыном Гришей попал в Новую Зеландию в 1995 г. по независимой эмиграции из Китая — там он после окончания исторического факультета Волгоградского пединститута работал переводчиком. Естественно, как и подавляющему большинству эмигрантов, профессию пришлось менять.

— Работаю финансовым менеджером отеля «Новотель». По-нашему — бухгалтер. И мне это нравится. Это в советское время бухгалтером была старушка — божий одуванчик. А в западных компаниях финансисты — это самые уважаемые и высокооплачиваемые сотрудники. Именно на нас все держится. С Китаем у нас обоих — у меня и Сани — связано очень многое. Я прожил там четыре года, Саня — восемь. В Китае мы и познакомились. Могли бы и опять туда вернуться — там тоже есть «Новотель». Но прошлое все равно не вернешь. Какое бы оно ни было. Нужно жить в настоящем, думать о будущем.

Новая Зеландия получила независимость еще в 1907 г., но прочные связи с Соединенным королевством сохраняются и до сих пор: портрет английской королевы на банкнотах и монетах; регби и крикет — как самые популярные виды спорта; привычка пить чай с молоком и «Юнион Джек» в верхнем левом углу национального флага. В центре Веллингтона, как и в австралийской столице, сразу два здания парламента — старое, в неоклассическом английском стиле с колоннами, и ни на что не похожее модерновое — в виде круглой сужающейся кверху башни (горожане называют это здание ульем).

Считается, что Веллингтонскую бухту открыл сам легендарный Купе. Он назвал Великий залив Тара. Но у залива было и другое название, связанное с легендой о легендарном Мауи, Голова рыбы, пойманной Мауи (рыбой был весь Северный остров). Нынешний город Веллингтон растянулся вдоль берега бухты. Весь центр можно увидеть со смотровой площадки на вершине холма с обсерваторией и ботаническим садом. Наверх можно подняться на старинном (естественно, по местным меркам) фуникулере.

Как говорится в рекламе масла «Анкор», в Новой Зеландии коровы круглый год едят зеленую траву. Для молока это, может быть, и хорошо. Но мне за две недели уже надоело чуть ли не каждую ночь промокать насквозь, а потом полдня сушиться. Нужно было что-то придумать. В одном из магазинов я увидел шведскую плащ-палатку, судя по рекламе, совершенно непромокаемую. Ее можно ставить в виде маленького домика или использовать в качестве одно-, двухместного спального мешка. Стоило это чудо шведской кемпинговой индустрии недорого, да еще и продавалось со скидкой.

Горы и пещеры

Веселый разговорчивый мужик Аллан Дженкинс постоянно колесит по округе, покупая у фермеров крупный рогатый скот. Возле Элтхама мы свернули с трассы и заехали на ферму к его клиентам и старым друзьям — Малькольму и Джуди Маггеридж. Нас там сразу же пригласили за стол, стали поить чаем и показывать мне фотографии коров. Ими заполнен целый семейный альбом — вид сбоку, спереди, крупные планы морд и вымени. На многих коровах красовались золотые и серебряные медали победительниц смотров и выставок.

Аллану в голову пришла замечательная идея: оставить меня у Малькольма и Джуди на ночь. Об этом он им и сообщил. И что удивительно, хозяева ничуть не удивились такому предложению. Мне выделили одну из пустых спальных комнат. Там я оставил рюкзак и на пару с Алланом отправился на гору Эгмонт.

Погода была безобразная: моросил дождь, вершину вулкана, конус которого считается вторым по красоте после знаменитой Фудзиямы, оседлала туча. Горе Эгмонт (2518 метров), так же как и всему окружающему региону, недавно опять вернули первоначальное маорийское название — Таранаки. В переводе с маорийского это означает Скользящий пик. Согласно маорийской легенде, бог Таранаки жил вместе с другими богами-вулканами Тонгариро, Руапеху и Нгарухое в центре Северного острова. И надо же было так случиться, что влюбился он в жену вулкана Тонгариро, прекрасный холм Пиханга. Естественно, ее муж приревновал. Между вулканами началась страшная битва. Таранаки был побежден и вынужден был сбежать на запад, на то место, где сейчас и находится. А его текущие от неразделенной любви слезы превратились в реку Фангануи, в десятки ручьев и горных речек. А так как это к тому же еще и одно из самых влажных мест страны (7000 мм осадков ежегодно), то все подножие вулкана и его склоны заросли буйной растительностью — от субтропического леса до альпийских лугов.

Аллан подвез меня наверх до конца автомобильной дороги и пообещал вернуться через три часа. Этого времени мне хватило на то, чтобы подняться по пешеходной тропинке к заброшенному горнолыжному курорту. Склон уже растекся, но кое-где еще лежал снег, быстро таявший под струями дождя. На обратном пути мы заехали на водопад «Даусон-фолс». Потом заглянули в частный ботанический сад. По календарю в Новой Зеландии был конец зимы, но в природе, кажется, все смешалось. Одни деревья сбрасывали листву, другие, наоборот, вовсю цвели.

Название района Вайтомо, известного на всю Новую Зеландию своими известняковыми пещерами, происходит от маорийских слов «вай» (вода) и «томо» (отверстие в земле). Местные пещеры почитались святым местом. Но европейцы открыли их только в конце XIX в. Уже в начале XX в. сюда стали забредать любопытные, а потом к ним присоединились и толпы туристов. Уникальность пещер состоит не в размере и не в уникальных сталактитах. Там живут светлячки glow-worms (типа комаров). Поэтому, когда тихо проплываешь на лодке по подземной реке, кажется, что над тобой не каменный свод, а звездное небо.

От пещер фермер на пикапе подбросил меня до «моста». Так называют каменную перемычку, соединяющую склоны узкого ущелья. Естественно, что и здесь все обустроено для удобства туристов. Проложены дорожки, сделаны, где нужно, ступеньки и перила. Затем на попутном грузовике меня подбросили до водопада «Марокопа». Спускаясь вниз по крутому склону под проливным дождем, я несколько раз поскользнулся и перепачкался глиной. Очень уж там было мокро. Выбирался назад из этого медвежьего угла на столбовую дорогу короткими перебежками: на цементовозе до Отороханги, оттуда с маорийцем до Пукетотара, затем с семьей маори — до Ватавата.

Буддисты и мистики

В кромешной темноте я оказался на какой-то безымянной развилке. Накрапывал дождь, вокруг тянулись залитые водой безбрежные пастбища… Один плюс — место было освещено фонарем. Под ним я и стоял, рассматривая сверкающие в электрическом свете косые струи дождя. Так впервые в Новой Зеландии мне пришлось заняться ночным автостопом. И довольно успешно. Вскоре я уехал в красной «Хонде» до Раглана, где устроился спать в прибрежных дюнах. Дождь, к счастью, уже кончился, либо туча туда не дошла.

Утром с маорийкой я доехал до Гамильтона, а оттуда с первокурсницей факультета психологии местного университета (опять сплошные женщины!) — до городка Те Аруха, примостившегося на склоне высокого холма. В городском парке седой старичок продавал свои картины. Франц Ван Эрп всю жизнь работал инженером-механиком, а после выхода на пенсию подался в художники.

— Меня никто не учил рисовать, сам учился, опираясь на свою инженерную подготовку. Я, конечно же, не профессиональный художник и не собираюсь заниматься живописью для пропитания. Однако то, что люди платят за мои картины, мне очень приятно — я считаю это признанием важности моего труда. Быстрее всего, как я заметил, раскупаются пейзажи с огромными деревьями. Они, наверное, мне удаются лучше всего. Сейчас я подумываю о том, чтобы заняться еще и скульптурой. Мне только не нравится, что это связано с постоянным шумом — долбить камни. И вообще в жизни столько много интересного. Посмотришь на людей моего возраста — мне уже за семьдесят — и удивляешься, какие же они скучные и унылые. Кажется, что они уже не живут, а влачат существование.

Полуостров Коромандл привлекает хиппи, артистов, художников и всякого рода экстравагантных личностей. С одной из них я и познакомился на следующее утро.

Джанет предложила посетить мистический центр «Мана».

— У нас есть христиане, буддисты, мусульмане… Мы считаем, что все религии по-своему отражают одну общую Истину. Бог — один! А лиц у Него — множество. К нам приезжают духовные лидеры, психотерапевты и мастера медитации со всего мира. Они читают лекции, проводят семинары. Я принимаю участие в работе одной из «групп личностного роста». Интересно, что как раз сейчас мы разучиваем русскую песню «Мария».

Центр «Мана» занимает вершину поросшего лесом холма. На самый верх ведет извилистая тропинка. Вдоль нее расставлены: фигурки Будды, иконы, древнеримские боги, индуистские божества… Недалеко от вершины уже построена христианская церковь, колокола для которой привезли из Германии. Неподалеку строится синагога.

Полуостров Коромандл

Полуостров Коромандл — один из заповедных уголков Северного острова. Сейчас он является чем-то вроде парково-дачного пригорода Окленда. На современной машине по хорошему шоссе сюда можно добраться за один-два часа. Поэтому многие оклендцы совмещают работу в самом крупном новозеландском мегаполисе с жизнью на лоне природы.

То ли город назвали по имени полуострова, то ли наоборот. Но в любом случае это свидетельствует о недостатке фантазии первооткрывателей этих мест. Да и неудобно. Чтобы сразу было понятно, что речь идет не о полуострове, а о его столице, приходится к названию добавлять приставку «таун».

Коромандл-таун возник на месте, где впервые в Новой Зеландии было найдено золото. На мосту через золотоносный ручей установлена мемориальная табличка, посвященная этому историческому событию. В период золотой лихорадки город, видимо, был значительно больше, чем нынешний приморский поселок. Тогда здесь было так много золотоискателей, что пришлось создать специальную горнопроходческую школу. В ее деревянном здании сейчас размещается краеведческий музей (работает только летом, в разгар туристического сезона).

На выезде из Коромандл-тауна возле меня остановился Томас, директор школы из Колвила — маленького поселка на побережье.

— И много у вас учителей? — Директор выглядел очень уж молодо.

— Я же и учитель.

— А учеников сколько?

— Пятеро.

— Понятно…

У директора почему-то не возникло желания пригласить меня к себе домой или, например, предложить переночевать в школе, а я и не напрашивался.

— Где же тебя высадить? — спросил он, когда мы приехали в Колвил.

— Я предпочитаю спать на берегу моря, у самой кромки воды. — И это истинная правда!!!

— Тогда могу порекомендовать отличное место.

Томас провез меня еще километров на 20 дальше по дороге. Чем уж так это «хорошее» место отличается от всего остального побережья, я так и не понял. Пляжа как такового нет, на берегу крупная галька, море мелкое, дорога близко… Но все эти бытовые неудобства скрашивались ярко-бордовыми лучами солнца и плеском резвящейся неподалеку стайки дельфинов.

Вдоль берега моря на север идет асфальтированная дорога. Летом по ней снуют отдыхающие на джипах с караванами, а сейчас, в начале весны, надежда только на случайные оказии. Мне, можно сказать, повезло. В кузове пикапа с овцами я добрался до порта Джексона. Шесть километров до залива Флетчер я прошел, так и не встретив ни одной машины. Дальше дороги не было совсем.

На подробной карте, которую можно бесплатно взять в любом туристическом офисе, пунктирной линией обозначена пешеходная тропа. Очередной раз я убедился в преимуществах автостопа. У меня не было машины, о которой пришлось бы заботиться. Можно пройти с западного побережья по крайней северной оконечности полуострова и выйти к началу автомобильной дороги уже на восточном побережье.

Проходя по пастбищам, я чуть не утонул в жидкой глине, истоптанной коровьими копытами. Но в лесу тропа стала достаточно широкой и хорошо утоптанной. Видимо, лет сто назад здесь была дорога, которую потом забросили за ненадобностью. Пройдя километров двадцать по заросшим лесом склонам, я вышел к заливу Стони. Там начинается автомобильная дорога, правда не асфальтированная, а лишь выровненная грейдером. Здесь можно было надеяться на попутку. Я и надеялся. Но зря! Так и пришлось идти пять километров до Порт-Чарльза пешком.

Фермер, выехавший из Порт-Чарльза, провез меня километров десять и высадил на развилке за мостом через мелкую речушку. Пока я бродил по берегу, раздумывая, стоит ли оставаться здесь на ночь, на дороге показалась машина. Она неслась так быстро, что я не успел выскочить ей наперерез. Жаль! Видимо, так и придется здесь заночевать. Сумерки уже сгущались. Скоро окончательно стемнеет. А голосовать ночью на лесной дороге — занятие глупое и бессмысленное. Удивительно, что в такой глуши вообще хоть кто-то ездит. Ну, кто может выезжать из Порт-Чарльза? Там и домов-то — раз-два и обчелся. На одной машине меня уже подвезли, вторую я пропустил… Может, на этом местный автопарк и исчерпан?

Однако всего минут через десять со стороны Порт-Чарльза появилась еще одна машина. И, что еще удивительнее, водитель предложил подвезти меня прямо до Окленда.

— Это всего полтора часа в одну сторону. Я чуть ли не каждый день туда езжу. Мне нравится жить здесь. Но на пенсию мне еще рано, вот и приходится мотаться на работу в город.

Когда я вышел из машины на окраине Коромандл-тауна, было уже очень темно. Спать пришлось практически в таких же условиях, которые забраковал всего лишь парой часов ранее — на берегу реки среди густых зарослей влажного вечнозеленого леса. Вот так всегда: когда я собираюсь ложиться спать еще засветло, вокруг то слишком грязно, то слишком шумно, то слишком светло или, наоборот, темно, то душно, то ветрено… А с наступлением темноты, когда уже нет ни времени, ни желания на долгие поиски, все кажется не так уж и плохо.

Кафедральная бухта

11 сентября 2001 г. Этот день, навсегда связанный с трагедией нью-йоркских башен-близнецов, у меня выдался очень будничным и скучным. Было пасмурно, дождь то начинал капать, то на некоторое время прекращался. Я старался воспользоваться перерывами, для того чтобы поймать попутку и доехать до очередного поселка. Вначале меня подвезли до Куаотуну, затем до Витианги. Когда дождь нагнал меня и там, я отправился в библиотеку: обсушиться, посидеть в тепле, зарядить аккумуляторы видеокамеры.

Дождь прекратился, но мог с минуты на минуту начаться опять. Поэтому я не стал выходить из города, а пошел снимать местные достопримечательности. В случае необходимости всегда успею нырнуть под ближайшую крышу. Когда я ходил вокруг церкви, прикидывая, с какой точки ее лучше снимать, возле меня остановился джип с женщиной за рулем.

— Ты только что приехал в город? Или уже выезжаешь? Тогда садись!

Она довезла до очередной развилки. Оказавшись посреди поля, я стал оглядываться в поисках хоть какой-нибудь крыши. И не зря. Дождь не заставил себя ждать. А ничего лучше сосновой кроны там не было.

Уже наполовину промокшего, меня подобрала семейная пара из поселка Хахей. Там, к счастью, мне уже не пришлось искать крышу. Погода стала значительно лучше, и я отправился в сторону знаменитой Кафедральной бухты.

Засветло дойти не успел, а карабкаться по мокрым камням в темноте не рискнул. Поэтому с наступление сумерек свернул в сторону берега моря, и вскоре тропинка вывела меня к заливу Стринвил. Трудно бороться с искушением лечь спать на берегу, у кромки волн. Но погода внушала опасения: а вдруг ночью польет дождь? Пришлось пойти на компромисс — спать на берегу, но под кроной дерева. Какая-никакая, а все же защита.

Дождь шел почти всю ночь. Крона дерева от него никак не защищала. Однако плащ-палатка выдержала испытание. Но у нее обнаружилась интересная особенность: когда в ней спишь под мелким и непродолжительным дождем, то внутри сухо. Но если сырую плащ-палатку сложить в мешок, то на следующий вечер ее достанешь уже мокрую насквозь. Поэтому приходится днем выкраивать пару часов на просушку.

Виды Кафедральной бухты с причудливыми скальными островками и сквозным гротом можно увидеть на многих открытках. Оценить всю прелесть этой картины мешала только пасмурная погода. Солнце иногда все же появлялось, но затем набегала очередная туча, и опять начинал моросить дождь.

Из Хахея я поехал дальше на юг вдоль восточного побережья Коромандла. Следующая остановка была на Пляже с горячей водой (Hot water beach). Он включен в десятку лучших пляжей мира из-за своей уникальной особенности: при отливе здесь можно выкопать в прибрежном песке ямку и варить там яйца — настолько горячая вода просачивается из подземных источников.

Когда я вышел с пляжа, мне застопился микроавтобус. После короткого знакомства водитель стал взахлеб рассказывать новость, потрясшую в тот день весь мир.

— В Нью-Йорке террористы взорвали два небоскреба. Погибло около 50 тысяч человек.

Так я впервые узнал о трагедии 11 сентября и, честно признаюсь, вначале не поверил. Очень уж это напоминало сцену из очередного голливудского боевика.

Золотые прииски Ваихи

Утром меня вез бывший хитч-хайкер Дейв Скорринг.

— Жаль, что я тебя вчера не встретил, — сокрушался он. — Я бы тебя обязательно пригласил на ночь к себе. У меня есть небольшое кафе в Фангамате. Если когда-нибудь приедешь в наш город, то легко меня найдешь. Но на всякий случай я запишу тебе адрес.

Потом ему пришла в голову замечательная идея: завезти меня на ночь к мужу своей сестры. Это был очередной случай такого странного, на мой взгляд, поведения. Практически в каждой стране незнакомые люди приглашали меня переночевать. Но к себе же! А не привозили к своим родственникам со словами: «Хитч-хайкера заказывали? Получайте!»

Его свояка мы застали врасплох. Однако он, казалось, совсем не обрадовался «нежданному гостю». Или просто был занят: кормил с ложечки свою мать.

— Она живет в старческом доме. Ко мне в гости приехала только на пару дней. Завтра утром мне нужно отвозить ее назад.

Мне и самому не хотелось оставаться там «третьим лишним».

— Лучше поедем в Ваихи.

Дейв посоветовал мне заглянуть в ущелье Карангахаке. Сам же он и довез меня до начала проходящей вдоль реки туристической тропы.

В конце XIX в. в ущелье нашли золото. Жизнь здесь сразу же закипела. Сюда потянулись десятки тысяч людей со всей страны. Они построили шахты, тоннели, печи, железную дорогу… Когда золотая лихорадка закончилась, от нее остались заброшенные рельсы, ржавеющие под открытым небом механизмы и детали неизвестного предназначения. Это и составляет сейчас «историческую экспозицию». Плюс к ним — само ущелье с водопадом удивительно правильной пирамидальной формы. И в результате получается необычный музей под открытым небом. Да еще и с погодой очень повезло. День выдался прохладный, но очень солнечный.

Когда у меня опять возникла необходимость зарядить аккумуляторы видеокамеры, я зашел в англиканскую церковь Святого Иоанна Евангелиста. Днем в Новой Зеландии все церкви, как правило, открыты. Но почему-то только в англиканских церквях (в отличие от, например, католических) в розетках есть электричество.

Обычно в те два-три часа, которые мне требовались для зарядки аккумуляторов, я находился в полном одиночестве. Но на этот раз ко мне пришли гости — церковный староста с женой. Они принесли с собой пылесос и рьяно принялись за уборку. Слово за слово — мы разговорились, потом Чарли и Сьюзан пригласили меня к себе переночевать.

По следам капитана Кука

С Тауранги начиналось мое путешествие по Новой Зеландии. Правда, тогда я проскочил город в темноте и ничего не видел. Но и в этот раз, хотя времени было достаточно, найти там хоть что-нибудь достойное упоминания не удалось. Обычный приморский городок, который легко спутаешь с любым другим.

На окраине Тауранги я попал в «Жигули».

— Отличная машина! — прокомментировал водитель. — Я не боюсь ее оставлять в любом месте, даже на ключ не закрываю. На нее ни один угонщик не позарится!

Алан по профессии учитель новейшей истории. И российскую машину он купил, не только позарившись на ее дешевизну, но и из-за своего интереса к нашей стране.

— Вы в России, наверное, никогда не слышали ни про одного новозеландского политика. А мы всех ваших лидеров отлично помним. Советский Союз был сверхдержавой, и за поведением ваших генсеков весь мир следил с интересом и плохо скрываемым страхом. Брежнев казался нам человеком мрачным, скрытным и совершенно непредсказуемым. От него мы постоянно ждали какого-нибудь подвоха. А вот Михаил Горбачев произвел настоящий фурор. Он вел себя как какой-нибудь западный политик-популист. Именно благодаря ему мы смогли избавиться от постоянного страха перед «русской угрозой».

В Гибсоне я спал под раскидистым деревом на берегу моря, недалеко от того места, где в 1769 г. капитан Кук впервые высадился в Новой Зеландии. Она, видимо, произвела на него не лучшее впечатление. Недаром ведь он назвал это место Заливом бедности. Памятник отважному мореходу, «основателю нации», благодарные потомки поставили у подножия холма Каити. Рядом, возле устья реки, стоит бронзовый «Молодой Ник» — юнга, который первым увидел новозеландскую землю. Тогда в честь него капитан назвал белые утесы, возвышающиеся на противоположном берегу залива, Голова юнги Ника. Кстати, капитана Кука маори выгнали со своей земли, а ко мне они относились радушно.

Вулканы возле Таупо

Полумаори-полушотландец Кейт Биссет предложил подвезти до Таупо, а по пути мы свернули к водопаду Хука, посмотреть, как вода, прежде чем сорваться с грохотом вниз, несется мощным потоком по длинному, как бы прорубленному в гранитных скалах каналу.

— Ты, наверное, обратил внимание, что большинство водителей, подвозящих автостопщиков, христиане? Вот и я — христианин! К какой я принадлежу церкви? Скажем так, моя вера центрирована на Иисусе Христе. Я верю, что он Сын Божий, пострадал за нас и дал нам надежду на жизнь вечную. Но чтобы эта надежда оправдалась, мы должны не сидеть сложа руки, а активно работать для своего спасения.

В Таупо я попал уже во второй раз. Но, как оказалось, далеко не в последний. Этот город служит главной транспортной развязкой всего Северного острова. И туристы приезжают сюда не только по пути из Окленда в Веллингтон и обратно.

От Таупо мужик с двумя дочерьми-подростками подбросил меня до Туранги, откуда тюремный надзиратель довез до деревни Вакапапра, в Национальном парке Тонгариро. Спать я устроился с видом на вулкан Нгаурухое. А проснулся уже без вида. В густом предутреннем тумане ни один из окружающих вулканов рассмотреть было невозможно. Только когда я поднялся наверх до озера Верхнее Тара, снежные вершины Нгаурухое и Руапеху засверкали во всей своей ослепительной белизне.

На хождение по горам среди вулканов, горных ручьев и водопадов я потратил целый день, а вечером доехал до Охакуне. Оттуда, с края национального парка, открывался не менее впечатляющий вид на весь вулканический район.

И снова в надежде на авиастоп

Утром торговец «Крайслерами» из Окленда подбросил меня до Баллса. Там я попал в машину к Полю Риду. Целый год он путешествовал по Австралии.

— Помню, однажды возле Калгули, перед началом пустыни Налларбор, я застрял на целых три дня. Там собралось сразу несколько пар автостопщиков, а дороги там сам знаешь какие!

— Так ты вокруг всей страны за год проехал?

— Нет. Только до Перта и обратно. Большую часть времени я провел в Сиднее. Работал там таксистом. Принцип работы был простой. Своей машины у меня не было, поэтому каждый день я должен был платить за аренду по 25 долларов. Некоторые и этого за смену заработать не могли. А у меня в день выручка была до 300 долларов!

— Как же тебе это удавалось?

— Нужно уметь разбираться в психологии пассажиров. Например, я часто использовал такой трюк. Садится ко мне солидный пассажир и просит отвезти к себе домой. Я не везу его самым коротким маршрутом, а прикидываюсь новичком, еще плохо ориентирующимся в городе, и прошу подсказывать, как проехать. Клиент доволен, чувствует себя боссом. А ведь не понимает, что тот маршрут, который он мне показывает, зачастую отнюдь не самый короткий. Я мог бы довезти его быстрее. Но тогда бы никакой благодарности не дождался. Скорее, наоборот, он подумал бы, что я специально счетчик накручиваю.

— А еще какие приемы?

— Я никогда не торчал на стоянках такси в ожидании пассажиров, как это делают большинство таксистов, а всю смену колесил по городу. И вскоре я уже знал, когда служащие возвращаются с работы, когда они идут в паб, когда — на стадион. И самый главный трюк! Я никогда не брезговал короткими поездками — до ближайшей автобусной остановки или железнодорожной станции. Это всего-то по 2 доллара, но за смену таких поездок можно сделать десятки. И в результате две-три сотни всегда наберешь!

Вернувшись в Веллингтон, я стал искать возможности переправиться через пролив на Южный остров. Вначале в аэроклубе попытался поймать… попутный самолет. Напрашиваться в попутчики всего лишь через неделю после 11 сентября было непросто. Но один из летчиков все-таки согласился меня подвезти. Жаль, летел он в противоположном направлении. Затем я зашел в находящийся неподалеку яхт-клуб. Но там тоже не нашлось желающих отправиться на Южный остров. В проливе Кука бушевал штормовой ветер, и владельцы яхт, катеров и моторных лодок ждали, пока погода там улучшится.

В Веллингтоне погода была тоже не подарок: сильный ветер, пасмурно, периодически моросил противный дождь, а с наступлением темноты еще и похолодало. Я достал свою куртку, и сразу стало теплее, но спать под открытым небом очень не хотелось. Найти бы хоть какую-нибудь крышу над головой. Именно за этим я и зашел в ближайшую католическую церковь.

В церкви никого не было, но в соседнем доме горел свет. На мой звонок вышел священник — отец Петр. Мне показалось, что мой поздний визит его совсем не обрадовал.

— Негде ночевать? Из России? А как ты сюда попал? Прямо с самолета? Нет? Подожди, я позвоню — сейчас за тобой приедут.

Вскоре на легковушке за мной приехал пожилой мужчина, и мы поехали. Куда именно, я понял только, когда мы оказались у дверей ночлежки. Ну, вот свершилось! В Австралии католики несколько раз пытались отправить меня в ночлежку для бездомных. Но там им это не удавалось. Каждый раз оказывалось, что есть места только для мужчин или, наоборот, только для женщин.

— Ценные вещи и паспорт лучше сдать мне на хранение, — посоветовал неимоверно толстый мужик, работавший там охранником. — Или, если ты мне не доверяешь, прячь их под подушкой. Народ тут бывает разный. Ненароком могут и украсть. В 9 часов вечера я выключу свет — до 6 часов утра. Подъем по команде, на сборы будет десять минут.

Сумку с видеокамерой и паспортом я сдал охраннику, а рюкзак — в камеру хранения, где уже были свалены какие-то грязные баулы. Мне выдали комплект постельного белья и пару пакетиков чая. Внутри ночлежка удивительно напоминала общественную баню: несколько отделанных плиткой залов, большая душевая и кухонька с кипятильником, набором чайных кружек и банкой с сахаром (никаких признаков еды или ее приготовления). Постояльцев было только человек двадцать, и половина коек пустовала. Стариков не было совсем. Или местные бродяги до старости не доживают? Или их отправляют в специальные заведения? Контингент собрался колоритный: в татуировках, с огромными шевелюрами или, наоборот, наголо бритые. Но, что меня сразу поразило, каждый держался обособленно и не рвался знакомиться с соседями.

Бродяги ложились спать на чистое белье прямо в одежде. То ли они так привыкли, то ли боялись, что ночью их тряпки украдут? Некоторые забирались в кровати прямо в ботинках. По примеру окружающих я тоже не стал раздеваться, хотя обувь все же снял. Интересно, не придется ли уходить утром в носках? Однако ночь прошла тихо и спокойно. Ровно в шесть часов утра прозвенел «школьный» звонок, и сразу же во всех комнатах включился свет. Бродяг стали выпроваживать на улицу, где только-только начинал брезжить рассвет.

От ночлежки я пешком дошел до паромной переправы. Выяснилось, что самый дешевый билет на паром до Южного острова стоит всего 10 долларов (стандартный — в три раза дороже). Не так чтобы совсем уж дешево, но и не настолько дорого, чтобы три дня дежурить в яхт-клубе в ожидании попутной яхты или пытаться просочиться на паром бесплатно. Однако дешевизна этого билета объясняется тем, что купить его можно только на паром, отправляющийся на следующий день, да и то не на каждый. В тот раз был только один вариант — на 1.30 ночи.

Паром через пролив Кука

Недалеко от офиса паромной переправы на набережной построили широко разрекламированный огромный, страшно дорогой (300 миллионов долларов), но не особо интересный, как и вся история Новой Зеландии, музей Те Папа. Здание из стекла и бетона кажется скорее пустым, чем полным. Видимо, экспозицию еще только начали собирать. Стартовали, естественно, с самого простого — с истории маори, их культуры и архитектуры.

В музее есть бесплатная камера хранения. Сдав в нее рюкзак, я целый день ходил по городу налегке. За вещами зашел только поздно вечером по пути на пристань. И здесь дискриминация «бедных». Дорогие катамараны отправляются прямо от центра Веллингтона, а до пристани более дешевых паромов нужно идти километра три.

Паром пересек пролив Кука всего за три часа и в 4.30 утра пришвартовался к пристани Пиктона на Южном острове. Снаружи было темно и холодно, а в зале ожидания морского вокзала — тепло. Там на одном из пустых уютных кресел я и покемарил еще пару часов до рассвета.

На Северном острове мне часто говорили о том, что южане — более душевные люди и у меня на Южном острове с автостопом проблем не будет. Вот и настала пора это проверить. Пройдя по спящему городку, я вышел на окраину. Машин мимо проходило мало, но и те не думали притормаживать. Вот тебе и южане! Я простоял уже больше часа. И безуспешно!

Из соседнего дома на меня посматривал седой маленький старичок. Он выглянул в окно раз, другой, третий. Наконец подошел ко мне.

— Парень, ты здесь уже долго стоишь. Может, зайдешь на кружку чая? Заодно и позавтракаем вместе.

Видно, все же не зря мне говорили об особенном гостеприимстве южан. Если здесь так запросто прямо с дороги зазывают к себе домой, то и с автостопом проблем быть не должно. И действительно, едва я вернулся на трассу, как сразу же уехал до Бленхейма.

Крайстчерч — самый «английский» город

Выездная табличка на окраине Бленхейма с обратной стороны исписана местными хитч-хайкерами. Я тоже оставил свой автограф — первую запись на русском языке. Знай наших!

На хорошей позиции автостопщику скучать некогда. Да и задерживаются там не надолго. Наличие огромного количества автографов могло означать, что отсюда не так-то легко уехать. Однако в тот раз мне повезло. Практически сразу же застопился дальнобойщик, причем сразу до Крайстчерча.

Крайстчерч назван по имени Оксфордского колледжа, который окончил один из первых переселенцев. Он считается «самым английским городом вне Англии». Улицы застроены каменными зданиями в классическом викторианском стиле. Шпили церквей возносятся к небу. Берега реки Авон засажены ивами и дубами, вишневыми деревьями и цветами. На берегу стоит памятник капитану Скотту — первооткрывателю Южного полюса (его лыжи хранятся в местном краеведческом музее).

Когда я нашел маленькую русскую православную церковь, зажатую в ряду офисных зданий, в ней никого не было. К счастью, у меня был с собой телефон старосты Николая Михайловича Кругленко. Я позвонил и попал на его жену — Милену Ивановну. Рассказав ей вкратце о себе, спросил:

— А нельзя ли у вас где-нибудь возле церкви переночевать?

— Лучше у нас дома, — сказала она и вскоре приехала за мной на машине.

Первые русские в Новой Зеландии

Николай Михайлович и Милена Ивановна Кругленко попали в Новую Зеландию из Англии.

— После войны мы оказались в Германии, в лагере для перемещенных лиц. К нам приехали англичане и стали агитировать за переезд в Англию. Семейные пары они почему-то брать не хотели. Пришлось нам записаться братом и сестрой, — рассказала Милена Ивановна.

Николай Иванович стал вспоминать о своем детстве:

— Я родился в Курской области, в деревне Бартеньево, в большой семье: у меня было пятеро сестер и братьев. Отец был кузнецом, и руки золотые. Он много работал и хорошо зарабатывал. Жили мы богато, поэтому в 1932 г. нас раскулачили и выслали в соседний район. В 1939 г. меня забрали в армию, но как сына кулака, а значит, политически неблагонадежного, в боевую часть не послали, а направили служить в 217-м Особом строительном батальоне. Мы строили пограничные укрепления возле Благовещенска: рыли окопы, ходы сообщения, дзоты. Мне запомнился такой случай. В деревне Красное я купил пять пар калош и послал их по почте домой. Они дошли, но по пути кто-то заменил три пары на старые. Потом наш батальон перебросили на станцию Челганы, под Читу — делать шпалы для отправки на финский фронт. А после освобождения Прибалтики нас отправили в Литву, в Юрбакас, в 7 км от немецкой границы, строить доты. Мы в лесу выбирали места для объектов, рубили лес, делали опалубку для заливки бетона. Однажды трое наших штабных ребят — повар, писарь и сапожник — решили подзаработать. Они взяли с собой колышки, веревку и пошли якобы отмечать места для строительства. Подойдут к дому какого-нибудь богатого литовского крестьянина и делают вид, что проводят разметку под строительство дота. Крестьянин, конечно, в шоке: «Что же вы делаете?» А они ему и предлагают: «Можем договориться». И договаривались. Все было шито-крыто. А раскрылась афера, как это обычно и бывает, совершенно случайно. К нам в часть привезли кино, пригласили на сеанс местных литовцев. Они и узнали «инженеров». Мошенников должны были судить. Но не успели. Война началась!

— А вы как о ней узнали?

— 21 июня меня и еще троих ребят из нашего батальона послали в лес грузить бревна. За день мы нагрузили две машины и остались в лесу переночевать. А утром никто за нами не приехал. Мы решили, что придется пешком возвращаться в часть, и пошли в сторону Юрбакаса. По дороге нам встретился отряд пограничников. От них мы и узнали, что началась война.

— И что же дальше?

— Вскоре мы попали под обстрел. Когда вокруг засвистели пули, мы бросились врассыпную: двое в одну сторону, двое — в другую. Пока были силы, бежали по лесу, исцарапались до крови. Ночью я потерял своего друга и остался совсем один, поэтому когда на моем пути встретилась группа солдат, я попросился к ним в компанию. Целый месяц мы вдесятером прорывались по лесам на восток, к своим. Пересекли всю Литву, дошли почти до латвийской границы, но там попали в облаву. Полицаи нас повязали, и я оказался в лагере для военнопленных. Но пробыл я там только несколько часов. Фермер Лашис забрал меня к себе в работники — немцы тогда литовцам это разрешали. Когда мы к нему пришли, он сразу же пригласил меня за общий стол ужинать: «Работник мне на самом деле не очень-то и нужен. Тебя я забрал, чтобы спасти от неминуемой смерти».

— И что же вы у него делали? На печи сидели?

— Нет. Я перешел к другому литовцу — Мачулису и три с половиной года на него работал. Его сына с невесткой в сороковом году энкавэдэшники сослали в Сибирь. Но он зла на всех русских не держал и ко мне относился как к своему внуку. А я называл его «синелис» — дедушка. Несколько раз меня хотели отправить на работу в Германию, но спасал другой литовец — доктор Чижкус. Однако однажды и он этого сделать не смог.

— И куда же попали?

— В распределительном лагере в Берлине я записался плотником, и меня отправили на лесозаготовительный завод в Биркенверде. Но там я проработал недолго. Хозяин лесопилки, узнав, что я могу доить коров и вести хозяйство, забрал меня к себе. У него я до конца войны и прожил. Когда к Биркенверде стали приближаться советские войска, я ушел от своего хозяина и с тремя украинцами стал пробираться в американскую зону оккупации, за Эльбу. Я прихода наших не боялся: во власовской армии не служил, полицаем не был. Но, как сыну кулака, мне в СССР пришлось бы нелегко.

— И как? Удалось попасть к американцам?

— Попал к англичанам. Вначале меня опять отправили батрачить в имении. Потом я попал в лагерь Бердорд. А когда отец Виталий, нынешний митрополит Русской зарубежной церкви, организовал лагерь для русских в Фишбеке, под Гамбургом, перешел туда. Голодом нас там не морили, но нельзя сказать, что мы жили очень уж припеваючи. Чтобы хоть как-то облегчить свою жизнь, я занялся спекуляцией. Однажды меня поймали на перепродаже папирос. Привели в полицию, заперли в подвале. На следующее утро состоялся суд. Но я выкрутился: сказал судье, что продавал папиросы, чтобы купить свадебные кольца. Хотя, честно говоря, о женитьбе я тогда не думал, мне поверили и отпустили. В Германии после войны были запретные зоны, куда нам, перемещенным лицам, вход был запрещен. Но жить-то нам было нужно! Однажды мы на военной повозке заехали в одну из таких зон, набрали там помидоров. На обратном пути нам встретилось двое полицейских: «Нельзя столько помидоров везти! Это спекуляция! Выбрасывайте!» Но их было только двое, а нас трое. Мы от них отмахнулись и поехали дальше. Однако далеко уехать не удалось, на кордон наткнулись. А там — сразу десять полицейских! Нас, конечно, тут же повязали. И в подвал! Ну, думаю, кислое дело. Разделили нас по камерам и заставили писать объяснительные. В частности, спрашивали, кому сколько помидоров принадлежит. Я постарался написать поменьше, а мои друзья побольше. Они думали, нас промурыжат и отпустят, вернув каждому его долю. Но вышло по-другому. Меня, как мелкого спекулянта, отпустили. А их стали под статью подводить, угрожая в тюрьму посадить. Стали им еще и кражу коней из лагеря приписывать. Я пошел за помощью к английскому коменданту нашего лагеря. Он мужик был отличный и нас, лагерников, немцам в обиду не давал. Именно с его помощью удалось мне вызволить своих друзей.

— Как же вы попали в Англию?

— В конце сороковых годов из Германии стали разъезжаться кто куда: одни в Америку, другие — в Австралию. А в наш лагерь приехали вербовщики из Англии. Мы с Милей как раз поженились, а в лагере семейных бараков не было, вот мы и поехали в Бирмингем. Там обустроились, английский язык выучили, дом купили в рассрочку. И уже в 1955 переехали в Новую Зеландию. Первые два года я трудился на механическом заводе: тянул проволоку. Это была очень тяжелая работа! Потом меня перевели в уборщики. Девять лет до выхода на пенсию я проработал со шваброй в руке.

На следующий день в гости к Кругленко зашла Марина Андреевна Пейдж. Она попала в Новую Зеландию в 1949 году с первой группой русских эмигрантов, прибывших из итальянского Триеста на судне «Дандалк-бэй».

— Новозеландцы тогда почему-то предпочитали брать к себе беженцев из Прибалтики. Среди них затесалось и несколько русских: Борис Евгеньевич Данилов, сын инженера-железнодорожника с Транссибирской магистрали; Андрей Николаевич Сенаторский — сын летчика императорской авиации; Мира Ивановна Бениш… При отборе кандидатов на переселение в Новую Зеландию вначале отправляли людей старше 50 лет и родителей с дочерьми. Только после них дошла очередь и до молодежи. На судне «Хеленик-принс» привезли поляков (среди них русских было еще больше). Везли всех в долг. Но за это два года мы должны были отрабатывать. А жили все вместе в лагере, в бывших военных бараках в Пахиатуа, недалеко от Палмерстон-Норт.

Марина Андреевна была знакома практически со всеми первыми русскими эмигрантами. Она принесла с собой домашние альбомы, заполненные пожелтевшими фотографиями с группами людей на фоне поездов и пароходов, и стала показывать.

Центром русской общины могла стать только православная церковь. Вначале под нее приспособили теплицу. Николай Михайлович Кругленко нашел участок земли и стал объезжать всю русскоязычную православную общину, уговаривая людей подписываться на строительство. В среднем каждая семья жертвовала на церковь по 25 фунтов — это тогда была средняя месячная зарплата. Много стройматериалов получили бесплатно, работали на постройке, естественно, тоже всем миром. Когда церковь освятили, отец Алексей Годяев начал в ней служить. Вплоть до начала 1980-х гг. он один обслуживал все три православных прихода — в Веллингтоне, Крайстчерче и Окленде.

Вторая волна русской эмиграции нахлынула в 80-е годы. Тогда в городок Литлтаун заходило много советских рыболовных судов — до 20 в день. Некоторые моряки становились «невозвращенцами» и подавали на статус беженца. В Новой Зеландии их называют «прыгунами». В начале 90-х годов пошла третья волна эмиграции — добровольная. Современные российские эмигранты приезжают, пройдя отбор «по баллам». Практически все они с высшим образованием: врачи, преподаватели, инженеры, артисты…

Южные Альпы

На выезде из Крайстчерча меня подобрал Антони Броган.

— Ты был специалистом по компьютерам? А я сейчас преподаю детям информатику. Вот было бы здорово, если бы ты пришел в мою группу и рассказал школьникам о российских компьютерах. В любом случае, если опять заедешь в Крайстчерч, заходи в гости.

С прибрежного шоссе № 1 я свернул в глубь острова, к Южным Альпам, которые маори называют Аораки. Двое туристов подбросили меня до озера Текапо. На берегу стоит англиканская церковь «Доброго пастыря». Ее можно увидеть на открытках, продающихся в сувенирных магазинчиках по всей Новой Зеландии. Церковь снимали в разных ракурсах, но всегда только снаружи. Что находится внутри, для меня так и осталось загадкой. Дверь была наглухо закрыта, вокруг никаких домов, где мог бы жить священник или хотя бы охранник, видно не было. Но с поиском места для ночлега проблем не было. Весь широкий галечный пляж был в моем единоличном распоряжении.

Утром немецкий турист из Баварии подбросил меня до смотровой площадки у озера Пукаки. Говорят, в хорошую погоду оттуда можно разглядеть вершину горы Кука. Но в тот день она была закрыта сплошной пеленой облаков. Да и вообще день был пасмурный, моросил дождь.

До самой макушки на высоту 3764 метров я забираться не собирался. И у подножия самой высокой горы острова есть на что посмотреть: снежные пещеры, ледяные водопады, причудливые фигуры из снега и льда, ледниковые озера… И, что совсем не удивительно, вокруг не было ни души. Туристический сезон еще не начался.

На трассу я вернулся с женщиной из обслуживающего персонала отеля, пустовавшего в ожидании начала туристического сезона. Потом меня подобрала парочка туристов из Англии.

В Оамару я ходил с видеокамерой вокруг пресвитерианской церкви Святого Петра, примериваясь, с какой точки удобнее будет снять. И как раз в этот момент из церкви вышел мужчина. С интересом меня разглядывая, он подошел к своей машине, сел за руль, включил зажигание, стал отъезжать, но потом его, видимо, все же разобрало любопытство. Он приоткрыл окно и спросил:

— Ты откуда? Из России? Давай садись ко мне в машину. Я покажу тебе город.

Так я познакомился с Гарри. Он провез меня кругами по центру Оамару, застроенному зданиями из одинакового желтого песчаника, а затем пригласил к себе домой.

С вершины холма открывается вид на десятки километров вокруг.

— Этот участок земли принадлежит нам уже лет тридцать. Но до 1991 г. мы пасли здесь овец. Только когда я ушел на пенсию, стал строить дом. Он и сейчас еще немного не доделан.

Обстановка внутри самая богемная — рояли (два!!!), электрические синтезаторы, навороченный компьютер с кучей книг по языкам программирования и операционным системам… Джуди, жена Гарри, казалось, ничуть не удивилась нежданному гостю и сразу принялась готовить праздничный ужин. А мы поехали смотреть желтоглазых пингвинов. Эти пингвины считаются одним из самых крупных видов. А в Новой Зеландии — самым крупным. К сожалению, нам удалось увидеть только одного, да и то издалека.

В Оамару живут и синие пингвины. Они значительно уступают по размеру, но зато их там намного больше, чем желтоглазых. Для туристов отгородили часть берега возле порта. Вход, естественно, платный, но меня, как российского журналиста, пропустили и так. Пингвины под красными прожекторами, как в комнате для печатания черно-белых фотографий, шествовали из моря к своим гнездам. А зрители сидели на трибунах, как болельщики футбольного матча.

С утра экскурсия по городу продолжилась. Я никуда не спешил. Гарри тоже делать особенно было нечего. Он всю жизнь держал мебельный магазин и на пенсии, очевидно, страдал от безделья.

Оамару известен своими церквями, католическими школами-интернатами (в одной из них Гарри и учился). Все мало-мальски важные здания построены из одинакового желтого песчаника. Фабрика-каменоломня, из которой его привозят, находится километрах в двадцати от города. Гарри отвез меня и туда, чтобы я мог воочию увидеть, как из скалы выпиливают каменные блоки, используемые для строительства домов — как в Оамару, так и в окрестностях. Потом мы заехали в Хампден — небольшую рыбацкую деревушку на берегу океана, а оттуда отправились в Моераки-боулдерс. Там морские волны создали на берегу несколько десятков удивительных валунов совершенной полусферической формы. Но и на этом экскурсия еще не была закончена. От булыжников мы отправились к маяку на Шаг-пойнт. За маяком, на крайней оконечности мыса находится маленький заповедник с тюленьим лежбищем. По соседству с ними тоже живут желтоглазые пингвины. И здесь их вдвое больше, чем возле Оамару, — ровно два пингвина!

Даниден — самый «шотландский» город

Даниден был основан шотландцами. 23 марта 1848 г. судно с первыми эмигрантами, посланными «Шотландской компанией», прибыло в залив Отаго для организации пресвитерианской колонии. Среди поселенцев наибольшим авторитетом пользовался преподобный Томас Бернс. На протяжении многих лет он был признанным лидером и много сил потратил на обустройство колонии в типично шотландском стиле. Узкие улочки застроены красивыми историческими зданиями. И самое известное из них — первый университет Новой Зеландии, основанный еще в XIX в. Несколько микрорайонов города вокруг университета плотно заселены студентами. Живут они коммунами, снимая один дом сразу на пять-десять человек. Такие мини-общаги можно узнать по ободранным стенам, по грудам пустых бутылок у входа, по отсутствию штор (иногда их заменяют старые газеты), по старой, изношенной мебели. Если в ободранных креслах на веранде сидят молодые люди и пьют пиво, значит, это студенты.

Дома местных жителей отражают материальное положение владельцев. По соседству с архитектурными произведениями в виде небольших шотландских замков можно увидеть обычные деревянные домики. Но везде много цветов и зелени. И обязательно аккуратно постриженные газоны. Это святое!

Еще одной крупной достопримечательностью Данидена считается железнодорожный вокзал, построенный все в том же «шотландском» стиле. С развитием автомобильного транспорта про железную дорогу забыли. Вокзал пришел в запустение. Но потом кому-то пришла в голову замечательная идея — возить по железной дороге туристов. Один из самых популярных маршрутов начинается как раз в Данидене. Именно для туристов и отреставрировали старый вокзал. Зал ожидания отделан кафелем, как общественная баня. Плитка действительно замечательная. Даже трудно сказать, является она оригинальной или стилизована под старину. Все сюжеты рисунков основаны на железнодорожной тематике, видимо, туристический маршрут как раз и начинается с экскурсии по вокзалу.

Привокзальная площадь украшена огромными клумбами, засаженными яркими цветами. Но еще больше цветов собрано в Ботаническом саду. Кроме того, там можно увидеть сотни пород деревьев, кустарников и цветов из разных стран мира, огромную коллекцию рододендронов и прекрасный розовый сад. Больше всего посетителей скапливается возле пруда. И почти каждый считает своим долгом покормить водоплавающих. А так как делают это целыми днями и в огромном количестве, то большинство уток очевидно страдает ожирением и уже не сможет взлететь от «перегруза».

Одна часть Данидена расположена на холмистой местности, на берегу красивого залива, узкой полосой уходящего в глубь острова почти на 50 км; другая — на берегу океана. За исключением набережных, в городе вряд ли найдется хоть одна горизонтальная улица. Спуски сменяют подъемы, подъемы — спуски. Улица Болдуин официально признана самой крутой улицей мира и занесена в Книгу рекордов Гиннесса. Уклон составляет 1:1,226 (это приблизительно 39,2 градуса). Чтобы пройти улицу от начала до конца, нужна хорошая физическая подготовка. Тем, кому удалось преодолеть эту улицу на машине, на велосипеде или пешком, выдается сертификат с очень прикольным текстом: «Выдано прошедшему улицу Болдуин и выжившему в этом нелегком испытании».

Почему Маркус забыл ключи?

Выехав под вечер из Данидена, я до наступления темноты успел добраться только до Мосгейла. Попытался голосовать и в темноте, но скоро отказался от этой идеи и пошел спать под густой кроной сосны недалеко от дороги. Утром я вернулся на трассу и минут через пять застопил микроавтобус. Водитель рассказал мне удивительную историю:

— Я должен был проезжать здесь около часа назад (в то время я еще спал. — Прим. автора). Мне сегодня нужно успеть в несколько мест. Поэтому я встал рано утром, быстро собрался, но перед самым выходом из дома обнаружил, что потерял ключи от машины. И никак не мог их найти! Я уже нервничать стал, психовать. Потом успокоился и говорю сам себе: «Маркус, все в руках Божьих. И если ты не можешь найти ключи, то это неспроста. Видимо, Он не хочет, чтобы ты раньше времени появился на дороге. Может, Бог таким образом хочет защитить тебя от аварии?» Это меня успокоило, а вскоре я ключи нашел и поехал. Когда я увидел тебя на дороге, мне сразу же вспомнилось утреннее происшествие. Тут-то я и понял: «Оказывается, Бог хотел, чтобы я подвез этого хитч-хайкера!» Поэтому-то я и остановился.

Разговор и дальше, пока я ехал с Маркусом Линдером — христианином из секты пятидесятников — до Инверкагила, крутился вокруг темы божественного предопределения.

— Бог не сидит где-то там в небесах. Он воплощается во всех явлениях нашей жизни. Чтобы помолиться, нам не нужно идти в церковь. Это можно делать везде. Например, даже сейчас, за рулем машины. Правда, церкви тоже полезны. Там мы можем встретить единомышленников. Они помогают укрепиться в вере.

Маркус Линдер родился в Швейцарии, но много поездил по свету: работал поваром в Египте, Израиле, в Швеции.

— Однажды мне даже предлагали поработать поваром в швейцарском посольстве в Москве. Но я отказался. В Новую Зеландию приехал всего пять лет назад, но уже успел поработать в трех местах. Сейчас я главный повар студенческой столовой университета Отаго. Если опять окажешься в Данидене, звони. У меня найдется для тебя свободная комната.

Южные мысы, озера и фьорды

Поселок Блаф, расположенный у подножия одноименного мыса, считается самым старым европейским поселением в Новой Зеландии. Он основан в 1824 г. Джеймсом Спенсером как китобойная база. Капитан Вильям Стирлинг купил землю вокруг поселка и стал ее обрабатывать, для того чтобы снабжать китобоев продуктами. Сейчас его бывшие владения называют Стирлинг-Пойнт.

Первые европейцы называли крайнюю южную оконечность Новой Зеландии просто — Гора. Позднее название изменилось на Old Man’s Bluff («старик» на кельтском означает практически то же самое — высокая скала), или коротко — Блаф. В 1856 г. его переименовали в Кемпбелтаун, но 1 марта 1917 г. вернулись к предыдущему варианту. Маори же это место как называли, так и называют — Мотопохуэ — Земля вьюнков. Этих птиц действительно на мысу навалом.

Мыс Блаф — крайняя южная точка «материковой» Новой Зеландии. Естественно, так же, как и мыс Реинга на крайнем севере, она отмечена столбом с желтыми табличками. Туристы обычно фотографируются на его фоне и тут же уезжают. Мне же спешить было некуда, и я пошел по тропинке, огибавшей самый южный мыс Южного острова. В море виднеются маленькие необитаемые острова. Они, очевидно, находятся еще южнее «самой южной точки Новой Зеландии».

За Ламсденом я свернул с хайвэя на сельскую дорогу, ведущую в сторону Те Анау, и, пройдя по ней пару километров, устроился спать под раскидистыми соснами.

Дорога вела в тупик к Те Анау и Милфорд-Саунду. Туда только туристы и заезжают. Туристический сезон еще не наступил. В течение четырех часов я шел по дороге, пытаясь поймать попутку, но никто не останавливался! На окраине Моссбурна ко мне присоединился еще один хитчхайкер — молодой парень с рюкзаком и удочками. «Вот уж теперь-то мы точно застрянем», — подумал я. Но ошибся. Нас практически сразу же взяли в огромный дом на колесах с семьей австралийцев с пятью дочерьми.

Западное побережье Южного острова — одно из самых дождливых мест в стране. Ежегодно здесь выпадает до семи метров осадков. Растения в «дождевом лесу», растущем на берегах залива, говорят, очень похожи на те, что растут в Австралии, Папуа — Новая Гвинея и Южной Америке. По мнению ученых, это служит еще одним доказательством в пользу существования древнего материка Гондвана.

Милфорд-Саунд — всего лишь один из тринадцати фьордов Западного побережья, но самый «раскрученный». Каждый год сюда приезжают тысячи любителей дикой природы. Маорийцы называли фьорд Пиопиотахи в честь не сохранившейся до наших дней певчей птицы. Сейчас самые известные, по крайней мере для туристов, птицы — кеа (Nestor notabillis). По внешнему виду они похожи на смесь попугая с совой: с серо-зеленым оперением и кривым клювом.

На пристани скопилось несколько круизных судов. Я подошел к Нейлу Садерленду, капитану катера «Митре Пик», и попросил его взять меня на борт бесплатно, как журналиста.

— А у тебя есть бумаги?

Удивительно! Обычно в Австралии и Новой Зеландии мне верили на слово. И вот впервые все же пришлось показывать удостоверение. К счастью, его оказалось достаточно. И вскоре с борта катера я разглядывал крутые утесы и водопады, тюленей и пингвинов.

Во время круиза за чашкой чая я разговорился с доктором Робертом Фрикландером из городка Нью-Лондон в американском штате Хемпшир. Он подбросил меня назад в Те Анау. Этот поселок находится на берегу одноименного озера. Отсюда начинается самая знаменитая новозеландская туристическая тропа — Милфорд-трек. Пройти по ней можно за 5–6 дней. Но к началу старта нужно добираться по воде или по воздуху.

Утром уже знакомый немецкий турист из Баварии (он уже подвозил меня по пути к горе Кука) довез от Те Анау до Квинстауна.

Как и большинство городков в этом районе, Квинстаун был основан во времена золотой лихорадки. Тогда все окрестности были перекопаны искателями удачи. Сейчас город стал одним из крупнейших туристических центров Южного острова.

Я бродил по Квинстауну несколько часов, но на выезде попал в машину все к тому же баварцу. Уже в третий раз! Он тоже никуда не спешил. Поэтому мы останавливались через каждые пять-десять километров: полюбоваться видами или посетить старые рудники. На юге Южного острова в конце XIX в. золото находили повсеместно.

Первый золотой прииск легендарные первопроходцы Хартли и Рейли основали на Бревери-Крик, возле городка Кромвель, у слияния рек Каварау и Кутна. Золото там, может, еще и осталось. Но сейчас это историческое место скрыто под водами рукотворного озера Данстейн. Вода и электроэнергия сейчас ценятся больше, чем благородный металл. Несколько старых зданий перевезли на новое место, рядом с ними построили современные дома, стилизованные под старину. Но воссоздать атмосферу старого города не удалось, и сейчас Кромвель известен только своими садами и виноградниками. Здесь, кстати, проходит 45-я параллель — невидимая линия, отмечающая середину Южного полушария. Поэтому Кромвель находится на совершенно одинаковом удалении как от экватора, так и от Южного полюса.

И все же: почему Маркус забыл ключи?

Я продолжал двигаться на север вдоль Западного побережья, но мне не давали покоя воспоминания о странной встрече с Маркусом Линдером. Три дня я держался, но его рассуждения о неслучайной связи случайных совпадений, о потерянных и позднее найденных ключах все же оказали на меня свое воздействие. Я круто изменил свой маршрут и отправился прямо в Даниден.

Поздно вечером я был в доме у Маркуса Линдера на улице Аббейхилл, в районе Пайн-Хилл, северного пригорода Данидена.

— Можешь жить у меня, сколько захочешь, — предложил он. — Только на этой неделе я буду очень занят и не смогу повозить тебя по городу и окрестностям.

По городу я ходил пешком, но культурную программу Маркус мне все же организовал, пригласив на следующий вечер своих русских знакомых. Они, правда, оказалась не русскими, а литовцами. Но новозеландцы, как, впрочем, и австралийцы, всех жителей бывшего СССР считают русскими.

София пришла со своим сыном Виргинием, который по-русски говорил с огромным трудом. У нее же судьба сложилась так, что большую часть жизни она провела именно в России.

— Мы жили в Литве, когда в 1940 г. к нам пришли советские войска. Нас «освободили»: отца посадили, а меня с матерью отправили в ссылку в Сибирь. До самой смерти Сталина мы жили в маленьком поселке в Алтайском крае, под Барнаулом. Когда началась «оттепель», у нас появилась возможность вернуться назад в Литву. Отец мой пропал без вести во время войны. Меня, как дочь «врага народа», даже после смерти Сталина не принимали в медицинский институт — там ректор был матерым сталинистом. А в ветеринарном институте нравы были демократические. Вот так и получилось, что я стала не врачом, а ветеринаром. В начале восьмидесятых годов к нам через Красный Крест пришло письмо. Оказалось, мой отец во время войны не погиб, а уехал в Германию. Оттуда он перебрался в Новую Зеландию, но нам с матерью о себе сообщать боялся. Знал, что нам и так несладко живется, а если обнаружится близкий родственник за границей, то будет еще хуже! И только после смерти Брежнева он осмелился сообщить о себе.

— И как же вас выпустили?

— Отец прислал вызов на переезд в Новую Зеландию, но нам не хотели давать выездные визы. Тянули, тянули… А когда, наконец, уже после начала перестройки, мы оформили все документы, мой отец умер. А мы к этому моменту уже продали и дом, и вещи. Сидели на чемоданах. И надо же, ирония судьбы. Советские коммунисты разрушили нашу семью, а два новозеландских коммуниста помогли нам сюда приехать. Они стали нашими спонсорами.

— Вы сразу всей семьей приехали?

— Нет. Мой сын остался в Литве, а я с дочерью, ей тогда было всего 16 лет, приехала на разведку. Поначалу нам пришлось очень туго. Денег не было совсем. Я бралась за любую грязную работу, жили мы в богадельне при церкви, одежду получали в благотворительной организации, питались бесплатным супом. А вы ведь знаете, как у нас думают об эмигрантах, уехавших в богатые страны? Счастливчики! Вот и мои родственники вскоре стали слать гневные письма: «Что-то вы там заелись! Своих забываете! Хотя бы пару джинсов прислали и кроссовки!» Что делать? Не будешь же объяснять, как нам здесь на самом деле живется. Вот и пришлось мне собирать по крохам, чтобы купить и отправить посылкой то, что нам самим было не по карману.

— И все же как-то прижились?

— Дочь окончила школу, в университете получила специальность психолога и устроилась работать в клинике. Но общаться целыми днями с дебилами ей было трудно. Она переучилась на школьного учителя и уехала в Окленд. Но и ученики, многие из которых маорийцы — непоседливые, буйные, энергичные, — оказались ей не по силам. И ей опять, уже в третий раз, пришлось переучиваться. На этот раз она стала специалистом по компьютерам. Вот уже второй год работает в Лондоне начальником компьютерного отдела крупной фирмы.

София познакомила меня со своими русскими знакомыми из Казахстана. Светлана Михайловна приехала в Новую Зеландию всего год назад. А ее дочь Лена — на пару лет раньше.

— Мы с мужем жили в Алма-Ате. И хорошо жили! Я работала в «Райпотребкооперации», а с началом перестройки пошла в бизнес. Заявления на эмиграцию мы подали под влиянием общего порыва. Тогда чуть ли не все хотели куда-нибудь уехать. Но прошло несколько лет, мы уже и думать забыли про Новую Зеландию. И тут пришел вызов в Москву на собеседование. Новозеландцы набрали в России хороших специалистов с отличным образованием. А о том, что они здесь будут делать, не подумали!

— И что же вы делали?

— Как и всем, нам пришлось переквалифицироваться. Мой муж так и не смог найти здесь для себя место и вернулся назад в Россию. Сейчас в Москве бизнесом занимается. А я устроилась работать в университете преподавателем русского языка — это с дипломом кооперативного техникума. Русский язык я преподавала только два года, потом русское отделение закрыли за ненадобностью. И без того знатоков русского языка в Новой Зеландии уже предостаточно. Да и «холодная война», когда русские были потенциальными противниками, закончилась. Сейчас я работаю переводчиком: вожу по стране «новых русских». Платят мне по 50 долларов в час, а работать с ними приходится с раннего утра до позднего вечера. Поэтому, хотя работа не постоянная, а от случая к случаю, зарабатываю я даже больше, чем раньше получала в университете.

Вечером я попал на бесплатный концерт, который раз в год устраивают для всех даниденских пенсионеров. Большая часть артистов тоже была в возрасте. Они со сцены распевали всем известные песни, а зал со слезами на глазах подхватывал. Именно там, слушая нестройный, но мощный хор голосов, я впервые очень остро почувствовал, что значит быть эмигрантом. Пусть к тебе относятся предупредительно и радушно, пусть зарабатываешь больше, пусть живешь в более комфортных условиях. Но настоящего взаимопонимания с окружающими не будет никогда.

Как-то вечером в разговоре с Маркусом я случайно упомянул, что ищу работу.

— Так у меня есть знакомый фермер!

Он тут же позвонил и сообщил, что некий Джон Гилкрист из Роксборо готов принять меня с 15 октября на работу в своем абрикосовом саду.

Уникальная страна!

В любой стране мира туристы не имеют права работать. Это, как правило, написано прямо на визе: «без права на работу». При этом предполагается, что если турист нарушит этот запрет и все же найдет способ заработать не воровством, а своим трудом, то он будет вынужден совершить другое преступление — не платить налогов. Попробуйте прийти в Налоговое управление с туристической визой и попросить «индивидуальный номер налогоплательщика». Сразу услышите, что чиновники думают о ваших умственных способностях.

Однако туристы работают не только для того, чтобы насолить иммиграционным чиновникам, выдавшим им визу. Им элементарно нужны деньги. А многим работодателям нужна рабочая сила, особенно там, где местные жители работать не хотят или не могут. Им приходится нанимать «нелегалов». Они бы и рады были заплатить за них налоги, но не могут — нет «индивидуального номера налогоплательщика», на который можно было бы переводить деньги. Поэтому и работодатели вынуждены идти сразу на два преступления — нанимать нелегалов, не имеющих разрешения на работу, и не платить за них налоги.

Потребность в рабочей силе, готовой выполнять «черную» работу, есть во всех богатых странах мира. Там же есть и иностранцы, готовые работать нелегально. Если в легальной сфере взаимоотношения между работодателями и работниками регулируются правительственными чиновниками, то для нелегальной сферы приходится создавать «мафиозные организации». Они также платят налоги, но не перечисляют их в обезличенный государственный фонд, а распределяют по карманам отдельных нечистых на руку его представителей.

Система, конечно, идиотская, но всем привычная. Именно по такому принципу работают нелегалы в Москве и Париже, в Лондоне и Токио… Везде, кроме Новой Зеландии. Конечно, как и в любой стране мира, иностранцы с туристической визой официально не имеют права работать. Но они имеют право платить налоги! IRD-номер (индивидуальный номер налогоплательщика) дают всем желающим. Для его получения нужно предъявить всего лишь ксерокопию первой страницы паспорта. Можно даже не приходить в Налоговое управление, а послать запрос по почте. Работодателей же только этот номер и интересует. По нему они перечисляют налоги в Новозеландское налоговое управление. Хотя иммиграционное управление Новой Зеландии по-прежнему запрещает туристам работать, де-факто они уже работают, причем на общих основаниях с местными, и платят те же налоги.

Конечно, в такой маленькой и законопослушной стране легко навести порядок: переловить всех нелегально работающих иностранцев и поставить заслон перед вновь прибывающими. Но проблема в том, что новозеландское сельское хозяйство выживает в конкурентной борьбе только потому, что расценки на труд сельскохозяйственных рабочих держатся на крайне низком уровне. Местные жители за такие гроши работать не хотят. Поэтому от 60 до 80 % урожая собирают «туристы». Если же им это запретить, абрикосы, яблоки и груши сгниют. И всего через пару-тройку лет в Новую Зеландию, как в какую-нибудь Эфиопию, придется посылать гуманитарную помощь.

У меня оставалось две недели до начала работы. И я решил потратить их на поездку по Южному острову.

На аэродроме возле Ванаки находится частный Музей военной и авиационной техники, организованный миллионером Тимом Воллесом. Он первым додумался разводить на фермах оленей, он же был пионером «вертолетного туризма». Именно на стыке этих двух идей и возник авиационный музей.

Для того чтобы научиться делать из рогов новозеландских оленей пантокрин, Тим Воллес отправился к своим коллегам на Алтай. Во время этой поездки он нашел в Сибири остатки созданного конструктором Поликарповым самолета «И-16». В начале девяностых годов в России за валюту могли сделать что угодно. Поэтому на военном заводе под Новосибирском быстро освоили технику реставрации самолетов «И-15» и «И-16». Эти самолеты и стали основой военно-технической коллекции и непременными участниками авиационного шоу.

Вход в музей платный, но я уже в который раз прошел свободно, как журналист. Больше того. Как русского меня не только провели по всем залам, подробно рассказывая про все экспонаты, но и завели в подсобные помещения, где шла работа над реставрацией нескольких «И-16», английского «Спитфайера» и личного самолета принца Уэльского, на котором он летал во время Второй мировой войны.

Экскурсовод по музею довез меня и до Ванаки. Этот когда-то никому не нужный поселок в последние годы превратился в «Новозеландскую Ривьеру». Многие новозеландцы строят на берегах озера свои дачи, загородные дома и особняки. В результате цены здесь растут быстрее, чем в среднем по стране. Ничего хоть мало-мальски исторического с Ванакой не связано. Но туристов ведь чем-то привлекать нужно! Вот и построили ни на что не похожее чудо — Музей головоломок.

Возле музея я попал в машину к парню, завербовавшемуся на сезон работать барменом в отеле.

— В прошлом году я там уже работал. Условия мне нравятся. Живешь бесплатно, ешь — тоже. Да еще и по 3 тысячи в месяц получаешь. Тратить же их там не на что. В конце сезона опять вернусь домой с кругленькой суммой.

Западное побережье: дождь нон-стоп

Новая Зеландия — страна удивительная во многих отношениях. И одно из них — то, что здесь очень много однополосных мостов. Некоторые из них — сотни метров длиной. Один из самых длинных находится на реке Хаас.

Хотя сама река шириной не больше десяти метров, она петляет по каменистому ложу метров двести шириной. Я перешел по мосту на противоположный берег и хотел лечь спать прямо возле самой воды. Но удобный, достаточно плоский камень нашелся только метрах в пяти от края бурного потока. Там я и расстелил свою плащ-палатку.

Климат Южного острова интересен тем, что на Восточном побережье обычно стоит засушливая погода, а на Западном, отгороженном высокими отрогами Южных Альп, почти постоянно льют дожди. К этому я был готов, поэтому, когда ночью начался моросящий дождь, постепенно становившийся все сильнее и сильнее, я лишь поплотнее укутался и продолжал, как ни в чем не бывало, спать. Когда рассвело, дождь и не думал прекращаться. Плащ-палатка, рекламируемая как стопроцентно влагонепроницаемая, не выдержала такого испытания и промокла насквозь. Однако тепло она продолжала держать. Вылезать под холодный дождь очень не хотелось. Я выглянул в щелочку и остолбенел. Когда я ложился спать, до реки было около пяти метров. А сейчас до бурного потока, занявшего всю широкую долину, оставалось всего пять сантиметров! Просто чудо, что меня ночью не смыло.

Собрав мокрые вещи в мокрый рюкзак, под проливным дождем я вышел на дорогу. И практически сразу поймал машину до Греймауфа — это уже на противоположном конце Западного побережья. По пути мы проехали ледники Фокс и Франца-Иосифа. Но выходить из теплой машины очень не хотелось.

Когда я оказался в городке Мурчисон, уже стемнело, а дождь продолжал лить не переставая. Ребята, выносившие из здания местного театра музыкальную аппаратуру, посоветовали мне пройти ночевать на веранде в школе. Веранда там была достаточно широкая, и от дождя она хорошо защищала. А чтобы не стелить свою циновку прямо на бетонный пол, я собрал резиновые коврики, лежавшие перед входами в школьные классы.

Утром я прогулялся по еще спящему городку. Несколько километров меня подвезла фермерша с руками, перепачканными коровьим навозом, возвращавшаяся с дойки. До Ричмонда я добрался с рыбаком. А дождь все продолжался и продолжался.

На следующее утро опять выглянуло солнце. Когда я вышел на дорогу, погода опять стала портиться. Парень-фермер немного провез меня по шоссе, потом свернул с него на сельскую дорогу. Она тоже идет до Крайстчерча, но долго петляет по горам. Очевидно, что и попуток на ней будет меньше. Зато интереснее, чем сновать по одной и той же трассе туда-сюда. Когда мы проехали километров тридцать, парень высадил меня перед въездом на ферму.

— Извини, я не могу тебя пригласить к нам переночевать. У нас нет места.

Надежды на попутку не было, а стоять под дождем скучно. Я пошел пешком, разглядывая горы, бескрайние леса, водопады, ручьи… И все это сквозь пелену непрекращающегося дождя! Только часа через полтора меня подобрал парень до Ваиау. Там я устроился спать в школе на открытой веранде.

Утром меня разбудила учительница.

— Ты до 9 часов отсюда уйдешь? У нас занятия начинаются.

В тот день я практически нигде не стоял больше чем по пять минут. Старушка довезла до соседнего городка, старичок — до Кайапоя, фермер — до Крайстчерча, психолог Стивен до Тимару и, наконец, женщина-англичанка — до Данидена.

Свернув с прибрежного шоссе на дорогу, ведущую в сторону Александры, я сразу увидел огромный плакат, предупреждающий о том, что начинается район золотой лихорадки XIX в. В городе Лоренс, центре района Туапека, сейчас живет всего человек 500. А ведь в разгар лихорадки, после того, как Томас Габриэль Рид в мае 1861 г. на реке Туапека, в районе, позднее названном ущельем Габриэля, открыл золото, здесь было больше 10 тысяч старателей. Золото здесь еще осталось, но добывать его невыгодно. Местные жители переключились на овцеводство. А периодически, для привлечения туристов, устраивают родео.

Абрикосовый сад в Роксборо

На ферме Джона Гилкриста я оказался, когда уже стемнело. Прошел из конца в конец: дома, сараи, сельскохозяйственная техника, две огромные овчарки в обтянутом сеткой вольере и никого из людей! Так и пришлось опять ложиться спать под открытым небом. Только на следующее утро я познакомился и с самим фермером, и с его семьей.

Владелец сада Джон Гилкрист. Его жена Диана, которую все зовут просто Ди, работает журналистом в местной газете и владеет магазином одежды на главной улице. У их старшего сына Питера есть свой абрикосовый сад, а младший, Адам, изучает телевизионную журналистику в университете Отаго. В тот день в гостях была и бабушка Алина — старейшина семьи. Она родилась в Роксборо 85 лет назад и вышла замуж за парня, росшего по соседству. Так всю жизнь в этих местах и провела. Джон — лишь один из семи ее сыновей. Трое других также владеют своими садами, а еще трое ее детей уехали миссионерами в Бирму, Индию и Эквадор.

Меня поселили в пустующем доме, в котором раньше жила бабушка Алина. Там было все, что нужно для жизни: кухня с холодильником и плитой; ванная со стиральной машиной; несколько спальных комнат; зал с телевизором и камином… И все это на первые две недели оказалось в моем единоличном распоряжении.

Первый сад в Роксборо основал Джозеф Тамблин. В 1866 г. он купил у странствующего торговца несколько саженцев фруктовых деревьев. Среди них оказался и знаменитый «красный абрикос Роксборо», который продолжают здесь выращивать до сих пор. Оказалось, что садоводство — более прибыльный бизнес, чем добыча золота. А золото в земле осталось. Его частички проникают в плоды абрикосов, персиков, нектарин и яблок. Поэтому они приобретают уникальный оттенок и несравненный вкус.

Современные фруктовые сады сильно отличаются от своих предшественников. Сейчас они напоминают крупные промышленные предприятия. Каждый этап проводится в строгом соответствии с рекомендациями ученых. Начинается все с прореживания — удаления «лишних» плодов. Если плодов останется меньше, им достанется больше солнечного света; они вырастут крупнее; потребуется меньше усилий для того, чтобы собрать урожай. Затем проводится культивация земли, часто ее покрывают полиэтиленовой пленкой, чтобы помешать влаге испаряться и тем самым обеспечить корни деревьев. Одновременно сады обрабатывают пестицидами для борьбы с вредителями. Самая ответственная часть процесса — сбор и транспортировка. Фрукты должны быть «товарного вида» и дойти до покупателей свежими.

В последние годы делаются попытки перейти на выращивание «органических» плодов. Но большинство фермеров по-прежнему уповают на ядохимикаты. Для фруктов, которые выращиваются на экспорт, подбор химии становится делом очень ответственным. Списки запрещенных в США и Европе ядохимикатов не совпадают: то, что считается безвредным в США, в Европе нельзя применять, и наоборот.

Первые постройки в Роксборо появились на восточном берегу реки Кутна, а потом и на западном. С одного на другой берег приходилось плавать на лодках, пока, наконец, был построен мост. Его снесло в наводнение 1873 г. Но мост опять восстановили на том же месте. На центральной улице, которая раньше называлась Шотландской, стоит Коммерческий отель, два супермаркета и четыре церкви: католическая, англиканская, объединенная и баптистская.

Долой «лишние» абрикосы!

Первый рабочий день, конечно, запомнился мне лучше, чем сотни следующих за ним. Он выдался дождливым. Джон предложил отдохнуть, но я решил остаться, понадеявшись на свой непромокаемый плащ. Работа была несложная — обрывать с деревьев «лишние» абрикосы. Деревья разные — низкие и высокие, раскидистые и стройные, на некоторых плодов и так немного, а на других из-за зеленых абрикосов не видно ни листьев, ни даже самих веток. А за работу платят одинаково — по 4,5 доллара за дерево.

За пару недель я понял главный принцип. Если срывать все «лишние» абрикосы, то на каждое дерево придется потратить по нескольку часов. Но такое совершенство никому и не нужно. Если сделать работу меньше, чем на 50 %, то ее сочтут за брак и заставят переделать. Постепенно я научился на глаз определять, когда работа сделана примерно на 70–80 % и пора переходить к следующему дереву. Это сразу же сказалось на производительности и, как следствие, на заработке.

В октябре дожди шли очень часто. Трава, деревья, лестницы — все было мокрое и скользкое. А тут еще и дерево мне попалось высокое, с густой кроной, растущее на крутом склоне. Вскарабкался я на лестницу, хватаясь за ветки, чтобы не упасть. Одна из веток отпружинила, сильно толкнув меня в грудь. Я рефлекторно схватился за соседнюю, но она обломалась. И я плашмя спиной полетел назад и с размаху грохнулся на землю.

Ребра захрустели, и казалось, от такого неожиданного мощного удара сердце остановится. Еще хорошо, что головой не ударился. Но боль пронзила правый бок. Подбежала страшно перепуганная, с побелевшим лицом бригадирша.

— Жив? К доктору?

Немного придя в себя после шока от удара, я прислушался к внутренним ощущениям. Вроде все было цело. Только одно из ребер справа сильно болело. Но и оно, кажется, не было сломано. Может, только ушиблено или треснуто. К врачу я не пошел, лежать и даже сидеть было тяжело. От прикосновения к кровати или креслу ребро болело. Но, что удивительно, работать со сломанным ребром оказалось даже легче, чем лежать на диване.

Однажды после окончания рабочего дня Джон пригласил меня на собрание местного отделения клуба «Ротари». В помещении местного паба собралось человек двадцать членов клуба и несколько гостей. Это собрание удивительно напомнило мне наши заседания парткомов и месткомов: те же проблемы и примерно те же методы их решения. В тот вечер обсуждалась работа с молодежью: «Заняться нечем, вот они и слоняются бесцельно с одного конца улицы до другого». Клуб «Ротари» попытался организовать дискотеку, но подростки напились и стали дебоширить!

В первые дни мы работали втроем: фермер Джон, бригадирша Дейн и я. Но с каждым днем рабочих становилось все больше и больше. Первым приехал Джордж — английский студент из Кембриджа. На то, чтобы долететь до Новой Зеландии, денег у него хватило. А вот на местные развлечения и аттракционы — уже нет. Потом к нам присоединились два новозеландских бомжа — Марк и Рей. Но наша компания им показалась неинтересной, да и Джон Гилкрист алкоголиков не жаловал. Поэтому, проработав всего неделю, они свалили в поисках более подходящего места. Им на смену появилась молодая новозеландская пара — Брендон и Карен. Они не были профессиональными сельхозрабочими и с первого дня не скрывали, что работают только до начала туристического сезона. Потом будут учить туристов нырять с аквалангом.

Через неделю к нам приехал еще один парень — венгр Акош из Будапешта, начальник отдела технического контроля крупной сотовой компании.

— Я не был в отпуске шесть лет, поэтому попросил своего начальника отпустить меня сразу на три месяца. Вначале хотел податься в Америку, но не смог получить визу, а в Новую Зеландию венгров пускают на три месяца и без визы. Полтора месяца я занимался в Окленде на курсах английского языка. Именно там в отеле-бэкпакерс я увидел объявление Джона Гилкриста о наборе рабочих. Вот и приехал сюда, на Южный остров. Хочу немного заработать, чтобы по пути домой заехать на несколько дней на Фиджи.

Я не мог скрыть своего удивления.

— Неужели у вас в Венгрии начальник отдела большой компании за шесть лет не может заработать денег хотя бы на три месяца отпуска?

— Конечно, может! Я заработал так много, что смог купить квартиру в центре Будапешта. Но меня надули. Я заплатил наличными, вселился, сменил замок. Через пару дней пришел какой-то человек и попытался открыть мою дверь своим ключом. Оказалось, мошенники продали эту квартиру и ему. Я стал жертвой «квартирной мафии».

— И что?

— Пошел в полицию, написал заявление. Но сразу понял, что никто там моим делом заниматься не будет. Нужно самому искать мошенников. Где живет женщина, продавшая мне квартиру, я не знал. У меня был только номер ее сотового телефона. У своих друзей в компании сотовой связи я взял распечатку звонков с ее аппарата, посмотрел, из какого участка города она говорит в нерабочее время. Так определился район, в котором она, скорее всего, живет. Информация была не очень точная. Но я смог вычислить две-три улицы, на которых несколько дней ее выслеживал. И выследил! Маклерша, естественно, была лишь маленькой пешкой в чужой игре. Но после того как ее арестовали, полиция стала распутывать клубок. Меня уже несколько раз вызывали для дачи показаний. Может, и всю банду раскроют. Но мне это вряд ли поможет. Вернуть свои деньги назад я уже не надеюсь.

Венгр был не единственным представителем «восточного блока». Пару недель у нас работала семейная пара словаков: Далибор и Бланка. Они приехали в Новую Зеландию летать на параплане. Спонсоры оплатили им перелет, дали цифровой фотоаппарат, но карманных денег не хватало. Поначалу они перемещались по стране на попутках. И это с огромным рюкзаком, в котором был упакован параплан! К Джону Гилкристу они тоже, можно сказать, автостопом попали. Одна из очередных машин довезла их до Роксборо. В пабе они спросили, нет ли у окружающих фермеров какой-нибудь работы. А тут как раз мимо проходил Джон Гилкрист. Он тут же пригласил их в свой сад.

Если Акош по-русски знал только детский стишок про «красный день календаря», то Далибор с Бланкой по-русски говорили значительно лучше, чем по-английски. В важных случаях мне даже приходилось быть для них переводчиком. Русский язык они учили в школе. Но гораздо больше дала практика. Пользуясь тем, что для словаков въезд в Россию долгое время был безвизовый, они исколесили всю нашу страну. Далибор несколько раз был в Киргизии. Там, по его словам, идеальные условия для полетов на параплане: восходящие воздушные потоки дают возможность летать часами без потери высоты.

Однажды там с ним произошел анекдотичный случай.

— Сажусь я на какую-то огороженную территорию, и ко мне тут же подлетают люди с автоматами, заламывают руки. Оказалось, я влетел на территорию президентской резиденции. Меня, видимо, приняли за террориста. Еще повезло, что не стали стрелять на поражение. Вообще же в Киргизии было здорово. Народ веселый и дружелюбный. Однажды мы оттуда добирались домой своим ходом. За 100 долларов купили мотоцикл «Урал» с коляской и проехали через Казахстан и пол-России. Замечательно! На бензин тратишь меньше, чем на машине. А если нужно что-то отремонтировать, то в любой деревне найдешь и запчасти, и умельцев, знающих этот популярный среди сельчан мотоцикл, как свои пять пальцев.

Норвежка Хепберн и француз Гийом попали в Новую Зеландию по программе обмена студентов. Гийом — высокий и немного меланхоличный двадцатилетний брюнет — закончил во Франции сельскохозяйственный коллеж и один год отработал в абрикосовом саду возле Марселя. Хепберн только-только исполнилось 18 лет. Она собирается поступать в университет, учиться на эколога. А в Новую Зеландию приехала учить английский язык. И это у нее хорошо получается. К нам она попала после того, как полгода отработала на Северном острове на овцеводческой ферме.

Когда в конце ноября начались каникулы в новозеландских университетах, к нам присоединились и местные студенты, вернее, студентки: Юлия, Эми, Моник и Козет. Душой компании стала Моник — девятнадцатилетняя жизнерадостная блондинка. Каждый раз, заметив нацеленный на нее объектив видеокамеры, она громко восклицала: «Привет, Россия!»

Охота на оленей

В начале ноября Джон Гилкрист пригласил меня охотиться на оленей. Олени в Новой Зеландии считаются вредными животными. Лесники расстреливают их с вертолетов, разбрасывают по лесам отравленный корм. Охота на оленей, как в Европе отстрел крыс, разрешена в любое время года. Для нее не нужны ни лицензии, ни какие-либо разрешения. Для фермеров-овцеводов отстрел оленей — это насущная необходимость. А для их коллег-садоводов всего лишь спорт. В такой полуспортивной охоте я и участвовал.

Мы около часа ехали на джипе на юг, в район Гора, на ферму одного из родственников Джона Гилкриста. Дикие олени приходят из леса на его поля и мирно пасутся вместе с домашними овцами. Из-за этого охота выглядит довольно странно. Кажется, что какие-то сумасшедшие принялись стрелять по домашним оленям, мирно пасущимся на огороженном лугу.

Я не стрелял, а лишь бесстрастно фиксировал на видеокамеру все, что там происходило.

Как охотники выслеживали свои жертвы.

Как они стреляли по ним.

Как пули попадали оленям в головы, легкие и ноги.

Как подстреленные животные падали и бились в судорогах.

Как охотники вспарывали убитым оленям животы и вырезали внутренности.

Как освежеванные туши складывали в багажник джипа.

Один из оленей был ранен, и охотники часа два выслеживали его по окрестным полям, для того чтобы добить. Оставлять подранка они считали неэтичным. В целом же, с точки зрения охотников, акция прошла удачно. Они победили оленей со счетом 5:0.

Время для работы и время для отдыха

Джон Гилкрист — христианин-баптист, и всех своих рабочих он ненавязчиво, но настойчиво приглашал по воскресеньям на службу в церковь. Выяснилось, что Моник тоже баптистка. Родилась она в баптистской семье, но крестилась только пару лет назад. И сразу же влилась в ансамбль, исполняющий религиозные гимны. В Новой Зеландии каждый год устраивается молодежный фестиваль, где хором распевают религиозные гимны. Для того чтобы заработать на этот фестиваль, Моник и устроилась работать. Студенческой стипендии, как оказалось, на такие «излишества» не хватает.

Жили мы весело, а атмосфера была, как на «картошке» или в стройотряде: вместе работали, вместе отдыхали. Пекли пироги (вернее, печь могла только Эми, а остальные девушки всего лишь ей помогали). Иногда выбирались на пикники с «шашлыками» (в Новой Зеландии — это барбекю) и песнями под гитару. На пикниках к нам присоединялись и рабочие с соседних садов.

Однажды Далибор с Бланкой в благодарность за предоставленную им возможность заработать на машину предложили Джону Гилкристу полетать на параплане. По их мнению, на вершинах окружавших долину Роксборо холмов должны быть подходящие условия. Когда мы въехали наверх, Далибор полетал на одноместном параплане, проверить потоки воздуха, оценить новое место. Бланка работала «фоторепортером». Потом он поменял параплан на двухместный и взял с собой Джона Гилкриста. Мы встретили их уже внизу, радостных и счастливых.

В свободное от работы время мы купались или рыбачили. Если купаться удобнее было в пруду — там вода теплее и течения нет, то рыбачили мы на реке — там и форель водилась. По вечерам запекали в духовке пойманную рыбу. Практически в собственном соку. Лишь резали ее на кусочки и добавляли пару ломтиков лимона для вкуса.

Пол Гилкрист — племянник нашего босса, но никаких привилегий это родство ему, видимо, не приносит. Работал он вместе с нами на общих основаниях, за те же деньги, а все свое свободное время посвящал рыбалке. На берегу реки Пол устроил себе уютное гнездышко: притащил старое плетеное кресло и установил его в густых ветвях растущего у самой кромки воды дерева. Иногда и мы к нему присоединялись. Клевало хорошо, и форель ловилась крупная. Но берег зарос большими деревьями с густой кроной. Блесна часто цеплялась за ветки. Нам приходилось прилагать неимоверные усилия и проявлять поистине чудеса ловкости, чтобы ее отцепить.

Однажды ночью Пол предложил отправиться ловить сомов. По дороге мы нашли сбитую машиной птицу, которую и использовали в качестве наживки. Пробравшись через густые заросли, мы вышли на берег реки. Закинув удочку, зажгли свечку и стали ждать. Ночь выдалась безлунная, а под кроной деревьев было вообще так темно, что хоть глаз выколи. Видно было только то, что попадало в круг света от свечки. Ловили исключительно на ощупь. Но одного сома нам тогда все же удалось поймать.

Однажды, возвращаясь из Александры, мы остановились на плотине.

— А ведь тут должно хорошо клевать? — предположил Пол.

Вечером мы отправились проверять его предположение. И, несмотря на дождливую погоду, нам удалось поймать двух форелей и двух лососей. На следующий вечер мы их приготовили в духовке.

Рождество

Прореживанием мы занимались около двух месяцев. Когда закончились абрикосы, настала пора прореживать яблоки. У Джона Гилкриста яблонь было мало, поэтому нас «перебросили» на помощь его брату, владельцу сада Истхевен (что означает не что иное, как Восточные небеса, одним словом, Рай).

В первый день нам сообщили, что за каждую «очищенную» яблоню будут платить по 2 доллара. Наши студенты подсчитали, сколько они наработали за первый день, и прослезились. Пошли к боссу разбираться и угрожать забастовкой. Тогда и выяснилось, что Карл Маркс абсолютно прав: «Сдельная оплата — это всего лишь замаскированная почасовая». В Новой Зеландии установлен МРОТ — за полную неделю работник должен зарабатывать не меньше 300 новозеландских долларов (1 новозеландский доллар = 45 американским центам). Поэтому расценки для оплаты за сдельную работу в саду определяют так: считают, сколько деревьев успел обработать самый нерадивый работник, и делят 300 долларов на это количество. Поэтому, работая в два раза быстрее самого медленного члена бригады, можно получать в два раза больше минимальной оплаты.

За те два месяца, что мы занимались прореживанием, весна закончилась, и началось лето. Климат в Роксборо замечательный. Днем солнечно и тепло, но не жарко — прохладный воздух спускается с вершин окружающих высоких холмов, да и быстрая река Кута служит своеобразным кондиционером. По ночам вообще замечательно — в меру прохладно, свежо и… ни одного комара! Для них здешние ночи, видимо, слишком холодные.

В Южном полушарии празднование главного христианского праздника — Рождества — приходится на самый разгар лета. Но иммигранты и их потомки продолжают упорно держаться привезенных из Европы традиций — елка, индейка, подарки всем, от мала до велика, и, естественно, выпивка. Куда же без нее.

Наиболее ревностные христиане-баптисты в этот день не забывают и о Боге. Вечером 24 декабря все собрались на торжественное богослужение. Вначале слово дали гостям. Хепберн рассказала о том, как в Норвегии дети, приготовив свои чулочки для подарков Санта-Клауса, тревожно засыпают, терзаясь вопросом: «Что им достанется от всемогущего и доброго Святого?» Потом я поделился тем, как в России Рождество, смешавшись с Новым годом и Старым Новым годом, превратилось в трехнедельный хмельной марафон. Закончилась торжественная часть кратким пересказом — видимо, для тех, кто еще не знал или уже забыл, — библейской истории, которая каждый год празднуется всем христианским миром. После окончания торжественной части состоялся концерт художественной самодеятельности: пастор на амвоне играл на электрогитаре, а прихожане со свечками в руках (прямо как публика на рок-концертах) хором распевали гимны, слова которых предусмотрительно высвечивались на стене.

25 декабря принято собираться за праздничным столом на обильный ужин и дарить друг другу подарки. Естественно, каждый старается оказаться в этот день в кругу своей семьи. Рабочие-новозеландцы разъехались по домам — все равно несколько дней работать никто не будет. Мне, Хепберн и Гийому до дома было слишком далеко. Поэтому Джон Гилкрист из христианского сострадания пригласил нас к себе. Все было, как положено: и елка, и шампанское, и… клубника со взбитыми сливками. Но больше всего мне праздник запомнился тем, что на видео смотрели только что появившийся, но страшно разрекламированный мультфильм «Шрек».

Черешня

После Рождества в «Восточных небесах» началась уборка клубники. На нее приглашали всех, кто мог похвастаться крепкой спиной. У меня, честно говоря, не было желания ползать целыми днями на карачках, сколько бы за это ни платили. Но и без работы я остаться не боялся. Ведь одновременно с клубникой стала созревать и черешня. И ее тоже уже начинали убирать.

У Джона Гилкриста в саду черешневых деревьев нет. Но в Роксборо в разгар сезона найти работу сможет даже самый ленивый — заходи в первые попавшиеся ворота, везде нужны сезонные рабочие. Можно даже выбирать, где выгоднее работать. Джон Гилкрист стал «сватать» нас своему другу — естественно, тоже баптисту. И есть ли в Роксборо среди владельцев садов не баптисты?

Жить мы продолжали там же — в саду Джона Гилкриста (и платили за это, как прежде, по 35 долларов в неделю — только уже наличными, а не в виде «налога» с зарплаты), и каждый день ездили на светло-зеленом «Датсуне» на работу и обратно.

За каждое полное пятилитровое ведерко черешни платили вначале по 4, затем по 4,5 и, наконец, по 5 новозеландских долларов (в Японии покупателям это же количество ягод обойдется уже в 10 раз дороже). За день при определенной ловкости рук можно было заработать от 100 до 150 долларов. Но собирать нужно не все подряд, а только достаточно красные, целые ягоды и обязательно с черенками. В том году сезон для черешни оказался неудачный. Как раз в самый разгар ее созревания пошли сильные дожди, и большая часть ягод полопалась. Они и товарный вид потеряли, и на длительное хранение не годились. Только в переработку. А для садоводов это прямой убыток.

Есть разрешалось сколько угодно. Хоть целый день только этим и занимайся! Никаких норм выработки — сколько соберешь, за столько и заплатят. Вот и получается, что выгоднее как раз не есть, а работать. При хорошей работе за один день получишь столько, что в супермаркете на месяц черешни накупить сможешь.

Летящий трактор

Уборка черешни была в самом разгаре, но с 7 января у Джона Гилкриста стали поспевать абрикосы. Он тут же потребовал, чтобы мы вернулись. Я некоторое время колебался: «А может, вообще уйти? Продолжать работать на сборе черешни. Или собирать абрикосы?» Но, как всегда, победила любознательность. Абрикосы я еще ни разу в жизни не собирал.

За них вначале тоже установили сдельную оплату — по 2 доллара за сумку. Сумка в три раза больше, чем ведро для черешни. Но и сами абрикосы примерно в три раза больше. Должно вроде получаться примерно столько же, сколько мы зарабатывали на черешне. Но не получалось.

Абрикосы нужно убирать не все подряд, а только те, которые достигли определенной степени зрелости — пожелтели, но еще не размякли. Но и бросать еще незрелые плоды на деревьях, как мы делали это с черешней, тоже не принято. Поэтому одни и те же деревья мы проходили по два-три раза с разницей примерно в неделю.

Поначалу довольно трудно было безошибочно отделять плоды, которые нужно собрать, от тех, которые могли подождать еще неделю. Джон, видя, что в погоне за скоростью мы оставляем на ветках слишком много, нервничал.

— Не хватайте по верхушкам. Когда мы вернемся к этому дереву, они переспеют, — ругался он и пытался увещевать, взывая к нашей совести: — Вы понимаете, что мы целый год работаем ради этих нескольких недель!

Но эти увещевания не всегда действовали. Хочешь не хочешь, а при сдельной работе скорость становится значительно важнее, чем качество. Поэтому, когда мы перешли к сбору особенно дорогих и нежных сортов абрикосов, нас перевели на почасовую оплату.

Работать сразу стало легче. Но неинтересно. Я-то знал, что не могу соревноваться в скорости с местными рабочими. Даже когда я работал так медленно, что чуть не засыпал на ходу, моя скорость была примерно в два раза выше, чем у новозеландцев. А платили нам одинаково! Причем одинаково мало.

Что хорошо при повременной оплате — можно аккуратнее и внимательнее следить за тем, чтобы не свалиться с лестницы. Абрикосовые деревья у Джона Гилкриста большей частью старые, с густой кроной. А сад разбит на крутых откосах. Из-за этого сбор урожая становится чем-то вроде промышленного альпинизма — соревнованием на ловкость и осмотрительность.

В разгар уборки абрикосов у нас появились и новые рабочие. Две студентки-журналистки из университета Отаго приехали всего на пару недель — отдохнуть на свежем воздухе после напряженной сессии. Повременная работа была им как раз то, что нужно. Курорт, да и только!

Немного позднее к нам присоединился еще один рабочий — Питер из Данидена.

— Я прожил на Бали шесть месяцев, научился говорить по-индонезийски, завел много приятелей. Но деньги кончились. Пришлось вернуться. Поработаю пару месяцев и опять поеду в Индонезию.

Питер запомнился тем, что он буквально ни одного вечера не мог обойтись без выпивки. Пил, правда, только вино или пиво и сильно не напивался. Но в нерабочее время он всегда был немного навеселе.

Спокойное течение будней нарушило одно происшествие. Я с Гийомом и Питером собирал абрикосы, предназначенные для отправки на консервный завод. Адам на тракторе с тележкой подвозил пустые ящики и отвозил полные. Когда мы собрали последний ящик, он предложил и нас подвезти. Мы втроем сели на ящик с абрикосами и поехали. Трава была мокрой от дождя. Когда спускались с холма, я заметил, что колеса трактора не крутятся — Адам пытался тормозить, а скорость нашего движения лишь увеличивалась. Надо прыгать. А некуда! Мы двигались по колее между двумя рядами деревьев. А скорость становилась все больше и больше. «Прыгайте», — закричал Адам, а сам изо всех сил старался удержать трактор, чтобы он не перевернулся.

Мы неслись вниз с постоянно увеличивающейся скоростью. Когда трактор, наконец, вылетел на прогалину, Питер сразу прыгнул, я — за ним. Мы еще скользили вниз по мокрой траве, когда трактор, несмотря на все усилия Адама так и не вписавшийся в поворот, боком налетел на дерево. Ящики раскололись, абрикосы полетели на землю.

К счастью, в этом инциденте никто серьезно не пострадал. Время было как раз обеденное, и все рабочие собрались в нашем доме. Мой рассказ о приключении, естественно, заставил бросить тарелки с дымящейся кашей и пойти посмотреть если и не на само событие, то хотя бы на его результаты.

Трактор стоял на боку, зацепившись за сломанную ветку, ящики раскололись, а абрикосы высыпались на землю. Джон Гилкрист подогнал другой трактор с пустой тележкой.

— Давайте переложим абрикосы сюда. Только с земли не поднимайте. Грязные фрукты нам не нужны — их на таможне забракуют.

Когда мы закончили убирать следы происшествия, Джон многозначительно улыбнулся и сказал, обращаясь ко мне:

— Знаете, что меня удивило больше всего? То, что Валерий не снимал это на видеокамеру.

И действительно, я так был увлечен происходящим, что чуть ли не впервые за два года напрочь забыл о своей видеокамере.

В семье не без урода

В саду Джона Гилкриста мы жили как одна большая семья. А как говорится, «в семье не без урода». И наша «семья» не стала в этом отношении исключением. В тот самый день, когда произошел инцидент с трактором, к нам приехала новая работница. Поначалу на нее не обратили внимания.

Англичанка Кетрин после окончания сельскохозяйственного колледжа попала в Новую Зеландию по программе студенческого обмена. Ее направили на овцеводческую ферму, но там у нее «не сложились отношения». И она потребовала перевести ее в другое место. Меня, как бывшего специалиста по отбору персонала, это сразу же насторожило. Если бы я проводил с ней интервью, то ни за что не взял бы ее на офисную работу. Но мы вроде бы работали в поле. Может, обойдется?

Однако не обошлось. С нами у нее отношения тоже не складывались. Видимо, ей опять не повезло: опять вокруг оказались одни сволочи и придурки. С ее появлением в нашем дружном коллективе начались конфликты и склоки. И наша когда-то дружная коммуна стала похожа на коммунальную квартиру в самом худшем смысле этого слова.

Как же мы ухитрились прожить до этого три месяца, так ни разу не поругавшись и «не выяснив отношений»? У каждого из нас была своя отдельная комната. Но ванная, туалет, кухня и гостиная были общими. Однако из-за этого проблем почему-то не возникало. Формально «комендантом общежития» Джон Гилкрист назначил меня, как самого старшего и единственного «взрослого». Но я, честно говоря, ни разу и не подумал воспользоваться своей властью, пустив все на самотек.

Моник никогда ничего по хозяйству не делала, но от нее этого никто и не ждал. Хепберн по собственному почину пылесосила. Когда она уезжала на двухнедельную экскурсию по стране, о пылесосе никто и не вспоминал. Свою посуду каждый обычно мыл сам. А общую — Гийом. И опять же никто его не просил. У него к мытью посуды была такая же странная любовь, как у норвежки к пылесосу. Кетрин же решила сразу навести порядок и всех «построить».

Вначале она выбрала своей целью Гийома. Я уж и не помню, к чему прицепилась. Но конфликт разгорался с каждым днем. Она и ябедничала на него Джону Гилкристу, и истерику закатывала. Француз ушел в глухую оборону — вообще перестал с ней разговаривать. А потом и вообще удрал — уехал к своим друзьям на Северный остров. Тогда она переключилась на меня. Первый ход был такой: «Почему это ты все время садишься на переднее сиденье «Датсуна»? Может, я тоже хочу!» Действительно, почему? Я попытался вспомнить. И вспомнил. Первый раз, когда мы впятером попытались втиснуться в малолитражку, Гийом сел за руль, я, как самый большой и тяжелый, на переднее сиденье, а три девчонки сзади. Так и пошло. Хотя, в действительности, разницы большой нет. Можно и поменяться. Но за первым ходом последовал второй, третий, четвертый…

К счастью, на сортировке у Кетрин появился ухажер, и ее внимание переключилось на него. Только иногда, как мне казалось, беспричинно, она подливала жидкость для мытья посуды мне в заварной чайник. Ругаться и скандалить по этому поводу я не стал. Но каждый раз, прежде чем налить себе заварки, открывал крышку и, раскрутив чайник, смотрел, не образуется ли на поверхности воды характерная пена.

Сортировка

В саду Джона Гилкриста по воскресеньям никто не работал. Он, как истинный христианин, «помнил день субботний». Но владельцы других садов были не столь щепетильны. Поэтому по выходным я периодически «ходил налево», подрабатывать. Например, Питер Гилкрист хотя тоже баптист, но не такой набожный, как его отец. Для него гибнущий на корню урожай важнее пропущенной церковной службы.

Один раз я попробовал поработать и на сортировке. Она, как настоящая фабрика, не останавливалась ни при какой погоде. После вольницы, к которой я, как сельскохозяйственный рабочий, уже привык, трудиться за конвейером оказалось страшно нудно и утомительно.

Сортировка фруктов отличается от сортировки гаек или болтов. Для нее нужно не просто иметь хорошее зрение и расторопность, но и уметь различать оттенки цвета. Почему-то считается, что в оттенках оранжевого цвета лучше разбираются женщины, а красно-бордовый доступен обоим полам. Поэтому на сортировку абрикосов ставили только представительниц слабого пола, а на черешне работали все, кто ни попадя. Особенно много там почему-то было камбоджийцев. И откуда они в Новой Зеландии?

За один день на сортировке я так утомился, что больше туда не рвался. На уборке работать все же веселее: свежий воздух, в меру тяжелый физический труд, никаких надсмотрщиков.

Только успешно справившись со сбором дорогих экспортных абрикосов, мы переключились на уборку «технических» сортов. Их сразу отвозили на местный консервный завод, поэтому собирать можно было, как картошку, — все подряд и не особенно церемонясь. Естественно, опять перешли на сдельную оплату. Только сумки уже никто не считал, а платили за ящики. Но получилась все та же уравниловка. Ящик собирали бригадой. А результат делился на всех поровну.

Когда все абрикосы убрали, в саду начали созревать персики. Но их у Гилкриста было мало. Нам хватило только на неделю. Правда, на деревьях осталось по одному-два плода, которые в момент уборки были слишком зелеными. Их мы собирали себе к столу для разнообразия.

Перерыв в работе образовывался не только по воскресеньям, но и в особенно дождливые дни. Тогда из опасения не столько за здоровье рабочих, сколько за сохранность фруктов, объявлялся выходной. Но и сидеть в доме, глядя в окно или в телевизор, не хотелось. Поэтому мы покупали в складчину бензин и отправлялись на своем светло-зеленом «Датсуне» изучать окрестности.

Несколько раз ездили в Александру — столицу центрального Отаго. Поселение на пересечении шоссе № 8 и № 85 назвали Нижний Перекресток и включили в состав городка Клайд, где тогда находилось управление золотоносными месторождениями «Данстейн». В 1863 г. здесь проездом побывала Александра, принцесса Уэльская. В честь этого эпохального события и назвали город, выросший на месте маленького поселка. Первый мост через реку Кута построили в 1883 г. От него сохранилось только две опоры. А построенный рядом в 1958 г. железобетонный мост стоит до сих пор. Другое, достойное внимания инженерное сооружение города, — огромные часы. Их соорудили на горном склоне в 1968 г. С тех пор часы показывают точное время для всех, кто окажется в радиусе десяти километров.

Недельный отпуск

После окончания уборки абрикосов и персиков образовалась свободная неделя. У меня тут же проснулась дремавшая «тяга к странствиям». Долго раздумывать о том, куда бы отправиться, мне было не нужно. На Южном острове я побывал уже везде. Но на Западном побережье мне не повезло с погодой. Я там так ничего и не увидел за пеленой дождя.

Дорога до Данидена была уже знакома и привычна — по ней я несколько раз ездил продлевать визу. В городе я тоже уже все обошел. Но еще дальше, на самой окраине полуострова Отаго бывать не доводилось. Туда я и отправился. Дорога тянется между крутым обрывом и узким галечным пляжем. С противоположного берега залива открывается замечательный вид на центр Данидена: университет, железнодорожный вокзал, церкви, редкие высотные дома.

Все было здорово: ощущение свободы, простора и романтики странствий. Но погода не радовала. Периодически налетал шквальный ветер и начинался сильный ливень. Пришлось отказаться от ночевки прямо на пляже и искать место под крышей. На берегу моря обнаружилось пустующее двухэтажное здание яхт-клуба. Дверь, конечно, закрыта. Но я внутрь и не рвался. Спальный мешок у меня был, а открытая веранда на втором этаже давала надежную защиту от возможного дождя. Я расстелил свою тайскую соломенную циновку на деревянном полу и забрался в спальный мешок. Но спокойно выспаться мне не удалось. Через щели в полу немилосердно дуло. Если летом я так мерзну, что же будет осенью и зимой? И как я до этого обходился без теплого коврика? Или за время работы в Роксборо настолько разнежился?

На окраине полуострова Отаго находится единственная неостровная колония альбатросов. Примерно на полпути к ней высоко на склоне горы стоит замок. Это лучший замок Новой Зеландии. Он же, правда, и единственный! Замок построили в 1871–1876 годах для местного банкира, тогдашнего «нового новозеландца». Видимо, у всех «новых» вкусы одинаковые — с сильной претензией на внешнюю респектабельность. Аналогичные замки сейчас во множестве можно увидеть в окрестностях Москвы и других крупных городов России. Но в Новой Зеландии этот псевдозамок так и остался единственным. Видимо, здесь было слишком много людей, видевших настоящие европейские замки.

Вернувшись в Даниден, я зашел в туристический магазин и купил надувной матрац «терморест», а заодно и продававшуюся с 50 %-ной скидкой полартековую куртку. Утеплившись, я опять же отправился спать в дюнах на берегу моря. И на этот раз мне было тепло и комфортно.

Женщина, вывозившая меня утром назад на трассу, усиленно стала зазывать к себе на ферму «добровольного труда». На таких фермах фанаты экологии бесплатно работают по 2–4 часа в день, получая в обмен кров, еду и возможность отдохнуть на фоне природы.

Я проезжал Тимару уже несколько раз, но все время по объездной. В центр попал впервые. Да и спешить мне особо было некуда. Можно было не спеша прогуляться по центру. В этом портовом городе все достопримечательности, конечно, так или иначе связаны с морем — порт, причалы, торговые склады, памятники знаменитым морякам. А вот центр города практически ничем не отличается от других новозеландских городов XIX — начала XX в. Все они, как правило, начинали строиться с центрального отеля. Вокруг возводились церкви: англиканская, католическая, методистская…

После Тимару я свернул с приморского шоссе на запад, в центр острова. Машин сразу стало меньше. Поход из автостопного постепенно превратился в пешеходный.

Перевалив через перевал, я попал на Западное побережье в районе Хокитики. В XIX в. этот мелкий поселок был чуть ли не самым важным городом побережья. Здесь была таможня, превращенная сейчас в музей. Тогда здесь кипела и культурная жизнь, был создан крупнейший в этом районе Художественный музей.

Без дождя, конечно, и в этот визит на Западное побережье не обошлось — такое уж там мокрое место. К счастью, дождь шел с перерывами. В один из них я уехал из Хокитики с местным фермером. Но когда мне нужно было выходить, опять начался дождь.

— Давай зайдешь ко мне на чашку чая, — дождь закончится, поедешь дальше. А нет — можешь остаться на ночь.

Джон был на Западном побережье новеньким.

— Я переехал сюда три месяца назад. Хочу разводить овец-мериносов. До меня этим здесь еще никто не занимался. Но дождей много, трава зеленеет круглый год. Может, и пойдет дело?

Весь день дождь то начинался, то на некоторое время опять затихал, и я успевал проехать еще немного с очередным фермером или туристом — больше там никто и не ездит. В поселке у ледника Франца-Иосифа меня застиг очередной ливень. В поисках крыши, под которой можно было бы его переждать, я побежал в сторону англиканской церкви. Мне казалось, что такой сильный ливень не может идти долго и вот-вот должен кончиться. Но он и не думал прекращаться. Все лил и лил! Уже стемнело, а из-под крыши над крыльцом нельзя было и носу высунуть.

Церковь, как это обычно и бывает в новозеландской глубинке, была открыта. Только рубильник был выключен и закрыт на замок, чтобы кто ни попадя не включал. Да и это, скорее всего, сделано исключительно в целях противопожарной безопасности.

Постепенно стемнело, никто церковью не интересовался, а дождь все шел. Так и пришлось мне устраиваться спать прямо в церкви, головой к алтарю. Место, конечно, не совсем подходящее. Но ни вечером, ни утром, ни тем более ночью никто меня не побеспокоил.

Ледники

В Новой Зеландии свыше двух тысяч ледников. Но самые известные из них — ледники Франца-Иосифа и Фокс. Ледник Франца-Иосифа маори называют очень длинно — Ка Коимата о Хинехукатере (Слезы девушки-лавины). И, конечно, для обоснования такого вычурного названия существует древняя легенда. В незапамятные времена на Западном побережье жила Хинехукатере — спортсменка и просто красавица. Она увлекалась альпинизмом и в полном соответствии с советом из старой советской песни «парня в горы тяни, рискни» как-то раз увлекла с собой в вылазку по горам своего бойфренда — Таве. Парень оказался не очень ловким. Когда они почти уже достигли вершины, он поскользнулся, упал и разбился насмерть. Девушка ударилась в слезы. Но в горах было так холодно, что они тут же замерзали и превращались в маленькие льдинки. Так и возник огромный ледник, который позднее европейцы назвали ледником Франца-Иосифа.

Я отправился в поход к леднику рано-рано утром. К нему ведет асфальтированная дорога, но по ней никто кроме туристов не ездит. А они в такой ранний час еще нежатся в постелях или завтракают в отелях. Дорога идет вдоль берега реки, раздувшейся и многократно увеличившейся в размере после вчерашнего дождя. А вот ледник, наоборот, постоянно уменьшается. Табличка, обозначающая место, где он заканчивался в конце XIX в., находится за несколько километров от нынешней ледовой кромки.

Непосредственно на сам ледник лучше карабкаться в сопровождении проводника. Конечно, забора из колючей проволоки нет. Можно и пролезть. Но стоит ли? Для альпинизма у меня не было ни подготовки, ни снаряжения, ни, честно говоря, большого желания. Все же ледники доставляют мне главным образом эстетическое наслаждение. Я предпочитаю рассматривать их со стороны, а не карабкаться по льду, рискуя провалиться в расщелину или попасть под очередной ледопад. Значительно приятнее и интереснее гулять по лесным тропинкам. Поэтому, увидев указатель на озеро Вомбат, я, не раздумывая, свернул в лес. После вчерашнего дождя зелень стала еще зеленее. Тишину нарушал только шум срывавшихся с листьев капель воды. Там, куда попадал солнечный свет, вода испарялась, и воздух насыщался водяными парами. Да и тепло было, как в бане. Тропинка вывела меня к уединенному лесному озеру. Там после «парилки» можно было и помыться.

Вернувшись на шоссе, я застопил машину с американцем, который довез меня до ледника Фокса. Он мне показался даже более живописным, чем ледник Франца-Иосифа. Но, может, все дело в том, что погода улучшилась.

Американец-«инвалид» на велосипеде

С ледника Фокса я вернулся назад на шоссе. Голосовал у поворота. Но машины шли только к леднику и назад в поселок Фокс-Гласир. Вечерело. Погода была вроде бы нормальная. Но на Западном побережье, где «триста дней идет дождь и еще пятьдесят дней капает с деревьев», спать под открытым небом очень не хотелось. Может, и мне стоит вернуться в поселок. Интересно, есть ли и там бесхозная англиканская церковь?

Когда я все же решился пойти назад в поселок, на дороге со стороны ледника Фокс показался велосипедист. Проезжая мимо меня, он немного замедлил скорость.

— Привет! Ты откуда? — обычное для путешественников приветствие.

— Привет! Из России! — так же автоматически ответил я и продолжал идти.

— Из России? — удивился он. — Автостопом, наверное, ездишь. Я в молодости все штаты объездил на попутках и в грузовых составах.

Теперь уж я удивился.

— Ни разу в жизни не видел живого хобо (люди, путешествующие в грузовых вагонах по Америке. — Прим. автора )!

Он слез с велосипеда, и в поселок мы пошли вместе. По дороге Майкл рассказал мне о том, что своего дома в Америке у него нет, почту и все бумаги он получает через своего брата. Но у него есть своя яхта.

— Яхта — это, конечно, сильно сказано. Это всего лишь лодка под парусом. Но я на ней уже ходил в Мексику и вдоль американского берега.

— А работаешь где?

— Мне сейчас не нужно работать. Благодаря одной «счастливой» случайности, у меня теперь есть достаточно денег. Дело было так. Я занимался то тем, то другим, но черт дернул меня записаться добровольцем в Корпус мира. Буквально на третий день какой-то идиот случайно ударил меня молотком по голове. Ничего страшного. Но на всякий случай я обратился в госпиталь. Там мне поставили диагноз «сотрясение мозга». Из Корпуса мира я после этого сразу же ушел. Мне дали бланк заявления на получение компенсации за ранение, полученное во время несения «государственной службы». Я все заполнил и дошел до пункта, в котором нужно было выбрать, какую именно компенсацию я требую. Было несколько вариантов, начиная от 200 долларов. Я выбрал самую большую сумму, уверенный, что мне она не достанется. Но через пару месяцев получил чек на 5000 долларов! Через год пришло письмо с просьбой прислать справку от врача. Я прислал и опять получил 5000 долларов! Потом еще пару раз получал чеки. Наконец мне пришло письмо, что никаких справок больше посылать не нужно, мне назначили пожизненную пенсию по 600 долларов в месяц. На эти деньги я теперь и путешествую по всему миру.

— В Америке всем так много платят за ранения?

— Нет. Как потом выяснилось, я, как волонтер Корпуса мира, оказался в одной категории с американскими консулами и послами! Именно поэтому мне и удалось раскрутить правительство на такие большие деньги.

По Новой Зеландии Майкл путешествовал на велосипеде, питался в пабах дешевой «рыбой с картошкой». Ночевал он в кемпинге в своей палатке. Пригласил и меня провести ночь под крышей. На Западном побережье, где дождь идет каждый день, от такого приглашения отказываться не стоит.

Из-за своей изолированности Западное побережье долго оставалось вне досягаемости белых поселенцев. Живой интерес возник только в 1860-х, во времена золотой лихорадки. Тогда везде, где нашли или, казалось, вот-вот найдут россыпи драгоценного металла, стали возникать городки и поселки.

Золотая лихорадка закончилась так же быстро, как началась. А поселения остались. Людям нужно было чем-то заняться. Вначале они переключились на добычу угля, потом стали создавать фермерские хозяйства. А в последние годы нашли новую «золотую жилу» — экологический туризм. И сразу же дикость и неосвоенность региона стала его огромным преимуществом. Сюда приезжают именно за тем, чтобы полюбоваться на природу, почти не освоенную человеком. И при этом пользоваться настоящим «западным» сервисом!

Вид озера Матесон, в зеркальной глади которого отражаются снежные вершины высочайших пиков Южных Альп — горы Кука (3764 метра) и горы Тасмана (3498 метров) — растиражирован на миллионах туристических открыток.

От поселка Фокс-Гласир до озера около семи километров. Но идти пешком до такой хорошо раскрученной достопримечательности, конечно же, не пришлось. Территорию вокруг озера огородили колючей проволокой и объявили национальным парком. Вход, правда, как и везде в Новой Зеландии, бесплатный. У въезда построили автостоянку, кафе и сувенирный магазинчик. А само озеро постарались оставить нетронутым. Только проложили вокруг него тропинку, построили удобные смотровые площадки и развесили указатели.

Нашел я и смотровую площадку, с которой, очевидно, делается большинство «представительских» фотографий озера Матесон. Однако снять вид, хоть в малейшей степени похожий на те, которые можно увидеть на открытках, мне так и не удалось. Опять не повезло с погодой. Я специально прождал пару часов, но вершины гор так и остались окутанными густой пеленой облаков. Ждать же еще и, тем более, оставаться до следующего дня времени у меня уже не было. Пора было назад — в Роксборо.

Яблоки в тумане

Когда я вернулся из поездки на Западное побережье, началась уборка слив. Их у Джона Гилкриста было сравнительно мало. Еще когда мы их «прореживали», вскрылась главная особенность сливовых деревьев. Ветки у них очень хрупкие. Деревья там были старые — высокие, с густой кроной. Чтобы достать до макушки, нужно было становиться на самую верхнюю ступеньку стремянки, да еще и тянуться. А держаться за ветки при этом можно только с очень большой осторожностью. Они могли обломиться в самый неожиданный момент. И тогда — привет родственникам!

Единственный плюс уборки слив состоит в том, что их не нужно разглядывать — рви все подряд. Поэтому, хотя рабочих осталось меньше, чем в разгар сезона, мы собрали урожай всего за одну неделю. Потом Джон Гилкрист арендовал на два дня сортировку. И мы сами же все отсортировали по размерам и упаковали по коробкам. Сливы все равно шли не на экспорт, а по ближайшим рынкам.

Только-только закончили со сливами, как сразу начался сезон уборки нектарин. Они почему-то сильнее других фруктов страдают от вредителей. Нам поначалу приходилось не столько собирать плоды, сколько срезать зараженные плесенью ветки.

Нектарины — гибрид абрикосов и персиков. По-моему, они даже вкуснее своих «родителей». Новозеландские садоводы поначалу зарабатывали огромные деньги на экспорте нектарин в Австралию. Но австралийские фермеры постепенно раскачались и с каждым годом отвоевывают все большую часть своего внутреннего рынка. Это заставляет новозеландских фермеров постоянно совершенствовать продукцию. Сейчас большую часть составляют красно-желтые нектарины. Но им на смену приходит новый сорт — красно-белый. У Джона Гилкриста все новые молодые деревья именно этого сорта.

С окончанием уборки нектарин закончилась моя работа в саду Джона Гилкриста, но не в Роксборо. В начале марта стали созревать яблоки.

У Гилкристов яблони тоже были, но раз-два и обчелся. С ними они могли и сами справиться, поэтому я с Гийомом, Хепберн и англичанкой Кетрин, продолжая жить в том же доме, устроился работать в сад Росборо к Алексу Гордону.

Чтобы заработать на уборке яблок, нужно собирать их очень быстро, но не халтурить. Яблоко считается зрелым, если у него покраснело не меньше 40 % площади. Поначалу очень трудно на глаз отличить 35 % красноты от 45 %. А времени на то, чтобы рассматривать каждое яблоко, нет. За огромный ящик платят всего по 30 долларов.

Студенты собирали так мало, что за первую неделю получили меньше, чем была бы минимальная зарплата. Они попросились на сортировку, где платили строго за отработанные часы, вне зависимости от производительности труда.

Я поначалу тоже работал слишком медленно — два-три ящика в день, но постепенно разогнался до 4–5 ящиков и стал получать больше, чем «сортировщики». А главное, мне нравилось работать под открытым небом: свежий воздух и солнце, плюс физические упражнения — курорт, да и только.

Работа на сортировке начиналась на час раньше, а заканчивалась на час позже, чем у сборщиков, а ездили мы туда и обратно на одной машине. Поэтому у меня рабочий день фактически тоже стал десятичасовым. А первые несколько дней, пока не перевели часы на «зимнее» время, мне вообще первый час приходилось собирать яблоки в сумерках, чуть ли не на ощупь. К тому же по утрам они были ледяные, хотя в середине дня солнце грело почти по-летнему.

Самое неприятное было другое. Своей машины у меня не было, и мне приходилось ездить вместе со всеми. Но проблема в том, что сортировка, как фабрика, работает в любую погоду. А сбор яблок в сильный дождь прекращается — в мокром состоянии они сильнее бьются. Несколько раз сильный дождь начинался в середине дня, и мне приходилось возвращаться «домой» автостопом.

Когда совсем надоело постоянно зависеть от чужой машины, я стал подыскивать себе другую работу. В разгар сезона в Роксборо это означает не столько поиск хоть чего-нибудь, сколько выбор самого подходящего варианта. Редкий случай, когда предложение рабочих рук на рынке меньше, чем спрос.

С одной стороны сад Джона Гилкриста граничит с рекой, с другой тянется пустырь. За этим пустырем начинаются яблоневые сады. Туда я и направился. Там как раз шла уборка.

— Где менеджер? — спросил я у первого же попавшегося на пути человека.

— Вон там, — он показал в сторону мужчины в белой шляпе.

Майкл тут же принял меня к себе в Южные сады.

— Можешь прямо сейчас начать? Надевай сумку.

Огромным плюсом нового места работы было то, что туда я мог ходить пешком. Так восьмичасовой рабочий день дополнился двумя часовыми прогулками — по утрам и вечерам. И все же это было лучше, чем 15-минутная поездка на машине.

Осень вступала в свои права. Листва на яблонях пожелтела и стала облетать, на вершины окружающих гор вернулся снег (он был там и весной, когда я начинал свою работу в Роксборо). По утрам на траве была изморозь, на лужах образовывался тонкий ледок. Да и днем солнце уже не так сильно пригревало.

Уборка яблок была в самом разгаре — едва заканчивался один сорт, за ним шел другой. Рабочий день у меня начинался с часовой прогулки. Потом восемь-девять-десять часов с 15-минутным перерывом. Сбор яблок — занятие для мизантропов или любителей уединенного образа жизни. С утра привозят ящик, ставят его между двумя рядами деревьев, и ты начинаешь собирать в него яблоки. Своих соседей видишь только мельком за деревьями. Босс появляется только изредка, поболтать о жизни, проконтролировать процесс, выслушать жалобы. Пообщаться удается только с трактористом. Он привозит пустые ящики, забирает полные, выдает квитанции. По этим квитанциям в конце каждой недели и оплачивают. По ним же можно всегда точно определить, кто собирал тот или иной ящик. Если брака будет больше десяти процентов, за работу могут и не заплатить. Поэтому, хотя и нужно яблоки собирать как можно быстрее, обращаться с ними лучше аккуратно.

Все когда-нибудь кончается

Новозеландскую визу, вне зависимости от того, на какой срок она была выдана первоначально, можно продлевать вплоть до года — с момента въезда в страну. Продление стоит шестьдесят пять новозеландских долларов — причем неважно, на какой срок. Но продлевают визу только в соответствии с количеством «показных денег», из расчета минимум по 1000 новозеландских долларов (примерно 450 американских) на месяц. Поэтому каждые полтора-два месяца я приезжал в Даниден, показывал справку с банковского счета с 1500–2000 долларами, продлевал визу на 1,5–2 месяца, отправлял деньги домой и возвращался назад в Роксборо. И так три раза.

Каждый раз при продлении визы я показывал справку из банка, где указывалась не только сумма на счете, но и последние десять операций. И только на четвертый раз (!!!) иммиграционный чиновник вдруг обратил внимание, что у меня часто встречается графа, отмеченная «SAE» (зарплата).

— А это что???

— Зарплата!

— Как!!! У вас же нет разрешения на работу (как я уже отмечал, все знают, что в Новой Зеландии работает 90 % туристов — из тех, кто находится здесь больше одного месяца — но Иммиграционное управление официально этого признавать не хочет).

Признаваться, что я работаю на уборке фруктов, в меру сил помогая новозеландскому сельскому хозяйству избежать финансового краха, я не стал — зарплата иммиграционных чиновников не зависит от того, соберут урожай или нет. Поэтому я пошел в наступление:

— Я ведь каждый раз при продлении визы писал, что продление визы мне необходимо, чтобы закончить работу над книгой о Новой Зеландии. И мне, как журналисту, платят гонорары за статьи в российских газетах и журналах!

— Так вам из России деньги перечисляют?

— А то!

— Даже в этом случае нужно оформлять разрешение на работу. Поэтому туристическую визу мы вам не продлим, приходите на следующей неделе и подавайте заявление на получение разрешения на работу.

Я вернулся в Роксборо, прощаться. Но пару дней я все же еще отработал. В последний вечер я не смог уснуть. Чувствовал себя так плохо, что пришлось вызвать «Скорую помощь». Врач приехала быстро, померила давление, пощупала пульс и сообщила, что ничего серьезного нет. Но обязательно нужно пройти обследование. Если у меня что-то серьезное, то поездка в Южную Америку отменяется. Придется прерывать кругосветку и возвращаться назад в Москву. Но вначале нужно решить проблему с визой.

В Иммиграционном управлении чиновника, который хотел, чтобы я оформлял рабочую визу, не было. Ко мне вышел его начальник.

— Извините. Мы учли, что вы не собирались нас обманывать. Поэтому продлили вам визу, как вы и просили — еще на два месяца.

Возвращаться назад в Роксборо я не стал. Сезон уборки там уже заканчивался, а на Северном острове скоро должна была начинаться уборка киви.

В древности путешественники, отправлявшиеся в дальние края, не только пропадали с глаз своих друзей и родственников, но и теряли с ними всякий контакт — вплоть до возвращения (если не считать редких оказий и переданных через много рук весточек). Я еще застал это время. В 1991 г., улетев в США, я не только ни разу не позвонил домой, но и не послал ни одной открытки. И, когда через два с половиной месяца вернулся назад, только тогда и узнал обо всем, что произошло за время моего отсутствия.

В XXI в. ситуация радикальным образом изменилась. Развитие современных видов связи привело к тому, что путешественники могут поддерживать постоянный контакт с теми, кто остался дома. За те два с половиной года, которые я находился в дороге, я постоянно общался со своей семьей через Интернет и был в курсе всего, что происходит в Москве. Поэтому можно сказать, что какая-то часть меня так никогда дома и не покидала.

Из дома я часто получал письма: «Возвращайся и привози деньги». Но на вопрос: «А если одновременно невозможно?», неизменно получал ответ: «Тогда лучше деньгами». За шесть месяцев, проведенных в Роксборо, я только-только смог расплатиться с долгами, накопившимися в Москве за время моего отсутствия. А ведь мне предстояло ехать в Южную Америку. Там мне заработать вряд ли удастся. Придется, значит, еще немного задержаться.

От своих коллег по сезонной работе я знал, что на Северном острове выращивают не только яблоки, но и киви, сезон уборки которых еще только должен был начаться в мае.

Англичан, которые меня взяли на окраине Оамару, остановил полицейский за превышение скорости и выписал штраф. Они поехали платить в ближайший же городок.

— Пошли в кафе, пообедаем. Мы тебя приглашаем. Только что выкинули 100 баксов ни за что. Это надо отметить.

Переночевал я на берегу моря, на окраине Кайкуры. Утром уехал в микроавтобусе. И сразу же до Пиктона. На причале, когда я покупал билет, выяснилось, что за время моего отсутствия правила поменялись. Самый дешевый билет продают уже не на завтра, как раньше, а только на послезавтра. Значит, придется опять обрадовать своим посещением старых пиктонских знакомых Алана и Джоану.

— Приглашали? Так принимайте в гости.

На следующий день Алан с Джоаной устроили мне экскурсию по окрестностям, а рано утром отвезли на машине прямо к отправлению парома.

Второй раз на Северном острове

Паром пришел в Веллингтон рано утром, и я сразу же поехал на север. Долго стоять на одном месте не приходилось. И эта дорога мне была уже знакома. Что было необычно, так это конкуренция на трассе.

Новая Зеландия общепризнанно считается самой лучшей в мире страной для автостопа. Действительно, подвозят там легко и охотно. Но от этого автостоп не становится занятием совсем уж безопасным. Особенно для девушек-одиночек. За то время, что я прожил в Роксборо, в новостях дважды промелькнули сообщения о погибших автостопщицах. Одну семнадцатилетнюю девушку убил водитель-маори на выезде из Окленда. Вторая пропала еще три года назад, но только что прошел суд над водителем, которого обвиняли в ее убийстве.

И все же автостопщиков в Новой Зеландии я видел больше, чем в любой другой стране, через которые проходил маршрут моего кругосветного путешествия. Вот и в Таупо я встретил коллег. Мы немного пообщались, но разошлись метров на двести, чтобы не мешать друг другу. Чтобы еще больше оторваться от своих конкурентов, я согласился уехать на первой же машине, пусть всего лишь на пару километров.

За шесть месяцев работы в Роксборо я совсем стал деревенским жителем. Когда я попал в самый крупный город Новой Зеландии, меня уже удивляли высотные дома, а толчея на улицах стала раздражать. Именно поэтому в Окленде я задерживаться не стал, через Гамильтон проехал вообще без остановки и к вечеру был уже в Ротороа. Там и переночевал на окраине термальной деревни, в теплом облаке с сильным запахом сероводорода.

Утром любитель раритетной автотехники на коллекционном «Мерседесе» 1956 г. подвез меня до озера Таупо. Оттуда, пересаживаясь с машины на машину, я быстро домчал до Напьера — «яблочной столицы» Северного острова Новой Зеландии. Там, как выяснилось в результате опроса в придорожном баре, уборка урожая уже подходила к концу. Остатки яблок еще собирали, но фермеры могли справляться с этим и сами, рабочие им не требовались.

Вернувшись на трассу, я застопил «Хонду» с пакистанцем. На родине он получил высшее образование, работал офицером на грузовых судах. В Новую Зеландию эмигрировал «по очкам», как нужный стране специалист.

— Здесь моряки оказались не нужны. Вот и занимаюсь, чем придется. Сейчас, например, как раз еду на уборку киви.

В Те Пуке пакистанец высадил меня перед домом, стоявшим на углу шоссе № 2. Никаких табличек на доме не было, но именно там жили рабочие, приехавшие к началу сезона уборки киви. Среди них было несколько индийцев, пакистанцев и бангладешцев.

— Будешь работать с ними в одной бригаде. Начинаем в понедельник с утра, — это пакистанец сообщил мне, как дело давно решенное и не требующее обсуждения.

Мне не очень хотелось работать с индийцами. Но другого варианта никто не предлагал.

В понедельник утром я рано встал, собрался и уже был готов приступить к работе, когда выяснилось, что ее еще нет. И как раз тут появился высокий мужчина в рваном свитере, но с широкой улыбкой.

— Не хочет ли кто поработать один день?

Я сразу же вызвался в добровольцы. Так судьба свела меня с Берри Родериком. И не на один день, а на весь сезон, почти на полтора месяца.

Братья Берри и Керри Родерик являются лидерами местного рынка по выращиванию «органических» киви, без использования удобрений. Эти фрукты стоят дороже, но значительно вкуснее обычных «химических» плодов.

Братья Родерик

Первые плоды киви (тогда их называли китайским крыжовником) появились в Новой Зеландии в 1903 г. Мария Фразер, директор женского колледжа Фангануи, привезла их из поездки к своей сестре в Китай, в христианскую миссию. На следующий год она привезла оттуда и семена, которые дала своему знакомому фермеру и садоводу Томасу Алисону. С его легкой руки они стали распространяться по всему Северному острову.

Климат в Те Пуке оказался идеальным для выращивания киви. Только ветер здесь временами бывает слишком сильным. И от него приходится создавать «живые изгороди», высотой до шести метров. Плоды киви растут на лозе, по внешнему виду напоминающей виноградную. Для удобства работы сборщиков ее привязывают. Если для этого используются плоские решетки на высоте примерно двух метров, то получается сплошная зеленая «крыша». Или же с помощью проволочной конструкции создают длинные зеленые «тоннели». В первом случае во время уборки не нужно ни нагибаться, ни тянуться. Только руки затекают, потому что их приходится постоянно держать над головой.

Киви собирают в такие же сумки, которые используют для сбора других фруктов. Но носить их намного тяжелее. В этом я убедился на собственном опыте. А уж мне-то было с чем сравнивать. Киви как маленькие камни — такие же плотные и устойчивые к ударам. При уборке не нужно обращать внимания ни на цвет, ни на размер — рвешь все подряд и бросаешь в сумку. Она наполняется с огромной быстротой, и ее нужно нести к ящику, высыпать и возвращаться назад. И так каждые пять минут! За день на своих плечах перетаскаешь несколько тонн. Поэтому неудивительно, что постоянной темой для обсуждения между рабочими были методы профилактики и лечения болей спины. Именно для этого два-три раза в неделю с Луи и южноафриканцем Майклом я ездил в открытые горячие ванны в Тауранге. Иногда Берри тоже к нам присоединялся. Однажды мы с ним ездили даже в Ротороа, в знаменитую полинезийскую баню: с бассейнами, заполненными минеральной водой. В каждом из них была разная температура — от двадцати пяти до сорока градусов — и общий прекрасный вид на озеро!

Трудовые будни и редкие праздники

Первые две недели я прожил в рабочем общежитии, а потом переехал к Берри. Во дворе его дома уже стоял караван — домик на колесах. В нем жил один из рабочих — венгр Луи, а вместе со мной образовался целый «восточный блок». Берри не только каждое утро отвозил нас на работу, он и работал наравне со всеми. За караван мы платили по 25 долларов в неделю. Но в нем мы только спали. Каждый день после работы Берри и его жена Линн приглашали нас к себе на ужин (как правило, под бутылку с красным вином). И вообще относились к нам, как к членам большой семьи.

Да и на работе атмосфера была домашняя. Отработав с начала рабочего дня два часа, мы делали перерыв на утренний чай (этот перерыв оплачивался как рабочее время). К чаю обязательно были домашние пирожки, булочки, кексы, бутерброды. Потом мы работали еще два часа до обеденного перерыва. На обед каждый должен был приносить свои бутерброды. Я поначалу так и делал. Но вскоре понял, что это единственное время, когда можно хоть немного отдохнуть от еды. Через два часа будет послеобеденный чай, а еще через два часа, после окончания работы — пиво, естественно, за счет босса. Никто не считал, кто сколько выпьет. Но новозеландцам, даже «на халяву», больше одной-двух баночек пива не нужно. Кроме того, в течение рабочего дня можно есть киви и сколько угодно собирать растущие по соседству авокадо.

Платили нам почасовую зарплату. Но никакого мелочного контроля или, тем более, понукания не было. Каждый работал в удобном для себя ритме.

Джеймс — бывший профессор философии — все время носил с собой какой-нибудь заумный трактат и пользовался каждой свободной минутой для того, чтобы в него углубиться. Два года назад он устроился к братьям Родерик на две недели, восстановиться после инфаркта. Но так и остался.

Керри Уайт по образованию строитель, но по призванию ученый-естествоиспытатель. Целыми днями он рассуждал об открытиях, изобретениях и нерешенных проблемах в физике, генетике, электротехнике. К венгру Луи он пристал с… гуляшом. Где-то вычитал, что это венгерское национальное блюдо. И как-то вечером мы отправились к нему домой. Готовили в полном соответствии с рецептом, найденным в кулинарной книге. Хотя главным образом готовил Луи, а остальные только советы давали. Пробовали, конечно, все вместе.

Южноафриканец Майкл 25 лет назад отправился путешествовать по Австралии. Да так с тех пор и не может остановиться. Так и мигрирует с континента на континент, подрабатывая то здесь, то там, но чаще всего на уборке урожая. В Новой Зеландии он уже успел поработать на уборке персиков и яблок; до этого в Австралии собирал дыни и ананасы; в Израиле — овощи…

Венгр Луи, с которым я делил караван, тоже принадлежал к когорте сезонных рабочих, мигрирующих по всему свету. До того как приехать в Новую Зеландию (венгры могут въезжать без визы на срок до трех месяцев), он в течение года работал в США.

— В штатах Теннесси и Миссури я работал уборщиком в супермаркетах. Платили по 50 долларов за ночь. А когда еще полы в супермаркете мыть, если не ночью? Американцы на такую работу идти не хотят, вот и приходится в солидные супермаркеты, принадлежащие известным сетям, нанимать нелегалов, вроде меня. От полиции нас крышевала «русская мафия». Поэтому со мной работало много русских нелегалов. Они между собой обычно говорили по-русски: «Хватит! И так чисто!» — он произнес это почти без акцента. Видимо, долго тренировался.

Праздник Ханги

Уборка киви продолжалась весь май. Работали во все погожие дни, включая субботы и воскресенья. Но едва начинался дождь и киви становились мокрыми, уборка сразу прекращалась. И не потому, что хозяева так уж сильно радели о здоровье своих рабочих (да и своем собственном, ведь они трудились вместе с нами). Важнее было то, что мокрые плоды плохо перерабатывались сортировочными машинами. Поэтому даже после окончания дождя иногда приходилось ждать несколько часов, пока все просохнет.

Каждый вечер мы с интересом смотрели по телевизору прогноз погоды. Если на весь следующий день обещали сильный дождь, то можно было планировать культурную программу, работы все равно не будет.

Приехав в Новую Зеландию, Луи сразу же купил себе за 1000 долларов машину. На ней мы и совершали вояжи по окрестностям — в Таурангу, Ротороа, по ближайшим нацпаркам. Побывали и на озере Таравера, образовавшемся миллионы лет назад в результате взрыва вулкана.

В конце уборки братья Родерик устроили праздник окончания сезона — Ханги. Так же называется традиционный способ обработки мяса. С его помощью можно приготовить не только человечину.

Начинается процедура с подготовки раскаленных камней. Для этого роется яма, в ней разводится костер. На него ставят бочку с камнями. Параллельно начинают готовить продукты: куски мяса и курицы, картошки и моркови, тыквы и батата… Когда камни достаточно прогреются, костер тушат, а яму очищают от остатков дров, углей и пепла (для удобства костер разводят на листе железа, поэтому угли можно легко вытащить). Продукты завертывают в фольгу и раскладывают по железным поддонам. Затем оборачивают мокрой простыней и накрывают мешковиной. Все это закапывается. Когда часа через три-четыре откопаешь, и мясо, и овощи будут уже готовы. Рецепт древний, но полностью соответствующий самым современным представлениям о здоровой пище. Готовится все без жира, на пару.

Прямо во время праздника я зашел к Джефу проверить в Интернете свой почтовый ящик. Мне пришло письмо от Стива Вильямса. С ним я познакомился, когда очередной раз ездил из Роксборо в Даниден продлевать визу. Пока Стив вез меня до Милтона, мы разговорились. Я рассказал о том, что путешествую и пишу книги об автостопе. А он, как выяснилось, работает в издательстве университета Отаго. Мы обменялись электронными адресами и периодически переписывались. Эрик Бирюк из «Школы автостопа» перевел пару моих рассказов. Я переслал их Стиву. И вот сейчас мне пришло от него письмо. Он предлагал выпустить книгу моих рассказов на английском языке. Но для этого мне было бы полезно приехать к нему и обсудить все на месте.

В который уже раз я радикально поменял свои планы и опять отправился на Южный остров, с которого уезжал почти два месяца назад и, как тогда казалось, если не навсегда, то очень надолго.

Назад, на Южный остров

Дорога мне была очень хорошо знакома. Вначале до Таупо — это озеро в центре Северного острова никак не объедешь. Там я попал к дальнобойщику и ехал с ним почти до Веллингтона. Мы останавливались только заправиться и перекусить. Дальнобойщик высадил меня в полной темноте на пустынной развилке. Долго ходить в поисках места для ночлега не было ни желания, ни сил. Ночевал я прямо у дороги, в густом тростнике. Утром на первой же машине доехал до Веллингтона.

Билет на паром удалось взять только на следующую ночь. У меня с собой был телефон приятеля одного из подвозивших меня водителей. Я позвонил.

— А нельзя ли у вас переночевать одну ночь?

Он выспросил, кто я и откуда, и попросил перезвонить через десять минут. Но и через десять, и через двадцать минут на телефоне стоял автоответчик. Звонил же я с автомата на мобильный телефон, поэтому мелочь быстро закончилась. И зачем мне тащиться к какому-то незнакомому человеку на противоположный конец города? Я не стал третий раз перезванивать, купил билет до ближайшей остановки и сел в электричку.

Вышел я на платформе Нгауранга, на берегу моря, примерно посередине между Веллингтоном и его городом-спутником Лоу-Хед. Поблизости от пустой в этот ночной час платформы не было никаких признаков жилья. Железная дорога там проложена примерно в пяти метрах от кромки воды. Метрах в пятидесяти от железки проходит шоссе № 1.

Днем я побывал в посольствах Перу и Чили. Перуанскую визу оформляют за один день и дают сразу на три месяца, причем всего за 15 долларов. А вот чилийскую визу оформить значительно сложнее. Вначале нужно послать в Чили запрос. Это само по себе стоит 25 долларов. Если придет положительный ответ, то за оформление визы придется платить отдельно. Одномесячная чилийская виза для россиян стоит 70 долларов, трехмесячная мультивиза — в три раза дороже.

Самые старые городские районы Веллингтона окружают порт. Названия большинства здешних улиц давались по именам судов, привозивших сюда первых иммигрантов. На вершине горы Виктория есть смотровая площадка. Я добрался до нее по крутой тропинке через парк. И уже там выяснилось, что на самый верх ведет асфальтированная дорога. По ней партиями в экскурсионных автобусах подвозят школьников.

По четвергам музей Те Папа работает до 22.00. В каждый свой приезд я заходил в музей для того, чтобы в камере хранения оставить рюкзак и гулять по городу налегке. Но до осмотра экспозиции обычно «руки не доходили». В этот раз я все же прошел по залам. С удивлением узнал, что всемирно известный физик Резерфорд, оказывается, новозеландец. Но значительно больший интерес привлекла временная выставка, посвященная юбилею Боба Марли. На стенах развешали его фотографии, включили нон-стоп видеоролики и аудиозаписи основоположника стиля регги с Ямайки. Обновили и экспозицию в зале современного искусства. А уж образ коровы, сделанной из консервных банок, вообще, видимо, претендует на символ Новой Зеландии.

От Пиктона до Милтона и обратно

Паром пришел в Пиктон в 4 часа утра. Являться в такую рань к своим знакомым я постеснялся. А зря! Когда я в 7 часов подошел к их двери, на ней висела записка «Валерий, заходи! Дверь открыта», а в комнате горел специально для меня оставленный ночник.

Сразу же после завтрака я, не мешкая, отправился в путь. В прериях Кентербери я немного застрял. Потом доехал до Седдона. Удивительно! Сколько раз проезжал по этой трассе, и все время здесь продают яблоки! И цена, кажется, не меняется — 1 штука стоит 20 центов, а полиэтиленовый пакет, упаковываемый по принципу «сколько влезет», — 5 долларов. И полное самообслуживание — сам упаковываешь, сам платишь, бросая нужную сумму в щель.

И дальше дорога была знакомая — те же города и поселки, реки и горы… Только водители встречались другие, они в автостопе редко повторяются.

Еще две машины, и я в Милтоне. Стив и Кейт Стивенс решили начать новую жизнь. Они продали свою даниденскую квартиру и купили дачу с большим участком. Дом требовал основательного ремонта. Поэтому новоселам было чем заняться. Стив, кроме того, продолжал работать в издательстве. В комнатах шел ремонт, поэтому хозяева попытались поселить меня у кого-нибудь из соседей. Но это не удалось. Только тогда они предложили мне спать на полу в комнате, пока использовавшейся как склад.

Три дня мы с Кейт занимались разбором и анализом моих рассказов. Перевод был выполнен непрофессионально. Но это еще полбеды. Хуже было другое. Мне приходилось подолгу объяснять понятные российским читателям, но туманные для новозеландцев реалии нашей жизни.

До Оамару я ехал с… психиатром.

— Я всегда подвожу автостопщиков. Однажды со мной произошел такой случай. Я подсадил рокера — в черной кожаной куртке и черных очках. Он, как только сел в кабину, таким странным голосом сказал: «Хорошая машина». Я подтвердил. И он продолжил: «Наверное, она дорого стоит», и странно на меня посмотрел. Мне стало не по себе, и я побыстрее постарался переключить разговор на другую тему: «Ты нашел, в каком виде голосовать!» Рокер и сам сомневался, что его кто-нибудь подвезет. Но мотоцикл сломался! И вообще он оказался нормальным парнем.

— Мне по работе приходится общаться с теми, кого в просторечии называют «психами». Среди них разные люди попадаются. Иногда очень интересные. Однажды мне пришлось ехать в Испанию, забирать своего клиента. Это был высокий плотный маори. Он страдал шизофренией, но был совершенно безобиден. Мы должны были вместе лететь на самолете. Едва вошли в салон, как мой подопечный попросился в туалет и… пропал. Я пошел выяснять, куда он мог деться. А он привязался к стюардессам. Они, как только поняли, что я врач, стали требовать разрешения на перевозку психически больного человека. А его у меня не было! Пришлось проявить чудеса дипломатичности, чтобы нас не высадили.

Я рассчитывал, что мне за один день удастся доехать сразу до Пиктона. Но попал в машину, в которой двигатель сильно перегревался, и нам часто приходилось останавливаться, охлаждать радиатор и подливать в него воду. А потом и вода кончилась. Причем, естественно, совсем не вовремя. Пришлось стучаться в первый попавшийся дом. На это уходило так много времени, что, когда мы добрались до Крайстчерча, солнце уже садилось. А водителю во что бы то ни стало нужно было успеть сдать взятый в аренду прицеп.

— Сейчас заедем в город, а потом я вывезу тебя назад на трассу, — предложил он.

— Нет уж. Тогда лучше я поеду к своим друзьям. Что мне делать на выезде из Крайстчерча на ночь глядя?

Так я в очередной раз попал в гости в семью Кругленко. А рано-рано утром Милена Ивановна вывезла меня на трассу.

Когда я стоял на очередной развилке, ко мне присоединился коллега. Студент спешил на паром в Пиктон. Он, на мой взгляд опрометчиво, билет купил заранее. Время текло, а уехать нам никак не удавалось. Казалось, только овцы с соседнего поля смотрели на нас с интересом. Машины же проезжали, даже не притормаживая.

Мы и не претендовали ехать вместе, на одной машине. И все же уехали одновременно — с парочкой пенсионеров на легковушке с караваном. Когда они остановились выпить кофе, предложили нам к ним присоединиться. Я с радостью согласился, а студент взял свой рюкзак и пошел на дорогу, надеясь быстро уехать. Но в результате мы попили кофе с булочками и, выехав на дорогу, опять его подобрали.

Пенсионеры высадили нас в Кайкуре. Я дал возможность студенту уехать первым. Но, когда он застопил микроавтобус, водитель согласился взять сразу двоих. Так мы вместе и приехали в Пиктон.

Русские в Веллингтоне

Вернувшись в Веллингтон, я позвонил старосте русской православной церкви. Его телефон мне дали русские в Данидене. С тех пор я уже несколько раз побывал в Веллингтоне и звонил, но не дозванивался. И в этот раз я прождал семь гудков и собирался уже повесить трубку, как мне ответили:

— Александр Тимофеевич Карусь.

Я, как обычно, вкратце рассказал о себе, о том, что только что прибыл с Южного острова и нахожусь на паромном терминале. Он пообещал приехать за мной минут через сорок.

С терминала мы сразу же отправились в церковь, в район Мирамар. По пути Александр Тимофеевич стал рассказывать о себе. Как и любой эмигрант, начал он с самого важного события своей жизни.

— После войны я служил в группе советских войск в Австрии. Оттуда дезертировал и сдался американцам. Они поместили меня в лагерь для перемещенных лиц. К нам туда приезжали вербовщики из разных стран мира. Я записался на Австралию, прошел медкомиссию, но нужно было ждать еще неизвестно сколько. А тут как раз стали набирать в Новую Зеландию. Я тогда про эту страну ничего не слышал. Но мне было все равно куда ехать.

— В России были?

— Там, наверное, меня, как дезертира, приговорили к расстрелу. Сейчас времена изменились, но мало ли что. А вот по миру я попутешествовал. Однажды мы с женой проехали за шесть месяцев вокруг света. А два года назад у меня нашлась дочь. Вообще, в Австрии у меня было много женщин. Может, и еще дети остались? Но в гости ко мне приезжала только одна. И я с ней теперь поддерживаю контакт, сейчас как раз собираю посылку ей на день рождения.

Когда в Веллингтоне собралось достаточно много русских эмигрантов, они купили старую англиканскую церковь в самом центре Веллингтона. Земля, на которой она стоит, все время дорожала, а денег на ремонт и реставрацию старого здания у приходского совета не было. Возникла классическая патовая ситуация. Когда Александр Тимофеевич стал старостой, он предложил эту церковь продать и купить какую-нибудь другую — в лучшем состоянии, но подальше от центра. Бывшая лютеранская церковь в районе Мирамар подходила как нельзя лучше.

После продажи одной церкви и покупки другой у приходского совета еще и деньги остались — на ремонт и текущие расходы. Места здесь также было больше, чем в старой церкви, зажатой со всех сторон небоскребами.

Как практически в любой русской церкви, здесь есть и комната для гостей. В ней обычно останавливаются приезжающие священники. Но могут приютить и редких в этих местах путешественников. В комнате, как в отеле, есть все только самое необходимое: кровать, тумбочка, стол и один стул, рядом находятся туалет с душем и кухня с НЗ (комплект сухого пайка — китайская лапша, заварка, кофе, сахар, даже вино).

В Веллингтоне русская община маленькая, и за пять дней я, кажется, познакомился с большей ее частью. Или, по крайней мере, с наиболее активной — с несколькими «прыгунами», мелкими предпринимателями и жертвами своей неосведомленности. Лучше всех устроился один бывший моряк.

— Я не собирался эмигрировать в Новую Зеландию. Работал здесь на российском траулере, а заработанные деньги хранил в тумбочке. Однажды замок взломали, и кто-то из нашего же экипажа стащил всю мою зарплату. Я не выдержал, вспылил, подрался с тем парнем, которого подозревал в воровстве. Мне пришлось списаться на берег.

У меня была рабочая виза еще на два года. Я устроился работать на рыбозавод. Познакомился с новозеландкой. У нее ко мне вспыхнула жуткая любовь. Представляешь, она даже выучила русский язык. Я-то по-английски так и не научился говорить. А зачем? Живу на всем готовом, пенсию мне платят исправно. Конечно, возраст у меня еще допенсионный, но однажды во время работы на заводе на меня свалились ящики с рыбой — вернее, какая-то сволочь их уронила. Упал я неудачно, повредил позвоночник. Вроде ничего страшного, но работать больше не стал. Пусть они меня теперь содержат!

В пятницу вечером в прицерковном зале устроили очередную встречу эмигрантов. Дима Маслов пригласил меня к себе домой. Всю ночь он пел свои песни и рассказывал сочиненную им басню. Он только-только развелся со своей женой и очень переживал по этому поводу. Развод и сам по себе может доставить много неприятных переживаний. А в эмиграции это усугубляется еще и тем, что не с кем поговорить по душам, выплакаться в жилетку. Новозеландцы не поймут, а у русских и своих проблем хватает. Вся надежда только на таких, как я, случайных визитеров.

История у Димы — одна из самых типичных. По крайней мере, я что-то похожее слышал в Австралии и Новой Зеландии уже десятки, если не сотни раз. Началось с того, что Дима, хорошо устроившийся в России, возмечтал о еще более замечательной жизни на Западе. А тут его мать случайно вышла замуж за новозеландца. Прислала и ему приглашение. Вот он и отправился в неизвестную для себя страну. Первое время, как и всем без исключения эмигрантам, ему пришлось пережить настоящий шок — оказываешься в незнакомой стране, вынужден заново учиться говорить и разбираться в самых простых, очевидных для местных жителей вещах. Самое неприятное открытие — о своей прежней профессии нужно забыть. Она здесь никому не нужна. А нужны строители, рабочие, уборщики и т. д. И неважно, что здешний уборщик получает в пять раз больше нашего учителя или врача и живет пусть и не в своем, а в государственном доме, о котором в России не мог бы и мечтать. Но профессия для человека, выросшего в России, — это не только возможность получать деньги, но и интересная работа, и круг общения, и социальный статус. И всего этого в эмиграции приходится лишаться.

С Димой все произошло так же, как и с другими. Бывший дипломированный учитель истории стал квалифицированным уборщиком. В Ярославле у него осталась невеста. Два года потребовалось на то, чтобы оформить ей визу. И вот она приехала из российского областного центра в столицу Новой Зеландии. И оказалась замужем не за «звездой» ярославского КСП, а за одним из обычных мало оплачиваемых чернорабочих. Да еще и жить пришлось в одном доме со свекровью. Две неработающие женщины под одной крышей и в России-то ужиться не могут. А в эмиграции и подавно! Поэтому за три месяца они успели пройти весь путь от романтической влюбленности до лютой ненависти. Я застал момент, когда самым главным вопросом был: как поделить имущество? Кому забрать телевизор, а кому — диван?

На следующий вечер я попал еще в одну семью. У нее тоже непростая история. Володя «спрыгнул» с судна во время стоянки в Веллингтоне еще в самом начале перестройки. Его жена с сыном остались в маленьком сибирском городке (неженатых в то время в загранку не отпускали). Чтобы у жены не возникло проблем на работе, они «для вида» развелись, но продолжали поддерживать переписку и стремились воссоединиться. Удалось им это через… восемь лет. Удивительные люди. Еще удивительнее то, что сразу и не поймешь, за что боролись. Дом у них, конечно, государственный, хотя и двухэтажный, на вершине одного из веллингтонских холмов. Но жить приходится на пособие. Плюс какие-то случайные заработки. Например, делают на продажу футболки с российской символикой (раньше они были более популярны, сейчас продаются максимум по две-три штуки в неделю — только на хлеб, даже без масла).

В России учителя и врачи относятся к одной категории. А в Новой Зеландии они находятся на прямо противоположных концах социальной лестницы. Врачи — самые высокооплачиваемые специалисты. А вот учителям еле-еле удается сводить концы с концами. В меру сил они борются за свои права. В этом их поддерживают самые преданные и социально активные ученики. Демонстрации и митинги в поддержку учителей проходят регулярно. В Веллингтоне я попал на одну из них.

Школьники дружной толпой с транспарантами и плакатами прошли по центральной улице, подошли к старому зданию парламента и стали скандировать лозунги. Тут же, естественно, были и представители массмедиа. В Новой Зеландии происходит так мало важных событий. Из парламента вышел какой-то чиновник. Как мне показалось, ему не так важно было поговорить со школьниками, как засветиться на ТВ в выпуске новостей.

Для продолжения кругосветки мне нужно было пересечь Тихий океан и попасть в Америку. Выезжая из Москвы, я планировал из Новой Зеландии попасть в Чили, а потом, двигаясь на север вдоль западного побережья, добраться до США и Канады.

Южноамериканские визы россиянам дают свободно. Но неясно, как переправиться в Южную Америку. Грузовые суда из Новой Зеландии регулярно ходят только на США. Среди них есть и российские. Например, линия, обслуживаемая компанией «ФЕСКО», связывает Окленд с Лос-Анджелесом.

Ехать из Новой Зеландии сразу в Северную Америку? Оттуда мне вряд ли захочется спускаться вниз на юг, скорее, я отправлюсь сразу в Европу и домой. А в Южной Америке так никогда в жизни и не побываю. Но зато в США можно попасть гидростопом, а в Южную Америку — нет. В таких противоречивых чувствах я и отправился в Окленд, подавать заявление на американскую визу.

Морской музей в Окленде

Александр Тимофеевич решил совместить полезное с приятным. Он вывез меня на 30 километров от города, а заодно и заехал в гости к своему старому другу. Благодаря этому мне удалось оторваться от Веллингтона. Дальше по уже знакомой дороге ехал практически без остановок. По третьему-четвертому разу голосовал на тех же самых местах. Водитель, подвозивший меня до Таупо, настоял на том, чтобы я переночевал именно в отеле-бэкпакерс. Он же и заплатил 21 доллар — столько там стоит одна койка за ночь.

Утром я пешком вышел на северную окраину Таупо. Но до водопада дойти не успел. Следующая остановка была на окраине Ротороа. Запах сероводорода там не чувствовался, но места все равно замечательные.

Американское консульство находится в тихом переулке возле набережной. После 11 сентября анкету на получение визы усложнили. В ней появились вопросы о том, проходил ли военную подготовку, учился ли обращаться со взрывчатыми и отравляющими веществами…

Честно говоря, я не очень-то и хотел в США. Поэтому ничего не стал делать для того, чтобы увеличить свои достаточно призрачные шансы на получение визы. Даже не встречался с консулом. Заполнив анкету, я послал ее с паспортом по почте. Положусь на судьбу. Дадут визу, поеду в Штаты, а оттуда сразу в Европу. Не дадут — отправлюсь в Южную Америку.

На набережной Окленда находится огромный Морской музей. Интересно, можно ли попасть в него без билета? Я зашел через выход. Но меня тут же вычислила бдительная охрана и отправила в офис. Там я рассказал, что приехал из России специально, чтобы написать про этот замечательный музей. Для этого мне, конечно же, нужно посмотреть его бесплатно.

Девушка на ресепшен внимательно меня выслушала.

— Конечно, конечно. Вот вам билет, — она прикрепила мне на куртку ярко-желтый кружок с эмблемой музея и добавила: — А вообще-то у нас вход для всех бесплатный.

В музее собрали все, что имеет хоть какое-то отношение к морю и мореплавателям: сотни макетов судов — от парусников до современных сухогрузов, контейнеровозов и супертанкеров; фигуры-хранительницы с носов парусников; картины художников-маринистов; целые парусники и плоты; макеты портовых сооружений почти в натуральную величину; кубки, завоеванные на парусных регатах.

Настоящей жемчужиной экспозиции является Кубок Америки, полученный новозеландскими яхтсменами в 1995 г. за победу в знаменитой парусной регате. Для Новой Зеландии эта победа чуть ли не важнее победы во Второй мировой войне. А капитан победившей яхты сэр Уильям Блейк считается национальным героем, вторым по важности после другого сэра — первого покорителя Эвереста Эдмунда Хиллари.

В американской визе мне, конечно, отказали — без объяснения причин. Я получил лишь отпечатанную типографским способом стандартную желтую бумажку, на которой даже не было моей фамилии, только номер дела.

В Веллингтоне я уже получил чилийскую и перуанскую визы. Осталось только придумать, как туда попасть. Прямых грузовых судов в этом направлении нет. Можно попытаться доплыть на российском судне, идущем в США, до Таити. Но оказалось, что для посещения этого «райского» острова посреди Тихого океана россиянам нужно оформлять шенгенскую визу. А это долго, дорого и, главное, опять же без гарантии, что получишь. Остров Фиджи, куда в принципе есть шанс добраться на грузовом судне, для россиян безвизовый, но только при наличии обратного билета. Тоже отпадает.

Самый последний вариант, который пришел мне в голову, — купить билет на самолет. На лайнерах авиакомпании «Аргентина аэрлайнз» можно пересечь Тихий океан примерно за 800 долларов (до США же — при наличии визы — можно долететь всего за 450!). Заработанные на уборке киви деньги я уже благополучно отправил домой. Значит, нужно опять искать работу. Проблема только в том, что в самый разгар зимы, когда весь урожай уже собрали, рабочих в садах требуется значительно меньше.

Индийская мафия

Только я выехал из Окленда, как попал в машину с индийцем Прейвеном.

— Работу ищешь? А я как раз еду работать в Те Пуну лозу киви подрезать и подвязывать. Хочешь вместе со мной поработать?

Так я оказался в двадцати километрах от Тауранги. На территории большой плантации киви за двухэтажным домом его владельца, в бывшей конюшне, переделанной под жилой дом, нас встретило пятеро парней-маори.

— Вот здесь и будешь жить, — сказал Прейвен. — За жилье и еду, готовим мы на всех сразу, каждую неделю буду вычитать из твоей зарплаты по 60 долларов. Остальное, как работать будешь.

Как я уже говорил, во всем мире иностранцы, приезжающие в страну по туристической визе, не имеют права работать. А если они все же работают (конечно, не потому, что хотят заработать себе на жизнь, а воровать либо не хотят, либо не умеют; а исключительно с целью насолить Министерству иммиграции!!!), то должны делать это нелегально, уклоняясь от уплаты налогов и скрываясь от контроля правоохранительных органов. Поэтому в Европе, США и Канаде нелегальных рабочих организуют и контролируют мафиозные организации.

Новая Зеландия, как я уже убедился, страна уникальная. Здесь туристы могут работать практически легально. Поэтому, мне казалось, и необходимости в мафиозных организациях нет. Но именно в одну из них я и попал!

Костяк организации составляют индийцы. «Главный мафиози» в случае провала никакой ответственности нести не будет. Все шишки достанутся Прейвену, который выполнял у нас роль бригадира. Именно он устанавливал для нас расценки и платил «черным налом». Мне лично это совсем не было нужно. Я уже привык по-честному платить все налоги. Но работавшие там маори официально сидели на пособии по безработице. Им-то никак нельзя было засвечивать свои «левые» доходы. Вот и получается парадокс: во всех странах мафиозные организации эксплуатируют труд иностранных рабочих, а в Новой Зеландии они-то как раз работают легально и исправно платят налоги, а скрываться от властей приходится коренным новозеландцам. Удивительная страна!

Когда я работал легально, все было по-честному: босс объявлял расценки и расплачивался за выполненную работу с точностью до центов. А в Те Пуне, как это, наверное, всегда и бывает в полумафиозных организациях, все было покрыто густым туманом. Кто именно платит за нашу работу? По каким расценкам? Когда мы получим заработанные деньги? На эти вопросы никто ответить не мог.

Каждое утро мы все вместе выезжали из своей «конюшни» на плантации киви. Урожай уже собрали, но лоза перепуталась, как нечесаные волосы. Нам, как парикмахерам, нужно было расчесать, подстричь и сделать укладку. С помощью больших секачей мы обрезали излишки лозы, а затем аккуратными рядами через каждые 15–20 см крепили ее пластмассовыми клипсами к проволоке. Чтобы не тратить время на дорогу, обедали прямо на поле. Чаще всего одним и тем же — консервированными макаронами в томатном соусе и хлебом.

Прейвен говорил, что за каждый «блок» (кусок между двумя массивными деревянными столбами, примерно пять метров длиной) нам заплатят по 4 доллара. Но после того, как самый буйный из работавших с нами уголовников с ним подрался прямо во время работы, он тут же поднял расценки до 5 долларов! Но и их невозможно было получить!

Я уже на второй день понял, куда попал. Можно было бы плюнуть и уехать. Но с одной стороны мне нужны были деньги на авиабилет, а зимой работу найти не очень легко, а с другой — мне, как журналисту, было интересно изнутри понаблюдать за тем, как функционируют этнические мафиозные организации. Теперь я прекрасно понимаю, в какой обстановке трудятся на московских стройках узбеки и молдаване.

Новая Зеландия считается самой безопасной страной мира. Преступники здесь, конечно, есть. Как же без них! Но, в отличие от других стран, их здесь быстро ловят. Поэтому получается, что в стране с одним из самых низких уровней преступности в мире один из самых высоких процентов заключенных на душу населения.

Так и кажется, что преступления здесь совершают исключительно от скуки. Или из желания прославиться. В стране, где новостей мало, любое мало-мальски серьезное преступление сразу же становится темой для газетных публикаций, радио и телевизионных репортажей. Происходит обычно так. По телевизору сообщается о вооруженном нападении на банк, убийстве девушки, поехавшей в одиночку автостопом, или краже ребенка с требованием выкупа. На протяжении следующих дней идут специальные репортажи о том, как преступника ищут. Как правило, ловят его в течение недели. Страна маленькая, а граждане в основном законопослушные и с энтузиазмом берутся помогать полиции. Сразу же начинается суд. И максимум через десять дней после совершения преступления преступник уже сидит в тюрьме.

При такой эффективности полиции и суда не стоит удивляться тому, что большинство новозеландцев — удивительно честные. Пару лет назад социологи провели интересный эксперимент. Они подбрасывали на улицы больших городов мира бумажники с деньгами и затем подсчитывали, сколько из них возвращали владельцам. Так вот, в Веллингтоне из десяти таких кошельков добропорядочными гражданами были возвращены все десять. Другой широко известный пример произошел в городе Крайстчерч, один из жителей которого обнаружил на дороге пакет с сотней тысяч долларов, оброненный (!!!) инкассаторами по дороге из банка. Он не только вернул деньги, но попросил не афишировать свое имя и даже отказался от вознаграждения!

В такой атмосфере я поневоле и сам расслабился. В Те Пуне, где пришлось работать в компании уголовно-хулиганской молодежи, сумку с видеокамерой и документами я постоянно держал при себе, а рюкзак со всем его содержимом спокойно оставлял в «общежитии». А зря! Я переоценил не столько степень честности своих коллег по работе, сколько уровень их образования. Как бы там ни было, как-то раз, вернувшись вечером с работы, я обнаружил, что пропал мой ноутбук. И кому он мог приглянуться. Ноутбук был старый. Я купил его за 100 долларов, испортил клавиатуру, нацарапав на ней русские буквы, выбросил аккумулятор, чтобы не таскать лишнюю тяжесть. Ему, как говорят, в базарный день цена была 10 долларов!

Кража произошла в тот день, когда, окончательно поругавшись с Прейвеном, работу бросило сразу трое парней из Ротороа. Кто-то из них, видимо, сгоряча, и прихватил мой ноутбук. Честно говоря, мне к тому времени уже надоело таскать с собой тяжелый компьютер, а с другой — иногда было приятно иметь возможность продолжить свой дневник, написать очередную статью или длинное письмо домой. Поэтому я и не решался его выбрасывать. Продать же его, на мой взгляд, было невозможно. И вот из такого тяжелого положения меня выручил неизвестный воришка!

Все же удивительно, как в жизни все взаимосвязано. Причем тесно сплетенными зачастую оказываются события, между которыми на первый взгляд нет и не может быть никакой связи. Так произошло и на этот раз. На следующее утро я, как законопослушный гражданин, сделал заявление в полицию. И сразу же поехал в Окленд продлевать визу.

В Новой Зеландии, как я уже отмечал, визу можно продлевать вплоть до года. Но в первые девять месяцев никаких особых причин, объясняющих необходимость задержки с отъездом, не требуется. А с последними тремя месяцами значительно сложнее. Я как раз размышлял, что бы такое придумать. А ничего придумывать и не пришлось! Перефразируя известное выражение, можно сказать: «Если бы у меня не украли ноутбук, то эту кражу нужно было бы выдумать». Именно надеждой на то, что доблестная новозеландская полиция вернет мне украденный компьютер, я и аргументировал свое заявление об очередном продлении визы. В доказательство своих слов показал справку из полиции. И этого оказалось достаточно.

Второй раз в Керикери

Продлив визу, я опять отправился на поиски работы. На этот раз — на север, в район Керикери. Через Оклендский мост меня подвезли на такси. Таксист, видимо, никогда раньше не подвозил хитч-хайкеров. Иначе он не стал бы высаживать меня на таком бестолковом месте — прямо на автостраде. Выезд там был, а въезда не было. Остановить же несущиеся на полном ходу машины долго не удавалось.

Из тех, кто меня затем подвозил, мне особенно запомнилась пара пьяных маори. Они сидели на переднем сиденье и одновременно (в том числе и тот, который сидел за рулем!) оборачивались ко мне, чтобы рассказать, как здорово они сейчас живут.

— Мы раньше воровали, по чужим машинам лазили. Бывало, и в дома забирались. Но все это в прошлом! Сейчас у нас есть отличная работа. Мы строим мосты и дороги. Тяжело, конечно, но семьи кормить можно.

На ходу они подкреплялись баночным пивом, а когда, высадив меня на трассе, свернули на боковую дорогу, раскурили по косяку.

Водитель, подвозивший меня до Керикери, высадил возле отеля-бэкпакерс «Керикери-лодж».

— Может, здесь тебе предложат работу.

Именно в таких местах живут туристы, которые хотят подработать неделю-другую, прежде чем отправиться путешествовать дальше.

Меня поселили в одной комнате с корейцем, японцем, англичанином и южноафриканцем. Ситуация с работой была не очень. Все же самый разгар зимы. Первый день я поехал собирать мандарины. Их нужно не рвать, а аккуратно откручивать. Причем брать только ярко-желтые плоды. За собранный ящик платили всего по 35 долларов. Осенью на сборе мандаринов, возможно, еще и реально заработать. Но в конце июля их осталось так мало, что за целый день мне с огромным трудом удалось набрать ящик. Такая работа мне не понравилась.

В воскресенье на пару с малайцем я съездил на однодневную работу. Один новозеландец взялся чистить газоны вокруг своего дома, убирать мусор и сажать цветы. Но работы у него было только на один день. Следующие три дня я помогал убирать сад. Нужно было подмести светоотражающую пленку, расстеленную под деревьями для подсветки снизу, свернуть ее в рулоны и отвезти на зимнее хранение. На следующей неделе — опять новое место. На этот раз я работал в теплице. Там выращивают сладкий перец. Пластиковые пакеты с землей, в которых растут кусты перца, стоят длинными рядами. С каждого куста собирают по три урожая. Но потом, обычно один раз в год, их нужно менять. Вот этим я и занимался: собирал пакеты с землей, ставил их на тележку, вывозил к входной двери, перегружал на тракторный прицеп. Когда я с этим закончил, вместе с хозяином теплицы мы вычистили и отмыли от толстого слоя грязи пол, застеленный белой пленкой. И тут работа кончилась. Нужно было примерно неделю ждать, когда привезут новые горшки с землей. Поэтому я попросил расчет и сразу же получил чек.

Володя Иванов меня все-таки догнал

В июне 2000 года в Малайзии я расстался с Володей Ивановым. Он тогда не смог получить австралийскую визу и был вынужден возвращаться назад в Россию через Таиланд, Лаос и Китай. Однако, вернувшись в Москву, Володя не отказался от желания попасть-таки в Австралию. Ему еще два раза отказывали в австралийской визе. Но все же он ее получил! В марте 2002 года он выехал из Москвы и по уже знакомому маршруту через Китай, Лаос, Таиланд, Малайзию, Индонезию добрался до Восточного Тимора, где как раз праздновался День независимости. В Австралии Володя задержался на месяц ради того, чтобы побывать на съезде русской православной молодежи. И все же он меня догнал! В Керикери я получил от него по Интернету короткое сообщение о том, что он прилетает в Новую Зеландию 31 июля. Правда, он не удосужился сообщить, с какого рейса или хотя бы в каком аэропорту его встречать. Пришлось ехать на авось.

Первые два раза в Окленде я ночевал в квартире при русской церкви. Приехав в третий раз, я узнал, что священника перевели в Австралию, а на его место еще никого не назначили. У меня был телефон одной русской семьи, который дали мне в Данидене. Я позвонил. Ответившая мне женщина очень обрадовалась, что к ним в гости приехал российский путешественник: «Перезвоните через десять минут, мой муж в городе, я позвоню, чтобы он вас забрал после работы и привез к нам». Когда я перезвонил, она с сожалением в голосе сообщила: «Муж не хочет вас принимать». Тогда я и заглянул в бэкпакерс на Квинс-стрит. Оказалось, что за одну ночь там берут всего 15 новозеландских долларов — примерно столько же, сколько я зарабатывал за час на уборке урожая. Условия там, конечно, спартанские — комнаты на 12 человек с двухэтажными кроватями, общий душ и кухня. Но зато отель находится в самом центре города, по соседству с Иммиграционным управлением. Поэтому с тех пор я каждый раз, приезжая в Окленд, сразу же шел в этот отель. Свободное место всегда было, только «моя» кровать иногда бывала занята.

Утром в аэропорт я поехал, как и всегда в Новой Зеландии, автостопом.

В 11 часов был уже на месте. Там выяснилось, что в 12–13 часов прилетают сразу три рейса из Австралии. Я надеялся, что Володя Иванов прибывает на одном из них. Но чем дольше ждал, тем больше в этом сомневался. И когда я уже совсем отчаялся, он вдруг появился с кучей вещей на тележке.

Вначале с автостопом у нас не заладилось. Двоих мужчин даже в Новой Зеландии что-то не очень хотели подвозить. Затем две девушки-маорийки привезли нас в какой-то городок. Там они долго и настойчиво пытались найти для нас ночлег. Но дешевые гостиницы и кемпинги были закрыты на зиму, а дорогие отели нам были не по карману. Маорийки стали нас допытывать:

— Сколько же вы готовы заплатить за ночь?

— По 10 долларов!

— Тогда мы можем отвезти вас к нашей тете.

Мне часто приходилось ночевать в гостях у местных жителей. Но платить за такое гостеприимство пришлось впервые. Все когда-нибудь бывает впервые.

В гостях и на работе у братьев Родерик

На следующий день мы поехали дальше, в сторону Те Пуке. Специалист по болезням киви подвез нас до Тауранги. С девушкой мы проехали по объездной. А оттуда с парнями на микроавтобусе — уже до Те Пуке. И опять, в который уже раз, я попал назад туда, откуда уезжал, казалось, насовсем.

В сторону сада Родериков пошли пешком. Там идти-то было всего несколько километров. Но прошли мы не больше пятисот метров. Нас нагнала легковушка.

— Вы куда?

— К вам! — я узнал главу семьи Родерик — Джона. — Я работал на уборке киви.

Только после этого и он меня вспомнил.

— А сейчас к нам в гости?

— В гости.

Вскоре как нежданные гости мы с Володей были дома у Джона Родерика, за обеденным столом. На обед приехал Берри. Он очень удивился тому, что я еще не в Южной Америке. И тут же пригласил нас погостить.

— А поработать?

— Работы сейчас мало. С подрезкой лозы мы справляемся своими силами. Но раз уж вы приехали, то подумаю, что можно сделать.

И сделал. На следующее утро мы уже занимались подвязкой лозы. Для меня эта работа была уже привычной. А Володю Иванова учили прямо во время работы.

На выходные я предложил отправиться в поездку по окрестностям. Я уже объездил почти всю страну, не бывал только на крайнем восточном мысе. Именно туда мы и подались.

В 1860-х гг. в районе нынешнего поселка Опотики действовало несколько партизанских отрядов маори, сражавшихся с европейскими поселенцами. Немецкий миссионер, приехавший сюда основать церковь, то ли на самом деле шпионил для британского правительства, то ли это были всего лишь необоснованные подозрения. Но маори обвинили его именно в этом и повесили на дереве. В ответ англичане провели карательную акцию, а землю реквизировали.

Поселок Опотики основан у впадения реки в море. До берега вроде бы рукой подать, но, если у кого-нибудь из жителей появится желание искупаться в соленой воде, придется делать огромный крюк — прямой проход перекрывает излучина реки.

Джеймс, который привез нас в Опотики, предложил остановиться на ночь у него, но мы отказались. Казалось, мы еще далеко сможем проехать. Но через пару часов выяснилось, что это не так. Очень уж глухая там дорога. Может, пойти спать на берег моря? Но слишком холодно. Наши сомнения разрешились самым простым и естественным образом — подвозивший нас фермер предложил переночевать у него. Мы тут же согласились. Теплая ночь нам была обеспечена. Правда, сразу лечь спать не удалось — пришлось допоздна смотреть трансляцию матча по регби.

В Новой Зеландии по пятницам чуть ли не все мужское население страны собирается у телевизоров, чтобы не пропустить очередной матч своей любимой команды «All black» (Все в черном). А черные майки, бейсболки и шарфы с эмблемой — белой пальмовой ветвью — есть в каждом доме и во всех, без исключения, сувенирных магазинчиках.

На следующее утро фермер по дороге на работу вывез нас в Вакатиане. Сразу же начался дождь, но была надежда, что он скоро кончится. Мы с Володей побежали прятаться под ближайшую крышу. Так оказались на веранде какого-то кафе. Дождь затянулся. Когда сидеть за столиком стало скучно, Володя зашел в кафе, попросил кипятку. Продавщица тут же ему налила. А чайные пакетики у него были с собой (он вообще человек очень предусмотрительный и таскает с собой все, что может пригодиться в ближайшие пять лет). Заварили мы в кружках чай, сидим, никого не трогаем. И тут официантка выходит на веранду и подходит к нам.

— Вот вам к чаю бутерброды.

Когда дождь закончился, мы, наконец, смогли продолжить свой путь. Но, едва прошли по мосту и попали на выезд из городка, как дождь разразился с новой силой. Пришлось опять прятаться под крышу. В такую погоду уже не хочется никуда ехать. Лучше вернуться назад, под надежную крышу каравана. Работать же можно и под дождем. Конечно, если он не очень сильный.

В Окленд, на самолет!

Я наконец заработал деньги на билет в Южную Америку. И оказался перед очень трудным выбором. Во время кругосветки я десятки раз попадал в ситуации, когда, казалось, не оставалось другого выхода, кроме как взять и вернуться назад. Будь у меня деньги на самолетный билет, я бы уже минимум десять раз вернулся домой. Но никакого НЗ не было, а все заработанное я отправлял домой.

Когда у меня появились деньги на билет в Аргентину, выяснилось, что практически столько же стоит билет в Москву. Вернуться домой? Честно признаюсь, искушение было очень сильное. Кругосветка, задумывавшаяся как годичный спринтерский забег, превратилась в марафон и длилась уже два с половиной года. А ведь я был всего лишь в середине дистанции. Неизвестно, сколько еще предстоит провести в дороге. Но как только я представил, что по возвращении в Москву мне придется читать лекции на тему «Почему я не смог проехать вокруг света», так сразу же и протрезвел.

С проблемой «показного билета» я впервые столкнулся при попытке влететь в Новую Зеландию. Поэтому для меня не было сюрпризом, что и в Южную Америку россиян без обратного билета не пускают. Сложнее было придумать, как обойти этот запрет. Нет ничего проще, чем купить билет туда и обратно. Он стоит не намного дороже билета в одну сторону. Но его не признают — новозеландская виза у меня однократная. А на то, чтобы купить «показной билет» из Южной Америки в Россию, а потом сдать его назад, денег не было.

Однако не стоит раньше времени признавать ситуацию безвыходной. И выход, как всегда, все же нашелся. Я обратил внимание, что билет на самолет из Окленда в Буэнос-Айрес и в Сантьяго стоит одинаково. Почему? И в том, и в другом случае лететь нужно на самолетах авиакомпании «Аргентина аэрлайнз». Но, оказывается, аргентинцы не гоняют два рейса через Тихий океан. В любом случае вначале летишь в столицу Аргентины. Потом оттуда — хотя бы и через месяц — уже на другом лайнере попадаешь в Чили. Этот второй перелет оказывается бесплатным. Поэтому я могу взять билет из Окленда в Сантьяго с посадкой в Буэнос-Айресе. Тогда в Аргентину меня должны впустить. Я ведь прилечу туда как бы транзитом.

9 августа 2002 г. я зашел в Окленде в представительство аргентинской авиакомпании «Аргентина аэрлайнз».

— Вы можете сделать скидку известному российскому путешественнику? — в доказательство я показал заготовленное еще в Москве «дадзыбао» на испанском языке.

Директор новозеландского филиала компании внимательно прочитала мою бумагу.

— Можем. Но только десять процентов.

Именно во столько аргентинцы оценили степень моей «известности».

Когда же я взялся покупать билет, выяснилось, что выбор такой: один самолет вылетает через три часа, а следующий будет только послезавтра. Виза же у меня заканчивалась на следующий день, ждать я не мог. Придется рискнуть.

К счастью, как я уже имел возможность убедиться, автостопом из Окленда можно уехать прямо из центра. Достаточно выйти на выезд к автостраде. А это всего в 100 метрах от окончания Квинс-стрит, примерно в полукилометре от бэкпакерса «Киви». Я уезжал с этого места уже три раза — всего за 10–15 минут. И на этот раз я прождал не намного дольше.

Вообще-то ехать в аэропорт автостопом могут только чересчур наивные или самоуверенные стопщики. Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Но мне было интересно еще раз испытать судьбу: «Успею я на рейс в Аргентину? Или нет? Может, все же нужно было в Москву лететь?»

В который уже раз в Новой Зеландии меня предложила подвезти женщина. На этот раз уроженка Западного Самоа. Она, узнав, что я опаздываю на самолет, вызвалась довезти меня прямо до аэропорта.

Поднявшись над Землей Аотеароа на самолете, я увидел сверху аккуратные, словно выстриженные газонокосилкой, зеленые холмы, крошечные, огороженные от ветра забором из деревьев плантации киви и красные крыши домов (напоминающих Англию викторианской поры). Мне даже показалось, что я узнал сад братьев Родерик. А по белому дыму гейзерных источников опознал Ротороа. Если бы у меня был с собой хороший бинокль, я мог бы разглядеть и национальные новозеландские символы: вездесущих опоссумов, нелетающую птицу киви, карликовые сосны, огромный папоротник…

Часть 4

Аргентина

Буэнос-Айрес в разгар экономического кризиса

Интересно, как обстоит дело с автостопом в Южной Америке? До меня уже доходили разрозненные слухи. Говорили, что в Чили — автостоп замечательный, а в Аргентине — отвратительный; в Боливии вообще о нем ничего не знают, а в Колумбии лучше ездить на автобусах — это дорого, но не так опасно.

Пока я размышлял над тем, как встретит меня Южная Америка, самолет приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса. На таможне меня пытать не стали. Не спросили, ни сколько у меня денег (а их было ровно 50$), ни где собираюсь жить (не имею представления). После двух лет в Австралии и Новой Зеландии я опять попал туда, где меня принимают за «белого человека» — тут их зовут «гринго».

Адрес посольства — Эмбахада Руссиа — я узнал из телефонного справочника, аккуратно переписал его в свою записную книжку и стал действовать, как в Китае: остановив прохожего, тыкал пальцем в написанное и жестами объяснял, чтобы мне показали направление. Так за пару часов я добрался до цели.

Консульский отдел был уже закрыт. Консула не было.

— Тогда давайте вице-консула.

Ко мне вышел Игорь Петляков. Я было начал говорить, кто я и откуда, но он перебил. Оказывается, он прекрасно меня знает — в 1996 году принимал участие в организованном мной «Чемпионате Москвы по автостопу».

В российские консульства я всегда заходил с одной целью: передать в Москву отснятые видеокассеты — это была самая ценная и невосполнимая в случае потери часть моих вещей. И, надо отдать должное российским консулам, ни в одной стране мира мне в этой просьбе не отказывали. Причем передавали кассеты не по долгу службы и не в дипломатической почте. Просто всегда находился человек, который, летя в Москву, захватывал и попутный груз.

Игорь тоже взял у меня видеокассеты, а затем, уже по собственному почину, позвонил корреспонденту ИТАР-ТАСС Павлу Кузнецову. Тот вскоре приехал, чтобы написать репортаж о прибытии в Аргентину «известного российского путешественника». Когда я на следующий день отправил домой по Интернету сообщение о начале своего путешествия на Американском континенте, мне с гордостью ответили: «А мы уже слышали про тебя в новостях на «Авторадио»!»

После интервью я поинтересовался:

— Нельзя ли где-нибудь у вас в офисе остановиться на пару ночей? Мне обязательно в понедельник нужно зайти в чилийское посольство.

Павел, как оказалось, уходил в отпуск с завтрашнего дня.

— Мне проще поселить тебя в отеле. Сейчас, после кризиса, это мне по карману.

Так я оказался в номере трехзвездочного отеля — с душем и цветным телевизором (50$ за три ночи, с завтраком). Каково же было мое удивление, когда, взяв в руки пульт дистанционного управления и случайно потыкав кнопки, я увидел фильм на русском языке — пусть и с испанскими субтитрами.

До понедельника мне по большому счету делать было нечего. И я решил посвятить выходные осмотру Буэнос-Айреса. Меня, за год в Новой Зеландии превратившегося в самую настоящую деревенщину, поражали широкие проспекты, высокие многоэтажные дома, многочисленные памятники. Да и надписи на испанском языке. После двух лет в Австралии и Новой Зеландии, где все говорили на понятном и почти родном английском языке, я опять вдруг почувствовал себя за границей.

Европейские колонизаторы практически с самого момента своего появления в Америке выбрали устье реки Ла-Плата как место, идеально подходящее для строительства порта. В 1516 г. Хуан Диас де Солис высадился здесь со своим отрядом и сразу же был убит и съеден воинственными индейцами керанди. Двадцать лет спустя те же индейцы уничтожили экспедиционный корпус во главе с доном Педро де Мендосой. Лишь в 1580 г. очередному конкистадору, Хуану де Гарая, удалось избежать попадания в котел с супом. Он и стал основателем Буэнос-Айреса.

Город строили на пустом месте по простому плану: с улицами, пересекающимися под прямыми углами. И в целом эта конфигурация в виде прямоугольной сетки сохраняется до сих пор. Но здания колониальной архитектуры постепенно вытесняются современными небоскребами из стекла и металла.

В начале XX в., когда Буэнос-Айрес стал законодателем мод и культурным центром всей Южной Америки, сюда наряду с сотнями тысяч иммигрантов устремились писатели и поэты, художники и музыканты. Именно они создавали всемирно известные литературные салоны и кафе, рестораны и театры, которые сейчас определяют неповторимый колорит этого второго Парижа. Или второго Будапешта. Именно здесь во время «холодной войны» снимали шпионские фильмы о приключениях западных агентов в Восточной Европе. Уголок, описанный в книгах Хулио Кортасара, «законсервировали» в том самом виде, в котором его застал великий писатель. А площадь, названная именем этого знаменитого аргентинского писателя, превращена в «музей под открытым небом». Среди культурных достопримечательностей — всемирно известный театр «Колон». И, конечно, как в каждой католической стране, в Буэнос-Айресе множество скромных приходских церквей и величественных соборов. И не только католических.

В начале 1990-х гг. правительство Аргентины, пытаясь удержать галопирующую инфляцию, ввело фиксированный курс песо, попросту приравняв его к американскому доллару — один к одному. Цены продолжали расти, и страна постепенно превратилась в одну из самых дорогих в мире. Эксперимент «лопнул» в 2001 г., разразился экономический кризис. За пару лет аргентинский песо подешевел в четыре раза. Естественно, что на улицах сразу стало больше бомжей.

Более состоятельные граждане, потерявшие свои деньги в аргентинских банках, выражают свое недовольство в погромах офисов. В ход идут камни, краска и вообще все, что подвернется под горячую руку. Парадные фасады одних банков уже успели отремонтировать, а другие по-прежнему носят на себя явные следы народного гнева. А демонстрации продолжаются. Но и жизнь течет своим чередом. По-прежнему на улицах танцуют танго, выступают бродячие артисты, работают блошиные рынки. Атмосфера — как в Москве на Старом Арбате.

Русские аргентинцы

Русская православная церковь Московского патриархата находится возле метро «Булнес». Но сразу мне не удалось ее найти, пришлось немного поблуждать по окрестностям. Поэтому я пришел уже после окончания воскресной службы. Застать мне удалось только нескольких русских прихожан и отца Павла — он благословил меня на дальнейший путь.

В чилийском посольстве мне сообщили, что без бумажки, полученной мной в дополнение к визе в паспорте, но потерянной вместе с ноутбуком, в страну могут и не пустить. Придется посылать запрос в чилийское посольство в Веллингтоне и ждать, когда они пришлют подтверждение. На это уйдет два-три дня.

Я позвонил директору Российского культурного центра Руслану Валентиновичу Давыдову.

— Можно на несколько ночей остановиться у вас? Например, где-нибудь в классе русского языка под портретом Пушкина?

— В принципе можно, но у меня есть идея лучше, — сказал он и попросил перезвонить минут через пять.

Когда я перезвонил, он обрадовано сообщил:

— Я позвонил корреспонденту АПН Александру Васильевичу Игнатову. Он готов вас принять, а условия у него лучше, чем у нас.

Странно. Володя Иванов предупреждал меня о том, что Игнатов страшно не любит безденежных путешественников. Именно поэтому я ему не звонил, хотя телефон корпункта АПН у меня был.

Офис АПН еще с советских времен занимает целый подъезд пятиэтажного дома, неподалеку от станции метро «Булнес». У входной двери меня встретила Елена Сергеевна Игнатова, провела на третий этаж, открыла пустую однокомнатную квартиру.

— Когда будете уезжать, вымойте тут все за собой. — И, сославшись на усталость после долго перелета из Москвы, тут же ушла.

Все три дня, которые я прожил в этой квартире, Александр Васильевич и Елена Сергеевна старались меня не замечать. И вообще относились, как к бомжу, устроившемуся жить в их парадном подъезде.

Во время своих путешествий я вовсе не рассчитываю на то, что все встречные будут бросаться мне на шею, усиленно кормить и прямо-таки затаскивать к себе в гости. Естественно, не все и не всегда рады нежданным гостям. Но так же, как и на дороге подвозят не все, а только те, кто сам выразил такое желание, — и ночевать приглашают лишь самые гостеприимные люди.

Известно, что профессиональные автостопщики предпочитают не пользоваться помощью сотрудников ГАИ. Хотя те часто предлагают «помочь» и прямо-таки навязывают попутчика водителям, которые сами по себе не стали бы никого брать. В результате иногда получается так, что водитель чувствует себя чуть ли не «изнасилованным» и вымещает свою злобу на попутчике. Примерно в такой же неприятной ситуации я оказался в офисе АПН. Если бы я позвонил туда сам, меня наверняка послали бы еще по телефону. А Руслан Валентинович, видимо, сам того не понимая, оказался в роли гаишника, буквально навязав меня в жильцы.

Вечером перед отъездом из Буэнос-Айреса я зашел к Игнатовым попрощаться, а попутно спросил:

— Нет ли у вас какой-нибудь ненужной карты Аргентины?

Александр Васильевич мне в ответ предложил:

— Возьми вот этот атлас, пойди на улицу и сделай в каком-нибудь киоске копию.

Издевается, подумал я. Так и оказалось. Александра Васильевича прорвало, и он стал мне объяснять, что «у путешественников должны быть деньги».

— А если денег нет?

— Тогда сиди дома.

Меня многие считают чуть ли не «профессиональным халявщиком», для которого в путешествии самое главное, чтобы все было бесплатно. На самом же деле это не совсем так. Я никогда не призывал складывать все свои деньги в банку, банку закапывать на огороде, а в путь отправляться обязательно с пустым карманом. Если деньги есть, это совсем неплохо, им всегда можно найти применение.

Человек, у которого в два раза больше денег, не обязательно в два раза счастливее. Но именно на этой точке зрения основаны все революции. Если бедный человек не может наслаждаться жизнью, то у него есть два пути: пойти воровать, чтобы улучшить свое материальное положение, или устроить революцию, чтобы осчастливить заодно и группу своих «товарищей по несчастью». И только потом, разбогатев, якобы можно действительно стать счастливым. С этой «революционной» точки зрения автостопщиков нужно заклеймить как «оппортунистов». Они не ждут, когда разбогатеют сами или когда на всей земле наступит Царствие Небесное, а живут здесь и сейчас.

Помню, в Сиднее я познакомился с русским, владельцем спортивного магазина. Узнав, что я путешествую вокруг света, он с тоской в голосе сказал:

— Эх, если бы и я мог себе позволить путешествовать вокруг света!

А я, как и многие другие автостопщики, достаточно богат для того, чтобы позволить себе путешествовать. И по пути мне сплошь встречаются богатые люди — водители на старых колымагах, которые могут позволить себе подвезти попутчика бесплатно, и «домовладельцы», у которых в хижине с земляным полом есть лишние два квадратных метра, а в кастрюле — лишняя тарелка супа. И зачем нам воровать или устраивать революцию? Ведь мы уже и так богаты! Одни богаты для того, чтобы путешествовать куда угодно, хоть на край света; другие — «могут себе позволить» помогать таким «богатым» путешественникам.

И только когда на пути встречаются бедняки, типа владельца спортивного магазина, и возникают проблемы и недопонимание.

На север, в провинцию Миссионес

В Аргентину я прилетел за два дня до окончания визового коридора — через пару дней меня бы уже не впустили. Виза у меня была на один месяц. Но до 1 сентября я должен был въехать в Чили, поэтому в Аргентине я мог оставаться не больше трех недель. Увидеть за это время всю страну, тем более такую большую, невозможно. Поэтому я выбрал три точки: водопад Игуасу на севере, город Кордоба в центре и курорт Барилоче на юге.

Своего опыта у меня еще не было, но по свидетельству автостопщиков, побывавших в этой стране до меня, автостоп в Аргентине оставляет желать лучшего. Водопад Игуасу находится примерно в полутора тысячах километров на севере от Буэнос-Айреса.

То, что по Аргентине вообще нельзя проехать автостопом, маловероятно. По-моему, на земле нет такой страны, где автостопа не было бы вообще. Но с испанским автостопом я уже был знаком не понаслышке. Если в Аргентине водители подвозят так же плохо, то по пути на Игуасу у меня может возникнуть сильное желание плюнуть на этот водопад и свернуть на дорогу, идущую к чилийской границе. Ведь, по большому счету, мне нужно ехать именно в Чили, а не к бразильской границе. И в то же время побывать на водопаде хочется. Кто знает, удастся ли еще когда-нибудь в жизни попасть в Южную Америку?

Я некоторое время колебался в нерешительности, а потом за 50 песо (еще год назад это было 50 долларов, а после финансового кризиса 2001 г. стало в четыре раза меньше) купил билет на автобус до Обера — столицы провинции Миссионес. Теперь у меня уже не было пути к отступлению. До водопада доеду. А оттуда, если автостоп окажется таким уж плохим, до чилийской границы пойду пешком!

Выступив в Российском культурном центре с рассказом о путешествии, я отправился на автовокзал, на ночной автобус.

Сейчас в Аргентине с населением 35 миллионов человек живет около 1,5 миллиона выходцев из бывших советских республик, в том числе и более полумиллиона русских. Многие приехали в 1990-х гг. Тогда нашими соотечественниками овладела тяга к «перемене мест» — бежали кто куда. Большинство, конечно, хотело в США, Канаду, Австралию или Европу. Но попасть туда было не так просто. А в Аргентину брали всех подряд, обещая «манну небесную». На это многие купились. И попали в капкан.

Конечно, с голоду умереть здесь нельзя, да и сибирских морозов нет. Но и разбогатеть не дадут. Денег хватает только на то, чтобы кое-как сводить концы с концами. Это многих отрезвило, и они вернулись в Россию или перебрались в более благополучные страны. Но оказалось много и тех, кто даже не мог собрать денег на билет домой. После обвала аргентинского песо количество желающих вернуться в Россию увеличилось, а тех, кто может купить билет, — сократилось. В российском посольстве даже всерьез обсуждалась идея прислать большой транспортный самолет МЧС и забрать на нем в Россию всех наших соотечественников, которые хотят вернуться домой.

Первые россияне попали в Аргентину еще в начале XX в. Они успешно интегрировались в новом обществе, но от своей веры не отказались. И сейчас в этой латиноамериканской стране есть десятки православных церквей. В одном только Буэнос-Айресе их четыре, две принадлежат Московской патриархии, две — Зарубежной церкви. Самый же старый православный храм в Аргентине — Покрова Святой Богородицы, возведенный в 1904 г. в поселке Трес-Капанес в северной провинции Миссионес, знаменит тем, что на нем установлен колокол, подаренный прихожанам лично царем Николаем II.

В провинцию Миссионес я ехал для того, чтобы посмотреть на водопад Игуасу. Но нельзя же было упустить возможность заодно познакомиться с одной из самых больших и хорошо организованных русских общин Аргентины.

Центр этой общины находится в городе Обера. Автобус пришел туда рано-рано утром. Еще только начинал брезжить рассвет. Будить в это время российского консула, пусть и не настоящего, а почетного, я не стал и пошел гулять по пустынным улицам городка.

Почетный консул России Зинона Поздняк родилась в Аргентине, а ее родители в тридцатые годы прошлого века приехали из Польши. Именно оттуда, с Западной Украины и Западной Белоруссии, и попадало сюда большинство украинцев, белорусов и русских.

— Я вышла замуж за украинца, — рассказывала мне Зинона за чашкой чая матэ. — Вместе с мужем мы держали магазин и мастерскую по ремонту сельхозтехники. После смерти мужа я закрыла бизнес, стала жить на пенсию и заниматься общественной работой.

— А за то, что вы почетный российский консул, вам платят?

— Нет. Консульство находится в моем же доме, все расходы на поездки и телефонные звонки также ложатся на мои плечи.

Зинона предложила мне остановиться в комнате ее дома.

— Всего по 10 песо за ночь. Это в два раза дешевле, чем в отеле.

Так и я внес свой посильный вклад в содержание почетного российского консульства. Хорошо, у меня тогда еще оставались хоть какие-то деньги. Иначе меня приняли бы за богатого (раз могу себе позволить путешествовать вокруг света), но страшно жадного путешественника.

«Русские» в Обера

Город Обера вырос буквально на пустом месте. Вернее, даже пустого места здесь не было, пока его не очистили от густых джунглей эмигранты, попавшие сюда из Европы в начале 30-х годов: поляки, украинцы, немцы, скандинавы, итальянцы, испанцы… Потом сюда какими-то неисповедимыми путями забрели японцы и арабы. Живут они дружно, но своих корней не забывают. На центральной улице в ряд выстроились памятники Николаю Копернику, Шопену, Тарасу Шевченко, генералу Франко… Есть и абстрактные скульптуры, но с четко узнаваемым национальным колоритом: немецким, китайским, японским…

На окраине Обера построили Парк дружбы. Там все общины имеют свои «дома культуры», построенные в легко узнаваемом псевдонациональном стиле. Удивительно, как много стран послали в Аргентину своих представителей. Ладно бы сюда приезжали только из Восточной Европы. Но ведь зачем-то судьба занесла на далекий южный континент «благополучных» немцев, швейцарцев, скандинавов. И арабы как-то сюда проникли.

Внешний вид этих своеобразных «домов культуры» отражает как национальные мотивы, так и финансовое благополучие общины. И ее стремление «пустить пыль в глаза». «Русский дом» — это сруб из толстых бревен, по внешнему виду похожий на что-то среднее между загородной дачей и деревенской церковью. Внутри — небольшой музей: русские национальные костюмы, самовары, деревянные ложки. На стене — фото красавицы. Это Тамара Кристина Сердюк, которая в 1991 г. на общеаргентинском слете эмигрантов стала «Мисс эмигрант», причем именно как русская красавица, хотя один ее дедушка по матери был англичанин Мак Дональд, другой — украинец, и только мать — русская.

В Обера русская православная церковь принадлежит Московской патриархии, но священник отец Виссарион — парагваец, а прихожане хоть и русские по национальности, но в большей своей части уже не русскоязычные, а испаноязычные. А сама церковь внутри больше похожа на католическую, а не православную.

Большинство новых российских эмигрантов приезжает в аргентинскую глубинку к своим родственникам, эмигрировавшим сюда в тридцатые годы. История семьи Давиденко из города Осташкова Тверской области — исключение. Наталья работала в Анапе библиотекарем, и в начале девяностых годов ей в руки попался журнал со статьей о русской общине в Обера. Она написала Зиноне, которая тоже упоминалась в статье. У них завязалась переписка, и вскоре Наталье удалось убедить своего мужа уехать в Аргентину. Когда они сюда приехали, сын Андрей еще несколько лет ходил в школу, муж Владимир работал на бульдозере в джунглях, а она сама, не найдя работы по специальности, решила попробовать себя в бизнесе. Начинала с изготовления на продажу русских пирожков. Аргентинцам они пришлись по вкусу. И бизнес быстро стал развиваться. На заработанные своим трудом деньги они купили киоск, а позднее — и квартиру в доме по соседству. Владимир бросил свою работу и стал помогать жене. Когда Андрей окончил школу, он тоже присоединился к семейному бизнесу. И сейчас они втроем по очереди торгуют в киоске семь дней в неделю с семи часов утра до одиннадцати вечера.

В субботу меня пригласили на «русскую свадьбу». В семь часов вечера все гости собрались у дверей русской православной церкви на церемонию венчания. Когда приехали молодожены — Даниэль и Андре, началась служба.

Священник отец Виссарион по-русски не говорит, хотя по-старославянски он читать научился и молитвы может декламировать, но смысла их не понимает. Так же, как, впрочем, и 99 % гостей. Среди примерно 200 человек с русскими и украинскими фамилиями, тех, кто может хотя бы пару слов сказать по-русски, можно пересчитать по пальцам одной руки.

После завершения церемонии венчания все гости расселись по машинам и поехали на ферму. Там вычистили и празднично украсили амбар, расставили в нем четыре длинных ряда столов со скамейками.

Во время застолья меня не покидало ощущение, что гости разучились не только петь и танцевать по-русски, но даже пить и гулять! Русским эмигрантам в Австралии и Новой Зеландии почему-то лучше удается сохранять язык и культуру, обычаи и национальную кухню, чем нашим соотечественникам в Аргентине. Возможно, это связано не с большей или меньшей степенью патриотичности эмигрантов, а с влиянием тропического климата, в котором вначале отучаешься пить водку и закусывать пельменями, потом учишь названия многих вещей, не имеющих российских аналогов, и так, совершенно незаметно для себя, становишься аргентинцем. Пусть и с русскими корнями.

Ягуары и муравьи у водопада Игуасу

До водопада Игуасу оставалось еще километров триста с гаком. Насколько велик «гак», неизвестно. Карты Аргентины у меня не было. Так же, как, впрочем, не было поначалу карт ни одной из стран. Потом, как правило, находился какой-нибудь доброхот. Или я так и ехал без карты. В автостопе ведь главное — иметь общее представление о том, что где находится. А подробнее географию страны изучишь уже в процессе путешествия по ней.

Первой машины я ждал недолго. Минут через десять меня увез фермер на пикапе. Проехал я с ним всего километров двадцать. Но начало было положено. Я убедился, что, по крайней мере, в принципе автостоп существует и в Аргентине.

В тот день меня подвозили часто, но на короткие расстояния. Фермеры говорили только по-испански, поэтому пообщаться мне удалось только с парочкой туристов из Испании, которые тоже ехали на водопад Игуасу. По моей настоятельной просьбе они высадили меня у входа на территорию водопада, а сами поехали ночевать в отель.

Территория вокруг водопада входит в состав национального парка. Вход в него платный. Но время было позднее, и на входе никто не дежурил. Воспользовавшись отсутствием контроля, я тут же прошел внутрь, но бдительная охрана быстро меня заметила. Пришлось идти спать в ближайшие джунгли.

В свете полной луны я заметил табличку «Осторожно, ягуары!». Возле нее и лег спать, и ночью мне снились кошмарные сны: на меня нападают огромные черные кошки, вырывая своими клыками куски из моего тела. Утром я проснулся весь в укусах! Не знаю как насчет ягуаров, а жалящих насекомых там оказалось много. Причем привезенный из Австралии репеллент на них не действовал!

Вход на территорию национального парка для туристов был еще закрыт, но я просочился внутрь, затесавшись в толпу идущих на работу индейцев. Они там продают туристам изделия народных промыслов, работают в кафе и сувенирных магазинчиках.

Внутрь я прошел, но долго оставаться незамеченным мне не удалось. Хотя рюкзак я предусмотрительно спрятал в джунглях перед входом, от индейцев меня очень легко было отличить. Ко мне подошли два вооруженных пистолетами охранника (ягуары там действительно регулярно нападают на людей).

— А у тебя есть билет?

Показал свое журналистское удостоверение. В Австралии и Новой Зеландии его было достаточно. Но аргентинские охранники оказались сведущи в английском языке не больше своих китайских коллег. И также, как на китайцев, на них сильное впечатление произвела бумажка на испанском языке, в которой было написано, что я — известный путешественник и автор путеводителей, которому все официальные лица должны помогать.

— Хорошо. Оставайся здесь. Только дальше не иди, пока мы официально не откроем дорожку к водопаду.

У меня, конечно же, не хватило терпения ждать целый час, и, перешагнув через цепочку с табличкой «Вход запрещен», я пошел по тропинке, ориентируясь на постоянно усиливающийся шум мощных потоков воды.

Река Игуасу берет свои истоки в Серро-ду-Мар, недалеко от атлантического побережья Бразилии, к югу от Сан-Паулу, и течет в глубь материка в западном направлении на протяжении примерно 1320 километров. Она долго петляет по плато Парана, а затем срывается в водопад Игуасу. Ширина реки здесь около 4 километров, и во всю эту ширь вода обрушивается с величественного обрыва, имеющего форму полумесяца. Здесь насчитывается около 275 отдельных водопадов, часть из которых падает прямо на самое дно котловины, лежащей на 82 метра ниже плато, другие же разбиваются на серии более мелких каскадов. Скалы между водопадами сплошь покрыты густыми зарослями деревьев и зелени. Под пальмами, среди зарослей бамбука и древовидных папоротников прячутся дикие тропические цветы — бегонии, бромелии и орхидеи. А вот животных я, честно признаюсь, видел мало.

Водопад Игуасу находится на границе Аргентины и Бразилии. Обе страны объявили прилегающие к водопаду земли национальными парками, и сейчас буквально делают деньги из воздуха, собирая с туристов плату за возможность посмотреть на то, как вода падает с высоты. Говорят, водопад особенно эффектен в сезон дождей, с ноября по март, но и в середине августа, когда я там оказался, нехватки воды не чувствовалось. Однако и этому водопаду случалось иссякать. В мае-июне 1978 г. во время особенно сильной засухи в течение 28 дней ни капли воды не упало с обрыва. Можно представить, какой это был тяжелый удар для приехавших сюда в то время туристов.

«Великие Воды», как называют его местные индейцы гуарани, — самый удивительный водопад в Западном полушарии. Он на 21 метр выше (!) и в три раза шире знаменитого Ниагарского водопада.

Самым живописным местом на Игуасу считается Глотка Дьявола. Чтобы добраться до нее, нужно пять километров проехать по миниатюрной железной дороге. А потом еще 800 метров пройти по дорожке, установленной на сваях, вбитых в дно реки. Половодьем эту дорожку периодически сносит, но ее опять восстанавливают. Нельзя же лишить туристов незабываемого зрелища!

Открывающийся вид с лихвой компенсирует затраченные усилия: 14 стремительных потоков объединяются воедино и с высоты 100 метров обрушиваются на дно ущелья. Что творится там, в самом низу, сверху не видно: в воздухе висят тонны воды в виде капель, а между ними снуют тысячи ласточек. И над всем этим поистине дьявольским местом постоянно сияет радуга.

На выходе с территории парка я заглянул в музей. Как я понял из экспозиции, самой большой достопримечательностью окружающих лесов были огромные муравьи. Может, это именно они меня сильно покусали ночью?

Я начал осмотр водопада раньше остальных туристов, поэтому когда я вышел из национального парка (так, кстати, и не узнав, сколько стоит входной билет), на попутку рассчитывать было нельзя. Я пошел пешком по пустой дороге.

Здесь тоже регулярно встречаются таблички «Осторожно, ягуары!». В Музее водопада Игуасу я узнал, что в этих местах дикие кошки действительно представляют серьезную опасность. Каждый год здесь фиксируется несколько случаев их нападений на беспечных туристов. Я от дороги далеко не отходил, но и на ней не чувствовал себя в полной безопасности. Машины появлялись редко, а джунгли обступали со всех сторон.

Ночь в «теплой ванне» с «иллюминацией»

Из этого «ужасного» места я спасся на такси. Нет, я хотя и чувствовал себя там немного не в своей тарелке, но не до такой степени, чтобы отдавать последние деньги за спасение. Таксист остановился, чтобы подвезти меня немного по пути. Ехал он пустой, а второго такого идиота, гуляющего по джунглям, там вряд ли можно было найти.

На развилке у меня было достаточно времени на то, чтобы внимательно разглядеть указатель. Судя по количеству оставленных на нем записей, я оказался там отнюдь не первым хитч-хайкером. Большая часть из них ругалась, что очень уж долго приходилось голосовать.

Семейная пара увезла меня с развилки почти до Пасадоса — столицы Миссионеса.

— Если ты на Кордобу, то тебе нужно туда, — они высадили меня возле въездного поста дорожной полиции и показали на какую-то заштатную дорогу.

Когда солнце село, я свернул с дороги на пустырь и лег спать в зарослях чахлой травы. Вечер был прекрасный: тепло, тихо, над головой раскинулось бездонное звездное небо…

Когда ночью я случайно проснулся, звезд уже видно не было. Повернувшись на другой бок, я продолжал спать.

Но недолго. На этот раз меня разбудили далекие раскаты грома и мелкие редкие капли. Может, гроза пройдет стороной? Вставать, собираться и идти на поиски места под крышей очень не хотелось. Думал, пронесет. Но не пронесло. Молнии стали бить ближе и сильнее, дождь превратился в настоящий тропический ливень. Вскоре я был уже насквозь мокрый. Но не это меня заботило. Такой страшной грозы я в своей жизни не видел. От ударов молний земля ходила ходуном. По крайней мере, именно так мне казалось.

Я лежал на ровном поле и чувствовал себя лягушкой, пришпиленной к листу фанеры, на которой малолетние хулиганы тренируются в стрельбе из рогаток. После очередной вспышки я с облегчением чувствовал: «На этот раз мимо», и тут же вместе с волной страха приходила мысль: «Попадет в меня следующая молния или нет?» Конечно же, я порывался куда-нибудь спрятаться. Но прятаться было негде. Да и умом я понимал, что стоит мне встать, как я сразу же стану прекрасной мишенью. И если вероятность попадания молнии в меня лежачего только 90 %, то, стоит мне встать, как она вырастет до 100 %!

Утром гроза сместилась в сторону, молнии продолжали сверкать, и гром грохотал, но уже вдалеке. А дождь и не думал прекращаться. Хотя это было уже неважно. Все, что могло промокнуть, уже промокло. Воды за ночь выпало так много, что впитаться в землю она не успевала, и на поле образовались огромные лужи. Я как раз был на краю одной из них. Единственный плюс всего этого безобразия состоял в том, что было по-летнему тепло.

Не обращая никакого внимания на дождь, я встал, собрал в мокрый рюкзак мокрые вещи — они стали в несколько раз тяжелее от пропитавшей их воды, и вышел на дорогу. Что же делать? Во время путешествий мне время от времени приходилось вот так же насквозь промокать.

И обычно я спасался тем, что быстро ловил машину и ехал в любом направлении. Куда — неважно, лишь бы в кабине работала печка. А там, глядишь, и солнце появится.

В Аргентине и так-то непросто остановить машину. А после этого дождя обочины превратились в арыки с водой, а на дороге — красно-грязные потоки воды, стекающей с окружающих полей. Да еще и дождь продолжается. Для очистки совести я немного помахал пальцем. Так, на всякий случай. Хотел проверить, не станут ли аргентинские водители более приветливыми из чувства сострадания к промокшему насквозь автостопщику. И вскоре убедился, что на скорую попутку надежды нет. А вот обрызгать — всегда пожалуйста. Удастся ли уехать, еще неизвестно, а красной грязью проходящие мимо машины заляпают наверняка. Нужно искать крышу над головой. Вечером я проходил мимо вывески придорожного отеля. Но тогда у меня и мысли не было в него зайти, а после бессонной ночи под грозой я созрел.

Из 50$, с которыми я прилетел в Аргентину, у меня тогда оставалось всего 27$. Я планировал потратить их на видеокассеты, но не успел. Вернее, кассет не нашел. За возможность провести целые сутки в тепле и комфорте просили 20 песо (ровно 5$). Примерно столько же, сколько стоит одна кассета.

В небольшом семейном отеле я оказался единственным посетителем. Заплатив мокрой пятидолларовой купюрой, я стал на одни сутки счастливым обладателем четырехместной комнаты с душем. Вскоре все свободные поверхности были заняты разложенными на просушку вещами. Все оставшиеся деньги — 22$ — тоже сушились. Спальный мешок я вывесил во дворе под крышей веранды.

Дождь практически без перерыва шел весь день. А ночью опять началась гроза. Трудно сказать, была ли она такой же сильной, как предыдущая, или слабее. Как сравнить ощущения человека, выглядывающего в окно из теплой кровати, с тем, кто лежит в луже воды на открытом поле?

Гроза продолжалась всю ночь, но на следующее утро погода наконец улучшилась. И только когда появилось солнце, я наконец смог досушить свои мокрые вещи.

Хитч-хайкеры на аргентинских дорогах

Солнце быстро выпарило все лужи на обочинах дороги. Но автостоп от этого лучше не стал. Когда на одном месте стоять надоедало, я переходил на другое. Так я преодолел пешком километров двадцать. Потом в кузове пикапа, между бетономешалкой и канистрами с соляркой, я доехал до перекрестка. Дежурившие там полицейские проверили у меня паспорт и, найдя в нем аргентинскую визу, успокоились (дело было в приграничном районе). А я пошел занимать позицию.

В любой другой стране с разворотного круга на шоссе я уехал бы за считаные минуты. Но не в Аргентине. Впору было бы задуматься, а берут ли там вообще попутчиков. Но такого количества своих коллег автостопщиков я не встречал ни в одной другой стране. Вот и на этом месте ко мне вскоре присоединился еще один парень, он встал метрах в 50 дальше. Потом появились парень с девушкой.

Разговорились. Мои коллеги, оказывается, тоже собирались доехать до Барилоче, но не напрямик, как я, а через Буэнос-Айрес. У них была карта Аргентины, и я попросил посоветовать, как удобнее добраться до Кордобы. Дорога оказалась не прямой. Вначале нужно было проехать примерно половину пути до Буэнос-Айреса, а потом свернуть к Санта-Фе.

Пока мы втроем болтали, парень, стоявший за нами, остановил грузовик. Луис подбежал к нему, поговорил с водителем и быстро вернулся назад.

— Иди, тебя тоже возьмут!

Грузовик, как выяснилось, шел прямо до Буэнос-Айреса. На повороте в сторону Санта-Фе мы были уже поздно ночью. Но и в темноте на развилке я увидел голосующих автостопщиков! Вот дают!

Сам я пошел спать в придорожные заросли. А утром стопщиков уже не было. Уехали? Или, безуспешно проторчав всю ночь на дороге, они спят где-нибудь в кустах?

По шоссе на Буэнос-Айрес и обратно сновали машины, а желающих поехать в сторону Кордобы долго не было. Зато буквально второй грузовик остановился, чтобы меня подвезти. Те полчаса, которые я простоял на этой развилке, можно отметить как «самое короткое время голосования на одном месте в Аргентине»!

Парагвайский чай джерба-матэ делают из вечнозеленого кустарника. Это — самый популярный аргентинский напиток. Его пьют все, всегда и везде. Считается, что матэ обладает магической способностью утолять голод, снимать усталость и повышать настроение. Традиционно напиток приготавливается в специальной посуде — калебасе (кубке из тыквы) и пьется в горячем виде через специальную металлическую «соломинку» — бамбилу. Это можно делать даже за рулем машины.

Практически все водители этим и занимаются. Аргентинские полицейские за это немилосердно штрафуют. Но бесполезно. Все аргентинские водители пьют матэ за рулем.

Для приготовления матэ используется горячая, близкая к точке кипения вода, но не кипяток. Воду возят с собой в термосе или покупают в кафе на автозаправочных станциях. А шофер, с которым я ехал в то утро, взялся греть воду для матэ прямо на ходу. В кабине у него был газовый баллон с горелкой. На него он и поставил котелок с водой.

Дорога была вся в выбоинах, поэтому приходилось одной рукой держать руль, а другой придерживать котелок, вода из которого, того и гляди, зальет пламя горелки. Но чего не сделаешь ради любимого напитка!

Пираньи в реке Парана

Солнце уже садилось. Видимо, и эту ночь мне придется провести в придорожных кустах. Но тут я вспомнил, что у меня нет ни капли воды. Именно за водой я и зашел в импозантный двухэтажный белый особняк — Муниципальный дом народного творчества в Санто-Томе.

В мастерской на первом этаже обнаружилось двое мужчин. Они раскрашивали кисточками пластмассовые фигурки футболистов.

— Агуа, — сказал я и показал жестом, как подношу пустую полулитровую бутылку к своим губам. На это моего знания испанского хватило.

Один из мужчин сразу меня понял и, открыв холодильник, достал оттуда холодную «минералку». Пока он переливал воду в мою бутылку, мы разговорились. Я старался использовать немногие знакомые мне испанские слова, а Серхио Барберо — английские. Контакт был установлен. Когда, поблагодарив за воду, я попрощался и стал уходить, мне в голову пришла замечательная идея: зачем идти спать в кустах, если есть такой большой и на первый взгляд полупустой дом? Вот я и спросил:

— А переночевать?

Серхио сам не додумался это мне предложить. Но и моей просьбе не удивился.

— Я не против. Но я не один здесь живу. Пойдем спросим моего напарника.

Все это время Кристиан Легуизамо продолжал красить футболистов.

— Конечно, оставайся, — и он опять вернулся к своему занятию.

Серхио же, казалось, был рад любому поводу отвлечься от рутинной работы. Он повел меня показывать спальную комнату: четыре кровати с голыми матрацами, покрытыми толстым слоем пыли, и пустой шкаф.

— Мы сами живем на втором этаже, а этой спальней уже давно никто не пользовался, — объяснил Серхио и стал открывать окно. — Ты тут располагайся, можешь сходить в душ. А я пока закончу работу. Потом мы поедем на вечеринку.

На вечеринке Серхио встречался со своими друзьями. Они дружат больше двенадцати лет. Сейчас почти все из них уже женатые, но встречаются они только мужской компанией. Вместе ездят на охоту и рыбалку. Через это общее увлечение и познакомились. А один из них, Марио, сделал свое увлечение профессией, и сейчас он работает фотографом в журнале «Эль пако» («Утка»). Вечеринка, куда я так неожиданно попал, тоже была результатом удачной охоты, на которой настреляли много уток. Именно их и варили в огромном котле, стоявшем на очаге во внутреннем дворике дачи.

Разговор за столом шел на английском языке, которым все присутствующие в той или иной степени владели. Марио, узнав, что на встрече присутствует гость из России, не поленился съездить к себе домой и привезти оттуда ворох фотографий и сувениров, оставшихся у него после поездки в Москву. В конце вечера адвокат доктор Флавио Фонтанила предложил мне:

— Давай ты останешься здесь до воскресенья. Тогда мы сможем захватить тебя с собой на рыбалку. А завтра, чтобы тебе не было скучно, сходишь на день рождения брата Марио.

Марио эту идею поддержал, а его брата никто спрашивать и не собирался.

Утром в воскресенье собрались рыбаки: Марио, Флавио и Хорхе. Мы прицепили моторную лодку к джипу и поехали к берегу реки Парана. В этом районе русло разбивается на множество отдельных потоков, образуя бесчисленное количество необитаемых островков. На берег одного из них мы и высадились. Марио сразу же стал разводить костер. А Флавио — разматывать удочки. В качестве наживки использовались кусочки мяса. И вскоре стало понятно почему. Ловились здесь похожие на больших пескарей амаришо и… пираньи. Это именно те страшные хищницы, наводящие ужас на всех обитателей Амазонки, и зубы у них впечатляющие.

Пойманную рыбу Флавио сразу же чистил и отдавал Марио, который готовил ее на костре по старому индейскому рецепту — распятой на кресте из двух палочек. Но делалось это скорее для того, чтобы угостить меня экзотической пищей. Сами же рыбаки ждали, когда пожарится привезенный ими четырехкилограммовый кусок говядины. И, как только мясо приготовилось, удочки сразу были заброшены, из лодки достали несколько бутылок красного вина, и началась настоящая рыбалка. Те три рыбешки, которые были пойманы в ожидании жареного мяса, так и остались в тот день единственным уловом.

Вечером в Доме народного творчества, едва мы с Гектором (он был в этом доме вроде завхоза, уборщика и охранника в одном лице) успели поужинать остатками жаренного на рыбалке мяса с пивом, нагрянуло высокое начальство. Не для проверки. Как это было и в Советском Союзе, аргентинские чиновники используют государственную (в данном случае — муниципальную) собственность в качестве удобного места для своих банкетов и вечеринок.

Гектор и Серхио попросили меня спрятаться на втором этаже — я, как оказалось, был у них в гостях «нелегально». Пьянка продолжалась всю ночь, поэтому мне пришлось спать в комнате Серхио, а ему ехать в город к своему знакомому.

На следующее утро — это был уже понедельник, я простился с Серхио и Гектором и вернулся на дорогу, с которой в пятницу вечером свернул для того, чтобы набрать бутылку воды.

Славный город Кордоба

Едва я вышел к развилке Буэнос-Айрес — Кордоба, как мне сразу же удалось застопить легковушку.

— Путешествуешь вокруг света? Вот здорово, — обрадовался водитель. — Это моя мечта! Я всю жизнь хотел вот так же все бросить и отправиться странствовать. Но жизнь, бытовые заботы, семья… Сам понимаешь, как это бывает — все это откладывало и откладывало осуществление моей мечты. И сейчас я понимаю, что мне уже никогда не удастся постранствовать. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь.

В тот день в его силах было довезти меня до Сан-Франциско, а по пути еще и накормить обедом в придорожном ресторане.

В Сан-Франциско я несколько раз менял позицию, но одинаково безуспешно. И только часа через три уехал от железнодорожного переезда на молоковозе. Шофер экономил на оплате проезда по шоссе, и поэтому до Арроито, где находился молокозавод, мы не столько ехали по асфальту, сколько петляли по колеям, полями в обход постов.

Арроито мне пришлось пройти насквозь. Кроме молокозавода город может похвастаться старинным паровозом и длинной-длинной главной улицей. На окраине, после очередного зависания, на этот раз примерно на два часа, я все же поймал очередную попутку.

Вечер застиг меня у поселка Ла-Курва. Там я попытался устроиться на ночь в церкви — скорее из научного интереса, чем от большой необходимости. Но англоязычных прихожан мне найти не удалось, а моего испанского было еще явно недостаточно. Да, честно говоря, я не очень-то и настаивал. Выйдя на окраину поселка, я отошел в сторону от шоссе, продрался через густой кустарник и лег спать прямо на железнодорожной насыпи у знака «619-й километр». Дорога показалась мне заброшенной, но ночью в двух метрах от меня несколько раз проходили грузовые поезда.

Утром я вернулся на шоссе и опять долго не мог уехать. Ну, не любят в Аргентине автостопщиков. Хотя нельзя сказать, что аргентинцы такие уж злые и неприветливые. Вот и в этот раз я проторчал пару часов, пока мне удалось застопить грузовичок. На нем я проехал всего-то пять километров, но водитель пригласил меня к себе домой позавтракать.

После плотного завтрака я прошел на окраину городка и там опять «завис». Из соседнего дома вышел молодой парень, поговорить, пообщаться. Потом он принес мне бутерброд, потом кока-колу, наконец пригласил к себе домой пообедать, а заодно и проверить электронную почту — даже в таком Богом забытом углу уже есть Интернет.

И только после обеда я уехал. На этот раз сразу на 100 километров, прямо до Кордобы, с менеджером местного филиала компании «Кока-кола».

Когда мы въезжали в Кордобу, я достал видеокамеру, приоткрыл стекло и стал снимать.

— Ты что! Быстрее убирай свою камеру! — испугался водитель. — Нашел, где снимать. Тут на каждом углу бандиты. Хорошо, если только камеру отнимут, могут и самого прирезать!

С самого первого дня пребывания в Аргентине меня постоянно пугали нападением бандитов. Они, по мнению большинства жителей крупных аргентинских городов, на видеокамеры слетаются, как мухи на мед. Нельзя сказать, что я к этим словам относился легкомысленно. Но и таскать с собой видеокамеру, как бесполезный груз, тоже было обидно. Поэтому я все же снимал, но старался делать это как можно более осторожно. Вот и в Кордобе, прежде чем включить камеру, я выбирал не ту точку, с которой интересующий меня объект был бы виден в наилучшем ракурсе. А ту, с которой было безопаснее снимать.

Как правило, я прислонялся спиной к какой-нибудь стене, а еще лучше — становился в угол. Но и там, прежде чем доставать видеокамеру, я вначале оглядывал людей, оказавшихся в зоне десяти метров от меня, на предмет нет ли среди них подозрительных личностей, да и в процессе видеосъемки я только одним глазом смотрел в окуляр, а вторым — на то, не приближается ли кто ко мне с агрессивными намерениями. Стоит ли говорить, что в таких условиях качество съемки оставляло желать лучшего. Зато камеру мне удалось сохранить!

По центру Кордобы я проходил до вечера, а идти пешком через темные трущобы к окраине не хотелось. Поэтому я отправился на автовокзал, чтобы выехать из города на автобусе. Довольно долго мне не удавалось объяснить, куда же я, собственно говоря, собираюсь ехать.

— Километров на 30–40 к югу от города.

— А куда именно?

— Да все равно куда!

Карты Аргентины у меня по-прежнему не было. По схеме автобусных маршрутов я мог определить только нужное мне направление — в сторону Рио-Кварто. Но ехать туда на автобусе я не собирался. Видя мои затруднения, кассиры, как могли, старались мне помочь. А я попытался им объяснить, что мне нужно ехать на юг, но за билет я могу заплатить не больше 4 песо (1$). Я рассчитывал, что этого мне хватит километров на тридцать-сорок, но уехал аж на 80! И это был первый населенный пункт, встретившийся среди бескрайних просторов аргентинской пампы.

Всему хозяин — случай!

Переночевав в сосновой лесопосадке на окраине Сан-Агустина, я рано утром вернулся на дорогу. Стоял густой туман. В Аргентине меня не хотели подвозить даже в яркую солнечную погоду. А уж в тумане-то и подавно! Ждать же, пока туман рассеется, было и скучно, и грустно. Поэтому, увидев указатель «Бенедиктинский монастырь — 9 км», я свернул с шоссе. И, как ежик в тумане, пошел по дорожной колее, петляющей вдоль течения горной речки и постепенно поднимающейся вверх, в горы. Я взбирался все выше и выше, но туман и не думал рассеиваться. Монастырь Нуэстра Сеньора де ла Паз мне тоже пришлось разглядывать сквозь густую пелену тумана.

Монахи-бенедиктинцы моему появлению нисколько не обрадовались и от объектива видеокамеры шарахались, как черт от ладана. Да и поговорить с ними толком не удалось. Во всем монастыре не нашлось ни одного знатока английского языка!

Назад к шоссе меня подвезла фермерша на пикапе. Туман уже рассеялся, но у меня было такое ощущение, что в глазах водителей он все еще остался. Они меня вообще не замечали!

В Западной Австралии мне тоже приходилось голосовать часами. Но там, по крайней мере, можно было спокойно сидеть и читать книжку, а при появлении очередной машины — это было не чаще двух-трех раз в час — вставать и махать. А на выезде из Сан-Агустина машины шли плотным потоком. У меня рука уже отваливалась, а толку никакого!

Исключительно для разнообразия окружающего пейзажа я проходил несколько километров, потом, проторчав там час-два, опять менял позицию. И все без толку. И только уже под вечер меня подобрал чиновник из Кордобы, ехавший в Рио-Кварто в командировку. И это результат целого дня, проведенного на оживленной дороге, — 140 километров! А на автобусе я это расстояние преодолел бы всего часа за два, заплатив не больше 1,5$.

День был солнечный и теплый, а к вечеру похолодало и стало накрапывать. Уходить далеко с развилки мне не хотелось, и я устроился спать под густой, как мне показалось, кроной огромной сосны. Ночью началась гроза, а потом и ливень. Крона поначалу рассеивала капли, но потом, когда она насквозь пропиталась водой, я оказался под холодным душем. Уже второй раз в Аргентине я промок насквозь. Но если в первый раз дождь был теплый, то на этот раз было не только мокро, но и холодно.

Утром дождь продолжал моросить. Я собрался и зашел немного обсушиться в кафе у заправочной станции. Но не сидеть же там целый день! Путь мой лежал в Барилоче, известный горнолыжный курорт в Андах, на юге страны. Чем дольше я стоял под моросящим холодным дождем, тем меньше меня привлекала перспектива оказаться среди сияющих снегов. Да и путь туда предстоял непростой. Мне нужно было преодолеть 10 километров до трассы Буэнос-Айрес — Сантьяго, проехать по ней еще немного и свернуть на шоссе в сторону Санта-Розы. Зная аргентинский автостоп, можно было предположить, что на эти два поворота у меня может уйти весь день.

Десять километров до трассы я проехал на пикапе. Шофер по пути угостил меня горячим кофе. Но обсохнуть я не успел, а нужно было опять выходить под моросящий дождь.

И тут мое внимание привлек стоявший на обочине грузовик с чилийскими номерами.

— Эй, Педро (его имя было на табличке в лобовом стекле)! До Чили подбросишь?

— Прямо до Чили? — спросил шофер с сомнением, внимательно меня разглядывая.

— Да. Прямо до Чили, — подтвердил я. — Я русский путешественник.

Но его продолжали терзать сомнения.

— У меня места нет, — он открыл пассажирскую дверцу и показал, что под сиденьем сложены пакеты с сахаром.

— Ну, это не проблема, — заверил я его. — Как-нибудь помещусь.

— Тогда садись, — наконец согласился он и положил картонку на пакеты с сахаром, чтобы я не запачкал их своими ботинками.

Когда мы отправились в путь, моросящий дождь превратился в сильный ливень. Но в кабине было тепло и сухо, а по моей просьбе шофер еще и печку включил. До чилийской границы было около 500 километров. Весь день мы ехали, останавливаясь только для того, чтобы заправиться и пообедать в придорожном ресторане. На ночь зарулили на стоянку грузовиков в предгорьях Анд. Шоферы собрались в кафе за общим столом. Общались с помощью международных слов, жестов и рисунков ручкой на салфетке.

Хуана Карлоса его отец-коммунист, бывавший и в Чехословакии, и в ГДР, и в Советском Союзе, назвал в честь Юрия Гагарина. Во время переворота 11 сентября 1973 г. он служил в армии, в танковых войсках, водителем. По иронии судьбы он оказался в охране Национального стадиона, на котором среди коммунистов и социалистов держали и его отца.

— Сижу я в танке, у меня слезы по щекам текут. Но что я мог сделать? Я ведь давал присягу. За малейшее неповиновение меня сразу бы поставили к стенке. Тогда это было запросто. В первый месяц переворота могли расстрелять за любую мелочь. Я видел, как солдаты убивали тех, кто сошел с ума, или достреливали самоубийц — на стадионе многие пытались покончить с собой, бросаясь вниз головой с верхних трибун. Женщин убивали за то, что они были в брюках, а мужчин — за длинные волосы. Именно так погибла группа хиппи-иностранцев.

Утром мы продолжили подъем по серпантину к перевалу. Длинная колонна грузовиков шла к чилийской границе.

Чили

Российский культурный центр в Сантьяго

Аргентино-чилийская граница проходит по хребту Анд, который шоссе Буэнос-Айрес — Сантьяго пересекает у подножия высочайшей вершины Южной Америки — пика Аконкагуа высотой 6956 метров. Пограничные формальности сведены к минимуму. Не спросив ни показных денег, ни показного билета, ни даже того, где я собираюсь жить, мне поставили в паспорт въездной штамп.

В поселке Лос-Андес водитель Педро поставил свой грузовик на стоянку и, прежде чем поехать к себе домой на автобусе, пригласил меня в ресторан пообедать.

Говорят, автостоп в Чили значительно лучше, чем в соседней Аргентине. Когда я вышел на окраину поселка и поднял руку, остановилась первая же машина. Может, повезло?

К Сантьяго я подъезжал на джипе.

— А куда тебе нужно? — поинтересовался подвозивший меня владелец строительной компании.

— В российское посольство, вернее, в консульский отдел. Но я не знаю ни адреса, ни телефона.

Луис принял мои проблемы близко к сердцу и, позвонив по сотовому телефону своей секретарше, узнал номер консульского отдела. Но там мне сказали, что рабочий день у них закончился и мне лучше зайти в приемные часы: в понедельник, среду, пятницу с 9 до 12. В Российский культурный центр мне дозвониться не удалось, но строитель, узнав адрес, вызвался подвезти меня прямо к дверям.

В шесть часов вечера я уже стучал в большую железную дверь серого двухэтажного особняка с огромной спутниковой антенной на крыше. Охранник, открывший мне дверь, по-русски не говорил, но внутрь войти разрешил. Русскоязычных я все же вскоре нашел. Несколько женщин в кабинете русского языка пили чай с пирогами и тортами. Я тут же к ним присоединился и стал рассказывать о своем путешествии. Директор центра, как оказалось, уехал в Россию в отпуск. Его заместитель Сергей Алексеевич Дягтев вначале отнесся ко мне с сильным подозрением. Но мне с помощью женщин, которым я уже успел вкратце рассказать о своем путешествии, удалось получить от него разрешение остаться в центре на пару ночей. И даже не в классе русского языка, а в комнате для почетных гостей. Это была чуть ли не единственная комната, в которой не шел ремонт.

Сергей Александрович объяснил:

— Во времена правления Пиночета, когда у Советского Союза и Чили не было дипломатических отношений, за сохранность нашего здания отвечало посольство Индии.

Они следили за тем, чтобы сюда не проникли мародеры и грабители, но ремонтом они не занимались. Теперь нам приходится своими силами вести реставрацию.

«Улица разбитых фонарей»

Сантьяго был основан в 1541 г. конкистадором Педро де Вальдивия и назван по имени его испанской отчизны Сантьяго-де-Нуэва Эстремадурра. Основатель вскоре погиб во время одной из стычек с местными индейцами, а заложенный им город успешно рос и развивался. Сейчас в Сантьяго живет больше трети из 15-миллионного населения страны. При этом в городе нет ни метро, ни троллейбусов, ни трамваев — только сплошным потоком идут чадящие автобусы и мельтешат легковушки, большая часть из которых старые «Жигули» — «пятерки» и «шестерки», никаких более поздних моделей.

Горы окружают город со всех сторон и не дают ветру разгуляться, разогнать выхлопные газы. Стоит ли удивляться, что сиреневая дымка смога — самое обычное здесь явление. Еще одной типичной деталью можно, видимо, считать разбитые уличные фонари. Центральную улицу Сантьяго иначе как «Улицей разбитых фонарей» и не назовешь. Неизвестно, является ли это отражением свободолюбивого духа чилийского народа и его прирожденной революционности или всего лишь проявлением вандализма недавно спустившихся с гор индейцев. Но факт остается фактом. Например, в центральном парке — в самом что ни на есть городском центре — нет ни одного целого фонаря. Вначале мне показалось, что это чистая случайность — мне просто не повезло, я лишь наткнулся на следы чьей-то пьяной выходки. Но, обойдя весь парк, я так и не нашел ни одного не пострадавшего от вандалов фонарного столба. И при этом парков в Сантьяго огромное количество — вандалам есть где развернуться и потренироваться в меткости камнеметания. Еще один парк тянется вдоль берега реки. В нем через каждые 30–50 метров установлены скульптуры — железные. Еще немного дальше находится Художественный музей. Его можно узнать по памятнику Хоакино Мурьете. После мюзикла, поставленного в театре «Ленком» в Москве и показанного по Центральному телевидению, это имя в России по степени известности входит в одну компанию с Альенде, Пиночетом, Нерудой.

В самом центре старого города, прямо на главной улице, высится гора Санта-Лючия. Именно на этом самом месте Педро де Вальдивия основал город, позднее ставший Сантьяго-де-Чили. С вершины горы виден весь старый район Сантьяго: Кафедральный собор, колониальная церковь Святого Франциска, площадь Лас-Армас, проспекты Провиденсиа и Лос-Леонес, улицы Реколета и Индепенденсиа и, конечно, главная магистраль города — Аламеда.

На вершине горы Санта-Лючия, между фонтаном и искусственным водопадом, установлен памятник основателю города Педро де Вальдивия. Его же, но уже конную статую можно увидеть и на центральной площади города. Там же находится и непременный католический собор. Центр площади — окруженный скамейками фонтан. В углу на веранде выступает духовой оркестр. Рядом художники продают свои картины, выступают мимы и бродячие артисты.

Президентский дворец Ла-Монеда, ставший знаменитым на весь мир после телевизионных репортажей о путче 11 сентября 1973 г., тоже находится в самом центре Сантьяго, в окружении современных высотных офисов и отелей. Перед фасадом дворца установлен бронзовый памятник погибшему в нем президенту Сальвадору Альенде. Вход во дворец охраняется жандармами, но туристов внутрь пускают свободно. По крайней мере, в анфиладу внутренних двориков, а не в президентский кабинет.

В центре Сантьяго сохранились здания, построенные в классическом стиле социалистического реализма. Но старых церквей больше. Немного в стороне от центра, за рекой, в районе, застроенном старыми одно-двухэтажными зданиями, бережно отреставрирован домик, в котором когда-то жил великий чилийский поэт Пабло Неруда.

По вечерам жизнь в городе не замирает. На улицах продолжают свою работу торговые лотки, снуют пешеходы и покупатели. В церкви Сан-Франциско — старейшей церкви города — идет вечерняя служба. Внутри все битком забито, заглянуть можно только снаружи через распахнутую настежь дверь.

Чилийские русские

Русская зарубежная православная церковь находится на улице Аланда (Голландия), в одном из сравнительно престижных городских районов. В воскресенье утром перед службой стали собираться прихожане. Если в советские времена русские эмигрировали по политическим мотивам, то сейчас за границу едут в первую очередь из экономических соображений. Те, кто не мог заработать себе на жизнь в послеперестроечной России, надеются на лучшую долю за рубежом. А «новые русские» мечтают найти лучшие условия для своего бизнеса.

Александр Максимов перепробовал уже несколько дел: привез и даже успешно продал контейнер матрешек; организовал снабжение чилийских дискотек русской водкой; торговал запчастями для «Уралов» и «Жигулей». А сейчас занимается еще более грандиозным проектом.

— Основной вид транспорта в Сантьяго — «желтые дьяволы». Именно так называют шумные чадные автобусы, бесконечные вереницы которых создают на улицах многокилометровые пробки, но, что еще важнее, являются основным источником смога. Я хочу пробить строительство троллейбусной линии. У этого проекта уже есть поддержка со стороны мэра Сантьяго и гарантия правительства Москвы на банковский кредит, необходимый для закупки оборудования и саратовских троллейбусов. Но все дело «тормозит» профсоюз владельцев и водителей автобусов. Сломить его сопротивление без поддержки на самом высоком уровне невозможно. Но сейчас я организую поездку чилийских бизнесменов в Москву в составе правительственной делегации, сопровождающей визит президента Чили. Надеюсь, там мне удастся установить необходимые контакты.

Русская колония в Сантьяго никогда не была большой. Наибольшей численности она достигла в годы Второй мировой войны. Но и тогда русских было меньше четырех тысяч. Колония была расколота «по идеологическому признаку» на два лагеря. «Антисоветский» союз русских насчитывал 60–70 активистов, которые были сторонниками поражения Советского Союза и потому считались чуть ли не «нацистами». А Центр русских патриотов, наоборот, агитировал за поддержку Москвы, собирал продовольствие и деньги для Красной Армии.

«Белые» русские собирались в собственном доме на углу улиц Брасиль и Лас— Делисиас; а «красные» — в одной из комнат Чилийско-советского института. Вражда в колонии не прекращалась и в годы «холодной войны». В угаре антисоветизма все славянские организации в Латинской Америке считались рассадниками большевистской заразы и громились по всему континенту. Чилийские русские в поисках лучшей доли разъехались — кто в Канаду, кто в Австралию. Из тех, кто остался или приехал в последние годы, большая часть — члены смешанных русско-чилийских семей.

С одной из таких семей я познакомился на общем чаепитии, которое после окончания службы проходило в прицерковном зале. Александр Горелов в 1974 г. вернулся в Ленинград после службы в армии и поступил в финансовый институт. Там он познакомился с молоденькой чилийской студенткой Нелли. Вскоре они поженились, вместе закончили учебу и стали работать экономистами. В России у них родилось двое сыновей. Все было нормально: хорошая квартира, интересная работа. И тут грянула перестройка. В начале девяностых годов многим казалось, что будет только хуже. Все, у кого была возможность уехать за границу, старались ею воспользоваться.

У Нелли в Чили оставались родственники, которые усердно звали ее назад домой. Ей удалось уговорить своего мужа. Однако в Чили они не смогли найти работы по специальности, несмотря на наличие высшего образования, а у Нелли еще и степени кандидата экономических наук. Сейчас они работают инженерами, вернее, простыми клерками в дорожно-строительном управлении и живут в служебном доме, на территории гаража строительных машин.

Александр пытался заниматься бизнесом, продавая «Уралы» и запчасти к ним.

— У меня талант продавца. Бывало, придет ко мне покупатель, собиравшийся купить запчастей на 100 тысяч, а я так ему мозги запудрю, что он покупает на 2 миллиона. «Жигулями» я тоже торговал. В начале 90-х ими завалили всю страну. Тогда это были хорошие машины — они бегают по чилийским дорогам до сих пор. А новые «Жигули», с модифицированными карбюраторами, у нас не прижились. Поэтому, если «пятерки» и «шестерки» в Чили не редкость, то ни «восьмерок», ни «девяток», ни тем более «десяток» не увидишь.

Нелли под псевдонимом Виктория Варгас пишет стихи и ведет культурную программу на местном радио.

— Во времена хунты из Чили выехало около миллиона человек. И большей частью это были представители интеллигенции. Это был большой удар по чилийской культуре. Сейчас чилийских врачей, журналистов, историков, литераторов и ученых можно встретить во всех испаноязычных странах. Но возвращаться на родину они не спешат.

Земля мапуче

Чили в ширину имеет в среднем всего 180 километров. Но в длину с севера на юг страна протянулась почти на 4500 километров. По площади она превосходит Германию, Австрию и Италию, вместе взятые. По узкой полосе земли, зажатой между Тихоокеанским побережьем и горной цепью Анд, идет Панамериканская автострада. Она пересекает все десять административных регионов страны, от Атакамы — самой засушливой пустыни в мире, до Чилийской антарктической территории.

Сантьяго находится примерно на середине страны. Мне нужно было ехать на север, в сторону Перу. Когда я только собирался в кругосветку, я планировал проехать вокруг света чуть ли не по кратчайшему пути. Но, начиная с Таиланда, идея проехать вокруг света как-то незаметно стала постепенно превращаться в идею проехать по всему свету. Поэтому, попадая в новую страну, я не думал о том, как побыстрее ее проскочить. Вот и в Чили мне было интересно побывать хотя бы на острове Чилоэ, чьи церкви наряду с истуканами острова Пасхи являются памятниками всемирного наследия ЮНЕСКО.

Сантьяго окружают убогие кампаменто — пригороды, с вопиющей бедностью обитателей которых не справились ни Пиночет, ни демократические правительства.

Видимо, все же зря так нахваливают чилийский автостоп. Казалось, я все сделал правильно. На Панамериканское шоссе вышел рано утром. Да и стартовал не в городе, а в 20 километрах к югу. Но все равно, первые 100 километров я не ехал, а мучился. Для разнообразия впечатлений периодически сворачивал с шоссе в сторону особенно выдающихся сооружений. Так я попал к необычной по архитектуре церкви Санта-Роза. Большей же частью вдоль дороги тянулись бесконечные фруктовые сады и виноградники. Чили сейчас активно внедряется на мировой рынок. Чуть ли не 90 % столового винограда, продающегося в США, выращивается именно здесь.

Подвозили меня преимущественно местные фермеры — потомки немецких эмигрантов. К вечеру я успел добраться только до города Талка. Это всего-то 200 километров на юг от Сантьяго. Совсем никудышный результат для целого дня, проведенного на самой оживленной трассе страны.

Панамериканское шоссе идет на юг в обход всех крупных городов, за исключением Темуко — «столицы» индейцев мапуче («людей земли»), известных также как арауканы. Никто не знает, откуда они пришли сюда и сколько веков прожили в мире среди гор, лесов и озер Южного Чили.

Голосовал я, естественно, прямо на шоссе. Это, конечно, запрещено. Но при такой слабой интенсивности движения, как на юге Чили, выбирать не приходится. Со страшным скрипом тормозов остановился дальнобойщик.

— Парень, садись. Я уже третий раз вижу тебя на дороге!

По пути мы остановились пообедать в придорожном ресторане. Потом свернули с дороги, чтобы заехать в деревню за хлебом. Конечно, с хлебом в Чили проблем нет. Но только в этой деревне продолжают печь хлеб старым индейским методом. Круто замешенное пресное тесто раскатывают и делают из него лепешки. Эти лепешки кладут в печку, наполненную хорошо прогретым черным вулканическим песком. Когда они запекутся, остается очистить прилипшие песчинки. Несколько женщин берут в руки металлические щетки и начинают энергично тереть лепешки со всех сторон. Хлеб получается удивительно вкусным, а оставшиеся песчинки хрустят на зубах, придавая ему дополнительное своеобразие.

Остров Чилоэ

В Пуэрто-Монт я попал уже в темноте под проливным дождем. На центральной улице ярко светились огни баптистской церкви. Туда я и завернул в поисках крыши над головой. После окончания вечерней службы прихожане окружили меня с расспросами. Англоговорящих среди них не нашлось. Пришлось объясняться на своем плохом испанском.

— Я путешествую вокруг света. Нельзя ли мне переночевать где-нибудь под крышей? Может, прямо здесь, в церкви.

— А если в доме одного из наших братьев? — спросила женщина-пастор.

— Можно и так, — сразу же согласился я.

Добровольца долго искать не пришлось. Меня к себе пригласил Луис, мужчина лет сорока, у которого, как вскоре выяснилось, прадед был русским.

— А фамилия?

— Я знаю только его имя — Егор.

Мы пришли в маленький приземистый домик с крошечными комнатками — типичный пятистенок где-нибудь в глухой российской глубинке. В зале на почетном месте висел портрет рыжего мужика с окладистой бородой. Это и был тот самый Егор.

Живописный портовый городок Пуэрто-Монт основан в 1853 г. группой немецких эмигрантов под руководством Переса Росалеса. Многие дома на окраинах здесь выстроены в северогерманском стиле: деревянные, с балконами и наклонными крышами, с кровельной дранкой, уже изрядно потрепанной постоянно моросящими дождями. В центре есть несколько современных многоэтажных зданий. А для туристов сделали, вернее, еще продолжают делать набережную. На ней уже установлен памятник Мануэлю Монту. За ним начинается местная «Аллея героев». Есть там и произведения современного авангардного искусства. А в самом конце — краеведческий музей. На противоположной стороне залива, на вершине горы стоит церковь с гигантским крестом, украшенным лампами, как рождественская елка.

Современная автострада с раздельными полосами в Пуэрто-Монт закончилась. Дальше к югу Панамериканское шоссе превратилось в обычную асфальтированную дорогу. А на остров Чилоэ пришлось переправляться на пароме. Хотя в будущем, говорят, там планируется построить подвесной мост.

Родригес, владелец компании по разведению лосося, мог бы перебраться в Пуэрто-Монт, но продолжает жить в маленькой рыбацкой деревушке из чувства патриотизма.

— Островитяне-чилоты сохранили свой традиционный образ жизни, уникальный фольклор и мифологию. У нас до сих пор из уст в уста передаются рассказы о корабле-призраке «Калеуче», встреча с которым приводит к безумию; о живущем в местных лесах хромоногом Трауко, по вине которого беременеют невинные девушки; о танцующей морской сирене Пинкойи, которая наполняет рыбой сети рыбаков; и о десятках других столь же мифических созданий.

На острове через каждые десять-двадцать километров встречались участки, на которых старый асфальт уже содрали, а новый еще не положили. Транспорт пропускали сначала в одну сторону, потом в другую. Зато в этих местах голосовать было удобно. Машины шли так медленно, что водителям даже не нужно было нажимать на тормоз, достаточно убрать ногу с педали газа, и легковушка или даже грузовик сразу же застрянет в грязи.

Островитяне подвозили охотно, но скорость передвижения была маленькая, поэтому до Квилена я доехал только к вечеру. Это самый южный поселок острова, но Панамериканское шоссе идет еще пять километров на юг.

Переночевать под открытым небом было нельзя. Шел сильный дождь, и вся земля вокруг была уже пропитана водой. Пришлось применить уже отработанный метод. Зашел в первую попавшуюся церковь. Там как раз заканчивалась вечерняя служба.

— Говорит ли кто-нибудь по-английски? — громко обратился я ко всем присутствующим.

— Я немного говорю, — откликнулся седовласый мужчина, который вошел в церковь почти одновременно со мной.

Я объяснил ему ситуацию: темно, холодно, мокро, а ночевать негде.

— Отлично понимаю, — заверил меня мужчина. — Сам вокруг света проехал.

— Автостопом? — удивился я.

— Нет. Я служил на чилийском флоте и плавал по всем морям и океанам. Так и английский язык выучил.

Мы вместе подошли к священнику. Бывший моряк выступал переводчиком.

— Не волнуйся, — заверил меня батюшка. — Мы тебе поможем, — и он стал уже по-испански давать инструкции «моряку».

Он даже не стал их мне переводить.

— Поехали. Я тебя отвезу.

Вскоре мы оказались перед двумя новенькими деревянными коттеджами.

— У тебя есть хоть сколько-нибудь денег?

— Зачем? — удивился я, решив, что меня привезли в какой-то отель.

— Это ночлежка. Ты можешь здесь переночевать бесплатно. Но принято делать какое-нибудь хотя бы символическое пожертвование. Например, 100–200 песо (1 доллар = 700 песо).

Я оказался даже щедрее, чем от меня ожидалось. У меня тогда было 500 песо — одной монетой.

Вряд ли заведение можно назвать ночлежкой для бродяг. Вероятно, это был центр помощи людям, временно оказавшимся в тяжелом состоянии из-за болезни или семейных неурядиц. Меня записали в книгу учета посетителей, приняли на хранение рюкзак и предложили присоединиться к постояльцам, которые смотрели по телевизору вечерние новости. Кроме телевизора, там были газовая плита, длинный обеденный стол, умывальник, диван и пара кресел. И ни одной кровати! Кровати оказались в соседнем коттедже, куда нас в девять часов вечера отвели и… закрыли.

Кровати были застелены чистым бельем и несколькими шерстяными одеялами. Но отопления не было, поэтому ночью я замерз, даже несмотря на то что спал в одежде и даже взял себе с соседней кровати дополнительное одеяло.

Утром подъем также был по команде. Было по-прежнему прохладно, но, выглянув в окно, я убедился, что дождь уже не идет. После подъема дается пять минут на сборы: умыться под ледяной водой из крана и перейти в соседний коттедж. Там уже был готов завтрак: кружка чая и бутерброд с колбасой.

Панамериканское шоссе идет вокруг залива и потом неожиданно упирается в берег океана. Там раньше стоял мемориальный знак, отмечающий окончание дороги. Но во время моего посещения его уже убрали, а величественный монумент, строившийся на его месте, еще не закончили. Оставалось только любоваться на кучу гравия и груды арматуры.

Это была самая крайняя южная точка, до которой я смог добраться на Южноамериканском континенте. Летом можно было бы попробовать проехать еще дальше, по проложенной во времена Пиночета дороге. Но зимой она была в принципе непроходима.

Из церквей острова Чилоэ, включенных в список ЮНЕСКО, я смог увидеть только одну — церковь Святого Франциска в Кастро. Построенная словно из гигантских спичечных коробков двухкупольная церковь снаружи обита листами железа, покрашенного в синий и желтый цвета. А внутренняя отделка вся сделана исключительно из лакированного дерева: и стены, и колонны, и алтарь. Все скульптуры, естественно, тоже деревянные.

Русские староверы

На юге Чили живет очень много эмигрантов из Европы, особенно немцев. Говорят, что скрываются здесь и бывшие фашисты. Немец Курт, который подвозил меня на своем красном грузовике от Пуэрто-Монт, к ним не относится. Он в Германии никогда не был и даже немецкого языка не знает. Все, что в нем есть от немца, — это внешний облик и имя.

— Где ты собираешься ночевать? — спросил он, когда солнце уже зашло, а мы все еще продолжали ехать на север по Панамериканскому шоссе.

— Не знаю.

— Тогда я приглашаю тебя к себе домой.

Так я оказался в большой немецкой семье.

Когда я был в Сантьяго, русские эмигранты рассказали мне о том, что недалеко от Панамериканского шоссе в районе озера Футроне живет семья русских староверов. Точного адреса мне сказать не могли и посоветовали спрашивать у местных, где находится кампо руссо. Так я и действовал.

С помощью добровольных помощников, хотя и не без плутания по пустынным сельским дорогам, я нашел-таки дом семьи Ануфриевых. В том, что это именно он, я убедился, как только навстречу мне вышла женщина в старинном русском наряде с простым русским именем Прасковья. Потом подошли и мужчины — все, как один, с окладистыми бородами.

Русские староверы и за границей стараются жить обособленно. Они строго придерживаются религиозных заветов своих отцов и дедов, хранят исконно русские обычаи. Семья Ануфриевых во главе с Алексеем — патриархом рода, двумя его сыновьями Василием и Михаилом с женами и пятью внучками переселились в эти места из Бразилии.

— Были здесь проездом и случайно увидели объявление о том, что банк продает по дешевке землю разорившегося фермера. А нам давно хотелось переехать. В Бразилии хорошо, но климат очень уж жаркий. А в этих местах зимой даже снег иногда бывает.

— А чем же вы здесь занимаетесь?

— В Бразилии мы пшеницу выращивали, а в Чили занялись мясным скотоводством.

Живут Ануфриевы изолированно, с соседями не дружат. Раньше по соседству с ними было еще несколько семей староверов, но они по разным причинам переехали.

— Как только сможем продать землю, так и сами отсюда уедем назад в Бразилию. Оказалось, выращивать пшеницу нам нравится больше, чем скот разводить.

Как это и принято у русских, меня приняли, как самого дорогого гостя. Сами хозяева строго блюли пост, но мне, несмотря на все мои заверения о том, что и я могу попоститься, специально приготовили пельмени.

На следующее утро трава покрылась толстым слоем инея. Когда я вернулся на Панамериканское шоссе, в пяти метрах ничего нельзя было разглядеть в густом тумане. Чтобы не скучать на пустынной дороге, я пошел пешком. Все же веселее. Пройденное расстояние легко определить по дорожным указателям и километровым столбам. Я шел до тех пор, пока не рассеялся туман.

Вначале я проехал в стареньком микроавтобусе на мешках с овощами, которые семья индейцев мапуче везла на рынок. А потом попал в джип, владелец которого крыл индейцев последними словами.

— Мапуче требуют от государства землю, а сами ленивы, а потому, по своей собственной вине, бедны. Когда им все же дают землю, они не знают, как ее правильно обрабатывать. Полученные бесплатно от государства орудия земледелия они ломают. Им выделяют стипендии для учебы. Но они им нужны, как собаке пятая нога.

Возле Темуко я попал в машину к латифундисту Хосе Алонсо. Как оказалось, он был близко знаком с двумя крупнейшими политическими деятелями страны.

— Когда Пиночет был пехотным лейтенантом, он служил в Антофогасте под командованием моего отца. А с Сальвадором Альенде я познакомился в Вальпараисо, когда учился там в университете. В то время я был заядлым киноманом, не пропускал ни одного нового фильма. Премьеры у нас были обычно по четвергам. На них собирались все киноманы. Среди них был и доктор Сальвадор Альенде.

— И как же вы пережили 11 сентября 1973-го?

— В Лос-Анхелесе тогда власть захватили местные фашисты. Они начали устанавливать новый порядок с того, что на центральной площади публично казнили двенадцать городских руководителей Единого профцентра Чили. Но, к счастью, на этом репрессии закончились и больше никого не тронули.

Автостопщик-маньяк

У меня не было хорошей карты Чили. В офисе туристической информации мне дали план только центра Сантьяго, на котором не были обозначены выезды из города. В который уже раз придется выходить пешком, ориентируясь по солнцу и внутреннему чувству направления — на запад. Когда я шел к выезду на Вальпараисо, мне на глаза попался указатель «Панамерикана север». Это заставило меня задуматься: а нужно ли мне в Вальпараисо? Что я там забыл? Не лучше ли поехать сразу на север, в сторону Перу? И чем больше я размышлял, тем меньше мне хотелось ехать в Вальпараисо.

Когда на моем пути оказалось Панамериканское шоссе, я уже твердо решил свернуть на север. Потом, правда, несколько раз пожалел о своем решении: на шоссе вовсю шли ремонтные работы, и мне пришлось пробираться через кучи песка и щебня, обходить строительные котлованы или с риском для жизни идти прямо по обочине.

У меня еще не было повода пожаловаться на чилийский автостоп, но на выезде из Ла-Серены я надолго застрял. Машин было мало, поэтому я не стоял на одном месте, а голосовал на ходу. За день километров двадцать прошел пешком и только потом застопил грузовик. Да и то всего на десять километров!

— Может, лучше тебя высадить у поста? Я по шоссе проеду еще несколько километров, а потом сверну на сельскую дорогу.

Благоразумие подсказывало, что нужно остаться на посту, но дух авантюризма подталкивал вперед. В который уже раз я поддался зову приключений и, выйдя на пустынном повороте, пошел пешком, не имея никакого представления о том, что ждет меня впереди, в пустыне Атакама. Если верить карте, которую мне подарил один из водителей, то первый мало-мальски крупный населенный пункт встретится мне только километров через сто.

Пустыня Атакама занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самая сухая пустыня мира. Здесь за год обычно выпадает всего 0,1 миллиметра осадков. Но примерно раз в 25 лет весной на пустыню обрушивается ливень, после которого из семян, десятилетиями томящихся в раскаленном песке, сразу же начинают расти и распускаться цветы. И вот надо же было так случиться, что я попал как раз на такое уникальное событие.

Видимо, не зря Атакаму называют Цветущей пустыней. Она отнюдь не выглядела безжизненной, вся была в цветах: белых, лиловых, розово-красных, цвели даже кактусы и колючки. Я медленно шел по дороге, дышал свежим воздухом и наслаждался открывавшимся мне видом безбрежного океана с одной стороны, высоких гор — с другой и уходящей вдаль дороги — передо мной. Случайно оглянувшись назад, я заметил догонявшего меня парня с рюкзаком. По внешнему виду он был типичный хитч-хайкер: кроссовки, джинсы, майка. Только походка у него была какая-то странная. Он, казалось, не шел, а вытанцовывал какой-то бесконечный танец.

Едва парень приблизился ко мне на расстояние слышимости, как сразу же начал о чем-то говорить и не прекращал свой монолог на протяжении следующих нескольких часов. Говорил он, естественно, по-испански, произвольно меняя темы. Лишь изредка он задавал мне какой-нибудь вопрос по-английски. Но, как правило, не ждал на него ответа.

Как известно, в испанском языке половина слов имеют общие корни с английскими. Это не давало мне возможности свободно разговаривать — я же не знал, какие именно слова нужно выбирать. Но то, о чем мне говорят собеседники, я прекрасно понимал. Вначале мой попутчик рассуждал о кино, о рок-музыке, о своем увлечении наркотиками… А потом, когда солнце уже зашло, а мы все еще продолжали идти по темной пустынной дороге, лишь время от времени попадая в свет от фар проносящихся мимо грузовиков, он вдруг спросил:

— Ты как к другим расам и национальностям относишься?

Я заверил, что быть одновременно и расистом, и путешественником невозможно. Казалось, даже не обратив внимания на мой ответ, он продолжил свой монолог.

— А я всегда, сколько себя помню, завидовал белым (сам он был очень темнокожим. — Прим. автора.). Дошло до того, что у меня появилась маниакальная идея убить белого человека. Шесть месяцев назад с диагнозом шизофрения меня забрали в психиатрический госпиталь и только-только выписали.

Ну вот, началось, подумал я и огляделся вокруг. Мы были вдвоем среди бескрайней темноты. Вокруг не было видно ни одного огонька. И тут я вспомнил, что среди чилийских фашистов было много психически больных людей, которые при Пиночете сразу пошли в гору. Был даже такой курьезный факт: главным врачом Центральной психиатрической больницы назначили фашиста Клаудио Молину, который в этой же самой больнице до этого дважды лечился: первый раз — от алкоголизма, второй — от шизофрении (на него надевали смирительную рубашку и применяли к нему электрошок).

Хуан тем временем пустился в воспоминания:

— До шизофрении я дошел от неумеренного употребления героина и тяжелого металла. Дошло до того, что я своими собственными глазами, прямо как тебя сейчас, видел чертей, которые мне нашептывали: «Убей белого!», «Убей!».

— А сейчас не видишь? — спросил я с опаской.

— Нет. Меня же вылечили!

Интересно, на самом деле вылечили? Или нет?

Буквально за несколько минут до этого я уже начал оглядывать окрестности в поисках подходящего для ночлега места. Но желания спать рядом с «вылечившимся» от такой странной мании попутчиком у меня не было. Пришлось делать вид, что мне вообще просто нравится гулять по ночам.

Мы продолжали идти вперед в полной темноте. Останавливаться я не хотел, но и перспектива идти всю ночь меня не радовала. К счастью, за очередным поворотом я увидел ярко освещенный придорожный ресторан. Мой попутчик сразу же переключился на хозяина ресторана и официантку (они были не белыми, так что за их безопасность можно было не волноваться). Используя все свое «маниакальное» красноречие, он вскоре завоевал их расположение. Нас угостили ужином и предложили принять душ.

Пока мой попутчик мылся, я взял свой рюкзак и ушел спать в пустыню один. Когда утром я вернулся на дорогу, Хуан еще спал в придорожных кустах, завернувшись с головой в одеяло. Я не стал его будить, а сам он не успел проснуться до того, как я оттуда уехал.

Антофагаста

На следующее утро судьба свела меня с начальником отдела кадров крупного медного месторождения. Гектор Лагос Фуэнтес всего лишь через пять минут после знакомства предложил заехать к нему в Каламу.

— Но это будет завтра. А сегодня мы переночуем в Антофагасте у моей замужней дочери.

До Антофагасты было еще далеко. Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня. У нас было время поговорить о жизни. Гектор, как и все интеллигентные люди его поколения, пострадал от хунты.

— Во время военного переворота я жил и работал в Антофагасте. Никакой политикой я тогда не занимался. Но меня, как и многих других государственных служащих, военные схватили и бросили в тюрьму. Там нас три дня пытали и всячески над нами издевались, а потом вывели к стенке и… расстреляли. Правда, это была всего лишь имитация. Но мы-то этого не знали! Трудно сказать, чем бы все это закончилось. Но вскоре меня отпустили — помогли хлопоты одного моего родственника. Он был военным врачом и имел связи в среде путчистов.

Пустыня Атакама — настоящая кладовая ископаемых. Здесь можно найти чуть ли не всю таблицу Менделеева. Главная проблема этих мест — вода. А без воды ни травы, ни кустика не вырастет. И тем не менее, деревья вдоль трассы встречаются достаточно регулярно. Они растут в кадках с землей. Возле них обязательно стоит плакат с просьбой ко всем проезжающим, у кого есть вода, остановиться и полить. А рядом — металлические или пластмассовые емкости. Благодаря этой стихийной «экологической акции» деревья успешно противостоят жаре и пыльным ураганам. Одновременно они являются живыми напоминаниями о произошедших на этих местах дорожных катастрофах, унесших человеческие жизни (в других места ставят кресты, а здесь — живые деревья).

За 70 километров до Антофагасты возле дороги воздвигли авангардистскую скульптуру — монумент «Дружественная рука» в приветственном жесте распахнутой бетонной ладони в 11 метров высотой.

— Чилийский скульптор Марио Ираррасабаль посчитал, что именно так лучше всего можно выразить символ Антофагасты, главного города Второго региона страны.

Антофагаста — город-порт, построенный на голом песке. Плодородную землю привозили сюда на судах — вместо балласта. В XIX и начале XX в. город разбогател на вывозе селитры: на этот минерал, который тогда использовали для изготовления пороха, перед началом Первой мировой войны существовал огромный спрос. Но потом, к несчастью для чилийских горняков, был изобретен его синтетический заменитель. И добыча минерала в безводной пустыне стала замирать. Селитряные компании закрыли свои конторы, горняцкие поселки обезлюдели, горно-обогатительные фабрики были проданы с молотка. Однако некоторым компаниям все же удалось выжить. И сейчас в окрестностях Антофагасты продолжается добыча минерального сырья. Особенно много медных и никелевых месторождений. На одном из них работает Родриго Херера — муж Карины, дочери Гектора Лагоса.

В Каламу мы отправились уже вчетвером, с Кариной и ее сыном. В городе живут в основном горняки, работающие в Чукитамате в карьере и на горно-обогатительной фабрике. В толпе на улицах можно встретить много выходцев из соседних стран — Перу и Боливии. Они выделяются на фоне чилийцев своими более смуглыми лицами с индейскими чертами и коренастыми фигурами.

Гектор и его жена Кармен живут в новом доме возле госпиталя имени Сальвадора Альенде, на окраине города. Но всего лишь два последних года. А до этого приходилось ютиться в маленьком домике возле прииска.

Вечером Гектор повез меня показать и их старый дом, и сам медный карьер Чукикамата (Земля индейцев чуко). Открытый карьер, где с 1915 г. добывают медную руду, считается самым крупным в мире. Рядом построили горно-обогатительную фабрику. В 1970 г. их национализировали, а в 1976 г. была образована государственная корпорация «COLDELCO-CHILE».

Во времена правления хунты поощрялись доносы на неблагонадежных. «Стукач» получал премию в полтора миллиона эскудо и все имущество того, на кого он донес. Как и в сталинском Советском Союзе, находившиеся в ссоре родственники и соседи сотнями и тысячами доносили друг на друга. Тогда-то рудник Чукикамата и приобрел печальную известность как «колыбель стукачей»: там подростки из обеспеченных семей наперегонки закладывали собственных родителей, чтобы получить их имущество и быстренько промотать его. И это были не единичные случаи. В этом сравнительно небольшом поселке нашлось аж девяносто чилийских «павликов морозовых»!

Сан-Педро-ди-Атакама — бэкпакерская столица пустыни Атакама

Через Долину динозавров — пересеченную горными грядами, по форме действительно напоминающими спины древних ящеров — дорога привела меня в Сан-Педро-ди-Атакама. В зеленом оазисе посреди бескрайней пустыни, по берегам речушки на высоте 2450 метров над уровнем моря, люди живут на протяжении последних 13 тысяч лет. Сейчас в поселке насчитывается всего 970 жителей: крестьян, наркоперевозчиков, контрабандистов, уакерос — грабителей древних захоронений, продающих индейские мумии, уникальную керамику или золотые украшения богатым туристам.

Сан-Педро был важным перевалочным пунктом для погонщиков скота, перегонявших стада с бескрайних просторов Аргентины на продажу рабочим нитратных разработок и крупной железнодорожной станции между Салта и Антофагаста. Затем скот перегонять перестали, железная дорога пришла в упадок, а в 1870-х гг. все государственные учреждения перевели в Каламу. И об этом затерянном в бескрайней пустыне поселке надолго забыли.

Сейчас Сан-Педро-ди-Атакама — одно из самых посещаемых туристами мест Чили. Местные жители, видимо, по сформировавшейся тысячелетиями привычке, все еще продолжают выращивать зелень для продажи на рынке в Каламе. Но с каждым годом здесь появляется все больше и больше гостиниц, туристических бюро, сувенирных лавочек, кафе и ресторанов.

Берега реки, покрытые сплошным изумрудным ковром, кажутся занесенными сюда, в бескрайнюю пустыню, откуда-то издалека. Местные жители и сами удивляются чуду природы, создавшей здесь, в центре самой безжизненной пустыни мира, такой уникальный зеленый уголок. Вот уже несколько тысяч лет здесь занимаются земледелием. Технология давно отработана и не меняется веками. Когда гуляешь вокруг поселка, рассматривая зеленеющие поля и построенные в традиционном стиле глинобитные дома с тростниковыми крышами, так и кажется, что каким-то непостижимым образом оказался заброшенным на машине времени на тысячи лет назад.

Как и в большинстве городков Южной Америки, центр Сан-Педро — уютная квадратная площадь. Растущие на ней большие деревья дают густую прохладную тень, где так приятно скрыться от полуденной жары. Здесь же, на площади, с 1641 г. стоит оригинальная по архитектуре католическая церковь. Штукатурку, которой покрыты ее глинобитные стены, легко смыл бы первый же дождь. Но дождей-то здесь не бывает десятилетиями!

Сам по себе Сан-Педро-ди-Атакама — типичный маленький провинциальный городок со стандартным набором достопримечательностей: католическая церковь, карабинерская комендатура, пожарная команда, ярмарка сувенирных изделий, краеведческий музей. Но туристы приезжают сюда не за этим. Их привлекает мистическое очарование окружающей пустыни. В окрестностях можно увидеть и огромное соляное озеро, и уникальную Лунную долину, и Долину гейзеров, и руины построенных инками крепостей…

Пустыня Атакама попала в Книгу рекордов Гиннесса дважды: как самая сухая пустыня мира и как место, где зарегистрирована самая продолжительная засуха — с 1571 по 1971 г. здесь не выпало ни одного дождя! Именно в таких уникальных условиях возле Сан-Педро-ди-Атакама возникла Лунная долина с поистине космическим ландшафтом. Тысячелетиями ветер и солнце создавали из камней и песка сюрреалистический пейзаж. Отсутствие каких-либо растений, животных или признаков человеческой деятельности делает эту местность одним из самых необычных уголков Земли.

От Сан-Педро начинаются предгорья Анд. В этом районе встречаются горы высотой до 6100 метров. Всего в сорока километрах от поселка виден величественный конус вулкана Ликанкабур (5916 метров). Его название в переводе с языка местных индейцев означает «деревенский холм». Там, прямо в кратере, древние инки совершали свои религиозные церемонии и приносили кровавые жертвы.

Археологи нашли в окрестностях Сан-Педро человеческие останки, относящиеся к XII тысячелетию до н. э. Недавно начались раскопки в соседней деревеньке Тулор. Ей, как полагают ученые, не меньше 3000 лет, и большая часть старых зданий занесена песком.

Кладоискатели, как правило, всегда опережают археологов. Они уже основательно перелопатили окружающую пустыню. Им нужны только золотые изделия, а уникальные мумии — всего лишь ненужный хлам. То, что не представляло интереса для мародеров: предметы домашнего обихода, музыкальные инструменты, черепа лам… собрали в местном Археологическом музее. Среди 300 000 экспонатов, относящихся к различным периодам истории доколумбовой Америки, есть и прекрасно сохранившиеся мумии, включая самую знаменитую из них, которую в шутку называют «Мисс Чили».

Эта часть пустыни Атакама отвоевана чилийцами у Боливии в конце XI в. С тех пор отношения между странами неоднократно накалялись. Сейчас у воинской части, расквартированной в Сан-Педро, есть еще более важная задача — пресечение наркотрафика. Но и о праздниках солдаты не забывают. День независимости они почему-то взялись отмечать даже раньше, чем вся страна. Именно по этому поводу на центральной площади устроили парад с барабанщиками и военным оркестром. Праздник завершился народными гуляниями с песнями и традиционными танцами местных жителей в национальных костюмах.

На улицах Сан-Педро-ди-Атакамы местных жителей меньше, чем туристов-европейцев. Среди разноголосой англо-немецко-французской толпы я краем уха уловил фразу и на русском. «Русскими» оказались «немецкие студенты». Булат из Караганды и Таня из Твери уже шесть лет живут в Ганновере, а в Чили попали по студенческому обмену. Они, как настоящие туристы, были очень заняты — срочно нужно бежать на уже оплаченную экскурсию, а потом еще на одну.

Инкские руины

Инки любили строить свои города на вершинах гор. И не столько из-за стремления превратить их в неприступные крепости, сколько из-за желания жить поближе к богам. Один из таких древних инкских городов-крепостей Пукара Квитор находится всего в четырех километрах от Сан-Педро.

Городские здания были построены на довольно крутом склоне. Сверху открывается прекрасный вид: слева виден уходящий куда-то вдаль каньон, прямо по центру — вулкан Ликанкабур, а справа — крыши домов и зеленые деревья Сан-Педро-ди-Атакамы.

Немного дальше по каньону сохранились руины другого инкского города. Хотя солнце уже клонилось к закату и у меня не было надежды попасть туда засветло, я все же предпочел еще немного прогуляться по каньону. Несколько раз собирался повернуть назад, но идущие навстречу туристы-иностранцы уверяли, что до руин осталось всего ничего. Дошел я туда уже после захода солнца, но еще в сумерках. А вот обратную дорогу до Сан-Педро пришлось проделать в полной темноте. О чем я совершенно не жалею. Прогулка по каньону, освещенному светом миллиардов звезд, ярко сияющих на небе, где облака появляются с регулярностью один раз в 25 лет, под журчание ручья, песни сверчков и ночных насекомых — это, наверное, самое яркое впечатление от поездки в пустыню Атакама.

Американцы-серфингисты

Из Токопия я вышел пешком и зашагал по дороге вдоль берега океана, удивляясь, почему никто не хочет меня подвозить. А причина оказалась банальная — дорога там шла мимо огромной тюрьмы строгого режима, огороженной несколькими рядами колючей проволоки.

Местные водители, видимо, опасались в том районе даже притормаживать. Но, на мое счастье, мне попались три американца из Сан-Франциско. Тобин Стирс, Крис Ньютон и Дейв Рилей подружились на почве общего увлечения серфингом. Именно для того, чтобы поплавать на досках, они и приехали в Чили.

На арендованном пикапе друзья медленно двигались на север от Сантьяго вдоль побережья, внимательно рассматривая линию прибоя.

— Как только найдем место с хорошими волнами, остановимся поплавать. Если, конечно, ты не против?

— Мне спешить некуда, — заверил я их.

Такое место вскоре нашлось. Тобин и Дейв полезли на разведку, а Крис стал мне рассказывать, как познакомился с Тобином:

— Однажды меня пригласили в Сиэтл, в компанию «Майкрософт» на собеседование. На работу меня не взяли. Я хотя и люблю работать на компьютере, но не такой фанат, чтобы ничего, кроме монитора, в своей жизни не видеть. А как же, например, серфинг? Короче, на собеседовании меня провалили. Но «Майкрософт» — компания богатая, у них принято всем, кого вызывают на интервью, независимо от результата встречи, оплачивать дорогу. Мне заплатили 800 долларов. Я обрадовался свалившимся на голову деньгам. Взяв у себя в фирме двухнедельный отпуск, я поехал назад в Сан-Франциско по берегу тихоокеанского побережья, останавливаясь в тех местах, где можно было поплавать на серфе. Во время одной из таких остановок я и познакомился с Тобином. Поговорили о серфинге, потом о работе — о компьютерах. И тут выяснилось, что Тобин учится в колледже, в котором преподает мой отец!

Когда подъезжали к Икики, Тобин меня спросил:

— Тебя где высадить?

— Лучше немного не доезжая до города, чтобы мне было легче найти место для ночлега.

— Тогда давай поедешь с нами. Мы все равно собираемся снимать комнату в отеле. Я за тебя заплачу, — предложил Крис.

Дейв его поддержал:

— А я заплачу за твой ужин.

В Икики мы приехали в хостел «Бич», который им рекомендовал кто-то из знакомых. Комната нам досталась такая маленькая, что там поместилось только две кровати, а еще два матраца постелили прямо на полу.

В Икике с 1968 по 1971 г. служил Аугусто Пиночет, который в то время был уже бригадным генералом. Тогда он командовал Первой дивизией и в политику не вмешивался, с энтузиазмом помогал городским властям заниматься благоустройством, придавать городским улицам и площадям достойный вид. Став диктатором, Пиночет не забыл свой любимый город, сделав его зоной свободной торговли — ZOFRI. Да и отпуск, говорят, он любил проводить именно здесь. Однако городок так и не стал исключительно приморским курортом. Здесь по-прежнему продолжается добыча селитры и меди.

Крайний север Чили

Из Икики я уехал с местным индейцем. По дороге он обратил мое внимание на сохранившийся со времен инков рисунок на склоне горы.

— Он очень напоминает по стилю рисунки в пустыне Наска. Хотя и значительно меньше их по размеру. И нужно же было какой-то сволочи на джипе оставить свои отметины.

Мы почти доехали до Панамериканского шоссе, когда я заметил заброшенный город-призрак, превращенный в Музей добычи селитры. Руины поселка Хамбестон огородили забором, поставили проходную и собирают деньги — по 1000 песо (1,5$) за вход. Я прошел по журналистскому удостоверению и, только оказавшись внутри, по достоинству оценил чилийскую предприимчивость. Оказывается, руины городка даже и не думали огораживать забором.

Его поставили только со стороны дороги, а с остальных трех сторон — вход свободный!

В городе, который выглядит, как на учебных фильмах о нейтронной бомбе, сохранились отель и клуб, рынок и здание суда, бараки и производственные корпуса… Много ржавых механизмов и просто никчемного хлама, который, видимо, сюда свозили издалека.

Панамериканское шоссе идет дальше на север по бескрайней пустыне, в которой неожиданно появляется и вскоре так же внезапно исчезает непонятно каким образом выживающая рощица. Потом дорога завела в горы, и начались захватывающие дух серпантины. Шоферу было проще — он все же сидел ближе к середине дороги. Мне же вскоре стало не по себе. Казалось, грузовик идет по самой кромке и вот-вот сорвется в бездонную пропасть.

Арика — сейчас самый северный из крупных чилийских городов, до 1880 г. входил в состав Перу. В 1962 г. здесь состоялся футбольный матч СССР — Чили. Сборная СССР, в воротах которой стоял легендарный Лев Яшин, прозванный чилийцами Aranjo Negro (Черный паук), проиграла хозяевам. О столь выдающемся событии в разговорах со мной вспоминали многие чилийцы. А один из них мне даже сказал, что он «появился на свет через год после того, как в Арике играл Лев Яшин», — настолько это событие оказалось значимым.

До погранперехода меня довез таможенник на пикапе.

— Ты на какой машине едешь? — спросил меня пограничник, проверяющий мой паспорт.

— Пешком.

— Нет. Пешком нельзя.

— Я его возьму к себе, — сказал стоявший рядом со мной мужчина. — Иди, садись вон в ту машину.

В американской легковушке семидесятых годов уже сидело четверо пассажиров. Но и для меня нашлось место.

Перу

Карманники и другие грабители…

Всю дорогу у меня были проблемы с визами. Их трудно было получить, но еще труднее было уложиться в задаваемые ими ограничения. Хотя я всячески старался: из Китая, Таиланда и Малайзии выезжал в последний день; из Индонезии, Австралии и Новой Зеландии — в предпоследний; в Аргентину прилетел в предпоследний день действия коридора; в Чили — за два дня до его окончания.

Перуанская виза у меня уже «протухла». Я не успел доехать до перуанской границы до истечения трехмесячного срока действия въездного коридора и был готов к тому, что мне придется долго и нудно ругаться с перуанскими таможенниками. Но… они то ли не заметили, что виза у меня уже «второй свежести», то ли их поразил мой заполненный разнообразными визами паспорт. Как бы там ни было, я легко и быстро стал обладателем въездного штампа.

По дороге пассажиры напряженно молчали, а когда мы приехали в Такна и остановились возле автовокзала, они стали расплачиваться с шофером.

— А ты? — спросил он меня.

— А я автостопом еду!

Шофер удивленно пожал плечами, но ничего не сказал и шума поднимать не стал.

Я пошел по городу в поисках выхода на Панамериканское шоссе. Когда я проходил мимо рынка, сзади кто-то легонько похлопал меня по левому плечу. Я остановился и оглянулся. Молодой парень спрашивал меня по-испански: «Который час?» и для большей доходчивости двумя пальцами постукивал по запястью. Я засучил рукав своей рубашки, чтобы показать, что у меня и часов-то нет. И в этот самый момент справа появился второй парень. Он быстро сунул руку в правый карман моих джинсов, схватил там кучу бумажек и сразу дал деру. Надо сказать, что денег у меня в кармане не было, но после Австралии и Новой Зеландии я не мог бросать мусор где попало, как это делают в Южной Америке, а урны там встречаются очень редко. Поэтому-то я и таскал в карманах всякие ненужные бумажки. Именно их я и лишился!

Перуанские карманники не украли ни копейки. Но именно этот инцидент заставил меня резко переменить свои планы. Я вернулся на автовокзал и, поменяв 20$ — все равно, не ровен час, украдут, купил билет на ночной автобус до Куско.

Куско — «археологическая столица» Южной Америки. Название этого города произошло, скорее всего, от слова «коско», которое на языке индейцев-кечуа означает «центр четырех районов».

Куско был столицей огромной империи инков Тауан-тинсуйу («Четыре соединенные между собой стороны света»), которая охватывала территорию, занимавшую большую часть современного Эквадора, Перу, часть Боливии, Чили, Аргентины, некоторые районы Колумбии.

Перу — одна из самых посещаемых туристами стран Южной Америки. Туристы — основной источник благосостояния. За счет туристов живут и богатеют не только воры и жулики, владельцы отелей и ресторанов, такси и автобусов… но и государство, устанавливающее расценки на посещение достопримечательностей для иностранцев в несколько раз выше, чем для местных. В качестве примера можно взять хотя бы руины инкского поселения Мачу-Пикчу.

Дискриминация начинается еще на подходе к этому уникальному памятнику. От Куско к нему можно проехать только по железной дороге. Для местных жителей билет стоит 4$, а для иностранцев (которые должны пользоваться специальными поездами для интуристов) — 25$! До Мачу-Пикчу проложена пешеходная «Тропа инков», но по ней нельзя идти самому — только в составе группы, под руководством инструктора. Стоит этот четырехдневный маршрут не меньше 250$! И плюс ко всему этому, за вход на территорию руин иностранцам нужно платить еще 20$!

За 2 соло (3,5 соло — 1$) я на автобусе уехал в селение Писак, с которого начинается Священная долина. Поселок раскинулся у подножия скалы, на вершине которой древние инки строили свою крепость. У начала ведущей к крепости тропинке сидела индианка, собиравшая деньги за вход. То ли себе в карман, то ли в общую кассу всей общины. Я так это и не выяснил. Все равно карабкаться вверх по склону мне было лень — целый день уже на ногах.

До Мачу-Пикчу оставалось еще около 100 километров. Примерно половину пути, до городка Олатайтамбо, можно было преодолеть по шоссе, но дальше придется идти по шпалам. Но спешить там и не нужно. По Священной долине стоит пройтись не спеша, прислушиваясь к шуму реки, разглядывая высокие скалы, на крутых склонах которых трудолюбивые перуанцы устроили террасы. Дорога проходит через сплошную череду поселков, застроенных двухэтажными домами из необожженной глины, вернее, просто из грязи. Интересно, что оконные рамы есть, а вот стекла уже считаются ненужной роскошью!

Обмен опытом

По календарю только-только наступала весна, но на окружающих полях уже вовсю колосилась пшеница. Окультуривать Священную долину начали еще древние инки. Это именно они додумались строить на склонах гор террасы. Их горизонтальную поверхность выравнивали, укладывая булыжники, а затем засыпали принесенной на себе землей — колеса у инков не было.

Вообще-то я не собирался идти пешком через всю Священную долину, но стопить было нечего. На дороге появлялись только автобусы. От них как раз приходилось отбиваться. Водители, еще издалека завидев иностранца, начинали сигналить, чтобы привлечь к себе внимание.

Так и дошел я до следующего поселка пешком. Там тоже обнаружились какие-то древние строения, но вход был наглухо закрыт. Возле заправочной станции в центре Ура-бамбы мое внимание привлек странный велосипедист. Для своего транспортного средства он был слишком упитанным, если не сказать толстым. На велосипедных сумках красовались маленькие канадские флажки.

— Неужели канадец? — удивился я вслух.

Так произошло мое знакомство с канадцем Робом Кассибо, который вознамерился проехать вокруг света на велосипеде.

— Я уже почти год в дороге, а поговорить не с кем. Целый день кручу педали, сплю в палатке или в гостинице — тоже один. Так хочется с кем-нибудь поделиться своими приключениями, а не с кем!

Видимо, сразу же определив в моем лице заинтересованного слушателя, Роб стал рассказывать подробнее:

— Я по профессии школьный учитель, выпускник физического факультета университета Торонто. Преподавал в школе естественные дисциплины: физику, химию, естествознание, старался увлечь своих учеников наукой. И мне это удалось. Я организовал в своей школе сильную команду, с которой ездил на соревнования школьников не только по всей Канаде, но и в США. Мы добились таких выдающихся результатов, что в прошлом году меня в Канаде признали «Учителем года».

— Как же все это связано с велосипедом?

— Когда я работал преподавателем, у меня каждый год был двухмесячный отпуск, который я обычно использовал для путешествий. За несколько лет объездил на велосипеде почти всю Европу. В России, правда, не был. Из стран Восточной Европы побывал только в Польше. Однажды в разговоре с учениками я поделился с ними своей мечтой: проехать на велосипеде вокруг света. А они мне в один голос говорят: «Так что же ты ждешь? Прямо сейчас и поезжай!» Это меня удивило: «Как же я могу вас оставить? Ведь, если я уеду, команда развалится». И один из учеников привел неоспоримый аргумент: «Так всю жизнь будешь откладывать, пока не станешь слишком старым».

— И сколько же тебе лет?

— Сейчас 41. Но это было больше года назад. Мне как раз исполнилось сорок лет, начинался «кризис среднего возраста». Я продал свой дом, хотя он мне очень нравился: теплый, уютный, на берегу озера Эри; написал заявление директору школы с просьбой дать мне академический отпуск на год; купил новый велосипед — у меня было несколько велосипедов, но для кругосветки я купил очень хороший, за 2000 долларов; собрал необходимое снаряжение и отправился в путь!

— Куда?

— Я запланировал проехать за четыре года через Северную и Южную Америку, Африку, Европу, Азию и Австралию. После продажи дома и мало-мальски ценных вещей, вместе со всеми моими накоплениями у меня образовалась в банке определенная сумма, которой, по моим подсчетам, на это должно хватить. Вначале я проехал всю Канаду: с запада на восток. На это у меня ушло все лето, поэтому в Ньюфаундленд я попал в октябре. А там в это время года уже снег лежит. Один раз я промок и так замерз, что думал, не выживу. Но оклемался. Зато купил себе очень теплый спальный мешок. Теперь могу хоть на снегу спать.

Вдоль Восточного побережья США я добрался до юга Флориды. Там с рыбаками на Кейп-Уэст я договорился о том, что они захватят меня с собой, когда поплывут на Кубу. И надо же было так случиться, что именно в тот самый день, когда я должен был подняться на борт лодки, меня на дороге сбила машина.

— И что?

— В госпитале я пролежал две недели. А когда вылечился и был готов продолжить свой путь, выяснилось, что все лодки на Кубу уже ушли. Тогда я пошел в туристическое агентство, покупать билет на самолет. И знаешь, сколько он стоит? Не поверишь. Больше 1000 долларов! А там ведь не больше 200 километров! Оказывается, американские самолеты на Кубу не летают — у них все еще продолжается «блокада», и лететь из Майами в Сантьяго-де-Куба нужно с пересадкой в Мехико. Я, конечно, не стал платить и за два месяца проехал вокруг всего Мексиканского залива. На Кубу я полетел уже из Мексики. Сейчас на Острове Свободы с туристов дерут три шкуры. Пицца стоит 9 долларов! А за углом, в пиццерии для кубинцев, почти такая же пицца — в двадцать раз дешевле! С отелями — то же самое.

— И куда после Кубы?

— Я проехал через всю Центральную Америку. Больше всего мне понравилось в Гватемале. Там находятся крупнейшие пирамиды майя. Вход на них дорогой, но везде есть один день в неделю с бесплатным входом. Я так удачно рассчитал свой маршрут, что пять из шести пирамид посмотрел бесплатно.

— А в Колумбии был?

— Меня все отговаривали от поездки в Колумбию. Но я не послушался. По джунглям панамско-колумбийской границы я проехать не решился. В Картахену прилетел на самолете. И в первый же день встретил своего земляка — канадца. Он сказал мне, что работает на канадскую секретную службу — наш аналог ЦРУ, а в Колумбию приехал для организации освобождения канадца, которого колумбийские партизаны-марксисты захватили в заложники. Узнав о моих планах, он дал мне свою визитную карточку: «Когда тебя возьмут в заложники, звони, постараюсь помочь». И уточнил: «Не ЕСЛИ возьмут в заложники, а КОГДА».

— И как?

— Мне, наверное, просто повезло. Хотя люди в Колумбии душевные, я часто чувствовал себя там неуютно. Однажды я медленно поднимался на велосипеде в горку и еще издалека заметил, что на перевале стоит пост, но какой-то странный. Форма у солдат была полувоенная-полугражданская. И вообще одеты они были неряшливо, немного пьяны, и почти у каждого по банке пива в руке. Внутренний голос мне подсказал, что с ними лучше не связываться. А куда деться? И тут, на мое счастье, я заметил, что возле дороги стоит хибарка с маленькой фанерной табличкой «Отель». Туда я и спрятался, воспользовавшись тем, что как раз в этот момент меня стал обгонять длинный грузовик, на некоторое время скрывший меня с глаз вояк.

— И что в отеле?

— Комнату я снял всего за 1 доллар, сижу, носа не показываю. Электричества там не было, но вечером я достал свой ноутбук и стал смотреть на нем видеофильм. Когда я услышал шаги под своей дверью, звук выключил, но было уже поздно. В дверь постучали. Я попытался сделать вид, что уже уснул, и открывать не стал. Тогда стучать стали громче. Но я и на это не реагировал. И только когда в дверь стали колотить прикладом автомата, я понял, что открывать придется. Открыл.

— И что?

— Оказалось, вооруженный автоматом бородач был хозяином гостиницы. Он принес мне свечку — электричества, как я уже говорил, там не было — и спросил: «Это у тебя радио играло?» Я подумал, что терять мне уже нечего, и показал ему ноутбук. Я думаю, это был первый компьютер, который этот колумбиец увидел в своей жизни. Ночью в районе поста раздавались автоматные очереди, но утром, когда я проснулся и выглянул в окно, солдат там уже не было.

— Так всю Колумбию на велосипеде и проехал?

— Не совсем. Когда я попал в южные провинции, местные жители стали наперебой уговаривать меня сесть в автобус. На увещевания туристов и официальных лиц я внимания не обращал. Но если местные жители говорят о том, что дорога на велосипеде непроходима, то к их словам нужно относиться серьезно.

— Так на тебя ни разу и не напали?

— Ни в Колумбии, ни в Эквадоре, но, как только я въехал в Перу… На севере страны дорога идет по пустынной горной местности. Во всех путеводителях написано, что там часто велосипедистов грабят, оставляя не только без денег и документов, но и вообще без вещей. Действительно, место для таких ограблений самое что ни на есть подходящее. Пока доберешься до ближайшего городка, уже поздно заявлять в полицию и искать грабителей. И вот однажды, когда я из последних сил забрался по крутой дороге на перевал и остановился отдохнуть, там же остановился грузовик. Из него выскочил мужик в черной лыжной шапочке и, выхватив мачете, побежал ко мне. Я стал судорожно соображать. Парень я не робкого десятка, и здоровьем меня Бог не обидел, да и спортом я занимался: пять лет в регби играл. Если бы у перуанца был пистолет, то оставалось бы только покорно поднять руки и ждать, чем все закончится, но и с голыми руками против мачете… Для начала я бросил на землю свой груженый велосипед, который поднять не так просто, как может показаться. И тут на перевал выехал туристический автобус и остановился охлаждать перегревшийся после тяжелого подъема радиатор. Представь картину: как будто в трех вершинах равностороннего треугольника оказались я с велосипедом, грузовик и автобус, а в центре — перуанец с мачете. Он сразу же стушевался и ретировался в кабину. А я, осмелев, подошел к грузовику, сделал вид, что переписываю в блокнот его номер, а потом — сразу к шоферу автобуса. Грузовик тут же завелся и удрал.

— Это была единственная попытка ограбления?

— В Южной Америке я постоянно слежу за тем, чтобы все сумки на моем велосипеде были тщательно закрыты, и стараюсь ни на миг не спускать с них глаз. Один раз в Эквадоре я зашел пообедать в деревенскую столовую, а велосипед остался на улице. Но и во время еды я непрерывно на него поглядывал. У меня уже вошло в привычку периодически пересчитывать все сумки, просматривать застежки. Этим я занимался и в тот раз. Все было на месте. Пропажу я заметил не сразу. А пропали мои велотуфли, которые я постирал и поэтому не стал упаковывать в сумку, как обычно, а прицепил сверху на просушку. Ну, кому там могли понадобиться туфли 46-го размера! Мне же без них было нельзя: в кроссовках больше двух-трех часов педали крутить невозможно. Я выскочил на улицу. Там никого не было, только возле дома напротив сидел подросток. Судя по всему, он уже давно там находился. Украсть мои туфли он не мог, но наверняка видел того, кто это сделал. Я подошел к нему: «У меня туфли украли», а он посмотрел на меня, как на идиота: «Мистер, они у вас на ногах!» «Нет! Не эти! Велотуфли. В-о-от такого размера!» — потом я достал из кармана пятидолларовую банкноту и развернул ее прямо у него перед носом: «Видишь эти пять долларов? Если вернешь мне туфли, они будут твои!» Парень сразу все понял и куда-то побежал. Через пять минут он вернулся с моими велотуфлями. Где он их взял, я не видел, но я живо представляю картину, как он нашел своего приятеля и сказал ему: «Слушай, Педро (или Хосе?), дай мне туфли американца, я их ему отдам, а ты получишь два доллара!»

Другой случай тоже начался с того, что я сидел в столовой и внимательно следил за тем, чтобы с оставленного на улице велосипеда ничего не украли. Сумку с документами и деньгами я, как всегда, держал при себе. И вот, пока я смотрел за тем, чтобы ничего не украли с велосипеда, у меня прямо из-под носа сперли сумку. Я выскочил на улицу. В какую сторону бежать? Когда я сидел за столиком, внимательно наблюдая за велосипедом, взгляд мой был направлен влево. В ту сторону, как я хорошо помнил, никто не проходил. Поэтому я сразу же побежал в противоположную сторону. Было уже темно, и, когда я пробегал мимо переулка, увидел, как в свете фонаря что-то блеснуло. У меня на крышке сумки под прозрачной пленкой прикреплена карта. Вот эта пленка и блеснула. Когда я подбежал, три парня были увлечены тем, что внимательно разглядывали мою сумку. Поэтому меня они не заметили. Этим я и воспользовался: заехал кулаком в ухо одному, другому, вырвал свою сумку и бегом назад.

Я не остался в долгу и тоже рассказал Робу несколько интересных историй из своей кругосветки. Часа через два Роб предложил:

— Давай пойдем в кафе пообедаем.

За обедом я поделился с Робом своим планом — дойти до Мачу-Пикчу пешком по шпалам. И он тут же его поддержал:

— Давай пойдем вместе.

Я был рад возможности поговорить с интересным собеседником, да и по английскому языку уже скучал. Как оказалось, Роб нуждался в собеседнике еще больше меня. Для того чтобы удобнее было говорить, он шел рядом со мной, а велосипед катил рядом.

— Бывало, я попадал на такие крутые трассы, что въехать в гору не мог, и мне приходилось слезать с велосипеда и заталкивать его в гору. Но чего я не делал никогда, так это катить велосипед под гору! — А именно этим ему и приходилось заниматься, чтобы иметь возможность разговаривать.

От Урабамбы до Олатайтамбо было километров двадцать. Шли мы неспешно, по пути периодически заходя в придорожные забегаловки.

— Я страшный фанат кока-колы. Ежедневно выпиваю несколько литров. А там столько сахара! Когда работал учителем, каждый год прибавлял в весе по нескольку килограммов. Я и сейчас не выгляжу чересчур худым, хотя за год, прошедший с начала моего путешествия, сбросил уже около двадцати килограммов.

В Олатайтамбо мы пришли уже затемно. Судя по путеводителю, одной из самых дешевых местных гостиниц должна быть «Миранда». Там после непродолжительной торговли Роб договорился снять двухместный номер на три ночи всего за 15$.

— Велосипед я хочу оставить здесь. Не катить же его по рельсам.

В Олатайтамбо есть и свои инкские руины: крепость, религиозный комплекс и даже декоративные террасы для выращивания цветов. Напротив гигантской лестницы в скалах можно увидеть высеченное природой лицо верховного бога-творца андских народов — Виракочу. По одной из легенд, именно здесь в пещерах проснулись первые инки (по другой, это произошло на острове Солнца на Титикаке).

До Мачу-Пикчу оставалось еще 50 километров; 42 — до поселка Аква-Калиенте, а оттуда еще восемь километров вверх на гору.

Пешком по шпалам

Утром мы стали собираться в дорогу. Велосипед с вещами Роба и мой рюкзак мы оставили в номере гостиницы.

— В Аква-Калиенте мы сможем снять комнату. Но успеем ли мы дойти туда за день?

— Конечно, — уверял я его. — Что здесь идти? Всего-то сорок два километра!

— Может, все же взять фонарик? — не унимался Роб.

Но я его отговорил:

— Не стоит. Зачем тащить лишние вещи? Лучше пойти налегке. Так быстрее дойдем.

Первые двенадцать километров параллельно железной дороге проходит автомобильная колея. Ее, видимо, проложили специально для того, чтобы на автобусах подвозить туристов к началу «Тропы инков». Там же находится и железнодорожный полустанок с киоском.

Роб воспользовался возможностью купить своей любимой кока-колы. Когда расплачивался, он достал из бумажника две купюры по двадцать соло.

— Не видишь, в чем разница между ними?

Я достаточно внимательно их рассмотрел, но никакого подвоха не заметил.

— С ними у меня связана целая история. Когда я только-только пересек эквадорско-перуанскую границу, мне нужно было поменять немного долларов на местные соло. Конечно, возле перехода менял много. Все наперебой предлагают свои услуги. Я подошел к одному из них. Он предложил мне по 3,6 соло за 1 доллар. Официальный курс тогда был 3,56. Нормально. Я даже немного выиграю. Даю меняле 25 долларов. Он достал калькулятор и стал считать: 25 долларов умножаем на 3,6 и получаем 70 соло. Он сразу же отсчитывает деньги и протягивает мне: «Вот вам, мистер, ваши 70 соло». Меня, как математика, словно током ударило: «Не может такого быть! Двадцать пять на три и шесть в уме так сразу не перемножишь. Но ведь даже двадцать долларов по три и шесть было бы семьдесят два соло. Поэтому двадцать пять никак не могут быть семьдесят!» Но меняла продолжает настаивать на своем результате, пытаясь убедить меня в правильности своих вычислений. Наконец он просто дал мне в руки свой калькулятор: «Проверь сам». Я набираю: 25 умножить на 3,6 и действительно получаю 70. Вот так калькулятор! С виду он совершенно простой. Как можно его перепрограммировать? Но ведь ухитрились. Меня такой наглый обман возмутил. Заметив, что среди менял появилась еще одна пара иностранцев, я стал громко кричать по-английски: «У этого не меняйте! Он жулик!» Тогда ко мне подошел другой меняла и стал успокаивать. Он показал, что у него тоже есть такой «обманный» калькулятор. Потом достал из внутреннего кармана другой калькулятор — нормальный и предложил поменять по-честному, но предупредил: «Только по курсу 3,5 соло за доллар». Я согласился. Перемножив 25 на 3,5 на «настоящем» калькуляторе, мы получили 87,5. Меняла отсчитал мне четыре 20-соловые купюры и мелочь. Я подумал, что мне не нужны такие крупные купюры, и попросил его дать мне десятками. Он попытался от этого уклониться, но когда я пригрозил, что вообще не буду ничего у него менять и перейду к другому меняле, согласился поменять две двадцатки на четыре десятки. У меня осталось только две двадцатки. Когда я в магазине попытался одной из них расплатиться, продавец заявил, что бумажка фальшивая. Меня это удивило. На ней и водяные знаки были, и металлическая полоска. Я достал вторую двадцатку и стал их сравнивать. Ну, все совершенно одинаковое! Приглядевшись внимательнее, я увидел, что и номера совпадают!

От поворота на «Тропу инков» к Мачу-Пикчу можно было пройти только по шпалам. Увидев на дороге огромный плакат с надписью на нескольких языках (в том числе и английском!) о том, что ходить по железной дороге пешком без специального разрешения запрещается, Роб встал как вкопанный. Но я его успокоил:

— У нас в России так. Если написано, что проход запрещен, а забора нет или он не выше двух метров высотой, то это значит, что на самом деле не очень-то и запрещено. Скорее, официальные лица хотят снять с себя ответственность за все, что может произойти с теми, кто их не послушается. Тогда они всегда смогут развести руками и сказать: «Мы же вас предупреждали!» Также, видимо, и здесь. Если мы с тобой попадем под поезд, переломаем ноги или нас пристрелят террористы, то жаловаться будет некому.

И действительно, все эти три опасности подстерегали нас на пути. Поезда — и местные и туристические — появлялись на одноколейке с удивительной регулярностью, а сойти с рельсов зачастую было некуда. Боевики из экстремистской организации «Сендеро луминосо» время от времени постреливают по проходящим здесь поездам. За пару лет до нас они устроили настоящую бойню, застрелив сразу семерых и ранив тридцать пять туристов. Но самой реальной опасностью оказалась именно возможность переломать ноги.

Я переоценил способность Роба к долгим пешим прогулкам. Даже год, проведенный в седле велосипеда, не смог компенсировать десятилетий сидения за рулем машины. Правда, сам Роб объяснял свою неспособность к долгим переходам тем, что у велосипедистов тренируются не те мышцы, которые нужны пешеходам. Как бы там ни было, он шел все медленнее и медленнее.

До наступления темноты мы не успели добраться до Аква-Калиенте и были вынуждены продолжать идти по рельсам вначале в сумерках, а потом и в полной темноте. Луны, как назло, не было, большую часть звезд заслоняли высокие горы и подходившие к самой насыпи густые джунгли. И тут среди шпал стали попадаться настоящие «ловушки» — ямы глубиной около полуметра. Как раз ноги ломать! Роб, который и так шел медленно, в темноте, как оказалось, вообще ничего не видел. В отличие от меня он по ночам привык пользоваться фонариком. Я шел впереди. Когда доходил до очередной ямы-ловушки (обычно я видел их, несмотря на темноту, но несколько раз «определил на ощупь»), я останавливался и ждал, когда Роб меня догонит.

— Очередная яма.

— Напомни мне еще раз, чья это была идея идти пешком на Мачу-Пикчу? — Потом он доставал свои часы с подсветкой. С их помощью он осматривал яму и только после этого перешагивал через нее. И мы продолжали идти дальше. До следующей ямы.

Роб полушутливо-полусерьезно продолжал ворчать:

— Я раньше не понимал, почему в американских фильмах русские всегда играют плохих парней. Сейчас понимаю! Напомни, чья это была идея? Идти по шпалам?

Я же чувствовал себя превосходно. Погода была отличная — тепло, но не жарко, дул мягкий ветерок. Дорога большей частью шла вниз. После того как мои ноги привыкли делать короткие шаги, чтобы каждый раз попадать на шпалу, а не на гравий, идти стало не труднее, чем по асфальту. Но возле очередной ямы мне приходилось ждать все дольше и дольше.

Стало очевидно, что с Робом мы до Аква-Калиенте ночью не дойдем, хотя оставалось-то не больше пяти-семи километров. Нужно было искать какое-нибудь подходящее для ночлега место. И обязательно под крышей. В этих местах дожди по ночам идут регулярнее, чем поезда по расписанию.

На очередном темном пустынном разъезде я увидел то, что нужно, — скамейку под навесом. Ночевать по пути мы не собирались, поэтому не брали с собой ни спальников, ни теплых вещей. В качестве подушки я использовал сумку с видеокамерой, а Роб — свои кроссовки. Он долго ворочался, пытаясь уснуть, потом встал, достал рулон туалетной бумаги и обмотал свои ноги. И ему сразу стало теплее.

— Ну, напомни еще раз, чья это была идея идти пешком? — уже засыпая, он в очередной раз задал свой риторический вопрос.

Едва рассвело, уже не было нужды делать вид, что спим, и мы стали разминать затекшие от неудобного ложа руки и ноги. Пора продолжать путь.

В Аква-Калиенте мы разделились. Роб пошел садиться на автобус, на котором за три доллара можно доехать до Мачу-Пикчу, а я пошел пешком.

Автомобильная дорога идет круто вверх по серпантину, а пешеходная, для сокращения пути, почти как длинная каменная лестница. Наверх по ней вряд ли кто ходит. Очень уж там крутой подъем. Но навстречу мне часто встречались бегущие вниз с огромными рюкзаками или просто мешками индейцы-носильщики, которых богатые иностранные туристы нанимают для переноски своих вещей по «Тропе инков».

Мачу-Пикчу

Первая часть задачи была успешно выполнена. Я смог добраться до Мачу-Пикчу, не потратив деньги на поезд. Но как бесплатно пройти внутрь? (Мне не жалко было заплатить 20$ за вход, но их не было!)

Мачу-Пикчу расположен на неприступном утесе, точнее, плато, втиснувшемся в седловину между вершинами Мачу-Пикчу (Старая гора) и Уайна-Пикчу (Молодая гора). Внизу его опоясывает глубокое ущелье, в котором протекает река Урубамба. Более безопасное место для города, пожалуй, трудно было найти. К тому же на всех окрестных вершинах были сооружены еще и наблюдательные башни, их развалины сохранились до сих пор. Часовые, дежурившие там, могли обозревать местность на десятки километров вокруг и вовремя предупреждать о появлении противника. К городу-крепости вела лишь узкая тропинка, позволявшая горстке местных воинов отражать натиск целой армии чужаков.

После того как руины превратили в музей под открытым небом, их стали охранять не менее тщательно. Даже забор строить не пришлось. Обойти единственную идущую туда тропинку все равно невозможно: справа — крутой обрыв, слева — такой же крутой подъем. Единственная возможность пройти внутрь — через КПП. Билеты продают прямо перед входом. А контроль там двойной. Нужно пройти через две проходные: одну за другой. Этим-то я и воспользовался.

В русской пословице говорится, что у семи нянек дитя без глазу. Но перуанцы, видимо, по степени безответственности ушли еще дальше. Когда я подошел к первой проходной, там охранник был увлечен разговором с какой-то иностранкой. Я сделал вид, что билет у меня есть, но я не хочу мешать их разговору, поэтому покажу его на следующей проходной. А там я сделал вид, что уже показывал свой билет. Так и оказался внутри. Но расслабляться было рано. На выходе билеты тоже проверяют. И тоже на двух проходных. А штраф за безбилетный проход 50$! Если бы меня поймали при попытке пройти без билета, то, скорее всего, просто не пустили бы. А на выходе? Денег-то на штраф у меня нет. Как бы то ни было, я все же попал внутрь Мачу-Пикчу и мог некоторое время посвятить исследованию руин.

Мачу-Пикчу нельзя назвать крупным городом. Около 200 сооружений сложены из хорошо обработанного камня и плотно пригнанных друг к другу плит. Вначале ученые считали, что это была древняя цитадель. Но после тщательного изучения каменной кладки и многочисленных построек они пришли к выводу, что это был священный горный приют великого правителя инков Пачакути. Построили его примерно за сто лет до испанского вторжения. По оценкам археологов, здесь жило около 1200 человек, поклонявшихся богу Солнца — Инги. По какой-то до сих пор не выясненной причине все они исчезли еще до вторжения испанцев. И на долгие века город был заброшен.

24 июля 1911 г. в этих местах появился американский исследователь Хирам Бингхем и стал проводить раскопки. За четыре года удалось очистить от растительности горный склон с сотней каменных зданий. Прямоугольные гранитные блоки строители подгоняли друг к другу так тщательно, что их поверхность до сих пор выглядит совершенно гладкой. Дворцы и храмы, лестницы и водостоки частично были вырублены в скале. Из-за недостатка места здания строили вплотную друг к другу и соединяли лестницами. Вдоль главной улицы, которая тянется чуть ли не с гребня горы до края глубокой пропасти, проложен акведук-водопровод. По нему вода из источника подавалась в вырезанные из камня бассейны. На самом высоком и почетном месте стоял храм Солнца. Прекрасно сохранившийся до наших дней Камень Солнца — Интиутана, выточенный из цельной гранитной глыбы, служил своеобразной астрономической обсерваторией: вертикальные выступы по краям плиты отбрасывали тень, по движению которой инки определяли время.

Я неспешно обследовал руины, а туристов на территории Мачу-Пикчу становилось все больше и больше. И все они очень спешили. Им нужно было за пару часов все обежать, чтобы успеть к отходу туристического поезда назад в Куско. По ночам, в целях безопасности, туристические поезда, как мы убедились, когда шли пешком по рельсам, не ходят.

Мне спешить было некуда. Но интересно, как мне отсюда выбраться? КПП построен удивительно неудобно — сразу за крутым поворотом тропинки. На него нельзя посмотреть издалека, оценить ситуацию. А после того как выйдешь из-за поворота, уже нельзя вернуться, не привлекая к себе внимания охраны.

Пришлось рискнуть. Свернув за угол, я увидел поразившую меня картину. На вход напирала огромная толпа туристов, только что прибывших сразу на нескольких автобусах. На помощь к охранникам, проверяющим билеты у входящих, пришли их коллеги, контролировавшие два КПП на выходе, оставив выход свободным. Этим я воспользовался.

Утром мы договаривались с Робом, что после посещения Мачу-Пикчу будем встречаться у входа. Он вышел раньше и, пока меня ждал, успел познакомиться с парой немецких туристов.

Берт Хейн на пару с Кестин Фишер хотели проехать на велосипедах с севера Северной Америки до юга Южной и написать книгу о своем великом путешествии.

— Несколько лет назад мы с Кестин подготовили путеводитель по своему родному Лейпцигу. На нем не разбогатели, но интерес к журналистике прорезался.

— А ночуете где? В палатке?

— Как придется. Если ночь застигнет нас в дороге, то ставим палатку. А в городах обычно просимся переночевать в церковь, госпиталь, к пожарникам или в полицейский участок. Велосипедные поездки в Южной Америке очень популярны. Даже небезызвестный Че Гевара до того, как стал революционером, колесил на своем «железном коне» по дорогам своей родной Аргентины. Здесь существует сплоченное братство велосипедистов. Прибывая в новый город, мы первым делом спрашиваем: «Нет ли у вас «Дома велосипедистов (каса бисеклиста)»?» Иногда это магазины, продающие велосипеды и запчасти к ним, но чаще всего обычные жилые дома или квартиры, отличающиеся лишь тем, что в них живут любители велосипедных путешествий. Велосипед служит пропуском в любой из этих домов. Как правило, хозяева предоставляют бесплатный ночлег на 1–2 ночи, душ и место для хранения велосипеда. Сейчас, например, наши велосипеды остались в Куско, в доме богатого адвоката. Мы там находимся на полном обеспечении. Но это скорее исключение, чем правило. Обычно все же принято о еде заботиться самим, не у каждого радушного хозяина хватит денег прокормить целую прорву гостей.

В Аква-Калиенте мы все вчетвером спускались по той же тропинке, по которой я утром поднимался на гору. А ночевать отправились в тот же отель, в котором немцы провели предыдущую ночь.

Назад в Олатайтамбо Берт и Кестин собрались ехать на поезде. Роб к ним присоединился. Я же предпочел пойти пешком. Вышел рано, еще до отхода первого поезда. Но не успел я пройти по рельсам и километр, как услышал сзади шум дрезины. По старой привычке стопить все, что движется, я махнул рукой. И, к моему огромному удивлению, дрезина остановилась.

Как оказалось, дрезина проходит там каждое утро. Нужно проверить, не разобрал ли кто-нибудь пути, подремонтировать, подкрутить гайки. Когда мы проезжали мимо полустанков, бригадир задергивал шторки, чтобы скрыть «пассажира» от взглядов посторонних.

— Нам строго-настрого запрещено подвозить попутчиков, — объяснил он мне.

От полустанка, с которого начинается автомобильная дорога, я вначале немного проехал на пустом автобусе, а затем на пикапе со строителями — уже в Олатайтамбо. Там на центральной площади Роб как раз прощался с Кестин и Бертом.

Неслучайные случайные встречи

Во время своих путешествий я неоднократно наблюдал, как случайные встречи с людьми резко меняют всю последующую последовательность событий. Естественно, что и я оказывал влияние на жизнь людей, с которыми встречался. Например, Робу самому по себе никогда не пришла бы в голову «странная» идея идти на Мачу-Пикчу пешком. Он, конечно, поехал бы туда на поезде. И… разминулся бы с парой немецких велосипедистов. А ведь эта встреча, одним из невольных виновников которой я оказался, привела к тому, что дальше Роб с немцами поехали уже втроем. И за три месяца они достигли Огненной Земли.

На следующее утро наши пути расходились. Упаковывая свой рюкзак, я в очередной раз перебирал вещи. В Чили я в ближайшие десять лет возвращаться не собирался. Но у меня еще оставался прекрасный дорожный атлас чилийских дорог и мелочь — 40 чилийских песо (1$ — 700 песо). Я не выкинул их только потому, что надеялся встретить путешественника, которому они могли бы пригодиться. И Роб, как мне показалось, был именно таким человеком. Вот я ему и презентовал карту и горсть мелочи. А он мне в ответ — карту Перу и 30$ грязными, страшно замусоленными однодолларовыми бумажками.

— Это у меня осталось от Эквадора. Там местная валюта — американские доллары. Но банкноты такие замусоленные, что только в этой стране ими и можно расплачиваться.

Вот и поменялись.

Дальше наши пути расходились, я — на север, а Роб — на юг. Но нам все же было суждено встретиться еще раз. Добравшись до Огненной Земли, Роб вернулся в Буэнос-Айрес, перелетел на юг Африки, проехал вдоль восточного побережья до Египта, затем через Ближний Восток попал в Европу. 31 декабря 2004 года он постучал в дверь моей московской квартиры.

Получилось так, что (против своей воли) Роб оказался на территории России нелегально. Нет, конечно, он не перелезал с велосипедом через забор из колючей проволоки. У него в паспорте были белорусская и российская визы. В Белоруссию он въезжал из Литвы, и на границе ему поставили штамп о въезде. А вот на белорусско-российской границе на Минском шоссе пропустили, даже не проверив документы: «Канада, проезжай! Добро пожаловать в Россию!» Вот и получилось, что гостеприимные таможенники, сами того не желая, поставили Роба в положение «нелегала». В канадском посольстве, увидев его паспорт, ужаснулись: «Тебя же первый милиционер арестует и отправит в ГУЛАГ». Но и в Белоруссию возвращаться было уже поздно — белорусская виза к тому времени закончилась.

Я попытался убедить Роба, что в России к канадцам относятся гостеприимнее, чем к выходцам из азиатских республик. Но он все равно пугался каждого встречного «полицейского». Пришлось принять самые радикальные меры. Я предложил телевидению сделать сюжет о моем канадском друге. Репортаж о «сумасшедшем канадце», который едет по России на велосипеде в разгар русской зимы, показали в программе «Время» (кстати, он стал лучшим новостным сюжетом недели). После этого поездка Роба пошла как по маслу. Как он писал мне с маршрута: «Полицейские меня сразу узнают и, вместо того чтобы проверять документы, приглашают на чашку чая».

Проехав через Россию, Роб отправился дальше — через Среднюю Азию и Индию в Китай. Так я смог воочию увидеть, что не только случайные встречные меняют мой маршрут, но и я сам своими путешествиями влияю на чужие жизни.

Горные дороги

Когда мы расстались с Робом в Олатайтамбо, я отправился в обход Куско в сторону Панамериканского шоссе. Пару раз подъехал на пикапе, однажды — на легковушке с инженером-механиком. Дорога шла по высокогорью. На полях перуанские крестьяне на быках вспахивали свои делянки. Вдоль дороги строились новые дома из необожженной глины, или, точнее, из затвердевшей жидкой грязи.

За Абанкаем дорога стала вообще пустой. Я шел пешком, разглядывая окружающие горы. Машины появлялись редко. Причем получалось так, что не я пытался поймать попутку, а водители меня «ловили».

Легковушек на дороге не было совсем. Чаще всего — примерно один раз в час — появлялись туристические автобусы. Грузовики, как правило, сильно перегруженные, встречались реже, но стопились на удивление легко. Они «носятся» там со скоростью от 5 до 10 километров в час. Когда один из сильно перегруженных грузовиков меня догонял, водитель с напарником с интересом меня разглядывали, спрашивая — скорее жестами и мимикой, чем словами: «Ты туда?», показывая вперед. И стоило мне кивнуть, грузовик сразу же останавливался, а помощник водителя начинал освобождать для меня место.

В Пукио я приехал уже затемно. Вначале хотел переночевать в какой-нибудь церкви. Но в одних в самом разгаре шли службы, окончания которых мне ждать не хотелось; в других — наоборот, никого не было. Немного поплутав по темным улочкам, я вышел на окраину и лег спать под высоким эвкалиптом, который навевал ностальгические воспоминания об Австралии. Ночью же я вспомнил и о Новой Зеландии. Вернее, о новозеландской зиме. В перуанских горах, оказывается, по ночам очень холодно!

С утра я вышел на пустую дорогу, рассчитывая, что меня с минуты на минуту нагонит какой-нибудь грузовик. Но первая попутка догнала меня только через пару часов (кстати, ничуть не жалею о такой долгой прогулке — красота там неописуемая, и — никого вокруг!). Я попал в открытый кузов старого «Лендровера».

Я не встречал ничего страшнее перуанских горных дорог. Узкая полоска асфальта тянется серпантином с крутыми, до 180 градусов, поворотами. Нет не только никаких ограждений, но и растительности, которая создавала хотя бы психологическое чувство защищенности.

Вдоль обочины тянутся кресты. Если расстояние между ними начинает сокращаться, то это является сигналом приближения очередного крутого поворота. Сам же поворот, как правило, заставлен крестами, как частоколом.

Самый тяжелый участок — километров сто спуска с высокогорья в долину Наска. Я ехал в открытом кузове грузовика с высокими бортами и на каждом повороте автоматически, помимо своей воли, начинал прикидывать, в какую сторону нужно будет прыгать «если что», и пытался оценить свои шансы выжить.

Как потом выяснилось, шофер занимался примерно тем же — молил Бога и надеялся на удачу. Едва мы спустились вниз в долину, он остановил грузовик и присел на обочине покурить, сжимая дрожащими руками сигарету. И только минут через десять мы смогли поехать дальше — уже по равнине.

Лима

Из Наска я выходил пешком. По дороге ко мне прицепился молодой парень с велосипедом.

— Ты куда?

— В Лиму.

— Пешком?

— Да, пешком. Так и хожу три года. А спать буду в пустыне.

Парень был рад возможности попрактиковаться в разговорном английском языке и сопровождал меня несколько километров. И только у полицейского поста он сел на свой велосипед и поехал назад в город.

А я отошел от Панамериканского шоссе на несколько сотен метров и лег спать посреди бескрайней пустыни, размышляя, не оказался ли я ненароком на одной из знаменитых фигур Наска. Ведь именно где-то здесь в начале XX столетия были случайно обнаружены нанесенные на поверхность земли загадочные рисунки огромных размеров. Непонятно, зачем они были сделаны, неизвестно — кем, и неясно, каким именно образом. Для чего неизвестные строители тратили свое время и силы на создание произведений искусства, которые можно увидеть только с самолета?

От Наска до Лимы я добирался по Панамериканскому шоссе на пикапах, грузовиках, в открытом трейлере… Вокруг расстилалась пустыня. В ней периодически встречались соответствующие духу блеклые и невзрачные городки. Иногда неожиданно появлялись зеленые оазисы. Но также неожиданно они и пропадали. И вокруг опять тянулась пустыня.

Я держался Панамериканского шоссе, не сворачивая ни вправо, ни влево. В Чинча-Алта попал в грузовик, кузов которого был загружен мешками с луком. Педро и парень со странным именем Америка везли его в Лиму на рынок.

— Мы приедем вечером. Ты где собираешься ночевать? — спросили они меня, а когда я честно признался, что не знаю, предложили переночевать у них в кузове.

Район центрального городского рынка запружен людьми, грузовиками, повозками, велосипедами… Мы припарковали грузовик у тротуара, на платной стоянке. Я полез наверх, на мешки с луком.

— С видеокамерой будь осторожнее, — пугал меня Америка. — Здесь, в районе рынка, столько воров, что не успеешь глазом моргнуть, как обчистят до нитки.

Ночь прошла спокойно, ведь спал я под неусыпным контролем со стороны шофера и его помощника. Правда, охраняли они не столько мою видеокамеру, сколько собственный лук.

Знаменитый конкистадор Франсиско Писарро основал Лиму 18 января 1535 г. Город достиг своего расцвета в XVII–XVIII вв. Тогда здесь находилась столица всех испанских владений в Южной Америке. В XIX в. единая колония стала разваливаться на отдельные независимые государства. 12 июля 1821 г. аргентинский генерал Хосе де Сан-Мартин высадился со своей повстанческой армией в порту Писко. Оттуда повстанцы пошли на Лиму. Город они взяли без боя и 28 июля 1821 г. провозгласили здесь независимость Перу.

Центр Лимы, сохранившийся практически без изменений с XVI в., внесен в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Центральную площадь Плаза де Армас заложил сам основатель города Франсиско Писарро (в углу площади установлен ему памятник). Он же определил местоположение Дома губернатора (сейчас это президентский дворец), кафедрального собора и Кабилдо (муниципалитет) — его можно узнать по уникальной архитектуре балконов. В 1650 г. в центре площади построили бронзовый фонтан, который действует до сих пор.

И все же Лима показалась мне удивительно хмурым и даже мрачным городом. Вдоль тихоокеанского побережья Перу проходит холодное арктическое течение Гумбольдта. Из-за него здесь постоянно висит серое марево — туман гаруа. А сейчас к нему примешивается еще и городской смог. Стены исторических памятников, когда-то давно выкрашенные в ярко-желтый цвет, стали уныло-серыми из-за толстого слоя гари, пыли и копоти.

Наверное, этот же смог подействовал и на горожан, которые мне показались одинаково хмурыми и насупленными. У меня даже появилось ощущение, что они никогда не улыбаются и не смеются, а свои эмоции выражают в демонстрациях протеста. За один день я увидел сразу несколько: одна группа что-то скандировала у здания мэрии, вторая — перед парламентом, третья шла маршем с флагами по центральной улице.

Российский культурный центр занимает импозантное двухэтажное здание в старом центре города. Директор, Александр Александрович Батраков, был в своем кабинете.

Я вкратце рассказал ему о себе и спросил, нельзя ли мне остановиться у них на пару ночей. Чтобы предупредить стандартную реакцию: «У нас нет комнат для гостей», я сразу же добавил:

— Все равно где. Можно и на лужайке.

— Какая лужайка! — возмутился он. — Вы же российский гражданин!

Путешествуя по миру с российским паспортом и преодолевая бюрократические препоны при получении виз в «приличные» страны, я не имел возможности проникнуться особой гордостью от осознания себя «российским гражданином». С чего бы? Вот и в этом культурном центре, как вскоре выяснилось, специальной комнаты для гражданина великой страны не нашлось. И опять пришлось спать в кабинете русского языка под непременным портретом А.С. Пушкина.

Вечером в культурном центре был устроен киносеанс. На большом экране показывали знаменитую кинокомедию «Полосатый рейс». Посмотреть ее собрались как российские эмигранты, так и молодые перуанцы, изучавшие русский язык в надежде попасть в нашу страну на учебу.

Александр Александрович, заинтересовавшийся моим рассказом о кругосветке, подготовил и разослал по редакциям местных телеканалов факс о прибытии в Лиму известного российского путешественника. Это сообщение вызвало интерес журналистов двух телекомпаний. Вначале приехала съемочная группа новостей 7-го канала. Я подумал, что мне не удастся объяснить перуанским журналистам, что такое автостоп. Поэтому, для простоты, как я это обычно и делал в Перу, стал говорить о том, что я уже три года путешествую по миру пешком. Александр Александрович переводил мои слова на испанский язык. Потом мы отправились на улицы города снимать, как я долго хожу со своим рюкзаком, общаюсь с местными жителями.

На следующий день приехала съемочная группа с 9-го канала. На этот раз Александр Александрович не стал ждать, пока я что-нибудь скажу, и сам стал журналистам меня представлять (мы с ним уже два дня активно общались, поэтому про мое путешествие информации у него было предостаточно). Именно он придумал говорить об автостопе. Сам же и объяснил перуанцам, что это такое. Я его поддержал. Весь разговор вертелся вокруг автостопных тем. Потом пошли снимать, как я голосую на улице, еду в кузове пикапа…

В результате в новостях на двух каналах перуанского телевидения вышли два совершенно непохожих сюжета. Один — про то, что до Лимы добрался русский путешественник, идущий вокруг света пешком; а другой — тоже про русского путешественника, но уже автостопщика!

Практически в каждой стране я заходил в российские посольства. Но только для того, чтобы передать в Москву отснятые видеокассеты. На самой территории посольств я никогда не был. За террориста меня вряд ли принимали, но и официальным лицом не считали. А вот в Лиме все тот же неутомимый Александр Батраков организовал в российском посольстве мою лекцию с рассказом о кругосветке. На нее собрались не только все сотрудники (за исключением тех, кто в этот вечерний час оставался на дежурстве), но и ученики работающей в посольстве средней школы. Пришлось проявить чудеса дипломатичности, чтобы сделать рассказ интересным как для взрослой части аудитории, так и для детей. Надеюсь, мне это удалось.

В Южной Америке все европейские туристы чувствуют себя «земляками». Встретив обвешанного фото— и видеокамерами туриста, к нему можно смело подходить и начинать разговор. В Перу стандартное приветствие звучит так:

— Привет! Ну, что у тебя украли?

И тут же услышишь, чего именно и при каких обстоятельствах он лишился. Встретить же туриста, у которого вообще ничего не украли, практически невозможно.

Лима — не только столица Перу, но и признанная «воровская столица» всей Южной Америки. Именно здесь находится знаменитая воровская школа, в которой готовят «профессиональных» карманников. Их учат не пользоваться грубой силой, а разыгрывать настоящие театральные представления.

Сценарий, как правило, стандартный: один человек или целая группа артистов отвлекают внимание потенциальной жертвы, а другой, пользуясь моментом, ворует. Сам я в первый же день имел счастье наблюдать простенький вариант. Тогда меня для отвлечения внимания попросили всего лишь сказать, который час. В Лиме я познакомился с двумя немками, которые рассказали о том, как их обворовали в автобусе. Они положили свои рюкзачки на полку над собой. И тут в автобус вошла женщина с ребенком на руках. Пробираясь между рядами, она вдруг уронила его прямо девушкам на колени. Когда они вернули ребенка «неуклюжей» мамаше, их рюкзаков уже не было. Голландец рассказал мне о том, как на рынке лишился своего бумажника. Он пробирался по рядам, когда шедшая ему навстречу старушенция неожиданно споткнулась и стала падать прямо на него. Как галантный джентльмен, он сразу же бросился спасать несчастную женщину. И в этот момент он, конечно, забыл о своем бумажнике. А зря!

Так элегантно работают только карманники, получившие «высшее» образование. Но в Лиме полно и малограмотных бандитов. Они действуют нахрапом: схватить понравившуюся вещь, рвануть что есть силы и бежать. Именно так обычно воруют фотоаппараты и видеокамеры. Поэтому, выбирая место для видеосъемки, я в самую последнюю очередь был озабочен тем, чтобы найти удобный ракурс. Важнее было, насколько безопасно в этом месте доставать видеокамеру.

Города сменяют друг друга

Двигаясь на север по Панамериканскому шоссе, я поражался тому, насколько в Перу популярно телевидение. Большей частью я держался шоссе, пересаживаясь с машины в машину на пунктах оплаты проезда. Но, когда я проходил через городки и поселки, болтающиеся без дела по улицам дети кричали мне вслед не только «гринго!», но и «руссо!» — значит, узнавали. Водители проезжавших мимо машин тоже смотрели как на знакомого.

Остановился битком забитый «Фольксваген-жук». За рулем сидел мужчина средних лет, рядом с ним его жена, а на заднем сиденье — трое детей-подростков. Я подумал, они хотели у меня что-то спросить. Но все оказалось значительно проще.

— Садись, мы видели тебя по телевизору, — радостно воскликнул водитель и стал пересаживать детей на заднем сиденье, чтобы освободить для меня место.

Едва я забрался на освобожденный для меня пятачок, как меня принялись усиленно кормить печеньем и поить соком. А вот водители грузовиков, как я выяснил, телевизор не смотрят. Меня они подвозили охотно, но о том, что я русский, а не «гринго», узнавали только после того, как я садился в кабину.

Панамериканское шоссе проходит по пустыне сквозь череду похожих друг на друга городков и поселков. Церкви и дома, построенные из грубых железобетонных блоков, с торчащими на крыше ржавыми прутьями арматуры — это там типичная картина. В Перу владелец недостроенного дома не должен платить налог на недвижимость. Поэтому практически все и живут в «недостроенных» домах. Из-за этого и так-то не очень презентабельные жилые строения выглядят просто ужасающе.

В бескрайней пустыне только изредка встречаются оазисы. Город Пиура знаменит своей текстильной фабрикой. Перед входом на фабрику продают лимонад.

— Подходи, дорогой, — пригласил торговец.

Я выпил один стакан воды с сиропом и кусочками льда.

— И сколько это стоит?

— Для тебя — бесплатно. Ты у нас гость, — видимо, туристы здесь еще редкость.

На выезде из Пиура ко мне подъехал патрульный джип.

— Садись, немного подвезем.

Полицейские довезли меня до поста у Суламы и передали на попечение своих коллег.

На посту меня приняли как самого дорогого гостя: предложили самый удобный стул и принесли из соседнего киоска кокосовый орех. Я с комфортом сидел в тенечке, пил прохладный сок и глядел на то, как полицейские занимаются автостопом. Никак иначе их способ остановки проезжавшего мимо транспорта не назовешь! Завидев подходящий грузовик, «гаишник» махал палочкой, прося остановиться. И, что странно, ему это очень редко удавалось! Чуть ли не половина грузовиков проезжала мимо, даже не притормаживая. Трудно представить, чтобы в России водитель проигнорировал останавливающий жест инспектора ГАИ, не опасаясь получить очередь из автомата. Но в Перу шоферы почему-то не испытывают не только никакого трепета перед дорожными полицейскими, но и никакого к ним уважения. Даже в тех случаях, когда какой-нибудь водитель — видимо, из любопытства — все же останавливал свой грузовик, «рекомендуемого» попутчика не брали.

Когда стемнело, оказалось, что возле поста даже нет столбов уличного освещения! «Голосовать» стало сложнее. Но несмотря на свои долгие безуспешные попытки, полицейские, как настоящие автостопщики, не теряли надежды.

— Рано или поздно мы тебя все же подсадим.

Мне же это все надоело.

— Спасибо вам за помощь, но я лучше пешком пойду, быстрее до Эквадора доберусь.

Долго по темноте я не бродил. Километра через три начались рисовые поля. На одном из них, на краю канала я и расстелил свой спальный мешок.

С утра я немного проехал на телеге. Опять, после большого перерыва, я увидел кокосовые пальмы. На земле между пальмами тоже выращивают какую-то зелень. И все это растительное изобилие возможно только благодаря орошению. Интересно, что с правой стороны от дороги тянутся поля зеленеющего риса, а с левой — бескрайняя пустыня. Вот они — чудеса мелиорации!

Местные жители или смотрели на меня, как на некое заморское чудо, или, наоборот, старались спрятаться от моего, возможно колдовского, взгляда. Опять я попал в места, «где не ступала нога белого человека». И опять же не потому, что сюда так трудно попасть. Деревни на севере Перу вдоль Панамериканского шоссе не представляют никакого интереса ни для туристов, ни для бизнесменов-европейцев.

Грузовик вез апельсины из горных районов Перу в Зарумила, к эквадорской границе. Но он был сильно перегружен и плелся очень медленно и нудно. Периодически мы останавливались у придорожных забегаловок. Или на ремонт. До границы добрались уже в сумерках. Меня поразило, что на пограничном посту никакого контроля не было.

На обоих берегах пограничной реки раскинулся огромный рынок. Но в Перу торговали на соло, а в Эквадоре — на американские доллары. С обменом проблем не было. Менялы атаковали всех, кто проходил по мосту в ту или другую сторону.

Я пешком прошел через пограничный город и продолжал идти по дороге, думая только о том, где бы переночевать. Остановилось желтое такси.

— Давай подвезу до Иммиграционного управления.

— Я автостопом еду.

— Все равно, поехали. Тут опасно по ночам ходить.

Таможенник несколько раз перелистал мой паспорт.

— А где штамп о выезде из Перу? Пока не получишь перуанский штамп, я не смогу разрешить тебе въезд в Эквадор.

Пришлось идти четыре километра назад до пограничного моста. Там выяснилось, что нужно вернуться назад еще на пять километров. Пришлось воспользоваться услугами моторикши. И до эквадорского Иммиграционного управления мне опять не пришлось идти пешком. Нашелся еще один доброхот, но уже не на такси, а на собственной легковушке.

Эквадор

Страна, где нет времен года

В Перу автостопщик может рассчитывать только на грузовики. Частных легковых машин там практически нет, а те, что есть (как правило, это огромные американские «Кадиллаки» семидесятых годов с дизельными двигателями), работают как такси. А вот в Эквадоре на дорогах можно увидеть не только старые американские или советские развалюхи, но и блестящие сверхсовременные и страшно дорогие иномарки. Да и среди коробок из грязного бетона встречаются офисные здания ультрамодернового вида, сверкающие неоном супермаркеты и виллы «новых эквадорцев».

Уже по самому названию страны понятно, что здесь проходит экватор. Хотя большая часть Эквадора находится в Южном полушарии, времена года тут практически неразличимы. Разница в средней температуре между самым холодным и самым жарким сезонами не больше 2–3 градусов. А вот различия в климате между отдельными районами подчас существенны.

Эквадор делится на три части, совершенно несхожие между собой: Коста (побережье) с жарким климатом, тропическими лесами и саваннами, вперемешку с банановыми и кокосовыми плантациями, песчаными пляжами; Сьерра (горы), занимающая большую часть территории страны, с городами на высоте 2–3 тысячи метров над уровнем моря, вулканами, многие из которых действующие, высокогорными озерами и водопадами, где климат из-за высоты прохладный (прохладный, конечно, не для нас, а для эквадорцев); Амасония (амазонская сельва) — низменность с другой стороны Анд, где находятся истоки Амазонки, самая малонаселенная, отсталая и малоизученная часть Эквадора с буйством экваториальной растительной и животной жизни.

Переночевав в погранзоне, утром я попал в свою первую эквадорскую машину. Водитель мне хорошо запомнился. Креймер Кордоба, почти как один из фанатов «Гербалайфа», сразу же стал расписывать мне преимущества продаваемых им опрыскивателей фирмы «Соло», надарил кучу проспектов.

На севере Перу Панамериканское шоссе идет через бескрайнюю пустыню, где лишь изредка встречаются зеленые оазисы. Но, едва я въехал в Эквадор, как сразу же попал совсем в иной мир: в мир банановых плантаций и ярких тропических цветов.

Первый эквадорский город на моем пути — Санта-Роза. В Эквадоре, как и в соседнем Перу, в самом разгаре была подготовка к очередным выборам. И уже по рекламной кампании можно было видеть, насколько Эквадор богаче. Если в Перу предвыборные лозунги малевали прямо на стенах домов, то здесь на каждом углу можно увидеть полиграфическую продукцию, вполне соответствующую общемировому уровню.

После Гуаякиля растительность стала немного разнообразнее: рисовые поля, посевы кукурузы и картофеля. Большинство домов построены на сваях и на платформах, на высоте полутора-двух метров над уровнем земли. К дверям от дороги проложены деревянные мостки длиной по 10–50 метров. В мутных реках, болотах и заросших буйной растительностью озерах крестьяне с сачками ловят рыбу и креветок.

На выезде из Санто-Доминго самозастопился микроавтобус с транзитными номерами. На покрытых полиэтиленом сиденьях впереди были шофер с напарником, а сзади в салоне — мужчина, женщина и двое подростков.

Напарник водителя спросил:

— В Кито? Садись.

Дорога в Кито идет по такому же крутому серпантину, как и большинство перуанских дорог. Но «стена» густой высокой травы создавала ощущение большей защищенности. Да и некогда было разглядывать свое окружение. На крутых поворотах все пассажиры скользили по обтянутым полиэтиленом сиденьям, как по льду.

В Кито пассажиры стали расплачиваться. Для меня это стало сюрпризом. Поблагодарив водителя, я взял рюкзак и пошел спокойно восвояси.

Канадец Роб говорил мне, что в Кито, в старом городе, можно найти очень дешевую гостиницу. И это действительно так! Возле собора Сан-Франциско есть хостел «Сукре», где комнаты сдают всего за 1,5$ за ночь. Еду можно готовить на общей кухне, а мыться — в общем душе с холодной водой.

Кито — один из самых красивых городов Южной Америки. Здесь, в 22 километрах к югу от экватора, на высоте 2850 метров над уровнем моря, царствует вечная весна. В городской архитектуре нашли отражение элементы современной и древних испанской, голландской и доколумбовой архитектур. С преступностью, правда, здесь так же неблагополучно, как и во всей Южной Америке. Хотя правительство и делает все, что в его силах, для поддержания порядка.

Еще в Буэнос-Айресе я слышал, что раньше из Эквадора в Россию регулярно уходили суда с грузом бананов. Но есть ли они сейчас?

Я зашел в консульский отдел российского посольства. Консул Александр Борисович Мартьянов подтвердил мои опасения:

— Российские суда уже не ходят.

— А как же к нам попадают бананы?

— На иностранных, чаще всего греческих судах. В Гуаякиле, в фирме, которая закупает бананы для отправки в Россию, работает русский бизнесмен Георгий Николаев. Можно поговорить с ним и все подробно выяснить.

Как я и предполагал, главная трудность состояла в том, чтобы получить разрешение из Лондона, от руководства греческой судоходной компании. Мне это никогда бы не удалось без помощи Георгия Николаева. Именно он написал и отправил факс с просьбой принять на борт российского журналиста. Вскоре из Лондона пришел положительный ответ. Но еще недели две-три предстояло ждать подхода судна. Так у меня появилось время осмотреть Эквадор.

Не теряя времени

Начал я с Кито. Город растянулся с севера на юг, у подножия вулкана Пичинча с его двумя пиками — Руко и Гуа-гуа. Благодаря этому погода в Кито всегда одинаковая от +18 °C (ночью) до +28 °C(днем). Не жарко, не душно, нет ни комаров, ни мух. В центре Старого города сохранилось много построек времен испанских завоевателей, церквей, скульптур и памятников. Белизну стен подчеркивают синие ставни и зеленая черепица. Сверхсовременные высотные здания из стекла и бетона строятся немного севернее. Оттуда к центру идет проспект Амазонас — Мекка западных бэкпакеров. Гостиницы здесь дороже, чем в Старом городе, но немного комфортабельнее, а район — безопаснее.

Кито — самая тихая и самая идиллическая из всех южноамериканских столиц. Хотя здесь живет более 20 тысяч человек, кажется, что находишься в небольшом провинциальном городе с узкими улицами, без промышленных предприятий.

В момент моего приезда в самом разгаре была очередная предвыборная президентская кампания. На всех столбах и стенах висели плакаты кандидатов, их активные сторонники в майках с портретами претендентов на «спасителя нации» ходили организованными группами по улицам и скандировали лозунги.

Эквадорский закон о выборах президента можно считать даже более демократичным, чем американский или российский. Он, например, не разрешает действующему президенту баллотироваться на второй срок. Второй раз избираться можно, но не сразу — все должны быть в равных условиях. Никакого административного ресурса!

Чтобы наблюдать за политической борьбой, мне даже не нужно было выходить из хостела. Прямо под моим окном, на площади Сан-Франциско, и днем и ночью проводились массовые предвыборные митинги.

Если в политической сфере все, кажется, идет прекрасно, то про экономику этого сказать нельзя. В надежде справиться с галопирующей инфляцией власти Эквадора пошли на отчаянный шаг — отказались от использования своей национальной валюты сукре, заменив ее американским долларом. Это привело к резкому росту цен, но окончательно покончить с инфляцией не удалось. Цены продолжают расти и в долларах, хотя и меньшими темпами.

В понедельник, недооценив размеры Кито, я целый день потратил на то, чтобы выйти на северную окраину города. Но дальше пошло легче, и вскоре я уже ехал на север, пересаживаясь из одного пикапа в другой.

Когда стемнело, я озаботился поиском ночлега. Оглянулся вокруг. Вечер застиг меня в каком-то поселке. В стоявшей возле дороги евангелической церкви Христа Спасителя заканчивалась служба. Пастор на ней не присутствовал. Но несколько прихожан вызвались меня к нему проводить. Объяснив на смеси английского и испанского, что мне нужно всего лишь одну ночь переночевать, я получил в свое полное распоряжение целый школьный класс приходской школы.

На следующее утро первый попутный пикап подбросил меня до Отавало. На центральной площади стоит традиционный кафедральный собор. Вернее, там даже два собора — один напротив другого. Один из них посвящен святому защитнику города святому Луису Обиспо. Немного поодаль на центральной улице раскинулся индейский рынок. В основном, конечно, продают сувениры: начиная от типично эквадорских украшений якобы из серебра и заканчивая огромными коврами из ламы. Из ее же шерсти делают игрушки и свитера, тапочки и шарфы и даже шубы. Большим спросом пользуются пончо и цветные вязаные шапочки-ушанки. Очень много ковриков с примитивными изображениями людей, орлов, животных и геометрических фигур; народных музыкальных инструментов.

По пути в Ибарру я второй раз в жизни пересек экватор. И опять же пропустил этот момент! На Панамериканском шоссе почему-то нет никаких мемориальных знаков! Обелиск построили высоко в горах. И теперь специально возят туда туристов по какой-то глухой тупиковой дороге.

Ибарра находится уже в Северном полушарии. В типичном провинциальном городке с католическим собором, центральной площадью и узкими улочками, также чувствовалось приближение выборов. Когда я проходил по маленькому переулку, мое внимание привлек электрик, устанавливающий провода на крыше одного из домов. Удивительно было то, что он, очевидно, был европейцем. Неужели в Экавадор из Европы на заработки приезжают гастарбайтеры?

— Привет! Как дела? — Электрик обратился ко мне по-английски. — Может, зайдешь выпить кока-колы?

Я, конечно, не стал отказываться от приглашения. Вскоре выяснилось, что «электриком» был немецкий миссионер, трудившийся в новом здании евангелической церкви.

— Почему же здесь?

— В верховьях Амазонки уже достаточно проповедников, а здесь, в горах, их пока не хватает.

— Я не то хотел спросить. Почему именно в Эквадоре?

— Это — Божий промысел.

На окраине Ибарры меня в первый и, как оказалось, последний раз в Эквадоре подвезла женщина. С ней я доехал до озера Ягуаркоча. Затем на пикапе, украшенном предвыборным лозунгом, доехал до развилки. Там, в двадцати километрах от колумбийской границы, я свернул с Панамериканского шоссе на дорогу E-10. Ее также называют Transversal Fonteriza — пограничная дорога. Она, действительно, идет на запад практически непосредственно вдоль границы в сторону Сан-Лоренцо.

Водитель пикапа с «обычным» для эквадорцев именем Иван.

— А ты куда едешь? В Сан-Лоренцо? Тебя там кто-то ждет? Нет? Тогда поехали ко мне, у меня есть отдельная комната. Там тебе будет безопаснее. Не стоит в этих местах спать у дороги.

Свернув с трассы на север — в сторону Колумбии — по узкой, вымощенной камнем еще во времена инков дороге мы стали подниматься вверх, в горы. Иван живет в пограничной деревне, огороды которой находятся уже на колумбийской территории. На втором этаже довольно большого, но неухоженного двухэтажного деревянного дома есть три спальные комнаты, а на первом — мини-магазин и зал, который вечером превращается в кинотеатр. К старому цветному телевизору подключают видеомагнитофон, и вся деревня собирается посмотреть на кусочек чужой жизни. Тем вечером на старом, когда-то цветном, телевизоре крутили страшно заезженную плохую пиратскую копию какого-то третьесортного вестерна.

Чтобы попасть в Колумбию, мне достаточно было всего лишь перевалить через холм, но я предпочел пойти в обратную сторону — вниз к реке. Южные районы Колумбии считаются самыми неблагополучными. Именно там вот уже почти сорок лет продолжается гражданская война, в которой участвуют правительственные войска и полувоенные формирования, «красные» партизаны и бандитские группировки, контролирующие торговлю наркотиками. В предыдущие пять лет оттуда в Эквадор ежегодно перебегало около 500 человек, но в 2002 году, после избрания в Колумбии очередного президента, там случился новый всплеск гражданской войны, и поток беженцев сразу же увеличился раз в десять. Эквадорские пограничники в меру сил стараются контролировать границу со своими неспокойными соседями. Машину, на которой меня подвозили в сторону Сан-Лоренцо, останавливали несколько раз на блокпостах. Но ничего предосудительного не нашли, а мой рюкзак даже постеснялись открывать.

Почти все жители северо-западного угла Эквадора — черные, как негры. Лет 300 назад возле Тихоокеанского побережья в районе нынешнего города-порта Эсмеральдас затонул испанский корабль, перевозивший африканских рабов в колонии Нового Света. Рабам удалось спастись и добраться до берега. В непроходимых зеленых джунглях, где растут манго и бананы, а температура не опускается ниже плюс двадцати пяти градусов, они сразу же почувствовали себя как дома. И сейчас в Сан-Лоренцо на улицах — одни чернокожие. Вдоль берега тянутся деревянные дощатые хижины на сваях, а на центральной улице — рынок с продуктами и вездесущим китайским ширпотребом.

От Сан-Лоренцо до шоссе мне пришлось тринадцать километров протопать по трассе. Я пытался голосовать по пути, но меня обгоняли только битком набитые автобусы с пассажирами на крыше и не менее перегруженные грузовики-самосвалы, в кузовах которых также перевозили пассажиров.

Стояла прекрасная солнечная погода, вокруг расстилались «дикие» джунгли, пели птички. И никого вокруг! Я шел по дороге, наслаждаясь буйством тропической природы. И вдруг на соседнем холме я заметил двух мужчин явно бандитского вида с обнаженными мачете в руках. И, что было еще более подозрительно, они были не черными, а, как мне показалось, типичными колумбийцами.

Заметив меня, «колумбийцы» стали быстро спускаться вниз к дороге, мне наперерез. Прятаться было поздно, бежать бессмысленно. Оставалось дожидаться развития ситуации.

— Эй, парень, — обратился ко мне один из «бандитов». — Ты зря здесь ходишь. В этих местах бандитов много. Сейчас здесь пройдет автобус. Садись на него и побыстрее уезжай.

— Я на автобусах не езжу. Только на грузовиках.

— Уезжай на грузовике. Только как можно быстрее. Впереди за поворотом возле дороги стоит домик. В нем сейчас никого нет. Но все же там стоять немного безопаснее, чем бродить по джунглям. Впереди еще километров тридцать никакого жилья больше не встретишь. Там — ничейная земля!

Действительно ли там так много бандитов или меня всего лишь в очередной раз пытались ими запугать, неизвестно. Но я воспользовался советом: голосовать у заброшенного домика. Водители ведь тоже наверняка слышали много рассказов о местных бандитах. Им, наверное, тоже кажется безопаснее подбирать незнакомца возле хоть какого-то жилья, чем посреди диких джунглей.

Вначале мимо прошел обещанный автобус, а вскоре за ним показался пикап. В кабине сидело три человека. Они тут же стали освобождать для меня место, но я предпочел забраться в кузов, чем очень их удивил. Каждый раз, останавливаясь заправиться или размять ноги, они настойчиво предлагали мне перейти внутрь, но я отказывался.

Опять, как бывало в Таиланде, я имел возможность смотреть на все четыре стороны и полной грудью вдыхать воздух джунглей. И даже когда начался ливень, я вначале предпочел остаться в кузове. Когда машина на полной скорости идет по трассе, то кабина полностью закрывает от дождя. И только когда начались пригороды Санто-Доминго-де-лос-Колорадос и с ними частые остановки на светофорах и перед огромными лужами, мне все же пришлось перейти в кабину.

Санто-Доминго основан колумбийцами и до сих пор остается самым колумбийским городом Эквадора. Когда я туда приехал, было уже очень темно, но ливень прекратился. Однако звезд видно не было, и ночью дождь мог разразиться опять. Нужно искать крышу над головой.

Я шел на выезд из города, внимательно смотря по сторонам. Где бы переночевать? По пути мне встретился госпиталь. На светящейся в темноте вывеске было написано, что он работает круглосуточно. На входе стоял охранник с помповым ружьем.

— Какие-то проблемы?

— Переночевать.

— Можешь здесь палатку поставить, — он показал на освещенную яркими лампами лужайку перед центральным входом.

Я поблагодарил за разрешение остаться. Но палатки у меня не было. Обойдя здание госпиталя, я обнаружил огромный заросший бурьяном пустырь. У самой стенки здания под крышей нашлось как раз удобное место — и тихо, и темно, и от дождя есть защита. И тут появился охранник.

— Здесь очень опасно, — начал он меня пугать. — Бандиты кругом.

— Да какие ночью бандиты?

— А комары? У нас в районе лихорадка. В нашем госпитале несколько человек лечится.

И дальше в том же духе. Я понял, мне от него отвязаться не удастся.

На лужайке под прожекторами я, конечно, спать не хотел. Но охранник предложил переночевать в беседке. Она стояла перед центральным входом в госпиталь, и днем там работало кафе. Лечь спать мне спокойно не дали. К охраннику, которому делать все равно было нечего, присоединилось несколько санитаров и врач. Пошли разговоры «за жизнь»: кто, куда, откуда, о жене, детях, о трудностях путешествия и т. д. и т. п. Меня оставили в покое только после того, как я прозрачно намекнул, что хотелось бы и поспать.

А утром ни свет ни заря пришли работники кафе и стали греметь кастрюлями. Выспаться мне так толком и не удалось.

К берегу моря

Утром в густом, как молоко, тумане я застопил пикап с Оскаром Кордобой.

— Можно сказать, мы — коллеги. Я работаю психологом на американской военной базе в порту Манта. Психология, конечно, занятие интересное, но плохо оплачиваемое. А семью ведь как-то кормить нужно. Поэтому приходится подрабатывать то там, то здесь. В последнее время я занялся операциями с недвижимостью, и пока неплохо получается.

В Эквадоре существует строгое правило: при въезде в населенный пункт и на выезде обязательно устанавливаются «лежачие полицейские», для безопасного преодоления которых водители вынуждены сбрасывать скорость.

Этим пользуются местные торговцы. Именно там они организуют стихийные рынки.

В одном из поселков именно на таком месте нас атаковала толпа людей, предлагавших удивительно дешевые бобы — пять пакетиков за один доллар. Они не только облепили кабину снаружи, но и втиснулись внутрь, наперебой расхваливая свой товар. Оскар купил несколько пакетиков, и мы поехали. Но метров через пятьсот он вдруг сильно побледнел и резко нажал на тормоз.

— А рюкзак?

Рюкзак я, как обычно, забросил в кузов пикапа.

— Украли?

Мы вместе вышли из машины и убедились, что рюкзак был на месте!

— Давай лучше переложим его в кабину, — предложил он. — Так будет спокойнее.

Мы еще раз пять были атакованы торговцами. Оскар купил еще и несколько кукурузных лепешек — в деревне, которая славится именно своими лепешками, сладости — в деревне, известной среди всех эквадорских сладкоежек, апельсины — с ближайшей плантации. Интересно, а если бы я не убрал свой рюкзак из кузова, обнаружил бы я его там же, когда мы приехали в Манту?

— Может, зайдешь ко мне домой на чашку кофе? — спросил Оскар.

От таких предложений я обычно не отказываюсь. Но в этот раз кофе мне не досталось. Мы вообще не смогли попасть в дом. На настойчивые звонки в дверь никто не открывал. А у хозяина, как выяснилось, ключей нет.

— Обычно дома всегда кто-то бывает. Или жена, или служанка. Ума не приложу, куда они обе могли подеваться?

И он повез меня показывать город.

Экскурсия заключалась в том, что мы быстренько проехались по набережной, а потом долго кружили по новостройкам.

— Вот этот дом принадлежит мне, и соседний — тоже. Я сдаю их внаем.

По дороге назад к дому мы еще заехали на автобазу, в гараж с городскими автобусами, большая часть которых тоже принадлежит Оскару Кордобе.

Когда мы опять вернулись к дому, там по-прежнему еще никого не было. Но на этот раз нам долго ждать не пришлось. Вскоре после нашего возвращения подкатило такси с пропавшими женщинами. Пить кофе было уже поздно, пора было ужинать. После ужина, естественно, мне предложили остаться на ночь.

— Правда, свободной комнаты нет, и придется спать на диване в зале.

Утром на первой машине я доехал до Сан-Лоренцо — в Эквадоре несколько деревень и городков с этим популярным названием. На побережье Тихого океана туристов в это время года не встретишь. Зимой здесь постоянно висит туман, и все вокруг кажется хмурым и безрадостным. Как раз наступил долгожданный день выборов, и вся деревня собралась у избирательного участка в здании местного колледжа.

Дорога вдоль берега океана поражает своей пустынностью. Я прошел километров десять, так и не встретив ни одной попутки — только таких же, как и я, пешеходов. Дошел до следующей деревни. Рыбаки, видимо, уже успешно исполнившие свой гражданский долг, увлеченно занимались ремонтом баркасов. А детишки устроили себе «горку». Снега здесь никогда не бывает, поэтому они приноровились кататься по крутому земляному склону на ярких пластмассовых ящиках.

Дорога от Манты до Салинаса идет вдоль берега Тихого океана через Пуэрто-Лопес и Санта-Елену. Влажный тропический лес, где постоянно моросит дождь, сменяется типичной саванной с баобабами, потом вклинивается кусок каменистой или песчаной пустыни, затем долго тянутся рыбацкие деревни и приморские курорты. Каждые десять километров радикально меняются не только пейзаж, но и климат.

Салинас похож на любой современный приморский курорт. Российский Сочи или грузинская Пицунда, тайские Паттайя или Пхукет, малайский Джорджтаун или австралийский Золотой берег. По внешнему облику их практически невозможно отличить друг от друга. Все они построены по единому плану: набережная, длинный ряд безликих многоэтажных отелей из стекла и бетона, рестораны…

Попав из Новой Зеландии в Южную Америку, я долго не мог привыкнуть к отсутствию на улицах урн для мусора. Я долго носил с собой всякие ненужные бумажки, прежде чем, отчаявшись, выбрасывал их, так же как это делают местные жители, прямо на тротуар или в придорожный кювет. И в этом отношении Салинас оказался не латиноамериканским городом, а типичным курортом для европейцев: урны здесь стоят чуть ли не на каждом углу.

В Салинасе я не стал искать уютное место на пляже, а прошелся по гостиницам. Цены там были рассчитаны на богатых туристов, но сезон еще не начался, поэтому мне, немного поторговавшись, удалось снять номер с горячим душем и телевизором со спутниковыми каналами всего за пять долларов.

Гуаякиль — главный коммерческий центр Эквадора, морские ворота страны, откуда на грузовых судах по всему миру развозятся эквадорские бананы, кофе и какао, расположен в устье мутной от ила реки Гуаяс. В городе практически всегда очень жарко и высокая влажность.

Гуаякиль не только самый большой из городов Эквадора, но одновременно также самый грязный и самый шумный. Здесь же самый высокий в стране уровень преступности. Однако в последние годы ситуация стала меняться. Новый мэр, мечтающий в будущем стать президентом, рьяно взялся за наведение порядка. Первым делом он разогнал всех чиновников муниципалитета, набрав на их место энергичных менеджеров из коммерческих фирм, умеющих не только бумажки плодить, но и делом заниматься.

Для пополнения городской казны пришлось пойти и на непопулярные меры: ввести жесткий контроль уплаты налогов, обязав каждого уличного торговца исправно платить государству. На эти деньги и проводится реконструкция старого центра, построена сверхсовременная набережная. Центральные площади тоже приводятся в божеский вид. Но стоит отойти от главной улицы хотя бы на пару кварталов, как сразу же оказываешься в кипении уличных рынков, зажатых между грязными бетонными коробками.

На следующий день к закату я добрался до Бабаойо и лег спать на крутом берегу реки среди посевов сои. Вечер был тихий и спокойный, но ночью начался сильный, хотя и очень теплый дождь. Промок я насквозь, но было так тепло, как будто я проспал всю ночь в ванне. А вот вставать утром, складывать насквозь промокшие вещи в такой же мокрый рюкзак, пропитавшийся водой и ставший от этого в два раза тяжелее, было весьма неприятно.

Погода стояла пасмурная, а влажность такая, что казалось, в воздухе весь день висит туман. Я шел пешком, изредка подъезжая на попутках, но никак не мог обсохнуть. Влажность была стопроцентная. Здесь, в сельве, постоянно идет дождь. У местных индейцев даже есть специальная легенда, которая объясняет почему. Жадная и ненасытная сельва вышла из моря и стала захватывать землю, пожирая и выпивая все на своем пути. Пока не уперлась толстым брюхом в горы. Задрав свою голову, она увидела седую вершину вулкана Чимборасо.

— Эй ты, отец всех прыщиков, не мешай мне идти дальше. Иначе я съем шапки и у тебя, и у всех твоих отпрысков.

Рассердился Чимборасо на жадную, но глупую сельву, позвал своих сыновей. Они взялись за руки и образовали неприступную горную цепь. Сельва попыталась влезть наверх, но острые камни царапали ей брюхо. Из ран потекла вода, из которой возникли горные реки. Заплакала она от боли, и пошел дождь. Пришлось ей отступить. Но на следующий день она опять попыталась взять горы штурмом. И снова безуспешно. С тех пор сельва каждый день идет на приступ. И каждый день разражается слезами. Поэтому-то и идет дождь.

Так до конца и не обсохнув, я попал на попутном грузовичке высоко в горы, к границе снега у вулкана Чимборасо (6300 метров). Это самый высокий из потухших вулканов и одновременно самая удаленная от центра Земли вершина (с учетом приплюснутости земного шара на полюсах).

Шофер рассказал, как однажды его брат именно на этом месте решил сделать фото вулкана.

— Облачность здесь постоянная. Вот как сейчас. Вершины не видно, она вся скрывается в облаках. Но ему повезло: буквально на короткий миг в облаке образовался прорыв, в котором показался конус вулкана. И в момент, когда он уже готов был нажать на кнопку, на дороге появился ярко-красный грузовик компании «Кока-кола». Получился удивительный снимок — ярко-красный грузовик на фоне ослепительно белого снега. Американская компания купила его за 1000 долларов!

В кабине было удивительно холодно. Печка не работала (зачем она в тропиках?), а через щели внутрь врывался ледяной воздух. Мне казалось, что моя мокрая одежда начинает покрываться коркой льда.

В Амбато мы приехали уже в темноте. В этом высокогорном месте воздух разреженный и сухой. И тут я почувствовал на себе, как действует «пустынный холодильник». Кочевники, живущие в различных пустынях мира, независимо друг от друга открыли метод охлаждения жидкости: обмотать сосуд мокрой тряпкой и выставить на ветерок. Тряпка начнет сохнуть, а сосуд — охлаждаться. В положении этого сосуда я и оказался. Когда влага, насквозь пропитавшая мою одежду, стала активно испаряться, я страшно замерз и думал только о том, где бы можно было согреться.

Самые дешевые гостиницы обычно находятся в районе рынков. Я сразу туда и отправился. Мне предложили комнату за четыре доллара, но тут же согласились снизить цену до трех.

Городок Баньос получил свое название в честь местных термальных источников, открытых еще инками. Частым гостем здесь был император Уайна Капос. Он любил купаться в горячей воде, которую инки называли Мочой Тунгурахуа.

В 1596 г. в Баньос случилось явление Девы Святой Воды. До сих пор тысячи верующих посещают это святое место каждый год. Местное население считает Деву защитницей Баньоса. Для нее на центральной площади построили оригинальную базилику — изощренное готическое строение из вулканического камня.

Над Баньосом возвышается конус действующего вулкана Тунгарахуа (5004 метра). С ним связана прогремевшая на всю страну история. Во время последнего извержения лава пошла на город, создав реальную угрозу его жителям. Тут же была объявлена тревога, и военные вывезли всех горожан на безопасное расстояние, а город остался под их охраной. Телевизионная съемочная группа приехала делать репортаж об извержении. Операторы забрались повыше, чтобы снять кипящую лаву, и увидели: по улицам шел военный грузовик, а солдаты бесцеремонно входили в дома и выносили оттуда телевизоры, радиоаппаратуру, бытовые электроприборы — все, что подворачивалось под руку. Когда этот сюжет показали в теленовостях, возмущению жителей не было предела. Они стали возвращаться в свои дома, несмотря на исходящую от извергающегося вулкана опасность. Военные им не стали препятствовать, но и возвращать пропавшие вещи они не собирались.

Марсель Росслер пригласил меня к себе на чайную плантацию. Он живет один в двухэтажном особняке — бывшей даче бразильского посла.

— Однажды в Берне в кафе я познакомился с владельцем дорожно-строительной компании. Он предложил работу в Колумбии. Там как раз активно строили Панамериканское шоссе. Жить приходилось в джунглях, откуда за почтой в ближайший населенный пункт нужно добираться три дня. Мне такая экзотика понравилась, но особое впечатление на меня произвели сами колумбийцы. Представь, там почти сорок лет идет гражданская война, а страна при этом продолжает жить и развиваться. Если бы, например, гражданская война началась в Эквадоре, то тут бы за пару лет все развалилось. А там нет. Значит, в Колумбии есть люди, которые заботятся о своей стране.

— А как же попали сюда, на плантацию?

— Когда я проезжал по этой дороге, мое внимание привлекли какие-то необычные деревья. Оказалось, что это чай.

— Я думал, чай растет на кустах.

— Все так думают. На самом же деле, в естественных условиях чайные деревья достигают пяти метров высоты. Но на плантациях их обычно подрезают на высоте примерно полметра — исключительно для удобства сборщиков.

— Здесь, на этой плантации, которая тогда была государственной, но обанкротившейся, три года деревья никто не подстригал. Государство хотело эту плантацию продать, но долгов на ней висело 3,5 миллиона, а покупать ее больше чем за 250 тысяч никто не хотел.

— И вы купили?

— У меня и таких денег не было. Но заняться производством чая мне уже давно хотелось. Поэтому я энергично занялся созданием акционерного общества, поиском кредитов. И вот уже почти 20 лет занимаюсь этим бизнесом.

— И как?

— Чтобы создать новую плантацию, денег нужно очень много. После того как чайные деревья будут посажены, надо ждать семь лет, прежде чем можно будет начать собирать урожай. Зато потом лет сто листья рви хоть каждый день. Есть, конечно, свои хитрости и проблемы. Но самая главная из них — нехватка рабочих.

— Так ведь безработица?

— Не то чтобы эквадорцы совсем не хотят работать. Они не хотят тяжело работать. Агронома я привез из Нигерии, бригадира — из Колумбии. Я бы с радостью и рабочих оттуда привез, но местные власти мне этого не разрешают. Вот и приходится смотреть, как ленивые эквадорцы губят мне половину урожая. В этом году я убедил акционеров, и мы купили два чаеуборочных комбайна. Они должны прийти недели через две. Надеюсь, это поможет нам собирать больше.

На следующий день Марсель устроил мне экскурсию по плантации. Начали с фабрики, где собранные листья сортируются. Потом их измельчают. Затем начинается процесс ферментации. Наконец листья обжигают в печи. Завершается процесс упаковкой. И все время, на каждом этапе, проводится постоянный контроль качества.

— Мы производим гранулированный чай, большая часть которого идет в смеси с другими сортами на изготовление пакетного чая.

В поселке Шелл с начала пятидесятых годов прошлого века находится евангелическая миссия. Начало ее работы связано с трагедией, произошедшей здесь, в джунглях верховьев Амазонки. В 1956 г. индейцы-дикари убили и съели сразу пятерых белых миссионеров. О существовании «диких» индейцев, которые никогда не контактировали с современной цивилизацией, узнали совершенно случайно. Одна из женщин этого племени заболела и попала в госпиталь. Там с ней и познакомились миссионеры, узнали, где племя живет, научились нескольким обиходным словам. Вскоре самолет высадил пятерых миссионеров-смельчаков на полоску прибрежного песка и улетел. Через несколько дней он вернулся, и летчики увидели на месте посадки разбросанные части человеческих тел. Что там произошло, узнали только через несколько лет. Когда миссионеры в буквальном смысле слова «спустились с неба», дикари отнеслись к ним приветливо, приняли подарки, пригласили в хижину вождя. И тут-то один из миссионеров допустил ошибку. Он, пытаясь завоевать к себе доверие, показал индейцам фотографию попавшей в госпиталь женщины. Для индейцев это было доказательством того, что ее… съели! Вот они и отомстили!

Этот трагический случай стал широко известен в Америке. Место погибших миссионеров тут же заняли десятки их последователей. В поселке Шелл построили новый госпиталь и аэродром, американское правительство купило и подарило миссии самолеты. Сейчас в джунглях верховьев Амазонки больше 300 взлетно-посадочных полос. Миссионеры возят больных в госпиталь, священников на религиозные службы, учителей в школы.

Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, самолеты совершают и коммерческие рейсы, развозя по джунглям пассажиров и грузы. Например, Марсель каждый год арендует у них самолет, чтобы облететь свои владения, посмотреть, все ли в порядке. Однажды именно так, с самолета, он увидел, что у него поселились сквотеры. Пришлось идти к военным, просить их выдворить незваных гостей.

Полет над Амазонкой

Интересно, а можно ли и мне полетать над джунглями Амазонки? Я пришел на аэродром, познакомился с летчиками-американцами, узнал, кто у них главный. К нему я и обратился с вопросом:

— Послушай, Дэвид. А нельзя ли мне полетать на одном из ваших самолетов? Все равно куда.

Он мне тут же предложил:

— Как раз сейчас летит самолет, на котором есть одно свободное место. Мы можем взять тебя на него всего за 97 долларов.

Я попытался объяснить, что у меня таких денег нет.

— Тогда не получится. Мы и так работаем при нулевой рентабельности.

И все же мне удалось его убедить.

— Ваша миссия существует уже 45 лет. И за это время здесь не было ни одного российского журналиста. И в ближайшие сорок пять лет не появится!

Почему-то именно этот аргумент оказался решающим.

— Ладно, — махнул рукой Дэвид. — Иди взвешиваться (самолеты маленькие, и вес груза, включая пассажиров, строго ограничен. — Прим. автора.).

Взлетали мы прямо над чайной плантацией. Сверху были прекрасно видны и дом, и фабрика, и засаженные чайными деревьями курганы. Потом сделали резкий вираж и полетели над рекой. Примерно через полчаса лета первая посадка. И первая непредвиденная задержка. Летчикам пришлось полчаса чинить рацию. Вторая посадка запомнилась только тем, что взлетная полоса была размокшая, и фюзеляж самолета залепило комьями грязи. А на третьей посадке отказал двигатель, резко упали обороты, и уменьшилась тяга. Сесть нам чудом удалось. Но взлететь мы уже не могли. Майкл по рации сообщил Дэвиду об аварии, и он пообещал прислать за нами другой самолет.

— И часто у вас такие истории?

— У нас достаточно хорошие показатели безопасности. Но был один трагический случай. В 1997 г. в Амазонке пропал самолет. Он принадлежал не нашей компании, но наши экипажи вылетели на его поиски. Один из них нашел разбившийся самолет, сообщил об этом по радио и тут же сам потерпел аварию. Погибли два летчика и пассажир.

Миссионер, который был одним из наших пассажиров, пригласил к себе в дом, а его жена принялась готовить шоколадный торт. Но попробовать его мы не успели. За нами прилетел самолет. По пути назад в Шелл мы совершили еще две посадки. На первой забрали женщину с порезанной рукой. На второй — молодую индианку с больным ребенком. Когда мы прилетели назад, их прямо от самолета забрала машина «Скорой помощи».

Электрики

Трансамазонская трасса на карте дорог Эквадора отмечена такой же жирной красной линией, как и Панамериканское шоссе. Но в реальности это всего лишь расчищенная грейдером и покрытая гравием узкая насыпь. Изредка на пути встречаются деревни с непременными приходскими католическими церквями.

Машин там мало, но и те не хотели останавливаться. Вот и пикап с кузовом, заваленным бухтами проводов и фарфоровыми изоляторами, прошел мимо, даже не притормозив. Немного позднее я все же уехал — на зеленом военном грузовичке. С шофером поговорить толком не удалось. Все его внимание было приковано к тому, как объехать многочисленные колдобины и кочки. Причем руль приходилось держать одной рукой, второй он придерживал корзинку с сырыми яйцами, которые на очередной кочке норовили разлететься по кабине.

По пути мы остановились у машины с проколотым колесом. Это был тот самый пикап с электротехническими деталями, который незадолго до этого прошмыгнул мимо меня без остановки. У электриков, как оказалось, не было домкрата, и «солдату» пришлось помогать.

После окончания ремонта я продолжил путь на военном грузовичке. А когда он свернул в сторону, высадив меня на трассе, опять пошел пешком. Вскоре меня опять нагнал «электротехнический» пикап. Но на этот раз у водителя, видимо, проснулась совесть, и он решил меня подобрать. Сидеть на железяках, внимательно следя за тем, чтобы на очередной яме не порвать джинсы, было ненамного лучше, чем идти всю дорогу пешком. Но быстрее.

Электрики также высадили меня на каком-то глухом повороте. Казалось, я могу там застрять на часы, если не дни. Возможно, так и произошло бы. Но примерно через час они опять появились на дороге (по которой, кстати, не прошло ни одной машины — ни в ту, ни в другую сторону!!!) и снова взяли меня — теперь как своего старого знакомого. На этот раз они довезли до одной из христианских миссий.

Русские есть везде!

В Тену я въезжал на пикапе. По дороге ко мне в кузов подсадили двух женщин с мужчиной. И так же, как и с меня, денег с них не брали. Так я убедился, что в Эквадоре и местные жители иногда пользуются автостопом.

В центральном парке меня застал сильный ливень. Я стал оглядываться по сторонам в поисках крыши, под которой можно было бы спрятаться. Трое мужчин, стоявших под козырьком у входа в Управление гражданской обороны, меня заметили и стали махать руками, приглашая к ним присоединиться. Едва я забежал под крышу, как они тут же набросились на меня с расспросами: кто, куда, откуда? Узнав, что я русский, они тут же сообщили:

— А у нас есть одна знакомая русская — Наташа. Она живет в одиннадцати километрах отсюда.

— Ну и пусть живет, — сообщение о русской, живущей в джунглях Амазонки, меня не заинтересовало.

Когда дождь закончился и я собрался уходить, один из моих собеседников схватил за рукав проходящего мимо мужчину.

— Вы можете поговорить с ним по-русски.

Так я познакомился с Тимотео Тапуи, выпускником Белорусской сельскохозяйственной академии. Он оказался мужем той самой русской Наташи. Мы обменялись несколькими фразами, а потом Тимотео пригласил меня к себе в гости, в поселок Пано.

До поселка Пано было 11 километров. Я надеялся доехать туда автостопом. Но, пройдя всю дорогу пешком, так и не встретил ни одной попутной машины. Только изредка меня обгоняли рейсовые автобусы. Однако нельзя сказать, что я очень уж страдал из-за отсутствия транспорта. Дорога проходит по безлюдным местам, через густые зеленые леса, параллельно разбухшей после недавнего дождя реке.

Тимотео дома еще не было, а Наташа во дворе чистила рыбу и сладкий картофель к ужину. Она родилась в Витебске, в Минске окончила радиотехнический институт и стала работать инженером на компьютерном заводе. А со своим будущим мужем познакомилась в студенческие годы, на одной из дискотек.

— Я не собиралась уезжать из Советского Союза. Но когда в 1986 г. произошел взрыв в Чернобыле, я как раз была беременна. Тогда пошли слухи, что радиация может сильно повлиять на здоровье будущих детей, и я предпочла уехать в Эквадор. Тимотео не смог здесь найти работу по специальности. Его диплом не хотели признавать. Помыкались мы с ним без работы пару лет, и он снова поступил в университет, теперь уже в Кито. После окончания университета мы втроем — тогда у нас был только старший сын Алексей — приехали с ним сюда, в его родной поселок. Муж сразу же устроился работать преподавателем в профтехучилище. Отработал он там восемь лет, а потом прошел по конкурсу на должность инспектора и сейчас курирует работу всех тринадцати училищ нашей провинции.

— Домой вы ездили?

— Нет. Первые десять лет я регулярно переоформляла паспорт и каждый раз платила, а потом подумала: «Зачем мне это нужно, если все равно нет денег на поездку?» Вот уже больше пяти лет живу вообще без документов. А зачем они мне? Я и в городе-то редко бываю. Мать сама ко мне приезжала. Она прожила здесь три года, помогала внуков воспитывать. Но все же в Эквадоре ей оставаться не захотелось, и она вернулась назад в Белоруссию.

Вечером из города возвратился Тимотео с бутылкой водки. На удивленный взгляд своей жены он объяснил:

— У нас же гость! Причем из России.

Назад в Тена я вернулся на автобусе, не шагать же опять одиннадцать километров пешком. У выезда из города меня нагнал грузовик. Шофер высунулся в окно и радостно завопил:

— Русский!!!

Я тоже его узнал. Он как-то уже подвозил меня на транс-амазонском шоссе. В этот раз нам было не по пути, однако с автостопом проблем не было. На трех пикапах и грузовике-дальнобойщике я доехал до Кито. А оттуда на очередном пикапе — в город Латакунга.

Панамериканское шоссе

Панамериканское шоссе идет на юг межу хребтами Западных и Восточных Анд, поэтому с обеих сторон дороги высятся горы. Вершины покрыты вечными снегами, а на крутых склонах, часто на головокружительной высоте, индейцы пашут на быках или мулах. Снизу кажется, что пашня расположена почти отвесно, поэтому остается только удивляться, как там удается хоть что-то выращивать. Ровные квадраты полей доходят до самой вершины, из-за чего одни склоны кажутся полосатыми, как зебра, а другие — пятнистыми, как шкура леопарда, в коричневую и бледно-серую клетку. А на самом верху, чуть ли не на границе снега виднеются группы невзрачных хижин, крытых соломой.

Уже знакомый мне Амбато я проехал по объездной. Когда дорога стала карабкаться на перевал, растительность почти исчезла, склоны гор стали голыми, а земля — каменистой.

Из придорожного ресторана вышло пятеро полицейских и пошли к автобусу и грузовику с тентом, на которых красовались большие синие надписи «Полиция». Проходя мимо меня, они спросили:

— Куда едешь?

— В Куэнку.

— Тогда пошли с нами, немного подвезем.

В салоне автобуса я вначале был единственным пассажиром, потом в какой-то горной деревушке подобрали еще и женщину, ждавшую на остановке автобус. Вскоре мы въехали в густой плотный туман, который как бы сглаживал все неровности местности, создавая ложное ощущение безопасности. А ведь иногда дорога проходила по самому краешку крутого обрыва. Но в тумане он казался всего лишь придорожным кюветом. И все же мы двигались медленно, стараясь не упустить из виду красные огни полицейского грузовика, который шел перед нами и периодически давал гудки, будто корабль в тумане. Иногда призрачными тенями за окном мелькали дома, деревья, люди.

После перевала начался длинный спуск, и полоса тумана наверху превратилась в огромное плывущее над горами облако. Дорога продолжала идти по самому краю ущелья. И уже было прекрасно видно, что там глубокий провал, уходящий вниз уступ за уступом, а мы едем по узкой извивающейся ступеньке, постепенно спускаясь на дно бездны, где несет свои воды река. Мы ехали так долго и медленно, что мне уже казалось, никогда не будет конца этому спуску. Стоило нам завернуть за очередной поворот, как за ним появлялся еще один.

По горным дорогам я ехал медленнее, чем рассчитывал, но все же в Куэнку в тот день добрался. Меня высадили поздно вечером, практически в самом центре города.

Красивый и уютный городок Куэнка основан испанцами в 1557 г. в предгорьях Анд на высоте около 2600 метров. За свою архитектурную неповторимость он целиком внесен в список мирового наследия ЮНЕСКО. Я шел по узким мощеным улочкам, разглядывая подсвеченные прожекторами маленькие каменные церкви и балконы домов с причудливыми украшениями, характерными для испанской архитектуры XVI в., и думал о том, где же мне переночевать.

Увидев на улице двух европейцев, подошел познакомиться. Ребята оказались французами. По их мнению, я выбрал самое неподходящее время для своего визита — в самый разгар Дня города.

— Вчера мы обошли все гостиницы, начиная от самых дешевых, заканчивая дорогими. И нигде не нашли ни одной свободной комнаты! Так и пришлось нам идти в зал ожидания на вокзале. Всю прошлую ночь просидели в полудреме на скамейке. На эту ночь не придумали ничего лучше, чем взять билет на ночной поезд в Кито. Хоть в пути выспимся.

Вот ведь, оказывается, какие трудности могут быть у тех, у кого нет проблем с деньгами. Интересно, а где же мне в эту ночь спать? Проходя по городу в поисках подходящего места, я заметил пожарную станцию. Перед ней стояли два пожарных. Я поздоровался с ними, рассказал о том, что три года «хожу пешком» вокруг света.

— Может, у вас на станции найдется место? Переночевать до утра?

— У нас? — удивились они и стали оглядываться вокруг.

Потом пошли совещаться с начальством, куда-то звонить по телефону. И придумали.

— У нас, конечно, можно было бы остаться. Но мы нашли для тебя вариант получше.

Сев в машину, правда, не в пожарную, а в обычную малолитражку, принадлежавшую одному из пожарных, мы куда-то поехали. Немного попетляв по центральным улочкам, подъехали к входу в импозантный дворец возле церкви Святого Франциска.

Во дворце, как оказалось, находится центральная станция «Скорой помощи» Красного Креста. Диспетчерская — большая комната, разделенная надвое фанерной перегородкой. В одной половине стояли телефон и рация, сидели медсестры и медбратья, а за перегородкой стояло четыре кровати с матрацами.

— Выбирай любую из них и устраивайся. Потом я провожу тебя в госпиталь, там можно помыться в душе. Ужинать будешь?

От ужина я отказался, а вот в душе помылся с огромным удовольствием. Вернувшись в комнату, лег на кровать и подумал: «А ведь будь у меня больше денег, я бы сейчас, подобно тем французам, спал бы, сидя в кресле в зале ожидания вокзала».

Всю ночь за стенкой шумели, звенел телефон, работала рация, хлопала дверь, но мне это не мешало.

Когда я проснулся утром, медики храпели вповалку на полу. Я собрался и хотел тихо их покинуть, но это мне не удалось. Дверь на улицу была закрыта на замок, который без ключа невозможно открыть. Пришлось возвращаться назад. Разбудив одного из медбратьев, я объяснил ему, что мне нужно помочь выйти. Он встал и, как сомнамбула, пошел со мной к двери. И только там выяснилось, что у него с собой нет ключей. Он пошел за ключами и не вернулся.

Пришлось мне еще раз возвращаться в диспетчерскую. Мой провожатый, очевидно, уже по дороге назад забыл, зачем шел, и сразу же опять заснул. Я опять попытался разбудить сначала его, а потом по очереди еще несколько человек. Но мои усилия не увенчались успехом. Поднять медиков было можно, но разбудить и тем более объяснить, что мне от них нужно, не удавалось. Пока я ночью сладко спал, они носились по городу. Пришлось идти в госпиталь, искать дежурную медсестру и просить ее открыть дверь.

Было раннее утро. Я бродил по пустынным вымощенным камнями улицам и площадям Куэнки. Город постепенно просыпался: торговцы устанавливали свои лотки; цветочницы — вазы с розами; появлялись первые группы иностранных туристов, обвешанных фото— и видеокамерами. Больше всего народа собралось на центральной площади-парке перед Кафедральным собором. Именно здесь должны были проходить основные торжества по случаю празднования Дня города. На них ждали весь цвет политического истеблишмента Эквадора, включая спикера парламента и президента.

Кроме обычных зевак, на площади собралось много военных в парадной форме, духовой оркестр, полицейские. Колоритнее всего выглядели агенты из службы безопасности президента: в пуленепробиваемых жилетах и шлемах, в черных очках и каждый почему-то сразу с двумя автоматами — один в руках, а второй — на ремне за спиной. Их было так много, что казалось, готовится отражение массированной вражеской атаки.

Дорога из Куэнки в Гуаякиль — это очень длинный спуск с вершин гор к побережью. Вначале ехать пришлось в густом тумане: дальше чем на три метра разглядеть ничего нельзя. Потом, когда я спустился ниже линии облаков, в лучах заходящего солнца передо мной открылась фантастическая картина. Я оказался между двумя сплошными слоями облаков. Один у меня над головой, другой внизу в долине. А посередине между ними — крутые скалы, по которым вниз серпантином уходит шоссе, вдоль которого на узенькой полоске земли прилепились домики местных жителей.

Когда я оказался на развилке в 18 километрах от Гуаякиля, было уже темно. Одежда у меня к тому времени немного подсохла, а рюкзак со всем содержимым еще оставался мокрым. По ночам я обычно не голосую. Но спать в сыром спальном мешке очень не хотелось. Поэтому, выбрав место посветлее, возле одной из придорожных забегаловок, я встал на обочине с поднятой рукой. Вот и проверю, можно ли ездить по Эквадору ночью. Очередной пикап. Водитель пикапа притормозил и, даже не спрашивая, куда же мне нужно, предложил запрыгивать в кузов. И только когда мы остановились на окраине Гуаякиля, он поинтересовался:

— Куда же тебе нужно?

— В район Мира Флорес.

— Я знаю, где это находится. Мы будем проезжать недалеко от этого района. Но вначале нам нужно заехать в ресторан. Если спешишь, высадим тебя на автовокзале. Оттуда до Мира Флорес идут автобусы.

— Поехали в ресторан.

Я-то думал, что в ресторан мы едем по какому-то важному делу. А оказалось, водитель всего лишь хотел поужинать и накормить своих детей — их в кабине было двое. Естественно, и меня пригласили за столик.

Пора домой!.

Судно, на котором я собирался уплыть, уже пришло в Гуаякиль, но все еще стояло на рейде. Когда оно подойдет к причалу загружаться бананами, было неизвестно. Придется мне задержаться в городе. За несколько дней я исходил весь центр, изучил набережную. Поднялся на отреставрированную и превращенную в пешеходную улочку, ведущую на вершину холма. Там находится смотровая площадка с церковью и маяком.

8 ноября к причалу подошло греческое судно «Тампико-бэй» под кипрским флагом. Именно на нем и предстояло идти в Россию. Мне, как самому дорогому гостю, выделили каюту на самой верхней палубе, между каютами капитана и главного механика.

Но каково же было мое удивление, когда выяснилось, что экипаж был на сто процентов из Севастополя. Капитан Сергей Александрович Полещук после окончания «мореходки» на Дальнем Востоке ходил на рыболовных траулерах вначале старшим помощником, а потом капитаном. Еще в советское время перевелся в Севастополь и неожиданно оказался «украинцем», хотя всю жизнь считал себя русским.

Судно стояло у причала и грузилось бананами. В середине ночи погрузка неожиданно прервалась, и нас отогнали на якорную стоянку в реке. Там, видимо, от нечего делать команда занялась проверкой и регулировкой спасательных шлюпок. И только через три дня мы вернулись к причалу и продолжили погрузку. Бананы привозили в огромных грузовиках. Ящики выкладывали на причал. Представители торговой компании брали несколько бананов на экспертизу, и только потом давалась команда грузчикам. Кроме использования собственных судовых кранов, вся работа делалась вручную. Надо же и эквадорцам дать заработать.

15 ноября, ровно через неделю после моего появления на судне, погрузка была полностью закончена, и мы наконец отошли от причала. Можно было последний раз взглянуть на удаляющийся Гуаякиль.

До Панамы дошли за два дня, а там опять застряли на двое суток в ожидании, когда нас включат в состав каравана и поведут через канал. Еще в 1550 г. португальский мореплаватель Антонио Гальвао предложил построить канал через Дарьенский перешеек — узкую 48-километровую полоску между Центральной и Южной Америкой. Но тогда этому воспротивилось испанское правительство. Канал угрожал тогдашнему монопольному положению Испании в Америке, в тогдашней Новой Испании.

В 1881 г. Фердинанд де Лессепс после строительства Суэцкого канала учредил акционерную компанию «Панамский канал». Она взялась прокопать русло глубиной 9,1 и шириной 22 метра — от Тихого океана до Атлантического. Но трудности оказались непреодолимыми. Скальный грунт оказался очень твердым, а рабочие начали повально гибнуть от желтухи и малярии. Стройка превратилась в гиблое место и пользовалась дурной славой. Говорят, там погибло около 20 тысяч человек. Это и привело к тому, что уже в 1889 г. компания обанкротилась.

В 1904 г. за строительство взялись США. Они выкупили у Панамы права на строительство канала и его использование в течение 99 лет. Всего за десять лет американцам удалось построить канал длиной 84,5 километра — от города Колон на Атлантическом океане до Панама-сити на Тихом океане. Торжественное открытие состоялось 15 августа 1914 г. К этому моменту был готов не только сам водный путь, но и порты, волнорезы, плотины, шлюзы и искусственные озера, проложена новая железная дорога.

Днем через канал проходят только пассажирские суда и танкеры, а сухогрузы и рефрижераторы, как правило, идут по ночам. Тогда зона Панамского канала ярко освещена прожекторами и сигнальными огнями.

Зайдя в канал со стороны Панамского залива, мы подошли к первому шлюзу, поднялись на шестнадцать с половиной метров. Затем был еще один шлюз и еще девять с половиной метров вверх.

Шлюзы строились в 1913 г. Для того времени они были огромными: длина 305 метров, ширина 34 метра, высота стальных ворот 25 метров. Но сейчас современные океанские суда в них еле-еле протискиваются. Чтобы они не бились о стенки, вдоль берега по железнодорожным рельсам снуют маленькие, но мощные, сверкающие никелем под ярким светом прожекторов, американские дизельные тягачи.

После того как мы прошли шлюзы, начался длинный, шириной до 150 метров, канал к озеру Гатун. Там мы должны были стоять целый день и только на следующую ночь идти дальше, поэтому я пошел спать. Но через два часа меня разбудили:

— Планы изменились. Идем дальше.

Чтобы из озера спуститься на 26 метров, нам нужно было пройти еще три шлюза. И вскоре, еще до наступления утра, мы оказались в бухте Лимон, в Атлантическом океане. И сразу же взяли курс на Багамские острова. Самих Багамских островов я, впрочем, не увидел. Как и Азорских. В лучшем случае это было едва различимое пятнышко земли на горизонте.

Все занимались своими делами. Матросы, казалось, безостановочно красили палубу. По крайней мере, я видел их за этим занятием практически ежедневно на протяжении всего пути через Атлантику. Офицеры прокладывали курс и несли вахту на капитанском мостике. От нечего делать я часто к ним присоединялся. Однако долго смотреть на абсолютно пустой океан и безжизненный экран локатора быстро надоедало, и я выбирался на палубу загорать. Там часто ко мне присоединялись свободные от вахты матросы или вышедшие из трюма на короткий перекур на свежем воздухе механики.

Инженер по холодильным установкам по нескольку раз в день спускался в трюмы, замерять температуру бананов. Делается это обычно так — открывается ящик, прокалывается тонкой иглой один банан и меряется его внутренняя температура. После этого весь ящик бананов нужно выбрасывать или съедать. Иначе после разрушения герметичности упаковки в него начнет поступать воздух, и бананы начнут зреть раньше времени. Конечно, съедать по нескольку ящиков бананов в день команда физически была неспособна. Но опытные моряки приноровились бананы сушить про запас, как грибы на зиму.

Повар и его помощник готовили еду. Надо признать, даже в таких условиях меню было достаточно разнообразным. Были и пироги, и сладости, и разного рода плюшки к чаю. У меня же никаких обязанностей не было. Я ходил по всему судну, снимал на видеокамеру, слушал истории из жизни.

На завтрак, обед и ужин я приходил в «офицерский» кубрик. А на утренний и вечерний «чай» — в матросский. Когда мне надоело болтаться без дела, я стал ходить в офис и записывать на компьютере свои американские приключения — ноутбука-то у меня уже не было. Часть букв на этой странице появилась именно там — посреди океана.

Когда мы проходили через Ла-Манш, то берегов Англии и Франции даже видно не было. Только телевизор и радио принимали несколько английских и французских каналов. Изредка в зоне видимости появлялись суда. Но значительно чаще их можно было увидеть только на экране локатора. В Балтику мы протиснулись через узкий пролив между Швецией и Данией.

В Балтике было холодно, но и только. А как только мы вошли в Финский залив, так сразу же начались льды. 9 декабря мы встали на рейде у Санкт-Петербурга и стали ждать, когда придет ледокол и проведет нас к причалу. Ждать пришлось три дня. Палубу, на которой всего две недели назад я жарился под лучами тропического солнца, матросы, наконец-то забросившие покраску, очищали деревянными лопатами от снега. Рядом с нами «загорали» и другие дожидавшиеся ледокольной проводки суда.

Утром 12 декабря появился ледокол, расчистивший нам дорогу к порту. В Питер мы входили под ярким светом фонарей. Причалили прямо напротив Морского вокзала в 10 часов утра. Но сразу же сойти на берег я не мог. Нужно было дождаться, когда придет таможня. А таможенники и не думали спешить. Поэтому на прохождение пограничных процедур ушел целый день.

Почти три года назад я выезжал из дома с 300$ и вот возвращаюсь назад с оставшимися 20$. Так и получается, что на кругосветку у меня ушло 1080 дней и 280$.

В конце пути

От настоящей зимы я уже отвык, да и экипировки для зимнего автостопа не было. Из теплых вещей на мне были купленная на распродаже в Мельбурне пуховка и шерстяные носки из Новой Зеландии. И это в комплекте с сандалиями на ногах и австралийской шляпой на голове!

Из Санкт-Петербурга я выехал на электричке. На окраине Окуловки уже стоял стопщик. Мужик в ватнике неделю добирался домой из колонии под Кандалакшей.

— Освободили меня совершенно неожиданно. Дали два часа на сборы и выставили на улицу. А денег ни копейки не дали. Как хочешь, так и добирайся. А автостопом здесь что-то не очень хорошо возят.

Мороз был под 30 градусов, и стоять на одном месте я в принципе не мог. Пройдя по мосту через железную дорогу, я принялся голосовать прямо на ходу. На трех машинах добрался до шоссе Санкт-Петербург — Москва. Солнце уже садилось, становилось все холоднее и холоднее. Еще несколько минут, и станет темно. А место там было неосвещенное. Но оживленное. Прямо вдоль обочины дороги стояли столики. Старушки предлагали проезжающим горячий чай с пирожками.

Прямо возле меня остановилось три новеньких иномарки. Они заняли самую удобную позицию. Это меня возмутило.

— Что же вы здесь встаете? Вы же мне обзор загораживаете, — и предложил: — Может, хоть в сторону Москвы подбросите?

— Обратись к старшему, — водитель «Мазды» показал в сторону замыкавшего колонну джипа.

— Можем и взять, — сразу же согласился «бригадир». — Вот только чаю попьем. Иначе не доедем. За рулем с трех часов утра.

Поздно вечером 14 декабря 2002 г. я вышел из джипа на пересечении Дмитровского шоссе и МКАД. На том самом месте, где 19 декабря 1999 г., в прошлом тысячелетии, начинал свою кругосветку! Правда, уезжал я в пять часов утра, а вернулся в десять часов вечера. Но выглядело все точно так же, как и три года назад: все дома стояли на своих местах, так же ярко светили уличные фонари, так же громко скрипел под ногами снег… А было ли вообще путешествие? Или мне все это только грезилось…

Заключение

Сейчас путешествия стали слишком легкими. Практически в любую точку Земли можно долететь на самолете — и вернуться назад. Чтобы почувствовать себя настоящим первооткрывателем, нужно забраться куда-нибудь очень-очень далеко.

Туда, где еще не живут люди, не работает общественный транспорт, нет доступа в Интернет. Такие путешествия доступны только очень богатым людям. Но все могут почувствовать радость открытия и преодоления препятствий. Для этого достаточно поступить, как и я, — отправиться в путь с полупустым карманом.

Как оказалось, не нужно копить всю жизнь, откладывая путешествия в «долгий ящик». Достаточно взять российский паспорт с монгольской визой и 300$ для старта — все необходимое можно найти, получить или заработать уже по пути.

Отправляясь в дорогу с полупустым карманом, оказываешься в ситуации сравнимой с положением скалолаза, решившего подняться по крутому утесу без страховки. Казалось бы, разница между его положением и положением соседнего скалолаза, взбирающегося на ту же гору, незначительна. Но разница во внутренних переживаниях огромна. Ярче всего она проявляется тогда, когда на пути встречается особенно трудный участок — в принципе не проходимый. Тогда тот, у кого есть страховка, быстро сдается и поднимается наверх по веревке (причем все зрители единодушно признают, что препятствие действительно было непреодолимым). Тому же, у кого никакой страховки нет, не остается ничего иного, как продолжать поиски выхода. И, как правило, он его находит — отступать-то все равно некуда.

Content

Валерий Шанин
Вокруг света за 280$

Часть 1

Россия

Монголия

Китай

Лаос

Таиланд

Малайзия

Сингапур

Индонезия

Восточный Тимор

Часть 2

Австралия

Часть 3

Новая Зеландия

Часть 4

Аргентина

Чили

Перу

Эквадор

Заключение