Итаф Рам

Женщина не мужчина

© Etaf Rum, 2019

Published in the Russian language by arrangement with Hannigan Salky Getzler (HSG) Agency and The Van Lear Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

* * *

Реянн и Исе

Отзывы о книге

Это история о столкновении культур, о доверии и предательстве, о любви и насилии в семье… Но прежде всего это история о мужестве – молодой женщины, борющейся за обретение своего голоса и возможность самой выбирать свое будущее.

– ENTERTAINMENT WEEKLY

Страстный призыв противостоять патриархальным ограничениям, указывающим женщинам «их место»… и прекрасная иллюстрация того, что книги способны изменять жизни людей.

– NEW YORK TIMES

Дочь палестинских иммигрантов, Итаф часто слышала: «Женщина – не мужчина… ее участь – дом и дети»; она сама была в договорном браке, и ее личный опыт делает повествование предельно искренними невероятно сильным.

– WASHINGTON POST

Очень личная, интимная история эпического масштаба, современная и абсолютно вневременная.

– NEW YORK TIMES BOOK REVIEW

…Ошеломляющий дебют о женщинах, осмелившихся решать за себя.

– LIBRARY JOURNAL

* * *

От рождения – а родилась я холодным, пасмурным днем в Нью-Йорке, в Бруклине, – у меня не было голоса. Все молчали об этой моей особенности. Много лет я даже не подозревала о своей немоте, пока однажды не открыла рот, намереваясь сказать о своих желаниях, – и не осознала, что меня никто не слышит. Там, откуда я родом, безгласие – неотъемлемое свойство моего пола, столь же естественное, как женская грудь, столь же непреложное, как выращивание нового поколения в материнском лоне. Но мы вам об этом, конечно, никогда не скажем. Там, откуда я родом, мы приучили себя к молчанию, полагая, что оно нас спасет. Только теперь, много лет спустя, я поняла, что это неправда. Только теперь, когда я пишу эту историю, я чувствую, что по-настоящему обретаю голос.

Ничего подобного вы никогда раньше не слышали. Сколько бы книг вы ни прочли, сколько бы сюжетов ни знали, поверьте: такого вам никто никогда не рассказывал. Там, откуда я родом, мы держим свои истории при себе. Поведать их миру – неслыханно, опасно, это чудовищный позор.

Зато нас самих вы видели не раз. Прогуляйтесь по Нью-Йорку в солнечный день. Пройдите весь Манхэттен, пока улицы не станут кривыми и извилистыми, как в Старом Свете. Двигайтесь на восток, через Бруклинский мост, пока силуэт Манхэттена не истончится у вас за спиной. На другой стороне будет стоять мертвая пробка. Поймайте желтое такси и на нем доберитесь до Флэтбуш-авеню – центральной артерии Южного Бруклина. Дальше – на юг, сверните на Третью авеню, где здания становятся меньше – три-четыре этажа, старые фасады. Мост Верразано парит на горизонте, словно гигантская чайка, расправившая крылья, манхэттенские небоскребы маячат вдали чудесным миражом. Продолжайте двигаться на юг, мимо складов, переоборудованных в хипстерские кафе и модные устричные бары, и хозяйственных магазинчиков, которыми уже много поколений владеют одни и те же семьи. Когда американские кафе начнут редеть и их вытеснят вывески на других языках, знайте: вы уже близко. Сверните на восток и пройдите два перекрестка до Пятой авеню. Так вы и попадете в Бэй-Ридж. Наш райончик площадью три квадратные мили – это бруклинский плавильный котел. На наших улицах вы встретите выходцев из Латинской Америки и с Ближнего Востока, итальянцев, русских, греков и азиатов – все они говорят на своих родных языках и чтут свои обычаи. Стены покрыты рисунками и граффити. На окнах и балконах вывешены разноцветные флаги. Воздух наполнен сладким запахом чуррос, шашлыка и ароматических смесей – духом горячего человеческого рагу. Выходите на углу Семьдесят второй улицы и Пятой авеню – вы окажетесь среди булочных, кальянных и лавок, торгующих халяльным мясом. Прогуляйтесь под деревьями, растущими вдоль тротуара Семьдесят второй улицы. Вскоре вы увидите старый таунхаус, ничем не отличающийся от других: выцветший красный кирпич, пыльная коричневая дверь, номер 545. Тут-то наша семья и живет.

Но начинается наша история не в Бэй-Ридже, вовсе нет. Чтобы добраться туда, надо отлистать назад много страниц – в те времена, когда я еще не обрела голоса, когда я еще даже не родилась. Мы пока еще не в доме на Семьдесят второй улице, не в Бруклине, не в Америке. Нам только предстоит подняться на борт самолета, который перенесет нас с Ближнего Востока в этот новый мир, только предстоит взмыть над Атлантикой, только предстоит узнать, что однажды все это с нами произойдет. На дворе 1990 год, и мы в Палестине. Вот откуда надо начинать.

Исра

Бирзейт, Палестина

Весна 1990

Почти все семнадцать лет своей жизни Исра Хадид каждый день помогала матери готовить ужин: в теплые дни сворачивала виноградные листья или фаршировала тыкву-спагетти, а когда становилось морозно и виноградники за домом пустели, варила чечевичный суп. Они с мамой стояли у плиты в клубах пара, почти касаясь друг дружки головами, будто делились невесть какими секретами, пока закат не бросит рыжий отсвет в окно. Из окна стоящего на холме дома открывался вид на окрестности: склоны, усеянные красными черепичными крышами и оливковыми деревьями, – всё ярко, густо, буйно. Исра всегда распахивала окна настежь. Она любила аромат фиг и миндаля по утрам, а ночью – шорохи, доносящиеся с кладбищ у подножия холма.

Время позднее, скоро раздастся призыв к вечерней молитве магриб и положит конец кухонным хлопотам. Исра с мамой пойдут в ванную, закатают рукава домашних халатов и смоют с рук густо-красный соус. Исра молилась с семи лет, по пять раз в день опускаясь на колени рядом с мамой. В последнее время она стала предвкушать молитвы: ей нравилось стоять подле мамы, прижимаясь плечом к ее плечу и слегка задевая ногой ее ногу, – только в эти минуты Исра ощущала человеческое прикосновение. А вот и он – тягучий звук азана.

– Молитва сегодня подождет, – сказала мама по-арабски, выглядывая из окна кухни. – У нас гости.

Во входную дверь постучали, и мама бросилась к раковине, спешно ополоснула руки и вытерла их чистым полотенцем. Уже на пороге кухни она спрятала свою хрупкую фигуру под черной тобой, а длинные черные волосы прикрыла хиджабом в тон. Хотя маме было всего тридцать пять, Исре казалось, что она выглядит гораздо старше: от повседневных трудов лицо ее покрылось глубокими морщинами.

Мама поймала взгляд Исры:

– Не забудь смыть с рук чесночную вонь, прежде чем выйдешь к гостям.

Исра помыла руки, стараясь не запачкать розовое платье-кафтан, которое мама велела надеть по этому случаю.

– Как я выгляжу? Все в порядке?

– Хорошо выглядишь, – отозвалась мама с порога. – Хиджаб заколи аккуратно, чтобы волосы не выбивались. Мы же не хотим, чтобы наши гости подумали о тебе что-нибудь не то.

Исра сделала, как ей сказали. Из коридора донесся голос ее отца, Якуба, – он произносил свое обычное «салям», провожая гостей в залу. Скоро он примчится на кухню и потребует воды. Исра заранее достала из буфета три стеклянных стакана и выставила на видное место. Приходящие к ним гости часто жаловались, что дорога к дому очень уж крутая, особенно в такие дни, как сегодня, когда воздух раскален и кажется, что солнце висит всего в паре дюймов над крышей. Исра жила на одном из самых крутых холмов Палестины, на клочке земли, который Якуб, по его словам, купил за вид: мол, когда озираешь мир с вершины холма, ощущаешь себя могущественным, как король. Исра молча слушала отцовские россказни. Она не посмела бы возразить Якубу, что до могущества им ох как далеко. На самом деле семью ее отца изгнали из их дома в Лидде, недалеко от побережья, когда Израиль вторгся в Палестину, – Якубу в ту пору было всего десять лет. Именно поэтому теперь они жили на окраине Бирзейта, на крутом холме с видом на два кладбища – слева христианское, справа мусульманское. Этот клочок земли никому не был нужен и потому оказался им по карману.

Впрочем, вид на Бирзейт с холма Исре нравился. За кладбищами виднелась школа для девочек, в которой она училась, – четырехэтажное бетонное здание в кружеве винограда, – а дальше, за полем миндаля, мечеть с голубым куполом, где молились Якуб и трое ее братьев, пока они с мамой молились дома. Когда Исра выглядывала из окна кухни, ее неизменно охватывало смешанное со страхом томление. Что там, за пределами их деревни? Ей страстно хотелось покинуть дом и окунуться в неведомый мир, однако привычный уклад обещал спокойствие и безопасность. А в ушах звучал назидательный мамин голос: «Место женщины – дома». Даже вырвись Исра отсюда, она бы все равно не знала, куда пойти.

– Завари чай, – сказал Якуб, заглядывая на кухню, и Исра протянула ему стакан с водой. – Мяты не жалей.

Исре не нужно было об этом напоминать: она знала, как все положено делать. Сколько она себя помнила, перед глазами всегда была мать, которая только и делала, что прислуживала да развлекала. Когда приходили гости, мама ставила на столик в зале коробку шоколадных конфет «Макинтош», а перед пахлавой всегда подавала печеные арбузные семечки. У напитков тоже был свой порядок: сперва мятный чай, затем кофе по-турецки. Мама говорила, что нарушить порядок – значит нанести гостям оскорбление. Так оно и было. Исра как-то слышала рассказ одной женщины: она-де пришла в гости к соседям, а те сразу подали ей кофе. «Я развернулась и ушла, – заявила женщина. – Это ведь все равно, что с лестницы человека спустить!»

Дожидаясь, когда мама позовет ее из залы, Исра достала фарфоровый сервиз – красные с золотом чашки. До нее донесся смех Якуба – другие мужчины тоже засмеялись. Исре стало любопытно, над чем они потешаются.

Несколько месяцев назад, на той неделе, когда ей исполнилось семнадцать, Исра вернулась из школы и обнаружила, что Якуб сидит в зале с молодым человеком и его родителями. Каждый раз, когда в памяти всплывал этот день – день, когда ей впервые сделали предложение, – перед внутренним взором сразу вставал Якуб, кричащий на маму после ухода гостей. Отец был в ярости, оттого что она не подала чай в старинном сервизе, который они берегли для особых случаев.

– Еще не хватало прослыть беднотой! – орал Якуб, размахивая растопыренной ладонью.

Мама ничего не ответила, молча улизнула на кухню. Не в последнюю очередь из-за их бедности Якуб так стремился выдать Исру замуж. Сыновья помогали ему возделывать поля и зарабатывать на жизнь, и именно им предстояло передать по наследству родовое имя. А дочь – залетная гостья, которая должна тихо сидеть и ждать, когда другой мужчина взвалит ее, а заодно и все обязанности по ее содержанию себе на шею.

С тех пор Исре сделали предложение еще двое – пекарь из Рамаллы и таксист из Наблуса, – но Якуб обоим отказал. Он все поминал какую-то семью, которая вот-вот приедет из Америки в поисках невесты, и теперь Исра поняла почему: он дожидался именно этого жениха.

Исра сама не знала, как отнестись к переезду в Америку – об этой стране она знала разве что по новостям да по книгам из школьной библиотеки. Понятно было только, что нравы на Западе свободнее, чем у них. Это наполняло Исру одновременно радостью и ужасом. Какая жизнь ее ждет, если она уедет в Америку? Приживется ли скромная девушка в такой вольной стране?

Раньше она часто не спала ночами, думая о будущем, пытаясь предугадать, как сложится ее жизнь, когда она покинет дом Якуба. Будет ли муж ее любить? Сколько у нее родится детей? Как она их назовет? Порой она грезила, что выйдет замуж за любовь всей своей жизни, и они поселятся в маленьком домике на вершине холма, с большими окнами и крышей из красной черепицы. А в иные ночи ей представлялись лица собственных детей, двух мальчиков и двух девочек, обращенные к ней и к мужу, – любящая семья вроде тех, о которых Исра читала в книгах. Но теперь эти мечты ее оставили. Жизнь в Америке Исра воображать не пыталась. Даже не представляла, с какой стороны подступиться к такой фантазии. И это ее пугало.

Вот бы открыть рот и сказать родителям: «Нет! Не хочу я такой жизни!» Но Исра с малых лет усвоила, что послушание – единственный способ завоевать любовь. Поэтому бунтовала разве что тайком, в обществе книг. Каждый вечер, вернувшись из школы, замочив в кастрюле рис, развесив одежду братьев, накрыв на стол, а по окончании ужина помыв посуду, Исра потихоньку уходила к себе в комнату и читала у открытого окна, при бледном свете луны. Читать, как и многое другое, мама запрещала, но тут Исра не считала нужным слушаться.

Она хорошо помнила, как однажды наврала маме, что не нашла на тутовых деревьях ягод, а на самом деле полдня сидела с книжкой на кладбище. Якуб в тот вечер побил ее дважды – в наказание за неповиновение. Обругал шармутой – шлюхой. «Я тебе покажу, как не слушаться родителей!» – гаркнул он, приложил ее о стену, а потом принялся охаживать ремнем. Комната растворилась в белом мареве. Все предметы потеряли объем и форму. Она терпела, закрыв глаза, пока тело не одеревенело, пока не отнялись руки и ноги. Когда Исра вспоминала об том дне, ее захлестывал страх – но не только. Еще какая-то странная отвага.

Исра поставила дымящиеся чашки на поднос и пошла в залу. Мама учила: чтобы не потерять равновесие, не смотри на пар, – поэтому она смотрела в пол. На пороге Исра на миг замерла. Краем глаза увидела мужчин и женщин, разместившихся в разных сторонах комнаты. Покосилась на маму – та сидела как обычно: голова опущена, взгляд устремлен на красный турецкий ковер. Исра поневоле засмотрелась на орнамент. Спиральки и завитушки, все одинаково закрученные, непрерывно следующие одна за другой. Исра отвела глаза. Очень хотелось украдкой взглянуть на молодого человека, но она чувствовала, что Якуб смотрит на нее, почти слышала его голос: «Порядочная девушка на мужчин не пялится!»

Не поднимая глаз, Исра все же скользнула взглядом по полу. И приметила носки молодого человека – серо-розовая клеточка, поверху белая стежка. На улицах Бирзейта она никогда ничего подобного не видела. По спине побежали мурашки.

Облака пара поднимались от подноса, скрывая лицо Исры, и она проворно обошла комнату, подавая чай мужчинам. Затем направилась к матери жениха. Темно-синий хиджаб у нее был повязан совсем небрежно – едва прикрывал крашенные хной волосы. Исра никогда не видела, чтобы мусульманка так носила хиджаб в реальной жизни. Подобное могло быть в черно-белых египетских фильмах, которые она смотрела с мамой, или в ливанских музыкальных клипах, где женщины отплясывали в откровенных нарядах, даже на какой-нибудь иллюстрации к любимой книге Исры «Тысяча и одна ночь» – сборнику средневековых сказок народов Ближнего Востока. Но в Бирзейте – никогда.

Чуть наклонившись вперед, Исра заметила, что мать жениха изучает ее. Мать жениха была полная, сутулая, на губах – кривая усмешка, темные миндалевидные глаза чуть прищурены. Судя по выражению ее лица, наружность Исры не очень-то пришлась ей по вкусу. Да что там, мама тоже частенько сетовала, что Исра – девица неказистая: лицо бледное, будто мукой обсыпанное, глаза черные как угли. Единственным ее украшением были волосы – длинные и темные, как Нил. Только вот под хиджабом они никому не видны. Да и какая разница, подумала Исра. Серая мышка – она и есть серая мышка.

Эта мысль и стала последней каплей. Стоя перед матерью жениха, Исра почувствовала, как задрожала верхняя губа. Вцепившись в поднос, она сделала шаг к этой чужой женщине. Она ощущала, что Якуб не сводит с нее глаз, слышала, как он кашлянул, видела, как мама впилась пальцами в собственные бедра. Но все равно наклонилась к гостье – фарфоровая чашечка дрожала в руке – и спросила:

– Не желаете ли кофе?

Но это не сработало. Американцы, похоже, даже не заметили, что она подала кофе первым. Жених вскоре попросил ее руки, Якуб тут же согласился, и Исра в жизни не видела на отцовском лице такой широкой улыбки.

– Ты каким местом думала? Предложить кофе первым! – кричала мама, когда гости ушли и они с Исрой, вернувшись на кухню, снова встали к плите. – Ты не девочка уже – почти восемнадцать стукнуло! Всю жизнь хочешь просидеть при моей юбке?

– Я переволновалась, – пробормотала Исра, надеясь, что ей не достанется от Якуба. – Это случайно вышло.

– Ну конечно, случайно! – Мама сорвала тобу со своего худого тела. – Как в тот раз, когда ты сыпанула соли в чай Умм Али, потому что она сказала, что ты тощая, как фонарный столб!

– Это правда было случайно…

– Благодари судьбу, что у них семья не такая строгая, как у нас, – сказала мама. – А то не видать бы тебе Америки!

Исра посмотрела на нее глазами полными слез:

– Как же я буду в этой Америке?..

Мама не подняла взгляда. Сгорбившись над разделочной доской, она резала лук, чеснок, помидоры – неизменные ингредиенты всех их трапез. Исра втянула ноздрями знакомые запахи, захотелось, чтобы мама прижала ее к себе, шепнула на ухо, что все будет хорошо, может быть, даже предложила сшить ей несколько хиджабов на случай, если в Америке их не делают. Но мама молчала.

– Радоваться надо, – сказала она наконец, бросив на сковородку горсть лука. – Бог тебе такую возможность даровал! В Америке тебя ждет хорошее будущее. Уж точно лучше, чем здесь, – она обвела рукой ржавую столешницу, старый чан, в котором они грели воду для мытья, облезлый линолеум. – Ты что, так хочешь жить? Зимой мерзнуть без отопления, спать на какой-то подстилке вместо нормального матраса, никогда досыта не есть?

Исра ничего не ответила, глядя на шипящую сковородку. Мама протянула руку и приподняла ее подбородок:

– Да ты знаешь, сколько девиц не погнушались бы и человека убить, лишь бы оказаться на твоем месте? Лишь бы уехать из Палестины в Америку?

Исра потупилась. Она знала, что мама права, но не могла представить себя в Америке. Беда была в том, что Исра и в Палестине не чувствовала себя как дома – люди здесь жили с опаской, ни на шаг не отступали от старых обычаев, боясь позора. Исра мечтала о большем – о том, чтобы ее не заставляли подчиняться общим правилам, о приключениях, а больше всего о любви. По ночам, дочитав книжку и сунув ее под матрас, Исра лежала в постели и гадала, каково это – любить и быть любимой. Ей даже представлялся какой-то мужчина, хотя лица было не разобрать. Он построит для нее библиотеку, где будут храниться книги ее любимых писателей и поэтов. Они будут читать у окна каждую ночь – Руми, Хафиза, Джебрана. Она будет рассказывать ему о своих сокровенных мечтах, а он – слушать. По утрам она будет заваривать для него мятный чай, а по вечерам варить суп. Они будут гулять по горам, держась за руки, и она будет чувствовать – впервые в жизни, – что достойна любви другого человека. «Посмотрите на Исру и ее мужа, – станут говорить люди. – Любовь – как в сказке!»

Исра откашлялась:

– А как же любовь, мама?

Мама уставилась на нее сквозь пар:

– Что любовь?

– Я всегда мечтала влюбиться.

– Влюбиться? Ты что такое говоришь? Я что, вырастила шармуту?

– Нет… нет… – Исра замялась. – Но что, если мы с женихом не полюбим друг друга?

– Не полюбите друг друга? Да где брак, а где любовь? Ты думаешь, мы с твоим отцом друг друга любим?

Исра опустила глаза:

– Я думала, да… ну хоть немного…

Мама вздохнула:

– Скоро ты поймешь, что в жизни женщины для любви места нет. Тебе только одно понадобится – терпение.

Исра постаралась не выказать разочарования. И проговорила, тщательно подбирая слова:

– Может быть, в Америке женщины живут по-другому…

Мама устремила на нее непонимающий взгляд:

– Как это «по-другому»?

– Не знаю, – ответила Исра как можно мягче, опасаясь рассердить мать. – Может быть, у американцев все не так строго, как у нас. Может, там к женщинам относятся лучше.

– Лучше? – фыркнула мама и, помешивая овощи на сковородке, покачала головой. – Это навроде как в твоих сказках?

Исра почувствовала, что краснеет.

– Нет, я не об этом…

– А о чем тогда?

У Исры чесался язык спросить, неужели брак в Америке устроен так же, как у ее родителей: мужчина решает все от и до и колотит женщину, если та ему не угодит. Исре было пять лет, когда она впервые увидела, как Якуб бьет маму. Из-за непрожаренного куска ягнятины. Исра до сих пор помнила мольбу в маминых глазах, заклинающих: «Не надо!» – и угрюмое лицо Якуба, когда он молотил ее кулаками. На Исру тогда с грохотом обрушилась тьма – мир открылся ей с какой-то совершенно новой стороны. Мир, где бьют не только детей, но и матерей. Той ночью, глядя маме в глаза, слушая ее неудержимые рыдания, Исра ощутила ярость, которую не могла забыть до сих пор.

Она спросила, по-прежнему обдумывая каждое слово:

– Может быть, женщин в Америке больше уважают?

Мама уставилась на нее:

– Уважают?

– Ну или ценят? Не знаю…

Мама отложила поварешку.

– Послушай меня, дочка. Как бы далеко от Палестины ты ни уехала, женщина всегда остается женщиной. Что здесь, что там. Где бы она ни жила, это не изменит ее насиб, ее судьбу.

– Но почему так?

– Ты еще слишком молоденькая, чтобы это понять, – сказала мама. – Но всегда помни, – она взяла Исру за подбородок, – что для женщины не существует ничего, кроме ее байт ва дар – дома и хозяйства. Брак и материнство – вот ее предназначение.

Исра кивнула, но все в ее душе противилось услышанному. Упершись руками в бедра, она сморгнула слезы. «Мама ошибается», – сказала она себе. Если ей не удалось обрести счастье с Якубом, это не значит, что Исру ждет та же участь. Она будет любить своего мужа так, как мама никогда не любила Якуба, будет стараться понять его и порадовать – и непременно заслужит его любовь.

Подняв глаза, Исра заметила, что руки у мамы дрожат. По ее щекам катились слезы.

– Мама, ты плачешь?

– Нет-нет. – Она отвернулась. – Лук очень жгучий.

Во второй раз Исра увидела жениха неделю спустя – на церемонии бракосочетания. Звали его Адам Раад. Они лишь на миг встретились глазами, когда мулла зачитывал Священный Коран, а потом еще раз, когда они друг за другом три раза произнесли слово «кубул», обозначающее согласие. Подписать брачный договор оказалось делом быстрым и простым – чего не скажешь о хлопотном свадебном торжестве, которое должно было состояться после того, как Исра получит иммиграционную визу. Исра слышала, как Якуб говорил, что это займет всего пару недель, ведь Адам – гражданин Америки.

Пока новоявленный муж курил в саду, Исра украдкой разглядывала его из окна кухни. Адам расхаживал взад-вперед по дорожке перед домом – на лице полуулыбка, глаза прищурены. Издалека казалось, что ему лет тридцать, может, чуть больше: черты лица уже начали суроветь. Над верхней губой – аккуратная щеточка черных усов. Исра представила себе, каково будет с ним целоваться, и почувствовала, как запылали щеки. Адам, подумала она. Адам и Исра. Как ласкает слух!

На Адаме была темно-синяя рубашка и песочного цвета штаны с подворотами на щиколотках. На ногах – ботинки из блестящей коричневой кожи в мелкую дырочку, с прочным, надежным черным каблуком. В них он легко ступал по грязи. В своем воображении Исра нарисовала Адама-мальчишку, босиком гоняющего футбольный мяч по улицам Бирзейта. Представить это было нетрудно. Он так шагал по неровной грунтовке, словно вырос на таких же кочках. В каком возрасте он уехал из Палестины? Ребенком? Подростком? Мужчиной?

– Может, пойдете посидите на балконе? – предложил Якуб Исре, когда Адам вернулся. Адам встретился с ней глазами и улыбнулся, обнажив потемневшие от налета зубы. Она отвела взгляд.

– Идите, идите, – сказал Якуб. – Вам надо получше узнать друг друга.

Исра, покраснев, повела Адама на балкон. Тот шел за ней, глядя себе под ноги, засунув руки в карманы. Исре стало интересно: неужели он волнуется? – но она тут же отбросила эту мысль. Он ведь мужчина. О чем ему волноваться?

Было прекрасное мартовское утро. В такую погоду хорошо собирать плоды. Исра как раз недавно подрезала ветви фигового дерева, которое росло у дома и вот-вот должно было зацвести. Рядом с ним стояли два кривеньких миндальных деревца, на которых цветы уже начали распускаться. Исра заметила, как Адам распахнул глаза: вид с балкона восхитил его. Балкон был увит виноградом, и он пробежал пальцами по грозди зеленых завязей, которые к лету набухнут и превратятся в ягоды. Глядя на лицо мужа, Исра задалась вопросом, видел ли он раньше, как растет виноград. Вероятно, только в детстве. Сколько всего ей хотелось у него спросить! Почему они уехали из Палестины? Когда? Как добирались до Америки? Она открыла рот, попыталась найти нужные слова – но не нашла.

На балконе стояли кованые качели. Адам сел на них и выжидающе воззрился на Исру. Она вдохнула поглубже – и устроилась рядом. С качелей открывался вид на кладбища, оба запущенные, и Исра, бросив на них взгляд, покраснела. Лишь бы Адам не подумал, что невеста нищая. Она ухватилась, как за соломинку, за слова, которые любил повторять Якуб: «Все равно, где ты живешь, если твой дом действительно твой. Если он не занят чужаками, если в нем не льется кровь».

Утро было тихое. Некоторое время они просто сидели, любуясь пейзажем. По спине Исры забегали мурашки. Она невольно вспомнила о джиннах, обитающих на погостах и развалинах. Она слышала бессчетное множество историй об этих сверхъестественных существах, которые якобы способны овладевать людьми. Многие соседки божились, что своими глазами видели нечистую силу, пошаливающую вблизи двух кладбищ. Исра поспешно пробормотала себе под нос молитву. «Не дурное ли это предзнаменование, – подумалось ей, – смотреть на кладбище, когда впервые сидишь с мужем?»

Рядом с ней Адам устремил отсутствующий взгляд вдаль. О чем он думает? Почему молчит? Может, ждет, что она заговорит первой? Да нет, конечно, это он должен начать разговор! Исра стала перебирать в уме беседы между мужчинами и женщинами, о которых читала в книгах. Сперва пара общих фраз, потом рассказы о себе, и вот чувство уже вспыхнуло. Именно так зарождается любовь. По крайней мере, именно так Синдбад-мореход влюбился в принцессу Шеру в «Тысяче и одной ночи». Только вот Шера почти всю сказку провела в обличье птицы. Исра решила не увлекаться.

Адам повернулся и посмотрел на нее. Исра сглотнула, теребя кончики хиджаба. Взгляд Адама зацепился за выбившиеся из-под ткани черные прядки. Он и волос-то ее еще не видел. Исра ждала, что Адам наконец что-нибудь скажет, но он только рассматривал ее. Его взгляд гулял туда-сюда, губы потихоньку разлепились. Что-то в этом взгляде пугало Исру. Напор. Что этот напор означает? В водянистых глазах мужа Исра видела всю череду отпущенных ей дней, уложенных, словно страницы в книге. Вот бы пролистать их и узнать, что ее ждет!

Исра отвела взгляд и снова посмотрела на кладбища. Может, он просто нервничает? А может, она ему не нравится. Вполне может статься. В конце концов, красавицей она никогда не слыла. Глаза – маленькие и темные, подбородок – острый. Мама не раз высмеивала ее нескладные черты: мол, нос длинный, лоб большой. Да, точно, на лоб Адам и смотрит. Исра натянула хиджаб пониже. Может, принести коробку конфет «Макинтош», которая хранится у мамы для особых случаев? Или заварить чай? Она хотела было предложить ему винограда, но вспомнила, что виноград еще не созрел.

Вновь повернувшись к Адаму, Исра заметила, что у него дрожат колени. Внезапно он придвинулся к ней и поцеловал в щеку.

Исра влепила ему пощечину.

Потрясенная, она ждала, что он примется извиняться: мол, нечаянно вышло, как-то само собой. Но Адам, вспыхнув, молча отвернулся и уставился на могилы.

С огромным трудом Исра заставила себя тоже посмотреть на кладбища. Может, среди надгробных камней есть что-то, чего она не видит, какая-то тайна, которая объяснит происходящее? Вспомнилось, как в «Тысяче и одной ночи» принцесса Шера хотела стать человеком, чтобы выйти замуж за Синдбада. Исра ее не понимала. Если можешь быть птицей, зачем становиться женщиной?

– Он пытался меня поцеловать, – сказала Исра маме, когда Адам и его родня ушли; шепотом, чтобы Якуб не услышал.

– Что значит – пытался тебя поцеловать?

– Он пытался меня поцеловать, а я дала ему пощечину! Мама, прости! Все так быстро произошло, я не успела даже подумать, что делаю! – руки у Исры дрожали, и она зажала их между бедрами.

– Вот и молодец, – сказала мама после долгой паузы. – Нечего ему к тебе лезть, пока свадьбу толком не сыграли. Еще не хватало, чтобы эта американская семейка взялась на каждом углу трубить, что мы вырастили шармуту. Мужчины – они такие, пойми. У них вечно женщина виновата. – Мама оттопырила мизинец: – Ни пальца ему не давай!

– Конечно. Ни за что!

– Важнее доброго имени ничего нет. Не позволяй ему тебя лапать!

– Не беспокойся, мама. Не позволю.

На следующий день Адам и Исра отправились на автобусе в Иерусалим, в учреждение, которое называлось Генеральным консульством США, – подавать заявление на иммиграционную визу. Исра переживала, что опять останется наедине с Адамом, но тут ничего нельзя было поделать. Якуб с ними поехать не мог, потому что с палестинской хавийей, выданной израильскими военными властями, просто так в Иерусалим не попадешь. У Исры тоже была хавийя, но, поскольку она теперь стала женой американского гражданина, ей легче было миновать блокпосты.

Именно из-за блокпостов Исра никогда не была в Иерусалиме, который, как и большинство палестинских городов, находился под контролем Израиля, а значит, в него нельзя было въехать без специального пропуска. Пропуск проверяли на сотнях блокпостов и застав, которые Израиль понастроил на палестинской земле, ограничив перемещение между городами и населенными пунктами, а иногда и внутри них. Одни блокпосты охраняли тяжеловооруженные израильские солдаты и танки, другие представляли собой ворота, которые попросту запирались, когда некому было нести вахту. Адам ругался всякий раз, когда они застревали на заставах, злился на дотошный досмотр и дорожные заторы. На каждом контрольно-пропускном пункте он заговаривал с израильскими солдатами по-английски и размахивал американским паспортом. Исра хоть и учила английский в школе, но понимала совсем немного и поражалась тому, как хорошо муж говорит на чужом языке.

Когда они наконец добрались до консульства, пришлось ждать в многочасовой очереди. Исра стояла позади Адама, опустив голову, и открывала рот только тогда, когда к ней обращались. Но Адам все больше молчал, и Исра опасалась, не сердится ли он на нее за ту пощечину на балконе. Она даже подумывала о том, чтобы извиниться, но в глубине души считала, что извиняться ей не за что. Хоть они и подписали исламский брачный договор, он не имел права целовать ее до свадебной церемонии. И все же слово «прости» вертелось у Исры на языке. Она заставила себя проглотить его.

В окошке им сказали, что виза будет готова уже через десять дней. «Теперь Якуб может устраивать свадьбу», – думала Исра, когда они после консульства пошли прогуляться по Иерусалиму. В лабиринте узких улочек Старого города Исру ждало невероятное множество впечатлений. Из открытых брезентовых мешков, выставленных перед магазином специй, пахло ромашкой, шалфеем, мятой и чечевицей, а из ближайшего духана веяло сладким ароматом свежевыпеченного кнафе. Перед лавкой мясника стояли клетки с цыплятами и кроликами, а в витринах бутиков лежали россыпи позолоченных украшений. На углах старики в куфиях торговали пестрыми платками. Женщины в черном с головы до ног спешили по улицам. На некоторых были вышитые хиджабы, обтягивающие штаны и круглые солнечные очки. На других вообще хиджаба не было – израильтянки, сообразила Исра. Их каблуки стучали по неровным тротуарам. Свистели мальчишки. Машины петляли по узеньким улочкам, сигналя и оставляя за собой шлейф выхлопных газов. Израильские солдаты патрулировали улицы, у каждого поперек стройного торса висела винтовка. Воздух был полон пыли и шума.

На обед Адам купил сэндвичи с фалафелем у торговца, расположившегося со своей тележкой у мечети Аль-Акса. Пока они ели, Исра благоговейно рассматривала позолоченный купол.

– Красиво, да? – спросил Адам с набитым ртом.

– Очень, – отозвалась Исра. – Никогда ее раньше не видела.

Адам уставился на нее:

– Правда, что ли?

Она кивнула.

– Но почему?

– Сюда сложно добираться.

– Я так давно здесь не был, что уже и забыл, каково это. Нас, наверное, на десятке застав остановили. Дурдом!

– А когда вы уехали из Палестины?

Адам ответил, не переставая жевать:

– Мы перебрались в Нью-Йорк в семьдесят шестом, мне тогда было шестнадцать. С тех пор родители пару раз сюда наведывались, но я с ними не ездил – должен же кто-то был оставаться в отцовском магазине.

– А ты когда-нибудь был в этой мечети?

– Конечно. Много, очень много раз. Я ведь хотел стать имамом, когда вырасту. Священником. Однажды летом я провел здесь целый Рамадан. Выучил наизусть весь Коран.

– Правда?

– Ага.

– Так вот чем ты занимаешься в Америке? Ты священник?

– Да нет…

– А что же ты тогда делаешь?

– Управляю магазином.

– Но почему ты не стал имамом? – расспрашивала Исра, окрыленная тем, что разговор складывается так хорошо.

– Я не мог стать имамом в Америке.

– Как так не мог?

– Нужно было помогать отцу в семейном бизнесе. Тут не до духовной карьеры.

– А-а, – пробормотала Исра. – Вот уж не думала…

– Чего не думала?

– Мне всегда казалось… – она запнулась, засомневавшись – может, лучше этого не говорить.

– Что?

– Ну, что ты свободен делать что хочешь.

Он удивленно взглянул на нее.

– Ты ведь мужчина.

Адам ничего не ответил, но глаз с Исры не сводил. Наконец сказал:

– Я и свободен. – И отвернулся.

Исра разглядывала Адама еще долго после того, как они доели сэндвичи. Она не могла забыть, как лицо мужа словно окаменело, когда он упомянул свою детскую мечту. Эта натужная улыбка… Она представила себе его в мечети во время Рамадана: вот он руководит вечерней молитвой, а вот читает Коран – громким, мелодичным голосом. В ее душе что-то дрогнуло, когда она вообразила, как Адам стоит за кассой, считает деньги и расставляет продукты на полках, хотя мечтал стать главным священником в мечети. И в этот миг, сидя рядом с ним, Исра впервые подумала, что, возможно, ей не так уж трудно будет его полюбить.

Последний вечер в Бирзейте Исра провела восседая на золотом стуле: губы накрашены темно-красной помадой, кожи не разглядеть под слоями белой фаты, волосы высоко зачесаны и опрысканы блеск-спреем. Казалось, комната вращается вокруг нее. Стены то росли все выше и выше, так что Исра становилась почти невидимкой, то опять оседали, словно норовя раздавить ее. Вокруг плясали женщины в пестрых нарядах. Дети толкались по углам, ели пахлаву и пили пепси. Музыка грохотала, как фейерверк. Все весело хлопали в такт ее колотящемуся сердцу. Исра кивала и улыбалась в ответ на поздравления, а сама боялась, что вот-вот расплачется. Ее мучил вопрос: понимают ли гости, что происходит на их глазах, осознают ли они, что всего через несколько часов она поднимется на борт самолета с мужчиной, которого едва знает, и улетит в совсем чужую страну?

Адам сидел рядом – в новом черном костюме и белой рубашке с пуговицами на воротнике. Он был единственным мужчиной в помещении. Остальные праздновали в другой комнате, подальше от пляшущих женщин. Даже младшие братья Адама, Омар и Али, которых Исра впервые увидела за пару минут до свадебной церемонии, сюда не допускались. Она не знала точно, сколько им лет – похоже, чуть за двадцать. Время от времени кто-нибудь из них просовывал голову в дверь – посмотреть, как танцуют женщины, – но его тут же выгоняли обратно. Исра огляделась в поисках своих братьев – они-то еще малы сидеть с мужчинами. Вон они, резвятся в дальнем углу. Увидит ли она их еще когда-нибудь?

Если мерить радость громкостью, то больше всех радовалась мать Адама. Фарида была женщина крупная, широкоплечая, и Исре казалось, что даже танцпол сжимается в ее присутствии. Фарида нарядилась в красно-черную тобу с рукавами, расшитыми восточными узорами, а внушительную талию украсила широким поясом из золотых монет. Свои маленькие глаза она подвела черным кайалом. Фарида лихо подпевала каждой песне, вращая в воздухе длинную белую трость. Чуть ли не каждую минуту она подносила руку ко рту и издавала зугрету – громкий, пронзительный звук. Ее единственная дочь, Сара, лет одиннадцати на вид, бросала на сцену лепестки роз. Вылитая мать, только юная и стройная: темные миндалевидные глаза, буйные черные кудри, пшенично-золотистая кожа. Исра живо представила себе ее через несколько лет: миниатюрная фигурка, тонущая в белом свадебном платье, сидящая, как сидит сейчас Исра. Ее передернуло.

Исра поискала глазами собственную мать. Притулившись в углу, она то сплетала, то расплетала пальцы. С самого начала торжества мама еще ни разу не вставала с места. «Почему она не танцует?» – задумалась Исра. Может быть, ей слишком грустно, чтобы танцевать? Или боится, что ее не так поймут? В детстве Исра не раз слыхала, как женщины осуждали мать невесты за то, что та слишком буйно веселится на свадьбе, слишком радуется, что наконец-то сбыла дочь с рук. Неужели мама втайне тоже рада от нее избавиться?

Адам ударил в барабан дарбуку. Вздрогнув, Исра оторвала взгляд от мамы. И увидела, как Фарида передала Адаму белую трость и потащила сына на танцпол. Он принялся отплясывать с тростью в одной руке и с дарбукой в другой. Музыка гремела так, что можно было оглохнуть. Женщины вокруг хлопали, с завистью поглядывая на Исру, как будто она завладела чем-то таким, что по праву принадлежало им. Она почти слышала их мысли: «За что дурнушке такое везение? Лучше бы моя дочка уехала в Америку!»

Пришло время жениху и невесте станцевать вместе. Танцевать Исра не очень-то умела. Хотя мама вечно ворчала, что на праздниках надо плясать, чтобы создать о себе хорошее впечатление, чтобы на нее обратили внимание матери женихов, Исра никогда ее не слушала. Она не могла так свободно двигаться, так выставлять себя напоказ – все ее естество противилось этому. Но Адам, похоже, никакой неловкости не ощущал. Он скакал на одной ноге, заведя одну руку за спину, а в другой сжимая трость, рассекающую воздух. На шее у него был палестинский флаг, на голове красная бархатная шапка-тарбуш – Исре подумалось, что Адам похож на султана.

– Двигай руками, – беззвучно шепнул он.

Она подняла обе руки выше талии, выгнула запястья. И заметила, что Фарида одобрительно закивала. Их окружила стайка женщин, поводящих руками в такт дарбуке. На них были красные узорчатые тобы, на бедрах звенели золотые монеты. Некоторые держали горящие круглые свечи. Другие продели все десять пальцев в дужки подсвечников – в воздухе мельтешили мерцающие руки. Одна женщина водрузила на себя целую корону из свечей – казалось, голова у нее в огне. Танцпол сверкал ярче любой люстры.

Музыка смолкла. Адам взял Исру за локоть и повел ее прочь с танцпола. Фарида последовала за ними с белой корзиной в руках. Исра надеялась, что сможет вернуться на свое место, но Адам остановился посреди сцены.

– Повернись к людям, – велел он.

Фарида открыла корзину и показала гостям: внутри были россыпи золотых украшений. По толпе пронеслись охи и ахи. Фарида принялась передавать Адаму по одному украшению, а он надевал их на Исру. Исра смотрела на его руки. Пальцы были длинные и толстые, она едва сдерживала себя, чтобы не отшатнуться. Скоро ее шея была увешана тяжелыми ожерельями, крупные монеты холодили кожу. Браслеты опутали ее запястья, как веревки, кольца унизали пальцы, серьги-монеты больно оттягивали мочки ушей. Отдав сыну двадцать седьмое украшение, Фарида подбросила пустую корзину в воздух и издала очередную зугрету. Толпа разразилась воплями ликования, а Исра стояла перед ними, вся в золоте, не в силах пошевелиться, как манекен в витрине.

Она не знала, что готовит ей судьба, и узнать было не в ее власти. При мысли об этом она содрогнулась от ужаса. «Но это не навсегда», – напомнила Исра себе. Наверняка в будущем она сможет лучше распоряжаться своей жизнью. Скоро она окажется в Америке, стране свободных людей, где ее, возможно, ждет любовь, о которой она всегда мечтала, где она сможет жить лучше, чем мать. Исра улыбнулась, окрыленная надеждой. И может быть, годы спустя, если Аллах дарует ей дочерей, они тоже смогут жить лучше, чем их мать.

Часть I

Дейа

Бруклин

Зима 2008 года

Дейа Раад стояла в своей комнате у окна, прижав ладони к стеклу. На дворе был декабрь, и все запорошило снегом: шеренги старых кирпичных домов, жухлые лужайки, голые платаны, растущие у тротуара, машины, припаркованные вдоль Семьдесят второй улицы. Да и в комнате яркого только и было что корешки книг да малиновый кафтан. Это платье, с богатой золотой отделкой на груди и рукавах, ее бабка, Фарида, сшила специально для случаев вроде сегодняшнего: в зале Дейю дожидался жених. Уже четвертый за этот год. Первый двух слов связать не мог по-английски. Второй недавно развелся. Третьему нужна была грин-карта. Восемнадцатилетняя Дейа еще училась в выпускном классе, но бабушка с дедушкой считали, что хватит уже откладывать то, чему ей предстоит посвятить жизнь: замужество, детей, семью.

Не притронувшись к кафтану, она вместо него натянула серый свитер и синие джинсы. Три младшие сестры пожелали ей удачи; бодро улыбнувшись, она вышла из комнаты и отправилась наверх. Когда ей делали предложение в первый раз, Дейа попросила бабушку, чтобы сестры тоже при этом присутствовали.

– Незачем мужчине видеть четырех сестер сразу, – возразила тогда Фарида. – Старшая должна выйти замуж первой.

– А если я не хочу выходить замуж? – спросила Дейа. – Почему вся моя жизнь должна вертеться вокруг мужчины?

Фарида даже не подняла глаз от чашки кофе.

– Потому что ты должна стать матерью и родить детей. Можешь ворчать сколько угодно, но что ты будешь делать в этой жизни, если не выйдешь замуж? Если у тебя не будет семьи?

– Мы не в Палестине, тета[1]. Мы в Америке живем. Тут для женщин много возможностей.

– Чушь. – Фарида вгляделась в гущу на дне чашки. – Какая разница, где мы живем! Главное – хранить наши обычаи. Единственная твоя забота сейчас – это найти хорошего мужчину, кормильца для тебя и твоих будущих детей.

– Но есть ведь и другие пути, тета. И потом, мне не понадобится никакой кормилец, если ты разрешишь мне поступить в колледж. Тогда я смогу сама себя обеспечивать.

Тут Фарида уставилась на нее:

– Рехнулась? Нет, нет, ни в коем случае! – Она с отвращением потрясла головой. – Ни о каком колледже и речи быть не может! Да и кто захочет жениться на девушке, которая учится в колледже?

– А что в этом такого? Или мужчинам нужна дурочка, которой можно будет командовать?

Фарида тяжело вздохнула:

– Пойми, так устроена жизнь. Так было всегда. Спроси кого хочешь, тебе любой человек скажет. Самое важное для женщины – это замужество.

Всякий раз, прокручивая в голове этот разговор, Дейа представляла, что ее жизнь – это просто такая книга: есть сюжет, конфликт, напряжение постепенно нарастает, но в конце все счастливым образом разрешится, пусть пока хеппи-энда и не видно. Она часто так фантазировала. Гораздо легче было считать жизнь вымыслом, чем принять ее такой, какая она была, – лишенной свободы. В вымышленной истории перед Дейей открывалось бесчисленное количество возможностей. В вымышленной истории она решала сама за себя.

Дейа долго стояла и, колеблясь, смотрела в темноту лестничного пролета, пока наконец не поднялась – очень медленно – на первый этаж, где жили бабушка с дедушкой. На кухне она заварила в кувшине ибрике мятный чай. Разлив его по пяти стеклянным чашкам, поставила их на серебряный поднос. Еще в коридоре Дейа услышала из залы голос Фариды, провозглашающей по-арабски:

– Да она готовит и убирается лучше, чем я!

В ответ раздался одобрительный гул. Бабушка то же самое говорила и другим женихам, да только это не помогало. Все они, познакомившись с Дейей, шли на попятную. Каждый раз, поняв, что свадьба не сладилась, что не насиб, не судьба, Фарида принималась хлестать себя по щекам и разражалась бурными рыданиями – она нередко устраивала такие театральные сцены, чтобы добиться послушания от Дейи и ее сестер.

Дейа несла поднос по коридору, стараясь не глядеть на свое отражение в развешанных по стенам зеркалах. Бледная девушка с угольно-черными глазами и губами цвета инжира, грива темных волос разметана по плечам. В последнее время ей казалось, что чем больше она вглядывается в свое лицо, тем меньше видит. Впрочем, так было не всегда. Когда Фарида впервые заговорила с ней о замужестве – давным-давно, еще в детстве, – Дейа восприняла это как нечто само собой разумеющееся. То, что бывает со всеми девочками, когда они вырастают и становятся женщинами. Тогда она еще не знала, что это значит – стать женщиной. Не понимала, что это значит – выйти замуж за едва знакомого человека, не понимала, что в замужестве, и только в нем, заключено ее предназначение. Только став старше, Дейа по-настоящему осознала свое место в обществе. Она усвоила, что есть определенный образ жизни, ей предписанный, определенные правила, которым она обязана следовать, и что, будучи женщиной, она никогда не получит законного права распоряжаться своей судьбой.

Натянув на лицо улыбку, Дейа вошла в залу. Там царил полумрак, все окна были занавешены толстыми красными шторами, которые Фарида сшила в тон к бордовому диванному гарнитуру. Дедушка и бабушка сидели на одном диване, гости – на другом, и Дейа поставила сахарницу на столик посередине. Ее взгляд был устремлен в пол, на красный турецкий ковер, который лежал в доме дедушки и бабушки с тех пор, как они переехали в Америку. По краю ковра шел орнамент: золотые завитки без начала и конца, сплетающиеся в непрерывный узор. То ли орнамент со временем стал крупнее, то ли сама она стала мельче. Запутавшись в завитках взглядом, Дейа почувствовала, как закружилась голова.

Жених, когда Дейа подошла, поднял глаза и уставился на нее сквозь мятный пар. Она подавала чай, не глядя на него, хотя чувствовала на себе его неотрывный взгляд. Его родители и ее дедушка с бабушкой тоже следили за ней. Одновременно ее пронзали пять пар глаз. Что они видят? Тень человека, кружащую по комнате? Может, и того меньше. Может, вообще ничего не видят – только поднос, который парит в воздухе и подплывает поочередно ко всем гостям, пока не опустеет чайник.

Она подумала о своих родителях. Что бы они делали, если бы были сейчас здесь, с ней? Улыбались бы, представляя ее в белой фате? Настаивали бы, как дедушка с бабушкой, чтобы она повторила их путь? Дейа закрыла глаза в надежде ощутить их рядом – но кругом была пустота.

Дедушка Халед резко повернулся к ней и откашлялся.

– Может, пойдете посидите на кухне? – предложил он. – Узнаете друг друга получше.

Сидевшая рядом Фарида бросила на Дейю тревожный взгляд. На лице у нее было написано: «Улыбайся. Веди себя как подобает. Не спугни его, как других».

Дейе вспомнился последний жених, отказавшийся от своего предложения. Он заявил дедушке и бабушке, что она держится слишком дерзко и задает слишком много вопросов. Мол, не так должна вести себя арабская девушка. Ну, а на что рассчитывали дедушка с бабушкой, переезжая в чужую страну? Что их дети и внуки вырастут настоящими арабами? Что Америка не оставит на них отпечатка? Не ее вина, что она ведет себя не совсем по-арабски. Она всю жизнь прожила на перепутье двух культур. Вот и не стала толком ни арабкой, ни американкой. И там чужая, и здесь. Поди разбери, кто она такая.

Вздохнув, Дейа встретилась взглядом с женихом.

– Пойдем.

Только когда они уселись за кухонный стол друг напротив друга, она наконец-то его разглядела. Высокий, полноватый, на подбородке щетина. Золотисто-коричневые, как орех пекан, волосы зачесаны ото лба набок. «Этот посимпатичнее предыдущих», – подумала Дейа. Он открыл рот, словно бы намереваясь заговорить, но не издал ни звука. Но несколько секунд спустя все же откашлялся и представился:

– Насер.

Она зажала ладони между колен, стараясь вести себя как подобает.

– Дейа.

Повисло молчание.

– Я, эм-м… – Он запнулся. – Мне двадцать четыре. Учусь на врача. Пока доучиваюсь, работаю у отца в магазине.

Она медленно, неохотно улыбнулась. По любопытству на его лице было видно, что Насер ждет от нее того же самого – что Дейа поведает о себе в общих словах, обрисует парой фраз свою жизнь. Но поскольку она молчала, Насер спросил:

– А ты чем занимаешься?

Понятно было, что вопрос задан из вежливости. Они оба знали, что молодая арабская девушка не занимается ничем. Разве что готовит, убирает да смотрит свежие турецкие сериалы. Может, бабушка давала бы им с сестрами больше свободы, живи они дома, в Палестине, в окружении своих. Но здесь, в Бруклине, Фарида только и могла, что держать внучек в четырех стенах и молиться, чтобы они остались порядочными девушками. Чистыми. Настоящими арабками.

– Да так, особо ничем, – ответила Дейа.

– Ну, что-то же ты делаешь. Хобби у тебя, например, есть?

– Я люблю читать.

– И что ты читаешь?

– Да все подряд. Без разбора. Времени у меня навалом.

– С чего это? – нахмурился он.

– Бабушка нам мало что разрешает. Ей и книги-то мои не по душе.

– Почему?

– Она считает, что книги оказывают дурное влияние.

– А-а. – Насер покраснел, словно наконец все понял. И, помявшись, продолжил: – Мать сказала, ты ходишь в исламскую школу для девочек. В каком ты классе?

– В выпускном.

Он снова помолчал. Поерзал на стуле. Почему-то Дейе было легче от того, что он нервничает. Она перестала втягивать голову в плечи.

– Хочешь потом в колледж? – поинтересовался Насер.

Дейа вгляделась в его лицо. Ее никогда не спрашивали о колледже так, как спросил Насер. Обычно этот вопрос звучал как угроза, словно, если она ответит «да», нарушится мировая гармония. Словно ничего ужаснее девушка удумать не может.

– Хочу, – призналась она. – Мне нравится учиться.

Насер улыбнулся:

– Завидую. Я всегда учился не ахти.

Дейа пристально посмотрела на него.

– Тебе не нравится?

– Что не нравится?

– Что я хочу в колледж.

– Нет. Почему мне это должно не нравиться?

Дейа вглядывалась в лицо Насера и никак не могла решить, верить ему или нет. Может, он только притворяется, что не против колледжа, чтобы она подумала, будто бы он не такой, как предыдущие женихи, – более прогрессивный. Может, он говорит ей именно то, что, по его мнению, она хочет услышать.

Дейа выпрямилась на стуле. Не отвечая на вопрос Насера, она, в свою очередь, поинтересовалась:

– А почему ты учишься не ахти?

– Учеба мне никогда особо не нравилась, – ответил он. – Но родители настояли, чтобы после колледжа я поступил в медицинский. Хотят, чтобы я стал врачом.

– А ты хочешь стать врачом?

Насер засмеялся:

– Не очень. Я бы лучше семейным бизнесом занимался. Может, и собственное дело когда-нибудь открыл бы.

– А ты родителям это говорил?

– А как же. Но они заявили, что я должен выучиться – если не на врача, то хотя бы на инженера или на юриста.

Дейа во все глаза смотрела на него. Во время подобных посиделок она не испытывала ничего, кроме злости и раздражения. Один жених только и рассказывал, сколько денег зашибает у себя на заправке; другой устроил допрос с пристрастием: как она учится, готова ли сидеть дома и воспитывать детей, согласна ли носить хиджаб постоянно, а не только в школу?

У Дейи тоже было что спросить. Как ты будешь обращаться со мной, если мы поженимся? Дашь ли мне осуществить мои мечты? Или запрешь дома одну с детьми, а сам будешь пропадать на работе? Будешь ли ты любить меня? Считать своей собственностью? Бить? Она могла бы сказать все это вслух, но знала, что услышит в ответ лишь то, что жаждет услышать. Если хочешь понять человека, надо не слушать слова, которые он произносит, а вглядеться в него попристальней.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросил Насер.

– Да я просто… – Она опустила взгляд на собственные пальцы. – Меня удивляет, что родители заставили тебя пойти учиться. Я думала, они дают тебе свободу выбора.

– С чего ты взяла?

– Ну как же. – Она посмотрела ему в глаза. – Ты ведь мужчина.

Во взгляде Насера мелькнуло любопытство.

– Ты правда так думаешь? Если я мужчина, то могу делать что хочу?

– Так устроен мир, в котором мы живем.

Он подался вперед, опершись на стол. Никогда еще Дейа не оказывалась так близко к мужчине. Она откинулась на спинку стула и крепче зажала ладони между колен.

– Чудна́я ты, – сказал Насер.

Дейа почувствовала, что краснеет, и отвела глаза.

– Только при моей бабушке этого не говори.

– Почему? Я в хорошем смысле.

– Она ничего хорошего в этом не видит.

Повисло молчание. Насер придвинул к себе чашку.

– Ну так что же, – сказал он, отхлебнув чаю. – Как ты представляешь свое будущее?

– Что?

– Чего ты хочешь от жизни, Дейа Раад?

Дейа невольно рассмеялась. Как будто имеет какое-то значение, чего она хочет. Как будто от нее хоть что-то зависит… Будь ее воля, она отложила бы замужество лет на десять. Подала бы документы на зарубежную стажировку, собрала вещи и уехала в Европу – в Оксфорд, например – и сидела бы целыми днями в кафе и библиотеках с книжкой в одной руке и ручкой в другой. Стала бы писательницей, помогала бы людям постигать мир с помощью придуманных ею историй… Но от нее не зависело абсолютно ничего. Дед с бабкой запрещали даже думать о колледже до замужества, а Дейа не хотела с ними ссориться – ведь тогда она на всю арабскую общину прослывет невесть кем. Что она будет делать, если с ней перестанут разговаривать, запретят видеться с сестрами, отлучат от дома и семьи? Другого-то дома и другой семьи у нее все равно нет. Дейа и так ощущала себя одинокой и брошенной – у нее не хватило бы духу порвать последние родственные узы. Она боялась жизни, которую готовили ей дед с бабкой, но еще больше боялась неизвестности. Поэтому задвинула свои мечты подальше и делала что скажут.

– Я просто хочу быть счастливой, – сказала она Насеру. – Вот и все.

– Ну, это дело нехитрое.

– Неужели? – Она снова посмотрела ему в глаза. – Тогда как так получается, что я ни одного счастливого человека не видела?

– Да наверняка видела. Взять, к примеру, твоих дедушку и бабушку – они же счастливы.

Дейа с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Тета целыми днями жалуется на жизнь: мол, дети ее бросили, – а сидо[2] и дома-то почти не бывает. Поверь мне. Они несчастные люди.

Насер покачал головой:

– Может, ты слишком строго судишь?

– Да разве? Вот твои родители – они счастливы?

– Конечно, счастливы.

– И любят друг друга?

– Конечно, любят! Они женаты больше тридцати лет.

– Это ни о чем не говорит, – хмыкнула Дейа. – Мои бабушка с дедушкой женаты больше пятидесяти – и на дух друг друга не переносят.

Насер промолчал. Судя по выражению его лица, Дейин мрачный настрой ему не нравился. Но что еще ей сказать? Солгать, что ли? Хватит с нее и того, что ее заставляют жить жизнью, которой она жить не хочет. Неужели брак должен начинаться со лжи? Тогда чем он кончится?

Наконец Насер откашлялся.

– Знаешь, – проговорил он, – только потому, что ты не видишь счастья в жизни твоих дедушки и бабушки, нельзя утверждать, что они не счастливы. Счастье ведь у каждого свое. Взять мою мать – она превыше всего ценит семью. Она счастлива, потому что у нее есть муж и дети. Но, конечно, семья нужна не каждому. Некоторые не могут без денег, некоторые – без друзей. Все люди разные.

– А тебе что нужно? – осведомилась Дейа.

– В смысле?

– Что тебе нужно для счастья?

Насер закусил губу.

– Финансовая стабильность.

– Деньги?

– Нет, не деньги. – Он помолчал. – Я хочу устроить себе надежную карьеру и жить с комфортом. Может быть, даже на пенсию уйти пораньше.

Дейа поморщилась:

– Работа, деньги – какая разница…

– Может, и так, – согласился Насер, покраснев. – Ну, а ты что ответишь?

– Ничего.

– Это нечестно! Ты должна ответить. Что тебя сделает счастливой?

– Ничего. Меня ничего не сделает счастливой.

Он удивленно моргнул:

– Как это – ничего? Ну хоть что-нибудь-то должно!

Дейа отвернулась к окну. Насер не сводил глаз с ее лица.

– Я не верю в счастье.

– Неправда. Просто ты пока еще его не нашла.

– Нет, это правда.

– Это из-за… – Он запнулся. – Из-за твоих родителей?

Дейа видела, что Насер пытается поймать ее взгляд, но упрямо глазела в окно.

– Нет, – солгала она. – Они тут ни при чем.

– Тогда почему ты не веришь в счастье?

Все равно не поймет, объясняй не объясняй. Дейа повернулась к нему:

– Просто не верю, и все.

Насер мрачно смотрел на нее. Интересно, что он видит? Догадывается ли он, что если ее вскрыть, то внутри, прямо за ребрами, обнаружится всего-навсего сгусток гнили и грязи?

– По-моему, на самом деле ты так не считаешь, – наконец сказал он и улыбнулся. – Знаешь, что мне кажется?

– Что?

– Мне кажется, ты просто притворяешься, чтобы посмотреть на мою реакцию. Проверяешь, сбегу я или нет.

– Интересная теория.

– А я уверен, что так оно и есть. Подозреваю, ты часто так делаешь.

– Делаю что?

– Отталкиваешь людей, чтобы они не причиняли тебе боль.

Дейа отвернулась.

– Да ладно, брось. Ты не обязана в этом признаваться.

– Мне не в чем признаваться.

– Ну вот и замечательно. Но все-таки можно я скажу тебе одну вещь?

Дейа посмотрела на него.

– Я не причиню тебе боли. Обещаю.

Она улыбнулась через силу. Если бы и впрямь можно было ему довериться! Но она понятия не имела, как это – довериться.

Фарида влетела на кухню, едва Насер ушел. Ее миндалевидные карие глаза были широко распахнуты и вопрошали: понравился ли жених Дейе? понравилась ли она ему – как ей показалось? согласна ли она принять его предложение? Дейе уже не в новинку было отказывать женихам, «нет» вертелось у нее на языке. Но обычно жених ее опережал. Когда родители вежливо сообщали, что свадьбы не будет, Фарида сперва рыдала и хлестала себя по лицу, но потом принималась за дело с еще большим остервенением. Несколько телефонных звонков – и к концу недели уже находился следующий кандидат.

Но в этот раз все вышло иначе.

– Кажется, он тебя не испугался, – с ухмылкой заявила Фарида с порога кухни. На ней было красное с золотом платье, которое она всегда надевала, когда приходили женихи, голова небрежно обмотана кремовым платком. Она подошла к внучке. – Его родители сказали, что хотели бы в скором времени прийти еще раз. Что скажешь? Насер тебе понравился? Передать, что ты согласна?

– Не знаю, – сказала Дейа, бросая на стол мокрое полотенце. – Мне нужно время подумать.

– Подумать? Да о чем тут думать-то? Ты радоваться должна, что у тебя еще выбор есть! Некоторым девушкам везет куда меньше – вот как мне, например.

– Это не выбор, – пробормотала Дейа.

– Ну, здрасте! А что же это еще такое? – Фарида провела пальцами по столешнице, чтобы убедиться, что она чистая. – Меня родители не спрашивали, хочу ли я замуж за твоего деда. Сказали: иди, и я пошла.

– Но у меня-то родителей нет, – отозвалась Дейа. – Ни дядь, ни теть – никого, кроме сестер!

– Глупости. У тебя есть мы, – отрезала Фарида, но в глаза Дейе предпочла при этом не смотреть.

Дед с бабкой растили Дейю и трех ее сестер с тех пор, как Дейе исполнилось восемь. Уже много лет они жили всего-то вшестером, а не большой многопоколенной семьей, как принято у арабов. Дейю часто грызло одиночество, особенно во время Ураза-байрама, когда они с сестрами сидели дома, зная, что никто в этот большой праздник не придет к ним в гости. Одноклассницы наперебой хвастались, кто как отмечал, кому сколько подарков и денег перепало от родственников, – а Дейа лишь улыбалась, как будто и у них с сестрами все точно так же. Как будто у них тоже есть дяди, тети и другая любящая родня. Как будто у них есть семья. Но на самом деле никакой семьи у них не было, и они понятия не имели, каково это. У девочек были только они сами да дедушка с бабушкой, которые растили их из чувства долга.

– Насер будет хорошим мужем, – сказала Фарида. – Станет врачом. Будешь как сыр в масле кататься. Надо быть полной дурой, чтобы ему отказать. Такие предложения не каждый день делаются!

– Но мне всего восемнадцать, тета. Я еще не готова идти замуж.

– Да как будто я тебя в рабство продаю, ей-богу! Любая мать стремится выдать дочерей замуж. Вот скажи мне, ты знаешь хоть одну девушку, чья мать не озабочена поиском жениха – в точности как я?

Дейа вздохнула. Тут не поспоришь. Большинство ее одноклассниц за месяц успевают посидеть с несколькими женихами, и никто из них, похоже, не против. Они красятся, выщипывают брови и, похоже, ждут не дождутся, когда за ними явится суженый. Некоторые уже помолвлены и через не хочу дотягивают последний год в школе. Словно есть в грядущем замужестве что-то настолько увлекательное, что никакое образование и в сравнение не идет. Дейа часто смотрела на них и думала: «Неужели вам больше ничего не надо? Ведь должно же быть в жизни что-то еще!» Но потом мысли сворачивали в другое русло, ее охватывали сомнения. Дейе начинало казаться, что, может быть, одноклассницы и правы. Может быть, и впрямь кроме замужества в жизни ничего нет.

Фарида нависла над ней, качая головой:

– Ну почему ты все усложняешь? Чего тебе еще надо?

Дейа посмотрела ей в глаза:

– Я тебе уже говорила! Я хочу поступить в колледж!

– Аллах милосердный! – бабушка отшатнулась. – Снова-здорово! Сколько раз тебе повторять? Никакого колледжа, пока ты живешь в этом доме! Если муж разрешит тебе получить образование после свадьбы, его право. Но мой долг – позаботиться о вашем будущем, пристроив вас с сестрами замуж за хороших людей.

– Раз ты заботишься о моем будущем, почему не разрешаешь мне поступить в колледж? Почему позволяешь какому-то чужому человеку решать мою судьбу? А что, если он будет как баба[3]? Что, если…

– Придержи язык! – рявкнула Фарида. Верхняя губа у нее дернулась. – Сколько раз тебе говорить: я не желаю ничего слышать о твоих родителях!

Видно было – Фарида едва сдерживалась, чтобы не залепить внучке оплеуху. Но Дейа не просто так боялась. В свое время она достаточно насмотрелась на мать, чтобы понять, что сама так жить не желает.

– Мне страшно, тета, – прошептала Дейа. – Я не хочу выходить замуж за человека, которого не знаю.

– Свадьба должна быть по договоренности, так принято, – сказала Фарида. – То, что мы живем в Америке, ничего не меняет. – Она покачала головой и полезла в шкафчик за чайником. – Если ты так и будешь отвергать жениха за женихом, то оглянуться не успеешь, как превратишься в перестарку. Тогда уже никто на тебя не позарится, и всю оставшуюся жизнь ты проведешь в этом доме со мной. – Она встретилась глазами с внучкой. – Ты же видела, что бывает, когда девушки перечат родителям и отказываются идти замуж – или, хуже того, разводятся! И где они сейчас? Живут в родительском доме, глаз не смеют поднять – стыдобища! Ты этого хочешь?

Дейа отвернулась.

– Послушай, Дейа. – Голос Фариды стал мягче. – Я же не требую, чтобы ты вышла за Насера прямо завтра. Посиди с ним еще разок, узнай его поближе.

Дейа ни за что бы не признала, что Фарида права, но поневоле начала сомневаться. Может, ей и впрямь пора замуж? Может, стоит принять предложение Насера? В бабушкином доме у нее все равно будущего нет. Ее даже в магазин за продуктами одну еле отпускают. «Женщина не мужчина», – вечно твердит Фарида. Да и потом, Насер, кажется, славный. Уж точно лучше всех прочих, кого она перевидала за эти месяцы. Если не он, то кто? В конце концов, на ком-то придется остановиться. Нельзя отказывать бесконечно. Иначе Дейю ославят – и сестер вместе с ней. Она уже почти слышала, как будут шушукаться соседи: «Это дурная девушка. С ней не стоит иметь дело. Есть в ней какая-то червоточина».

И то правда. Червоточина в ней действительно есть: она не может собраться с мыслями, не может принять никакого решения.

– Ладно, – сказала Дейа. – Хорошо.

Глаза у Фариды округлились от изумления.

– Да неужели?

– Я встречусь с ним еще раз. Но при одном условии.

– Это при каком же?

– Я никуда не уеду из Бруклина.

– Не беспокойся. – На губах Фариды мелькнула скупая улыбка. – Он живет рядом, в Сансет-парке. Я знаю, ты не хочешь расставаться с сестрами.

– Пожалуйста, когда придет время, ты ведь постараешься выдать их замуж здесь же, в Бруклине? – Дейа говорила мягко, надеясь умаслить бабушку. – Постараешься, чтобы мы остались вместе? Ну пожалуйста…

Фарида кивнула. Дейе показалось, что глаза у нее увлажнились. Удивительное дело! Но бабушка, затеребив халат, тут же отвернулась.

– Разумеется, – ответила она. – Уж это-то мне по силам.

Сколько бы Фарида ни запрещала Дейе говорить о родителях, уничтожить память о них она не могла. Дейа отчетливо помнила, как узнала о смерти Адама и Исры. Ей было почти восемь лет. Стоял солнечный осенний день, Дейа сидела в своей комнате у окна, и вдруг небо на глазах потускнело. Фарида убрала со стола после ужина, помыла посуду и переоделась в халат, а потом тихонько спустилась вниз, в полуподвал, где жили девочки с родителями. В ту самую минуту, когда бабушка появилась в дверях, Дейа поняла: что-то случилось. Сколько она себя помнила, Фарида никогда к ним не заходила.

Фарида убедилась, что Амаль, младшая из четырех сестер, спит в своей колыбельке, и уселась на край кровати – к Дейе и остальным девочкам.

– Ваши родители… – Фарида сделала глубокий вдох и выпалила: – Погибли. Разбились в аварии вчера ночью.

Дальше все размывалось. Дейа не помнила, что еще говорила Фарида, не могла вызвать в памяти лица сестер. Только какие-то обрывки. Ужас. Плач. Пронзительный вопль. Она впилась пальцами в бедра. Ей казалось, ее сейчас вырвет. Она помнила, как выглянула в окно и заметила, что пошел дождь, – как будто мироздание горевало вместе с ними.

Фарида поднялась и, рыдая, ушла обратно наверх.

Больше о смерти родителей Дейа ничего не знала – даже теперь, почти десять лет спустя. Возможно, именно поэтому она все детство провела уткнувшись в книжку, пытаясь с помощью чужих историй разобраться в собственной жизни. Книги стали для нее единственным источником утешения, единственной надеждой. Они говорили правду, когда весь мир вокруг лгал, наставляли, как – верилось Дейе – наставляла бы ее Исра, будь она жива. Дейе столько всего нужно было понять – о собственной семье, о мире, о себе.

Она часто задавалась вопросом, одна ли она такая или есть другие люди, зачарованные словами, мечтающие нырнуть в книгу и остаться там навеки. Люди, которые надеются найти под обложкой сказку о себе, уже не чая разобраться в собственной жизни иначе. Но все равно Дейа ощущала себя одинокой – сколько бы книг ни читала, сколько бы небылиц ни придумывала. Всю жизнь она искала историю, которая помогла бы ей понять, кто она такая и каков ее путь. Но ее история была ограничена стенами ее дома – полуподвала на углу Семьдесят второй улицы и Пятой авеню, – и Дейа боялась, что никогда ее не поймет.

Вечером Дейа и ее сестры, как обычно, ужинали вчетвером, пока Фарида смотрела в зале телевизор. Не было ни перемены блюд, ни тарелочек с лимонными дольками, зелеными оливками, перцем чили и свежей питой – как когда домой приходил дед. Сестры просто сгрудились за кухонным столом, почти касаясь друг друга головами, погрузившись в разговор. Время от времени они затихали, ловя доносящиеся из коридора звуки, желая убедиться, что Фарида по-прежнему в зале и не слышит их.

Младшие сестры Дейи были единственными ее подругами. Разница в возрасте между ними была мизерная, год-два, и они дополняли друг друга, как уроки в школьном расписании. Будь Дейа – сложная, причудливая, полная страстей натура – школьным предметом, то, скорее всего, она была бы рисованием. Нора, вторая по старшинству, ближайшая ее наперсница, надежная, скрупулезная, прямолинейная, была бы математикой. Именно у Норы Дейа всегда просила совета, находя утешение в ее ясных рассуждениях; именно Нора умеряла ее бьющие через край эмоции, привносила порядок в хаос ее воображения. Затем – Лейла. По мнению Дейи, Лейла походила на естествознание – пытливая, неустанно ищущая ответы на вопросы, ярая поборница логики. Младшая из четырех сестер, Амаль, в полном соответствии со своим именем – «надежда» – как никто умела верить в лучшее. Будь Амаль школьным предметом, она была бы основами религиозного воспитания. Любые рассуждения сводились у нее к тому, что есть халяль, а что – харам, что – добро, а что – зло. Именно Амаль всегда возвращала сестер к Богу, привнося в их разношерстную компанию толику веры.

– Ну, как тебе Насер? – полюбопытствовала Нора, прихлебывая чечевичный суп. – Такой же чокнутый, как и предыдущий? – Она подула на ложку. – Ну этот, который требовал, чтоб ты носила хиджаб не снимая?

– Вряд ли найдется второй такой же ненормальный! – со смехом отозвалась Дейа.

– Он хотя бы симпатичный? – продолжала допытываться Нора.

– Он… ничего, – ответила Дейа и постаралась улыбнуться. Она не хотела тревожить сестер попусту. – Правда. Очень даже ничего.

Лейла прищурилась:

– Не скажешь, чтобы тебя это сильно радовало!

Дейа аж взмокла под пристальными взглядами сестер.

– Просто все это очень волнительно. Только и всего.

– Собираешься встречаться с ним снова? – поинтересовалась Амаль.

Она грызла ногти – Дейа только сейчас обратила на это внимание.

– Да. Наверное, завтра.

Нора наклонилась к Дейе, заправив за ухо прядь волос:

– А про наших родителей он знает?

Дейа кивнула, помешивая суп. Ее не удивило, что Насер в курсе произошедшего с ее родителями. Любые известия в их общине разлетаются со скоростью ветра – ведь арабы лепятся друг к другу, как куски теста, боясь затеряться среди ирландцев, итальянцев, греков и евреев-хасидов. Все арабы в Бруклине живут, будто взявшись за руки – от Бэй-Риджа до Атлантик-авеню, – и делятся друг с другом каждой сплетней. Тайн между ними нет.

– И что дальше, как думаешь? – спросила Лейла.

– Ты о чем?

– Когда ты снова с ним встретишься – о чем будете говорить?

– Надо думать, о самом главном, – ответила Дейа, приподняв бровь. – Где жить, сколько детей заводить… ну, эдакое введение в семейную жизнь.

Сестры расхохотались.

– По крайней мере, будешь знать, чего от него ждать, – сказала Нора. – Лучше так, чем потом всякие сюрпризы.

– Что да, то да. Но от Насера никаких сюрпризов, похоже, не будет. – Дейа уткнулась в свой суп. А подняв голову, весело сощурилась: – Я спросила, в чем для него заключается счастье. Угадайте, что он ответил.

– Деньги? – спросила Лейла.

– Хорошая работа? – предположила Нора.

Дейа засмеялась:

– Именно. Все как у всех.

– Ну, а чего ты ожидала? – поинтересовалась Нора. – Что он скажет – любовь? Романтика?

– Нет. Но я надеялась, он хотя бы притворится более оригинальным.

– Не все умеют притворяться, как ты, – усмехнулась Нора.

– Он, наверное, тоже волновался, – сказала Лейла. – А он спросил, что сделает счастливой тебя?

– Спросил.

– И что ты сказала?

– Что меня ничего не сделает счастливой.

– Зачем ты так? – удивилась Амаль.

– Просто чтобы побесить его.

– Все с тобой ясно. – Нора закатила глаза. – Впрочем, это хороший вопрос. Ну-ка, надо подумать. Что меня сделает счастливой? – Она поболтала ложкой в супе. – Свобода, – наконец сказала она. – Возможность делать все, что я хочу.

– А для меня счастье – это успех, – сказала Лейла. – Стать врачом или совершить что-то великое.

– Стать врачом в доме Фариды? О-о, удачи! – со смехом воскликнула Нора.

Лейла закатила глаза:

– …сказала девица, которая мечтает о свободе!

Тут уж они все засмеялись.

Дейа бросила взгляд на Амаль – та по-прежнему грызла ногти и даже не притронулась к супу.

– А ты что скажешь? – Дейа тронула ее за плечо. – В чем для тебя заключается счастье?

Амаль посмотрела в окно.

– Чтобы мы всегда были вместе, – сказала она.

Дейа вздохнула. Хотя Амаль была слишком мала, чтобы помнить родителей, – когда случилась авария, ей еще и года не исполнилось, – Дейа не сомневалась, что сейчас она думает именно о них. Но потерять то, чего не помнишь, все же проще. По крайней мере, не остается никаких воспоминаний, никаких картин, некстати встающих перед глазами и разрывающих сердце. Тут Дейа завидовала сестрам. Сама она вспоминала слишком много и слишком часто, хотя все воспоминания были обрывочные и смутные, как полуразвеявшиеся сны. Пытаясь осмыслить прошлое, Дейа сплетала эти обрывки в единое повествование – с началом и концом, с идеей и моралью. Иногда она ловила себя на том, что меняет воспоминания местами, путается во времени, добавляя лоскуток то туда, то сюда, чтобы собственное детство казалось цельным и понятным. А потом уже и сама разобрать не могла: какие кусочки она и впрямь помнит, а какие просто придумала?

Хоть от супа и поднимался горячий пар, Дейе стало зябко за кухонным столом. Она снова покосилась на Амаль, рассеянно глазеющую в окно. Перегнулась через стол и сжала руку младшей сестры.

– Не могу представить себе этот дом без тебя, – прошептала Амаль.

– Ну что ты такое говоришь, – укорила ее Дейа. – Я же не в другую страну уезжаю! Буду жить по соседству. И вы сможете в любое время ко мне заходить.

Нора и Лейла заулыбались, но Амаль только вздохнула:

– Я буду скучать по тебе…

– И я по тебе тоже. – Голос у Дейи дрогнул.

Свет за окном постепенно мерк, поднимался ветер. Дейа засмотрелась на кружащую в небе стайку птиц.

– Вот бы мама и баба были живы, – пробормотала Нора.

Лейла вздохнула:

– Вот бы я хоть что-нибудь о них помнила!

– И я, – добавила Амаль.

– Да я тоже помню мало, – отозвалась Нора. – Мне, наверное, лет шесть или семь было, когда они погибли.

– Но ты хотя бы лица их помнишь, – возразила Лейла. – А мы с Амаль – вообще ничего.

Нора повернулась к Дейе:

– Мама ведь была красивая, правда?

Дейа через силу улыбнулась. Она плохо помнила мамино лицо – только глаза, темные-претемные. Иногда ей хотелось заглянуть в голову к Норе, посмотреть, что она помнит о родителях, схожи ли воспоминания сестры с ее собственными. Но лучше всего, чтобы в памяти у Норы не обнаружилось ничего – ни единого воспоминания. Так было бы проще.

– Я помню, как мы все вместе ходили в парк, – проговорила Нора совсем тихо. – Устроили пикник. Помнишь, Дейа? Мама и баба купили нам по мороженому в рожке. Мы сидели в теньке и смотрели, как корабли проплывают под мостом Верразано – словно игрушечные лодочки. Мама и баба гладили меня по голове и целовали. Я помню, как они смеялись.

Дейа промолчала. Тот день в парке был последним ее воспоминанием о родителях, но впечатления оставил совсем иные. Мать и отец сидели на противоположных краях пледа и не произносили ни слова. Насколько Дейа помнила, они вообще редко разговаривали, не говоря уж о каких-то нежностях. Она долго убеждала себя, что мама и баба просто очень скромные и стесняются миловаться на людях. Но даже подглядывая за ними тайком, Дейа никогда не замечала никаких проявлений взаимной любви. Дейа сама не знала почему, но в тот день в парке при виде родителей, сидящих на разных краях пледа, ее охватило чувство, будто она впервые по-настоящему постигла значение слова «тоска».

Весь вечер девочки болтали о том о сем, пока не пришла пора ложиться спать. Лейла и Амаль поцеловали на ночь старших сестер и ушли к себе в комнату. Нора села рядом с Дейей на кровать и принялась теребить одеяло.

– Я хочу у тебя кое-что спросить, – пробормотала она.

– Мм?

– То, что ты сказала Насеру, – ты правда так думаешь? Ничто не может сделать тебя счастливой?

Дейа села в постели, прислонившись к изголовью.

– Да нет… впрочем, не знаю.

– Но откуда у тебя такие мысли? Я тревожусь за тебя!

Дейа ничего не ответила, и Нора придвинулась ближе:

– Скажи мне! В чем дело?

– Я не знаю, просто… Иногда мне кажется, что счастья вообще не существует – по крайней мере, для меня. Я понимаю, звучит театрально, но… – Она запнулась, пытаясь подобрать правильные слова. – Может быть, если никому не раскрывать душу и ничего не ждать от мира – тогда и не разочаруешься.

– Но ведь это ненормально – жить с таким настроем, – сказала Нора.

– Конечно, ненормально. Но так уж я устроена и ничего не могу с этим поделать.

– Не понимаю. Когда ты успела стать такой пессимисткой?

Дейа промолчала.

– Это из-за мамы и бабы? В них все дело? Стоит о них заговорить, у тебя всегда становится такой вид, будто ты знаешь что-то такое, чего мы не знаем. Может, расскажешь?

– Ерунда, – отмахнулась Дейа.

– А по-моему, вовсе не ерунда. Что-то там такое было.

От слов Норы у Дейи мурашки побежали по коже. Что-то было, много чего было, ничего не было. Вспомнилось, как она однажды сидела у порога родительской спальни, билась и колотилась в дверь, звала маму. «Мама! Мама, открой! Мама, ну пожалуйста! Ты меня слышишь? Ты там? Ты откроешь, мама? Ну пожалуйста!» Но Исра так и не открыла. Дейа лежала под дверью и пыталась понять, что же она такого натворила. Какой надо быть дрянью, чтобы собственная мать тебя разлюбила?

Но Дейа знала, что как бы подробно она ни описала и этот эпизод, и бесконечное множество других, Нора никогда до конца не поймет, что она тогда чувствовала.

– Не переживай, прошу тебя, – сказала она. – Со мной все в порядке.

– Точно?

– Точно.

Нора зевнула и потянулась.

– Тогда расскажи какую-нибудь историю, – попросила она. – Чтобы мне приснился хороший сон. Расскажи о маме и бабе.

Этот ритуал – рассказывать историю на ночь – зародился, когда погибли их родители, и соблюдался уже много лет. Дейа ничего не имела против, но не так уж много она могла – или хотела – воскрешать в памяти. Рассказывать историю – это не просто воспоминания ворошить. Нужно выстроить связный сюжет, решить, о каких деталях лучше умолчать.

Например, Норе вовсе не обязательно знать, как вечерами Дейа ждала отца, прижимаясь лицом к стеклу так плотно, что наутро болел нос. Изредка, когда Адам являлся домой еще до того, как Дейю укладывали спать, он подхватывал ее на руки и озирался, дожидаясь, когда и Исра выйдет поздороваться. Но Исра не здоровалась с ним никогда. Она даже в глаза ему не смотрела, когда он переступал порог дома, никогда не улыбалась ему. Самое большее – стояла в углу прихожей, в лице – ни кровинки, челюсти крепко сжаты.

Но бывало и хуже: иногда по ночам Дейа лежала в постели и слушала крики Адама и рыдания матери за стеной, а потом еще более ужасающие звуки. Удар о стену. Пронзительный вопль. Снова крик Адама. Она зажимала уши, зажмуривала глаза, сворачивалась клубочком и рассказывала про себя какую-нибудь сказку – пока не стихнет шум и не смолкнут мольбы матери: «Адам, пожалуйста… Адам, перестань…»

– О чем ты думаешь? – спросила Нора, вглядываясь в сестру. – Что вспоминаешь?

– Ничего, – отозвалась Дейа, хотя чувствовала, что лицо выдает ее. Иногда Дейе казалось, что она грустит не своей грустью, а грустью матери, что, когда Исра умерла, все ее скорби переселились в Дейю.

– Ну, сколько можно! – проворчала Нора, выпрямляясь. – По тебе же все видно. Расскажи мне все как есть!

– Да нечего рассказывать. И вообще уже поздно.

– Ну, пожалуйста-пожалуйста! Скоро ты выйдешь замуж, и тогда… – Ее голос упал до шепота. – У меня же ничего от них не осталось, кроме твоих воспоминаний…

– Ладно, – вздохнула Дейа. – Я расскажу тебе, что помню.

Она села ровнее и откашлялась. Но правды она Норе не рассказала. А рассказала очередную историю.

Исра

Весна 1990 года

Исра прилетела в Нью-Йорк на следующий день после свадьбы, рейсом из Тель-Авива, который длился целых двенадцать часов. Город она впервые увидела с воздуха, когда самолет заходил на посадку в аэропорту Джона Кеннеди. Широко распахнув глаза, она прижалась носом к иллюминатору. Это была любовь с первого взгляда. Исру заворожили безупречные многоэтажные здания, сотнями вырастающие внизу. Сверху Манхэттен выглядел таким тоненьким, что казалось – небоскребы, слишком тяжелые для этого крошечного клочка земли, вот-вот переломят его пополам. По мере того как самолет снижался, Исру все больше захлестывал восторг. Манхэттен из игрушки превращался в громаду, его башни и крепости взмывали вверх, словно фейерверки, невероятные в своей высоте и мощи. Исра ощущала себя песчинкой, однако не могла не восхититься их красотой – небоскребы словно попали сюда из сказки. Прочти она тысячу книг, это не сравнилось бы с чувством, охватившим Исру, когда она жадно вбирала в себя открывшееся ей зрелище.

Когда самолет приземлился, Манхэттен по-прежнему виднелся на горизонте – бледный силуэт в голубоватой дымке. Если прищуриться, казалось, что она снова в горах Палестины, а здания вдали – это пыльные холмы ее родины. Теперь Исре не терпелось повидать здесь все.

– Это Квинс, – сказал Адам, когда они, выйдя из аэропорта, встали в очередь на такси.

В минивэне Исра забралась на задний ряд к окошку, надеясь, что Адам сядет рядом, но вместо него к ней залезли Сара и Фарида.

– До Бруклина, где мы живем, минут сорок пять езды, – объяснил Адам, устраиваясь с братьями в среднем ряду. – Если, конечно, в пробках не застрянем.

Разглядывая Квинс из окна такси, Исра так таращила глаза, что они слезились на мартовском солнце. Она все надеялась вновь увидеть великолепные здания, которыми любовалась из самолета, но нигде их не находила. Она видела лишь бесконечные серые дороги, изгибающиеся и утыкающиеся сами в себя, да сотни машин, с неумолчным рокотом несущихся мимо. Адам предупредил, что до поворота на Бруклин осталось две мили, и Исра заметила, что таксист перестроился в левый ряд, следуя указателю, гласившему: «Белт-Паркуэй – съезд».

Они ползли по узкому шоссе так близко к воде, что Исра опасалась, как бы такси ненароком не скатилось вниз и не утонуло. Плавать она не умела.

– Почему мы едем у самой воды? – выдавила она, глазея на большой корабль вдали. Над ним кружила стая птиц.

– Погоди, это еще что, – откликнулся Адам. – Вот скоро будет мост…

И мост действительно появился – прямо перед ними, серебристый, длинный, изящный, похожий на птицу, которая, расправив крылья, парит над водой.

– Это мост Верразано, – сказал Адам, глядя, как у Исры расширились глаза. – Красавец же?

– Да, – в ужасе пролепетала она. – Мы по нему поедем?

– Нет, – ответил Адам. – Он соединяет Бруклин со Статен-Айлендом.

– А он не упадет? – прошептала она, не в силах отвести взгляд от надвигающегося на них моста.

По голосу мужа было ясно, что он улыбается:

– Да вроде пока ни разу не падал.

– Но он такой тощенький! Как будто в любую минуту может сломаться.

Адам засмеялся.

– Не дрейфь, – сказал он. – Мы в величайшем городе мира. Здесь все построено самыми лучшими архитекторами и инженерами. Просто наслаждайся видом.

Исра честно попыталась расслабиться. Халед, сидевший впереди, хмыкнул.

– Ну точь-в-точь Фарида, когда она в первый раз увидела этот мост. – Он обернулся к жене. – Ей-богу, она со страху чуть не разревелась!

– Ну конечно, рассказывай! – буркнула Фарида, но Исра заметила, что она и сейчас, когда они тащатся под мостом, сидит как на иголках. Когда такси наконец вынырнуло с другой стороны, Исра тяжело выдохнула: какое счастье, что мост на них не рухнул!

Только когда они съехали с Белт-Паркуэй, Исра впервые увидела Бруклин. Он оказался не таким, как она ожидала. Если Манхэттен сражал наповал, иначе и не скажешь, то Бруклин по сравнению с ним казался каким-то невзрачным, совершенно недостойным такого соседства. Кругом только унылые кирпичные здания, покрытые рисунками и граффити, многие уже совсем ветхие, да люди, с мрачным видом прокладывающие себе путь сквозь толпу. Это зрелище озадачило Исру. В детстве она часто задумывалась, какой он – мир за пределами Палестины: так же ли он красив, как те места, о которых она читала в книгах? Исра была уверена, что он оправдает ее самые смелые ожидания, и, разглядывая Манхэттен, с восторгом мечтала назвать этот мир своим домом. Но теперь, глазея из окна такси на Бруклин, на размалеванные стены и фасады, Исра поневоле засомневалась, не обманули ли ее книги, – может, мама была совершенно права, когда говорила, что куда бы она ни уехала, многого от жизни ждать не надо?

– Мы живем в Бэй-Ридже, – сказал Адам, когда таксист остановился у ряда старых кирпичных домов.

Исра, Фарида и Сара стояли на тротуаре, пока мужчины выгружали чемоданы. Держа в одной руке чемодан Исры, другой рукой Адам обвел окрестности.

– Тут живет много нью-йоркских арабов, – сказал он. – Ты будешь чувствовать себя как дома.

Исра осмотрелась. Семья Адама жила на длинной улице, вдоль которой тянулись дома, притиснувшиеся друг к другу, словно книги на полке. Большая часть – из красного кирпича, с эркерами на фасаде. В каждом – два этажа и полуподвал; ко входной двери ведет короткая узкая лесенка. От тротуара дома отгорожены железными калитками. Вид очень чинный – никаких сточных канав и мусора под ногами, дорога асфальтированная, не грунтовая. Но зелени почти никакой – только шеренга кленолистных платанов вдоль тротуара. Орехи и ягоды собирать негде, балкона нет, палисадника тоже. Хоть бы задний двор был.

– Вот мы и дома, – сказал Адам, когда они подошли к калитке дома номер 545.

Отпер дверь и повел Исру внутрь.

– Жилье здесь довольно тесное, – сказал он, пока они шли по коридору. Исра про себя согласилась. Из коридора был виден весь первый этаж. Слева зала, в конце коридора – кухня. Справа – лестница на второй этаж, а за ней едва приметная дверь в спальню.

В зале Исра огляделась. Комната меньше, чем в родительском доме, но обставлена богато. На полу – турецкий ковер, бордовый с золотым узором. Такой же узор украшал бордовые кушетки, три диванные подушки и длинные, плотные шторы. В углу приютился потрепанный кожаный диван, словно его случайно забыли вынести. Рядом с ним стояла сверкающая золотая ваза.

– Нравится? – спросил Адам.

– Очень красиво.

– Света и воздуха, конечно, маловато, с домом не сравнить, – его взгляд остановился на задернутых шторах. – Но так уж тут все устроено – что поделаешь?

Какая-то нотка, прозвучавшая в его голосе, напомнила Исре, как они сидели на балконе и Адам скользил взглядом по виноградным лозам, словно не мог насытиться тем, что видит. Ей стало интересно, не тоскует ли он по Палестине, не хочет ли туда вернуться.

– Скучаешь по дому? – Она вздрогнула от звука собственного голоса и потупилась.

– Да, – отозвался Адам. – Очень.

Исра покосилась на него – Адам по-прежнему не сводил взгляда со штор.

– Думаешь когда-нибудь вернуться?

– Может быть, когда-нибудь, – отозвался он. – В лучшие времена.

Он развернулся и зашагал по коридору. Исра последовала за ним.

– Родители живут здесь, на первом, – сказал Адам, указывая на дверь в спальню. – Комнаты Сары и братьев наверху.

– А мы где будем? – спросила она, надеясь, что у них в спальне хотя бы будет окно.

Он указал на закрытую дверь в конце коридора:

– Внизу.

За дверью обнаружилась лестница. Адам сделал приглашающий жест рукой, и Исра послушно двинулась вниз, недоумевая, как они будут тут жить. Если и наверху света почти нет, то что ждет в полуподвале? Она еле различала мелкие ступеньки. Темнота залила все вокруг. Исра спускалась, вытянув вперед руки, и свет, падающий сверху, мерк с каждым шагом. Добравшись до подножия лестницы, она пошарила по стене в поисках выключателя. Сквозь кончики пальцев в тело прокрался холод. Наконец нащупав рычажок, Исра нажала на него.

Первое, что она увидела, – огромное зеркало в позолоченной раме. Чудно́: зачем оно нужно в таком мрачном, необжитом месте? Что толку от зеркала, когда кругом темнота и нет света, который оно могло бы отразить?

Осматриваясь в полумраке, она вошла в первую комнату цокольного этажа. Комната была тесная и пустая – четыре серые стены, совершенно голые, если не считать окна слева и закрытой двери посередине. За дверью обнаружилась еще одна комната, чуть попросторней, с небольшой двуспальной кроватью, маленьким комодом и большим зеркалом. Возле зеркала притулился шкаф, а рядом со шкафом – дверь, ведущая в ванную. Это и есть их спальня, сообразила Исра. Окон в ней не было.

Она бросила взгляд на собственное отражение в зеркале. Маленькая, хрупкая фигурка, лицо – бледное и тоскливое в электрическом свете. Перед ней стояла девушка, которая должна была отбиваться и кричать, когда мать затягивала на ней свадебное платье, молить и рыдать, когда отец усаживал ее в такси до аэропорта. Но она оказалась трусихой. Исра отвернулась. «Отныне это единственное знакомое лицо, которое мне суждено видеть, – подумала она. – И даже на него смотреть тошно».

Наверху, на кухне, витал земляной аромат шалфея. Фарида заваривала чай. Сгорбившись над плитой, она невидящим взглядом смотрела на пар. Исре невольно вспомнилась мармария в родительском саду: мама каждое утро срезала несколько листочков и добавляла в чай – это помогало Якубу от несварения. Исре стало любопытно, выращивает ли Фарида мармарию, как ее мать, или покупает сушеный шалфей на рынке.

– Вам помочь, хамати? – предложила Исра, шагнув к плите. Она впервые назвала Фариду свекровью.

– Нет-нет-нет! – Фарида замотала головой. – Не называй меня хамати. Просто Фарида.

За всю свою жизнь Исра ни разу не слышала, чтобы к замужней женщине обращались по имени. Ее мать всегда называли не Саусан, а Умм Валид – «мать Валида», старшего сына. Даже тетю Исры Видад, у которой сыновей не было, по имени не звали. Для всех она была Март Джамаль – жена Джамаля.

– Не люблю это слово, – пояснила Фарида, заметив замешательство невестки. – Сразу чувствую себя старухой.

Исра улыбнулась и перевела взгляд на кипящий чай.

– Накрой-ка на стол, – сказала Фарида. – Я сейчас что-нибудь приготовлю.

– А где Адам?

– Ушел на работу.

– А-а…

Исра думала, что сегодня он побудет дома, может, погуляет с ней по округе, покажет Бруклин. Кто же идет на работу на следующий день после свадьбы?

– Отец дал ему небольшое поручение, – добавила Фарида. – Он скоро вернется.

Почему это поручение не могли выполнить его братья? Вопрос вертелся у Исры на языке, но она побоялась сказать что-то не то. Вместо этого она, кашлянув, спросила:

– Омар и Али пошли с ним?

– А вот где эти гаврики шляются, я понятия не имею! – отозвалась Фарида. – С мальчишками хлопот не оберешься – уходят и приходят когда вздумается! Попробуй за ними уследи. Это тебе не девочки! – Она протянула Исре стопку тарелок. – Да ты поди и сама знаешь – у тебя же есть братья.

Исра слабо улыбнулась:

– Да, конечно.

– Сара! – крикнула Фарида.

– Да, мама, – откликнулась Сара из своей комнаты наверху.

– Спускайся и помоги Исре накрыть на стол! – велела Фарида. И повернулась к Исре: – Не хочу, чтоб она решила, будто может плевать в потолок, раз в доме появилась ты. Так и до беды недалеко.

– А она много по дому делает? – поинтересовалась Исра.

– А как же! – отозвалась Фарида и, подняв глаза, увидела Сару в дверях. – Ей одиннадцать лет – уже почти женщина! Да когда я была в ее возрасте, моей матери вообще ничего по хозяйству делать не приходилось. Я долму кастрюлями делала и тесто на всю семью месила.

– Ну, ты же не ходила в школу, мама, – возразила Сара. – Вот у тебя и было время. А у меня на одну домашку сколько часов уходит!

– Домашка твоя подождет, – отрезала Фарида, передавая ей ибрик. – Давай-ка, наливай чай, да поживее!

Сара разлила чай по четырем чашкам. Исра обратила внимание, что, несмотря на понукания Фариды, она особо не торопится.

– Чай готов? – раздался мужской голос.

Исра обернулась и увидела на пороге Халеда. Она окинула свекра любопытным взглядом. Густые седые волосы, желтая кожа вся в морщинах. Он не смотрел Исре в глаза – может, ему неловко, оттого что на ней нет хиджаба? Но носить хиджаб при нем она не обязана. Он ее свекор, а значит, по шариату, махрам – все равно что родной отец.

– Ну, как тебе Бруклин, Исра? – спросил Халед, окидывая взглядом стол. Хотя черты его лица давно расплылись, а борода поседела и поблекла, Исра не сомневалась, что в молодости он был хорош собой.

– Здесь очень красиво, ами, – ответила Исра, готовая к тому, что ему, как и Фариде, не понравится обращение «свекор».

Фарида посмотрела на мужа и усмехнулась:

– Теперь ты «ами», старик!

– Да и ты уже не девочка, – с улыбкой отозвался Халед. – Ладно. – Он жестом пригласил всех к столу. – Пора нам всем подкрепиться.

Исра сроду не видела на столе столько еды. Хумус с говяжьим фаршем и кедровыми орешками. Жареный сыр халлуми. Яичница. Фалафель. Зеленые и черные оливки. Йогуртовый сыр лабне с заатаром. Свежая пита. У них дома никогда такого изобилия не было – даже во время Рамадана, когда мама готовила их самые любимые кушанья и Якуб раскошеливался на мясо. Пар от одного блюда смешивался с паром от другого, и на кухне наконец-то запахло домашним уютом.

Фарида повернулась к Халеду:

– Что сегодня делаешь?

– Не знаю. – Он обмакнул кусок хлеба в оливковое масло и заатар. – А что?

– Сходи со мной в город.

– А куда тебе там нужно?

– В мясную лавку и в бакалею.

Исра старалась не пялиться на Фариду. Хотя свекровь была немногим старше мамы, сходства между ними не было никакого. В голосе Фариды не звучало ни малейшего страха, в присутствии Халеда она не опускала глаза. Интересно, он ее бьет?..

– А мне обязательно идти с вами, баба? – спросила Сара, сидевшая напротив. – А то я устала.

– Можешь посидеть дома с Исрой, – отозвался отец, даже не взглянув на нее.

Сара вздохнула с облегчением:

– Слава богу! Ненавижу ходить за продуктами.

Исра смотрела, как Халед прихлебывает чай – похоже, дерзость Сары его совершенно не трогала. Посмей Исра заговорить с Якубом в таком тоне, тут же получила бы оплеуху. Но, может быть, в Америке родители детей не бьют? Исра попыталась представить, как бы она жила, если бы росла в Америке, в доме Халеда и Фариды.

Халед пошел собираться. Исра и Сара тоже поднялись из-за стола и начали относить в раковину тарелки и чашки. Фарида осталась сидеть, попивая чай.

– Фарида! – позвал Халед из коридора.

– Шу? Чего тебе?

– Плесни-ка мне еще чайку.

Фарида закинула в рот шарик фалафеля, явно не торопясь обслужить мужа. Исра в смущении и тревоге смотрела, как свекровь потягивает чай. Когда же она нальет Халеду еще чашку? Может, вызваться налить самой? Исра покосилась на Сару, но та, похоже, ничего страшного в происходящем не видела. Исра заставила себя расслабиться. Может, в Америке принято так разговаривать с мужьями. Может, здесь все-таки живут по-другому.

Адам явился домой под вечер.

– Одевайся, – велел он. – Пойдем прогуляемся.

Исра постаралась не выказать волнения. Она стояла в гостиной у окна – разглядывала платаны и не могла оторваться. Ей было интересно, какой у них аромат – древесный, или сладкий, или вообще какой-нибудь совсем ей незнакомый. К Адаму Исра не повернулась, чтобы тот не увидел, как у нее запылали щеки.

– Позвать Фариду с нами? – спросила она.

– Да нет, не надо, – засмеялся Адам. – Чего она в Бруклине не видела!

Спустившись вниз, в спальню, Исра встала перед квадратным зеркалом на стене и стала соображать, что надеть. Примерила хиджабы разных цветов. Дома она бы надела лавандовый с серебристыми бусинами. Но в Америке?.. Может, выбрать черный или коричневый, чтобы не выделяться? Или все же нет? Наверное, лучше надеть светлый – в нем она будет смотреться свежее и веселее.

Исра как раз прикладывала к лицу золотисто-зеленый платок, когда вошел Адам. Он как-то недовольно покосился на хиджаб и – в зеркале все было видно – стиснул зубы. Не сводя взгляда с ее головы, он направился к Исре, и с каждым его шагом ее сердце бешено подпрыгивало в груди. Он смотрел на хиджаб так, как смотрел в тот день на балконе, и только теперь Исра поняла, что это значит: хиджаб ему не по вкусу.

– Платок можешь не надевать, – сказал Адам.

Исра в ужасе застыла.

– Серьезно. – Он сделал паузу. – Понимаешь, людям здесь все равно, прикрыты у тебя волосы или нет. Нет никакой нужды их прятать.

Исра не знала, что сказать. Всю жизнь ее учили, что порядочная мусульманка должна носить хиджаб. Что скромность – главная добродетель женщины.

– А как же наша вера? – пролепетала она. – Как же Бог?

Адам взглянул на нее с жалостью:

– Нам здесь приходится соблюдать осторожность, Исра. Сюда каждый день прибывают беженцы, люди из разных стран бегут в Америку от войны. Среди них есть арабы. И мусульмане. И арабы-мусульмане, как мы. Но проживи мы здесь хоть всю жизнь – американцами нам никогда не стать. Когда ты надеваешь хиджаб, намерения у тебя самые благие, но американцы смотрят на это по-другому. Они не увидят в тебе ни скромности, ни добронравия. А увидят лишь отщепенца, чужака. – Он вздохнул и, подняв голову, встретился с ней глазами. – Все это очень сложно. Но приходится приспосабливаться – ничего другого нам не остается.

Размотав хиджаб, Исра положила его на кровать. Она и представить себе не могла, что когда-нибудь выйдет на люди с непокрытой головой. Но стоя перед зеркалом и глядя, как струятся по спине длинные черные пряди, она опять почувствовала надежду. Может быть, сегодня она наконец узнает, какова на вкус свобода. Какой смысл отказываться, не попробовав?

Собравшись, они вышли из дома. Ступив за порог, Исра тут же принялась нервно крутить прядь волос. Адам, казалось, этого не замечал. Он сказал, что настоящий Бруклин ни на машине, ни на метро не посмотришь – только пешком. Они зашагали по тротуару. Луна сияла в беззвездном небе, озаряя расцветающие деревья. Миновав длинный ряд притиснутых друг к дружке домов, именовавшийся Семьдесят второй улицей, они завернули за угол – и Исре показалось, будто она внезапно перенеслась в совершенно другой мир.

– Это Пятая авеню, – сказал Адам. – Сердце Бэй-Риджа.

Куда ни посмотри, всюду сверкали огни. По обеим сторонам улицы выстроились всевозможные заведения: булочные, рестораны, аптеки, нотариальные конторы.

– Бэй-Ридж – один из самых разношерстных районов Бруклина, – рассказывал Адам на ходу. – Здесь живут иммигранты со всех концов света. Это и по еде видно: пельмени, кюфта, рыбное рагу, хлеб-хала. Видишь вон те магазины? – Адам указал куда-то вдаль. – Весь ряд принадлежит арабам. На углу магазин халяльного мяса, «Альсалям», там мой отец закупается каждое воскресенье, а вон там ливанская кондитерская – они каждое утро пекут свежий хлеб на садже. Во время Рамадана запекают лепешки с плавленым сыром, сиропом и кунжутом – прямо как дома.

Исра, как зачарованная, разглядывала магазины. Пахло тут привычно: котлетками кеббе из булгура с мясом, шаурмой с ягнятиной, густой приторностью пахлавы и даже немного яблочным кальяном. Висели в воздухе и другие знакомые запахи. Свежий базилик. Жир, скопившийся в трубах. Канализация, пот. Все это благоухание и зловоние смешивалось, превращаясь в единое целое, и на мгновение Исре почудилось, будто она провалилась сквозь растрескавшийся тротуар и очутилась дома.

Вокруг сновали люди: толкали коляски и тащили пакеты с продуктами, разноцветными мячиками вкатывались в магазины и выкатывались обратно на улицу. На американцев, как себе их представляла Исра, – женщины с ярко-красной помадой на губах, мужчины в черных деловых костюмах – они совершенно не походили. Наоборот, многие женщины выглядели точно так же, как она: простая, скромная одежда, у многих даже хиджаб на голове. А мужчины были как Адам – с оливковой кожей и жесткой бородой, в рабочей одежде.

Глядя на знакомые лица, проплывающие по Пятой авеню, Исра не знала, что и думать. Все эти люди, точно так же, как она с Адамом, живут в Америке и стараются приспособиться. Однако хиджабы не снимают, остаются собой. Так почему же Адам настаивает, чтобы она себя изменила?

Но, заглядевшись на прохожих, Исра вскоре и думать забыла о хиджабе. Ее мыслями полностью завладели те, кто гулял под фонарями, – жители Америки, но не американцы, женщины, которые так похожи на нее: лишились дома, заброшены в другую культуру и вынуждены начинать все с нуля. Исра шла и гадала, что же ждет ее впереди.

В этот вечер Исра легла рано. Адам пошел в душ, и больше всего ей хотелось забыться раньше, чем он вернется. Это была первая ночь, которую ей предстояло провести с ним наедине, и Исра знала, что ее ждет, если вовремя не заснуть. Знала, что он проникнет в нее. Знала, что это будет больно. А еще знала – хотя пока как-то не верилось, – что получит от этого удовольствие. Так говорила мама. Но Исра была не готова. Она лежала в кровати, закрыв глаза и пытаясь ни о чем не думать. Казалось, она несется сломя голову по какому-то замкнутому кругу.

Она слышала, как Адам в ванной закрыл воду, отдернул занавеску, хлопнул дверцей и принялся копаться в шкафчике над зеркалом. Она прикрылась одеялом, как щитом. Тихонько лежа на холодной простыне, Исра сквозь щелочку между веками увидела, как Адам вошел в комнату. На нем не было ничего, кроме банного полотенца, и Исра увидела все как есть – поджарое золотистое тело, жесткие волосы на груди. Секунду Адам постоял, глядя на нее, словно ожидая, что она тоже на него посмотрит, но Исра не могла заставить себя раскрыть глаза. Он снял полотенце и сделал шаг к ней. Исра зажмурилась, размеренно дыша и стараясь расслабиться. Но стоило Адаму приблизиться, как тело ее словно окаменело.

Он забрался на кровать, отдернул одеяло и потянулся к ней. Исра отпрянула и оказалась на самом краю постели – вот-вот упадет. Но он схватил ее и вдавил в матрас. И навалился сверху. В лицо Исре ударил табачный запах из его рта. Руки у нее бешено тряслись, она вцепилась в свою кремовую ночную сорочку. Он отодрал ее руки, стащил сорочку и белье – белоснежный гарнитур, который мама дала ей для этой самой ночи: пусть Адам знает, что она чистая девушка. Но Исра себя чистой не чувствовала. Наоборот – грязной и перепуганной.

Адам крепко сжал бедра Исры, пригвоздив к кровати ее бьющееся тело. Она так и лежала, зажмурившись, когда он развел ее ноги, и стиснула зубы, когда он вошел в нее. Раздался крик. Неужели это она так кричит?.. Она боялась открыть глаза. В темноте было что-то надежное, родное. На Исру вдруг нахлынули воспоминания о доме. Она видела, как бежит по широкому полю, как рвет с деревьев фиги, приберегая самые лучшие для мамы, которая ждет на вершине холма с пустой корзиной. Как играет в шарики во дворе и гонится за ними, когда они норовят укатиться вниз по склону. Как дует на одуванчики на кладбище и читает молитву над каждым надгробием.

Что-то потекло по ее бедрам – кровь, поняла Исра. Она старалась не обращать внимания на жгучую боль между ног, словно тело насквозь пробили кулаком, старалась не думать о том, что она в чужой комнате с чужим мужчиной, вспоровшим ее сокровенное нутро. Почему же мама не предупредила о чувстве бессилия, которое накрывает женщину, когда в нее проникает мужчина, о стыде, который переполняет женщину, когда ее принуждают сдаться, принуждают лежать смирно и терпеть? Но так, наверное, и должно быть, сказала себе Исра. А как иначе?..

Она лежала, а Адам продолжал свои толчки – туда-сюда, туда-сюда, – пока наконец, резко ускорившись, не испустил глубокий вздох и не рухнул на Исру. Затем соскользнул с нее и выбрался из кровати.

Исра перекатилась на живот и зарылась лицом в простыню. В комнате было темно и холодно, по телу побежали мурашки, и она натянула на себя одеяло. Куда он делся? Но тут из ванной донеслись его шаги. Вот Адам щелкнул выключателем, открыл шкафчик. Выключил свет и вернулся в комнату.

Исра не знала почему, но в этот момент ей показалось, что пришла ее смерть. Она ясно вообразила, что Адам сейчас полоснет ее ножом по шее, выстрелит ей в грудь, сожжет ее заживо. Исра и сама не знала, почему в голову полезли такие ужасы. Но, распластанная на матрасе, она только и видела, что мрак и кровь.

Она ощутила, как он приближается, и сердце бешено заколотилось. Его лица она не видела, но почувствовала, как он коснулся ее колен, и инстинктивно отпрянула. Он опять придвинулся. Медленно развел ее ноги. И прижал салфетку к ее разодранной плоти.

А потом кашлянул и сказал:

– Прости. Но так полагается.

Дрожа всем телом, Исра подумала о Фариде. Представила себе, как днем свекровь пробралась в ванную и, украдкой улыбаясь, сунула в шкафчик чистые салфетки для сына. Исра прекрасно поняла, что Адам делает. Салфетка – это доказательство.

Дейа

Зима 2008 года

– Летом мы поженимся, – сказала Наима за обедом.

Все двадцать семь учениц выпускного класса Дейи сидели за одним столом. Сама она устроилась в дальнем углу, прислонившись, как обычно, к стене и опустив голову. Одноклассницы шумели, взахлеб делились радостями и горестями. Дейа в их болтовне не участвовала – только слушала.

– Свадьба будет в Йемене, где Суфьян живет, – продолжала Наима. – У нас там много родственников – так всем будет удобнее.

– Так ты уезжаешь в Йемен? – поинтересовалась Лубна. Она тоже летом собиралась замуж – за троюродного брата из Нью-Джерси.

– Ага, – гордо ответила Наима. – У Суфьяна там собственный дом.

– Но как же твои родные? – удивилась Лубна. – Ты же будешь там совсем одна!

– Я не буду одна! Со мной же будет Суфьян.

Уже не первый месяц Дейа молча слушала подробные рассказы Наимы о ее делах сердечных: как родители прошлым летом возили ее в Йемен, чтобы подыскать жениха, как она встретила там ковродела Суфьяна и мигом влюбилась. Их семьи прочли молитву фатиха после первых же смотрин, а к концу месяца пригласили шейха и подписали брачный договор. Когда кто-нибудь из одноклассниц спрашивал, как она поняла, что Суфьян и есть ее насиб, Наима отвечала, что читала молитву Салят аль-Истихара, умоляя Всевышнего наставить ее, и той же ночью улыбающийся Суфьян явился ей во сне – значит, свадьбе быть, решила ее мать. «Мы так любим друг друга!» – твердила Наима, вне себя от восторга.

– Но ведь ты его почти не знаешь, – сказала Дейа.

Слова сами сорвались с языка.

Наима в изумлении уставилась на нее.

– Как это не знаю? – воскликнула она. – Конечно, знаю! Мы уже четыре месяца перезваниваемся. Я чуть не сотню долларов в неделю просаживаю на телефонные карточки.

– Но это вовсе не значит, что ты его знаешь, – возразила Дейа. – Даже если с человеком видишься каждый день, узнаешь его далеко не сразу – что уж говорить о том, кто живет в другой стране.

Одноклассницы таращились на нее, но Дейа не сводила глаз с Наимы.

– Ты не боишься?

– А чего мне бояться?

– Совершить ошибку. Разве можно вот так просто уехать в другую страну к незнакомому человеку и рассчитывать, что все будет хорошо? Разве можно… – Она запнулась, чувствуя, как заколотилось сердце.

– Но так все делают, – возразила Наима. – Ехать в другую страну – совершенно нормально. Главное, чтобы любовь была.

Дейа покачала головой:

– Но нельзя же любить человека, которого не знаешь!

– Тебе-то откуда знать? Ты хоть раз влюблялась?

– Нет.

– Вот и не говори о том, чего не понимаешь!

Дейа промолчала. Возразить было нечего. Она еще ни разу не влюблялась. Говоря по правде, она вообще никакой любви не ведала, кроме почти материнского чувства к сестрам. Но много знала о ней из книг – достаточно, чтобы понимать, что в ее жизни любви нет. Куда ни кинь взгляд, глаза слепили всевозможные виды любви, словно Бог потешался над Дейей. Из окна своей комнаты она часто смотрела на матерей с колясками, на детей, сидящих на плечах у отцов, на парней и девушек, держащихся за руки. Сидя в очереди у врача, она листала журналы, на страницах которых неистово улыбались счастливые семьи, обнимались парочки, – даже лица женщин, сфотографированных в одиночестве, светились любовью к самим себе. В мыльных операх, которые она иногда смотрела с бабушкой, любовь была якорем, клеем, на котором держался мир. А когда дедушка с бабушкой не видели, она лазила по американским каналам, и там тоже все крутилось вокруг любви. И только сама Дейа неприкаянно болталась на волнах жизни, мечтая уцепиться за что-нибудь еще, кроме сестер. Как бы сильно она их ни любила, этого все равно мало.

Но что значит «любовь»? Любовь – это Исра, уныло глазеющая в окно и не желающая даже взглянуть на Дейю; любовь – это Адам, которого вечно нет дома; любовь – это бесконечные попытки Фариды избавиться от обузы и сбыть внучку замуж; любовь – это родственники, которые не приезжают даже на праздники. Наверное, в этом вся беда. Наверное, именно поэтому она не чувствует себя на одной волне с одноклассницами, не может посмотреть на мир их глазами, не может поверить в ту любовь, в которую верят они. Потому что их мамы и папы с нетерпением ждали их появления на свет, потому что их с детства кутали в одеяло семейной любви, потому что они никогда не отмечали день рождения в одиночестве. Потому что после скверного дня они могут выплакаться в чьих-то объятиях, потому что всю жизнь они слышат ласковое «Люблю тебя!». Их любят – поэтому они верят в любовь и убеждены, что она ждет их и в будущем. Даже там, где она точно их не ждет.

– Я передумала, – объявила Дейа деду с бабкой вечером, когда они вместе сидели в зале.

За окном шел снег, и Халед не пошел, как обычно, играть в карты в кальянной – в холода артрит особенно его донимал. В такие вечера Халед играл в карты с внучками, и, когда он тасовал колоду, на его губах появлялась – редкое дело – улыбка, а в углах глаз – веселые морщинки.

Дейа любила эти вечера: Халед рассказывал им о Палестине, правда, все больше грустное. Но это помогало ощутить связь с семейной историей – такой далекой. Давным-давно у семьи Халеда был красивый дом в Рамле, с крышей из красной черепицы, а на деревьях во дворе зрели сочные апельсины. Но когда ему было двенадцать, в их землю вторглись израильские солдаты и под дулами автоматов отправили местных жителей в лагерь беженцев. Халед рассказывал, как его отца заставили встать на колени, тыча винтовкой в спину, как более семисот тысяч палестинских арабов выбросили из их собственных домов и обрекли на скитания. «Это была Накба, – говорил Халед, и глаза у него темнели. – Катастрофа».

Они играли в ханд, палестинскую карточную игру, и Халед, прежде чем раздать карты, перетасовал две колоды. Дейа взяла свои четырнадцать карт и окинула их взглядом, а потом повторила еще раз – громче:

– Я передумала.

Она почувствовала, как переглянулись сестры. Сидевшая рядом на диване Фарида переключила телевизор на «Аль-Джазиру».

– Передумала насчет чего?

Дейа замялась. Хотя она говорила по-арабски всю жизнь, хотя именно арабский был ее первым языком, иногда трудно было подобрать нужные слова. Арабская речь должна была бы даваться ей так же легко, как английская, и, как правило, Дейа не испытывала никаких затруднений, но иной раз ощущала тяжесть на языке, и приходилось на долю секунды задуматься над словами, которые она собиралась произнести – правильные ли? После того как погибли ее родители, по-арабски с Дейей говорили только дедушка и бабушка. С сестрами и в школе она говорила по-английски, и все ее книги тоже были на английском.

Дейа опустила карты и откашлялась:

– Я не хочу опять сидеть с Насером.

– Что? – Фарида уставилась на нее. – Это еще почему?

Дейа видела, как смотрит на нее Халед, и с мольбой взглянула ему в глаза:

– Пожалуйста, сидо! Я не хочу выходить замуж за человека, которого не знаю.

– Невелика беда, скоро узнаешь, – отозвался Халед, вновь утыкаясь в карты.

– Может, если бы я хоть несколько семестров проучилась в колледже…

Фарида швырнула пульт на диван:

– Опять колледж? Сколько раз мы уже обсуждали этот бред?

Халед бросил на Дейю пронзительный взгляд. Хоть бы оплеуху не влепил…

– А всё эти книжки! – негодовала Фарида. – Забивают тебе голову всякими глупостями! – Она вскочила и всплеснула руками. – Вот скажи, зачем ты читаешь?

Дейа скрестила руки на груди.

– Чтобы узнавать новое.

– Что за новое, о чем?

– Обо всем.

Фарида замотала головой:

– Есть вещи, которые можно узнать только из жизни – никакие книжки тебя им не научат!

– Но…

– Бикафи! – рявкнул Халед. – Хватит!

Четыре сестры тревожно переглянулись.

– Колледж подождет, сначала замуж. – Перетасовав карты, Халед посмотрел на Дейю: – Фамех? Поняла?

Она вздохнула:

– Да, сидо.

– А что до книг… – Он снова устремил взгляд на карты. – Я не понимаю, что плохого в чтении.

– Еще как понимаешь! – рявкнула Фарида, вытаращив на мужа глаза. Но Халед на нее не смотрел. Подбородок у Фариды затрясся.

– Ничего плохого я в книгах не вижу, – продолжал Халед, изучая свои карты. – А вот то, что ты их запрещаешь, – очень даже плохо. – Он наконец перевел взгляд на Фариду: – Не думаешь же ты, что от них может приключиться какой-то вред?

– Вред приключится, только если мы будем во всем потакать этим девчонкам!

– Потакать? – Дед не сводил глаз с Фариды. – А тебе не кажется, что мы и так их чересчур опекаем? Каждый день после школы они идут прямиком домой, помогают тебе по хозяйству, носу на улицу без нас не кажут. У них ни мобильников, ни ноутбуков, с мальчиками они не разговаривают, у них и подруг-то почти нет! Они хорошие девочки, Фарида, и ты оглянуться не успеешь, как все они повыходят замуж. Так что успокойся.

– Успокоиться? – Она уперла руки в боки. – Тебе легко говорить! Это я их берегу как зеницу ока, это я слежу, чтобы о них слова дурного никто не мог сказать, пока они не выйдут замуж! Скажи-ка, на кого повалятся все шишки, если что-то случится? А? Кто окажется во всем виноват, когда они нахватаются из своих книжек невесть чего?

Атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Халед покачал головой.

– Это расплата за то, что мы поселились в этой стране, – проговорил он. – За то, что покинули родину и бежали сюда. Дня не проходит, чтобы я не усомнился: правильно ли мы поступили? Может, следовало остаться и бороться за родную землю… И пусть бы нас убили солдаты! И пусть бы мы умерли с голоду! Все лучше, чем удрать сюда и потерять самих себя, свои устои… – Его бормотание стихло.

– Ерунда, – отмахнулась Фарида. – Сам знаешь, что все это пустые разговоры. Прошлое – это прошлое, и от сожалений никому легче не станет. Мы можем только жить дальше и делать все, что в наших силах. И заботиться о внучках!

На это Халед ничего не ответил. Вздохнул и сказал, что ему, пожалуй, пора в душ.

Сестры наводили порядок в зале, когда на пороге появилась Фарида.

– Пойдем со мной, – сказала она Дейе.

И повела ее к себе в спальню. Открыв шкаф, Фарида принялась копаться в его недрах. Наконец выудила старую книгу и протянула внучке. Волна тепла окатила Дейю, когда она стерла пыль с корешка. «Тысяча и одна ночь» на арабском. Эта книга принадлежала маме – Дейа сразу ее узнала.

– Открой, – велела Фарида.

Дейа послушно открыла, и из книги выскользнул конверт. Она медленно приподняла язычок. Внутри лежало письмо на арабском. В темноте спальни Дейа с трудом разобрала:

12 августа 1997 года

Дорогая мама,

я сегодня в ужасном состоянии. Не понимаю, что со мной происходит. Каждое утро я просыпаюсь с очень странным чувством. Лежу в постели, и вставать не хочется. И видеть никого тоже. Думаю только о смерти. Я знаю, Богу не угодно, чтобы люди кого-то лишали жизни – себя ли, других ли людей, – но избавиться от этих мыслей не могу. Моя голова работает сама по себе, меня она не слушается. Что со мной творится, мама? Внутри меня происходит что-то жуткое. Мне страшно.

Твоя дочь

Исра

Дейа перечитала письмо еще раз, и опять, и снова. Представила себе мать – вечно мрачную, неулыбчивую, – и в душе вспыхнул страх. Неужели это возможно? Неужели мать убила себя?

– Почему ты мне раньше этого не показывала? – воскликнула Дейа, вскакивая с кровати и размахивая письмом у лица Фариды. – Столько лет ты отказывалась говорить о ней – и хранила это письмо?

– Я не хотела омрачать твою память о ней, – отозвалась Фарида, спокойно глядя на внучку.

– Тогда зачем показываешь мне это письмо сейчас?

– Потому что хочу, чтобы ты поняла. – Она взглянула Дейе прямо в глаза: – Я знаю, ты боишься повторить судьбу матери, но у Исры, упокой Господь ее душу, не все было в порядке с головой.

– Что значит – не все в порядке с головой?

– Ну, ты же прочитала письмо. Твоя мать была одержима джинном.

– Одержима? – повторила Дейа, не веря собственным ушам. Но в глубине души заскреблось сомнение. – Скорее всего, это была обычная депрессия! Ей было нужно ко врачу сходить. – Она встретилась взглядом с Фаридой. – Джиннов не существует, тета.

Фарида, нахмурившись, покачала головой:

– Тогда почему вот уже не одну тысячу лет по всему свету из людей изгоняют злых духов, а? – Она придвинулась ближе и вырвала письмо у Дейи. – Не веришь мне – почитай свои книжки. И поймешь, что я права!

Дейа промолчала. Неужели мама и впрямь была одержима? Ее вдруг оглушило непрошеное воспоминание – из тех, что она старалась стереть из памяти. Однажды Дейа пришла домой из школы и застала Исру на лестнице, ведущей в полуподвал: мама прыгала со ступенек вниз. Она кидалась с лестницы снова и снова, обхватив себя обеими руками и раскрыв рот, пока не заметила дочь.

– Дейа, – пробормотала Исра, смутившись. Поспешно поднялась на ноги и побрела в глубь цокольного этажа. – Твоя сестра заболела. Сходи наверх, принеси с кухни лекарство.

Дейа не могла забыть чувство, охватившее ее в тот миг, – словно все в животе закрутилось узлом. Она хотела сказать Исре, что тоже больна. И тут не насморк, не температура – тут кое-что похуже; только вот словами этот недуг не опишешь. Но разве болезнь – это только физическое недомогание? А если не все ладно в душе? Разве то, что творится внутри у Дейи – с самого раннего детства, – не болезнь?

Дейа откашлялась. Что, если Исра действительно была одержима? Это объяснило бы и подобные воспоминания, и письмо; объяснило бы, почему мать думала о смерти…

Дейа вскинула взгляд на Фариду:

– Когда было написано это письмо?

Фарида тревожно посмотрела на внучку:

– А что?

– Мне нужно знать, когда мама его написала.

– Да какая разница! – отмахнулась Фарида. – Не забивай себе голову ерундой. Я просто хотела, чтобы ты поняла: в несчастьях твоей матери был виноват не брак. Пора тебе это уяснить и жить дальше.

– Скажи мне, когда она написала это письмо! – потребовала Дейа. – Я не отстану, пока не скажешь!

Фарида вздохнула с раздражением:

– Хорошо.

Вынула конверт из «Тысячи и одной ночи» и снова его открыла.

Дейа сразу увидела дату – 1997 год. Внутри все словно оборвалось. Именно в этом году погибли родители. Разве такое может быть простым совпадением? Вдруг мать погибла вовсе не из-за автокатастрофы?

Дейа взглянула на Фариду:

– Скажи мне правду.

– О чем?

– Моя мать покончила с собой?

Фарида отшатнулась:

– Что?

– Она покончила с собой? И поэтому ты всегда избегала о ней говорить?

– Ну разумеется, нет! – воскликнула Фарида. Взгляд ее метался по полу. – Выдумаешь тоже!

Но Дейа почувствовала, как она разнервничалась, и сомнений не осталось: Фарида что-то скрывает.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь? Ты и это письмо сколько лет от меня скрывала! – Дейа сверлила бабку взглядом, но Фарида не поднимала глаз. – Она покончила с собой, да?

Фарида вздохнула:

– Что бы я ни сказала, ты мне все равно не поверишь.

Дейа сощурилась:

– Как это понимать?

– Беда в том, что ты вся в мать. Такая же ранимая. – Фарида подняла взгляд и наконец-то встретилась глазами с Дейей. – Ты мне не поверишь, что бы я сейчас тебе ни рассказала.

Дейа отвернулась. Неужели так и есть? Выходит, ее страхи – не пустые, и мама посеяла в ней семя печали, от которой теперь никуда не деться?

– Ну, посмотри на меня, – примирительно проговорила Фарида. – Я, может, многого в жизни не понимаю, но в одном уверена: чтобы жить дальше, прошлое надо оставить позади. Это я знаю точно – ты уж мне поверь.

Исра

Весна 1990 года

Исра проснулась с чувством, будто ее укачало и тошнит. Удивилась, почему на рассвете ее не разбудили далекие звуки азана. И вспомнила: она же в Бруклине, в двенадцати тысячах миль от дома, в постели мужа. Она вскочила на ноги. Но кровать была пуста, Адама нигде не видно. При воспоминании о минувшей ночи Исру захлестнул стыд. Она сглотнула, пытаясь подавить это чувство. Что толку зацикливаться? Такова жизнь.

Исра прошлась по спальне, потрогала деревянную кровать и тумбочки, которые занимали все небольшое пространство от стены до стены. Почему же тут нет окна? Она с тоской вспомнила ночи, когда читала у открытого окна своей комнаты, поглядывая на луну, светящую над Бирзейтом, слушая шепот кладбищ, и звезды на ночном небе сияли так ярко, что у нее мурашки бежали по коже. Исра пошла в соседнюю комнату – туда, где все же было окно. Оно находилось на уровне земли: за лестницей, ведущей к парадной двери, виднелась плотная шеренга домов и только совсем вдалеке – полоска неба. Америка вроде бы страна свободы – почему же здесь все так тесно и узко?

На Исру накатила усталость, и она снова легла в постель. Фарида предупреждала: организму понадобится несколько дней, чтобы приноровиться к смене часовых поясов. Когда на закате Исра наконец проснулась, Адама все еще не было дома, и она подумала: неужели ему не хочется побыть с ней? Может, она чем-то не угодила ему прошлой ночью, когда он овладел ею? Оказалась слишком холодна? Но откуда же ей было знать, что делать? В любом случае Адаму следует проявить терпение, научить ее кое-чему. Он-то наверняка спал с другими женщинами до брака – Исра в этом не сомневалась. Хотя Коран запрещает внебрачные связи как женщинам, так и мужчинам, мама говорила, что мужчины постоянно совершают зину – прелюбодеяние, что они просто не могут иначе.

Адам пришел ближе к полуночи. Исра, сидевшая у окна, слышала, как он спустился по лестнице, видела, как зажег свет в цокольном этаже. Он вздрогнул, заметив ее: Исра притулилась у окна, обняв руками колени, как ребенок.

– Ты что сидишь в потемках?

– Просто на улицу смотрю.

– Я думал, ты спишь.

– Да я и так весь день спала.

– А. – Он отвернулся. – Ну, раз так, может, сварганишь мне что-нибудь поесть, пока я сполоснусь. Я голодный как волк.

В холодильнике Фарида аккуратно расставила тарелки с рисом и курицей, затянув их пищевой пленкой и пометив на каждой имена сыновей. Исра нашла порцию Адама и разогрела в микроволновке. А потом накрыла на стол, как учила мама. Стакан с водой справа, ложка слева. Два теплых ломтя питы. Мисочка зеленых оливок и несколько долек помидора. И заварить ибрик мятного чая. Как раз когда чайник засвистел, в дверях появился Адам.

– Пахнет изумительно, – сказал он. – Это ты готовила?

– Нет. – Исра покраснела. – Я почти весь день проспала. Это все твоя мать оставила.

– А, понятно.

По его тону ничего нельзя было понять, но Исре стало неуютно: вдруг он ею недоволен?

– Завтра я обязательно приготовлю тебе ужин.

– Да уж, изволь. Твой отец говорил, что ты хорошо готовишь.

Да так ли уж хорошо?.. Исра никогда об этом не задумывалась, вообще не рассматривала это как какой-то особый талант.

– И что из тебя слова лишнего не вытянешь, он тоже предупреждал.

Если до этого лицо у Исры было розовое, то теперь наверняка стало малиновым. Она открыла рот, чтобы ответить, – но не смогла издать ни звука.

– Да не смущайся ты, – сказал Адам. – Если человек любит помолчать, в этом нет ничего стыдного. По мне, так даже и лучше. А то придешь домой, а там жена постоянно зудит в ухо – удовольствие ниже среднего.

Исра кивнула, хотя не очень понимала, с чем соглашается. Адам принялся за еду, а она сидела за столом и разглядывала мужа, гадая, способен ли он подарить ей ту любовь, о которой она грезит. Пристально всматривалась в его лицо, пытаясь найти хоть каплю тепла. Но отсутствующий взгляд темно-карих глаз Адама был устремлен куда-то мимо нее, в неведомую даль, как будто он забыл, что Исра сидит перед ним.

Адам вновь посмотрел на нее, только когда они улеглись в постель. Поймав его взгляд, она улыбнулась в ответ.

Эта улыбка удивила ее не меньше, чем его. Но Исра во что бы то ни стало хотела сделать мужу приятно. Прошлой ночью он застал ее врасплох, но теперь она знала, чего ждать. Она говорила себе, что, если улыбаться и изображать удовольствие, вполне вероятно, оно придет само собой. Может быть, чтобы Адам полюбил ее, нужно не выказывать ни тени сопротивления. Давать ему то, что он хочет, и делать это с радостью. Что ж, это ей по силам. Она отдаст ему себя и взамен получит его любовь.

Про Америку Исра все поняла быстро. Несмотря на все надежды, что в этой стране женщины, возможно, живут иначе, оказалось, что в общем все здесь устроено точно так же. А местами даже и хуже. Адама она целыми днями почти не видела. Каждое утро он уходил в шесть, чтобы успеть на поезд до Манхэттена, и возвращался только к полуночи. Она дожидалась его в спальне, все прислушивалась: не хлопнула ли дверь, не топает ли он по лестнице? И всегда находилась причина, почему его так долго не было. «Проторчал на работе допоздна», – говорил он. «Пришлось кое-что подлатать у отца в магазине». «В час пик было столько народу, что я даже в вагон втиснуться не смог». «Встречался с друзьями в кальянной». «Сел играть в карты и сам не заметил, как время пролетело». Даже если он приходил домой пораньше, все равно никуда жену не водил. Часами сидел перед телевизором, задрав ноги на журнальный столик и потягивая чай, пока Исра с Фаридой хлопотали на кухне.

Когда не надо было помогать свекрови по хозяйству, Исра просто сидела и глазела в окно. За окном тоже была тоска. Куда ни кинешь взгляд – кругом только коробки домов. По обеим сторонам улицы громоздился красный кирпич. Вдоль мощеного тротуара стройными шеренгами стояли платаны, корнями разламывающие бетон. По серому, обложенному тучами небу носились стаи голубей. А за вереницей унылых кирпичных домов и обшарпанных бетонных плит, за деревьями и серыми голубями шумела Пятая авеню, где мимо крохотных магазинчиков мчались машины.

Вскоре Исра убедилась, что Фарида во многом напоминает ее мать. Свекровь расхаживала по дому в просторных хлопковых халатах и целыми днями готовила и прибиралась. С утра до вечера она прихлебывала чай – то простой, то кахву с травами и пряностями. Когда сыновья были дома, Фарида нянчилась с ними, словно они были фарфоровыми куклами, а не взрослыми мужчинами. Готовила на ужин только то, что им нравится, пекла их любимые сладости, а на работу и учебу всегда давала с собой пластиковые контейнеры, доверху набитые острым рисом и запеченным мясом. Как и у матери, у Фариды была только одна дочь – Сара, и Фарида обходилась с ней так же, как мать с Исрой, – будто со временной постоялицей, о которой вспоминают, только когда надо что-то приготовить или прибрать.

Единственное отличие между матерью и Фаридой заключалось в их отношении к пяти ежедневным молитвам – Исра ни разу не видела, чтобы Фарида совершала их как полагается. Каждый день она вставала на рассвете и направлялась прямиком на кухню, где ставила на плиту чайник и, пока он свистел, торопливо бормотала себе под нос: «Господи, прошу тебя, убереги нашу семью от позора и бесчестья». Исра молча стояла в дверях, с трепетом слушая бормотание Фариды. Однажды она спросила у свекрови, почему та не становится на колени, но Фарида засмеялась и сказала:

– Да какая разница, как молиться? Развелось в последнее время религиозных! Сходят с ума по всяким мелочам. Молитва – это по-любому молитва, так ведь?

Исра всегда соглашалась с Фаридой, чтобы не огорчать ее. Она совершала намаз пять раз в день, но не на глазах у свекрови, а внизу, в спальне. Иногда, доделав все дневные дела, она прокрадывалась в полуподвал, читала полуденную и предвечернюю молитвы и быстренько, пока никто не заметил, возвращалась на кухню. Фарида не запрещала ей молиться, но Исра на всякий случай таилась, надеясь заслужить ее любовь. Мама на нежности была скупа, приласкать могла лишь изредка, когда дочка хорошо заправляла чечевичный суп или так отдраивала полы, что бетон чуть ли не сверкал. Но Фарида гораздо сильнее мамы. Может быть, в ее могучей душе и для любви больше места?..

Подметя полы, протерев зеркала, разморозив мясо и замочив рис, они садились за кухонный стол и, попивая чай, говорили – точнее, говорила Фарида. Казалось, целый мир бурлил на ее устах. Она рассказывала Исре о жизни в Америке, о том, чем занимается, когда не нужно готовить и прибирать. Иногда она навещала свою подругу Умм Ахмед, жившую неподалеку, по воскресеньям ходила по магазинам вместе с Халедом, а по пятницам, если было настроение, посещала мечеть, откуда приносила самые свежие сплетни обо всех друзьях и знакомых. Подавшись вперед и широко раскрыв глаза, Исра впитывала каждое слово свекрови. За несколько недель, проведенных в Америке, она прониклась к Фариде симпатией, если не сказать восхищением. За ее умение громко, не стесняясь, высказывать собственное мнение. За ее необычайную силу.

Однажды Исра и Фарида разбирали свежепостиранное белье – эту работу они всегда оставляли напоследок. Во влажном воздухе пахло отбеливателем. Фарида сидела, привалившись спиной к стиральной машине и скрестив ноги, и раскладывала по парам черные носки. Исра устроилась рядом в своей обычной позе – ноги вместе, руки на коленях, – словно пытаясь сделаться меньше. В куче белья ей попались цветные мужские трусы. Исра никогда их раньше не видела. «Наверное, это кого-то из Адамовых братьев», – подумала она. Коснувшись их, она почувствовала, как заливается краской, и поспешно отвернулась от Фариды. Не хотела показаться девчонкой, которая краснеет при виде мужских трусов.

– Наконец-то у меня помощница есть, до чего же хорошо! – сказала Фарида, складывая выцветшие джинсы.

Исра широко улыбнулась:

– Я всегда рада вам помочь.

– Вот она, наша женская доля! Хлопочи да прислуживай.

Исра отложила светло-зеленые трусы и придвинулась поближе к Фариде.

– Вы весь день только хозяйством и занимаетесь?

– Как заведенная, – отозвалась Фарида, качая головой. – Иногда жалею, что не родилась мужчиной. Хоть бы попробовать, каково это! Никаких тебе лишних горестей! – Она потянулась было за очередной парой носков, но остановилась и посмотрела на Исру. – Мужчины только и твердят, как они вкалывают ради семьи. Но они не понимают… – Она запнулась. – Они понятия не имеют, каково быть женщиной в этом мире.

– Вы говорите прямо как мама.

– Ну так она ведь тоже женщина. Знает, что говорит.

Повисло молчание. Исра опять полезла в кучу белья. А сама думала: почему же и мама, и Фарида так одиноки? Почему судьба обделила их любовью? Что они сделали не так?

– Я думала, здесь все иначе, – призналась Исра.

Фарида подняла на невестку глаза:

– Иначе в каком смысле?

– Ну, я считала, что в Палестине женщинам приходится так трудно из-за всех этих старинных обычаев и традиций, а тут…

– Ха! Насмотрелась всякой ерунды по телевизору и в журналах и решила, что в Америке женщинам проще? – Глаза у Фариды превратились в щелочки. – Так вот что я тебе скажу. Путь наверх в этом мире открыт только мужчине – а женщина тащит его туда на своем горбу. Если кто-то скажет тебе, что это не так, знай: тебе вешают лапшу на уши.

– Но Халед вас, по-моему, очень любит, – возразила Исра.

– Любит? – хохотнула Фарида. – Да ты посмотри, как я его обихаживаю! Каждый день накрываю богатый стол, стираю и глажу его одежки, каждый уголок в доме вылизываю, чтобы он жил не тужил. Детей ему вырастила – трех мужиков и одну девчонку, – и все сама, без его помощи! А ты говоришь – любит! – Она посмотрела на Исру: – Усвой раз и навсегда, милочка. Если будешь жить, дожидаясь от мужчины какой-то там любви, тебя ждет большое разочарование.

Исре стало жаль Фариду. Как же, наверное, она выбивалась из сил, пока растила детей одна в чужой стране, дожидаясь, когда Халед явится домой и подарит ей хоть немного любви. Неужели и Исру ждет такая же участь?

– В Америке все мужчины так много работают? – спросила она, складывая белую футболку.

– Я тоже задавалась этим вопросом, когда мы только сюда переехали, – откликнулась Фарида. – Халед целыми днями пропадал на работе, а я сидела одна с детьми – иной раз до полуночи! Поначалу злилась, но потом поняла, что он не виноват. Иммигранты в этой стране почти все пашут без продыху, а особенно мужчины. У них просто нет выбора. Иначе не выжить.

Исра во все глаза смотрела на свекровь. Ну уж Адам-то наверняка другой, не такой, как мужчины из поколения Халеда и Якуба. Сейчас ему нелегко, да, но скоро все изменится к лучшему.

– И Адам всегда будет так много работать?

– О, скоро привыкнешь, – отозвалась Фарида. – Пойдут дети, и забот у тебя будет выше крыши. – Исра вытаращила глаза, и она добавила: – Поверь, ты еще рада будешь, что он на работе торчит, а не дома указания раздает. Я готова удавиться, когда у Халеда выходной. Поди туда, сделай то. Сущий кошмар!

Не о таких отношениях с мужем мечтала Исра. Она не хотела жить, как мама и Фарида. Конечно, сейчас им с Адамом нелегко, ведь они едва знают друг друга. Но когда пойдут дети, все переменится. Адам будет спешить домой. Ему захочется видеть детей, возиться и заниматься с ними. Тогда он и Исру полюбит. Она повернулась к Фариде:

– Но когда появятся дети, Адам станет больше бывать дома, правда же?

– Господи ты боже мой. – Фарида распрямила ноги и снова их скрестила. – Не говори глупостей. Ты когда-нибудь видела, чтобы мужчина сидел дома и нянькался с детьми? Это твоя работа, голубушка.

В этот миг Исра словно услышала насмешливый голос матери, сгорбившейся у плиты: «Палестина, Америка – какая разница? Женщина всегда будет одинока!» Неужели мама права? «Нет!» – сказала Исра себе. Не может такого быть. Любовь Адама надо заслужить – и она заслужит.

Дейа

Зима 2008 года

Прочитав письмо, Дейа несколько дней бродила как в тумане. Все ее мысли были только об одном. Что, если она заблуждалась насчет матери? Что, если и воспоминания свои она толкует превратно? Все может быть. А если мама действительно была одержима джинном? Это объяснило бы ее вечную печаль – и дело, выходит, вовсе не в том, что она была несчастлива в браке, или ей были противны дети, или, хуже того, была противна Дейа. Но до конца поверить в бабушкину версию не получалось. Все-таки джинн – это что-то из области фантастики: в реальной жизни не существует ни духов, ни проклятий. Однако не думать об этом Дейа не могла. Вдруг мать сама лишила себя жизни? И если да, то от чего же умер отец?

Дома Дейа почти не разговаривала с сестрами. В школе таскалась из одного класса в другой и не могла сосредоточиться даже на литературе, которую вела сестра Бусейна, хотя обычно это был любимый ее урок: Дейа всегда сидела на первой парте, уткнувшись в книгу, которую они проходили. А теперь, пока сестра Бусейна зачитывала вслух отрывок из «Повелителя мух», Дейа смотрела в окно и думала: неужели бабушка права? Может, если бы она не пряталась всю жизнь среди книжных страниц, отвернувшись от реального мира, она бы лучше ориентировалась в жизни. Научилась бы отпускать прошлое и жить дальше. И не питала бы несбыточных надежд на будущее.

После школы, сев в автобус, Дейа всю дорогу молча глазела в окно и оторвалась от него, только увидев свою остановку. Они с сестрами зашагали по Семьдесят девятой улице к дому: пока те нога за ногу плелись по заснеженному тротуару, Дейа летела впереди, словно стремясь обогнать собственные мысли. День был холодный, пасмурный, в воздухе пахло мокрой древесной корой и чем-то еще. Выхлопными газами, что ли. Не то бродячими кошками. Это был дух Бруклина, он часто щекотал Дейе ноздри, когда она спешила к автобусной остановке в семи перекрестках от дома. На углу валялся пустой стакан из-под кофе – бело-синяя картонка растоптана и заляпана грязью. На ней еще читалась золотая надпись – «Рады вам служить!». Дейа вздохнула. Вряд ли эту фразу придумал мужчина. Скорее всего, ее породила женщина.

Дейа свернула на Семьдесят вторую улицу, и кое-что необычное сразу привлекло ее внимание. Вдалеке виднелся их дом, а около него обреталась какая-то женщина. Дейа остановилась и принялась наблюдать за ней. Высокая и стройная, одета, как американка, волосы собраны в хвост. Возраст с такого расстояния определить трудно – лет тридцать, а может, и сорок. Для подруги Фариды – маловато, для подруги сестер – многовато. Дейа двинулась вперед, не сводя с незнакомки глаз.

Женщина приблизилась к парадной лестнице. Она двигалась медленно и осторожно, то и дело озираясь, словно не хотела, чтобы ее заметили. Дейа всмотрелась в ее лицо. Черт в точности не разберешь, но ощущение такое, будто когда-то она эту женщину уже видела. Что-то в ней было знакомое. Но кто это может быть?

Женщина что-то держала в руках, но Дейе было не видно, что именно. У нее на глазах женщина аккуратно пристроила это что-то на ступеньку. А потом развернулась, бросилась к такси, поджидавшему у тротуара, и запрыгнула внутрь.

Дейа оглянулась: сестры остановились, поглощенные разговором. Кажется, обсуждали, как Фарида хочет повыдавать их всех замуж – одну за другой, как домино. «Повезло», – подумала Дейа. Они ничего не видели. Она устремилась вперед, на ходу осматриваясь: растрескавшийся тротуар, нестриженая трава, на углу – зеленые мусорные баки. Все как обычно. Все, кроме белого конверта у порога.

Скорее всего, ничего особенного там нет. Дедушке с бабушкой постоянно приносят почту. Но все же Дейа цапнула конверт с бетонной ступеньки. И тут же поняла, почему женщина все делала с оглядкой. Конверт не был адресован ни дедушке, ни бабушке. На нем жирными буквами было написано ее собственное имя. Письмо. Ей. Вот это поворот! Она поскорее запихнула конверт в карман, пока не увидели сестры.

Днем Дейа не решилась открыть письмо и делала вид, что читает книгу, пока не убедилась, что сестры заснули. Тогда она заперлась у себя в комнате и достала конверт. Буквы, складывавшиеся в ее имя – ДЕЙА, – были на месте. Ей не привиделось. Дейа открыла конверт и заглянула внутрь. Письма там не было – только визитная карточка.

Дейа вынула карточку и поднесла к лампе. Визитка как визитка. Бумажный прямоугольник с острыми уголками. На белом фоне жирным шрифтом: «Книги и кофе» – а ниже мелко:

Бродвей, 800

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 10003

212-readmor

booksandbeans.com

Она перевернула визитку. На оборотной стороне было написано от руки: «Спросить заведующую».

Она пощупала визитку и представила себе, как таинственная женщина делает то же самое. Кто же она такая? Закрыв глаза, Дейа попыталась воскресить в памяти ее лицо – вдруг она что-то упустила? Но вместо загадочной незнакомки увидела перед внутренним взором собственную мать. Ее обожгла внезапная мысль – дикая, нелепая, – но Дейа тут же уцепилась за нее, тут же попала под ее чары. Может ли такое быть? Может ли быть, что эта женщина – Исра? А почему, собственно, нет! В конце концов, аварии Дейа не видела, на похоронах не была – по словам Фариды, погребение состоялось в Палестине. А что, если Фарида все выдумала? Что, если Исра жива?

Дейа села в постели. Да нет, конечно, это невозможно. Ведь не только Исры нет в живых – отца тоже. Фарида не могла выдумать смерть двоих людей. Да и зачем? Нет, мать, конечно, погибла. Если это была не авария, то самоубийство. А даже если вдруг она жива, то зачем бы ей возвращаться после стольких лет? Незачем. Ей и десять лет назад Дейа была только в тягость. А теперь и подавно не нужна.

Дейа тряхнула головой, пытаясь изгнать мать из своих мыслей. Но не смогла. Воспоминания, как всегда, нахлынули удушающей волной: вот Исра сидит на кухне спиной к Дейе и готовит долму. Дейа завороженно смотрит, как мать выкладывает рис на виноградные листья, скручивает их в похожие на пальцы трубочки, а потом кладет в большую металлическую кастрюлю.

– Как здорово у тебя получается, мама, – шепчет Дейа.

Исра не отвечает. Отщипнув немного рису, она пробует его на вкус – достаточно ли приправы. И принимается за новую трубочку.

– Можно я тоже попробую свернуть? – просит Дейа. Ответа нет. – Мама, покажи мне, как надо!

Не поднимая глаз, Исра протягивает ей виноградный лист. Дейа ждет указаний, но Исра ничего не говорит. И Дейа начинает просто повторять за матерью. Отрезает стебелек, выкладывает на лист полоску риса и загибает краешки так, чтобы они полностью прикрыли начинку. Кладет готовую трубочку в кастрюлю и заглядывает матери в лицо, ожидая похвалы. Но Исра молчит.

Дейа с силой надавила на края визитки, согнув ее пополам. Ей ненавистно было это воспоминание – как и все прочие. Дрожа, она смяла визитку в кулаке. Кто эта женщина, что ей нужно? Может ли она оказаться ее матерью? Дейа глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться. Она решила, что делать. Завтра она позвонит по номеру с визитки и все выяснит.

Следующий день тянулся ужасно медленно. По школе Дейа ходила, словно в трансе, и думала только об одном: как бы найти возможность позвонить. На уроке ислама – последнем перед обедом – она ерзала в нетерпении, дожидаясь, когда же брат Хаким закончит говорить. Невидящим взглядом она смотрела, как он кружит по кабинету, как открывается и закрывается его рот. Он преподавал у Дейи религию с самых младших классов, и все, что она знала об исламе, она знала от него.

– Само слово «ислам» означает «таввакуль», – рассказывал брат Хаким. – Упование на Бога. Ислам – это религия мира, чистоты и добра. Она противостоит несправедливости и угнетению. В этом ее суть.

Дейа закатила глаза. Раз так, то они, наверное, вовсе никакие не мусульмане. С другой стороны, много ли она знает о религии? Из дома она мало что вынесла – семья у них не очень набожная. Однажды Дейа заявила, что будет носить хиджаб постоянно, а не только в школу, но Фарида встала на дыбы: «Да на тебе никто не женится, если будешь расхаживать в таком виде!» Дейа опешила. Она-то ожидала, что Фарида похвалит ее за благочестивое рвение. Но поразмыслив хорошенько, поняла, что бо́льшая часть правил, которых Фарида строго придерживается, не имеет никакого отношения к религии – это просто арабские обычаи.

Наконец-то обед, единственный Дейин шанс позвонить по телефону на визитке. Она заранее решила, что попросит мобильник у тихой, бледной Мерьем. Одной из немногих в классе, кому родители разрешали иметь телефон. Наверное, потому, что Мерьем была сама невинность. Ее семье не было нужды беспокоиться, что она станет перезваниваться с парнями или полезет куда не следует. За все годы, что они учились вместе, Мерьем ни разу не была замечена ни в чем предосудительном, хотя большинство девчонок в классе исхитрялись время от времени нарушать правила – в том числе и Дейа. Однажды в пятницу, после молитвы джума, она сбросила с пожарной лестницы железный стул. Она и сейчас не смогла бы объяснить, зачем это сделала. Только помнила, как одноклассницы пялятся на нее с ехидными усмешками и поддразнивают: да у тебя кишка тонка! – а потом сразу как она стоит на краю лестницы и с наслаждением швыряет стул с высоты пятого этажа. Директор позвонил Фариде и сообщил, что Дейю на несколько дней отстранили от занятий. Но когда она приплелась домой, повесив нос, Фарида лишь расхохоталась: «Ну и пусть! Кому она нужна-то, школа эта!»

Водились за Дейей и другие грешки. Однажды она попросила одноклассницу Юзру купить для нее диск Эминема, потому что знала, что Фарида никогда и ни за что этого не разрешит. У Юзры родители были не такие строгие, как Дейины бабушка с дедушкой, разрешавшие ей слушать только арабскую музыку. Юзра тайком принесла диск Эминема в школу, и Дейа заслушала его чуть не до дыр. Ее влекли и волновали острые темы, которые поднимал рэпер, она восхищалась его бунтарской позицией и смелым голосом. Если бы у Дейи тоже был голос! Иногда вечером, когда в школе выдавался плохой день или влетало от Фариды, Дейа надевала наушники и засыпала под голос Эминема, зная, что где-то есть еще один человек, бьющийся в тенетах косного мира. Ее утешала мысль, что необязательно быть женщиной и даже иммигрантом, чтобы почувствовать, каково это – когда ты всюду чужой.

Если подумать, пожалуй, это был единственный раз, когда Дейа попросила другого человека сделать что-то для нее. Ей не по нутру было просить об одолжениях – она не хотела доставлять людям неудобства, становиться обузой. Но сейчас иного пути не было. В столовой она собралась с духом и подошла к Мерьем. Та, слегка улыбнувшись, протянула телефон, и Дейа кинулась в ближайший туалет, изо всех сил стараясь не залиться краской стыда. Пробегая мимо зеркала, она отвернулась от собственного отражения. Лицо трусихи. Лицо дуры. Дейа юркнула в кабинку и заперла дверь. Набирая номер, она чувствовала, как колотится в груди сердце. Трубку взяли после четвертого гудка.

– Алло, – раздался женский голос.

Дейа кашлянула. Во рту у нее пересохло.

– Эмм, здрасте. – Она старалась, чтобы голос не срывался. – Это «Книги и кофе»?

– Да, – короткая пауза. – Чем я могу вам помочь?

– Эмм… а можно позвать заведующую? Меня зовут Дейа.

– Дейа?

– Да.

Собеседница помолчала. А потом сказала:

– Поверить не могу, что это ты. – В голосе женщины звучал испуг.

Дейа осознала, что у нее дрожат руки, и крепче прижала мобильник к хиджабу.

– А кто это говорит?

– Это… – Женщина запнулась. У Дейи по жилам хлынул адреналин.

– Кто вы? – повторила она.

– Даже не знаю, с чего начать, – пробормотала женщина. – Понимаю, звучит странно, но я не могу ничего объяснить по телефону.

– Что? Почему?

– Просто не могу, и все…

Сердце у Дейи колотилось так, что ей казалось – в кабинке грохочет его эхо. Она словно попала в какой-то триллер – такого просто не может быть в реальной жизни.

– Дейа, – позвала женщина. – Ты там?

– Да.

– Послушай… – Женщина понизила голос, и Дейа услышала, как на заднем плане пикает касса. – Мы можем встретиться лично?

– Лично?

– Да. Ты можешь прийти в магазин?

Дейа задумалась. Одну ее из дома отпускали, только когда Фариде что-то нужно было позарез – например, в холодильнике шаром покати, а тут гости. Тогда она отсчитывала Дейе точную сумму денег и отправляла в продуктовый на углу Семьдесят третьей улицы за коробкой чая «Липтон» или в итальянскую кондитерскую на Семьдесят восьмой за лотком неаполитанского печенья. Дейа мчалась по улице, и ветер трепал ее волосы. Пахло пиццей, вдалеке вызванивал свой нехитрый мотивчик фургон с мороженым. Это было замечательное чувство – когда шагаешь по улице одна, сама себе хозяйка. Обычно Халед и Фарида сопровождали Дейю и ее сестер всюду: и в их любимую пиццерию «Элеганте» на Шестьдесят девятой улице, и в «Бэйгл-Бой» на Третьей авеню, а иногда, по пятницам, даже в мечеть. Теснясь на заднем сиденье дедова шевроле семьдесят шестого года, девочки опускали глаза в пол всякий раз, когда за окном мелькал мужчина. И только изредка, когда Дейа в одиночестве шагала по Пятой авеню в толпе мужчин и женщин, ей не нужно было опускать глаза – никто бы ее не одернул. Но она все равно смотрела под ноги. Даже прикажи она себе глядеть прямо, все равно не получилось бы.

– Нет, не могу, – наконец выговорила Дейа. – Дедушка и бабушка никуда не отпускают меня одну.

Повисла долгая пауза.

– Да, знаю.

– Откуда вам знать что-то о моих дедушке и бабушке? И как вы узнали, где я живу?

– Это не телефонный разговор. Нам нужно увидеться. – Женщина снова помолчала. – Может, прогуляешь школу? Это возможно?

– Я никогда раньше не прогуливала школу, – призналась Дейа. – А даже если прогуляю – откуда мне знать, что я не нарвусь на неприятности? Ведь я понятия не имею, кто вы такая.

– Я не причиню тебе вреда, – сказала женщина уже гораздо мягче, и Дейа подумала, что этот голос она уже где-то слышала. – Поверь, я никогда не причиню тебе вреда.

Да, голос определенно знакомый. А вдруг это говорит ее мать? Да нет же, нет, бредовая мысль – но Дейа не могла выкинуть ее из головы. Она отчетливо помнила, когда в последний раз слышала голос Исры.

«Прости меня, – шептала Исра и повторяла снова и снова: – Прости меня». Прошло десять лет, а Дейа до сих пор не знала, за что мать просила прощения.

– Мама? – сорвалось с ее губ.

– Что?

– Это ты, мама? Это ты? – Дейа забилась в угол кабинки. Вдруг это и впрямь ее мать. Ну вдруг! Может, она вернулась. Изменилась. Раскаялась.

– Ох, Дейа! Нет, я не твоя мама. – Голос женщины задрожал. – Извини, я не хотела тебя расстраивать…

Дейа услышала собственный всхлип раньше, чем сообразила, что плачет. Слезы покатились по щекам. Как же ей было грустно и плохо, как мечталось встретиться с матерью – она и сама до этого мгновения не представляла. Глотая слезы, она пролепетала:

– Извините… Я знаю, что моя мать давно умерла. И отец тоже. – В трубке была тишина. И Дейа все-таки спросила: – Но кто же вы?

– Послушай, Дейа, – сказала женщина. – Мне нужно с тобой поговорить. Найди какой-нибудь способ приехать ко мне в книжный. Это правда важно.

Дейа не отвечала, и женщина заговорила опять:

– И пожалуйста… Пожалуйста, что бы ты ни решила, не рассказывай обо мне дедушке с бабушкой. Я все объясню, когда мы встретимся, но пока никому ничего не говори. Ладно?

– Ладно.

– Спасибо, – сказала женщина. – Удачи тебе…

– Погодите! – вырвалось у Дейи.

– Что такое?

– Когда мне к вам приехать?

– В любое время. Я буду тебя ждать.

Исра

Весна 1990 года

Свежим апрельским утром, через четыре недели после приезда в Америку, Исра, проснувшись, обнаружила, что лицо у нее совершенно землистое. Она долго стояла в ванной, изучая свое отражение в зеркале. Кожа сделалась блеклая, мертвенная; она поднесла руки к лицу, потерла темные мешки под глазами, дернула сухую прядь волос. Да что с ней творится?

Прошло еще несколько дней, и Исра почувствовала: в недрах живота словно разматывается моток пряжи. Лоно напряглось. В горле стало горячо. Она прополоскала рот, надеясь смыть с языка металлический привкус, но это не помогло.

В шкафчике в ванной лежало несколько белых полосок – тесты на беременность; их туда положила Фарида, чтобы невестка проверялась каждый месяц. Исра дрожала, раздирая белую упаковку. У нее перед глазами до сих пор стояло лицо Фариды, когда месяц назад Исра, красная как рак, спросила, нет ли у нее больших прокладок. Не сказав ни слова, Фарида отправила Халеда в магазин, но по тому, как задергался у нее правый глаз, как словно сгустился воздух в комнате, Исра поняла, что свекровь недовольна.

– Я беременна, – прошептала Исра, встретившись с Фаридой на кухне. Белую полосочку она держала на отлете, словно та была из хрупкого стекла.

Фарида подняла голову от миски с тестом и улыбнулась так широко, что Исра увидела золотой зуб, поблескивающий в глубине ее рта.

– Мабрук, – сказала свекровь, и глаза у нее увлажнились. – Прекрасная новость!

При виде улыбающейся Фариды Исра ощутила прилив счастья. Она так давно не испытывала ничего подобного, что с трудом опознала захлестнувшее ее горячее чувство.

– Ну иди, иди сюда, – сказала Фарида. – Посиди со мной, пока я пеку хлеб.

Исра села. Она смотрела, как Фарида обваливает тесто в муке, заворачивает его в тканевую салфетку и откладывает в сторонку. А затем, придвинув к себе другой брусок теста, лежащий под толстым полотенцем, нажимает на него указательным пальцем.

– Готово, – констатировала свекровь, растирая между пальцами клейкий шмат. – Дай-ка сюда противень.

Фарида налепила из теста шариков и разложила их на противне. Сбрызнув шарики оливковым маслом, она запихнула противень в духовку. Исра молча смотрела, как печется хлеб, не зная, что сказать или сделать. Фарида напевала себе под нос, ловко выхватывая дымящиеся шарики из духовки, прежде чем они начнут подгорать. Исре хотелось запечатать ее хорошее настроение в какой-нибудь сосуд. В последний раз Фарида улыбалась так широко, что показался золотой зуб, когда Адам протянул ей пачку денег – пять тысяч долларов. Столько за месяц магазин принес прибыли сверх ожидаемого, и он сказал Фариде: «Возьми, мама, это тебе». Исра хорошо помнила, как при виде денег Фарида раскрыла рот, схватила пачку и прижала к груди, а потом бросилась в спальню. Но теперь, видя довольный блеск в ее глазах, Исра понимала, что ее беременность гораздо важнее денег. Она не отрываясь смотрела в духовку, чувствуя, как поднимается и опускается живот в унисон с набухающими и опадающими лепешками питы. Так вот оно какое – счастье? Да, наверное, это оно и есть.

В тот день Адам пришел домой рано. Сидя на кухне, Исра услышала, как он разулся и вошел в залу, где Фарида смотрела вечернюю передачу.

– Салям, мать, – сказал он.

Исра услышала, как Фарида расцеловала его и поздравила.

Обрадуется ли он? Кто его знает. Исра весь день беспокоилась, как муж отреагирует на известие. Хочет ли он вообще сейчас ребенка? Или предпочел бы подождать год-другой, подзаработать денег? Фарида не раз упоминала, что Адам помогает родителям оплачивать колледж, где учится Али, – смогут ли они покрыть все расходы, связанные с появлением младенца? Но когда она спросила Фариду, та лишь улыбнулась и сказала:

– Не волнуйся. Есть продуктовые карточки, есть «Медикейд»4 – рожай не хочу.

Адам вошел на кухню, напевая песню Абделя Халима, и улыбнулся, встретившись взглядом с Исрой.

– Даже не верится, что стану отцом, – сказал он.

Исра вздохнула с облегчением.

– Мабрук, – пробормотала она. – Поздравляю.

Он притянул ее к себе, одной рукой обхватив за талию, а другую положив на живот. Исра напряглась, изо всех сил стараясь не отшатнуться. Она до сих пор не привыкла к его прикосновениям. Иногда ей думалось, как это странно: сперва мужчины не касаются тебя совсем, а потом муж завладевает твоим телом целиком и полностью. Переход был слишком внезапный, и Исра задавалась вопросом, сроднится ли она когда-нибудь с новыми ощущениями, начнет ли страстно их желать, как вроде бы положено женщине?

– Ну, ты будь осторожней, – сказал Адам, поглаживая ее плоский живот. – Не дай бог с ребенком что-нибудь случится.

Исра во все глаза смотрела на мужа, потрясенная нежностью в его голосе и целым веером морщинок, что появились в уголках его глаз, когда он улыбнулся. Может, теперь он будет проводить с ней больше времени? Может, именно ребенка ему и не хватало?

– Теперь заживем по-другому, – сказал Адам, глядя на нее сверху вниз. – Дети, семья… – Он умолк и только водил пальцем по ее животу, словно писал на нем что-то. – Все изменится.

Исра заглянула ему в глаза:

– В каком смысле изменится?

– Ну, прежде всего, у тебя прибавится хлопот. Больше стирки, готовки, больше беготни. Это будет нелегко.

Исра молчала, выжидающе глядя на него, и Адам добавил:

– Но, в конце концов, в детях – главная радость жизни. Так сказано в Коране.

– Да, конечно, – согласилась Исра, внезапно вспомнив, что не прочла сегодня вечернюю молитву. – Но ты ведь будешь помогать мне?

– Что?

– Ты будешь помогать мне? – повторила она еле слышно. – С ребенком?

Адам слегка отстранился:

– Растить детей – женское дело. Ты же знаешь.

– Я просто подумала… может, иногда ты сможешь приходить домой пораньше… – прошептала Исра. – Больше времени проводить со мной…

Он вздохнул:

– Ты же знаешь, я должен работать. Родители без меня не справятся. Думаешь, мне хочется вкалывать день и ночь? Как бы не так! Но выбора у меня нет. – Он погладил Исру по щеке тыльной стороной ладони. – Ты ведь все это понимаешь, правда?

Она кивнула.

– Ну вот и хорошо. – Адам перевел взгляд на плиту, над которой клубился пар. – Что у нас сегодня на ужин?

– Пирожки с мясом и шпинатом, – ответила Исра.

Она застыдилась. Конечно, смешно было ожидать, что Адам забросит работу и станет помогать ей. Да она хоть раз в жизни видела, чтобы муж помогал жене с детьми? Исре вспомнился стих из Корана, который она учила в школе: «Мать вынашивает ребенка в тяготах и испытаниях себе на тяготы и испытания». Так оно и есть. Материнство – ее обязанность, ее долг.

Она прильнула к Адаму, надеясь, что он скажет что-нибудь еще. Но он молча шагнул к плите, подхватил с блюда пирожок со шпинатом и начал жевать.

– Ну и ну! – сказала Фарида однажды вечером, отхлебнув чаю, который Исра заварила, пока сериал прервался на рекламу. – Что это за безобразие?

– В чем дело? – не поняла Исра.

– Чай горчит.

Исра отпрянула:

– Я все сделала, как вы любите: три веточки мармарии, две ложки сахара.

– А на вкус вышла гадость. – Свекровь протянула чашку Исре: – Вылей.

«Скажите спасибо, – вертелось на языке у Исры. – Скажите спасибо, что беременная женщина заваривает вам чай, занимается готовкой и уборкой, пока вы сидите на диване и пялитесь в телевизор».

– Простите, – сказала она. – Я сейчас заварю вам новый.

Фарида натужно улыбнулась:

– Ну что ты, не стоит.

– Нет-нет, как же, – возразила Исра. – Я сейчас.

Вернувшись на кухню, она отломила самые зеленые побеги от кустика мармарии, росшего на подоконнике. Чайный пакетик Исра положила в заварочный чайник после того, как вода прокипела дважды, чтобы крупицы сахара растворились наверняка. Она хотела приготовить чай как можно лучше. Но при всем желании угодить в голову лезли воспоминания о том, как она подсовывала братьям переперченные сэндвичи с фалафелем, получив от них выволочку за то, что плохо погладила школьную форму, и как бормотала шепотом «чтоб ты сдох», когда ее колотил Якуб. Но с Фаридой Исре предстояло прожить всю жизнь. Ей нужна любовь свекрови, и она сделает все, чтобы завоевать ее.

– А Сара где? – поинтересовалась Фарида, когда Исра принесла ей чашку свежезаваренного чая. – У себя в комнате?

– Наверное, – отозвалась Исра.

– О всепрощающий, – пробормотала Фарида. – Ну что ты будешь делать с этой девчонкой?

Исра промолчала. Она уже научилась понимать, когда Фарида разговаривает сама с собой. Сара была для Фариды больной темой. В те дни, когда Исра поднималась достаточно рано, чтобы совершить предрассветную молитву, она заставала Фариду в коридоре: скрестив руки на груди, та придирчиво осматривала, прилично ли Сара оделась в школу.

– Веди себя пристойно! – рычала Фарида, едва не брызгая слюной. – И не смей разговаривать с мальчишками, поняла меня?

– Да знаю я, мама, – неизменно отвечала Сара.

Когда она возвращалась из школы, Фарида строго следила, чтобы ни одна секунда времени дочери не пропала зря – и так полдня потрачено впустую! Исра знала, каково это – быть единственной девочкой в доме, полном мужчин, подстилкой, о которую все вытирают ноги. Но ей было интересно: а как это сносит Сара? Стоило Фариде обратиться к дочери, как на лице у той появлялось непокорное выражение, и Исра понимала, что она кипит от негодования.

– Сара! – крикнула Фарида от подножия лестницы. – Спускайся к нам!

– Иду! – отозвалась Сара.

– Сходи посмотри, где она там застряла, – велела Фарида Исре, когда прошла минута, а Сара так и не явилась.

Исра послушно потащилась наверх. Поднявшись по лестнице, она увидела, что Сара у себя в комнате: читает, загородившись книжкой, словно щитом, жадно поглощая слова, словно подзаряжаясь от них энергией. Это зрелище заворожило Исру.

– Что она там делает? – крикнула Фарида снизу.

– Не знаю, – солгала Исра.

– Ну, все понятно. – Фарида затопала по лестнице.

– Сара… – прошептала Исра, желая предупредить девочку. Но было поздно. Фарида уже поднялась.

– Так я и знала! – Она ворвалась в комнату и вырвала у дочери книгу. – Почему ты не идешь, когда я зову?

– Я хотела дочитать до конца главы.

– До конца главы? – Фарида уперла руки в боки. – Читательница нашлась! А учиться готовить кто будет?

Сара вздохнула, а у Исры похолодело внутри. Она словно услышала собственную мать: от книг никакой пользы, главная женская наука – терпение, а ее ни по одной книжке не освоишь.

– Скажи-ка мне, – проговорила Фарида, нависнув над Сарой, – по-твоему, книжки научат тебя готовить и прибирать? Помогут тебе найти мужа? Вырастить детей?

– В жизни есть еще много всего, кроме мужа и детей, – парировала Сара. – Что-то я ни разу не слышала, чтобы ты приказывала Али забить на учебу и выкинуть книжки! Почему ему вы разрешили пойти в колледж? И не требуете, чтобы он поскорее женился?

– Потому что для девушки важнее всего замужество, – буркнула Фарида. – А вовсе никакой не колледж! Ты уже почти подросток. Пора тебе повзрослеть и усвоить раз и навсегда: нельзя женщине на мужчину равняться!

– Но это нечестно! – выкрикнула Сара.

– А ты мне не дерзи! – рявкнула Фарида, занося руку. – Еще одно слово, и ты у меня получишь!

Сара отпрянула от карающей длани.

– Но, мама, – проговорила она уже мягче, – это правда нечестно.

– Честно, нечестно, но так оно в мире устроено. – Фарида повернулась к двери. – А теперь иди вниз и помоги Исре на кухне.

Сара вздохнула и стала сползать с кровати.

– Давай-давай, пошевеливайся! – поторопила ее Фарида. – Я тебя весь день ждать не буду!

Вооружившись тряпками, Исра и Сара встали спиной друг к дружке и принялись за дело. Сара была невысокая, худенькая девочка с золотистой кожей и буйными, рассыпающимися по плечам кудрями. Пока они прибирались, она все больше молчала, только иногда ловила взгляд Исры и шумно вздыхала.

За те месяцы, что Исра прожила в Америке, они с Сарой ни разу толком не поговорили. Приходя из школы, Сара торопилась юркнуть в свою комнату и разобрать рюкзак. Теперь Исра догадалась, что она, по всей видимости, тайком таскает домой книги. Потом Сара спускалась к Исре на кухню и помогала накрывать на стол, или мыть посуду, или разбирать постиранное белье, на которое у Исры не хватило времени. Иногда по вечерам они сидели в зале втроем с Фаридой и смотрели ее любимые турецкие сериалы. Сара прихлебывала мятный чай и ела печенье, а когда Фарида отворачивалась, разгрызала передними зубами жареные арбузные семечки – Фарида строго-настрого запрещала ей это делать, чтобы не испортить прикус.

Исре было жалко смотреть, как девочка снует по кухне, драит столешницы, моет посуду, расставляет чашки в буфете. Наверное, вот так и сама она выглядела в Сарины годы, когда носилась веретеном, пока не переделает все домашние дела.

– Ну как ты себя чувствуешь? – спросила Исру Фарида, присев на корточки перед духовкой, где пеклось кунжутное печенье. Уже третья партия за неделю.

– Хвала Аллаху, – отозвалась Исра. – Все хорошо.

Фарида достала противень с печеньем из духовки.

– По утрам не тошнит?

– Нет, – не очень уверенно ответила Исра.

– Это хороший признак.

Исра заметила, что Сара замерла, слушая, что говорит мать.

– А чего-нибудь эдакого не хочется? – поинтересовалась Фарида. – Сладкого там?

Исра задумалась:

– Да не больше, чем обычно.

Фарида отщипнула от печенья кусочек и сунула в рот. Распробовала – и подняла брови.

– Это тоже хороший признак.

– Хороший признак чего? – перебила Сара.

Ее лицо казалось почти желтым в теплом вечернем свете, лившемся из окна, и Исре в этот миг почему-то представилось, как Фарида хлещет ее по щекам. Интересно, часто Саре достается?

– Ну, – отозвалась Фарида, – как говорят старухи, если беременную тошнит по утрам и тянет на сладкое, то жди девочку.

Сара ничего не сказала, только нахмурилась.

– Но у тебя ни того ни другого. – Фарида улыбнулась Исре. – Иншаллах, будет мальчик!

Исра не нашлась что ответить. Внутри у нее все свернулось жгутом. Может, и подташнивает ее по утрам.

– А что физиономия такая кислая? – осведомилась Фарида, потянувшись за следующим печеньем. – Не хочешь мальчика?

– Да нет, я…

– Мальчик лучше, поверь мне. Мальчики будут заботиться о тебе в старости, передадут по наследству фамилию…

– Хочешь сказать, что мне ты была не рада? – резко осведомилась Сара. – Потому что девочка не такое сокровище, как мальчик?

– Ничего подобного я не говорю, – отрезала Фарида. – Но все всегда хотят мальчика. Это тебе любой скажет, хоть кого спроси.

Сара покачала головой:

– Уму непостижимо! Ведь именно девочки помогают матерям. Омар и Али ничегошеньки для тебя не делают!

– Глупости. Твои братья последнюю рубаху ради меня отдадут, если понадобится.

– О да, конечно. – Сара закатила глаза.

Слушая Сару, Исра думала про себя: наверное, это и значит быть американкой – иметь голос. Стало досадно, что сама она никогда не умела выражать свое мнение и ни разу не отважилась заявить матери, что девочки ничем не хуже мальчиков, что жизнь у них устроена несправедливо и что мама, как женщина, сама должна это понимать. Нет бы прямо сказать, как ей обрыдло чувствовать себя человеком второго сорта, про которого вспоминают, лишь когда надо состряпать обед или прибраться; обрыдло терпеть попреки, нападки, унижения и оскорбления. Нет бы объяснить, как ей обидно, что ее заставляют считать себя ничтожеством, утварью для мужского пользования.

– Не слушай ты ее, – шепнула Сара Исре, когда Фарида ушла из кухни.

Исра подняла глаза: ее ошеломило, что Сара вдруг сама с ней заговорила.

– Ты о чем?

– Твой ребенок – дар Божий, несмотря ни на что. Даже если это девочка.

Исра, вцепившись в отвороты халата, отвела глаза. Ей вспомнилось, как она говорила те же самые слова матери, когда та была беременна: «Это дар Божий, несмотря ни на что». Она не хотела становиться одной из тех женщин, которые не желают иметь дочерей, не хотела быть как мать, которая признавалась Исре, что проревела несколько дней, когда Исра появилась на свет.

– Конечно, это дар Божий, – сказала Исра. – Разумеется.

– Я не понимаю, что такого особенного в сыновьях, – продолжала Сара. – Твоя мать такая же?

– Да, – призналась Исра. – Я надеялась, здесь все будет иначе…

Сара пожала плечами:

– В школе почти все американские девчонки говорят, что их родителям все равно. Но стоит только послушать маминых приятельниц! Уши в трубочку. Будь их воля, они бы до сих пор жили в Аравии и закапывали новорожденных девочек живьем.

Сара скривилась, и Исре показалось, что она смотрит на юную копию себя. Раньше ей и в голову не приходило, что у них может быть что-то общее: Сара родилась в Америке, ходила в школу, где девочки учатся вместе с мальчиками, – словом, вела жизнь, ни в чем не похожую на ее собственную. Исра робко улыбнулась – и Сара улыбнулась в ответ.

– С английским-то у тебя как?

– Могу читать и писать, – с гордостью ответила Исра.

– Правда? Вот уж не думала, что кто-то в Палестине знает английский.

– Мы его учим в школе.

– А говорить можешь?

– Не очень. – Исра покраснела. – У меня ужасный акцент.

– Наверняка не такой уж и ужасный. Брат говорил, ты ходила в школу для девочек – мол, я должна быть благодарна, что мне родители разрешают учиться в общей.

– Я даже не могу себе представить, как это, – проговорила Исра. – Ну, сидеть в одном классе с мальчиками. Мои родители никогда бы такого не допустили.

– Ну, у моих и выбора-то особо нет. Здесь есть школы для девочек, но они стоят сумасшедших денег. В принципе мне запрещено разговаривать с одноклассниками мужского пола, но как это осуществить на практике? Прилепить на лоб табличку: «С мальчиками не разговариваю»? – Сара скорчила рожицу.

– А вдруг твои родители узнают, что ты нарушаешь их запреты? – встревожилась Исра. – Фарида вон давеча чуть пощечину тебе не влепила. Вдруг они тебя побьют?

– Не исключено, – отозвалась Сара и отвернулась.

– А они… Тебе часто достается?

– Только если огрызаюсь или не слушаю их. Однажды баба выпорол ремнем – нашел у меня в рюкзаке записку от одноклассника. Так что я стараюсь не попадаться.

– Поэтому и книги домой носишь тайком?

Сара подняла глаза:

– А ты откуда знаешь?

Исра снова слабо улыбнулась:

– Потому что я тоже тайком таскала домой книги.

– Не знала, что ты любишь читать.

– Очень люблю, – призналась Исра. – Но уже давно ничего не читала. Я с собой только одну книгу привезла.

– Какую же?

– «Тысячу и одну ночь». Это моя любимая.

– «Тысяча и одна ночь»? – Сара призадумалась. – Это не про царя, который женится и каждую ночь убивает очередную жену, потому что считает, что все женщины изменщицы?

– Да, она самая! – воскликнула Исра, обрадовавшись, что Сара тоже читала ее любимую книгу. – А потом его перехитрила Шехерезада. Тысячу и одну ночь она рассказывала ему сказки, и в конце концов он даровал ей жизнь. Я эту книгу, наверное, миллион раз перечитывала.

– Правда? – удивилась Сара. – По-моему, она того не стоит.

– Что ты, конечно, стоит! Мне нравится, как много сюжетов раскручивается разом. Да и сама идея, что женщина ради спасения своей жизни рассказывает сказки. Это же чудесно!

Сара передернула плечами:

– Не люблю я эти сказочки.

Глаза у Исры расширились.

– Это не сказочки!

– Ну как же: там все про джиннов да про визирей и прочую ерунду! Я предпочитаю книги о жизни.

– Но «Тысяча и одна ночь» тоже о жизни, – возразила Исра. – В ней воспевается сила и стойкость женщины. Никто не заставляет Шехерезаду выходить замуж за царя. Она делает это добровольно, ради всех мусульманских девушек на свете. Тысячу и одну ночь она борется за себя и за них, рассказывая сказки. Ее голос – ее оружие. Это история о том, каким сверхъестественным могуществом обладают сказки и на какие подвиги способна одна-единственная женщина.

– Кто-то тут, похоже, приписывает этой книжке то, чего в ней сроду не было, – с улыбкой проговорила Сара. – По-моему, там ни про силу, ни про стойкость и речи нет. Просто байка о мужике, который пачками убивает беззащитных женщин.

– А кто-то тут, похоже, видит мир в черном цвете, – парировала Исра.

– Ну, разве что самую малость.

– А у тебя какая самая любимая книга?

– «Под стеклянным колпаком», – ответила Сара. – Или, может, «451 градус по Фаренгейту». Зависит от настроения.

– Это любовные романы? – спросила Исра.

Сара фыркнула:

– Ну, нет! Я люблю романы про что-то настоящее.

– Любовь очень даже настоящая!

– Не в нашей жизни.

Слова Сары обожгли Исру, как пощечина. Она опустила глаза, пытаясь прийти в себя.

– Если хочешь, – сказала Сара, – я завтра принесу тебе книжек. Не волнуйся, возьму только про любовь!

Исра улыбнулась – слабо, вымученно. Представила себе, что будет, если Фарида застанет ее за чтением американского романа, к тому же еще и любовного. Нет, нельзя допустить, чтобы свекровь в ней разочаровалась. Исра сглотнула.

– Да ладно, не надо. Мне арабские книги больше нравятся.

– Уверена? Я знаю пару американских романов, которые тебя точно зацепят.

– Нет-нет, не стоит. Да у меня и времени не будет их читать – с младенцем-то на руках.

– Ну, как хочешь.

Исра действительно считала, что читать ей скоро станет некогда. По правде говоря, в последнее время ее все сильнее мучил вопрос, готова ли она стать матерью. И не только оттого, что у нее по милости Фариды и без младенца дел было по горло, – Исра тревожилась, что ей нечего будет дать собственному ребенку. Что она сможет рассказать ему о мире, если сама ничего о нем не знает? Получится ли у нее быть хорошей матерью – и что такое «хорошая мать»? Впервые в жизни Исра задалась вопросом, хочет ли быть подобием своей матери. И не могла ответить. Исру до сих пор терзала обида: как легко мама отдала ее в чужую семью, в неведомую страну! Но в глубине души она понимала, что мама поступила так, как хотел Якуб, – выбора у нее не было. Или все-таки был? Может, в ее власти было повлиять на отцовское решение? Исра понятия не имела. В тот вечер она долго сидела у окна и думала, какие решения придется принимать ей самой, когда она станет матерью. И очень надеялась, что не наделает ошибок.

В этот вечер Адам пришел с работы еще до захода солнца. Он появился на пороге кухни в застиранных черных штанах и голубой рубашке поло. Исра заметила мужа не сразу – она отсутствующим взглядом смотрела на золотистое небо за окном. Адам откашлялся и сказал:

– Пойдем прогуляемся.

Исра разволновалась, но постаралась, чтобы Адам не заметил. Из дому она выходила лишь по воскресеньям, и то не каждую неделю – только когда Халед с Фаридой отправлялись за продуктами и брали с собой Сару. Если Сара оставалась дома, Фарида просила Исру побыть с ней – боялась оставлять дочь без присмотра. А Адам с того первого вечера в Бруклине и вовсе никуда ее не водил.

На улице было морозно, уже зажглись фонари. Они двинулись по Пятой авеню – мимо мясницких лавок, супермаркетов, булочных и магазинчиков «все по доллару». Кругом царило такое же оживление, как и в день, когда Исра попала сюда впервые. Проезжая часть была забита машинами, потоки пешеходов вливались в магазины и кафе и выливались обратно на улицу. Тротуары были растрескавшиеся и грязные, воздух отдавал сырой рыбой – Адам сказал, что этот дух доносится с китайского рыбного базара на углу. То и дело им попадались темно-зеленые решетки, ограждавшие широкие лестницы, которые вели куда-то вниз, под тротуар.

– Там, внизу, метро, – пояснил Адам и пообещал, что как-нибудь покатает ее на поезде. Исра старалась держаться поближе к мужу, одну руку положив на набухший живот, другой слегка помахивая в такт шагам. Ей хотелось, чтобы Адам взял ее за руку, но тот смолил сигарету и смотрел вперед.

Они перешли улицу, и Адам купил Исре кусок пиццы в кафе под названием «Элеганте». «Это лучшая пиццерия в городе», – сказал он. Исра никогда в жизни ничего подобного не пробовала. Она с наслаждением вгрызалась в теплый, тонкий мякиш, густо посыпанный сыром, и слизывала с пальцев пряный соус. Ее поразило, какой богатый у пиццы вкус и как совершенно непривычная еда может доставить такое блаженство.

– Ну как, понравилось? – спросил Адам, когда Исра доела.

– Да, – сказала она, слизнув последние капельки соуса из уголков рта.

Адам засмеялся:

– А для десерта место осталось?

Она радостно закивала.

Он купил ей мороженое в фургоне «Мистер Софти» – ванильный рожок, посыпанный разноцветной карамельной крошкой. Объедение! В их деревенском духане тоже продавалось мороженое – обычное, на палочке, два вкуса на выбор: клубничный сорбет и тутовая ягода. Но этот рожок не шел с ним ни в какое сравнение, такой нежный, такой сладкий.

Пока Исра ела, Адам смотрел на нее с гордой улыбкой, словно на ребенка.

– Еще хочешь?

Она положила руки на живот.

– Альхамдулиллах. Наелась.

– Ну, вот и хорошо. – Он полез в карман за сигаретой. – Я рад.

Исра покраснела.

Они повернули домой. Исра задерживала дыхание, когда Адам выпускал сигаретный дым. Он не был похож на мужчин, о которых она читала в книгах. До рыцаря-фариса или прекрасного принца из сказки ему, конечно, далеко. Он ни минуты не мог спокойно усидеть на месте, даже после долгого рабочего дня за столом двигал туда-сюда тарелки и вилки, кусал ногти. Часто уходил в себя, засматривался в неведомую даль. Когда злился, стискивал зубы. От него всегда пахло куревом. Зато, думала она, у него замечательная улыбка – от уголков глаз разбегается множество морщинок, и лицо вмиг оживает. Нравился Исре и его напевный голос, – таким голосом хорошо призывать к молитве. По крайней мере, Исре так представлялось. Она никогда не видела, чтобы Адам молился.

Когда они подошли к дому, Адам посмотрел на нее:

– Тебе понравилось?

– Да, очень.

Он сделал глубокую затяжку и, бросив окурок на тротуар, раздавил его подошвой.

– Я знаю, надо нам чаще куда-нибудь выбираться, – сказал он. – Но у меня вечно дел невпроворот. Ношусь между отцовским магазином и своим, в центре, – оглянуться не успеешь, день прошел.

– Я все понимаю, – отозвалась Исра.

– Иногда мне кажется, что время утекает сквозь пальцы, как вода, что однажды я проснусь – а оно все ушло. – Он остановился и обхватил руками ее живот. – Но я знаю, ради чего вкалываю. Нашим детям не придется биться, как нам. Мы обеспечим им хорошую жизнь.

Мгновение Исра смотрела на него. Впервые она испытала благодарность мужу за его пахоту. Улыбнувшись, Исра положила обе руки на живот, так что их с Адамом пальцы соприкоснулись.

– Спасибо тебе за все, что ты делаешь, – сказала она. – Наши дети будут тобой гордиться.

Дейа

Зима 2008 года

– Только что звонила мать Насера, – сказала Фарида Дейе, когда та пришла из школы. Бабушка светилась от радости. – Он зайдет к нам завтра.

Дейа налила Фариде чашку чая и отнесла в залу, слушая вполуха. Все ее мысли занимала женщина из «Книг и кофе». Прогулять уроки, чтобы встретиться с ней? Но вдруг кто-нибудь из учителей позвонит Фариде и скажет, что Дейи не было в школе? А вдруг она заплутает в поисках этого книжного? А вдруг с ней что-нибудь приключится в метро? Дейа слышала предостаточно историй о том, какое это опасное место: в темных углах подземки женщин грабят, насилуют, даже убивают. О такси и речи быть не может – не на те же гроши, которые Фарида им дает на снеки из автомата. Но попытаться нужно – Дейа должна узнать, что загадочная женщина жаждет ей сообщить. Ей не будет покоя, пока она этого не выяснит.

– Удивительно даже, что Насер захотел встретиться с тобой еще раз, – продолжала Фарида, шаря вокруг в поисках пульта. – Ты ведь умудрилась распугать всех женихов, которых я в этом году находила! Что-то парень за твоими глупостями разглядел.

– Надеюсь, ты счастлива, – сказала Дейа.

– Конечно, счастлива! – Фарида принялась скакать по каналам. – Хороший жених – чего еще можно желать для девушки?

– А для своей дочери ты тоже этого желала? Хоть и пришлось с ней навсегда расстаться?

Фарида выдала Сару замуж в Палестину, когда Дейа была еще совсем маленькая, и с тех пор девочки тетю не видели.

– Это другое дело, – отрезала Фарида. Руки у нее задрожали, и она отложила пульт. Она всегда начинала нервничать, стоило упомянуть Сару. – Ты выйдешь замуж здесь же, в Бруклине. Тебе не придется никуда уезжать!

– И все же, – настаивала Дейа, – неужели ты по ней не скучаешь?

– Скучаю, не скучаю – какая разница? Она уехала, и ничего тут не поделаешь. Я сто раз просила не напоминать мне о моих детях! Неужели это так сложно?

Дейа отвела взгляд. Ей хотелось топать ногами, пинать двери и стены, бить окна. Хотелось наорать на Фариду. «Я не буду тебя слушаться! – крикнула бы она. – Пока не расскажешь правду о моих родителях!» Но стоило набрать в грудь воздуха, как все гневные слова куда-то делись. Она достаточно хорошо знала бабушку, чтобы понимать: правды Фарида никогда не скажет. Если хочешь найти ответы на свои вопросы, придется искать самостоятельно.

Следующим утром, стоя на автобусной остановке, Дейа наконец решилась. Была не была – она поедет в книжный.

– Слушайте, – сказала она сестрам. – Я сегодня в школу не пойду.

– Куда это ты собралась? – поинтересовалась Нора. Она с любопытством глядела на Дейю. А Лейла и Амаль вытаращились на старшую сестру, словно не верили собственным глазам.

– Есть у меня одно дело. – Она нащупала краешек визитки в кармане платья-джильбаба. – Очень важное.

– Что еще за дело? – не отставала Нора.

Срочно требовалась правдоподобная отмазка.

– Поеду в библиотеку, заполню документы на поступление в колледж.

– Без бабушкиного разрешения?

– А если это выплывет наружу? – встревожилась Лейла. – Фарида тебя убьет!

– Как пить дать, – согласилась Амаль. – По-моему, это плохая идея.

Дейа отвернулась. Школьный автобус как раз подъезжал к остановке.

– Не беспокойтесь за меня, – сказала она. – Я знаю, что делаю.

Когда автобус исчез за углом, Дейа выудила визитку из кармана и перечитала адрес: 800, Бродвей, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 10003.

Только сейчас, вглядевшись в мелкий шрифт, она сообразила, что находится искомый книжный не в Бруклине, а в Манхэттене. Дейю замутило от страха. В Манхэттене она была считаные разы, и то видела его с заднего сиденья дедовой машины. Как же она доберется туда в одиночку? Она глубоко вдохнула. Придется спрашивать у прохожих – собственно, как она изначально и собиралась. Ну так и какая разница, Бруклин или Манхэттен? Она дошла до ближайшей станции метро на Бэй-Ридж-авеню и спустилась вниз по темной лестнице. Сердце колотилось как сумасшедшее: тук-тук-тук. Кругом замелькали чужие физиономии, и на миг Дейю охватило желание развернуться и броситься домой. Но она застыла на месте, глядя, как люди ломятся мимо, слушая, как пищат проездные, когда их прикладывают к турникету. В конце платформы виднелась стеклянная будка, за стойкой маячила мужская макушка. К будке Дейа и направилась.

– Простите, сэр. – Она прижала визитку к стеклу: – Не подскажете, как добраться по этому адресу?

– На Бродвей? – порядком удивился дежурный. – Вам нужен поезд R до Манхэттена.

Дейа непонимающе смотрела на него.

– Сядете на поезд с буквой R, – повторил дежурный помедленнее. – Поедете в сторону центра, Форест-Хиллз – Семьдесят первой авеню. Выйдете на станции Четырнадцатая улица – Юнион-сквер.

Поезд R. В сторону центра. Станция Юнион-сквер. Дейа судорожно старалась все это запомнить.

– Спасибо, – пробормотала она и полезла в карман, где лежал ворох долларовых купюр. – А почем билет?

– На две поездки?

Она не поняла, о чем он.

– Две поездки?

– Да.

– Нет, я только один раз…

– Вам в центр и обратно?

– А-а. – Дейа почувствовала, как загорелись щеки. Он, наверное, принял ее за полную дуру. Но она же не виновата. Откуда ей знать эти американские выражения? Все детство дедушка с бабушкой разрешали им смотреть только арабские каналы.

– Да, – сказала Дейа. – На две поездки, будьте добры.

– Четыре доллара пятьдесят центов.

Почти половина суммы, которую ей выдают на неделю! Дейа просунула теплые купюры в окошко. Хорошо еще, что большую часть карманных денег она откладывает. Тратит только на книги, которые находит на развалах, заказывает по школьным каталогам, даже скупает у одноклассников, которые давно приноровились сбывать ей то, что сами уже прочитали. Конечно, они ее жалеют: у нее ведь нет нормальной семьи.

Издалека донесся грохот. Вздрогнув, Дейа схватила горчично-желтый проездной и бросилась к турникетам. Тут опять раздался грохот, еще более грозный. Вокруг Дейи все пришло в движение, и она поняла, что это грохочут поезда, а к ним рвутся люди. Она тоже заторопилась и, подражая небрежной манере окружающих, постаралась одним плавным движением провести проездной через металлический паз. Карта не считалась, Дейа провела снова, на этот раз аккуратнее. Пип. Сработало! Она протиснулась сквозь турникет.

На полутемной платформе Дейа принялась грызть ногти, тревожно озираясь и подскакивая каждый раз, когда раздавался гул подходящего поезда. Ее внимание привлек мужчина, отошедший в самый конец платформы. Он расстегнул штаны, и на пути полилась струя. Дейа даже не сразу сообразила, что он мочится. Часто задышав, она отвернулась и стала следить за крысой, перебегающей рельсы. Вскоре опять раздался гул, затем далекий свист. Подняв голову, она увидела, что из тоннеля в конце платформы вырывается яркий свет. Шел поезд R. Дейа глубоко вздохнула, когда он прогремел мимо и, дернувшись, замер.

В вагоне было шумно, на Дейю со всех сторон навалился нью-йоркский трудовой люд. Пассажиры с отсутствующим видом пялились в пространство или в свои телефоны. Тут были итальянцы, китайцы, корейцы, мексиканцы, ямайцы – любые народности, какие Дейа только могла себе вообразить, – но в них во всех сквозило что-то очень американское. Что же это было? Может, манера разговаривать – очень громко, по крайней мере, громче, чем она привыкла. А может, уверенные позы – эти люди не стеснялись занимать места в вагоне.

Разглядывая окружающих, Дейа в который раз осознала, что значит быть изгоем. Она не могла избавиться от ощущения, что все вокруг смотрят на нее свысока, будто судьи. «Ты кто такая? – наверняка думают они. – Почему так одета?» В их глазах стремительно зрел приговор. Конечно, со стороны видно, как она испуганно жмется, как от всех шарахается – да еще это ее одеяние, – вот люди и делают скороспелые выводы. Все с ней ясно: жертва деспотической культуры, носительница варварских традиций. Необразованная, неотесанная – никто и звать никак. А может, даже экстремистка, террористка. Целый народ со своей культурой и историей, воплощенный в одной-единственной судьбе.

Беда в том, что как бы окружающие ее ни воспринимали, сколько бы нехорошего о ней ни думали, в собственных глазах Дейа представала немногим лучше. Ее душа разрывалась надвое, колеблющаяся и скованная. Что там, что здесь – все одно: нигде она не была своей.

Дейа чуть ли не пять минут протискивалась сквозь толпу в поисках свободного места. Наконец какая-то женщина сдвинула свой кожаный портфель, чтобы она могла сесть. Дейа загляделась на соседку. Сияющая кожа. Медового оттенка волосы. Идеально круглые очки в черепаховой оправе. Крошечное черное платье. А до чего уверенный вид! Ноги длинные, стройные. На Дейю повеяло ее духами – цветочными. Несомненно, это какая-то важная особа. Если бы она, Дейа, тоже могла стать важной особой! Сколько всего ей хочется сделать, сколько мест посмотреть! Но она – пустое место, и для нее подвиг даже прокатиться на поезде, которым куча народу преспокойно пользуется каждый день.

Женщина тоже взглянула на нее. Дейа изо всех сил постаралась улыбнуться. В этом мире таким, как она, трудно было даже в джинсах и футболке, не говоря уж о хиджабе и джильбабе. Ужасная несправедливость – жить в вечном страхе перед окружающими, перед тем, что они подумают, посмотрев на нее. Теперь-то Дейа поняла, почему Фарида запрещает им носить хиджаб вне школы, почувствовала, как страх может заставить человека отречься от самого себя.

Несколько раз глубоко вдохнув, Дейа украдкой огляделась. Куда ни повернись – отовсюду пялятся. И опять в груди стало подниматься то самое чувство. Дейа сглотнула, стараясь затолкать его обратно, но оно растопырилось в горле. Она отвернулась к темному окну. Почему же она так пуглива, так чувствительна, так беззащитна перед этим миром? Вот бы стать сильной, уподобиться тем людям, которые не плачут, услышав грустную песню, и не трясутся, прочитав что-нибудь ужасное в новостях, – людям, не принимающим ничего близко к сердцу. Но тогда это будет уже не она…

Поезд R, казалось, тащился целую вечность, останавливаясь на бесчисленных станциях. Дейа смотрела в окно и по три раза перечитывала название каждой станции, боясь пропустить свою. Четырнадцатая улица – Юнион-сквер. На Корт-стрит машинист объявил, что это последняя остановка в Бруклине, и Дейа поняла, что поезд вот-вот въедет в тоннель под Гудзоном. Мысль о том, что она сейчас окажется под водой, и напугала, и взбудоражила. Как это вообще возможно – проложить подводный тоннель, – какие выдающиеся люди это придумали? Дейа попыталась представить себе, что тоже создает нечто прекрасное и хоть самую малость, но меняет мир, – и не смогла. Скоро она выйдет замуж, и что тогда? Какая у нее начнется жизнь? Раз и навсегда определенная, сплошь состоящая из обязанностей. Дейа стиснула визитку. Может, Фарида все-таки права. Может, у нее все будет иначе, чем у Исры. Может, Насер позволит ей стать той, кем она хочет. Может, выйдя замуж, она наконец-то обретет свободу.

Исра

Осень 1990 года

Хмурым ноябрьским утром, за три недели до срока, у Исры начались схватки. Адам и Фарида отвезли ее в роддом, но в палату идти отказались. Заявили, что не переносят вида крови. Когда ее завезли на каталке в палату и оставили одну, Исру охватил несказанный ужас. Она однажды видела, как рожала мама. Вопли боли отпечатались в памяти навсегда. Но все оказалось еще хуже, чем она предполагала. Схватки становились все сильнее и чаще, казалось, что внутри ее совершается что-то преступное. Хотелось закричать, как мама, но Исра даже рта не могла раскрыть. Она не хотела выдать свою боль даже звуками. Только скрипела зубами и плакала.

Родилась девочка. Впервые взяв ее на руки, Исра погладила нежную кожицу и приложила новорожденную дочку к груди. Сердце заходилось. «Я теперь мама, – думала она. – Я мама».

Наконец в палате появились Фарида и Адам и, глядя в пол, тихо пробормотали: «Мабрук». А Исре так хотелось, чтобы Адам сказал ей что-нибудь ласковое, выразил радость.

– Всю жизнь мечтали, – буркнула Фарида, качая головой. – Девчонка.

– Не сейчас, мать, – осадил ее Адам. И послал Исре извиняющийся взгляд.

– А что? – ощетинилась Фарида. – Как есть, так и говорю! Как будто нам нужна еще одна балва, как будто у нас и без нее забот мало!

Это слово ударило Исру в самое сердце. В ушах словно раздался мамин голос. Она часто называла дочку балвой – проблемой, обузой. Если до этого мгновения у Исры еще оставалась хоть какая-то надежда, что в Америке будет лучше, чем в Палестине, то теперь она растаяла. Женщина всегда остается женщиной. Мама была права. Дочери Исры предстоит повторить ее судьбу. Ей показалось, что белые больничные полы и стены сочатся разъедающим душу одиночеством.

– Мать, пожалуйста, – сказал Адам. – Тут ничего не поделаешь.

– Тебе легко говорить! Ты хоть знаешь, как трудно вырастить девочку в этой стране? Знаешь? Ты скоро будешь волосы на голове рвать! Тебе нужен сын, помощник. Тот, кто фамилию нашу потомкам передаст. – Фарида уже громко всхлипывала, и акушерка протянула ей коробочку с бумажными платочками.

– Поздравляю, – сказала акушерка, приняв слезы Фариды за выражение счастья. – Такая радость!

Фарида покачала головой. И, встретившись с Исрой взглядом, прошептала:

– Запомни мои слова, вдень их себе как сережки в уши: если не родишь мужчине сына, он найдет женщину, которая сделает это вместо тебя.

– Ну, хватит, мать! – воскликнул Адам. – Вставай, пойдем. Исре нужен покой.

Он направился к дверям и через плечо бросил взгляд на Исру:

– Не переживай, – сказал он. – Будет у тебя сын, иншаллах[4]. Ты совсем молоденькая. У нас еще куча времени.

Исра слабо улыбнулась в ответ, еле сдерживая слезы. Как сильно она хотела им угодить! Как страстно жаждала их любви! В палате играла спокойная музыка – акушерка включила ее во время родов. Исра только сейчас это осознала, и мелодия подействовала на нее умиротворяюще. Она попросила акушерку поставить музыку еще раз и спросила, как она называется. Лунная соната. Под неторопливую, убаюкивающую мелодию Исра закрыла глаза и сказала себе, что все будет хорошо.

– Бинт, – говорила Фарида по телефону всякий раз, когда им звонили с поздравлениями. Девочка.

Исра делала вид, что не слышит. Дочка была чудо как хороша. Кофейные волосы, светлая кожа, а глаза – глубокие и темные, словно полночное небо. Славный ребенок. Спокойный, но не вялый. Исра песней будила ее и под колыбельную укачивала – щека к щеке, сердце к сердцу. В такие моменты она чувствовала, как по телу разливается доселе неведомое тепло – так палестинское солнце ласкало ее лицо, когда она собирала фиги. Она назвала дочку Дейа. Свет.

Рождение Дейи и вправду осветило жизнь Исры. В считаные дни после выписки из роддома любовь к девочке охватила ее, как лесной пожар. Все засияло новыми красками. Дейа стала ее насибом. А материнство – смыслом жизни. Вот ради чего она вышла замуж за Адама, вот ради чего переехала в Америку. Ради Дейи. В душе у Исры воцарился мир.

Она всегда представляла себе любовь такой, какой писатели изображали ее в книгах, а Руми и Хафиз воспевали в своих стихах. Никогда ей не приходило в голову, что ее насиб – это любовь материнская. Может быть, из-за отношений с собственной матерью: все детство ей отчаянно не хватало любви, и она боролась за каждую ее крупицу. А может, из-за того, что Исра всю жизнь полагала, будто любовь – как и все остальное – способен подарить только мужчина.

«Стыдно!» – корила себя Исра. Какой она была эгоисткой – не ценила милость Аллаха, не верила в свое предначертание. А ей выпало такое счастье. Счастье быть матерью, счастье – об этом она постоянно себе напоминала – жить в своем доме. Многие семьи в Палестине до сих пор ютятся в лагерях беженцев, в контейнерах, понатыканных в двух футах один от другого. А у нее – целый цокольный этаж. У нее и у Дейи. Редкая удача.

Укладывая дочку спать, Исра чувствовала, как сердце наполняется надеждой. Она раскатывала коврик для молитвы, читала священные суры и отмеряла поклоны, благодаря Аллаха за все, что он ей даровал.

Часть II

Фарида

Весна 1991 года

Фарида настояла, чтобы Исра не кормила Дейю грудью. Ведь грудное вскармливание препятствует беременности, а Адаму нужен сын. Исра подчинилась без единого возражения и принялась каждый день разводить на кухне детское питание, надеясь – Фарида это понимала – вернуть ее расположение. При взгляде на налитую грудь невестки у Фариды под ребрами начинало копошиться что-то вроде чувства вины. Что-то вроде воспоминания: она ведь это уже видела… Но Фарида гнала непрошеное чувство прочь. «Нет смысла зацикливаться на прошлом», – твердила она себе.

Расчет оправдался. Четыре месяца спустя Исра снова забеременела.

Они ехали домой от доктора Джабера, Фарида сидела на переднем пассажирском сиденье. Халед барабанил пальцами по рулю, мурлыкая под нос песню египетской исполнительницы Умм Кульсум. В зеркало заднего вида Фарида хорошо видела Исру: та сидела, крепко прижимая к себе Дейю, и смотрела в окно на голубей, клюющих крошки на тротуаре. Фарида повернулась к невестке:

– Ну, что я говорила? Бросишь кормить – и тут же забеременеешь.

Исра улыбнулась:

– Надеюсь, Адам обрадуется.

– Конечно, обрадуется!

– Но вдруг он не хочет сейчас еще одного ребенка?

– Чушь. Дети – это клей, который скрепляет брак.

– Но вдруг… – Исра запнулась и, набрав в грудь побольше воздуха, выпалила: – Вдруг опять девочка?

– Да ну нет, быть того не может. – Фарида откинулась на спинку сиденья. – На этот раз будет мальчик. Мне чутье подсказывает.

Халед скептически поднял бровь:

– Чутье, говоришь?

– Да, чутье! Женский инстинкт.

– Ну да, ну да, – со смехом отозвался он. – И что тебе втемяшились эти сыновья? Альхамдулиллах, у нас и своих хватает!

– Да неужели? – Фарида повернулась к нему. – Что-то ты не был таким добреньким, когда я ходила беременная! Забыл, как измывался надо мной?

Халед, побагровев, отвел взгляд.

– Правда глаза колет, да?

– Бикафи. – Халед сверкнул на жену глазами. – Хватит.

Фарида покачала головой. Как можно остаться таким бесчувственным бревном после стольких лет, после всего, через что ей пришлось пройти по его милости? После всего, что она сделала для него? Ради него! Она вздохнула, стараясь прогнать незваные мысли. Фарида знала свое место в этом мире. Детские горести – нищета, голод, издевательства – научили ее, что все беды на свете неразрывно связаны. Она не удивлялась, когда отец приходил домой и нещадно лупил детей – ведь в его крови бурлила трагедия Накбы. Не удивлялась, когда он выдал ее замуж за человека, который тоже стал ее бить. Как он мог не бить, если они были так бедны, что вся их жизнь состояла из одних сплошных злосчастий? Фарида знала, что страдания женщин берут начало в страданиях мужчин, что рабство одних порождает рабство других. Стали бы мужчины колотить ее, если бы их самих не колотили? Вряд ли – и именно понимание того, что за болью стоит боль, годами давало ей силы сносить истязания Халеда и не падать духом. Что толку ныть? Она давным-давно решила, что внимания достойны лишь те вещи, на которые она в силах повлиять.

Фарида отвернулась от Халеда и снова взглянула в зеркало заднего вида.

– Не слушай его, – сказала она Исре. – Иншаллах, на этот раз у тебя будет сын.

Но Исру это, похоже, не успокоило.

Фарида вздохнула.

– Да даже если девочка – хотя никакой девочки не будет! – но если, не приведи Господь, все же получится девочка, это же не конец света.

Исра поймала ее взгляд в зеркале:

– Правда?

– Правда, – ответила Фарида. – Родишь еще, делов-то.

Все-таки Исре повезло. С Фаридой никто так не миндальничал.

– Пойдем. – Фарида появилась на пороге кухни и нависла над Исрой – невестка в выцветшем розовом халате, стоя на коленях, выметала паутину из-под холодильника. Полы были уже вымыты, тесто замешено, кастрюля окры тушилась на плите.

– Куда? – удивилась Исра.

Фарида расправила край темно-синей тобы, прикрывавшей ее телеса.

– Проведаем мою подругу, Умм Ахмед, – ответила она. – У ее невестки недавно родился мальчик. Первый внук Умм Ахмед.

Руки Исры сами собой рванулись к животу. Она заставила себя опустить их. Фарида знала, что для невестки это больная тема. При виде того, как Исра вцепилась в свой халат, ей даже стало жалко девчонку. Может, не стоит так давить на нее? Но как еще обеспечить продолжение рода в этой стране? Как еще гарантировать себе безбедное существование в будущем? К тому же Исра не единственная женщина в мире, которую шпыняют за то, что она родила девочку. «Так было всегда», – сказала себе Фарида. Может, это и несправедливо, но не она устанавливает правила. Они едины для всех. И Исра не исключение.

На улице подмораживало, ветер еще по-зимнему щипал носы. Фарида шагала впереди, Исра шла следом и везла в коляске Дейю. Фарида только сейчас осознала, что они не выходили из дому с тех пор, как ездили к доктору Джаберу. Слишком было холодно. Раз в неделю Халед закупал продукты: в воскресенье по утрам ездил в «Аль-Салям» на Пятой авеню за халяльным мясом, а по пятницам, после молитвы джума, к «Трем парням из Бруклина» за цукини и баклажанами, которые Фарида так любила. Теперь, когда стало теплеть, ей не терпелось поехать с ним. Фарида вряд ли бы в этом призналась, тем более вслух, но за пятнадцать лет, прожитых в Америке, она могла по пальцам пересчитать случаи, когда ходила куда-либо без Халеда. Она не умела водить машину, плохо говорила по-английски, поэтому если и переступала порог дома, предварительно высунувшись наружу и тревожно оглядевшись по сторонам, то только чтобы пройтись по ближайшим улицам, навестить арабских соседок. Даже теперь, хотя Умм Ахмед жила неподалеку, Фарида ловила себя на том, что поглядывает назад, – ее тянуло повернуть домой. Там она все знает: где ее кровать, как включить отопление, сколько шагов от спальни до кухни. Знает, где лежат чистые полотенца, сколько времени разогревается духовка, сколько щепоток тмина бросать в чечевичный суп. Но здесь, на этих улицах, она не знает ничего. А вдруг она заблудится? А вдруг на нее нападут бандиты? Что тогда делать? Прожив в этой стране пятнадцать лет, Фарида здесь так и не обвыклась.

Но все же это лучше, чем лагерь беженцев, напоминала себе Фарида, нервно поглядывая на проезжающие машины и собираясь с духом всякий раз, когда предстояло перейти улицу. Лучше, чем их с Халедом многолетнее прозябание в лачугах. Ей вспоминались разбитые дороги ее детства, вспоминалось, как она целыми днями настирывала с матерью их отрепья, сгорбившись над ржавым баком и закатав рукава до локтей. Как часами простаивала в очереди к ооновскому пункту помощи, чтобы получить пакеты с рисом и мукой или несколько одеял, которые помогут не замерзнуть суровой зимой, – а потом, согнувшись в три погибели, тащила все это к их палатке. Сточные канавы воняли так омерзительно, что она нацепляла на нос прищепку для белья. Там, в лагере беженцев, тревога будто была частью ее тела. А здесь, в Америке, по крайней мере, своя крыша над головой, они живут в тепле и едят досыта.

Наконец они дошли до улицы, где жила Умм Ахмед. Все дома здесь были одинаковые, и люди, бредущие по тротуарам, тоже казались на одно лицо. И дело было даже не в манере одеваться, которую Фарида считала безвкусной, – драные джинсы, кофты с глубокими вырезами, – а в манере передвигаться. Они неслись куда-то, словно мошкара. Интересно, каково это – быть американцем: выходишь за порог и всегда точно знаешь, куда направляешься и что будешь там делать. Фариду-то всю жизнь куда-то волокли и тащили – с кухни на кухню, от ребенка к ребенку. «Да так оно и лучше», – подумала она. Твердо стоять на земле, знать свое место – а не жить, как эти американцы, в свободном плавании, без якоря, без моральных ценностей. Неудивительно, что они все такие одинокие и только пьют, колются да разводятся.

– Ахлан ва-Сахлан[5], – приветствовала Фариду и Исру Умм Ахмед и проводила их в залу. Там уже сидели несколько женщин. С Фаридой все они были знакомы и поднялись ей навстречу, поцеловались в щечку, улыбаясь и украдкой поглядывая на Дейю. Исра от смущения залилась краской. Многие из этих женщин приходили к ним с поздравлениями, когда Дейа родилась, и отпускали бестактные замечания: мол, как жалко, что не сын. Фарида тогда не раз посылала Исре выразительный взгляд, покашливала и всячески сигнализировала: расслабься. Она хотела, чтобы Исра поняла: подобные замечания – в порядке вещей, не надо принимать их близко к сердцу. Но Исра такая чувствительная, думала Фарида, качая головой. Слишком чувствительная. Мало ее жизнь била.

– Спасибо, что пришли, – сказала Умм Ахмед, наливая Фариде и Исре чай. Поставив на столик фиолетовую коробку «Макинтош», она дождалась, чтобы каждая гостья выудила оттуда по конфетке в сверкающей обертке, и только тогда вернулась на свое место.

– Альф мабрук, – сказала Фарида, разворачивая желтый карамельный батончик. – Тысяча поздравлений.

– Спасибо. – Умм Ахмед повернулась к Исре, задержала взгляд на ее набухшем животе. – Иншаллах, скоро тебя будем поздравлять, дорогая.

Исра кивнула, стиснув зубы. Фариде хотелось, чтобы она была полюбезнее с Умм Ахмед и остальными. Они поди держат ее за дурочку – вечно сидит да молчит. Фарида всегда мечтала о невестке, которой можно будет хвалиться подругам, как браслетом из двадцатичетырехкаратного золота. Да, Исра хорошо готовит и прибирает, но разговаривать с людьми, занимать беседой не умеет. Тоска зеленая, а не девица – и ничего-то тут не поделаешь. Когда придет пора искать жену Омару, нужно будет выбирать потщательнее.

– Ну что ж, рассказывай, – обратилась Фарида к Умм Ахмед, сидевшей в центре комнаты. – Ахмед поди рад без памяти, что подарил родителям первого внука?

– Еще бы, – отозвалась Умм Ахмед, стараясь не встречаться глазами с Исрой. – Альхамдулиллах. Мы все не нарадуемся.

– Здоровенький мальчишка – это такое счастье! – воскликнула одна из женщин. – Дочек, конечно, тоже любишь, но сын – это совсем другое дело.

– Да-да, – согласилась Фарида. Она чувствовала, что Исра смотрит на нее, но отмалчиваться было нельзя – еще завистницей прослывешь. – Адам для нас столько всего делает – и семейный бизнес ведет, и со счетами разбирается! Не знаю, что бы мы делали, родись он девочкой.

Женщины закивали.

– Особенно в этой стране! – воскликнула одна. – Здесь мальчики вдвое нужнее, а с девочками вдвое труднее.

Фарида рассмеялась:

– Вот уж точно! У меня одна Сара, и я уже прокляла все на свете. Да поможет Господь всем женщинам, которые растят дочерей в Америке!

Гостьи согласно закивали. Бросив взгляд на Исру, которая не сводила глаз с личика Дейи, Фарида пожалела, что невестке приходится все это слушать. С другой стороны, это ведь чистая правда! И чем раньше Исра ее примет, тем лучше. Пусть убедится, что не только свекровь так считает. Дело ведь не в одной Фариде! Эту правду знает каждая из сидящих здесь женщин – как знали и их родители, и дедушки с бабушками, и все поколения до них. Возможно, если Исра поймет, как важно произвести на свет сына, поспокойнее станет относиться к чужим словам.

Умм Ахмед налила гостьям еще чаю.

– Но все же… – Ее лица не было видно за клубами пара. – Что бы мы делали без дочерей? Фатима и Ханна столько мне помогают! Я бы не променяла их на тысячу сыновей.

– Хм-м, – промычала Фарида и, цапнув еще одну конфету из фиолетовой коробки, закинула ее в рот. Хорошо, что Сары здесь нет и она этого не слышит. – Ахмед наверняка назвал сына в честь своего отца? – спросила она.

– Да, – ответила Умм Ахмед и, поставив чайник на столик, откинулась на спинку кресла. – Ноем.

– А где же малыш Ной? – спросила одна из женщин, оглядывая залу. – И жена Ахмеда где?

– Да, кстати! – подхватила Фарида. – И впрямь, невестка-то твоя где?

Умм Ахмед села поудобнее.

– Наверху – спит.

Гостьи недоуменно уставились на нее. Фарида хмыкнула. От нее не укрылось, как Исра вытаращилась на Умм Ахмед. Поди думает: вот бы мне такую свекровь!

– Да что с вами, – сказала Умм Ахмед. – Неужели не помните, каково это – вскакивать к ребенку всю ночь? Девочка ужасно устала.

– Как же, помню-помню – не помню только, чтобы мне днем поспать удавалось, – отозвалась Фарида. Гостьи захихикали, а Умм Ахмед зажала руки между коленями. – Помню только, как готовила, мыла да прибирала. А Халед являлся домой и требовал, чтобы ему сию секунду подали еду.

От слов Фариды словно огонь вспыхнул в зале. Гостьи затрещали, наперебой вспоминая, как они выбивались из сил и ползали по дому, будто сонные тараканы.

– Конечно, и у меня так было, – сказала Умм Ахмед. – Но сейчас время другое.

– Да неужто? – осведомилась Фарида.

– Если моей невестке хочется поспать, так пусть поспит. Почему я не могу ей немного помочь?

– Помочь? – Фарида на мгновение встретилась глазами с Исрой и тут же отвела взгляд. Еще не хватало, чтобы невестка всего этого наслушалась и раскатала губу! – Разве не она должна помогать тебе?

– Фарида правильно говорит, – вмешалась женщина, сидевшая на диване напротив. – Разве мы для того женим сыновей, чтобы потом помогать их женам? Невестки должны нам облегчать жизнь, а не наоборот!

Умм Ахмед негромко рассмеялась, пощипывая оборку кофты.

– Да бросьте, девушки! – сказала она. – Вы же все помните, каково нам приходилось первое время в Америке. Рядом ни отца, ни матери, только муж и выводок детей на руках! Неужто забыли, каково это – когда муж рано утром уходит на работу, оставив на тебя детей и хозяйство, а ты даже языка здешнего не знаешь? Неужто забыли все наши мытарства?

Фарида молчала. Гостьи прихлебывали чай, поглядывая на Умм Ахмед из-за чашек.

– Моя невестка тут одна-одинешенька, – продолжала Умм Ахмед. – Как и я в свое время. Так я хоть чем-нибудь ей помогу!

«Лучше бы она этого не говорила», – подумала Фарида. Не дай бог Исра начнет ждать подобного обращения. Она всегда терпеть не могла бабьей привычки сравнивать себя с другими – мол, а вот ей-то хорошо! Как бы не пришлось напоминать Исре, что невестка Умм Ахмед, по крайней мере, родила сына! А не еще одну девчонку. Вот только еще одной девчонки Фариде не хватало! В голове мелькнуло серым пятном смутное воспоминание, но она поскорее прогнала его. Она ненавидела вспоминать об этом. Вспоминать о них. Дрожащими руками Фарида стала разворачивать следующую конфету, и шуршание обертки белым шумом отдавалось в ушах. Она сглотнула.

Дейа

Зима 2008 года

Дейа ступила на Четырнадцатую улицу – и ее захлестнула волна страха. Город выл и скрежетал, словно здесь собрался шум со всего земного шара. Желтые такси визжали тормозами, машины гудели, люди носились туда-сюда, будто мячики для пинг-понга. Одно дело – смотреть на город с заднего сиденья дедовой машины, и совсем другое – обмирать посреди всей этой суеты, дыша мусором и грязью. Дейю словно запустили в гигантский лабиринт – и теперь она бестолково топталась в многотысячной толпе, в которой каждый точно знал, куда ему надо, – и мчался туда со всех ног.

Дейа перечитала адрес книжного – раз, другой. Она понятия не имела, куда идти. Волосы под хиджабом взмокли. Зачем она притащилась одна в Манхэттен? Ведь знала же, что это дурацкая затея! И вот пожалуйста – заблудилась. Вдруг она не успеет вовремя вернуться на автобусную остановку? Вдруг дедушка с бабушкой узнают о ее фортелях – что прогуляла школу, каталась одна на метро, сунулась в самый центр города? Дейа представила, как в лицо ей летит ладонь Халеда, и коленки затряслись.

Рядом с ней замешкался мужчина – склонив голову, он что-то набирал в телефоне. Может, спросить дорогу у него? Дейа огляделась в поисках женщины, но все женщины стремительно пробегали мимо. Она сделала над собой усилие и шагнула к мужчине.

– Простите, сэр, – пробормотала Дейа, утирая пот, льющийся из-под хиджаба.

Мужчина даже головы не поднял.

Она откашлялась и повторила громче:

– Простите, сэр…

Он вскинул взгляд. Дейа почувствовала, как он делает над собой усилие, чтобы не пялиться на ее головной убор.

– Да?

Она протянула ему визитку:

– Вы не знаете, где этот книжный?

Он прочитал адрес и вернул визитку Дейе:

– Точно не скажу, но дом восемьсот по Бродвею в ту сторону, – он указал куда-то вдаль, и Дейа мысленно отметила место, в которое ткнулись его пальцы.

– Спасибо большое, – проговорила она, чувствуя, как к щекам приливает жар, – а мужчина как ни в чем не бывало двинулся дальше. До чего же она жалкое создание! Куда идет, не знает, и не может даже посмотреть в глаза мужчине, не покраснев, что твоя морковка. Она не только не американка – она и не человек толком. Ноль без палочки. Но Дейа отбросила эти мысли – подождут до другого раза. Попозже она спокойно сядет и оплачет собственное ничтожество. А сейчас Дейа зашагала по улице в ту сторону, куда ей указали.

Магазин «Книги и кофе» располагался среди невзрачной бродвейской застройки. На фоне окружающих заведений, облицованных красным кирпичом, он сразу бросался в глаза: двери и окна черные, а фасад выкрашен в ярко-синий цвет. Через стекло Дейа увидела заставленный книгами сумрачный зал, освещенный янтарным светом ламп. Ей показалось, что она добрых несколько часов глазела на витрины, прежде чем наконец собралась с духом и вошла.

Переступив порог, Дейа остановилась, дожидаясь, пока глаза привыкнут к потемкам. Магазин состоял из одного-единственного зала и в глубину был гораздо больше, чем в ширину. Вдоль стен выстроились черные стеллажи, на которых до самого потолка громоздились сотни книг. В укромных уголках уютно примостились обитые вельветом кресла, казавшиеся особенно мягкими в контрасте с кирпичными стенами, а у входа помещалась касса, подсвеченная тусклой лампой. Возле кассы сидела упитанная белая кошка.

Дейа медленно двинулась по центральному проходу. Меж стеллажей бродили люди, лица их были скрыты в тени. «Эта женщина где-то здесь», – думала Дейа, пробегая пальцами по корешкам и вдыхая аромат старой бумаги. Дивясь на книжное изобилие, она вдруг поняла, что ноги сами несут ее к креслам в конце зала, которые так и манили свернуться клубочком у окна и погрузиться в чтение. Но тут она заметила тень, выскользнувшую из-за кучи неразобранных книг. На нее кто-то смотрел. Какая-то женщина.

Дейа направилась к ней. Когда она приблизилась, лицо женщины показалось из полутьмы. Теперь можно было не сомневаться: именно она подбросила на крыльцо конверт. Улыбаясь, она окинула взглядом Дейин хиджаб и школьную форму. Очевидно, знала, кто перед ней.

Но Дейа ее не узнавала. Она жадно всматривалась в лицо женщины, надеясь вопреки всему, что это ее мать. Почему, собственно, нет? Смолисто-черные волосы, светло-оливковая кожа – все как у Исры. Но волосы вьются буйными кудрями, щеки пухлые и смуглые, губы – пунцовые. А у Исры волосы были прямые и гладкие, и сама она вся была потусклее. Дейа подошла еще ближе. Ее ошарашило, что на женщине короткая юбка, ноги обтянуты прозрачными колготками – как же она ходит по городу, ведь на нее, наверное, все пялятся? Американка, решила Дейа.

– Дейа, – прошептала женщина. – Неужели это ты?

– Мы с вами знакомы?

В глазах женщины мелькнула грусть.

– Ты не узнаешь меня?

Дейа сделала еще один шаг вперед и опять вгляделась в ее лицо, на этот раз внимательнее. Что-то знакомое почудилось в открытом взгляде женщины, в том, как она смотрела из полумрака. Дейа замерла – в голове щелкнуло. Ну конечно! Как же она не узнала ее сразу?

– Сара?

Исра

Весна 1991 года

Вторая беременность Исры превратилась в тихую муку. По утрам, пока Дейа спала, Исра замешивала тесто и замачивала рис. Резала помидоры и лук, тушила овощи, запекала мясо. Драила полы, мыла посуду, а потом распахивала окно и проветривала кухню. Разведя в бутылочке детское питание, она возвращалась в полуподвал и пением будила дочку. Растущий живот мешал брать Дейю на руки, как раньше, поэтому Исра совала бутылочку в кроватку и, глядя, как девочка причмокивает, пыталась подавить растущее чувство вины.

Покончив с дневными делами, Исра возвращалась на цокольный этаж. Ложилась в постель и, пока Дейа ела из бутылочки, гладила живот. Сверху доносились знакомые звуки. Сара, возвращаясь из школы, хлопала входной дверью и волокла рюкзак к себе в комнату. Фарида требовала, чтобы дочь помогала ей на кухне. Сара стонала: «Ну мне же домашку надо делать!» Исра не раз хотела попросить Сару принести ей из школы какую-нибудь книжку – но тут же отбрасывала эту мысль. Боялась огорчать Адама, который стал работать еще больше, с тех пор как родилась Дейа. Да и потом, когда читать-то – на подходе еще один ребенок.

Она клала руки на живот и пыталась представить себе растущего внутри малыша. Мальчик это или девочка? А вдруг опять родится дочка? Вчера вечером Фарида завела разговор о том, что надо бы опять съездить на родину – за невестой для Омара, – и мимоходом пошутила: мол, и Адаму, пожалуй, придется искать новую жену, если Исра опять родит девочку. Исра заставила себя засмеяться, хотя понятия не имела, что у свекрови на уме. Такое ведь бывает. В Палестине она знавала женщин, чьи мужья женились второй раз, потому что те не могли родить сыновей. А вдруг Фарида говорит всерьез? Да ну, что за глупости! Ей нечего бояться. Какая разница – девочка так девочка! Даже в Коране сказано, что девочки – это благословение, дар Божий. В последнее время, молясь Богу, Исра твердила заветные строки: «Дочери – это путь к спасению и дорога в рай». Оглаживала живот и повторяла один и тот же стих снова и снова.

Молитва наполняла Исру надеждой, на ее губах появлялась улыбка. Таввакуль – смирение перед волей Господа – вот чего ей недостает. Она должна верить в Его промысел. И не подвергать сомнению свой насиб. Исра напоминала себе, какой мир царил в ее душе, когда Дейа только родилась. Может, Аллах помог ей так быстро забеременеть снова, чтобы подарить сына? Может, благодаря сыну Адам ее полюбит? Она закрывала глаза и принималась читать другую молитву, упрашивая Бога заронить любовь в сердце мужа.

Как она ни старалась, завоевать любовь Адама ей не удавалось. Исра усвоила все его ухватки, научилась предугадывать смены настроения и упреждать желания. По вечерам рассердить Адама ничего не стоило – особенно когда Фарида донимала его просьбами; например, оплатить очередной семестр в колледже, где учился Али, или когда Халед просил задержаться в магазине. Чтобы ублажить мужа, Исра из кожи вон лезла: надевала свой лучший халат, накрывала на стол, как ему нравилось, и все время держала в голове, что ни в коем случае нельзя жаловаться и раздражать его. Бывало и так, что Адам приходил домой веселый: с улыбкой заглядывал к ней на кухню, иногда даже притягивал и обнимал, терся колючей бородой о ее кожу. По этому мимолетному движению она определяла, что он в добром расположении духа и после ужина навалится на нее, задерет ночную сорочку и, пыхтя ей в ухо, вдавится внутрь ее. В темноте Исра закрывала глаза и ждала, когда выровняется тяжелое дыхание Адама, не зная, радоваться его хорошему настроению или огорчаться. Иногда ей казалось, что лучше бы он явился хмурым.

– Почему ты вечно молчишь? – осведомился Адам однажды вечером после работы, хлебая суп из фрике, который она готовила целый день. – Я что, на статуе женился?

Исра подняла взгляд от своей тарелки: она всегда садилась за стол вместе с ним, потому что Адам говорил, что терпеть не может есть в одиночестве. Она почувствовала, как от изумления и стыда запылало лицо. Какого ответа он ждет? Она только и делает, что целыми днями готовит да прибирает, весь день на глазах у Фариды, ни секундочки свободной у нее нет. Ей и рассказать-то не о чем – в отличие от Адама, который каждое утро отбывает на работу и большую часть дня проводит в городе. Ему и заводить разговор – разве нет? К тому же он сам говорил, что не любит пустой болтовни.

– Я, конечно, знал, когда женился, что ты молчунья, – продолжал Адам, отправляя в рот ложку супа. – Но ты уже целый год живешь с моей матерью! Давно пора разговориться.

Он поднял взгляд от тарелки, и Исра заметила, что глаза у него остекленевшие, налитые кровью. Неужели заболел?..

– Моя мать – вот это баба! – продолжал Адам. – В вашей деревне поди отродясь таких не было!

Исра все вглядывалась в его лицо. Почему же у него такие красные глаза? Она никогда раньше не видела мужа в подобном состоянии.

– Фарида! – пробормотал Адам себе под нос. – Не имеющая себе равных – вот что значит ее имя. И она заслужила право так зваться – после всего, через что она прошла! – Он взгромоздил локти на столешницу. – Ты вот знаешь, что ее семья оказалась в лагере беженцев, когда ей было шесть лет? Наверняка не знаешь. Она не любит об этом говорить. Но жизнь у нее была не сахар, у матери-то. Потом она вышла замуж за отца и стала растить нас в этих лагерях – засучив рукава и стиснув зубы.

Исра встретилась с ним взглядом и тут же отвела глаза. Даже если она постарается уподобиться Фариде – все равно ничего не выйдет. Нет у нее такой силы.

– Кстати, о матери, – сказал Адам, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Как вы тут с ней развлекаетесь?

– Иногда ходим в гости к соседям, когда всю работу по дому переделаем, – ответила Исра.

– Ну да, ну да.

Она смотрела, как Адам мечет еду в рот. Она не понимала, почему он так странно себя ведет. Наверное, стоит спросить, не сделала ли она что-нибудь не то. Исра сглотнула, хотя во рту было сухо:

– Ты на меня сердишься?

Адам отхлебнул воды и посмотрел на нее:

– Почему я должен на тебя сердиться?

– Потому что я родила дочку. Или, может быть, потому, что я опять беременна. Не знаю. – Она опустила взгляд на свои руки. – Мне кажется, ты меня сторонишься. Дома тебя вечно нет…

– Ты думаешь, мне не хочется побыть дома? – Он всплеснул руками. – Но иначе кто тебя кормить будет? Кто купит памперсы, детское питание, лекарства? Ты думаешь, жизнь в этой стране дешевая?

– Прости. Я вовсе не это хотела сказать…

– Я жилы себе рву, чтобы всех вас прокормить! Чего еще ты от меня хочешь?

У Исры вертелось на языке: любви. Видеть тебя почаще, узнать поближе, не чувствовать себя матерью-одиночкой. Но если он сам этого не понимает, как же ему объяснить? У нее все равно не получится. Она, в конце концов, всего-навсего женщина. Ей не пристало навязываться со своими чувствами, требовать от мужчины внимания и любви. Всякий раз, когда она пыталась достучаться до Адама, он только смеялся над ней.

Вместо этого Исра отважилась наконец высказать давно назревшую просьбу:

– Может, ты мне расскажешь, где что на Пятой авеню? Иногда мне хочется погулять там с коляской, но я боюсь заблудиться.

Адам положил вилку и уставился на нее:

– Шататься по Пятой авеню? Еще не хватало!

Исра удивленно посмотрела на него.

– Хочешь прогуляться по нашей улице? Пожалуйста! Но на Пятой авеню тебе одной делать нечего. Еще не хватало – ты ведь совсем еще девчонка! К тебе обязательно кто-нибудь привяжется. В этой стране полно негодяев! И потом, что люди подумают? Что скажут арабские соседи, если увидят, как моя молодая жена шляется по улицам одна? Если тебе что-то нужно, мои родители купят. – Он поднялся из-за стола. – Фамех? Поняла?

Исра как завороженная смотрела ему в глаза. Какие же они красные! У нее мелькнула мысль: может, он выпил? – но она тут же ее отбросила. Ислам запрещает пить шараб[6], и Адам не совершит такого греха. Нет, быть того не может. Он просто слишком много работает, вот и все. Наверное, от этого и приболел.

– Ты меня поняла? – повторил Адам еще раз, чеканя каждое слово.

– Да, – прошептала она.

– Вот и хорошо.

Исра опустила взгляд в пустую тарелку. Вспомнились дурацкие надежды, которыми она тешила себя до приезда в Америку, – что здесь жизнь вольнее. Накатило знакомое желание схватить со стола тарелку и швырнуть об пол, но вместо этого Исра вцепилась пальцами в бедра, крепко стиснув кожу. Надо просто дышать поглубже – пока жажда мятежа не перестанет пульсировать внутри. Ей ведь всего девятнадцать. Адам за нее боится. Конечно, когда она станет старше, он будет давать ей больше свободы. И тут Исру вновь охватила надежда: может, он так старается оградить ее от мира, потому что любит? Конечно, стремление распоряжаться другим человеком не очень похоже на признак любви. Но вдруг? В душе поднялось теплое чувство. Она положила руки на живот и чуть улыбнулась, смакуя редкую минуту умиротворения.

Дейа

Зима 2008 года

Дейе казалось, что все это ей снится. Она стояла посреди книжного магазина и ошеломленно таращилась на Сару. Сколько всего вертелось на языке! Она открыла рот, пытаясь подобрать слова, – но слова куда-то потерялись.

– Давай присядем, – сказала Сара, сделав приглашающий жест рукой. Голос у нее был сильный, ораторский.

Дейа, как в трансе, побрела за тетей куда-то вглубь помещения. По пути она нет-нет да посматривала на книги – стеллажи башнями высились до самого потолка, так что голых кирпичных стен почти не было видно. В недрах магазина обнаружилась барная стойка и несколько столиков, за которыми сидели люди с книжками и чашками кофе. Вслед за Сарой Дейа пробралась в самый дальний угол, и они уселись у окна друг напротив друга. Аромат кофе и проникающий с улицы мягкий свет зимнего солнца создавали теплую уютную атмосферу.

– Прости, что по телефону отказалась говорить, кто я, – начала Сара. – Я боялась, как бы ты не проболталась моим родителям.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Дейа. Она сидела как на иголках. – Я думала, ты в Палестине! Когда ты успела вернуться? И почему скрываешь от теты и сидо, что ты здесь?

– Это долгая история, – мягко ответила Сара. – Не в последнюю очередь поэтому я и решила выйти с тобой на связь.

Дейа вытаращила глаза:

– А еще почему?

– Я знаю, что тебя собираются выдать замуж. И хочу, чтобы ты понимала: у тебя есть выбор.

– Выбор? – У Дейи вырвался смешок. – Ты шутишь?

Сара сдержанно улыбнулась:

– Нет, Дейа. Я говорю совершенно серьезно.

Дейа открыла рот, помялась, но потом все-таки выпалила:

– Неужели ради этого ты приехала в Нью-Йорк, на другой конец света? После стольких лет… Не понимаю!

– Я давно хотела с тобой повидаться, но пришлось подождать, пока ты подрастешь. Иначе бы ты меня просто не поняла. Услышав, что ты сидишь с женихами, я испугалась, что тебя выдадут замуж прежде, чем я успею с тобой поговорить. А теперь, когда ты здесь, передо мной, я даже не знаю, с чего начать…

– Это как-то связано с моими родителями?

Повисла пауза. Сара отвернулась к окну.

– Да, связано. Но не только с ними.

Дейа вгляделась в ее лицо. По ее глазам, по тому, как она смотрела на улицу, Дейа догадалась, что тетя чего-то недоговаривает.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– У меня нет причин тебе лгать, – отозвалась Сара. – Впрочем, конечно, ты не обязана мне верить. Я об одном прошу: выслушай меня, прежде чем принимать решения.

– Честно говоря, я вообще никому не верю.

Улыбнувшись, Сара откинулась на спинку кресла.

– Не так давно я была точно такой же, как ты, – сказала она. – Прекрасно помню, каково мне приходилось в родительском доме! Такое не забывается. Я понимаю, что ты сейчас испытываешь, и хочу помочь тебе принять правильное решение – или, по крайней мере, убедить тебя, что выбор все-таки есть.

– Ты сейчас о замужестве?

Сара кивнула.

– Да какой же тут выбор? Никакого выбора у меня нет! Уж ты-то должна лучше других это понимать!

– Я понимаю. Потому и решила с тобой встретиться.

– Что-то я никак в толк не возьму, чем ты можешь помочь мне, – фыркнула Дейа, – если ты и себе-то помочь не смогла!

– Очень даже смогла.

– В смысле?

Слегка улыбаясь, Сара медленно проговорила:

– Ни из какой Палестины я не приезжала, и вообще ни разу там не была. И никакого мужа у меня нет и не было.

Фарида

Лето 1991 года

Летом Фарида и Халед решили свозить Омара на родину – подыскать ему невесту. Хотя в Бруклине было полно палестинок-мусульманок, Фарида не желала, чтобы сын женился на ком-то из них. Нет-нет, ни в коем случае. Ни для кого не секрет, что девицы, выросшие в Америке, самым вопиющим образом пренебрегают арабскими традициями. Некоторые даже расхаживают по улицам в обтягивающих тряпках и с размалеванной рожей! И тайком от родителей бегают на свидания с парнями. Иные из них даже не девственницы! При одной мысли об этом Фарида содрогалась. Нет, конечно, Омар-то не девственник. Но мужчина – совсем другое дело. Невозможно проверить, девственник он или нет. На кону не стоит ничье доброе имя. В голове у Фариды звучал голос матери: «Мужчина уходит из дома мужчиной и мужчиной возвращается. Никто у него этого не отнимет». А вот женщина – изделие куда более хрупкое. Именно поэтому Фарида и думать не хотела о том, чтобы растить в этой стране новых девчонок. Разве мало хлопот ей доставляет Сара? Так теперь еще и за Дейю переживай! Она молилась, чтобы у Исры родился мальчик.

Лишь эта надежда укрепляла Фариду, когда она неуклюже поднималась по трапу самолета вслед за Омаром и Халедом. Трудно поверить, что уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как они переехали в Америку. Когда они только обосновались в Нью-Йорке, Халед клялся, что это лишь временное пристанище: мол, подзаработаем денег, чтобы поднять детей, и вернемся в Святую землю. Но шли годы, и Фарида все яснее понимала, что никуда они не вернутся. Она изо всех сил пыталась устроить жизнь так, чтобы семья не понесла ущерба. Говорила с детьми по-арабски, Сару воспитывала в строгости, и даже сыновья, как бы сильно ни пропитались американским духом, все же делали то, что положено палестинским мужчинам: женились на палестинских девушках и растили детей, как принято у арабов. Если не будешь беречь свою культуру, свою суть – потеряешь их. В это Фарида верила свято.

И именно этого она в последнее время больше всего боялась – особенно глядя на Омара и Али, которые жили не пойми как. Но что толку рвать на себе волосы, думала Фарида, вглядываясь в силуэт Манхэттена и стискивая руку Халеда, в то время как самолет карабкался в небо. Надо поскорее женить Омара, пока не стало слишком поздно.

Через два месяца они вернулись в Нью-Йорк с Надин.

– Поздравляю, – пробормотала Исра, встретив их на пороге. Бросила быстрый взгляд на Надин и потупилась.

Фарида видела, что ослепительная улыбка и ярко-голубые глаза Надин обескуражили Исру. Что ж, ничего удивительного. По правде говоря, этого она и добивалась. Не то чтобы она хотела обидеть Исру, нет, – но старшей невестке не вредно посмотреть, какой должно быть женщине. Едва приехав в Палестину, Фарида сразу дала понять, что второй Исры ей не надо. В прошлый раз, выбирая невесту, она искала застенчивую, скромную девушку, которая хорошо готовит и прибирает, – словом, полную противоположность американским вертихвосткам. Но на этот раз отдала предпочтение девчонке поживее. Уж слишком тоскливо у них дома, думала Фарида, глядя на постную улыбку Исры. Может, с Надин она наконец повзрослеет и начнет вести себя как подобает.

– Ты должен сразу показать, кто в доме хозяин, – наставляла Фарида Омара вечером, пока Надин обустраивалась наверху.

Эти слова она нашептывала ему уже не раз: и когда они подписывали брачный договор в зале у родителей Надин, и в вечер свадебной церемонии, – но повторить не помешает. Омар уж слишком американец: таращится осоловело на молодую жену, забыв обо всем на свете. Все они такие, нынешние мужчины. Вот когда Фарида вышла замуж за Халеда, он отвешивал ей оплеуху, стоило лишь глаза лишний раз поднять. Лупил и лупил, пока она не стала тише воды ниже травы. Она хорошо помнила первые годы брака, задолго до того, как они перебрались в Америку, – помнила, как жила в вечном страхе перед его бешеным нравом: стоило слово поперек сказать, на нее тут же сыпались пинки и затрещины. Каждый вечер Халед возвращался домой с полевых работ, остервеневший от убожества их жизни – от жесткого матраса, на котором они спали, от скудной еды, от ломоты в костях, – и вымещал злобу на ней и детях. Иногда он колотил их за малейшее ослушание, а иногда скрипел зубами и молчал, но в глазах бурлила ярость.

– Забудь все эти американские сказочки о любви и уважении, – поучала Фарида Омара, краем глаза следя, как Исра накрывает на стол. – Ты должен беречь наши устои, а значит – показать женщине ее место.

Впервые за долгое время они ужинали все вместе. Мужчины сидели на одном конце стола, женщины – на другом. Фарида не могла припомнить, когда в последний раз все ее сыновья собирались за трапезой. Она смотрела, как Исра накладывает Адаму рису, как Надин подает Омару стакан с водой. Все как полагается! Осталось женить Али и выдать замуж Сару. Она бросила взгляд на дочь – та сидела сгорбившись, по-подростковому неуклюжая. Еще немного потерпеть – и эта обуза тоже с плеч долой. Фарида устала и – хотя никогда бы в этом не призналась – мечтала о том дне, когда наконец-то перестанет переживать за детей.

Мужчины вели оживленный разговор – обсуждали, что надо открыть еще один магазин для Омара, ведь ему теперь нужен стабильный доход. Фарида прислушалась.

– Пусть Адам откроет магазин, – встряла она. – Поможет брату.

Адам побагровел.

– Я бы рад помочь, – сказал он, откладывая ложку. – Но у меня и на отцовский едва хватает времени. Я только и делаю, что оплачиваю счета и занимаюсь семейными делами… – Он запнулся, взглянув на Исру. – Жену и ребенка почти не вижу. Одна сплошная работа.

– Знаю, знаю, сын. – Халед похлопал Адама по плечу. – Ты столько всего для нас делаешь!

– Ну а как же, – проговорила Фарида, хватая еще один кусок питы. – Отец уже немолод, помогать нам – твоя обязанность.

– Я и помогаю, – ответил Адам неожиданно ледяным тоном. – Но где я возьму время на еще один магазин? Сам-то Омар что? Почему он не может этим заняться?

– Откуда вдруг столько злобы? – Фарида причмокнула губами и взмахнула над столом вымазанными в жире пальцами. – Всего-то попросили – помочь родне! Ты старший сын. Это твой долг. – Она откусила фаршированной тыквы. – Твоя обязанность.

– Я не спорю, мать, – сказал Адам. – Но у Омара и Али что, обязанностей нет? Почему я должен делать все?

– Ну уж и все! – отозвалась Фарида. – Твои братья тоже помогают по мере сил.

– Омар в магазине почти не появляется, а Али целыми днями «учится», как он уверяет. В результате делами занимаюсь только я. У них тоже должны быть обязанности. А ты их распускаешь!

– Адам прав, – вмешался Халед, отламывая куриную ножку. – Ты и вправду их распускаешь.

Фарида выпрямилась:

– Так это я виновата? Ну конечно, вали все на бабу! – Она повернулась к Халеду: – Давай-ка не будем забывать, на ком этот дом держится!

Халед бросил на нее тяжелый взгляд:

– Ты что мелешь, женщина?

Фарида видела, как таращится на них Надин, и только поэтому удержалась – не стала говорить того, что говорила обычно, не стала напоминать Халеду, сколько всего сделала для семьи.

Хотя Халед и Фарида поженились более тридцати лет назад, она по-прежнему с обидой вспоминала ранние годы их брака: сколько ей пришлось вытерпеть оскорблений и разочарований, сколько внезапных вспышек лютой ярости и побоев. Она была совсем молоденькая, больше чем вдвое младше его, и по первости неустанно напоминала себе, что ее дело – мужа слушаться, подлаживалась под его настроение, боясь очередной взбучки. Но как бы смиренно Фарида себя ни вела, как бы ни старалась угодить, вечер часто заканчивался рукоприкладством. Конечно, в детстве ее поколачивал отец, но его тумаки ни в какое сравнение не шли с тем, что творил Халед: после побоев мужа на лице оставались черно-лиловые синяки, ребра болели – не вздохнуть, – а однажды он так выкрутил Фариде руку, что она несколько недель не могла таскать воду.

Как-то раз соседка сказала ей, что Халед – алкоголик, что каждое утро в духане на углу он покупает литр виски и за день выдувает всю бутылку. Литр стоил пятнадцать динаров – почти весь его дневной заработок. Тут что-то внутри у Фариды щелкнуло. Литр виски в день! Пятнадцать динаров! А она-то надрывается: с трудом наскребает денег, чтобы прокормить детей, вкалывает как проклятая на полях, рожает сыновей, даже… Она остановилась, содрогнувшись от непрошеного воспоминания. Нет уж. Хватит.

– Я не допущу, чтобы ты потом и кровью заработанные деньги тратил на шараб! – заявила Фарида Халеду в тот вечер, так выкатив глаза, что со стороны, наверное, казалась буйнопомешанной. Он не смотрел на нее, но она сверлила его взглядом. – Я много чего от тебя терпела. – Голос Фариды задрожал. – Но этого не стерплю! Отныне я желаю знать, что ты делаешь с нашими деньгами.

Она и моргнуть не успела, как Халед влепил ей пощечину.

– Ты что о себе возомнила? Ты кто такая, чтобы так со мной разговаривать?

Но Фарида не опустила глаз:

– Я – единственная, кто заботится, чтобы в этом доме еда была!

Голос у нее звенел. Она сама его не узнавала.

Опять оплеуха.

– Закрой рот, женщина!

– Не закрою, пока ты не бросишь пить, – непоколебимо заявила она. – А если и дальше будешь жрать виски, я расскажу всю правду детям! Расскажу, что мы живем впроголодь, потому что их папаша – алкоголик! Пускай все узнают! От твоего доброго имени камня на камне не останется, собственные дети тебя уважать не будут!

Халед отшатнулся – голова у него была тяжелая от виски, ноги не держали. Изо рта пахнуло чудовищным перегаром. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. «Не был бы таким гордецом – заплакал бы», – подумала тогда Фарида. С этого дня Халед всю получку стал приносить ей. Что-то между ними изменилось. Что-то важное.

– Ради бога! – воскликнула теперь Фарида, избегая встречаться взглядом с Халедом. – Давай не будем грызться на глазах у невестки. – Она откусила от куриного бедрышка и повернулась к Адаму: – Послушай, сынок. Ты ведь много лет всем этим занимаешься! А твои братья в бизнесе ничего не смыслят. Откроешь магазин, за несколько месяцев наладишь дело – а там уж Омар все возьмет на себя.

Адам вздохнул и посмотрел на Омара – тот молча сидел напротив, уставившись в тарелку. Наконец он поднял голову, увидел, что Адам до сих пор не сводит с него глаз, и, густо покраснев, пробормотал:

– Спасибо, брат.

Фарида положила Омару добавки.

– Мы все одна семья, – сказала она. – Можно и без церемоний обойтись. Если бы мы благодарили друг друга за каждую мелочь, у нас бы до дела и руки не доходили, правда? – Она насыпала на тарелку Али еще ложку риса. – Ешь, сынок. Ты что-то совсем исхудал. – Она повернулась к Надин, которая сидела, сложив руки на коленях. – И ты, милая. Не стесняйся.

Надин улыбнулась и взялась за ложку.

Фарида почувствовала, что Исра смотрит на нее.

– Тебе тоже нужно есть, Исра. Ты в эту беременность что-то мало веса набрала.

Исра кивнула и положила себе на тарелку еще еды. Хотя Фарида об этом не заговаривала, ее беспокоил пол ребенка. Почему Исра не попросила врача сделать УЗИ, пока они были в отъезде? «Потому что дура», – сердито подумала Фарида, накладывая себе еще рису. Ладно, хватит себя накручивать – надо радоваться, что в кои-то веки сидишь с сыновьями за одним столом. Да, надо от души посмаковать этот ужин. Вспомнить, сколь многого она достигла с тех давних пор. Сколько лет прошло – тридцать? А то и больше. Она изо всех сил старалась забыть. Долго считала, что проклята, что ее преследует джинн. Но потом родился Адам, за ним – Омар и Али, и память о случившемся стала потихоньку блекнуть, пока почти совсем не растаяла. Словно дурной сон. А затем родилась Сара – дочка, – и воспоминания, от которых Фарида вроде бы избавилась, опять прожгли дыру в ее душе. Иной раз она на Сару не могла даже смотреть – так ненавистны были мысли о прошлом. Она надеялась, что воспоминания померкнут, когда Сара подрастет. Но нет. А теперь еще одно напоминание – Дейа.

«Пожалуйста, Господи, – молила Фарида, глядя на живот Исры. – Не допусти, Господи, чтобы опять родилась девочка».

Исра

Зима 1991 года

Родилась девочка.

В палате было тихо, и Исра лежала под больничной простыней, тонкой и холодной, глядя в окно на полночное небо. Хотелось, чтобы кто-нибудь побыл с ней, но Адам сказал, что должен вернуться на работу. Исра так надеялась, что дети помогут им сблизиться, – но не тут-то было. Наоборот, казалось, что с каждой новой беременностью они только отдаляются друг от друга – как будто чем больше становился Исрин живот, тем шире разверзалась пропасть между ней и Адамом.

Она лежала и плакала. Отчего? Она и сама не знала. Оттого что опять разочаровала Адама? Или оттого, что не чувствовала ни малейшей радости, глядя на новорожденную дочь?

Она все еще плакала, когда на следующее утро Адам пришел ее навестить.

– Что с тобой? – осведомился он. Исра вздрогнула от неожиданности.

– Ничего… – пробормотала она. Села и утерла лицо.

– А плачешь почему? Мать что-то брякнула?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Мимоходом глянув на детскую кроватку, он подошел к окну. Кажется ей, или глаза у мужа с годами все краснее и краснее? У Исры опять мелькнула мысль, не пьет ли он шараб, но она прогнала ее. Адам на это не способен – Адам, который мечтал стать священником, который выучил весь Коран. Он харама никогда не совершит. Он просто устал, или приболел, или она опять что-то сделала не так.

– Я боюсь, что ты сердишься на меня, – робко проговорила Исра. – За то, что у нас снова родилась девочка.

Он раздраженно вздохнул:

– Я не сержусь.

– Но ты явно не рад…

– Не рад? – Он встретился с ней взглядом. – А чему радоваться-то?

Исра в испуге замерла.

– Пашу день и ночь как вол! «Адам, сделай то! Адам, сделай это! Дай денег! Роди внука!» Изо всех сил стараюсь ублажить родителей, но как ни бьюсь, все впустую. И вот теперь я дал им очередной повод для недовольства.

– Прости меня, – пролепетала Исра. Глаза у нее наполнились слезами. – Ты ни в чем не виноват. Ты хороший сын… и хороший отец.

Адам даже не улыбнулся в ответ. Направляясь к выходу, он бросил:

– Иногда я тебе завидую: твоя семья далеко. У тебя хотя бы был шанс начать новую жизнь. Да я бы все отдал за такую возможность!

Исра хотела рассердиться: как он может так пренебрежительно относиться к жертвам, которые пришлось принести ей? – но ощутила лишь жалость. Адам только и старается не подвести родных, оправдать их ожидания. Как можно злиться на него, если он жаждет того же, чего и она: любви, признания, одобрения? От этого Исре лишь сильнее хотелось ему угодить. Чтобы он наконец понял: она-то всегда готова подарить ему любовь.

Исра запустила руки в кроватку, стоявшую в изножье койки, и прижала новорожденную дочку к груди. Она решила назвать ее Норой – это тоже значит «свет». Исра отчаянно надеялась увидеть в конце тоннеля хоть какой-то проблеск, который поможет двигаться вперед.

Вернувшись домой, Исра только и слышала от Фариды, что балва да балва – свекровь повторяла это слово по телефону, в разговорах с Умм Ахмед, с Надин, с соседями, с Халедом и – самое скверное – с Адамом.

Исра надеялась, что хотя бы мама не будет называть ее дочь балвой. Она написала ей письмо, в котором сообщала о рождении Норы. Письмо получилось коротенькое. Исра не видела мать уже два года. Та стала для нее чужим человеком. Время от времени Исра ей звонила, например после месяца Рамадан, сказать «Ид Мубарак», но разговоры выходили натянутые, ни о чем; а потом Фарида и вовсе сказала, что звонить в Рамаллу дорого и пусть лучше Исра шлет письма. Но она не могла заставить себя писать. Сперва душил гнев – Исра злилась на маму за то, что та ее бросила, – а с течением времени и писать-то стало не о чем.

После рождения Норы Исра погрязла в домашних делах. Она вставала на рассвете и провожала Адама на работу: кормила его легким завтраком, заваривала чашку мятного чая, а с собой вручала рис и мясо в контейнерах. Вскоре просыпались дочки: сперва Дейа, потом раздавалось младенческое хныканье Норы, – и Исра кормила их. Дейе был год, Норе – всего две недели, обе на искусственном питании. Чувство вины захлестывало Исру каждый раз, когда она разводила смесь в бутылочках, – было стыдно, что она не кормит малышек грудью. Но Адаму нужен сын, твердила Фарида, – и Исра слушалась, надеясь, что рождение сына сделает его счастливым.

Но в самой глубине души затаился страх: Исра сомневалась, что потянет третьего малыша. Обзаведшись двумя детьми, она начала понимать, что не очень-то расположена к материнству. Нянча Дейю, она этого не осознавала: все было в новинку, и Исра с энтузиазмом осваивала новую роль. Но после рождения Норы все поменялось. Исра не могла даже вспомнить, когда в последний раз баюкала детей с удовольствием, а не просто из чувства долга. Ее болтало, как на качелях: то злость накроет, то обида, то стыд, то отчаяние… Исра пыталась найти оправдание своим метаниям: дескать, она просто устала вынашивать и рожать. Знай она, как тяжко придется со вторым ребенком, не стала бы беременеть сразу после рождения Дейи (как будто у нее был выбор, мелькало в голове, но Исра гнала от себя эту мысль). По вечерам, когда она пела девочкам колыбельную, ее переполняло чувство мрачной безысходности. Хотелось кричать.

Но как теперь быть? Что можно изменить? Ничего. Надо стараться сделать свою жизнь более или менее сносной – вот и все. Обратного пути нет. Она не может вернуться в Палестину, не может отлистать назад несколько глав своей жизни и переписать их наново. А хоть бы и могла – на родине ее никто и ничто не ждет, так что глупо даже думать об этом. Ее жизнь теперь в Америке. Здесь у нее муж. Дети. Надо просто больше стараться. Она все сделала так, как велели родители, а значит, рано или поздно ей воздастся сторицей. Ведь старшие лучше ее знают жизнь. Она должна им доверять. Вот и Коран учит, что нужно крепче верить.

Может быть, со временем ей удастся стать хорошей матерью. Может быть, до материнства нужно дозреть, почувствовать к нему вкус. Но все же Исра не могла не мучиться вопросом – ощущают ли дочки ее немощность, когда смотрят на нее своими кофейными глазенками? Не могла не думать о том, что предает их.

Дейа

Зима 2008 года

Дейа выпрямилась на стуле и вытаращила глаза:

– Так ты не была замужем?

– Нет.

– И в Палестину не уезжала?

Сара покачала головой.

– Но тогда зачем тета врет?

Сара отвела взгляд – в первый раз за все время их разговора.

– Вероятно, пытается скрыть позор, – сказала она.

– Какой еще позор?

– Я сбежала из дома, чтобы не выходить замуж. Поэтому и не навещала вас все эти годы. Поэтому мне пришлось связываться с тобой тайком.

Дейа ушам своим не верила:

– Ты сбежала из дома? Но как?

– Я была в выпускном классе – и в последний учебный день дала деру. Села в школьный автобус, а назад не вернулась. С тех пор сама себе хозяйка.

– Но ведь ты была совсем девчонка! Со мной сегодня чуть истерика не сделалась, пока я до центра добралась. Как же ты справилась?

– Это было нелегко, – призналась Сара. – Но я справилась. Первый год жила у подруги, потом поселилась отдельно. Сняла квартирку на Статен-Айленде. Работала на двух работах, чтобы платить за колледж, и сменила фамилию, чтобы меня не нашли.

– А если бы все-таки нашли? – пробормотала Дейа. – Что тогда? Неужели ты не боялась?

– Боялась, – ответила Сара. – Но есть вещи пострашнее. Страх, знаешь ли, помогает разобраться с приоритетами.

Дейа поерзала на стуле, пытаясь как-то утрясти в воображении эту картину – тетя сбегает от родителей. В восемнадцать лет – это столько же, сколько ей сейчас! Немыслимо. Вот Дейа никогда не смогла бы сбежать из дома. Как она ни боялась жизни, которую навязывала Фарида, внешний мир страшил сильнее.

– Не понимаю, – сказала Дейа. – Поэтому ты и решила со мной встретиться? Чтобы помочь мне сбежать?

– Нет! Я вовсе не хочу, чтобы ты сбегала.

– Почему?

– Потому что это очень тяжело, – ответила Сара. – Я потеряла всех, кого любила.

– Тогда зачем ты позвала меня сюда? – недоумевала Дейа.

Повисло молчание. Сара бросила взгляд на кофемашину на барной стойке и поднялась.

– Давай-ка я принесу нам чего-нибудь попить.

Она вернулась через пару минут с двумя кружками ванильного латте и одну протянула Дейе.

– Осторожно, – предупредила Сара, усаживаясь. – Горячо.

Дейа поставила кружку на стол.

– Объясни, зачем ты меня позвала.

Сара подула на свой кофе.

– Я уже сказала. – Она пригубила из кружки. – Хочу помочь тебе принять верное решение.

– Насчет замужества?

– И насчет замужества, и насчет всего остального. Хочу помочь тебе добиться того, о чем ты мечтаешь.

Дейа вздохнула и потерла виски под хиджабом.

– Я пыталась противиться тете! Говорила, что не хочу сейчас замуж, а пойду лучше в колледж. Но она не слушает! Ты же знаешь…

– И на этом все? Ты готова сдаться?

– А что мне еще остается?

– Стоять на своем, – ответила Сара. – Подать документы в колледж. Отказывать всем женихам, которых она найдет. Пытаться переубедить ее.

Дейа покачала головой:

– Вряд ли у меня получится…

– Но почему? Чего ты боишься?

– Ничего… Сама не знаю…

– А по-моему, ты чего-то недоговариваешь, – сказала Сара и поставила кружку на стол. – По-моему, ты очень хорошо знаешь, чего боишься. Скажи откровенно, в чем дело?

Дейа хотела было возразить, но, остановив себя, только махнула рукой:

– Да ерунда!

– Я понимаю, ты привыкла держать оборону. Но мне ты можешь доверять.

Сара видела ее насквозь, и от этого Дейе было не по себе.

– Ну да, привыкла, а что в этом такого?

– Да в принципе ничего. Можно, конечно, делать вид, что все в порядке. Только это ни от чего тебя не спасет. Прикидываться тем, кем на самом деле не являешься, – вообще опасная затея.

Дейа пожала плечами.

– Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Я была на твоем месте. Со мной тебе не надо притворяться.

– Ну, я вообще всю жизнь притворяюсь, – откликнулась Дейа. – Трудно вот так взять и перестать. Я, знаешь ли, большая сочинительница.

– Сочинительница?

Дейа кивнула.

– Но не думаешь же ты, что сочинительство помогает выяснить правду?

– Нет, я думаю, сочинительство помогает от правды защититься.

– Неужели ты так и собираешься прожить жизнь? Вечно притворяясь?

– А что еще мне остается делать? – Дейа почувствовала, что ладони у нее взмокли. – Что толку говорить то, что я думаю, и просить того, чего я хочу, если от этого только хуже становится? Стой на своем, не стой – все равно ничего не добьешься. Поэтому лучше притворяться, что все хорошо, и делать то, что мне велят.

– Ох нет, Дейа, ты не права. – Сара покачала головой. – Я очень хочу тебе помочь. Стать тебе другом. Я выросла в том же доме, что и ты, с теми же людьми. Кто, как не я, сможет тебя понять? Я всего-то прошу – не отвергай мою помощь сразу. Решение все равно принимать тебе. Я просто хочу, чтобы ты убедилась: перед тобой открыто столько путей!

Дейа задумалась.

– И ты обещаешь мне не лгать?

– Обещаю, – твердо ответила Сара.

– Тогда расскажи мне о родителях. Я хочу знать правду о той аварии.

Повисла пауза.

– Что ты имеешь в виду?

– Аварию, в которой они погибли. Там все не так просто, я знаю.

Сара не спешила с ответом. Дейа почувствовала, что впервые за всю их беседу она занервничала.

– А что тебе вообще известно о родителях? Об Исре?

– Не так уж и много, – отозвалась Дейа. – Тета очень не любит о них говорить. Но на прошлой неделе она показала мне письмо, которое мама написала незадолго до смерти.

– Что за письмо?

– Она писала своей матери. После ее гибели тета нашла это письмо в одной из маминых книг.

– И что там сказано?

Дейа почувствовала, что ей становится жарко.

– Что ей очень тоскливо. Что она мечтает о смерти. По-моему, она в очень подавленном состоянии была, может, даже… – Голос у нее дрогнул.

– Может, даже что?

– Может, даже думала о самоубийстве. Очень похоже, что у нее мелькали такие мысли.

– Думала о самоубийстве? – Сара замолчала, переваривая слова Дейи. – Ты уверена?

– Я сужу по письму. Но тета все отрицает.

Сара пристально посмотрела на нее:

– Но с чего вдруг моя мать показала тебе это письмо – после стольких лет?

– Она сказала, что это поможет мне отпустить прошлое и двигаться дальше.

– Ерунда какая-то. Ну прочтешь ты письмо – и как это поможет тебе двигаться дальше?

Дейа закусила губу. Что толку таиться? Явившись сюда, она уже ослушалась дедушку с бабушкой. Терять ей нечего. А вдруг Сара и впрямь поможет?

– Дело в моих воспоминаниях, – выпалила она.

– В твоих воспоминаниях? А что с ними не так?

– Тета знает, что я боюсь выходить замуж, потому что помню, как плохо жили мои родители. Вот и решила, что письмо убедит меня: мама просто не очень дружила с головой. Тета говорит, она была одержима.

Сара вытаращила глаза:

– С головой у Исры все было в порядке!

– Нет, не все. Я сама это помню, понимаешь? Да и откуда тебе знать? Ты-то сбежала. Тебя рядом не было.

– Я хорошо знала твою мать. И готова поручиться, что никакой одержимостью Исра не страдала.

– Но откуда ты знаешь? Ты там была, когда она погибла?

Сара опустила глаза:

– Нет.

– Тогда ты ничего не можешь утверждать. – Дейа утерла пот со лба.

– Я не понимаю, – сказала Сара. – Почему ты думаешь, что она была одержима?

– Да какая разница, что я думаю! – отмахнулась Дейа. – Может, лучше ты мне скажешь, что сама думаешь? Ведь за этим ты меня и позвала?

Сара откинулась на спинку стула.

– Что ты хочешь знать?

– Все. Расскажи мне все.

– Знаешь, как мы с Исрой подружились? – Дейа покачала головой. – Благодаря тебе.

– Мне?

Сара улыбнулась:

– Она как раз была тобой беременна. Моя мать, конечно же, хотела мальчика. Однажды она так прямо и сказала Исре. С этого и начался наш первый разговор.

– И что мама?

– Естественно, с Фаридой она была не согласна. Сказала, что для нее девочка – такая же ценность.

– Так и сказала?

– Да. Она очень любила тебя и твоих сестер.

Дейа отвернулась к окну. На глаза навернулись слезы, и она изо всех сил старалась их сдержать.

– Ты же должна помнить, как она тебя любила, – сказала Сара. – Разве нет?

Дейа все смотрела в окно.

– Да мы и ласки-то от нее толком не видели. Она все время была такая грустная…

– Это не значит, что она вас не любила.

Дейа встретилась с ней взглядом:

– А отец?

Промолчав, Сара спросила:

– А что отец?

– Он какой был?

– Он был… – Сара кашлянула. – Он очень много работал.

– Как и все мужчины, кого я знаю. А еще что-нибудь?

– Да я, честно говоря, мало его видела, – сказала Сара. – Он все время пропадал на работе. Старший сын – все время что-то должен, должен…

– Должен кому?

– Родителям. Они постоянно чего-то от него требовали. Иногда мне даже кажется, что не в последнюю очередь поэтому… – Сара запнулась. – Уж очень они на него давили.

Дейа уже не сомневалась: Сара чего-то недоговаривает.

– А муж он был какой? Хорошо относился к маме?

Сара села поудобнее и заправила длинные черные кудри за уши.

– Да я их вместе-то почти не видела…

– Но ты же сказала, что дружила с ней! Кому, как не тебе, знать ее секреты? Неужели она тебе ничего не рассказывала?

– Исра все держала в себе. Не забывай, она выросла в Палестине – поэтому во многом была старомодна. Она ни за что не стала бы обсуждать со мной свои отношения с мужем.

– Значит, ты не знала, что он ее бил?

Сара замерла, и по ее взгляду Дейа поняла, что все она прекрасно знала.

– Ты думала, я не помню, да?

Сара открыла было рот, но Дейа не дала ей ничего сказать:

– Он часто орал на нее посреди ночи. Я слышала, как он ее бьет, а она плачет и только старается всхлипывать потише. С годами я стала сомневаться: не придумала ли я это? Может, я нарочно растравляю себе душу? Существует же такая болезнь. Я читала. Есть люди, которым нравится страдать. И я тревожилась: вдруг это как раз про меня? Может, я все это сочинила, чтобы добавить драматизма в собственную жизнь? – Она встретилась глазами с Сарой. – Но конечно, все это ерунда. Он правда бил ее.

– Прости, Дейа, – пробормотала Сара. – Я и предположить не могла, что ты это помнишь.

– Ты обещала говорить правду.

– Я готова рассказать тебе все, но сперва имеет смысл получше узнать друг друга. Мне хочется, чтобы ты начала мне доверять.

– Как я могу тебе доверять, если ты лжешь?

– Никак, ты права, – согласилась Сара. – Прости меня. Мне тоже трудно. Я много лет не говорила о своей семье.

Дейа покачала головой, стараясь не сорваться на крик:

– Мне вечно все лгали. Только твоего вранья не хватало.

На стене напротив висели часы: стрелки показывали почти два. Дейа поднялась.

– Мне пора идти. Сестры будут ждать меня на остановке.

– Подожди! – Сара вскочила и поспешила за Дейей на улицу. – Ты придешь еще?

Дейа не ответила. По небу стелились тучи, холодный ветер пробирал через хиджаб. Похоже, вот-вот пойдет дождь. Она поплотнее закуталась в джильбаб.

– Ты должна прийти! – настаивала Сара.

– Зачем?

– Потому что мне еще много нужно тебе сказать.

– Опять будешь врать?

– Нет!

Дейа посмотрела ей в глаза:

– А как я пойму, что ты говоришь правду?

– Обещаю: больше никакой лжи.

Выражение лица у Сары было решительное, но в голосе уверенности не слышалось. Сара хочет рассказать правду – в этом Дейа не сомневалась. Не для того она выходила на связь с племянницей, чтобы лгать. Только, похоже, правда дается ей не так-то легко. Во всяком случае, пока. Придется ждать, когда Сара созреет. А что еще остается? Это как с книгами. Чтобы узнать все ответы, нужно дочитать до конца. В жизни то же самое. С лету ни от кого ничего не добьешься.

Исра

Осень 1992 года

Времена года сменяли друг друга как в тумане. Исра была беременна в третий раз. Присев перед духовкой, она переворачивала лепешки с заатаром, пекшиеся к обеду, а Фарида и Надин пили чай за кухонным столом.

– Завари еще ибрик, – велела Фарида старшей невестке, когда та вынула из духовки противень и поставила лепешки остужаться. Заваривая чай, Исра краем глаза заметила, как Надин положила руку свекрови на свой налившийся живот.

– Чувствуете, как пинается? – воскликнула она.

– Да!

Надин самодовольно ухмыльнулась, и Исра спряталась лицом в кухонный шкафчик. Поначалу, когда Надин только поселилась с ними, Исра надеялась, что у нее наконец-то появится товарка, сестра. Но, несмотря на слабые попытки Исры подружиться, они едва разговаривали.

– Иди сюда, иди, – позвала Фарида, когда Исра поставила чайник на плиту. – Посиди с нами.

Исра села. Она чувствовала, что Фарида изучает ее живот, пытаясь понять, кто же там внутри. Что-то в ее взгляде сквозило такое – у Исры даже холодок побежал по спине. Она была уже на пятом месяце, и дня не проходило, чтобы Фарида не заговорила о поле ребенка: как им нужен внук, как Исра опозорила их перед друзьями и знакомыми. Время от времени Фарида качала над ее круглым животом цепочку, пытаясь определить, мальчик там или девочка. А иногда вглядывалась в кофейную гущу на дне чашки Исры.

– На этот раз будет мальчик, – сказала Фарида, разглядывая пятнышко на животе у Исры и пытаясь вычислить, высоко или низко, вдоль или поперек лежит ребенок. – Мне чутье подсказывает.

– Иншаллах, – прошептала Исра.

– Да-да-да, – проговорила Фарида. – Точно мальчик. Посмотри, какой высокий у тебя живот.

Исра смотрела. Ей казалось, что не такой уж и высокий, но она надеялась, что Фарида права. Доктор Джабер в последний раз, когда Исра у него была, предложил назвать пол ребенка, но она отказалась. Не желала изводить себя заранее. Пока она не знает пол, есть хоть какая-то надежда, чтобы двигаться вперед. Если она будет знать, что это девочка, она просто родить ее не сможет.

– Назовем его Халед, – сказала Фарида, поднимаясь. – В честь твоего свекра.

Исре неприятно было, что Фарида так уверенно рассчитывает на мальчика. А если опять родится девочка – что тогда Фарида будет делать? Перед глазами у Исры до сих пор живо стояло лицо свекрови в ту ночь, когда родилась Нора: она провела рукой по лбу и испустила старадальческий вздох… И вот минуло всего несколько месяцев, а на подходе еще один малыш. Скоро у нее будет трое детей – а между тем она и себя-то еще взрослой не чувствует. Но разве у нее есть выбор? Фарида настаивала, чтобы Исра успела забеременеть раньше Надин. «Родить первого внука должна ты», – твердила она. Но теперь Надин тоже беременна и вполне может родить сына прежде Исры.

«Аллах, прошу тебя, – шептала Исра одну и ту же молитву вот уже несколько недель. – Прошу тебя, подари мне на этот раз сына!»

Надин сощурила свои ярко-голубые глаза и рассмеялась.

– Не волнуйтесь, – сказала она, пробегая пальцами по своему аккуратному животику. – Иншаллах, рано или поздно будет у вас маленький Халед!

Фарида просияла:

– Иншаллах!

Кюфту на ужин вместе с Исрой готовила Сара. Ее загнала на кухню Фарида – мол, пусть учится. Одинокий луч света падал через кухонное окно, когда они раскладывали на столешнице ингредиенты: бараний фарш, помидоры, чеснок, петрушку.

Сара все вздыхала, закатывала глаза и кривила губы, словно ее заставляли заниматься чем-то мерзким. Потянувшись к фаршу, она в очередной раз вздохнула и осведомилась:

– Как же ты этим дни напролет занимаешься?

Исра подняла на нее взгляд:

– Чем?

– Этим, – Сара кивнула на шарики кюфты. – Я бы с ума сошла!

– Я привыкла. Да и ты привыкнешь. Скоро и ты будешь жить так же.

Сара покосилась на нее:

– Ну да, может быть.

Исра пожала плечами. Сара за минувшие два года очень выросла. Ей было тринадцать – скоро заневестится. И как бы Исре ни было ее жаль, ничего тут не поделаешь.

– А как же твои романтические грезы? – поинтересовалась Сара.

– Да никак, – отозвалась Исра. – Выросла я из них. Вот и все.

– Ну знаешь ли, не все в конце концов оказываются заперты на кухне. Бывают и счастливые концовки.

– Это у кого же из нас романтические грезы, ну-ка? – улыбнулась Исра. Ей живо вспомнилось, как наивна она была, когда только приехала в Америку и жила в ожидании какой-то там любви. Теперь от той наивности не осталось и следа. Она все поняла. Над женщинами жизнь просто шутит. Жестоко и несмешно.

– Знаешь, в чем твоя беда? – не унималась Сара.

– В чем же?

– Ты бросила читать.

– У меня времени нет.

– Минутку-то выкроить всегда можно! А жить станет веселей.

Исра ничего не ответила, и Сара продолжила:

– Неужели ты не скучаешь по книгам?

– Конечно, скучаю.

– Так за чем же дело стало?

Исра понизила голос до шепота:

– Адам и Фарида и так уж сердятся на меня за то, что я родила двух дочек. Вряд ли они обрадуются, если я еще и читать примусь. Не хочу попусту их раздражать.

– Так читай потихоньку, как я! Дома ты же так и делала!

– А и правда… – Исра радостно ухватилась за эту мысль, но тут же отбросила ее. И удивилась собственному смирению. Как сказать Саре, что она опасается лишних трений в супружеской жизни? Что устала быть причиной всеобщего недовольства? Сара всего этого толком и не поймет. Сара с ее дерзкими, сияющими глазами, с ее толстыми учебниками. У Сары еще есть надежда. Нельзя ей говорить правду.

– Нет, нет. – Исра покачала головой. – Ни к чему рисковать.

– Ну как хочешь.

Они стояли у плиты и один за другим бросали шарики бараньего фарша на шипящую сковородку, дожидались, пока каждый шарик покроется коричневой корочкой, и выкладывали остужаться на старую газету. Жар обжигал пальцы, и Сара хохотала всякий раз, когда Исра роняла кюфту на пол.

– Подбирай скорей, пока царица Фарида не увидела! – восклицала она и корчила недовольную гримасу – точь-в-точь как ее мать, когда во время готовки кто-нибудь вел себя как неряха. – А то не ровен час я тебя больше не увижу!

– Ш-ш-ш!

– Да ладно тебе! Она нас не слышит. Сидит там вся в сериале.

Исра бросила взгляд через плечо. Стало неуютно, оттого что она даже посмеяться боится без оглядки на Фариду. Она знала, что с годами становится все унылее, но ничего не могла с этим поделать. Как бы она хотела радоваться жизни! Но чувствовала себя так, будто на ней несмываемое пятно.

Дейа

Зима 2008 года

– Тебя ждет Насер, – сказала Фарида Дейе, когда та пришла из школы. – Иди переодевайся! Да поживее!

Дейе пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы не сцепиться с Фаридой прямо сейчас. Столько лет она лгала про Сару! Что еще она скрывает? Но Дейа взяла себя в руки: злить Фариду не стоило. Это только поставит под угрозу ее будущие встречи с Сарой, а значит, и надежду узнать правду. Поэтому она прикусила язык и молча потопала по лестнице вниз. Когда Дейа поднялась в залу, Насер с матерью пили чай и ели печенье маамуль. Дейа долила всем чаю и направилась на кухню; Насер последовал за ней. Она села за стол напротив него и, стараясь успокоиться, сжала в руках теплую кружку.

– Прости, что заставила вас ждать, – сказала Дейа.

– Ничего страшного, – отозвался Насер. – Как школа?

– Хорошо.

– Было что-нибудь интересное на уроках?

Она отхлебнула чаю.

– Да нет, не особо.

Повисла неловкая пауза, Насер принялся двигать чашку туда-сюда.

– Не ждала меня снова, да? Думала, я испугаюсь.

– До сих пор срабатывало, – отозвалась Дейа, не глядя на него.

Он хмыкнул:

– Не на того напала.

Снова пауза.

– Итак, не пора ли нам перейти к следующему пункту?

Она встретилась с ним глазами:

– К какому такому пункту?

– Да вот к свадьбе.

– К свадьбе?

Он кивнул.

– А что свадьба?

– Выйдешь за меня?

Дейа открыла было рот, чтобы отбрить его, но вовремя остановилась. Нет уж, пусть лучше эти посиделки тянутся до тех пор, пока она не решит, что делать.

– Сама не знаю, – сказала она. – Я тебя вижу второй раз в жизни.

– Это да. – Насер покраснел. – Но говорят, если находишь свою пару, сразу это чувствуешь…

– Если речь об обуви – может быть, – отозвалась Дейа. – Но выбрать спутника жизни – задача посерьезнее, правда?

Насер хохотнул, но она видела, что он смущен.

– Честно говоря, – сказал он, – я впервые согласился встретиться с девушкой еще раз. В смысле, я уже с кучей девушек сидел – даже надоело, честно, а моя мать находит на свадьбах все новых и новых. Но ничего толкового ни с одной из них не вышло.

– Почему?

– Не насиб, думаю. Знаешь же эту арабскую пословицу? «Свое найдешь и под двумя горами, а не свое не найдешь и меж двумя губами»?

Должно быть, на лице у Дейи отразилось презрение.

– Что? – спросил он. – Не веришь в насиб?

– Не то чтобы не верю, но сидеть и ждать подарков от судьбы, по-моему, бессмысленное занятие. Мне отвратительна сама мысль, что я не могу повлиять на собственную жизнь.

– Но насиб именно это и означает, – возразил Насер. – В твоей жизни все предопределено – мактуб.

– Тогда зачем вставать по утрам? Зачем ходить на работу, в школу, зачем вообще из комнаты выходить, если в конечном итоге все равно ни на что не влияешь?

Насер покачал головой:

– Если в моей судьбе все предрешено, это не значит, что я могу сутками валяться в постели. Это значит, что Богу все мои поступки известны наперед.

– А тебе не кажется, что такая покорность судьбе не дает тебе жить в полную силу? Ну типа, если все предначертано, что толку стараться?

– Может быть, – отозвался Насер. – Зато она помогает не забывать о своем месте в этом мире и смиряться, когда что-то выходит не так, как хочется.

Дейа не знала, о чем свидетельствует этот ответ – о слабости или о мужестве.

– Я предпочитаю верить, что все-таки способна повлиять на свою жизнь, – сказала она. – Хочется надеяться, что у меня есть выбор.

– Выбор есть всегда. Я и не говорю, что его нет.

Дейа удивленно взглянула на Насера.

– Смотри, без него ведь и свадьбу не играют.

– Может быть, ты и можешь делать предложения направо и налево, – хмыкнула она. – Но у меня выбора нет. Во всяком случае, я его не вижу.

– Да есть он! Ты можешь говорить «нет» до тех пор, пока не встретишь своего человека.

Дейа закатила глаза:

– Это не выбор!

– Ну, как посмотреть.

– Да как ни посмотри! Меня насильно выдают замуж. И даже если мне предлагают разных женихов, это не значит, что у меня есть выбор. Неужели ты не понимаешь? – Она покачала головой. – Настоящий выбор – он не на условиях. Настоящий выбор – это про свободу.

– Может быть, – откликнулся Насер. – Но иногда приходится выбирать из того, что дано. Смотри на вещи проще. Надо принимать жизнь такой, какая она есть.

Дейа вздохнула. Ее терзали сомнения. Она не желала принимать жизнь такой, какая она есть. Она желала распоряжаться ею по своему усмотрению и в кои-то веки самостоятельно определять свое будущее.

– Ну, что мне им сказать? Ты согласна? – осведомилась Фарида, когда Насер ушел. Она стояла на пороге кухни, попивая кахву.

– Я не могу так сразу, – ответила Дейа.

– Ну, по крайней мере, ты можешь сказать, нравится он тебе или нет?

– Да ведь я его почти не знаю, тета.

Фарида вздохнула:

– Я тебе когда-нибудь рассказывала, как познакомилась с твоим дедушкой?

Дейа покачала головой.

– То-то же. А ты послушай.

И Фарида стала рассказывать о свадьбе, состоявшейся почти пятьдесят лет назад в лагере беженцев Аль-Амари. Ей тогда едва исполнилось четырнадцать.

– Нас выдали замуж в один день – и меня, и мою сестру Худу, – говорила Фарида. – За двух братьев. Помню, сидим мы в нашей лачуге, ладони разрисованы хной, глаза подведены колем, а мама закалывает нам волосы шпильками, которые одолжила у соседки. Мы женихов в глаза не видели, пока не подписали брачные договоры! И ужасно волновались, когда мама наконец нас к ним повела. Один из братьев оказался высокий и худой, глазки маленькие, лицо в веснушках; другой – загорелый, широкоплечий, волосы цвета корицы. Второй брат нам улыбнулся. Зубы него были ровные, белые, и я про себя подумала: вот бы меня за него выдали! Но мама взяла меня за локоть, подвела к первому брату и шепнула: «Теперь твой дом там, где этот мужчина».

– Но это же было миллион лет назад! – воскликнула Дейа. – Если так было у тебя, это не значит, что так же должно быть и у меня.

– Так у тебя все совсем иначе! – возразила Фарида. – Скольким женихам ты уже отказала – и с Насером сидела уже дважды! Никто не заставляет тебя выходить за него прямо завтра. Посиди с ним еще несколько раз, познакомься поближе.

– Ну посижу я с ним не два раза, а пять! Я что, узнаю его за это время?

– Да ведь все мы толком друг дружку не знаем, девочка! Даже если целую жизнь вместе проживем.

– Потому это и нелепо!

– Ну, может, и нелепо, но веками именно так и делалось.

– Вот поэтому все кругом такие несчастные!

– Несчастные? – Фарида всплеснула руками. – Это ты-то у нас несчастная? Совесть-то поимей!

Дейа попятилась – она уже знала, что сейчас последует.

– Да ты несчастья в глаза не видела! Мне было шесть лет, когда мою семью отправили в лагерь беженцев. Мы все жили в одной палатке на самом краю – постарались поставить ее подальше от сточных канав и грунтовой дороги, где трупы гнили. Ты представить себе не можешь, какая я была грязнющая – патлы не чесаны, одежка вся в земле, ноги черные что твой уголь! Я смотрела, как мальчишки мячик у сточной канавы гоняют, как на велосипедах по грунтовке катаются – страшно хотелось побегать с ними! Но я уже в детстве знала свое место. Понимала, что матери нужна помощь, горбатилась над ведром, стирала одежду в какой-то грязной жиже, которая у нас за воду считалась. Да, я была еще ребенок, но уже знала, что в первую очередь я женщина!

– Но это было в Палестине пятьдесят лет назад, – возразила Дейа. – А мы живем сейчас в Америке. Разве не за этим вы сюда приехали? Не за лучшей жизнью? Тогда почему нас вы этой лучшей жизни лишаете?

– Мы не для того приехали, чтобы наши дочери превратились в американок! – отрезала Фарида. – Да и потом, американки тоже, представь себе, выходят замуж! Пусть позже тебя, но не намного. Брак – удел любой женщины.

– Но это несправедливо!

Фарида вздохнула.

– А я и не говорю, что справедливо, девочка. – Голос ее смягчился, и она положила руку Дейе на плечо. – Но таким, как ты, в этой стране жить опасно. Я всего-то хочу защитить тебя. Если боишься выскакивать замуж впопыхах, ничего страшного. Я все понимаю. Сиди с Насером сколько твоей душе угодно, если тебе так будет легче. Согласна?

Как будто если она еще несколько раз посидит на кухне с незнакомым парнем, то избавится от всеразрушающих сомнений, которые охватили ее после открывшейся лжи. Впрочем, так она хотя бы выиграет время. А сама пока постарается разобраться, что делать.

– Наверное…

– Ну вот и хорошо, – подытожила Фарида. – Но кое-что ты мне все-таки пообещай.

– Что же?

– Ты должна отпустить прошлое, девочка. Отпустить свою маму.

Направляясь вниз переодеваться, Дейа постаралась не встречаться с Фаридой взглядом.

В тот же вечер после ужина, когда сестры разошлись по комнатам, Дейа рассказала Норе о встрече с Сарой. Сперва она хотела сохранить все в тайне, но ведь Нора все равно заподозрит неладное, если Дейа опять прогуляет школу. Сестра ни разу не перебила – слушала с тем же спокойным любопытством, с каким всегда внимала историям Дейи, и только время от времени поглядывала на дверь, чтобы убедиться, что поблизости нет Фариды.

– Наверное, она действительно хочет рассказать что-то важное, – проговорила Нора, когда Дейа закончила. – Иначе вряд ли пошла бы на такой риск.

– Не знаю. Она уверяет, что хочет мне помочь, но, по-моему, чего-то недоговаривает.

– Да даже если и недоговаривает – не просто же так она решила с тобой встретиться! Рано или поздно она раскроет карты.

– Я завтра же все из нее вытрясу.

– Что? Опять школу прогуливать? А вдруг поймают?

– Не поймают. Да и потом, неужели тебе неинтересно, что она скрывает? Тета столько лет нас обманывала! Если она про Сару наврала, то могла наврать и про что угодно еще. Мы имеем право знать правду.

Нора бросила на сестру долгий испытующий взгляд.

– Будь осторожна, – сказала она. – Ты ведь совсем с ней незнакома. Кто знает, можно ли ей доверять.

– Не беспокойся. Меня так просто не проведешь.

– Ах, ну да, – усмехнулась Нора. – Я и забыла, с кем разговариваю!

Исра

Лето – осень 1993 года

И снова лето. Четвертое лето Исры в Америке. В августе она родила третью дочку. Когда врач сказал: «Девочка», все вокруг затопила тьма, которую не мог рассеять даже утренний свет, лившийся из окна. Она назвала ее Лейла. Ночь.

На этот раз Адам даже не пытался скрыть разочарование. Он едва разговаривал с Исрой. По вечерам, когда он приходил с работы, она сидела и смотрела, как муж поглощает ужин, который она приготовила, и страстно желала поймать его устремленный неведомо куда взгляд. Но Адам никогда не встречался с ней глазами, и в кухне слышался лишь стук ложки о тарелку.

После рождения Лейлы Исра так и не прочла две ракки в благодарность Аллаху за его дар. Она и пять обычных молитв едва успевала. Уставала Исра ужасно. Каждое утро она просыпалась под плач трех малых детей. Проводив Адама на работу, заправляла постели, протирала полы в цокольном этаже, разгружала стиральную машину. Потом, закатав рукава, тащилась на кухню, где над плитой уже хлопотала Фарида, под свист чайника перечисляя все дела, которые надо успеть сегодня.

И вот солнце уже садится, а Исра еще и магриб не прочла. Спустившись вниз, она полезла в комод и достала молитвенный коврик. Обычно она расстилала его в направлении киблы – восточной стены, где встает солнце. Но сегодня швырнула коврик на матрас и бросилась на постель. Ее взгляд блуждал по голым стенам, по толстым деревянным столбикам на кровати, по комоду. Из нижнего – Адамова – ящика свешивался черный носок. Этот ящик Исра обычно открывала, только чтобы убрать чистые носки и белье. Но все равно знала, что на дне Адам хранит личные вещи. Скатившись с кровати, она одним прыжком подскочила к комоду. Присела на корточки, потянулась к ручке – и замерла. Имеет ли она право туда лезть? Вряд ли Адаму понравится, что она рылась в его вещах. С другой стороны, а как он узнает? Да и толку-то от ее добронравия! Сколько времени она старалась быть хорошей – и что это ей принесло? Одно горе. Дернув за ручку, Исра выдвинула ящик. И стала выкладывать носки и белье Адама на пол. Под ними лежало старое сложенное одеяло – его она тоже вынула, – а под одеялом обнаружилось несколько пачек стодолларовых купюр, две упаковки сигарет «Мальборо», полупустой черно-белый блокнот, три ручки и пять зажигалок. Исра вздохнула – ее охватило отвращение. Что она рассчитывала найти? Золото-бриллианты? Любовные письма к другой женщине? Она все сложила обратно, задвинула ящик и снова рухнула на кровать.

Распластавшись на молитвенном коврике, она все думала и думала. Почему Аллах не дал ей сына? Почему ее судьба так жестока? Наверное, она совершила какой-то грех. Поэтому Адам ее и не любит. В этом, увы, нет никакого сомнения – стоит хотя бы вспомнить, как он исполняет супружеский долг: пыхтит, сопит и глядит на что угодно – только не на нее. Исра знала, что ей ни разу не удалось доставить ему удовольствие. Желание у мужа бешеное, хищное – утолить его Исре не под силу. И мало того, что она не в состоянии произвести на свет сына – еще и посадила Адаму на шею три балвы. Какая уж тут любовь? Никакой любви она не достойна. Не заслужила.

Пошарив под матрасом, Исра нащупала «Тысячу и одну ночь». Как давно она не глядела на эти прекрасные страницы! Исра вытащила книгу и раскрыла. Сплошь картинки: мерцающие огни, ковры-самолеты, великолепные дворцы, сокровища, волшебные лампы. Исра подумала: какой же она была дурой, когда верила, что все это бывает в жизни! Какой была дурой, когда надеялась обрести любовь! Она захлопнула книгу и отшвырнула в угол. Затем свернула молитвенный коврик и убрала его. Исра знала, что должна помолиться, но ей нечего было сказать Богу.

В тот вечер, уложив дочерей спать, Исра подошла к окну цокольного этажа. Распахнула его – холодный воздух ударил в лицо – и снова захлопнула. Обхватила руками колени и разревелась.

А потом вдруг вскочила и стрелой метнулась в спальню. Выдвинула ящик Адама, схватила блокнот и ручку и вернулась к подоконнику. Выдрала несколько чистых листов и принялась писать.

Дорогая мама,

жизнь в Америке почти такая же, как у нас дома: сплошная готовка, уборка, стирка да глажка. И женщинам здесь ничуть не легче. Они так же драят полы и нянчат детей, а мужчины только приказы раздают. У меня была слабая надежда, что женщинам в этой стране живется вольнее. Но ты оказалась права, мама. Женская доля повсюду одна и та же.

Заскрипев зубами от злости и отчаяния, Исра скомкала незаконченное письмо. Начала новое, но и его скомкала – и еще раз, и еще. Раз десять она принималась писать заново, и скоро пол у нее под ногами был усеян бумажными шариками. Исра представляла себе мамино недовольство, почти слышала ее голос: «Сыта, одета, крыша над головой! Тебе что, жить негде? Да ты судьбу должна благодарить, Исра! У тебя, по крайней мере, есть дом. Никто не придет и не отнимет его у тебя. Жить в Бруклине – в сто раз лучше, чем жить в Палестине».

«Да нет, мама, не лучше», – написала Исра на чистом листочке.

Думаешь ли ты обо мне? Волнуешься, как я там? Вспоминаешь хоть иногда? Или я тебе теперь чужая? Ты же всегда говорила, что девушка после свадьбы принадлежит мужу. Я точно наяву вижу, как ты ласкаешь моих братьев – ведь они твоя радость и гордость, мужчины, которые передадут потомкам родовое имя, которые не уйдут в другую семью.

Я знаю, что ты мне скажешь: как только женщина становится матерью, главной ее заботой становятся дети. Отныне она всю себя должна посвящать им. Так ведь? Но я ужасная мать. Правда. При одном взгляде на дочерей меня переполняет тоска. Иногда они ни на минуту не оставляют меня в покое, мне кажется, я с ними с ума сойду. А потом мне становится стыдно, что я не могу дать им больше. Я думала, девочкам в этой стране рады. Думала, они будут жить лучше меня. Но я ошибалась, мама, и чувство вины гложет меня всякий раз, когда я гляжу им в глаза.

Мама, я здесь совсем одна. Просыпаюсь каждое утро в чужой стране, где у меня ни матери нет, ни сестры, ни брата. Ты знала, что так будет? Знала? Да нет. Откуда тебе было знать. Если бы ты знала, ты бы никогда этого не допустила. Или ты знала, но допустила, невзирая ни на что? Нет, этого просто не может быть. Не может быть…

Две недели спустя, прохладным сентябрьским днем, у Надин начались схватки. Халед и Омар повезли ее в роддом, а Фарида осталась мерить шагами комнаты, сжимая в руке телефон в ожидании новостей. Сперва она хотела ехать с ними, но Омар отговорил. «Не хочу, чтобы Надин лишний раз переживала, – сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Исрой. – Особенно если родится девочка». Ничего не ответив, Фарида кинулась к плите ставить чайник. Теперь она расхаживала по зале, бормоча себе под нос, Адам же сидел на диване, рассеянно глядя на жену, его глаз почти не было видно за клубами кальянного дыма. Поняв, что больше она это выносить не в силах, Исра пошла варить кофе.

На кухне она принялась молча молить Бога, чтобы у Надин родилась девочка. И тут же содрогнулась от отвращения к себе. Какое душевное уродство толкнуло ее на такую подлую молитву? Да она просто не хотела быть единственной женщиной в доме, которая никак не может произвести на свет сына. Если у Надин родится мальчик, Исре останется разве что улечься на пол и распластаться ковриком, потому что об нее все только и будут что вытирать ноги.

Зазвонил телефон, и Исра стиснула зубы. Она слышала, как взвизгнула Фарида, а Адам закашлялся дымом.

– Омар, дорогой! – прокричала Фарида в трубку. – Мальчик? Альф мабрук!

Исра не помнила, как шла по коридору, как попала в залу, – просто внезапно оказалась перед Фаридой и Адамом. Дрожа всем телом, она поставила на стол поднос с кофе.

– Альф мабрук, – сказала она и даже вспомнила, что надо улыбнуться. – Поздравляю.

Голос казался чужим. Он принадлежал какой-то более сильной женщине.

Фарида прижимала трубку к уху, ее золотой зуб сверкал. Адам сидел не шелохнувшись. Сделав длинную затяжку, он выпустил изо рта струйку дыма. Исра шагнула к мужу, надеясь, что он что-нибудь скажет, но он только вдыхал и выдыхал дым. Исра давно привыкла, что они почти не разговаривают, научилась сжиматься в комок в его присутствии, чтобы не раздражать его, – навык, оставшийся еще с детства, когда она жила с Якубом. Это всегда срабатывало. Но сейчас сжимайся не сжимайся – ей не удастся укрыться от Адамова гнева. Он старший сын; это он должен был подарить родителям первого внука. Но теперь он опоздал навсегда. А виновата она.

Адам повернулся к Фариде:

– Альф мабрук, мать.

– Спасибо, сын. Иншаллах, и ты нас скоро порадуешь.

Адам улыбнулся, но не ответил. Откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, затянулся дымом. Исра не сводила глаз с длинного лоснящегося кальянного шланга в руках мужа, с блестящего серебристого мундштука, зажатого меж его губами. Когда он выпускал облако дыма, комната затуманивалась и Исра исчезала с глаз долой. Вот бы взять и исчезнуть навсегда…

В эту ночь Адам ворвался в их спальню как шальной. Он тряс головой, что-то бормотал себе под нос, а Исра только думала, какой он худой – вконец отощал. Даже пальцы, казалось, стали длиннее, чем раньше, заострились на концах, а вены на руках то ли разрослись, то ли вздулись. Адам надвинулся на нее, заглянул ей в глаза. У нее возникло странное чувство.

– Что я могу для тебя сделать? – тихо спросила Исра.

Кротость всегда приносила облегчение в подобные дни, когда она чувствовала себя совершенно никчемной. Раз уж она не может родить сына, то хотя бы постарается быть хорошей женой и угождать мужу.

Адам не сводил с нее взгляда. Исра отвернулась. Она знала, что если он посмотрит на нее попристальней, то все, что она таит в душе – страх, злость, жажда бунта, одиночество, растерянность, беспомощность, – вырвется наружу, слезы брызнут из глаз и она в истерике рухнет к его ногам. А Исра себе такого позволить не могла. Одно дело – думать, совсем другое – говорить свои мысли вслух.

– Прости, – прошептала Исра.

Адам все смотрел на нее. Взгляд у него плыл, словно какие-то чары мешали ему сфокусироваться. Он шагнул к ней – она попятилась в угол, стараясь не делать резких движений. Он терпеть не мог, когда она отшатывалась. Интересно, отшатывается ли Надин, когда к ней прикасается Омар. «Но ведь Надин другая», – подумала Исра. В ее жизни любви было в достатке, поэтому она умеет любить и быть любимой.

Адам поднял руку. Коснулся ее лица, словно хотел ее расшевелить. Но она стояла не шелохнувшись. Ждала, закрыв глаза, когда он от нее отстанет и завалится спать. И тут, внезапно, это случилось.

Он ее ударил.

Больше всего Исру ужаснула не сила, с которой Адам хлестнул ее по лицу. Больше всего ужаснул внутренний голос, который велел стоять смирно, – и даже не само смирение, а легкость и естественность, с которой оно к ней пришло.

Дейа

Зима 2008 года

– До сих пор не могу поверить, что ты сбежала, – сказала Дейа Саре на следующий день, когда встретилась с ней в книжном. Выйдя из метро на Юнион-сквер, она сняла хиджаб и, запихнув его в рюкзак, ощутила прохладный ветерок в волосах и зимнее солнце на коже. – Бросила привычную жизнь. Эх, жаль, что я не такая смелая, как ты!

– Не такая уж я и смелая, – возразила Сара.

Дейа внимательно посмотрела на сидящую напротив тетю. На Саре была мини-юбка в цветочек, тонкие чулки, высокие черные сапоги и кремовая блузка, подчеркивающая фигуру. Волосы собраны в свободный пучок.

– Очень даже смелая, – сказала Дейа. – Я бы никогда не смогла сбежать. Если бы осталась одна, просто померла бы от ужаса. – Она взглянула Саре в глаза. – Как же ты решилась? Неужели тебе не было страшно?

– Конечно, было. Но остаться было еще страшнее.

– Почему?

– Я боялась того, что сделают родители, когда узнают… – Она запнулась.

– Узнают о чем?

Сара опустила взгляд на свои пальцы.

– Даже не знаю, как и сказать. Боюсь, ты обо мне плохо подумаешь.

– Не подумаю. Говори как есть.

Сара, явно колеблясь, покосилась в окно.

– У меня был парень, – наконец сказала она.

– Парень? Так ты поэтому сбежала?

– Не совсем.

– Тогда почему?

Сара все смотрела в окно.

– Ну, Сара!

Тетя набрала в грудь воздуха и произнесла:

– Я была не девственница.

Дейа вытаращила глаза:

– В доме теты? Но как… как же ты умудрилась?

Сара покраснела и отвела взгляд.

– Извини, я не собираюсь тебя осуждать, вовсе нет. Просто у меня перед глазами сразу встает лицо теты. И как сидо тебя бьет. И чуть ли не с ножом к горлу… Мы бы были опозорены навсегда, если бы это выплыло наружу.

– Знаю, – тихо отозвалась Сара. – Потому-то я и сбежала. У меня поджилки тряслись при мысли, что будет, если выяснится правда. Мало ли что родители учинят…

– Теперь я все понимаю, – сказала Дейа.

Она не могла представить себя на месте Сары, не могла представить, что лишается девственности. У нее бы никогда не хватило духа так далеко зайти в отношениях с мужчиной, так беззастенчиво ослушаться дедушку с бабушкой. Но было тут и еще кое-что. Само это дело казалось слишком интимным. Дейа не могла вообразить, чтобы кто-то дотронулся до ее кожи, а уж тем более снял с нее одежду и коснулся ее сокровенного нутра. При одной мысли об этом она залилась краской.

– И поэтому ты не считаешь себя смелой? – спросила Дейа. – Потому что не отважилась честно признаться родным в том, что сделала? А вместо этого предпочла сбежать?

– Да. – Сара подняла глаза и встретилась взглядом с Дейей. – Как бы я ни опасалась за свою жизнь, я не имела права убегать. Я должна была бросить правду матери в лицо. Дело ведь не в том, что у меня не хватило бы твердости противостоять родителям – хватило бы еще как. Моей броней были книги. Все, что я узнала в детстве, все мои мысли, мечты, стремления, впечатления – все это из книг. Я словно пожинала знания со страниц и запасала на случай, если они пригодятся мне в жизни. Я могла бы восстать против родителей, но позволила страху взять над собой верх и, вместо того чтобы бросить им вызов, сбежала. Это не что иное, как трусость.

Дейа не могла согласиться с тетей. Окажись она на месте Сары, – тоже сбежала бы. Совершить такой грех и остаться дома – немыслимо, да и попросту рискованно: дело может кончиться чем угодно, вплоть до убийства. Дейа ободряюще улыбнулась тете. И, стремясь повернуть разговор в более оптимистичное русло, сказала:

– Не знала, что ты так любишь читать. Впрочем, надо было раньше догадаться – ты ведь работаешь в книжном и все такое.

– Да, тут я спалилась, – усмехнулась Сара.

– А Фарида ничего не имела против книг?

– Ага, как же! – хохотнула Сара. – Но я их от нее прятала. Ты, кстати, знаешь, что Исра тоже любила читать? Я тайком таскала домой книжки для нас обеих.

– Не знала, что это ты снабжала ее книгами. Я помню, что она постоянно нам читала.

Сара улыбнулась:

– Правда помнишь?

– Это одно из немногих светлых воспоминаний, которые у меня остались от мамы. Иногда мне кажется, что именно поэтому я и сама так люблю читать.

– Ты тоже любишь читать?

– Больше всего на свете!

– Ну, в таком случае не стесняйся брать что нравится, – Сара повела рукой в сторону стеллажей, заставленных книгами.

– Ты серьезно?

– Конечно.

– Спасибо, – пробормотала Дейа, чувствуя, что снова краснеет. – Везучая ты!

– С чего вдруг?

– У тебя столько книг. Столько историй кругом!

– Ну в каком-то смысле, наверное, и правда везучая, – отозвалась Сара. – Когда мне делалось совсем одиноко, книги всегда составляли мне компанию.

– Как и мне.

Сара засмеялась:

– А знаешь что?

– Что?

– Ты ведь больше не одинока!

Дейа съежилась в кресле, не зная, что сказать. Умом она понимала, что должна радоваться обретению родного человека. Но чувствовала только страх и настойчивое желание запрятаться поглубже в свою раковину. Почему она никого не может к себе подпустить? Почему не верит, что кому-то и впрямь может быть до нее дело? Трудно сказать наверняка, но если твои ближайшие родственники готовы сбагрить тебя первому попавшемуся мужику, то с какой стати ожидать другого отношения от прочих людей? Ни с какой. «Так что лучше перестраховаться, – рассуждала Дейа. – Сама себя не защитишь – никто не защитит».

– Знаешь, что странно? – проговорила Дейа после паузы.

– Что же?

– Почему и я, и ты, и моя мать – все обожают читать?

– Ничего странного в этом нет, – ответила Сара. – Одинокие люди больше всех тянутся к книгам.

– Ты поэтому полюбила читать? Из-за одиночества?

– Ну да, наверное, как-то так. – Сара посмотрела в окно. – Мне с детства приходилось непросто. Со мной обращались не так, как с братьями – просто потому, что я девочка, – и каждое утро я просыпалась с мыслью о том, что будущего у меня по большому счету нет. Я понимала: мне недоступно то, что для большинства моих одноклассников само собой разумеется. Нет, это было не просто одиночество. Иногда мне кажется, что было как раз наоборот: вокруг слишком много людей, приходится поддерживать с ними какие-то отношения, а мне требовалось побыть наедине с собой, подумать о своем. Может ведь такое быть?

Дейа кивнула: в этом описании она узнала себя.

– А теперь?

– Что теперь?

– Теперь ты счастлива?

Сара помялась, прежде чем ответить:

– Да я как-то не стремлюсь к счастью…

Вероятно, изумление большими буквами было написано у Дейи на лице, и Сара стала объяснять:

– Счастье слишком часто означает, что ты сидишь сложа руки, боишься рисковать. В счастье не обретаются новые умения, не закаляется характер – ничего интересного не происходит. А созиданию способствует как раз неудовлетворенность – страсть, желание, бунт. Революции не вершатся там, где все счастливы. По-моему, горе или, по меньшей мере, недовольство – корень всего прекрасного.

Дейа завороженно слушала тетку.

– Значит, ты в жизни натерпелась горя?

– Ну, горя не горя, но натерпелась, – ответила Сара, избегая встречаться с ней взглядом. – Однако в конечном итоге я благодарна судьбе. Кое-чего я в жизни все-таки добилась. Вот, занимаюсь тем, что люблю. – Она кивнула на книги.

– А как думаешь, смогла бы ты этого добиться, если бы осталась с родителями? Если бы вышла замуж?

Сара поколебалась:

– Не уверена. Я много думала о том, какая жизнь меня бы ждала, если бы я не сбежала. Удалось бы мне поступить в колледж? Руководить книжным магазином в центре города? Скорее всего, нет… уж точно не десять лет назад. Но с тех пор, мне кажется, многое изменилось. – Она замолкла, задумавшись. – Впрочем, может, не так уж сильно. Не знаю. Это ведь зависит…

– От чего?

– От семьи, в которой ты родилась. Я знаю много арабских семей, где твердо убеждены, что женщинам нужно давать образование, знаю арабских девушек, которые окончили колледж и нашли хорошую работу. Но меня, боюсь, выдали бы замуж за человека, которого выбрали бы мои родители, который смотрел бы на вещи так же, как они. И он вряд ли позволил бы мне учиться в колледже и ходить на работу. Потребовал бы, чтобы я сидела дома и нянчила детей.

– Как-то все это не вселяет оптимизма, – пробормотала Дейа, думая о собственных жалких перспективах. – Если я приговорена сидеть дома и нянчить детей, то, может, лучше все-таки сбежать?

– Нет. Это трусость.

– А что толку храбриться? Чего я добьюсь?

– Храбростью – чего угодно, главное – верить в себя и в то, что ты отстаиваешь, – сказала Сара. – Ты не знаешь, какая жизнь тебя ждет, да и я тоже. Но одно я знаю наверняка – только ты распоряжаешься собственной судьбой. Ты и никто иной. Ты в силах сделать свою жизнь такой, какой хочешь, однако для этого нужно набраться смелости и бороться за себя, пусть даже ты будешь одна против всего света. Это и есть храбрость – верить в себя и бороться за себя, несмотря ни на что.

Дейа всмотрелась в смугловатое лицо Сары. В полумраке глаза тети блестели. Она изъяснялась в духе книжек «помоги себе сам», и, хотя Дейа сама много такого добра перечитала, это начинало раздражать. Одно дело – видеть чьи-то умозрительные советы на бумаге, и совсем другое – слушать, как то же самое втирает тебе живой человек.

– Все это прекрасно – в теории, – сказала Дейа. – Но мы не на шоу доктора Фила. Что мне делать? Игнорировать дедушку с бабушкой и гнуть свое? Это не так-то просто. Я вынуждена их слушаться. У меня нет выбора.

– Очень даже есть, – возразила Сара. – Выбор есть всегда. Все в твоей власти. Слышала когда-нибудь о самоисполняющихся пророчествах?

Дейа раздраженно вздохнула:

– Читала.

– Смысл в том, что наши мысли материализуются. Если во что-то верить, оно непременно сбудется.

– Это как Волан-де-Морт в «Гарри Поттере», что ли?

Сара хохотнула:

– Ну, например! Все, что мы притягиваем в свою жизнь, – это отражение наших мыслей и намерений. В какой-то мере мы даже можем управлять будущим – если будем мыслить более позитивно и четко представлять то, чего хотим. А Волан-де-Морт сделал все ровно наоборот. Он так истово верил в худшее, что оно осуществилось.

Дейа молча смотрела на тетю.

– Я все это к чему говорю – если ты будешь верить, что можешь распоряжаться собственной жизнью, то в конце концов и вправду сможешь. А если будешь считать, что никакой власти у тебя нет, у тебя никогда ее и не будет.

– Нет, ну точь-в-точь доктор Фил. – Дейа закатила глаза.

Сара поцокала языком:

– Я серьезно, Дейа! Ты хоть понимаешь, что перед тобой сейчас открыт целый мир? Только руку протяни! Ты можешь прийти домой и сказать моей матери: «Знаешь что? Не пойду я замуж. Ищи женихов сколько хочешь – все равно никакой свадьбы не будет. Сначала колледж!»

– Не могу я такого сказать.

– Почему?

– Потому что Фарида никогда не позволит мне поступить в колледж.

– А что она сделает, если ты подашь документы и тебя примут? Будет стеречь под дверью каждое утро и не пускать на занятия?

– Не знаю, что она сделает, и выяснять не хочу.

– Почему? Что ты теряешь?

– Не знаю… не знаю. Я не хочу огорчать ее. Не могу я против нее бунтовать! Боюсь…

– Чего боишься-то? Что она тебе сделает? Ударит? Ты что же, считаешь, что право определять собственное будущее не стоит пары оплеух?

– Да не знаю я! – вскипела Дейа. – Может, хватит уже? Ты ведь нарочно все упрощаешь! Тебя послушать, так я могу делать что хочу. Это нечестно! Если бы все и впрямь было так просто, то почему ты сама так не поступила? Ты могла сказать тете все то же самое и никуда не убегать. Но на деле все гораздо сложнее, правда?

– Нет, не сложнее, – мягко ответила Сара. – Что бы ты ни думала сейчас, факт остается фактом: твоя жизнь в твоих руках. Если бы я в твои годы это понимала, я бы многое сделала иначе. Меньше боялась бы будущего. Больше бы верила в себя. Да я до сих пор каждый день жалею, что не попыталась противостоять своей семье! Я не видела родных больше десяти лет и очень по ним соскучилась. А обиднее всего, что вы с сестрами выросли без меня, что я не могла заниматься вашим воспитанием. – Она сделала паузу. – Я не хочу, чтобы ты наступила на те же грабли, что и я, полагая, будто твоя жизнь – в чьих-то чужих руках. Чтобы твои решения были продиктованы страхом и бессилием. Я бросила родных, чтобы избежать позора, но это дорого мне стоило.

– Да неужто? По-моему, ты прекрасно устроилась.

– Только вот себя в полной мере так и не обрела, – отозвалась Сара.

– Как это – себя не обрела?

– Трудно объяснить… Мне до сих пор нелегко себя принять, и по-хорошему, разбираться с этим надо было раньше – гораздо раньше. Очень трудно найти свое место – по-настоящему свое, – если сперва не найти себя.

Дейа подумала, что все-таки тетя перечитала книжек из серии «помоги себе сам».

– Ты хочешь сказать, что у тебя нет друзей? И романов ты не заводила?

– Нет, друзья у меня есть, и романы я заводила.

– А сейчас с кем-нибудь встречаешься?

– Нет.

– Почему? Ты ведь сама себе хозяйка. Можешь делать что хочешь.

– Наверное, это я и имею в виду, когда говорю про обретение себя, – сказала Сара. – Я успела встретить много разных мужчин, но трудно было завязать по-настоящему близкие отношения. Я много лет угробила, притворяясь той, кем на самом деле не была. – Она посмотрела Дейе в глаза. – Может быть, если бы в твои годы рядом со мной оказался человек, которому я могла бы доверять, который помог бы мне обрести мужество и поверить в себя, мне бы не пришлось терять семью ради свободы. Поэтому я и решила с тобой связаться, Дейа. Я хочу помочь тебе найти иной путь.

Дейа долго глядела на тетю. Если Сара, ставшая настоящей американкой, выучившаяся в колледже, управляющая книжным магазином и живущая своим умом, – если уж она сожалеет о своем выборе, то на что надеяться Дейе? Она съежилась в кресле. Неужели она всегда будет такой трусихой? Неужели никогда не станет смелее? Слушая Сару, она сомневалась в себе все больше и больше.

– Что с тобой? – спросила Сара, пытаясь заглянуть ей в глаза. – С чего вдруг такая кислая физиономия?

– Я не понимаю, что мне делать. Раньше мне казалось, что я совершенно запуталась в собственной жизни, – ну так теперь я запуталась еще больше. Ты говоришь, я должна принять себя такой, какая я есть, что нужно не убегать, а отстаивать то, во что я искренне верю, – но все это хорошо только в теории. В реальности это не работает. Допустим, я приму себя – но это не решит моих проблем. И смелость никуда меня не приведет. Все это хорошо для пафосных речей, или там для книг – но в жизни все гораздо сложнее.

– Скажи откровенно, – проговорила Сара, выпрямляясь. – Почему ты не в силах сопротивляться моим родителям?

Дейа отвернулась к окну.

– Ну мне-то ты можешь признаться, – подбодрила Сара. – Будь честна со мной – да и с самой собой тоже. Чего ты так боишься?

– Да всего! – Дейа услышала собственный голос раньше, чем осознала, что говорит. – Я всего боюсь! Боюсь предать нашу семью и все наши традиции – а потом окажется, что бабушка с дедушкой с самого начала были правы. Боюсь, что обо мне подумают люди, если я откажусь жить по их правилам. Но точно так же боюсь прогнуться, а потом пожалеть об этом. Боюсь выйти замуж, но еще больше боюсь остаться одна. У меня в голове тысяча голосов, и я понятия не имею, к какому прислушаться! Я оказалась лицом к лицу со всей своей будущей жизнью – и не знаю, что делать! – Она попыталась заставить себя замолчать, но слова лились потоком. – Иногда я думаю, что виной всем моим страхам – воспоминания о родителях, но тут же начинаю сомневаться: то ли и впрямь воспоминания наводят на меня тоску, то ли я сама всю жизнь тосковала, даже в те времена, которых и помнить-то не могу. А иногда я вдруг решаю, что все помню неправильно, и это совершенно ужасное ощущение, и мне кажется, что если я вспомню что-нибудь хорошее, то исцелюсь. Но и тут ничего не получается.

Сара положила руку Дейе на колено.

– Но почему воспоминания о родителях наводят на тебя тоску? Что такого грустного ты можешь помнить?

– Не знаю… может, я вообще все выдумала. Только помню, что мама вечно грустила. Быть женой и матерью было для нее мукой.

– Неправда! – возразила Сара. – Про быть матерью уж точно.

– Но у меня всегда было такое ощущение.

– Да, она много грустила, но дети тут совершенно ни при чем.

– А из-за чего же тогда…

Сара перебила ее:

– Пойми, Исре было всего семнадцать лет, когда она вышла за Адама, и кроме него, у нее здесь не было ни одного близкого человека. Она очень уставала – вся эта готовка, уборка, уход за детьми, попытки угодить Адаму и моей мамаше. Ей много чего пришлось вынести, больше, чем любой другой женщине, которую я знаю. Но вас она любила всем сердцем. Мне больно слышать, что ты этого не помнишь.

– Я не спорю, жизнь у нее была не сахар, – отозвалась Дейа. – Но ведь она сама нарожала столько детей – это был ее выбор! Она никогда не пыталась постоять ни за себя, ни тем более за нас.

На лице Сары вновь мелькнула улыбка.

– Забавно слышать это от тебя. А я уж было подумала, ты вообще не веришь, что у таких женщин, как мы, есть хоть какой-то выбор.

– Ну да, но…

Сара покачала головой:

– Нет уж, слово не воробей. Ты сама признала, что выбор у тебя есть. Более того…

Дейа нахмурилась.

– Если ты считаешь, что у Исры, которая приехала из Палестины, не имела ни работы, ни образования, родила четырех детей и даже толком не говорила по-английски, – если ты считаешь, что у нее был выбор, то что уж говорить о возможностях, которые открываются перед умненькой, образованной арабской девушкой, выросшей в Америке. – Сара весело улыбнулась племяннице. – Скажешь, нет?

Дейа открыла рот, но не нашла что возразить. Сара права. Выбор и вправду есть. Просто у нее не хватает смелости этот выбор сделать.

– Мне пора, – сказала Дейа, бросив взгляд на часы на стене. – Я должна встретиться с сестрами, не хочу опоздать. – Она встала и подхватила рюкзак.

Уже на пороге она сказала Саре:

– Время здесь летит незаметно.

– Неужели с теткой все-таки интересно?

– Ну вроде того…

– Что ж, заходи еще. Расскажу тебе историю.

– Историю?

Сара кивнула:

– О том, как Исра начала читать.

– Завтра?

– Завтра.

Исра

Зима 1993 года

Побурели листья. Облетели деревья. Выпал снег. Все это Исра наблюдала из окна полуподвала. По тротуарам спешили люди, по дороге, светя фарами и сигналя, проезжали машины, вдалеке мигал светофор. Но она видела за стеклом лишь унылую плоскую картину. Иногда Исрой овладевала всепоглощающая печаль, сменявшаяся ощущением полной безысходности. Началось это с того дня, когда у Надин и Омара родился сын. Приходя домой, Адам заставал жену у окна полуподвала: Исра тоскливо глазела на улицу и не пыталась даже уклониться, когда он заносил руку. И даже испытывала какую-то извращенную радость. Как будто таким образом искупала вину за все, что сделала.

– Это что еще такое? – осведомилась Фарида декабрьским утром, когда Исра явилась на кухню готовить завтрак, и прищурилась на сине-лиловое пятно на щеке невестки. – Думаешь, кому-то охота на это смотреть?

Исра открыла было рот – но промолчала. Что тут скажешь? Муж бьет жену – обычное дело. Сколько раз Якуб поколачивал маму? Интересно, а Халед когда-нибудь поднимал руку на Фариду? На глазах у Исры ни разу, но это ничего не значит.

– В этой жизни есть вещи, которых никто не должен видеть, – назидательно сказала Фарида. – Вещи, которые нельзя выставлять напоказ. Я в твои годы не допускала, чтобы кто-то смотрел на мой позор.

Исра глядела на Фариду и думала, что никогда не встречала такой сильной женщины. Свекровь, конечно, не чета ее матери. Та всегда безудержно рыдала, когда Якуб ее избивал, и не стыдилась показывать свою слабость. Что же так закалило Фариду? Наверное, ей довелось пережить что-то пострашнее побоев, ответила Исра сама себе. Жизнь сделала ее бойцом.

Фарида повела Исру наверх, к себе в спальню. Открыла прикроватную тумбочку, достала маленькую синюю косметичку и принялась в ней копаться. Под руку ей попалась бордовая губная помада – Фарида запихнула тюбик обратно. Исра представила себе губы свекрови в этом цвете. На свадьбе Исры помада у нее была красная – яркого, веселого оттенка. Но бордовый – темный, глубокий – подходил Фариде куда больше.

– Вот, – сказала Фарида, наконец нащупав то, что искала.

Она выдавила на тыльную сторону ладони несколько капель тонального крема. Исра отпрянула, когда Фарида коснулась ее лица, но свекровь, казалось, этого даже не заметила. Она принялась слой за слоем наносить тональный крем на кожу Исры, замазывая синяки, пока наконец не добилась желаемого результата.

– Совсем другое дело, – удовлетворенно констатировала Фарида. Исра робко покосилась на зеркало: каждый дюйм ее позора, все синие, бордовые и красные пятна – все исчезло.

Она повернулась было к двери, но Фарида схватила невестку за локоть и, притянув к себе, сунула в руки тюбик с тональным кремом.

– То, что происходит между мужем и женой, должно между ними и оставаться. Всегда. Что бы ни стряслось.

В следующий раз, когда Адам наградил ее синяками, Исра замазала их самостоятельно. Она надеялась, что Фарида заметит ее усилия и это как-то их сблизит, возможно, даже поможет восстановить те отношения, которые были в самом начале, до рождения Дейи. Но если Фарида что и заметила, то виду не подала. Она вообще вела себя так, будто ничего не случилось, будто Адам никогда и не поднимал на Исру руку, будто Фариде не пришлось замазывать синяки на лице невестки. Это тревожило Исру, но она старалась себя успокоить. Фарида права. То, что происходит между мужем и женой, должно между ними и оставаться. И дело тут вовсе не в страхе или уважении, как Исра сперва решила, а в самом обычном стыде. Нельзя, чтобы Сара или Надин что-то заподозрили. Какой дурой она будет выглядеть, если они узнают, что Адам ее поколачивает? Живи они в Палестине, где муж, который бьет жену, такое же будничное дело, как отец, который бьет ребенка, Исре хотя бы было с кем поговорить. Но Сара, считай, американка, а Надин вьет из Омара веревки. Остается делать вид, что все в порядке.

Но притворство работало только вовне. Внутри Исру переполнял парализующий стыд. Похоже, что-то темное исходит от нее самой, и именно оно толкает на все эти изуверства окружающих ее мужчин – сперва отца, теперь мужа. Куда ни посмотри, все кругом мрачно и угрюмо – сплошная серость, как в черно-белом египетском кино, которое она любила смотреть с мамой. Исра ясно помнила палитру своего детства: розовые плоды опунции, оливковые деревья, бледно-голубое небо, большое, заросшее травой кладбище, – и с ужасом понимала, что цвет видят только те, кто этого достоин.

Всю зиму Исра часами просиживала у окна. Сбегала в полуподвал, едва разобравшись с повседневными делами. Почти не говорила – лишь отвечала на вопросы, и то еле слышно. Избегала смотреть в глаза дочерям, даже когда держала их на руках – она и укачивала малышек в спешке, только и мечтая вернуться к окну, чтобы в оцепенении замереть перед ним до тех пор, пока не наступит время ложиться спать. Спала Исра, впрочем, тоже плохо, а когда все-таки забывалась, то во сне плакала и иногда даже просыпалась от собственного крика. Тогда она бросала испуганный взгляд на Адама, опасаясь, что разбудила его, но муж дрых без задних ног, широко раскрыв рот.

Иногда Исре думалось: а вдруг она одержима? Почему нет? В детстве она много слышала о джиннах, которые овладевают человеком и заставляют его или ее творить всякие бесчинства: одержимый может напасть на кого-нибудь и даже убить, но чаще всего попросту сходит с ума. Однажды в детстве она это видела собственными глазами. Соседка Умм Хасан, узнав, что ее сына по пути из школы домой застрелил израильский солдат, рухнула на пол и принялась неистово хлестать себя по лицу. Глаза у нее закатились, тело задергалось. А вечером того же дня до Исры долетела весть, что Умм Хасан нашли дома мертвой: она подавилась собственным языком и задохнулась. Но мама объяснила, что произошло на самом деле: в тело Умм Хасан проник джинн и высосал из нее жизнь. Вот Исра и задавалась вопросом: может, с ней происходит то же самое, только постепенно? Если и так – она это заслужила.

Утро – Исра опять глазеет в окно. Дочки хотели построить замок из кубиков, но она слишком устала, чтобы играть с ними. Ей не нравилось, как они смотрели на нее, эти девочки с темными глазами и впалыми щеками, – словно бы осуждающе. В стекле она видела отражение трехлетней Дейи, которая уставилась на мать из угла, вцепившись крошечными пальчиками в затасканную куклу Барби. Ее взгляд преследовал Исру постоянно. Дейа была мрачным ребенком. Ее, в отличие от сестер, трудно было заставить даже улыбнуться, а уж тем более засмеяться. Губы всегда плотно сжаты, в глазах – темная тревога, во всей повадке – настороженность. Зрелище невыносимое, но Исра не знала, как избавить себя от него.

Она отвела взгляд от окна и махнула Дейе рукой: мол, иди сюда. Девочка вскарабкалась к ней на колени, и Исра, крепко прижав дочку к себе, шепнула:

– Мне и самой не нравится такой быть.

Дейа смотрела на нее, сжимая свою Барби.

– Когда я была маленькая, – продолжала Исра, – моя мама мало со мной разговаривала. Она вечно была занята.

Дейа молчала, но Исра знала, что она слушает, и еще сильнее притиснула девочку к себе.

– Иногда мне казалось, что про меня все забыли. Иногда я даже думала, что она меня не любит. Но она любила меня. Конечно, любила! Ведь она моя мама. И я тебя люблю, всегда помни это.

Дейа улыбнулась, и Исра обняла ее крепко-крепко.

Вечером того же дня Исра и Сара на кухне посыпали приправами шмат бараньего фарша. Мужчинам ужасно захотелось мальфуф – арабские голубцы, начиненные рисом и мясом, – и у женщин оставалось всего несколько часов до их возвращения с работы, чтобы успеть все приготовить. Суеты было бы меньше, помогай им Надин, но та была наверху – кормила грудью сына, которого, к негодованию свекрови, назвала Амиром, а не Халедом. Фарида уже несколько раз звала ее: вставала у подножия лестницы и кричала, что с грудным вскармливанием вообще пора заканчивать, чтобы можно было забеременеть снова. Но в ответ слышала лишь одно:

– Так ведь я уже родила Омару сына!

Сара подмигнула Исре, но та отвела глаза. В глубине души она задавалась вопросом, почему не может вести себя, как Надин. Отчего ей так трудно постоять за себя? За четыре года, прожитые в этом доме, она ни слова поперек не сказала ни Адаму, ни Фариде – эта мысль была как оплеуха. Жалкое, ничтожное существо! Когда Адам приходил домой и требовал ужин, она спешила обслужить его, когда лез к ней в постели, безропотно допускала его до себя, а когда разнообразия ради он решал ее поколотить, молча принимала побои. И бесконечным приказаниям Фариды тоже подчинялась, даже если все тело ломило от работы. Какое значение имеет все остальное – ее мысли и чувства, ее смирение или сопротивление, – если она не способна на самое простое: открыть рот?

На глазах выступили слезы. Исра смахнула их. И подумала о матери. Может, и она порой чувствовала себя таким же ничтожеством, как Исра сейчас? Каково ей было вечно придерживать язык в надежде заслужить любовь – да еще учить тому же самому дочь? Может, ее тоже глодали чувства вины и стыда за то, что она не может защитить саму себя? Знала ли она, что Исру ждет такая же участь?

– Что-то она наверняка сделала не так, – сказала Фарида в телефонную трубку. Она сидела, задрав обе ноги на кухонный стол, и усмехалась. Речь шла о старшей дочери Умм Ахмед, Фатиме, – та разводилась с мужем.

Исра посмотрела в окно. Может, и она что-то сделала не так – и поэтому Адам ее бьет? Может, и он однажды решит с ней развестись?

– Бедная, несчастная Умм Ахмед, – продолжала Фарида. – Как она будет людям в глаза смотреть – с дочерью-разведенкой?

А сама при этом ухмылялась так широко, что золотой зуб сиял, как луна на небе. Исра этого не понимала: Умм Ахмед – как-никак лучшая Фаридина подруга. Чему же радоваться? С другой стороны, разве сама она не молила Бога, чтобы Надин родила девочку, – просто чтобы облегчить собственные страдания? Сердце у нее сжалось.

– Для тебя это хорошо, дочка, – сказала Фарида Саре, повесив трубку. – Если Фатима разведется, на ее сестре, Ханне, никто не женится.

– Мне-то что с того? – фыркнула Сара.

– Очень даже что! Ты только подумай, насколько проще будет найти тебе жениха, если под ногами не будет путаться Ханна. – Фарида встала, отщипнула немного рису и положила в рот – проверить, все ли они сделали как надо. – В Бруклине и так мало палестинских мужчин. Чем меньше конкуренция, тем лучше. – Она встретилась взглядом с Исрой. – Разве я не права?

Исра кивнула, выкладывая смесь риса и мяса на капустный лист. Она видела, что Фарида наблюдает за ней, и постаралась свернуть лист в идеально ровную трубочку.

– Конечно, Ханна тебе та еще соперница, – продолжала Фарида, облизывая пальцы. – Кожа смуглая, волосы как проволока. А росту и пяти футов нет! Ты гораздо миловидней.

Сара встала из-за стола и потащила в раковину стопку грязных тарелок – лицо у нее заметно разрумянилось. «Интересно, каково ей это слушать?» – подумала Исра. Вспомнилось, как мама сравнивала ее с другими девушками, твердя: да что же это такое, кожа да кости, никто на тебе не женится! Она требовала, чтобы Исра больше ела, а когда та набирала вес, велела есть меньше. А на улице требовала не выходить на солнце – не то кожа потемнеет. Она часто разглядывала Исру от макушки до пяток – товарный ли у дочери вид? Позарится ли на нее мужчина? Наверное, Сара сейчас чувствует себя так же, как она тогда, – самым никчемным существом на свете. Наверное, и ее дочерей ждет то же самое.

– Может, это твой шанс, – сказала Фарида, становясь у Сары за спиной.

Та, ничего не ответив, схватила губку и отвернула кран. Ее миниатюрная фигурка тонула в синем свитере с высоким воротом и свободных вельветовых штанах. Сара и в школу так ходила, и Исру мучило любопытство: неужели ее одноклассники одеваются в такие же бесформенные вещи – или во что-то более обтягивающее и откровенное, как девушки в телевизоре? Она не раз слышала, как Сара выпрашивала у матери что-нибудь помоднее, но Фарида только покрикивала: «Ты не американка!» – как будто Сара могла ненароком об этом забыть.

– Ну-ну, не смущайся, – сказала Фарида.

Сара передернула плечами.

– Тебе уже пятнадцать. Замужество не за горами. Пора потихоньку готовиться.

– А если я не хочу замуж? – сердито выпалила Сара – как из ружья выстрелила.

Фарида вытаращилась на нее:

– Чего-чего?

Сара отвернулась от раковины и встретилась глазами с матерью:

– Почему ты так стремишься поскорее сбыть меня с рук?

– Так это же все не завтра! Подождем, пока ты закончишь школу.

– Ну уж нет!

– Что?

– Я не собираюсь выходить замуж, когда закончу школу.

– Что значит – не собираюсь выходить замуж? И куда же ты собралась, если не замуж, дурочка?

– В колледж.

– В колледж? Ты думаешь, что мы с отцом позволим тебе ходить одной незнамо куда и строить из себя американку?

– Ну что за ерунда! Здесь все учатся в колледже!

– Да неужели? А что про нас подумают на родине, если узнают, что наша дочь одна шатается по Нью-Йорку? Ты о семейной чести подумала?

– О семейной чести? А почему моим братьям не нужно о ней думать? Никто не запрещает Омару и Али разгуливать по городу и делать все, что хочется. Да баба чуть ли не умолял Али поступить в колледж!

– А ты себя с братьями не сравнивай, – отрезала Фарида. – Ты не мужчина.

– Ты всегда так говоришь! Но это нечестно!

– Честно, нечестно, но моя дочь никогда ни в каком колледже учиться не будет! Фамех? – она замахнулась на Сару. Рука у нее подрагивала. – Это понятно?

Сара попятилась:

– Да, мама.

– В колледж захотела, ишь ты! Лучше бы по сторонам посмотрела! У тебя две невестки! И что, кто-нибудь из них учился в колледже?

Сара пробурчала что-то себе под нос, но Фарида сделала вид, что не услышала.

– Ну, вот что, – сказала она, поворачиваясь к двери. – Теперь ты будешь каждый вечер готовить с Исрой ужин. – Она встретилась глазами с невесткой: – А ты, дорогуша, проследи, чтобы она не филонила!

– Да, конечно, – пробормотала Исра.

– Совсем рехнулась! – воскликнула Сара, когда Фарида скрылась в гостиной и включила свой любимый сериал. – Пытается меня сбагрить, как будто я ни разу не надеванный хиджаб, который только место в шкафу занимает!

– Она желает тебе добра, – сказала Исра, хотя сама верила собственным словам лишь наполовину.

– Это что же за добро такое? – хохотнула Сара. – Ты и вправду так считаешь?

Исра промолчала. В такие моменты она особенно ясно видела, какие они разные. Сара устроена сложнее Исры. В ней столкнулись две очень разные культуры, и это видно во всем: пусть Сара втягивает голову в плечи, стоит Фариде замахнуться на нее, пусть почти не подает голос при отце и братьях и кружит вокруг стола, пока не обслужит всех мужчин, – при этом она зачитывается американскими романами, мечтает поступить в колледж, и в глазах у нее – Исра отчетливо это разглядела именно сейчас – горит мятежный огонек. Исра многое бы отдала, чтобы вновь обрести своеволие, которое когда-то было и у нее, – но та юная девочка давно исчезла без следа.

– Если бы она и впрямь желала мне добра, – сказала Сара, – то не хотела бы, чтобы я жила, как ты.

Исра подняла голову:

– В смысле?

– Ты уж меня извини, Исра, но всем давно все ясно.

– Что ясно?

– Да синяки твои! Думаешь, их под тональником не видно?

– Я… – Исра прижала ладони к щекам. – Я споткнулась о дочкину Барби.

– Ну, за идиотку-то меня не держи! Понятно, что Адам тебя бьет.

Исра промолчала. Откуда Сара узнала? Неужели слышала ночью крики Адама? Или подслушала, как Фарида обсуждала это по телефону? А Надин что, тоже знает? Исра опустила голову, уткнувшись в фаршированные капустные листья.

– Ты не должна ему это спускать, – сказала Сара. Она говорила тихо, но в голосе звенел гнев. – Ты должна защищаться.

– Он не хотел… Просто у него был плохой день…

– Плохой день? Шутишь? Домашнее насилие здесь запрещено законом – ты ведь это знаешь? Если на меня мужик поднимет руку, я мигом вызову копов. Одно дело, когда нас лупят родители, – но когда ты взрослая, замужняя женщина…

Исра по-прежнему не смотрела на нее.

– У нас дома мужья постоянно колотят жен. Если бы женщина вызывала полицию всякий раз, когда ее побьет муж, все наши мужчины давно бы сидели в тюрьме.

– Так может, туда им и дорога? – хмыкнула Сара. – Может, если бы наши женщины давали отпор и вызывали полицию, мужья бы их не били?

– Все не так просто, Сара, – прошептала Исра. – В Палестине нет правительства. Страна оккупирована. Вызывать попросту некого. А даже если бы там и была полиция – явись ты туда, тебя бы отволокли назад к мужу, и он бы всыпал тебе еще раз за то, что посмела выйти из дома.

– Так что же, мужчины могут запросто бить жен, когда захотят?

Исра пожала плечами.

– Так или иначе, в Америке все по-другому. – Сара смотрела на нее во все глаза.

Исру захлестнул стыд. Она отвернулась. Как же объяснить Саре про жизнь у них на родине, где женщине и в голову не придет вызывать полицию, если муж поднимет на нее руку? А если кто-нибудь и нашел бы в себе силы дать отпор, что толку? Ведь у женщин нет ни денег, ни образования, ни работы – никакого подспорья! Вот из-за чего мужья избивают жен что ни день, в первый раз подумалось Исре. Не только потому, что государство не защищает граждан, но еще и потому, что женщинам с малых лет внушают, будто они ничтожные, убогие создания, которые только зуботычин и заслуживают и созданы для того, чтобы обслуживать мужчин, которые им эти зуботычины раздают. Исре захотелось плакать. Что за презренная участь – быть женщиной, почему и она, и ее дочери на эту участь обречены?

Сара по-прежнему не сводила с нее глаз.

– Ты же знаешь, что Адам пьет шараб?

– Что?

– Исра, ты серьезно? Ты правда не замечаешь, что он почти каждый день приходит домой под градусом?

– Ну… Я думала, он болеет…

– Да ничем он не болеет! Он алкоголик. А когда мы загружаем вещи в стирку, я иногда даже замечаю, что от его одежды несет гашишем. Неужели и на этот запах ты никогда не обращала внимания?

– Я не знаю, как пахнет гашиш, – пролепетала Исра, чувствуя себя полной дурой. – Я думала, это просто запахи города…

Сара ошарашенно вытаращила глаза:

– Да как же можно быть такой наивной?

Исра села прямее.

– Конечно, я наивная! – сказала она, с удивлением ощутив, как внутри поднимается что-то похожее на жажду бунта. – Я всю жизнь торчу на кухне – сначала в Палестине, теперь здесь. Откуда мне что-то знать об этом мире? Я могу вырваться из дома, только когда книга меня куда-нибудь переносит, – но теперь и читать не могу!

– Прости, – пробормотала Сара. – Я не хотела тебя обидеть. Но все-таки тебе не мешало бы быть похрабрее. Я же предлагала принести тебе книжек. Почему ты отказалась? Чего боишься?

Исра посмотрела в окно. Сара права. Она бросила читать, опасаясь огорчить Фариду и Адама, надеясь верной службой завоевать их любовь. И прогадала.

– А ты сейчас могла бы?

– Что могла бы?

– Принести мне книжек.

– Да. – Сара улыбнулась. – Разумеется. Хоть завтра!

Дейа

Зима 2008 года

Теперь Дейа наведывалась к Саре так часто, как только могла, чтобы не вызвать подозрений у бабушки. По счастью, Фарида была занята – окучивала очередного жениха, на случай, если Насер откажется; а из школы домой, похоже, не звонили и о ее прогулах не сообщали – девочки в выпускном классе часто пропускали занятия из-за смотрин. В книжном Дейа и Сара часами просиживали все в тех же бархатных креслах у окна. Дейа раскрыв рот слушала тетины рассказы об Исре – и каждый был словно очередная глава книги, в каждой таился неожиданный поворот сюжета. Чем больше Дейа узнавала о матери, тем отчетливее понимала, что вообще ее не знала. Истории, которыми она тешила саму себя, пока росла, воспоминания, которые собирала по крупицам, – все они не давали Дейе увидеть Исру. И только теперь, постепенно, образ матери начинал вырисовываться перед ее мысленным взором. Она по-прежнему сомневалась, не лукавит ли Сара временами – вдруг она тоже отфильтровывает лишнее, как много лет делала сама Дейа в разговорах с сестрами. Но, несмотря на эти подозрения, впервые в жизни она не рвалась немедля выяснить всю правду. Она нашла в Саре подругу и наконец-то перестала чувствовать себя одинокой.

– Я тут хотела спросить, – проговорила Дейа однажды холодным вечером, когда они все вместе, с дедушкой и бабушкой, сидели в зале и пили чай.

Фарида оторвалась от телевизора:

– Что?

– Почему тетя Сара никогда к нам не приезжает?

Фарида залилась краской. Сидевший напротив Халед вжался в диван. И хотя он не сводил глаз с экрана, Дейа видела, как задрожали у него руки. Дед поставил чашку с чаем на столик.

– Ну правда, – продолжала Дейа. – Вы никогда не объясняли, почему так. У нее что, денег на дорогу нет? Или муж – тиран и жену за порог не пускает? Или… – Она внимательно посмотрела на Фариду. – Может, она не приезжает, потому что обиделась на вас за то, что вы ее услали за тридевять земель? Тоже может статься.

– Ей не на что жаловаться, – буркнула Фарида, поднося чашку к губам. – Ее замуж выдали, а не на бойню отвели.

– Допустим, но тогда почему она нас не навещает? – Дейа обернулась к Халеду – может, он что-нибудь скажет? Но он не отрывал взгляда от телевизора. Дейа опять повернулась к Фариде: – Ты хоть пробовала с ней связаться? Ну там, спросить, не обижается ли она? Может, даже извиниться? Наверняка после стольких лет она уже не держит зла. Ты ведь, в конце концов, ее мать.

Фарида покраснела еще сильнее.

– Извиниться? – Она брякнула чашку на столик. – Мне-то за что извиняться? Это она пусть извиняется! Не звонит, не приезжает – и это после всего, что мы для нее сделали!

– Может, ей кажется, что про нее все забыли, – сказала Дейа, стараясь, чтобы это прозвучало невинно и непринужденно.

– Халас! – Халед вскочил, сверля ее взглядом. – Ни слова больше! Я не желаю слышать это имя в своем доме! Никогда! Понятно тебе? – И он вылетел из залы, прежде чем Дейа успела хоть что-то ответить.

– Ну вот видишь, все ясно как божий день, – сказала она, проводив деда глазами.

Фарида повернулась к внучке:

– Что тебе ясно?

– Что сидо чувствует себя виноватым.

– Вот еще! Ничего подобного! Да и в чем он, скажи на милость, виноват?

Дейа старалась говорить максимально расплывчато:

– В том, что выдал Сару замуж против ее желания. В том, что отослал ее в Палестину. Его, очевидно, гложет чувство вины. Иначе почему он так разозлился?

Фарида не ответила.

– Я угадала? – Дейа придвинулась ближе. – Поэтому ты всегда готова расплакаться, стоит упомянуть Сару? Ты не хотела, чтобы она уезжала? Я же все понимаю. Скажи как есть.

– Хватит! – рявкнула Фарида. – Ты слышала, что сказал дед!

– Нет, не хватит! – резко возразила Дейа. – Почему ты не можешь просто сказать правду?

Фарида выпрямилась и сграбастала пульт:

– Ты действительно этого хочешь?

– Пожалуйста.

– Изволь. – Фарида осклабилась. – Вот тебе правда: я ни капельки не горевала, отослав дочь куда подальше, и уж точно не буду горевать, если придется отослать тебя! – Она вперила взгляд в экран. – А теперь сгинь с глаз моих. Убирайся!

Фарида

Весна 1994 года

Было студеное пятничное утро. Исра и Надин жарили на сковородке шакшуку, Сара заваривала чай, а Фарида мерила шагами кухню. После молитвы джума мужчины собирались заглянуть домой пообедать, а Фариде нечем было их накормить. Ни запечь ничего не выйдет – мяса нет, ни потушить – овощи тоже кончились, нигде не завалялось даже банки нута, из которого можно было бы сделать хумус. Фарида кружила по кухне, прижимая пальцы к губам и пытаясь успокоиться.

– Не понимаю, – сказала Сара, когда мать в очередной раз принялась шарить на полках. – Зачем ждать, когда баба в воскресенье сходит в магазин?

Фарида засунула голову в шкафчик. Сколько можно спрашивать об одном и том же? Обычно она просто отмахивалась, говорила, что не может разорваться и Халед тоже должен хоть что-то делать по хозяйству. Но тут по жилам вдруг разлилась злоба. Вот он, итог ее жизни, вот чего она добилась: все кому не лень раздают советы да указания.

– Ну правда, мам, – сказала Сара, наклоняясь вперед. – Супермаркет здесь поблизости. Почему ты сама не сбегаешь?

Фарида даже взглядом ее не удостоила. Достала из шкафчика коробку печенья и плюхнулась за стол.

– Потому что, – отрезала она и захрустела печеньем. Три девушки озадаченно смотрели на Фариду, дожидаясь, пока она перестанет жевать. Но она полезла за следующим печеньем и его тоже запихнула в рот.

– Потому что – что? – осведомилась Сара.

– Потому что не хочу, – ответила Фарида с набитым ртом.

– Ну не хочешь – как хочешь. – Сара тоже потянулась за печеньем. – Давай я схожу, мам!

Фарида огляделась. Надин грызла печенье, Исра смотрела прямо перед собой. Она сама не знала, какая невестка раздражает ее больше: Надин, которая отказалась назвать сына в честь Халеда и вообще делает что хочет, или Исра, которая выполняет все указания, словно зомби, но так и не смогла родить сына.

– Не говори ерунды.

– Я серьезно, – настаивала Сара. – Буду заходить в магазин после школы. И тебе не придется каждую неделю дожидаться воскресенья.

Фарида вдруг перестала жевать и сглотнула:

– Ты рехнулась?

Сара смешалась:

– Почему рехнулась-то?

– Да кем я себя выставлю, если отправлю незамужнюю дочь одну в магазин? Ты что, хочешь, чтобы пошли пересуды? Дескать, я абы как воспитываю дочь, вот она и шляется где ни попадя?

– Вот никогда бы не подумала… – пробормотала Сара.

– Конечно, не подумала! Ты от своих книжек головы не поднимаешь, где уж тебе знать, что и как в жизни делается!

Фариде хотелось взять да задать Саре хорошую трепку. Сколько ни долби девчонке, что предписывают их обычаи, – как об стенку горох. Как ни старалась Фарида этого не допустить, ее единственная дочь росла американкой. Фарида даже попросила Исру научить Сару готовить, надеясь, что кротость невестки передастся девчонке – но не тут-то было. Сара как была бунтаркой, так и осталась.

– Вот она, плата за жизнь в этой стране, – сказала Фарида, хватая сразу горсть печенья. – Лучше бы нас солдаты перестреляли! Ты хоть понимаешь, что это значит – быть палестинской девушкой, а? Или у меня в доме выросла паршивая американка?

Сара промолчала, но в глазах у нее сверкнуло что-то такое, чему мать и названия подобрать не смогла. Усмехнувшись, Фарида повернулась к Надин.

– Скажи-ка, – проговорила она, – ты хоть раз в жизни осмеливалась предлагать такое матери? Чтобы она отпустила тебя одну в магазин?

– Конечно нет, – с ухмылочкой ответила Надин.

– А ты? – Фарида повернулась к Исре. – Ты хоть раз была в Рамалле без матери?

Исра покачала головой.

– Вот видишь, – сказала Фарида. – Есть порядки. Спроси любую женщину – она тебе скажет.

Сара молча глазела в окно. Фариде хотелось, чтобы дочь наконец поняла: не мать этот мир придумала. Она просто пытается помочь дочери в нем не пропасть. Лучше бы спасибо сказала родителям, которые привезли ее в эту страну! Крышу над головой имеет, ест от пуза – живи не тужи!

И вот за кухонным столом собрались мужчины. Наслаждаясь этим зрелищем, Фарида скрестила пухлые лодыжки. Халед справа от нее, Омар и Али – слева. Все пышут силой и здоровьем, пусть даже Халед уже немолод. Только Адама, увы, нет – работает. Дел у него много – может, даже слишком много. По утрам он помогает Халеду: стоит у кассы на подхвате. Затем спешит в магазин к Омару: производит учет товара и отвозит в банк чеки. И только потом отправляется на свою собственную точку. Фарида была благодарна Адаму за помощь, хоть и произносила это вслух реже, чем надо бы. Она дала себе зарок, что непременно скажет ему спасибо сегодня вечером.

– Как твой магазин? – спросила Фарида Омара, беря теплую питу с тарелки, которую Надин только-только поставила на стол.

– Альхамдуллилах, приносит стабильный доход, – отозвался он и, поймав взгляд жены, ласково улыбнулся.

Фарида подняла брови. Потянулась к шакшуке – своему любимому блюду – и забросила в рот целую ложку яиц с помидорами. И сказала, не переставая жевать:

– Наверное, пора вам подумать о втором ребенке.

Украдкой она бросила взгляд на Надин – невестка при этих словах побагровела. Фарида знала, что говорить без толку, что Омар и Надин заведут второго ребенка, когда сами решат, но смолчать не могла. Подобные замечания досаждали Надин – уже хорошо. Омар – дурак. Сколько она ему говорила: поставь себя как следует – а он все равно оказался под каблуком у жены. Вот Адам к матери прислушивался, и пожалуйста – посмотрите на Исру. Тихая, что твоя мышка. Не нахалка, не болтушка, как Надин. «Еще посмотрим, чем это обернется для Омара», – подумала Фарида. И повернулась к Али:

– А ты что скажешь, сын? Как дела в колледже?

– Идут, – пробормотал Али.

Халед поднял голову:

– Что-что?

Али втянул голову в плечи:

– Идут, говорю.

– И что это значит?

«Ну вот, опять начинается», – подумала Фарида. Она уже жалела, что задала этот вопрос. В последнее время они с Халедом постоянно ссорились из-за Али. Халед считал, что она слишком снисходительна к сыну; она считала, что он слишком суров. Чересчур много от мальчика требует.

– Я стараюсь, – сказал Али. – Правда стараюсь. Но просто… – Глаза Халеда расширились, и Фарида затаила дыхание. – Просто я не понимаю, зачем мне колледж.

– Не понимаешь, зачем тебе колледж? – Халед сорвался на крик. – Да ты первый человек в нашей семье, который получает образование! У Адама не было возможности учиться, ему пришлось работать, чтобы мы могли оплачивать счета, Омар даже поступить не смог – а ты говоришь, что не понимаешь, зачем тебе это? Да ты хоть знаешь, что бы я сделал ради образования? – На кухне повисла гробовая тишина. Фарида только и слышала, что собственное чавканье. – Я бы руку отдал, ногу отдал! Но я вкалывал, как ломовая лошадь, чтобы ты жил здесь, чтобы ты учился в колледже! Чтобы перед тобой открылись возможности, которых у нас с матерью даже близко не было! И так-то ты нам платишь?

Али в ужасе хлопал глазами. Фарида знала: дети не понимают, через что им с Халедом пришлось пройти. Их еще на свете не было, когда явились израильские солдаты и повышвыривали людей из собственных домов, как мусор. Они ничего не знают о жизни и даже не догадываются, как легко отнять у человека все, что он имеет.

Фарида зачерпнула еще шакшуки. С другой стороны, она-то что знает о жизни? Ей было всего шесть лет, когда началась оккупация. У Фариды перед глазами до сих пор стояло лицо отца, когда их выселяли из дома и он вышел к солдатам, подняв руки вверх. И ведь это было не только с ее семьей. Из Рамлы местных жителей выдворяли танки. А сколько людей погибло в деревнях, когда израильские войска сжигали их оливковые рощи! Сколько пало в наскоро вырытых окопах, до последнего защищая свои дома! Она всегда задавалась вопросом, почему их семья бежала, почему они не остались сражаться за родную землю. Но отец всегда говорил: «Нам пришлось уехать. У нас против них не было ни единого шанса».

– Ну не по душе мальчику учеба, – сказала Фарида. – Что ж его, силой заставлять?

– Но ведь мы кучу денег вбухали в его образование! – возразил Халед.

– А не ты ли так сильно хотел сыновей? – Фарида искоса взглянула на него. – Сыновья всегда обходятся дорого! Мы вкладываемся в будущее нашей же семьи. Как будто ты не знал, сколько это стоит! А в случае чего Адам нас выручит. Не сомневаюсь, он все поймет.

На самом деле она могла только надеяться, что Адам все поймет. В последнее время он почти ни с кем не разговаривал, в том числе и с ней. В особенности с ней. Поначалу Фарида думала, что он считает ее виноватой – ведь это она сосватала ему Исру, которая становилась все мрачнее, день-деньской молчала и, едва покончив с домашними делами, сбегала в полуподвал. Но постепенно Фарида начала подозревать, что сын злится на нее, злится на них на всех – за ту ответственность, которую семья на него взвалила. Она вспоминала, каким Адам был в шестнадцать лет, когда каждый день, приходя из школы, садился читать Священный Коран. Он тогда мечтал стать имамом, так ей и признавался. Но когда они перебрались в Америку, об этой мечте пришлось забыть. Что тут поделаешь? Он старший сын, должен помогать. Им всем пришлось чем-то пожертвовать.

Фарида обратилась к Али:

– Что же ты хочешь делать?

Он пожал плечами:

– Работать, наверное.

– А если работать, то почему бы не у отца? – Она повернулась к Халеду: – Ты можешь взять его к себе?

Халед покачал головой, да еще посмотрел на нее, как на идиотку.

– Выручки от магазина едва хватает, чтобы по счетам платить. Разве ты не видишь, сколько усилий прилагает Адам, чтобы поддерживать его на плаву? Ты думаешь, почему я настаиваю, чтобы Али получил образование? – Он всплеснул руками. – Чтобы он не торчал всю жизнь за прилавком, как мы! Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь, женщина?

– Да где уж мне! – хмыкнула Фарида. – Куда мне до вас! Правда, насколько помню, если бы не я, не видать бы нам Америки как своих ушей…

Халед промолчал. Это была правда. Если бы не Фарида, если бы она не заставила Халеда отдавать ей весь дневной заработок, ни в какую Америку они бы в 1976 году – и пожалуй, что никогда, – не уехали. Именно Фарида сначала накопила на билеты до Нью-Йорка, а потом стала складывать деньги, которые Халед получал на своей первой работе, в магазине электроники на Флэтбуш-авеню, в темно-синюю коробку из-под обуви, которую держала под кроватью. Она изворачивалась как могла, чтобы поменьше тратить на еду и хозяйство, стирала детскую одежду каждый день, чтобы не покупать больше двух комплектов на каждого, и даже пекла печенье маамуль, которое у Халеда охотно покупали местные, покоренные экзотическим сочетанием фиг и масляного хлеба. Постепенно в темно-синей коробке под кроватью скопилось десять тысяч долларов, на которые Халед и открыл свой магазин.

Избегая встречаться взглядом с мужем, Фарида отхлебнула чаю.

– Хочет мальчик работать – так пусть работает, – сказала она. – Попрошу Адама – надеюсь, он согласится взять Али в свой магазин.

Тут встрял сам Али:

– А может, лучше к Омару?

– В смысле?

– Может, он меня возьмет?

– Нет, нет, ни в коем случае! – возразила Фарида, беря еще одну лепешку питы. – Омар еще не встал на ноги. Он сейчас работника нанять не может. А у Адама давно налаженный бизнес. Он и устроит тебя к себе.

Халед поднялся:

– Как у тебя все просто! Нет бы убедить его, что надо продолжать учебу и прокладывать себе путь в жизни самостоятельно! Опять хочешь все повесить на Адама, как будто он среди них единственный мужчина! Когда ты уже прекратишь им потакать? Когда начнешь относиться к ним как ко взрослым? – Он повернулся к младшим сыновьям, ткнул в них дрожащим указательным пальцем: – Вы двое ни черта не смыслите в жизни! Ни черта!

«Господи ты боже мой», – подумала Фарида, но смолчала. Придвинула поближе к себе сковородку с шакшукой и забросила в рот две, три ложки подряд, запивая чаем. Еда теперь была единственным ее утешением. За последние годы Фарида изрядно растолстела. Но ее это не беспокоило. По правде говоря, если бы продукты не стоили так дорого, она бы ела сутками напролет. Разумеется, она знала, что заедать переживания вредно, что это может свести ее в могилу. Но в могилу ее может свести и кое-что другое – например, разочарование и одиночество. Или тот день, когда состаришься, оглядишься вокруг и увидишь мужа, который тебя ни в грош не ставит, и детей, которым ты больше не нужна и которые презирают тебя после всего, что ты для них сделала. А от еды хоть душа радуется.

Исра

Весна 1994 года

Лучшими друзьями Исры стали книги. Она ныряла в них – и все тревоги отступали. В мгновение ока прежний мир прекращал существовать, а вместо него стремительно пробуждался к жизни новый. Она чувствовала, что и сама оживает, словно распахивается что-то внутри. Что там могло распахиваться? Исра понятия не имела. Но ее переполняло желание броситься этому чему-то навстречу. Она ложилась спать, ошеломленная тем, как явственно ощущала себя в неведомых краях, и почти готова была поклясться, что на самом деле живет в вымышленном мире и ночью перенесется туда насовсем.

Но бывали дни, когда книги не приносили умиротворения. Дни, когда прочитанное переворачивало все в голове вверх дном, заставляло взглянуть на жизнь по-иному – и от этого Исра расстраивалась еще сильнее. В такие дни она боялась просыпаться. Она словно заново осознавала свое бессилие, и это приводило ее в смятение. Внимая персонажам книг, Исра ясно видела, как слаба она сама и какие огромные – просто-таки невероятные – усилия ей пришлось бы приложить, чтобы уподобиться одной из доблестных героинь, которые ближе к развязке обретали голос.

Исра не знала, как примирить столь противоречивые чувства, не знала, как исправить свою жизнь. Будь она героиней книги, что бы она сделала? Взбунтовалась бы против Адама? Но как? Ведь она в чужой стране с целым выводком детей, ей даже пойти некуда. При мысли о том, что выбора у нее, в общем-то, нет, Исру брала досада на книги. Как просто быть смелой на бумаге!

«Нельзя сравнивать жизнь с вымыслом, – нашептывал ей внутренний голос. – В реальном мире место женщины – дома. Мама во всем была права».

Но верилось в это не до конца. Сколько Исра ни пыталась утешиться подобными мыслями, внутри нет-нет да вспыхивала искорка надежды. Надежды, что, может быть, она, Исра, все же заслуживает лучшей жизни, чем ее нынешняя, – как бы самонадеянно это ни звучало.

Бывали дни, когда она верила, что и вправду сможет все изменить, если постарается. Ведь и героям книг не все дается легко. Им тоже приходится за себя бороться. Они тоже поначалу ни силой, ни мужеством не обладают. И жизнь их складывается вовсе не так, как им хочется. Так может, и у нее есть шанс на счастье? Но подобные мысли улетучивались так же быстро, как приходили, оставляя Исру изнемогать от безысходности. Нет, наверное, она никогда не обретет власти над собственной жизнью. И дело тут даже не в Адаме – она сама виновата. Виновата, потому что попросила Сару приносить ей эти книжки, потому что читает их запоем. Забыла про Адама и дочерей, на свою беду стала ждать от жизни большего, стала слишком много хотеть и мечтать. А может быть, виноваты книги? Ведь это они сбили Исру с толку. Еще в юности они подговаривали ее не слушаться маму, верить в любовь и счастье, а теперь издевались над самой большой ее слабостью – безгласием.

Но несмотря на то, что в душе у нее разгоралась настоящая война, Исра не могла расстаться с этими историями. Каждый вечер она садилась у окна и читала. Лучше уж жить в разладе с самой собой, но бок о бок с книгами, чем мучиться в полном одиночестве.

– Я тебе почитать принесла, – шепнула Сара Исре однажды вечером, когда они вместе готовили ужин.

Солнце уже село, за окнами стемнело, Фарида удалилась в залу смотреть свой любимый турецкий сериал, а Исра и Сара тем временем запекали овощи, готовили рагу и стряпали закуски – хумус, баба гануш и табуле. Иногда на кухню заходила Надин. Она видела, как девушки шепчутся, но, к их облегчению, компания Фариды привлекала Надин больше. В такие моменты, когда Исра с Сарой вдвоем возились у плиты в клубах благоухающего гвоздикой пара, Исра чувствовала, что сердце начинает биться быстрее.

Вот уже несколько месяцев Сара по нескольку раз в неделю прокрадывалась в полуподвал со стопкой книг для Исры. В былые времена Исра укладывала дочерей спать и весь вечер глазела в окно, дожидаясь возвращения Адама. Но теперь она ждала Сару – не терпелось узнать, что та ей принесла. Иногда они даже читали вместе. На прошлой неделе за четыре вечера проглотили «Гордость и предубеждение» – по этому роману Саре задали сочинение в школе. Они сидели рядышком на кровати Исры, соприкасаясь коленями и приникнув к книге, как к теплому камельку.

– Это тебе понравится, – сказала Сара Исре в тот вечер, водрузив на кровать стопку книг. Просмотрев их, Исра обнаружила и несколько книжек-картинок. Руки сами потянулись к «Это только начало!» Доктора Сьюза.

– Тебе ведь не хватает детских книжек, – сказала Сара. – По-моему, это здорово, что ты читаешь дочкам вслух. И английский заодно выучат. Не хочу, чтобы они мучились с языком, как я, когда пойдут в школу.

– Спасибо тебе, – улыбнулась Исра.

С тех пор как Сара начала приносить и детские издания, Исра взяла обыкновение перед сном сажать дочерей в кружок, раскрыв на коленях книжку-картинку. Ей казалось, им нравится, как мягко ее голос звучит по-английски, как она выговаривает незнакомые слова. Ее захлестывала волна счастья, когда дочки ахали и улыбались, разглядывая иллюстрации, и смотрели на Исру так, словно она – лучшая мать на свете, словно она не губит их детство каждый день, с тех пор как они родились.

– Что будем читать сегодня? Есть особые пожелания? – поинтересовалась Сара. – Я тут много всего притащила. – Она указала на черно-белую обложку: – «Дерево растет в Бруклине» – одна из моих любимых, но не знаю, понравится ли тебе.

Исра взглянула на Сару:

– А почему нет?

– Ну, там не про любовь.

– Тем лучше. Я только рада.

– Чему рада?

– Что не про любовь.

Сара уставилась на нее:

– С каких это пор?

– Да как-то приелись любовные романы, – отозвалась Исра. – Теперь хочется, чтобы книжка меня чему-нибудь научила. – Она сделала паузу. – Что-нибудь такое… более жизненное.

– Хочешь сказать, для тебя истории про любовь уже не жизненные?

Исра пожала плечами.

– Вот это да! Исра стала циником? – Сара засмеялась. – Ушам своим не верю! Что я натворила?!

Исра лишь улыбнулась:

– А что вы сейчас читаете в школе?

– Недавно начали проходить один из моих любимых романов – о мире, где книги объявлены вне закона. Их сжигают. Представляешь – жить без книг?

Если бы Сара задала этот вопрос четыре года назад, да хотя бы год назад, когда Исра совсем забросила книги, она бы ответила «да, представляю». Но теперь, когда она читала так же самозабвенно, как раньше совершала пять намазов в день, такое просто в голове не укладывалось.

– Не дай бог, – пробормотала она. – Даже не знаю, что бы я делала…

В глазах Сары мелькнуло любопытство.

– Что? – осведомилась Исра.

– Мне кажется, я никогда тебя такой не видела.

– Какой такой?

– Ты стала какая-то… другая.

– В каком смысле другая?

– Не знаю. Не могу объяснить.

Исра улыбнулась:

– Я теперь счастлива – вот и все.

– Правда?

– Да. Благодаря тебе.

– Мне?

Исра кивнула:

– С тех пор как я снова стала читать, мне кажется, я словно в каком-то трансе – или наоборот, вышла из транса. Я стала как-то иначе себя чувствовать – не знаю даже, как мое состояние описать, – может, это прозвучит высокопарно, но впервые за много лет у меня появилась надежда. Не могу толком объяснить почему – но благодарить за это я должна тебя.

– Вот еще! – Сара даже покраснела. – Благодарить меня не за что!

Исра посмотрела ей в глаза:

– Очень даже есть за что – и дело тут не только в книгах. Ты стала мне подругой. Благодаря тебе я впервые за много лет жду от жизни не только плохого.

На глазах у Сары выступили слезы.

– Как мне хочется, чтобы ты всегда была счастлива!

– И мне тоже, – прошептала Исра.

Исра соблюдала осторожность: хранила книги в шкафу под стопкой одежды. Кто знает, как поведет себя Адам, если узнает, что, пока он на работе, она читает книги. Может не ограничиться побоями, а запретить Саре приносить книги. Что гораздо хуже. В конце концов, если мать запрещала Исре читать ближневосточную литературу, опасаясь чужеземного влияния, можно только догадываться, что сделает Адам, узнав, что жена балуется западными романами. Но, к счастью для Исры, он почти не бывал дома.

А вот как Фарида не замечает произошедшей в ней перемены, Исру удивляло. В последнее время она выполняла все свои домашние обязанности – замачивала рис, запекала мясо, купала дочерей, дважды в день заваривала Фариде чай с мармарией – в ужасной спешке, стремясь поскорее уединиться внизу. Чаще всего она садилась с книгой у окна в комнате девочек, подставив лицо ярким, теплым солнечным лучам. Раздвинув занавески, Исра приникала к оконному переплету. От одного прикосновения к жесткой книжной обложке по спине бежали мурашки.

Она не могла в точности вспомнить, когда перестала читать. Может быть, после переезда в Америку: листала «Тысячу и одну ночь», когда не могла заснуть, но не находила в любимой книге утешения. А может, когда была беременна Норой: Фарида, покачивая над ее животом цепочку, предрекала девочку, и Исра каждый вечер читала суру из Священного Корана, моля Бога изменить пол ребенка. Она почти забыла, как увесисто книга лежит в руке, как пахнет старая бумага, когда переворачиваешь страницы, и какое умиротворение разливается в душе. Интересно, Адам ощущает то же самое, когда пьет шараб и курит гашиш? Плечи расправляются, настроение поднимается, словно бремя бытия спадает с тебя. Прилив счастья. Эйфория. Если в такие минуты он воспаряет, как Исра, когда в руках у нее книга, то она не может осуждать его за пьянство и травку. Ведь ему тоже нужно иногда сбегать от обыденности.

– В чем для тебя заключается счастье? – спросила Исра у Адама однажды вечером, глядя, как он уплетает ужин.

Она сама не знала, откуда взялся этот вопрос. Но когда он слетел с губ, поняла, что сидит, подавшись вперед и впившись в Адама взглядом, и с нетерпением ждет ответа.

Он поднял взгляд от тарелки, слегка покачнувшись на стуле. Исра видела, что муж пьян, – Сара объяснила, как распознать это состояние.

– В чем для меня заключается счастье? – повторил он. – Это что еще за вопросы?

Какое ей, собственно, дело до его счастья? Что ей счастье человека, который безжалостно ее избивает, который высосал из нее всю надежду? Исра не знала, но в этот момент ей казалось, что это важно. Чрезвычайно важно. Она налила Адаму воды.

– Просто хочется знать, в чем для моего мужа заключается счастье. Ведь в чем-то должно.

Адам отхлебнул воды и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Знаешь, меня в жизни о таком не спрашивали. В чем для Адама заключается счастье? Никому и дела нет – где счастье, где Адам! У всех одно на уме: что с Адама можно поиметь? Это всегда пожалуйста! – У него немного заплетался язык. – Сколько денег Адам приносит домой? Сколько магазинов можно на него повесить? Сколько он может помогать братьям? Сколько внуков он народит? – Он покосился на Исру. – Но счастье?.. Таким, как мы, счастье не положено! У нас всегда семейный долг на первом месте.

– Но мне твое счастье небезразлично, – настаивала Исра.

Он покачал головой:

– С чего вдруг? Я ведь плохо с тобой обращаюсь.

– Ну и что, – тихо, мягко возразила она. – Я же знаю, сколько у тебя забот. Знаю, сколько всего на тебя навалили. Понятно, что из-за этого ты иногда… – Исра запнулась и отвела глаза.

– В Бруклинском мосте на рассвете, – выпалил Адам.

Исра вскинула на мужа взгляд и увидела, как смягчилось его лицо.

– Иногда рано утром, по пути на работу, я спускаюсь в метро, но до центра не доезжаю. Выхожу у моста и поднимаюсь на него – как раз когда солнце всходит. – Он говорил, словно забыв о том, что Исра сидит рядом. – Когда любуешься рассветом с такой высоты, в этом есть что-то волшебное. Первый луч касается лица, и кажется, будто солнце вот-вот поглотит тебя целиком. Все вокруг затихает. Где-то внизу проносятся машины, но я не слышу ни звука. Смотрю на город и думаю о миллионах людей, которые в нем живут – трудно живут! А потом вспоминаю о тех, кто в Палестине, – им еще труднее… И в этот миг мои тревоги исчезают. Я смотрю на небо и говорю себе, что мне и так дано немало, раз я живу в этой прекрасной стране и имею возможность любоваться этим видом…

– Ты никогда мне об этом не рассказывал, – прошептала Исра. Адам кивнул, но в лицо ей старался не смотреть, словно сказал больше, чем хотел. – Ты чудесно рассказываешь. – Она улыбнулась. – Мне сразу вспомнилось, как дома я любовалась закатом – наблюдала, как солнце сползает за горы и исчезает. Мне тоже всегда становилось легче при мысли, что не я одна сейчас смотрю на горы. В такие мгновения я чувствовала родство со всеми, кто сейчас тоже любуется закатом, – всех нас объединяло это великолепное зрелище. – Она попыталась поймать взгляд мужа, но тот опустил глаза в тарелку и снова принялся жевать. – Может быть, однажды мы встретим рассвет вместе, – закончила Исра.

– Иншаллах, – отозвался Адам с набитым ртом, но по его лицу Исра поняла, что никогда этому не бывать.

В прежние времена ее бы это больно задело, но сейчас Исра с удивлением обнаружила, что ничуть не огорчилась. Она выросла с мыслью, что любовь способен даровать только мужчина. И много лет верила, что если будет хорошей, послушной женой, то удостоится этой милости. Но теперь, зачитываясь книгами, она начала познавать другой вид любви. Любви, которая исходила из нее самой, которую она ощущала, лишь когда оставалась одна у окна с книгой. Благодаря этой любви Исра начала верить, впервые в жизни, что, может быть – может быть! – она не такое уж и никчемное существо.

– Не понимаю, чего ты тянешь, – сказала Фарида Исре однажды воскресным мартовским днем.

Они всей семьей пришли в парк Форт-Гамильтон отмечать Ураза-байрам – с точки зрения Исры, странная затея, так как пост во время месяца Рамадан большинство из них в этом году не соблюдали. Фарида – из-за диабета, Надин была беременна, а Сара только делала вид, что постится, чтобы не расстраивать Халеда; по-настоящему каждый год обычая придерживались только он да Исра. Ей было любопытно, постится Адам или притворяется, как Сара, но спрашивать она не смела.

Она не могла объяснить, почему сама до сих пор соблюдает пост во время Рамадана. Временами ей казалось, что она делает это из чувства вины – потому что часто пропускает ежедневные молитвы и плохо верит в Аллаха и насиб. Временами пост будил в ней воспоминания о детстве, о вечерах, когда вся семья собиралась за трапезой из чечевичного супа и свежих фиников и считала минуты, оставшиеся до заката, чтобы наесться и напиться вдоволь. Но в общем и целом постилась Исра скорее по привычке, совершая ритуал ради ритуала и находя в этом успокоение.

– Нет, серьезно, – продолжала Фарида, – почему ты не беременеешь? Чего ждешь? Тебе же нужен сын!

Исра сидела на краешке расстеленного на траве пледа, устроившись как можно дальше от Фариды, и наблюдала за другими членами семьи. Сара с Дейей кормили голубей у причала. Халед катал Амира на плечах. Омар и Надин любовались рекой Гудзон, держась за руки. Адам курил сигарету. А на горизонте высоко и широко, словно гора, раскинулся мост Верразано.

– У меня уже трое детей, – ответила Исра. – Дух перевести некогда.

– Некогда? – повторила Фарида. – Да я к твоим годам родила уже… – Она запнулась. – Не важно сколько! В любом случае Адаму нужен сын, и ты должна его родить.

– Мне всего двадцать один, – сказала Исра, сама удивляясь тому, что осмеливается перечить свекрови. – И у меня уже трое. Почему нельзя немножко подождать?

– А зачем ждать? Уже разделаться с этим, и все!

– У меня сейчас не хватит сил еще на одного ребенка.

Фарида фыркнула:

– Трое, четверо – какая разница?

– Для меня разница есть. Ведь это я ими занимаюсь.

Фарида выпучила глаза, и Исра отвернулась. Не от смущения, а скорее чтобы скрыть удовлетворение. Ей самой не верилось, что она сказала, что думает, и впервые за много лет дала Фариде отпор.

– Не закончили? Все еще едите? – поинтересовался Адам.

Исра улыбнулась ему, но Фарида времени даром не теряла. Кашлянула и опять принялась за свое:

– Скажи сам своей жене! Скажи, что пора рожать еще одного ребенка.

Адам вздохнул:

– Да родит она, родит. Ты, мать, не беспокойся.

– Ты уже не первый месяц это говоришь! Ты, знаешь ли, не молодеешь. И Исра тоже. А вдруг и в четвертый раз будет девчонка? Ты что, думаешь на этом остановиться? Да ни в коем случае! Поэтому нужно поторапливаться.

Адам покопался в кармане и достал пачку «Мальборо Ред».

– Думаешь, я не хочу сына? Я делаю все, что в моих силах.

– Вот и делай.

– Я буду стараться, мать.

– Вот и хорошо.

Адам отвернулся, стиснув сигаретную пачку. И хотя его взгляд был устремлен на реку, Исра видела по глазам: сегодня вечером он будет ее бить. Она всматривалась в мужа, надеясь, что ошибается, что он не станет вымещать злость на ней. Но все признаки были налицо. Сперва он будет, трясясь от бешенства, дубасить ее – громко и сильно. Затем примется за нее снова – и будет лишь чуть-чуть мягче, овладевая ею. А Исра зажмурится, сожмет кулаки и затихнет в надежде исчезнуть.

Дейа

Зима 2008 года

– Что-то тут не сходится, – сказала Дейа Саре в пятницу, дослушав очередной рассказ про Исру. Уютно устроившись у окна, они попивали сваренный Сарой ванильный латте.

– Что не сходится? – спросила Сара.

Дейа поставила чашку на стол.

– Если моя мать так любила книги, почему не хотела для нас лучшей жизни?

– Она хотела, – отозвалась Сара. – Но не так много было в ее силах.

– Тогда почему она забрала нас из школы?

Сара изумленно вытаращила глаза:

– Как это?

– Однажды она назвала меня шармутой, – проговорила Дейа. При одном воспоминании об этом у нее подвело живот. – И сказала, что больше не отпустит нас в школу.

– Исра никогда бы так никого не назвала, а уж тем более тебя.

– Но факт остается фактом. Я хорошо это помню.

– Исра, которую я знала, это слово ни за что бы не произнесла, – сказала Сара. – Это было после того, как я сбежала?

– Наверное, да. – Дейа вдруг засомневалась. Все же она была очень маленькая. Воспоминания остались обрывочные.

– Ты помнишь, почему она так тебя назвала?

– Не очень.

– А когда, помнишь?

– Кажется, как раз незадолго до аварии… не знаю… в смысле, сам эпизод помню отчетливо, но не уверена насчет…

– Тогда расскажи, – перебила ее Сара. – Расскажи мне все, что помнишь.

Когда школьный автобус привез Дейю с Норой домой, уже почти стемнело. На остановке, как всегда, ждала мама. Живот у нее в последнее время выдавался сильнее, чем раньше, и Дейю мучил вопрос, уж не беременна ли она снова. Выходит, в их тесной комнатушке появится пятый ребенок. Где он будет спать? Баба купит еще одну кроватку? Или ребенка уложат в кроватку Амаль? А Амаль переселят в кровать к Дейе и Норе? Младенческая рожица не шла из головы – она была здоровенная и все росла и росла, удушая Дейю. Она вздохнула поглубже и приспустила лямки рюкзака.

Подойдя к маме, Дейа тронула ее за руку – Исра на секунду улыбнулась и снова отвела взгляд. Она всегда так улыбалась Дейе – лишь самую чуточку изогнув губы.

Сзади, из автобуса, кто-то из одноклассников крикнул:

– Дейа, пока! До завтра!

Дейа оглянулась, помахала рукой. А когда повернулась обратно к маме, обнаружила, что та буравит ее взглядом.

– Почему эти мальчишки тебе что-то кричат? – осведомилась мама. Она так чеканила каждое слово, что Дейе сделалось не по себе.

– Они со мной в одном классе, мам.

– С какой стати ты разговариваешь с мальчишками?

– Мы с ними дружим.

– Дружите?

Дейа кивнула и потупилась.

– Что еще за дружба с мальчишками! Я что, вырастила шармуту?

Дейа отшатнулась, словно от удара.

– Но, мама, я же ничего такого не…

– Ускути! Ты прекрасно знаешь, что разговаривать с мальчиками запрещено! О чем ты только думаешь? Ты арабка! Понятно тебе? Арабка!

Но Дейа не понимала.

– Послушай, Дейа. Послушай меня внимательно. – И Исра строго прошептала: – Оттого что ты здесь родилась, ты не станешь американкой. Пока ты живешь в этой семье, американкой тебе не быть.

Дейа не помнила, как они дошли до дома, не помнила, что чувствовала, семеня по тротуару, сползая по ступенькам в полуподвал и залезая в кровать. Помнила только, как нырнула под одеяло с книжкой – «Матильдой», – мечтая забиться между страницами. Вцепившись в корешок, она пожирала глазами строчку за строчкой, пока звон в ушах не затих.

А потом в полуподвал спустилась мама. В полной тишине она присела на краешек кровати, обняла себя за колени. Сколько она сидела, прежде чем Дейа придвинулась поближе? Трудно сказать. Она только помнила, как щурилась, всматриваясь в мамино лицо и отчаянно желая встретиться с ней взглядом, уловить хотя бы тень улыбки. Но ей и лица-то было почти не видно, а глаз и подавно. Дейа робко коснулась маминой руки. Исра отпрянула.

Дейа все ждала, что мама что-нибудь скажет. Может, она раздумывает, как наказать непослушную дочку? Вполне может статься. Дейа заслужила наказание. Огорчила маму – как будто ей и без того весело живется.

Но каким же будет это наказание? Дейа огляделась. У нее и отбирать-то нечего. Разве что игрушки, разбросанные на полу. Может, мама запретит ей смотреть телевизор? Или слушать кассеты на магнитофоне? Поди угадай. Ничего у нее толком нет.

И тут Дейа вспомнила, что в руках у нее до сих пор зажата книга. И поняла: у нее все-таки есть что отобрать. Она начала лихорадочно соображать, какими словами мама все это скажет – отдай книжки, не ходи больше в школьную библиотеку и никогда не смей…

– Дейа, – начала мама, – твой отец…

Пожалуйста, только не это. Пожалуйста, не забирай у меня книжки.

– Послушай… – Видно было, что мама дрожит. – Я знаю, как тебе нравится в школе…

Пожалуйста, я сделаю что угодно. Только не книжки!

– Но… – Исра набрала в грудь воздуха. – В эту школу ты больше ходить не будешь.

Сердце у Дейи остановилось. На миг показалось, будто в легких не осталось воздуха. Она сама в этот миг стала как книга: под обложкой – невидимая глазу тяжесть. Она сглотнула.

– Как это?

– И не только ты. Нора тоже.

– Но, мама… пожалуйста…

– Мне очень жаль, доченька, – сдавленным голосом пробормотала Исра. – Мне правда очень жаль. Но это не я так решила.

– Тогда-то вы и перешли в исламскую школу? – поинтересовалась Сара, когда Дейа закончила рассказывать. – После того, как вас забрали из обычной?

– Кажется, да, – отозвалась Дейа. – А ты знаешь, почему нас забрали из прежней школы?

Сара покачала головой. И заерзала в кресле.

– Погоди-ка, – вдруг сказала Дейа. – В каком году ты сбежала?

– А что?

– Мне нужно знать.

– В девяносто седьмом.

– Ты тогда еще жила с нами, – сказала Дейа. – Значит, должна хоть что-нибудь помнить.

Сара рассматривала свои колени.

– Я думаю, вас потому и забрали из обычной школы, что я сбежала. Наверное, испугались, что вы с сестрами пойдете по моим стопам.

– Да, логично.

Повисло молчание. Сара встретилась глазами с Дейей:

– А что творилось дома после моего побега? Ты помнишь?

– Не очень. А что?

– Какое твое последнее воспоминание?

– В смысле?

– Ты помнишь, когда в последний раз видела родителей?

Дейа задумалась:

– Кажется. Я не уверена.

– И что ты помнишь?

Она ощутила на языке всю непомерность воспоминания, которым никогда и ни с кем не делилась.

– Мы все вместе ходили гулять в парк. Это последнее, что я помню.

– Расскажи, как это было, – попросила Сара.

Дейа много раз прокручивала в воображении это воспоминание, пока наконец оно не налилось соками и красками: мама ждала их с Норой на автобусной остановке, Лейла и Амаль спали в коляске. «Мы идем в парк», – объявила мама, улыбнувшись так, как раньше не улыбалась никогда. У Дейи в душе словно радуга засияла. Они пошли по Пятой авеню: зубы у них стучали, по коже от холода бежали мурашки. Сигналили машины. Спешили мимо люди. Когда они дошли до станции подземки, Дейа поняла, что мама сейчас поведет их вниз, и живот свело от страха: она никогда раньше не ездила на метро. Спускаясь по загаженной лестнице, она едва дышала. Внизу царил такой мрак, что глаза заболели. Тускло освещенная платформа была вся в мусоре и нашлепках растоптанных жвачек. Дейа заглянула за край и отшатнулась: платформа круто обрывалась к рельсам, по которым сновали крысы. Тут в конце тоннеля забрезжил яркий свет – и стремительно понесся на них. Это был поезд. Вагоны загромыхали мимо, и Дейа вцепилась в мамину ногу. А когда поезд остановился и двери открылись, они увидели в вагоне Адама. Он бросился к ним, сжал ее в объятиях. И они пошли в парк – всей семьей, вшестером.

– Вы встретили Адама в метро и пошли в парк? – переспросила Сара.

– Да.

Сара молча смотрела на племянницу.

– А что?

– Да ничего, – пробормотала Сара, качая головой. – И что было потом?

– Не помню. – Дейа поникла. – Кучу раз пыталась вспомнить – не получается. Да и вообще, я и выдумать это могла, я ведь себя знаю. Вполне возможно, весь поход в парк – всего-навсего плод моей фантазии. Тогда хотя бы понятно, откуда столько несуразностей.

– Мне так жаль, – сказала Сара после паузы.

– Слушай, я не понимаю. Ты сказала, что поможешь мне разобраться в прошлом, а сама не в состоянии даже объяснить, с чего вдруг мама написала то самое письмо. Может, с ней что-то случилось уже после того, как ты сбежала? Откуда тебе знать? Тебя ведь рядом не было.

– Мне так жаль, – повторила Сара, опуская взгляд в пол. – Я каждый день об этом думаю. Что нельзя было оставлять ее одну.

Все эти недели Дейа сдерживала упреки, но тут ее прорвало:

– Да ты хоть пыталась ей помочь? Ты ведь знала, что баба ее бьет, – так почему же не вступилась за нее? Вы же вроде как дружили!

– Мы дружили. Она была мне как сестра.

– Тогда почему ты не позвала ее с собой? Почему бросила ее одну? Почему всех нас бросила?

– Она бы никуда со мной не пошла. – На глазах у Сары выступили слезы. – Я умоляла ее бежать со мной, но она не соглашалась. Может, нужно было настоять на своем… Я много лет с этим живу. И теперь хочу помочь хотя бы тебе. – Она вытерла слезы. – Пожалуйста, Дейа. Ради матери. Она бы хотела, чтобы ты приняла мою помощь.

– Ну так помоги! Скажи, что мне делать.

– Я не могу сказать, что тебе делать. Зачем тебе очередная указка со стороны? Все равно, что ты выберешь, если этот выбор не будет твоим собственным. Решение должно прийти изнутри. Только в этом я могу тебе помочь. Вот чего ты хочешь?

– Не знаю. Все очень непросто.

– Гораздо проще, чем кажется! Страх туманит тебе голову. Копни глубже. Чего ты хочешь?

– Сама принимать решения. Сама выбирать свою судьбу.

– Ну так давай же! Начни прямо сейчас.

Дейа покачала головой:

– Тебя послушать, так все получится на раз-два. Но ведь реальность куда сложнее. Как же ты этого не понимаешь!

– Уж что-что, а понимать я понимаю. Никто не обещал, что будет легко. Но другого выхода у тебя нет.

Дейа вздохнула и потерла виски. Все тело у нее ныло, голова раскалывалась. Она понятия не имела, что делать и с чего начать.

– Мне пора идти, – сказала она и поднялась.

Исра

Весна 1995 года

По прошествии года Исра забеременела опять. В четвертый раз. Переделав все домашние дела, она с книжкой в руках устраивалась у полуподвального окна, надеясь унять грызущую сердце зловещую мысль – а что, если родится очередная девочка? Но сколько бы она ни читала, тревога не отпускала. Даже наоборот: казалось, чем больше она читает, тем пышнее разрастаются страхи, а вместе с ними и живот – и Исра становится все больше и больше, а стены сдвигаются все теснее и теснее, сжимая ее, словно в тисках.

– С тобой все в порядке? – спросила однажды вечером Сара. Они стояли у плиты, засучив рукава до локтей, и готовили муджадару. В воздухе пахло чечевицей и рисом, тушеным луком и тмином. Отложив поварешку, Сара заглянула Исре в лицо. – Ты в последнее время сама не своя.

– Просто устала, – отозвалась Исра, чуть горбясь и одной рукой придерживая живот. – Ребенок из меня все соки тянет.

– Да брось, – отмахнулась Сара. – Я же вижу, что-то неладно. Это из-за Адама? Он тебя бьет?

– Да нет… – Исра отвернулась. – Беременную он меня не бьет.

– Тогда в чем дело?

– Я сама не знаю, что со мной… – Исра избегала ее взгляда. – Я просто… ну, переживаю.

– Из-за чего?

– Ты скажешь, что это глупо.

– Не скажу. Обещаю. Из-за чего ты переживаешь?

– Из-за ребенка, – прошептала Исра. – Вдруг опять девочка? Что тогда сделает вся твоя родня? Что сделает Адам?

– Да никто ничего не сделает! – воскликнула Сара. – Не от тебя же зависит, девочка родится или мальчик. – Она шагнула к Исре и тронула ее за плечо. – К тому же ты не знаешь – может, на этот раз именно мальчик и будет.

Исра вздохнула:

– Даже если мальчик – не представляю, как я управлюсь с четырьмя детьми. Откуда времени-то столько взять? Что, если у меня не останется ни минутки почитать?

– Почитать время всегда найдется, – отозвалась Сара. – Дейа скоро пойдет в школу, станет полегче. И я на подхвате буду.

– Ты не понимаешь. – Исра опять вздохнула и сжала пальцами виски. – Я знаю, это звучит эгоистично – но я только-только начала чувствовать себя человеком, поняла, что мне есть ради чего жить и я гожусь на что-то еще, кроме как утирать носы детям да сидеть ждать Адама. – Она запнулась, пораженная собственными словами. – Не подумай, что мне не нравится быть матерью. Я люблю своих детей, иначе и быть не может. Но у меня ведь ничего своего нет! Только муж, который и дома-то почти не бывает, а когда наконец является, распускает руки, и дети, которые без меня ничего не могут. А самое ужасное – мне совершенно нечего им дать! Я и предположить не могла, что все так обернется…

Неужели она обречена на подобное прозябание до конца своих дней? Эта мысль повергла Исру в такое отчаяние, что она расплакалась.

– Ну, не плачь, не плачь. – Сара крепко обняла ее. – Ты хорошая мать. Ты делаешь для девочек все, что можешь, и когда-нибудь они это оценят. Я понимаю, тебе трудно, но ты не одна. Я рядом. Я с тобой. Ты можешь на меня положиться.

– Надеюсь, это тебя развеселит, – сказала Сара после ужина, когда они спустились в полуподвал. И принялась раскладывать на полу книги. – Кучу всего хорошего тебе притащила. Даже не знаю, с чего начать. «Анна Каренина», «Лолита», «Посторонний»… а еще Кафка, мне кажется, он тебе понравится…

– Нет, – перебила Исра.

Сара удивленно уставилась на нее:

– Нет?

– Я просто хочу сказать… – Исра запнулась. – Мне хочется почитать что-нибудь другое.

– Например?

– Какую-нибудь книгу, которую написала женщина.

– Не вопрос! Мы с тобой много книг читали, которые написали женщины, – отозвалась Сара. – У тебя на примете какая-то конкретная писательница?

– Да нет.

– Может, конкретная книга?

Исра покачала головой:

– Я надеялась, ты подскажешь. Хочется почитать о такой, как я.

Сара недоуменно посмотрела на нее:

– В смысле – о такой, как ты?

– Ну, не знаю. Хочется почитать такую книгу, где правдиво рассказывается, каково это – быть женщиной.

Фарида

Лето 1995 года

Как только Саре стукнуло шестнадцать, Фарида принялась выставлять ее на Пятой авеню, будто баранью голяшку, которую срочно нужно продать. Ее вечный страх перед городскими улицами померк на фоне страха, что для дочери не найдется жениха. Сегодня с утра, приготовив мансаф, они ходили в аптеку на Семьдесят пятой улице за лекарством от диабета для Фариды. Обычно его покупал Халед, но Фариде хотелось показать людям Сару. Однажды вечером, услышав о помолвке Надии, дочери Умм Рами, она подумала: а вдруг я что-то делаю не так? Надия, прости Господи, – которая в одиночестве разгуливала по Пятой авеню и ездила в школу на метро! Уму непостижимо! Но может быть, дело в том, что Сару никто просто не видит: она ведь ездит в школу на автобусе и никогда не выходит из дома одна. Может, люди знать не знают, какая она видная девица. Поэтому, как бы Фарида ни боялась ходить по городу, она стала водить дочь то туда, то сюда. В мясной магазин «Альсалям» на Семьдесят второй улице, в булочную «Бэй-Ридж» на Семьдесят восьмой – иногда они удалялись на приличное расстояние от дома. Но чаще всего наведывались к соседям. Фарида считала, что Саре не мешает поближе познакомиться с арабскими обычаями, а кто этому лучше всех научит, если не женщины!

Присев перед духовкой, она вытащила противень с кнафой. Дом наполнил аромат розового сиропа, и Фарида вспомнила, как в детстве, еще до того, как их выселили в лагерь беженцев, отец приносил ей сладкие ломтики. Красное тесто, сладкий, сочный сыр, растекающийся внутри, – пальчики оближешь! Она глубоко вздохнула, согретая воспоминанием.

– Завари-ка чаю, – велела она Саре – та как раз зашла на кухню. – Умм Ахмед вот-вот придет.

Сара застонала. На летнем солнце ее оливковая кожа подзагорела, а черные кудри стали отливать медью. Фарида считала, что дочь у нее красавица – точная копия ее самой в былые времена. Только от красоты Фариды мало что осталось, как ни обидно это признавать. Волосы, когда-то пышные и упругие, теперь гладко зачесаны за уши – еще бы, столько лет их красить! От всей этой хны один вред, но вид седых волос был Фариде нестерпим. Слишком живо напоминал, как быстро пролетела жизнь.

– А где Исра? – поинтересовалась Сара.

– Внизу.

Фарида заметила, что Сара и Исра в последнее время сблизились, но не знала, как к этому относиться. С одной стороны, она сама хотела, чтобы кто-то подал Саре пример послушания. Но что-то многовато они шушукаются на кухне, а иногда даже читают – читают, ну это надо! Даже по вечерам, сидя перед телевизором, Фарида одним ухом постоянно прислушивалась, желая убедиться, что девчонки не замышляют ничего дурного. Однажды она услыхала, как Сара пересказывает роман о мужчине, вступившем в связь со своей двенадцатилетней падчерицей, да вдобавок поясняет, что одолжила книжку у подруги, так как в школьной библиотеке такое держать запрещено. Фарида тут же отобрала у нее эту пакость! Еще не хватало, чтобы они читали американскую похабщину. Кто знает, какие мысли потом придут им в голову? Но в остальном эта дружба представлялась ей вполне безвредной. Только бы знать наверняка, что это Исра влияет на Сару, а не наоборот. Фарида улыбнулась собственным мыслям – как будто Исре можно привить хоть какую-то строптивость! Нет, об этом, пожалуй, беспокоиться не стоит.

Фарида нарезала кнафу маленькими прямоугольниками и посыпала фисташковой крошкой. И посмотрела на Сару:

– Что это на тебе надето?

– Одежда.

Фарида надвинулась на нее:

– Матери дерзишь?

– Это джинсы и футболка, мама. Что такого-то?

– Иди наверх переоденься, – велела Фарида. – Надень кремовое платье. Оно красиво оттеняет твою кожу. Да поживее!

Сара уже повернулась к двери, но мать не удержалась:

– И волосы подбери.

– Но это всего лишь Умм Ахмед! Она меня сто раз видела.

– Ну и что? Ты девица на выданье, а Умм Ахмед подыскивает сыну жену. Позаботиться о своем внешнем виде не помешает.

– Мне всего шестнадцать, мам.

Фарида вздохнула:

– Я же не говорю, что ты должна выйти замуж сию секунду. Ничего страшного, если помолвка продлится годик-другой.

– Но Ханна – моя ровесница! – Сара повысила голос. – И что-то я не вижу, чтобы Умм Ахмед уже искала ей жениха!

Фарида рассмеялась, доставая из шкафчика поднос:

– Да что ты знаешь об Умм Ахмед? К твоему сведению, Ханна вчера вечером обручилась.

– Но…

– Иди переоденься, а все остальное предоставь мне.

Фарида слышала, как Сара, выходя из кухни, что-то бормочет себе под нос. Что-то вроде того, что чувствует себя товаром в рекламе. Не то в витрине. Бедная девочка, подумала Фарида, – только сейчас начинает понимать. Такова женская доля. Иногда ей хотелось усадить дочь и объяснить ей, как устроена жизнь, – Бог свидетель, она пыталась. Однако есть вещи, которые объяснить невозможно. В словах есть сверхъестественная сила, но иногда слов недостаточно.

Дейа

Зима 2008 года

В воскресенье Фарида опять позвала Насера. Был холодный зимний день, и Дейа кружила по зале с подносом. Подавала матери Насера кофе и жареные арбузные семечки, а Фарида болтала без умолку, поблескивая золотым зубом. Больше всего Дейе хотелось швырнуть поднос в стену. Как можно доверять бабушке – после всего, что она узнала от Сары? Как можно делать вид, что все в порядке? Да никак. Хватит тянуть резину – нужно твердо обозначить свою позицию, пока не поздно.

– Бабушка настаивает, чтобы я вышла за тебя замуж, – сказала Дейа, когда они с Насером уселись на кухне. – Говорит, я совершу ужасную глупость, если отвергну твое предложение. Но я не могу за тебя выйти. Прости.

Насер выпрямился:

– Но почему?

Ее захлестнуло внезапное желание взять свои слова обратно, но она заставила себя продолжать. В ушах отдавался голос Сары: «Ты должна проявить смелость. Ты должна прямо сказать, чего хочешь». Она посмотрела Насеру в глаза:

– Дело в том, что я пока не готова выходить замуж. Сперва я хочу окончить колледж.

– А-а, – протянул Насер. – Ну так одно другому не мешает! Я знаю немало девушек, которые выходили замуж, а потом поступали в колледж.

– Хочешь сказать, что не будешь мешать мне учиться?

– Да с чего вдруг?

Она прищурилась:

– А после колледжа? Ты и на работу меня отпустишь?

Насер удивленно уставился на нее:

– А зачем тебе работать? Я буду тебя обеспечивать.

– Но если я хочу работать по профессии?

– Если мы оба будем работать, то кто будет заниматься детьми?

– Вот видишь? И я о том же.

– О чем о том же?

– Почему я должна сидеть дома и растить детей? Почему должна отказаться от своей мечты?

– Потому что кому-то из нас придется это сделать, – пробормотал Насер. Он явно был в замешательстве. – И это, очевидно, должна быть мать. Так предназначено природой.

– Как-как ты сейчас сказал?

– А что? Так оно и есть. Я вовсе не хочу тебя обидеть, но понятно, что растить детей – дело женщины.

Дейа отодвинулась от стола:

– Вот видишь? Именно об этом я и говорю. Ты такой же, как все.

Насер сверлил ее взглядом, его лицо было искажено изумлением и гневом – и еще чем-то неопределимым.

– Я же не назло тебе это говорю, – пробормотал он. – Просто так устроена жизнь.

– А дальше что? Начнешь меня бить и тоже скажешь: так предназначено природой?

– Да что ты такое говоришь? – воскликнул Насер. – Я никогда не подниму руку на женщину! Может, когда-то это и было в порядке вещей, но у меня другие принципы.

Дейа пристально посмотрела на него. Он сидел очень прямо и тяжело дышал, на лбу выступило розовое пятно. Она кашлянула.

– А твой отец?

– Что мой отец?

– Он бьет твою мать?

– Что за дикие вопросы?

– Бьет, так ведь?

– Конечно нет! – отрезал Насер. – Мой отец никогда мою мать не бил. Он обращается с ней, как с королевой.

– Ну да, конечно.

– Ну знаешь, это уже хамство. Я знаю, ты многое пережила, но это не дает тебе права так разговаривать с людьми.

– Да откуда тебе знать, что я пережила?

– Ты шутишь? В этом городе все всё знают. Но если твой отец поколачивал твою мать, это не значит, что все мужья бьют жен.

Дейа вытаращила глаза, он усмехнулся:

– Ну ради бога, Дейа! Надо думать, она тоже давала повод!

Ей будто кирпичом по лицу съездили.

– Что значит – давала повод?

– Ничего. – Насер встал. – Ничего. Зря я это сказал. Прости. – Он пошел к двери, стараясь не встречаться с ней глазами. – Мне пора. Прости еще раз.

– Погоди! – выпалила Дейа, бросаясь за ним. – Не уходи! Объясни, что ты имел в виду!

Но Насер вихрем пронесся по коридору и выскочил на улицу. Его мать с ошарашенным видом последовала за ним. Дейа и слова сказать не успела.

Фарида

Осень 1995 года

У Фариды давно закралось подозрение, что Умм Ахмед не захочет Сару для своего сына. Ведь Умм Ахмед не разделяла взглядов Фариды на жизнь. Считала, что Фарида недостаточно благочестива и слишком сурова к девушкам. Зато Фарида понимает, как устроен этот мир, – в отличие от Умм Ахмед, чья дочь Фатима взяла и развелась. И Ханна разведется, как пить дать. Чего еще ожидать от людей, которые думают, что можно жить, как в рекламе по телевизору, где все беззаботно порхают, смеясь, влюбляясь и расставаясь.

– Когда ждешь звонка, телефон вечно молчит, – сказала Фарида, чавкая жвачкой и бросая взгляд на Надин, которая как раз зашла в залу.

Исры дома не было: учебный год уже начался, и она отправилась на автобусную остановку встречать Дейю. Сегодня был ее первый день в школе.

– А от кого звонка ждете? – полюбопытствовала Надин, приглаживая волосы.

– Да так, от потенциального жениха.

– А-а.

Фарида догадывалась, о чем она думает. Как-то незаметно пролетело лето, а руки Сары так никто и не попросил. Может, здешние матери считают, что Сара для их сыновей недостаточно хорошая партия? Недостаточно арабская? Может, они, как и сама Фарида, предпочитают подыскивать сыновьям невест на родине? Все это вполне возможно, но в глубине души Фариду глодал страх, что даже после стольких лет их семью по-прежнему преследует джинн. Вдруг и девочки Исры – расплата за то, что Фарида натворила.

Надин откашлялась, и Фарида приосанилась. Эта пигалица ни в коем случае не должна почувствовать ее страх.

– Скучать ведь по ней будете, – сказала Надин, глядя на свекровь своими глупыми голубыми глазами. – Вот выйдет она замуж, и вы очень быстро по ней соскучитесь.

– Соскучусь? – Фарида поддернула желтый халат выше колен. – Это ты вообще к чему?

– Ну, может, не стоит так хлопотать, чтобы поскорее выдать ее замуж. Лучше радуйтесь, пока она с вами.

Фариде не понравилось выражение лица невестки. Было время, когда общество Надин ее развлекало – какое-никакое отвлечение от уныния Исры и бунтарства Сары. Но теперь больше всех ее раздражала именно Надин, которая держала себя так, будто она избранная. Эта девица жила как хотела, не обращая никакого внимания на наказы свекрови. Как бы Исра Фариду ни бесила, она хотя бы делала что скажут. Знала свое место. Но один-единственный паршивый ребенок – и вот уже Надин так себя несет, как будто ей все должны. Как будто она не такая же женщина, как они все. Право пренебрегать обычаями еще надо заслужить, считала Фарида, – а Надин ни черта не заслужила.

– Но вам еще повезло, – продолжала Надин. – Муж у нее будет из местных, сможете видеться, когда захотите.

– Видеться? Ты думаешь, ты бы постоянно виделась с матерью, если бы осталась на родине?

– Конечно!

Фарида расхохоталась, глаза ее сузились до щелочек.

– Когда девушка выходит замуж, она рисует большой крест на двери родительского дома. – Указательным пальцем Фарида размашисто начертала в воздухе здоровенный икс. – Очень большой крест!

Надин хлопала глазами, накручивая на палец прядь волос.

– Кому охота, чтобы жена все время бегала к мамкиной юбке, когда она должна сидеть дома, готовить и прибирать? – Фарида выплюнула жвачку и вдавила ее в салфетку. – Поверь, я живо вытолкаю Сару обратно к мужу, если она повадится сюда шляться, когда выйдет замуж!

Дейа

Зима 2008 года

– Что ты от меня скрываешь? – набросилась Дейа на Сару на следующий день, едва переступив порог книжного. В магазине были покупатели, но она даже не потрудилась понизить голос. – Насер – кто бы ты думала, Насер – намекнул, что у бабы была причина бить маму. Что он имел в виду?

– Понятия не…

– Хватит! Мы же вроде договорились, что не будем друг другу лгать! – Дейа чуть не сорвалась на крик, но все-таки взяла себя в руки. – Пожалуйста. Скажи мне уже правду. Что случилось с моими родителями?

Сара сделала шаг назад. Потерла ладонями лицо.

– Прости, – прошептала она. Отошла к прилавку, открыла нижний ящик и пошарила внутри. А когда разогнулась, в руке у нее оказался клочок бумаги, который она и протянула Дейе.

– Прости, – повторила Сара. – Когда я писала тебе записку, мне и в голову не приходило, что ты ничего не знаешь. А когда я это поняла, то побоялась открывать тебе глаза. Подумала, что, если сразу обрушу на тебя правду, ты убежишь и я никогда тебя больше не увижу. Прости меня, Дейа.

Дейа ничего не ответила – она разглядывала клочок бумаги. Это была газетная вырезка. Дейа поднесла ее к самому лицу, чтобы разобрать крохотные, похожие на букашек буковки, – и в глазах потемнело. По щекам хлынули слезы. Какая она ужасная дочь – все это время даже не догадывалась!..

– Послушай меня, – проговорила Сара, тронув ее за руку. – Послушай, я все объясню…

Но Дейа сделала один шаг назад, другой – и пустилась наутек.

Фарида

1970 год

Когда Фарида оставалась одна, ее часто посещало непрошеное воспоминание: за несколько лет до переезда в Америку, еще когда они с Халедом жили в лагере беженцев, на крыльце их бетонной хибары как-то вечером собрались женщины. Они прихлебывали мятный чай и ели свежие булочки-улитки с заатаром, которые Фарида испекла в дровяной печи. Их дети катались по грунтовой дороге на велосипедах. С одного конца улицы на другой летал футбольный мяч. Кругом гомон, смех.

– Слышали про жену Рамзи? – с набитым ртом сказала Хала, соседка Фариды. – Ну, которая живет на другом конце лагеря? Как ее зовут – Сухейла, что ли?

– Да-да, – отозвалась Аватиф, которая жила в восьми домах от Фариды, у сточной канавы. – У нее умерла новорожденная дочь, и она сошла с ума.

– А до вас не доходили слухи, – Хала, наклонившись к собеседницам, понизила голос до шепота, – что на самом деле случилось с ее дочерью? Говорят, она ее утопила в ванне. Рамзи и его семья все представили как несчастный случай, мол, девушка совсем молоденькая и не знала, как купать ребенка. Но я слышала, будто бы она сделала это умышленно. Не хотела иметь дочку.

Фариду замутило, во рту у нее пересохло. Сглотнув, она отхлебнула чаю.

– Все это очень похоже на правду, – продолжала Хала. – Девчонку еще в детстве изнасиловали, вот ее и выпихнули замуж так спешно. Ей, бедняжке, едва тринадцать стукнуло. А Рамзи – мы все его знаем. Он же не просыхает. Ни днем ни ночью с шарабом не расстается. Наверняка лупит девчонку почем зря. Ну, а все остальное вообразить нетрудно. Наверное, она думала, что спасает дочку. Грустно все это…

Фарида не отрывала взгляда от собственных ног. Чашка в руке дрожала, и Фарида поставила ее на старую бочку, которую женщины приспособили в качестве столика. Бочка вся была в ржавчине и плесени, но прочно стояла на этом месте уже более десяти лет – с тех пор, как Халед и Фарида поженились. Чем она только не служила им в хозяйстве! Одно время Фарида из нее окатывалась, когда мылась.

– Чушь все это, – сказала Аватиф, и Фарида снова прислушалась к общему разговору. – Ни одна мать в здравом уме не убьет собственного ребенка. Наверняка она была одержима. Голову даю на отсечение. – Она повернулась к Фариде, которая молча сидела рядом: – Вот ты скажи, Фарида. Кому, как не тебе, знать! Ведь твои дочки-двойняшки у тебя на руках умерли… Разве мать на такое способна, если только умом не помешалась? Это как пить дать джинн! Правда же?

Краска залила лицо Фариды. Она пробормотала, что ей нужно сбегать на кухню, и, когда поднялась с пластикового стула, колени у нее подогнулись. Она изо всех сил старалась не упасть, пока пробиралась на кухню по огороду, мимо мармарии и кустика мяты. Кухня была три на три фута, в ней только и помещалось, что раковина, печь да маленький шкафчик. Фарида слышала, как Надия на веранде шипит:

– К чему такое ворошить? У женщины дети умерли, да еще и первенцы! Зачем ей лишний раз напоминать?

– Так уж больше десяти лет прошло! – оправдывалась Аватиф. – Я же не со зла! К тому же сейчас-то у нее все хорошо. Сами посудите: четверо детей, и трое – мальчики. По-моему, никаких причин сетовать на насиб! Больно все нежные!

Фарида стояла посреди кухни, и ее била жестокая дрожь. Она только кусками, урывками помнила, как умерли ее дочки. Как их тельца посинели у нее на руках. Как в палатке повис острый запах смерти. Как она не разворачивала одеяльца, чтобы Халед ничего не заметил, все теребила и тормошила обмякшие трупики, надеясь, что краска снова прильет к их щечкам. Затем – сумбурные молитвы. Маленькая ямка, которую Халед со слезами на глазах выкопал позади палатки. И где-то в тесноте их жилища – джинн, который с тех самых пор не оставлял ее в покое. Который и сейчас ее преследовал. Фарида закрыла глаза и торопливо прошептала молитву.

Простите меня, дочки. Простите меня.

Часть III

Дейа

Зима 2008 года

Дейа выскочила из книжного, стискивая газетную вырезку в кулаке. Спустившись в метро, она принялась расхаживать туда-сюда по платформе в ожидании поезда R. В вагоне всю дорогу наворачивала круги у металлических дверей. Потом протиснулась сквозь толпу в центральный проход, напрочь позабыв и страх, и робость. Пробравшись в самый дальний конец, она, невзирая на надпись «Экстренный выход», распахнула дверь и, не испугавшись темноты и грохота под ногами, перешла в следующий вагон. Там она проделала все то же самое – покружила, потолкалась и перебралась дальше, словно в следующем вагоне история могла измениться, как угодно измениться – лишь бы в этой истории ее отец не убивал ее мать.

Наконец остановившись, Дейа опять уставилась на газетную вырезку, которую держала в руках:

МАТЬ ЧЕТЫРЕХ ДЕТЕЙ УБИТА У СЕБЯ ДОМА В БРУКЛИНЕ

17.10.97. Бруклин, Нью-Йорк. Исра Раад, двадцати пяти лет, мать четырех детей, вчера поздно вечером найдена мертвой в Бэй-Ридже. Судя по всему, ее забил до смерти собственный муж, тридцативосьмилетний Адам Раад, сбежавший с места преступления. Сегодня утром полиция обнаружила его труп в Ист-Ривер – свидетели утверждают, что он бросился с Бруклинского моста.

Сколько раз Дейа перечитывала эти слова и заливалась слезами? Сколько раз она принималась кричать, стоя посреди вагона, и замолкала, лишь осознав, что на нее косятся люди? Что они видели, глядя на нее? Может быть, то же самое, что видела она, разглядывая свое темное отражение в стекле, – круглую дуру? Только теперь Дейа понимала, какой дурой она была. Как она могла жить все эти годы у бабушки с дедушкой и не знать, что ее мать убил ее отец? Забил до смерти в этом самом доме, в этих самых комнатах, где теперь живут они с сестрами! Почему она не придала значения своим подозрениям, после того как прочла Исрино письмо? Почему не вцепилась в Фариду как клещ, почему не выпытала правду? Как она могла так легко поверить бабке? Ведь знала, что Фарида способна на любую ложь! Что у нее, ума нет? Своей головой думать не приучена? Почему она всю жизнь пляшет под дудку Фариды? Да потому что дура!

Дейа крепко сжала в руке газетную вырезку. И опять закричала, ударив обоими кулаками в окно поезда. Ее отец убил ее мать. Убил, лишил жизни, украл ее у них. А потом струсил и покончил с собой! Как он мог? Дейа закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо отца. Яснее всего она помнила его в свой седьмой день рождения. Он пришел домой с тортом-мороженым «Карвел» и весело спел ей по-арабски «С днем рожденья тебя!». Как он смотрел на нее, как улыбался – это воспоминание в тяжелые дни всегда утешало Дейю.

Теперь ей хотелось вырвать это воспоминание из памяти. Как этот самый человек мог убить ее мать? И как дед с бабкой могли его покрывать? Как могли столько лет таить правду от его дочерей? Да еще – словно и этого мало – настаивать, чтобы она, в точности как мать, рано вышла замуж! Рискуя, что нечто подобное случится снова. Случится с ней. Дейа содрогнулась.

– Нет, – громко сказала она, когда поезд остановился на станции «Бэй-Ридж-авеню». И бросилась бежать, едва разъехались металлические двери. – Нет! – выкрикнула она на бегу.

Больше такого не случится. Ни с ней, ни с ее сестрами. Судьба Исры не станет их судьбой. Дейа бежала до самой автобусной остановки, твердя себе: «Я не буду как мать!» Когда автобус подъехал и сестры показались на ступеньках, Дейа наконец осознала, что Сара была совершенно права: ее жизнь принадлежит только ей, и только она вправе ею распоряжаться.

Исра

Осень 1996 года

Исра уже и не помнила, как жила до Америки. Какое-то время она еще держала в голове, когда дома созревают тутовые ягоды, на каких деревьях растут самые сладкие фиги, сколько грецких орехов по осени упадет на землю. Она знала, из каких оливок получается самое лучшее масло, какой звук издает спелый арбуз, если по нему постучать, как пахнет кладбище после дождя. Но все это исчезло без следа. Уже давно Исре казалось, что никакой жизни до того, как она вышла замуж и стала матерью, у нее не было. Что там было, в ее собственном детстве? Она и не помнила себя ребенком.

Материнство по-прежнему казалось Исре обузой. Иногда даже приходилось напоминать себе, что она мать, что у нее четыре дочери и всех их надо вырастить. По утрам, проснувшись, заправив постель и проводив Адама на работу с чашкой кахвы и сэндвичем с лабне, она будила дочерей и готовила им завтрак – яичница, булочки с заатаром и оливковым маслом, хлопья, – а потом бегала по кухне, следя, чтобы все четверо поели как следует. Затем вела их вниз и купала. Взбивала пену в их волосах, скребла кожу головы, докрасна растирала детскую плоть, смывала и начинала все по новой. Потом заворачивала дрожащие тельца в полотенца и расчесывала пышные гривы, распутывая прядь за прядью и стараясь делать это ласково – но пальцы драли волосы с неистовой яростью. То и дело кто-нибудь из девочек вскрикивал или хныкал. Когда у Исры хватало терпения, она заставляла себя сделать глубокий вдох и сбавить обороты. Но чаще всего рявкала: «А ну закрыли рты!» Посадив Дейю и Нору в школьный автобус, а Лейлу и Амаль перед телевизором, Исра торопилась переделать все дела по дому, чтобы вернуться к своим книгам.

И вот наконец Исра у окна, читает. Деревья за окном стоят голые, их окоченевшие ветки покрыты инеем. Исре казалось, что это тянутся к ней худые, продрогшие ручки – как у ее дочерей. В последнее время ее не отпускало чувство, что мамаши с колясками на улице все как одна улыбаются до ушей, что их лица прямо-таки излучают сияние. Исра недоумевала: как им удается улыбаться? Счастье, которое она испытывала после рождения Дейи, только-только познав материнство, отодвинулось так далеко, что в него и верилось-то с трудом. Теперь над Исрой довлело тягостное чувство – и после рождения Амаль оно лишь усилилось. Каждое утро, просыпаясь, она чувствовала себя совсем молоденькой – и в то же самое время ужасно старой. Иногда ей казалось, что она все еще ребенок, а иногда – что человеку за одну жизнь столько не вынести, сколько уже вынесла она. Ведь с самого детства она только и делает, что выполняет свой долг. И она никогда не жила по-настоящему. Она чувствовала себя опустошенной – и вместе с тем полной до краев. Ей нужны были люди – и нужно было побыть одной. Это уравнение Исра никак не могла решить. Кого винить? Наверное, саму себя. А еще свою мать, и мать своей матери, и матерей всех матерей, до самого начала времен.

Когда Исра только переехала в Америку, когда только вышла замуж, она не понимала, отчего внутри такая пустота. Думала, что это временно, что постепенно все войдет в колею. Ведь многие девушки переселяются в Америку, оторвавшись от семьи, и рожают детей, хотя сами еще дети. И ничего, справляются. Но в последнее время Исра наконец начала догадываться, почему сама она никак не справляется, почему у нее все время такое чувство, будто ее несет по волнам в открытом море. Она поняла, что жизнь – это мрачная песня, которая звучит снова и снова, и больше ничего. Трек, застрявший на повторе. И из этого замкнутого круга ей никогда не вырваться. Хуже того – та же самая песня, скорее всего, будет играть и для ее дочерей, когда они вырастут. А виновата будет она.

– Мам, давай смотреть мультик, – сказала шестилетняя Дейа по-арабски – ее звонкий голосок оторвал Исру от чтения.

– Не сейчас.

– Но я хочу мультик! – воскликнула Дейа. Подошла к Исре и подергала за халат, усеянный пятнами от отбеливателя. – Пожалуйста…

– Я сказала, не сейчас.

– Ну пожалуйста, ну мам!

Исра вздохнула. Обнаружив, что «Аладдин» – это адаптация сказки из «Тысячи и одной ночи», она усадила дочерей перед телевизором, поставила перед ними миску попкорна и пересмотрела вместе с девочками все имевшиеся дома диснеевские мультики, страстно надеясь найти и другие знакомые мотивы, которые вернули бы ее в детство. Вдруг ей встретится история про Али-Бабу и сорок разбойников, или про путешествия Синдбада-морехода, а если совсем повезет, то и про влюбленных из Басры. Когда Исра засовывала кассеты в видеомагнитофон, голова шла кругом от предвкушения – но каждый раз ее ждало разочарование. Белоснежка, Золушка, Спящая красавица, Русалочка – никого из них не было в сказках, которые она читала ребенком. Расстроившись, Исра тогда выключила телевизор и с тех пор к нему не подходила.

– Но я хочу мультик про принцесс! – настаивала Дейа.

– Насмотрелась, хватит.

В последнее время принцессы стали ее раздражать. Все эти диснеевские мультики с романтичными сюжетами и сказочными концовками – чему они научат ее дочерей? Что будет у девочек в голове, если они все детство будут пялиться на бесконечных принцесс с их любовями? Еще не хватало, чтобы они поверили в эти небылицы, решили, что в их жизни тоже будут любовь и романтика. И стали ждать героя, который однажды придет и спасет их. У Исры заныло в груди. Ей захотелось броситься в залу и расколотить все эти кассеты, повырывать пленку из пластиковых коробок, чтобы их никогда уже нельзя было вставить в видеомагнитофон. Но она побоялась Адама – что он скажет, когда узнает? Побоялась его свирепого взгляда, вопросов пополам с оплеухами и собственного молчания. Что она скажет? Что книги наконец-то поведали ей правду: мужчины не даруют любовь, – и она не хочет, чтобы ее дочери заблуждались так же, как она? Что она не может допустить, чтобы ее девочки росли в надежде, что однажды их спасет прекрасный принц? Исра знала, что должна научить их любить самих себя, что это единственный их шанс стать счастливыми. Но не представляла, что сделать, когда мир вдавливает в женщину чувство собственного ничтожества, словно подушку в лицо. Она хотела уберечь дочерей от собственной участи, но не понимала как.

– Может, тогда почитаешь мне? – попросила Дейа, глядя на нее своими большими нежными глазами и по-прежнему не выпуская подола халата.

– Конечно, – отозвалась Исра.

– Прямо сейчас?

– Только ужин приготовлю.

– Но потом придешь?

– Потом приду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ну хорошо. – Она отпустила Исрин подол и уже собралась уходить.

– Подожди, – сказала Исра.

– Да, мама?

– Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда?

Дейа расплылась в улыбке.

– Я очень-очень тебя люблю.

Дейа

Зима 2008 года

Дейа застала Нору в их комнате. Закрыла дверь, заперла на замок, попросила сестру сесть. И протянула ей газетную вырезку. А потом рассказала все. И они долго-долго рыдали в объятиях друг друга.

– В голове не укладывается, – пролепетала Нора, не сводя глаз с вырезки. – А Лейле и Амаль мы тоже расскажем?

– Пока не надо, – сказала Дейа. – Сначала мне нужно поговорить с Фаридой.

– И что ты ей скажешь?

– Заставлю ее все рассказать начистоту.

– А потом что?

– А потом мы решим, как все лучше устроить.

– Что устроить? – недоуменно спросила Нора.

– Побег.

Исра

Зима 1996 года

Однажды субботним утром, когда Исра и Сара уже помыли посуду после завтрака и уселись за стол с дымящимся ибриком чая со специями, на кухню вошла Фарида.

– Налейте-ка и мне чашечку, – велела она.

Исра поспешно полезла за чашкой в шкафчик. Она так привыкла выполнять приказания свекрови, что тело повиновалось им бездумно. Когда Исра подала Фариде чай, та повернулась к Саре.

– Сегодня у тебя счастливый день, – объявила она.

– Это с чего вдруг? – осведомилась Сара.

– А с того… – Фарида сделала паузу, водя пальцем по краешку чашки. – С того, что я нашла тебе жениха.

Исру словно кто-то ударил под дых, не оставив в легких ни капли воздуха. Она чуть не пролила чай. Как же она будет жить без Сары? Без ее дружбы? Без ее книг?

– Ты серьезно? – спросила Сара, вжавшись в спинку стула.

– Конечно, серьезно! Он сегодня к нам придет.

– И кто же он такой?

– Младший сын Умм Али, Надир. – Фарида торжествующе улыбнулась. – Мы его с месяц назад встретили в аптеке. Я тебе тогда его показывала, помнишь?

– Нет, не помню, – отрезала Сара. – Да и какая разница! Все равно я его не знаю.

– Ну, это дело поправимое. Скоро узнаешь.

– Мне плевать.

– Можешь глазки закатывать сколько угодно! – рассердилась Фарида. – Но замужество – это самое важное в жизни женщины, и ничего ты тут не поделаешь.

– Нет, ну ты слышала? – обратилась Сара к Исре, едва Фарида вышла из кухни.

Она бросила взгляд в окно, и в падающем с улицы свете на ее глазах блеснули слезы.

– Как жалко, – с трудом выговорила Исра.

– Я не понимаю, почему она так рвется поскорее выдать меня замуж! Господи Боже, я даже школу еще не окончила!

Исра смотрела на нее с состраданием. Она-то как раз понимала, в чем дело: Сара становилась чем дальше, тем строптивей. Можно себе представить, какое беспокойство одолевало Фариду: дочь отказывается соблюдать обычаи, почти не говорит по-арабски. Несколько раз Исра видела из окна, как Сара, возвращаясь домой из школы, второпях стирает макияж, прежде чем показаться на глаза матери. В прошлом месяце, когда Сара принесла ей «Под стеклянным колпаком» Сильвии Платт, Исра заметила у нее в рюкзаке маечку без рукавов. Она тогда ничего не сказала, и Сара тоже – только запихнула маечку поглубже под учебники, – но Исра не могла не задаваться вопросом, что еще она скрывает. Она пыталась представить себя на месте Фариды. Кто знает, на что пошла бы она сама, лишь бы уберечь дочерей от опасности.

– Я не хочу замуж. Она не имеет права меня принуждать!

– Потише, Сара. А то она услышит.

– Ну и пусть слышит! Мы в Америке, в конце-то концов. Она не может насильно меня выдать!

– Еще как может, – шепнула Исра. – И если ты будешь артачиться, мало тебе не покажется.

– Да что она мне сделает? Побьет? Ну и пусть хоть каждый день лупит – лишь бы замуж не идти!

Исра покачала головой:

– Сара, мне кажется, ты не понимаешь. Оплеухами Фариды дело не ограничится. Тебя начнут бить отец и братья. Долго ли ты продержишься?

Сара скрестила руки на груди:

– Сколько понадобится, столько и продержусь!

Исра посмотрела в ее сияющее лицо, в ее кошачьи глаза. Вот бы ей такую же силу, как у этой девчонки! Будь она посмелей, ее жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Сара прищурилась:

– Я не желаю жить как ты!

– Как я – это как? – уточнила Исра, хотя заранее знала ответ.

– Я никому не дам собой распоряжаться!

– Да никто тобой и не собирается распоряжаться, – ответила Исра, но собственный голос подвел ее.

– Можешь обманывать саму себя, но мне голову морочить не надо!

Хотя книги научили Исру иначе смотреть на вещи, в этот миг с губ невольно сорвались привычные слова:

– Такова женская доля, пойми!

– Но ты же сама в это не веришь!

– Я не вижу другого пути, – прошептала Исра.

– Да как ты можешь так говорить? В жизни еще столько всего, кроме замужества! Мне казалось, ты тоже так считаешь. Не прикидывайся!

– Да, считаю. Но это не значит, что все в нашей власти и мы можем жить так, как захотим.

Сара изумленно взглянула на нее:

– Ты что же, хочешь, чтобы я безропотно согласилась на ту жизнь, которую мне навязывают? И на что мне такая жизнь?

– Я не говорю, что это правильно. Но не понимаю, что с этим можно сделать.

– Я смогу за себя постоять. Упрусь, и все.

– Проку-то. Фарида тебя и слушать не станет.

– Тогда я сама все выскажу этому жениху! Прямо в лицо ему брошу: «Я не хочу выходить за тебя замуж. Я превращу твою жизнь в ад».

Исра покачала головой:

– Она все равно рано или поздно выдаст тебя. Не за одного, так за другого.

– Нет, – отрезала Сара, поднимаясь. – Я этого не допущу. Даже если мне придется распугать всех женихов до единого.

– Ну как же ты не понимаешь, Сара?

– Чего я не понимаю?

– Что у тебя нет выбора.

– Ты правда так думаешь? Что у меня нет выбора? – осведомилась Сара. Каким бы вызывающим ни был ее тон, Исра уловила в нем тревогу. – Вот и посмотрим!

Когда Сара вновь показалась на кухне, на ней был кафтан цвета слоновой кости. Деревья за окном плавно покачивались, ветви были по-прежнему голые, кое-где еще виднелся иней.

– Тебе очень идет, – сказала Исра.

– Плевать, – отрезала Сара, проходя мимо. Достала из шкафчика большую миску и принялась накладывать в нее фрукты. – Поскорей бы с этим разделаться.

– Ты что делаешь?

– А не видно? Гостей собираюсь угощать.

Исра отобрала у нее миску.

– Фрукты не подают первыми.

– Тогда кофе сварю, – не смутилась Сара и полезла в ящик за мерным стаканчиком.

– Кофе?

– Ага.

– Сара, никто не начинает с кофе.

Она пожала плечами:

– Не могу я держать в голове эту дурь.

Исре оставалось только гадать: то ли Сара хочет выйти к гостям с кофе намеренно, как в свое время она сама, то ли вправду не знает, как положено.

– Поставь чашки на поднос, – сказала Исра. – Я заварю чай.

Опершись на столешницу, Сара принялась расставлять на подносе стеклянные чашки. Исра считала в уме: Фарида. Халед. Жених. Его мать. Его отец. Всего пятеро.

– Неси поднос в залу, а я пока чаем займусь.

На пороге кухни Сара вдруг застыла. У Исры защемило сердце от жалости. «Но так устроен мир», – сказала она себе. Тут уж ничего не поделаешь. В бессилии было даже что-то успокоительное. Уверенность, что ничего нельзя изменить, что выбора нет, делала жизнь более сносной. Исра честно признавалась себе, что трусит, но в то же время понимала, что не в ее власти сделать больше. Ни ей, ни Саре не изменить в одиночку вековой уклад.

– Иди, – шепнула она, подталкивая Сару вперед. – Тебя люди ждут.

В ту ночь Исра никак не могла уснуть. Все думала о том, что скоро Сара покинет отчий дом. Продолжится ли их дружба после ее замужества, сможет ли Сара навещать Исру, будет ли по ней скучать? А книги как же? Исра уже достаточно повидала в жизни, чтобы понимать: если ни на что не надеяться, мир причинит тебе гораздо меньше боли. Она даже попыталась убедить себя, что, возможно, книги ей больше навредили, чем помогли, обнажив всю неприглядность ее жизни. Может, без них было бы лучше. Они только и умеют, что будить напрасные надежды. И тем не менее перспектива лишиться книг ее ужасала.

На следующий день Фарида уселась в зале ждать звонка от матери жениха, которая должна была объявить его решение. Исра вздрагивала каждый раз, когда телефон трезвонил, – раз десять за полдня. Когда Фарида снимала трубку, она вглядывалась в лицо свекрови, пытаясь справиться с волной паники. Только Сара казалась совершенно безмятежной. Сидела на диване, скрестив ноги и уткнувшись в книгу, словно ее все это вообще не касалось.

В очередной раз зазвонил телефон, и Фарида бросилась отвечать. Бодро выпалила приветливое «салям» – и тут же замолкла. Вытаращила глаза, раскрыла рот, однако не произнесла ни слова. Наблюдавшая за свекровью Исра кусала ногти.

– Сказали «нет», – сообщила Фарида, повесив трубку. – Просто нет, и все.

Сара подняла голову от «Рассказа служанки».

– Хм, – отозвалась она и перевернула страницу.

Сердце у Исры под халатом бешено колотилось.

– Но почему «нет»? – Фарида пристально посмотрела Саре в глаза. – Ты сказала, что вы с мальчиком хорошо поговорили.

– Не знаю, мама. Может, я ему не понравилась. Если у людей получился нормальный разговор, это еще не значит, что нужно сразу бежать жениться.

– Ах ты нахалка! – Фарида, выпучив глаза, выхватила книгу из рук Сары и швырнула в другой конец комнаты. – Ну, погоди! – пригрозила она с порога залы. – Уж я тебя спихну с рук! Клянусь Аллахом, хоть за старого, хоть за толстого! Отдам за первого, кто согласится!

Исра повернулась к подруге, ожидая увидеть съежившуюся от страха фигурку, – но Сара грациозно спрыгнула с дивана и принялась искать улетевшую книгу. Поймав взгляд Исры, она буркнула:

– Как же я ненавижу эту стерву!

– Ш-ш-ш, – прошипела Исра. – Вдруг услышит!

– Ну и пускай!

Заварив чаю, чтобы успокоить нервы Фариды, Исра ушла вниз и села читать. Рядом с ней Дейа что-то корябала в раскраске. Нора и Лейла играли в лего. Амаль спала в кроватке. Глядя на копошащихся вокруг девочек, которые то и дело посматривали на мать, Исра ощутила очередной приступ беспомощности. Она должна что-то сделать – что угодно! – и помочь своим дочерям.

– Мама, – позвала Дейа. Исра улыбнулась, хотя ей хотелось кричать. – Учительница задала нам на дом вот это, – она протянула Исре книжку Доктора Сьюза.

Исра взяла книжку и кивнула дочке: мол, садись. Стоило начать читать, как Дейины глаза округлились от радости и любопытства. Протянув руку, Исра погладила дочку по щеке. Нора и Лейла слушали вполуха – их больше занимал мост, который они возводили рядом из кубиков лего. Амаль мирно посапывала в кроватке.

– Я люблю, когда ты мне читаешь, – сказала Дейа, когда Исра закончила.

– Любишь?

Дейа степенно кивнула:

– А ты можешь всегда быть такой?

– Такой – это какой? – поинтересовалась Исра.

Дейа опустила глаза:

– Веселой.

– Так я и веселая, – отозвалась Исра.

– Нет, ты всегда грустная…

Исра с трудом сглотнула и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Вовсе я не грустная!

– Честно?

– Честно.

Дейа нахмурилась – Исра поняла, что не убедила ее. Ну вот, очередной провал. Она изо всех сил старалась не травить своей тоской дочерей – вот бы ее собственная мама вела себя так же. Исра всегда укладывала девочек спать к приходу Адама, чтобы они не видели, как он ее бьет. «Тоска – как раковая опухоль, – думалось ей, – втихомолку берет свое, а ты и не замечаешь, пока не станет слишком поздно». Исра надеялась, что хотя бы младшие девочки ничего не видят. А Дейа, может, и забудет. В конце концов, она еще совсем маленькая. Вырастет и ничего даже не вспомнит. У Исры еще есть время, чтобы научиться быть хорошей матерью. Может, ей все-таки удастся спасти дочерей. Может, еще не поздно.

– Вовсе я не грустная, – повторила Исра, на этот раз с улыбкой. – У меня же есть вы. – Она притянула дочку к себе и обняла. – Я люблю тебя, хабибти[7]…

– И я тебя люблю, мама.

Фарида

Зима 2008 года

Солнце гасло за голыми деревьями, лишь краешек его виднелся из окна кухни, на которой Фарида перемывала остатки скопившейся за день посуды. «Надо было кого-нибудь из девчонок подрядить», – думала она, аккуратно расставляя мокрые тарелки в сушилке. Но те сразу после ужина убежали в цокольный этаж – мол, плохо себя чувствуют, все сразу. И Фариде ничего не оставалось, как встать к раковине самой.

– А я, конечно, не плохо себя чувствую! – ворчала она себе под нос.

Старая женщина сама моет посуду – стыдоба! В доме четыре взрослые девки – да она должна только приказы раздавать, аки королева. Так нет же – все равно приходится готовить и полы драить, да еще убираться за внучками! Фарида покачала головой. Она не могла понять, как девчонки выросли настолько непохожими на нее, настолько непохожими на свою мать. Наверное, всему виной Америка. Эти свиристелки быстренько смахнут крошки со стола – и считают, что их совесть чиста. Как будто навести чистоту так просто. Они не понимают, что надо хорошенько поскрести, поползать на карачках, пока нигде и пятнышка не останется. Испорченные американские дети – понятия не имеют, что такое настоящий труд.

Домыв посуду, Фарида ушла к себе в спальню. Расчесывая волосы, она пыталась вспомнить, когда в последний раз засыпала рядом с Халедом. Столько лет назад, что уже и не сосчитать. Он даже не сказал ей, куда пошел сегодня вечером – скорее всего, в кальянную, играть в карты. Впрочем, какая разница. Он давно уже почти и не смотрит на нее, рассеянно таращится в пространство, молча поедая ужин, и даже спасибо не говорит за блюда, над которыми она трудилась целый день. В молодые годы он непременно отпускал какое-нибудь замечание в адрес ее стряпни: мол, рис переварен, или овощи пересолены, или зеленого перца она в вареные бобы недоложила. А теперь почти все время молчал. Иногда Фариде хотелось встряхнуть его как следует. Что стало с человеком, который ремни рвал о ее спину? Который дня не мог прожить, не оскорбив ее? С годами он весь как-то поблек. Когда это началось? Когда потух его взгляд, когда ослабла железная хватка, которой он держался за жизнь? Наверное, сразу после переезда в Америку. Но тогда Фарида этого не замечала, ведь менялся он исподволь: постепенно сгибалась спина, затихал голос. Но теперь, оглядываясь назад, она все ясно понимала. Вспомнился день, когда они покидали Палестину. Как Халед трясся, запирая дверь их лачуги, как рыдал в отъезжающем такси и махал родственникам и друзьям. В тель-авивском аэропорту он несколько раз останавливался, чтобы собраться с силами, колени у него подгибались. В чужой стране, без языка, ему пришлось вкалывать день и ночь, чтобы хоть как-то прокормить семью. Утрата дома сломила его дух. Тогда Фарида этого не подмечала; не осознавала, что его мир стал потихоньку рушиться. «Но, наверное, в жизни так всегда, – подумала она. – Что к чему – понимаешь, только когда все прошло и изменить ничего уже нельзя».

Фарида сбросила халат и закуталась потеплее. Отопление у нее в комнате работало не так исправно, как когда-то. А может, кости ее ослабли – но об этом лучше не думать. Фарида вздохнула. Даже не верится, как стремительно пролетело время, как быстро она состарилась. Состарилась – слово-то какое противное! Ее удручала не столько сама мысль о старости, сколько осознание того, каков итог ее жизни. «А итог позорный», – думала она, копаясь в памяти, ожидая, когда придет сон. Позорный. Оглянешься назад – а там ни одного приятного воспоминания. Все какое-то порченое.

Под дверью раздались шаги. Вздрогнув, Фарида натянула на себя одеяло. Но это оказалась всего лишь Дейа – встала на пороге, тяжело дыша. Что-то от нее исходило тревожное, даже мятежное. Это живо напомнило Фариде о Саре, и она внезапно испугалась.

– Чего тебе? – осведомилась она. – Почему до сих пор не в постели?

Дейа сделала несколько шагов к бабушке.

– Я знаю, что ни в какой аварии мои родители не погибли! – Она кричала, хотя стояла всего в нескольких футах. – Зачем ты нам лгала?

«Господи помилуй», – пронеслось в голове у Фариды. Дыхание у нее перехватило. Пожалуйста, только не снова. Сколько уже раз они это проходили? «Твои родители погибли в аварии, твои родители погибли в аварии». Она так часто произносила эти слова, что временами сама в них верила. Вот бы поверить целиком, до конца! В отличие от исчезновения Сары, убийство Исры было не утаить от соседей и знакомых. К утру новость разнеслась по всему Бэй-Риджу, даже до Палестины долетела. Сын Халеда и Фариды убил собственную жену. Сын Халеда и Фариды покончил с собой. Чудовищный позор.

Единственное, что ей все-таки удалось, – это исхитриться и скрыть произошедшее от девочек. Она не могла сказать им правду – ну, как такое скажешь! Видите ли, ваш отец убил вашу мать, а потом свел счеты с жизнью. Ведь это верный способ сгубить заодно и их! Нет, есть вещи, о которых лучше молчать. Иногда именно правда ранит больнее всего. Фарида не желала допустить, чтобы внучки жили с чувством, будто они бракованный товар. Только оградив их от правды, она могла обеспечить им шанс на нормальную жизнь. Может быть, надеялась Фарида, со временем эта история забудется и люди перестанут от них шарахаться – а там, глядишь, и женихи появятся. Она хотела спасти репутацию девочек, уберечь их от позора.

– Ну, здрасте, приехали, – сказала Фарида; ни один мускул на ее лице не дрогнул. – И за этим ты меня разбудила? Чтобы поговорить о том, о чем уже сто раз говорено?

– Я знаю, что отец убил мать! А потом и себя!

Фарида с трудом сглотнула. Казалось, в горле застрял булыжник. Как Дейа узнала? От кого-то в школе? Возможно, хотя и маловероятно. Фарида годами просила подруг не распространяться о произошедшем при внучках и то же самое наказать собственным детям. В их сплоченной общине за этим хорошо следили. За десять лет – ни одной утечки. Иногда Фарида сомневалась, знают ли вообще одноклассницы девочек, что случилось много лет назад. Может, родители ничего им и не рассказывают, опасаясь внушить дочерям страх перед супружеством. В свое время Фарида совершила ошибку, поведав Саре правду о смерти Ханны. Потому-то Сара и сбежала – повторяла себе Фарида. Но сейчас не время было думать об этом. Толком не зная, что известно Дейе, Фарида решила разыграть недоумение:

– Ты о чем? Твои родители погибли в аварии!

– Ты вообще меня слышишь? Я знаю, что он сделал!

Фарида промолчала. Кем она себя выставит, если после стольких лет признает правду? Полной идиоткой. Нет, этого допускать нельзя. Да и зачем зацикливаться на прошлом? Люди должны жить дальше, несмотря ни на что. И не оглядываться назад.

– Ах так. – Дейа выудила из кармана скомканную газетную вырезку. И сунула ее под нос Фариде. – Можешь молчать, какая разница! Сара мне все рассказала!

Фариду забила дрожь, как будто в доме разом отключилось все отопление. Она изо всех сил натянула ночную сорочку на колени, словно это помогло бы ей укрыться от внучкиных слов. Покосилась в окно, соскочила с кровати и закуталась в толстый махровый халат. Включила лампы в спальне, бра в коридоре, весь свет на кухне. Достала из кладовки пакетик чая, поставила чайник на плиту. Ощущение было странное – словно она и здесь, и одновременно где-то в другом месте. Да что с ней творится? Фарида постаралась собраться с мыслями. И наконец выговорила:

– Сара?

Дейа стояла на пороге кухни, по-прежнему сжимая в руке вырезку.

– Я виделась с ней сегодня. Она все мне рассказала.

– Да быть того не может, – пробормотала Фарида, стараясь не смотреть на кусок бумаги. – Сара в Палестине. Тебя кто-то разыграл.

– Может, хватит уже лгать? Вот она, правда! – Дейа помахала вырезкой. – Больше ты ее не спрячешь!

Фарида понимала: Дейа права, теперь правды уже никакими словами не скроешь. Но в голове все равно крутилось: надо как-то эту правду развеять, отогнать. Взяв у внучки вырезку, Фарида просмотрела заметку; руки у нее дрожали. Казалось, Сара сбежала только вчера, оставив Фариду в смятении. Если бы кто-то узнал, что Сара исчезла, растворилась на улицах Америки, семья навсегда лишилась бы доброго имени. И Фарида, как всегда, нашла способ все исправить. Ей довольно быстро удалось убедить подруг, что Сара вышла замуж за палестинца. Как она радовалась своей находчивости! Но убийство, суицид – это публичный позор, этого не скроешь. И внучкам всю жизнь придется за это расплачиваться.

– Почему ты лгала нам все эти годы? – осведомилась Дейа. – Почему не рассказала правду о родителях?

Фариду прошиб пот. Делать нечего. Как и всегда в ее жизни, выбора ей не оставили.

Она медленно, глубоко вдохнула, чувствуя, как непомерная тяжесть ложится на плечи. А затем рассказала Дейе все – что Адам был пьян, что не понимал, как сильно бьет, что он вовсе не хотел убивать. Последнюю фразу Фарида повторяла раз за разом. Он не хотел убивать.

– Я просто пыталась вас защитить! – оправдывалась Фарида. – Надо было что-то придумать, чтобы вы не получили травму на всю жизнь!

– Но зачем было выдумывать аварию? Почему ты не сказала нам правду – хотя бы когда мы подросли?

– Что мне, на всех углах об этом кричать? Сама посуди, кому бы от этого стало лучше? Мы и так осрамились дальше некуда, но я хотя бы вас постаралась вывести из-под удара! А не сидела сложа руки! Я не хотела, чтобы и ваша жизнь оказалась разрушена! Неужели ты не понимаешь?

– Нет, не понимаю! – выкрикнула Дейа. – Как такое вообще понять, скажи на милость? Тут все дичь какая-то! Почему он убил ее – мать своих детей, свою жену – забил до смерти?

– Он… он просто… он перестарался.

– А, так значит, то, что он ее бил, это, ты считаешь, нормально? Почему ты не пыталась ей помочь?

– Да как помочь-то? Как будто я смогла бы его остановить!

– Смогла бы, если б захотела!

Фарида открыла было рот, но Дейа не дала ей сказать ни слова:

– За что он убил ее? Что она такого сделала? Расскажи мне, что между ними произошло!

– Да ничего не произошло, – солгала Фарида. – Он был пьяный, ничего не соображал. Той ночью я была наверху и вдруг услышала его крики. Прибегаю – а он сидит на полу возле тела твоей матери и весь трясется. Я впала в панику. Умоляла его уйти, пока не приехала полиция. Твердила: собирай вещи и беги, а о девочках я позабочусь. Но он только пялился на меня. Даже не знаю, слышал ли он, что я говорю. А наутро пришли полицейские и говорят – труп моего сына нашли в реке.

– Так ты еще и прикрыть его пыталась? – проговорила Дейа, не веря собственным ушам. – Как же ты могла? Что ты за чудовище?

Фарида выругала саму себя – зря она сболтнула лишнего. Дейа смотрела на нее в ужасе. В глазах внучки была боль.

– Как ты могла покрывать его после того, как он убил нашу мать? – повторила Дейа. – Как ты могла встать на его сторону?

– Любая мать на моем месте поступила бы точно так же.

Дейю передернуло от отвращения.

– Твой отец был одержим, – сказала Фарида. – Другого объяснения нет. Ни один человек в здравом уме не убьет мать своих детей, а потом себя.

В этом у нее не было ни малейшего сомнения. Проводив полицейских, которые сообщили о случившемся с Адамом, Фарида, совершенно оглушенная, опустилась на крыльцо и подняла глаза к небу. Чувство было такое, будто оно на нее рухнуло. Фарида вспоминала годы, прожитые бок о бок с Адамом, – от самого его рождения, когда жарким летним днем она корчилась от боли в дальнем углу их лачуги, до тех времен, когда они перебрались в Америку и Адам помогал родителям в магазине, работал без устали, дни и ночи напролет. Никак Адам не мог совершить такого. Адам – который в детстве не пропускал ни одной молитвы, который мечтал стать имамом! Адам, который столько всего для них делал, никогда родителям не перечил, из кожи вон лез, чтобы им угодить. И вот этот самый Адам стал убийцей? Наверное, Фарида должна была почуять неладное, когда от него каждый вечер стало разить шарабом. Но она гнала опасения прочь, убеждала себя, что все в порядке. В конце концов, сколько раз Халед в молодости напивался? Сколько раз избивал ее до потери чувств? Бывает, что тут такого. Это ее только закалило. Но убийство и суицид – это уже не из разряда «бывает». Фарида твердо верила: Адам был одержим.

– Что же, они оба были одержимы – и мама, и баба? Серьезно? У тебя на все один ответ?

Фарида закусила губу:

– Хочешь верь, хочешь не верь, но это правда.

– Нет, не правда! Сара говорит, что с мамой все было в порядке.

Фарида вздохнула. Если бы Дейа была права, если бы все чудачества Исры были фантазией Фариды! Но ведь они обе – и бабушка, и внучка – знают: с Исрой что-то было не так.

– Ну разве ты не помнишь, какая она была? – тихо проговорила Фарида.

Дейа покраснела:

– Это не значит, что она была одержима!

– Значит. – Фарида посмотрела Дейе в глаза. – И Адам тоже. Он был не в себе. Только маджнун, сумасшедший, мог вот так взять и убить жену.

– Да при чем тут одержимость! Может, он… – Дейа запнулась, пытаясь подобрать арабское слово. – Может, он был психически болен. Может, у него была депрессия или суицидальное расстройство. Или он просто был дурным человеком!

Фарида покачала головой. Дейа вечно все пытается истолковать через западные понятия. Почему она не хочет признать, что западная медицина ни уразуметь, ни тем более вылечить такие вещи не в силах?

Свист чайника вспорол повисшее на кухне молчание. Фарида повернулась к плите. В такие моменты, когда кухню заполнял аромат мармарии, она признавалась себе, что очень скучает по Исре. По Исре, которая заваривала чай именно так, как Фарида любила, которая никогда ей не грубила, даже если была в плохом настроении. Исра не наорала бы на нее, как наорала Надин накануне того дня, когда они с Омаром собрали вещи и съехали – просто взяли и съехали, оставив Фариду одну. А что она сделала, чем заслужила такое отношение? Фарида в очередной раз задалась этим вопросом, наливая себе чаю. Ей вспомнились слова Омара: мол, она во все лезет, он при ней даже слова ласкового Надин сказать не может – приходится же сурового мужика из себя изображать! А он, мол, само слово «мужик» ненавидит – надо было слышать, как он его выплюнул. «Ну конечно, потому что мужиком он никогда и не был», – сказала Фарида самой себе, насыпая в чай две ложки сахара. Равно как и Али, который поселился в центре с какой-то девицей, оставив мать в одиночестве воспитывать девочек. Взвалив на нее, как всегда, все семейные проблемы.

– Сама посуди, – сказала Фарида, помолчав, – «маджнун» по-арабски означает сумасшествие, но если разложить это слово на части, что обнаружится? – Дейа молча смотрела на нее. – Слово «джинн», – сама себе ответила Фарида, откидываясь на спинку стула. – Сумасшествие – от джинна, от злого духа, который вселяется в человека. Никакая медицина, никакие лекарства тут не помогут.

– Ты серьезно? Это и есть твой ответ? Думаешь, все можно свалить на джинна? Нет, так не пойдет! Это не книжка, где можно все увязать так, как тебе нравится. Не надо сочинять!

– Хотелось бы мне, чтобы я все это и впрямь только сочинила, – пробормотала Фарида.

– Ты так и не ответила, почему пыталась его покрывать, – продолжала Дейа. – Как ты только могла? Зато родную дочь простить не можешь, хотя она всего-то и сделала, что сбежала! Лицемерка!

Фарида крепче вцепилась в чашку. Небо за окном было темное, только фонари светились во мраке. Она невидящим взглядом смотрела во тьму, переваривая слова Дейи. И вправду, почему она никогда не винила Адама в произошедшем – да что там, давно простила его? А Сара никого не убила, не повесила на нее четырех девчонок. Однако ее Фарида простить так и не смогла. Они с Халедом вычеркнули Сару из жизни, словно у них никогда и не было дочери, словно та совершила самое чудовищное из преступлений. Фарида так боялась позора, который может обрушиться на их семью, что никогда даже не задавалась этими вопросами. А ведь Дейа права: она лицемерка. Целый океан грусти взбурлил в ее душе, и она разрыдалась.

Рыдала Фарида долго. Но даже спрятав лицо в ладонях, чувствовала, что Дейа смотрит на нее и по-прежнему ждет объяснения, ответа. Если бы в жизни все было так просто!

Исра

Зима 1996 года

Исра никак не могла уснуть. Ей не давали покоя мысли. Стоило закрыть глаза, как она слышала шепот Дейи: «Ты всегда грустная…» Исра беззвучно плакала в подушку. Каким ее дочери запомнят свое детство? Что будут думать про свою мать? В последнее время эти вопросы занимали ее все больше. Иногда Исре казалось, что нужно попросить у них прощения – за то, что мало целует, за то, что смотрит поверх их голов, когда они к ней обращаются, за то, что шлепает их, когда сердится, за то, что слишком редко говорит: «Я вас люблю». В другие дни – но такое случалось совсем изредка – она тешилась надеждой, будто все еще будет хорошо или – того реже – будто все и так хорошо, а она не такая уж плохая мать и делает для дочерей все, что в ее силах. Но какой матерью она будет девочкам, когда они подрастут? Неужели заставит их повторить собственный путь?

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Исра Адаму, когда тот вернулся домой.

Лежа на краешке кровати, она смотрела, как муж сбрасывает рабочую одежду, и ждала ответа. Но Адам молчал.

– Скажи же хоть что-нибудь, – попросила Исра. – Ты со мной почти не разговариваешь с тех пор, как родилась Амаль.

– Что я, по-твоему, должен сказать?

Теперь пивом от него пахло каждый вечер. Наверное, поэтому он и бить ее стал еще чаще. Но иногда она сама была виновата. Иногда она его провоцировала. Например, вчера вечером положила в суп из мулухии лишнюю ложку кориандра, просто чтобы позлить. «Что-то не так?» – невинно спросила она, когда муж выплюнул еду. Адам сердито покачал головой и отпихнул тарелку, а Исра сидела с невозмутимым видом, но сама была в восторге от своей маленькой мести. Если единственное, что в ее силах, – невкусно его накормить, то хоть этим она ему досадит.

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила Исра. – О наших дочерях.

– Ну, что еще?

– Дейа сегодня сказала кое-что, и меня это беспокоит.

Адам внимательно посмотрел на нее:

– И что же такого она сказала?

– Она сказала… – Голос у Исры сорвался. – Она сказала, что я всегда грустная.

– Ну, и правильно сказала. Ты с таким кислым видом слоняешься по дому, будто вот-вот помрешь.

Исра остолбенела.

– Уж что есть, то есть. Я-то тут при чем?

– Не знаю, – пробормотала Исра. – С тех пор как родилась Амаль, ты стал…

– Ах, так это я виноват? После всего, что я для тебя делаю?

– Нет! Я вовсе не это хочу сказать.

– А что же?

– Ничего. Прости. Просто в последнее время я боюсь…

Покачав головой, Адам подошел к комоду и выдвинул свой ящик.

– Ну, чего ты там боишься?

Исра открыла рот, чтобы ответить, но ее захлестнул страх, и она не смогла вымолвить ни слова. Чего она боится? Что она – плохая мать? Что мучает дочерей так же, как родители мучили ее? Что малодушно утаивает от них правду о том, как устроен мир? У нее накопилось много страхов. Но как все это объяснить?

Адам снова вздохнул:

– Ну, я сегодня дождусь ответа?

– Просто… просто я переживаю. Какая жизнь ждет наших дочерей? Будет ли у них выбор?

Он уставился на нее:

– Какой еще выбор?

– Ну, придется ли им выйти замуж совсем молоденькими…

– Естественно, придется, – отрезал Адам. – А как иначе?

Исра отвернулась, но чувствовала, как его взгляд жжет кожу.

– Я думала, может быть, мы не станем торопить их с замужеством. Может, пусть они лучше – как бы это сказать – ну, сами решат…

– Сами решат? С какой стати?

– Не знаю. Я просто боюсь, что они будут несчастны.

– Что за чушь ты мелешь? Ты что, забыла, кто ты такая? Мы что, по-твоему, американцы?

– Нет! Я вовсе не к тому…

Но Адам уже не слушал.

– Так вот какой ты стала – после всего, что я для тебя сделал! Мало того что нарожала четырех девок и посадила их мне на шею, так теперь я же еще должен беспокоиться, как ты там собираешься их воспитывать…

– Нет! Тебе не надо беспокоиться…

– Да неужто? – Адам шагнул к ней, и она отпрянула к изголовью кровати, чувствуя, как комната сжимается.

– Пожалуйста, Адам, честное слово, я вовсе не хотела…

– Заткнись!

Она успела отвернуться, но он треснул ее головой об изголовье. А потом схватил за волосы и поволок в детскую.

– Пожалуйста, перестань! Девочки…

– Что девочки? Не хочешь, чтобы они это видели? А может, пора им посмотреть, что такое женская доля?

– Адам, пожалуйста, не нужно им это видеть…

– А почему нет? Ты и так все время ходишь с похоронным видом! Пытаешься внушить им отвращение к замужеству? Это ты задумала?

Он сдавил ладонями ее скулы и так вывернул голову, чтобы она увидела всех четырех дочек, спящих в кроватях. А потом стиснул шею, не давая пошевелиться.

– Видишь этих девчонок? Видишь?

Исра еле дышала.

– Видишь?

– Да, – прохрипела она.

– Так вот слушай внимательно, потому что повторять я не собираюсь. Мои дочери – арабки. Ясно тебе? Арабки. Если я еще раз услышу какую-нибудь лабуду про выбор, они проснутся от твоих воплей – это я тебе обещаю. Пусть посмотрят, что бывает, когда женщина не подчиняется мужу. Фамех? Поняла меня?

Исра кивнула, хватая ртом воздух, и Адам наконец-то разжал пальцы. И ушел в душ, не сказав больше ни слова.

Исра приложила руку к голове и почувствовала кровь.

Впоследствии она решила, что сделать это ее подвигли книги. Всех тех чувств, которые так долго заставляли ее молчать, – стремления не замечать очевидного, стыда, страха, самоуничижения – внезапно оказалось недостаточно. Услышав, как хлынула из крана вода, Исра вернулась в комнату дочерей. Открыла окно. Холодный воздух полоснул по коже. Она выбралась наружу. И как только ноги коснулись бетона, бросилась бежать.

Куда она направлялась? Она сама не знала. Промчавшись по Семьдесят второй улице, выскочила на Пятую авеню, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание. Была полночь, и все магазины уже закрылись, работали только продуктовый на углу Семьдесят третьей, бильярдная на Семьдесят девятой и аптека «Райт Эйд» на Восемьдесят первой. Куда она идет? Что будет делать, когда дойдет? Порыв ветра ударил ей в лицо, тело охватила дрожь, и Исра замедлила шаг – но не остановилась, заставляла себя переставлять ноги. Холодный воздух жег открытую рану, но она продолжала бежать. Вот до чего довела ее жизнь, думала она. Вот чем обернулось ее вечное смирение. В какой момент она совершила ошибку? И что делать теперь? Куда податься? Что Палестина, что Америка – всюду она бессильна. Все, что она хотела от жизни, – это обрести счастье, но теперь ясно, что никакого счастья не будет. От одной мысли об этом Исре захотелось выскочить на проезжую часть и броситься под машину.

Она остановилась отдышаться на Восемьдесят шестой улице, перед огромным универмагом «21-й век». Однажды она ходила сюда со свекром и свекровью, но не помнила зачем. Кажется, за какой-то обувью для Фариды. Исра двинулась дальше по улице, ища что-то, неведомо что, что дало бы ей успокоение, но чем дальше уходила от дома, тем больше ее трясло. Небо было угольно-черное, ни звездочки не видно. Несмотря на поздний час, мимо спешили люди. Ржали подростки, на тротуарах валялись люди в лохмотьях. Они пялились на нее, но Исра отводила глаза. Казалось, будто она смотрит сама на себя с неба – на кроху посреди огромной улицы. Исра изо всех сил вдавливала подошвы в асфальт, пытаясь вновь ощутить почву под ногами.

Заплакав, она забегала кругами. Перешла улицу – и опять закружила на месте. Что делать? Куда идти? У нее ни денег, ни работы, ни образования, ни друзей, ни семьи. А с дочерями без нее что будет? Как они вырастут без матери? Она не может бросить их с Адамом и Фаридой. Придется вернуться.

Но Исра не могла вернуться – только не к нему, только не сейчас. Она представила себе Адама: глаза выкатываются из орбит, челюсти ходят ходуном. Исра почувствовала, как его руки стискивают ее запястья. Как он колотит ее о стену, таскает за волосы, хлещет по лицу. Как его пальцы сжимаются на горле, как немеет кожа, как расплывается перед глазами комната. Нет. Не может она к нему вернуться.

Она прошлась по Восемьдесят шестой улице и остановилась перед аптекой. Аптека, к ее облегчению, оказалась открыта, и Исра опустилась на ступеньку под дверью. Рану на голове жгло уже не так сильно. Она сжала пальцами виски. Какой же холод! Она опять заплакала. В этих слезах было много гнева, страха, обиды, но больше всего – раскаяния. Как она могла быть так наивна и верить, что обретет счастье? Надо было слушать маму. Счастье – это выдумка из книжек, а она оказалась такой дурой, что поверила, будто оно существует на самом деле.

Исра подняла глаза – к ней приближался незнакомый мужчина.

– Прошу прощения, с вами все в порядке? – спросил он. – У вас кровь идет…

Исра обхватила себя руками и опустила взгляд. Мужчина подошел ближе:

– Что у вас с головой?

– Н-ничего, – запинаясь, выдавила она – английский казался таким чужим на языке.

– На вас напали? Ударили?

Она покачала головой.

– Вам нужно обратиться в полицию! Человек, который вас ударил, должен понести наказание. Его посадят в тюрьму.

Исра опять заплакала. Она не хотела, чтобы отца ее дочерей посадили в тюрьму. Она просто хотела домой.

– А еще вам нужно к врачу, – продолжал мужчина. – Рану необходимо зашить. Вам есть кому позвонить? – Он ткнул пальцем в телефонную будку на углу. – Пойдемте. – Он снова показал на будку. Исра поплелась за ним. Мужчина опустил два четвертака в блестящий ящичек и протянул трубку Исре: – Звоните.

Впервые в жизни Исра взяла в руки трубку телефона-автомата. Металл оказался ледяным на ощупь, и сразу стало зябко. Ее снова забила дрожь, унять которую не получалось. Исра поднесла трубку к уху. Из мембраны неслись гудки.

– Надо набрать номер, – подсказал мужчина.

Исра не знала, кому позвонить. И в эти мгновения, прижимая к уху трубку, почувствовала себя одинокой как никогда. Она знала, что без карточки в Палестину не дозвонишься – да и потом, что ей скажет мама: немедленно иди домой, хватит прилюдно позориться? Сообщение Адаму на пейджер тоже не отправишь – после того, что она натворила. Оставался один-единственный человек, к которому она могла обратиться, – и Исра, обливаясь слезами, набрала номер.

– Залезай, – бросила Фарида с пассажирского места, когда Халед припарковался у тротуара. Исра нырнула в машину. – О чем ты вообще думала? Убежала из дома, ночью, одна!

– Что там за тип топчется? – буркнул Халед, искоса глянув на нее.

– Не знаю, – пробормотала Исра. – Он пытался мне помочь и…

– Нет, ты мне скажи! – перебил ее Халед. – Приличная женщина будет убегать из дома посреди ночи?

– Да уймись ты, – резко бросила Фарида. Она разглядывала голову Исры в свете фонаря. – Ты что, не видишь, девчонка не в себе?

– Сама помолчи. – Халед обернулся, чтобы толком разглядеть Исру. – А ну-ка объясни, куда ты направлялась? Кто этот человек?

– Я… я не знаю. Он просто пытался помочь, – пролепетала Исра. – Я так испугалась… Кровь не останавливалась… И до сих пор идет…

– Это не повод убегать из дома, – отрезал Халед. – Откуда нам знать, что ты не загуляла с чужим мужиком?

– Мужиком? Каким мужиком? – Исра съежилась на заднем сиденье. – Ни с кем я не загуляла… Клянусь!

– А мы почем знаем? Может, ты бегала к чужому мужику, а теперь позвонила нам, чтобы мы тебя забрали?

– Я правду говорю! – закричала Исра. – Ни к кому я не бегала! Меня избил Адам!

– Кто бы сомневался, – сказала Фарида, метнув взгляд на Халеда.

– Почему мы должны тебе верить? – упорствовал Халед. – Только шармута способна уйти из дому посреди ночи!

Исра слишком устала, чтобы спорить дальше. Она запрокинула голову, ее замутило от собственной беспомощности.

– Хватит! – гаркнула Фарида. – Посмотри, что у нее с головой!

– Она могла о бордюр приложиться, – отозвался Халед. – А может, ее ударил тип, с которым она блудила! Откуда нам знать, что она не врет?

– Что же вы, мужики, за злобные твари такие! Вечно все сваливаете на других! Вечно у вас баба виновата! Твой сын – алкоголик! Да это и не удивительно, с чего бы ему трезвенником быть? Весь в отца!

– Ускути! Заткнись!

– Что? Правда глаза колет? Да ты только посмотри на девчонку! – Фарида обернулась и ткнула пальцем в Исру, вжавшуюся в заднее сиденье. – На голову ее посмотри! Тут с десяток швов понадобится. А ты сидишь и рассуждаешь о каких-то загулах! Тьфу! – Она сделала вид, что плюнула. – Нет на этом свете ничего более жестокого, чем сердце мужчины!

Халед замахнулся на нее:

– Я сказал – ускути! Закрой рот!

– А то что? Поколотишь меня, как в старые добрые времена? Ну, давай! Побей старуху, мерзавец! Чем кричать на девчонку, лучше бы сынка своего наказал за то, что избивает ее до потери сознания! Что мы ее родителям скажем, а? Что наш сын так ее отделал, что швы пришлось накладывать? А если кто-нибудь из больницы позвонит в полицию? А если твоего сына посадят? Ты об этом подумал? Подумал? – Фарида отвернулась к окну. – Ну конечно, не подумал! Думаю тут только я!

Халед вздохнул, нахмурив брови.

– Она не должна была вот так вот убегать. – Он встретился с Исрой взглядом в зеркале заднего вида. – Место женщины – дома. Ты поняла?

Исра не ответила.

– Поняла? – Он повысил голос.

Исра кивнула и отвернулась. Она боялась того, что может сорваться с языка, если она заговорит. Впервые в жизни Халед напомнил ей Якуба – орущего, своевластного, пышущего злобой, – и Исра невольно сжималась всякий раз, когда поднимала взгляд и обнаруживала, что свекор по-прежнему рассматривает ее в зеркало заднего вида. Она отводила глаза, и ее все больше охватывала паника. Если Халед в такой ярости, что же с ней сделает Адам?

Всю дорогу домой Исра просидела, отвернувшись к окну. Время от времени она косилась на Фариду, которая отсутствующим взглядом глазела на дорогу. О чем она думает? Ни разу за минувшие семь лет свекровь не вставала на защиту Исры. Что же произошло теперь? Неужели Фарида наконец-то ее поняла? Может, даже полюбила? Собственная мать никогда не вступалась за Исру, хотя Якуб много раз бил дочку при ней.

При мысли о своей никчемной жизни Исру захлестнула волна беспомощности. Ей ведь нужно всего ничего. Почему же судьба даже в этом ей отказала? Наверняка она что-то сделала, чем-то заслужила такую жалкую участь, – но она понятия не имела чем и поэтому не знала, как все исправить. Хоть бы Бог наставил ее на правильный путь! В повисшей тишине Исра мысленно взывала к Нему – но Он молчал.

Фарида

Зима 2008 года

– Я тут всю ночь простою, если понадобится, – заявила Дейа Фариде. Они по-прежнему были вдвоем на кухне. – И пока ты не расскажешь, что случилось, я тебя в покое не оставлю! – Она надвинулась на бабку. – А если так и будешь увиливать, я с тобой даже разговаривать больше не стану. Соберу сестер и уйду, и ты никогда нас больше не увидишь!

– Не надо. – Фарида потянулась к ней, но Дейа увернулась. – Прошу тебя…

– Тогда скажи правду! Всю правду без утайки!

– Это джинн, – прохрипела Фарида. – Джинн от моих дочек…

Дейа готова была услышать любой ответ – но только не такой. Она в недоумении уставилась на Фариду:

– О чем ты?

– Именно этот джинн вселился в Адама и Исру. Именно он много лет преследует нашу семью. Джинн от моих дочек.

– Каких еще дочек?

И она рассказала Дейе все начистоту: как вскоре после свадьбы с Халедом у нее набух живот, как муж радовался, что в ней зреет новая жизнь, что в такое тяжелое время возможно новое начало. Только вот Фарида не родила ему сына, о котором он мечтал, который вырос бы, превратился в юношу, помогал бы кормить семью и справляться с невзгодами, который передал бы потомкам его имя. Вместо этого она произвела на свет даже не балву – двух балв. Она знала, что Халед будет разочарован, еще до того, как увидела его угрюмое лицо. И обиды на мужа не держала. Постыдность собственного пола давно въелась в ее плоть и кровь.

Дейа села.

– И что с ними случилось?

– Они умерли. – Фариде тяжело было выговорить эти слова. Давно она их не произносила.

– От чего?

Дейа по-прежнему злилась, но тон ее немного смягчился.

– Мать Халеда заставляла меня кормить их искусственными смесями. Твердила, что я не смогу забеременеть, пока буду кормить грудью, а нам нужен сын. Но еды и лекарств вечно не хватало. Однажды смеси закончились, и я украла из соседской палатки кружку козьего молока, и накормила их, и…

– Не понимаю, какое отношение все это имеет к одержимости моих родителей, – перебила Дейа.

Ну как ей объяснить? Фарида сглотнула слезы. Отношение самое прямое. Покойные дочки все эти годы заставляли Фариду расплачиваться за то, что она сделала. Когда Исра рожала девочку за девочкой, когда Адам приходил домой с остекленевшими глазами, Фарида чувствовала, что дочки где-то рядом, почти слышала их плач.

– Да не молчи же! – воскликнула Дейа. – Объясни, при чем тут твои дочки?

– При том что я их убила. Я не нарочно! Клянусь тебе, не нарочно! Я была молодая совсем – ничего не знала, ничего не умела. Впрочем, какая разница… Все равно я виновата. Я их убила, и с тех пор они не оставляют меня в покое.

По искаженному гримасой лицу Дейи ничего нельзя было прочесть. Фарида знала: внучка никогда ее не поймет. Ей неведомо, как чувство вины разрастается, меняет личины и гложет человека, пока не наступает миг, когда тащить его в одиночку становится невмоготу и приходится перекладывать на кого-то другого. Фарида искала подходящие слова, но никакими словами не могла этого объяснить. В глубине души она знала, что натворила, знала, что сама оттолкнула всех близких людей и теперь ей ничего не остается, кроме как ждать, когда Бог приберет ее с этой земли. Хотелось верить, что ждать осталось недолго. Какой смысл жить, если ты – сгусток одиночества вокруг пустого сердца?

Фарида закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Что-то с ней не так – как будто всю жизнь она смотрела не в ту сторону и проглядела момент, когда все пошло кувырком. Жестокая она была, эта жизнь. Фарида ясно видела цепочку грехов, тянущуюся от одной женщины к другой, и свое место в этой цепочке. Она вздохнула. Что поделаешь – такова женская доля…

Дейа

Зима 2008 года

На следующее утро Дейа дошла с сестрами до угла Семьдесят второй улицы. Оттуда она, опустив голову, чтобы не встречаться с ними глазами, зашагала к станции метро. Руки взмокли, и Дейа вытерла их о джильбаб. Мельком вспомнилось, как уверенно она держалась прошлой ночью, когда объясняла сестрам, что им придется сбежать из дома и у нее уже есть план. В красках рисуя перед ними будущее, она улыбалась, старалась, чтобы глаза горели надеждой.

Того, что случилось дальше, она никак не ожидала. Сестры отказались убегать. Нора заявила, что не видит в этом смысла, что родителей так не вернешь, а они в итоге останутся совсем одни. Лейла согласилась, добавив, что они всю жизнь провели под опекой старших и просто не выживут самостоятельно. Денег у них нет. Пойти некуда. Амаль только кивала, пока старшие говорили, в ее широко распахнутых глазах блестели слезы. «Прости нас, – сказали они Дейе. – Но мы боимся». Дейа ответила, что тоже боится. Но оставаться боится еще больше.

– Я должна уйти из дома, – сказала Дейа Саре, когда они устроились в своем обычном уголке. – Можно пожить у тебя?

– А как же все, о чем мы говорили? Побег – это не выход.

– Но ты-то сбежала! И теперь живешь как человек. Ты же сама мне твердила: прими решение, прими решение! Так вот оно – мое решение!

Сара вздохнула:

– Я потеряла невинность и боялась за свою жизнь. Обстоятельства были совершенно другие. Но ты – ты-то ничего плохого не сделала!

Дейа видела, что тетя едва сдерживает слезы.

– Если уйдешь, потеряешь сестер. Может, если бы я осталась, Исра до сих пор была бы жива!

– Не говори так! Ты в маминой смерти никак не виновата. Во всем виноват только он. Он и тета! Ну не сбежала бы ты – и что бы с тобой стало? Вышла бы замуж, нарожала штук пять-шесть детей. И меня, если я не сбегу, ждет та же участь. Надо уносить ноги, пока не поздно!

– Нет! Ты должна набраться мужества и биться за свои мечты.

– Тета никогда не позволит мне…

– Послушай, – перебила ее Сара. – Ты мечтаешь поступить в колледж, сама строить свою жизнь – прекрасно. Так давай, вперед! Не хочешь замуж? Не надо. Упрись и откажись. Имей смелость постоять за себя. Порвать с семьей – не решение. Побег – это трусость, и ты будешь жалеть о ней всю оставшуюся жизнь. Вдруг ты никогда больше не увидишь сестер? Никогда не увидишь их детей? Неужели ты этого хочешь? Прожить жизнь изгоем? Есть более разумный путь, Дейа. И тебе не придется терять всех родных.

«Сара не понимает, – подумала Дейа. – Она забыла, каково это». В Фаридином доме Дейа не добьется ничего и никогда. Легче самой себе ногу отпилить.

– Тогда я просто выйду замуж, – сказала она. – Вырвусь из дома и начну все с чистого листа.

– Для этого необязательно выходить замуж. Ты сама это знаешь.

– Тогда скажи, что мне делать? Ну, скажи же! Я пришла к тебе, потому что думала, что ты поможешь мне сбежать. Но ты меня только запугиваешь. – Она вскочила. – А я-то думала, ты хочешь мне помочь…

– Я и хочу! – Сара схватила ее за руку. – Я просто говорю тебе то, чего мне в свое время никто не сказал – и очень жаль. Побег не решит проблему.

– А что решит?

– Это вопрос к тебе. Отбрось все страхи и тревоги и прислушайся к ясному голосу, который звучит у тебя в голове.

– У меня в голове каких только голосов не звучит! И один другому противоречит! Как мне понять, который из них слушать?

– Ты поймешь, – ответила Сара. – Есть у тебя любимое дело, которое приносит умиротворение? Вот и погрузись в него на какое-то время. И ответ придет. Сам собой. А насчет Фариды – ну хоть попытайся! Что ты теряешь?

Дейа сверкнула на нее глазами, развернулась и устремилась к двери. Неужели Сара до сих пор не догадалась, что Дейа ничегошеньки понять не может – даже узнав всю правду о родителях? Наверное, самостоятельные решения ей просто не по силам. Столько дум передумала – а проку-то, если у нее даже мысли не возникло, что ее мать не просто умерла, а была убита! У Дейи внутри все содрогнулось от стыда, перевернулось от осознания своей глупости. Все эти годы она считала, что Исра не любила своих дочерей. Как твердо она была в этом уверена – и как чудовищно ошибалась! Как же теперь самой себе доверять?

Фарида

Весна 1997 года

В марте зацвели платаны, растущие по обеим сторонам Семьдесят второй улицы, а землю под ними усеяли желтые пятна одуванчиков. Саре оставалось учиться в школе всего пару месяцев. Скорость, с которой летело время, повергала Фариду в панику, которую не получалось заесть никакой едой. Она по полдня просиживала за кухонным столом с телефонной трубкой в руке и жаловалась Умм Ахмед: не спешат женихи к Саре, ну что за напасть! Но, по крайней мере, она перестала бояться, что дочь проклята. Зимой она водила Сару к джинн-шейху на Восемьдесят шестую улицу. В былые времена она и в гости к Умм Ахмед боялась идти, а теперь ради дочери готова была отмахать не один квартал. «Вот он, материнский долг, – думала Фарида. – Не сидеть сложа руки да улыбаться, а делать для своего ребенка все, что можешь». В затемненной комнате джинн-шейх прочитал над Сарой заклинание, чтобы проверить, не проклята ли она. А потом повернулся к Фариде и объявил, что никаких следов злого духа не обнаружил.

Однажды Фарида, как обычно, сидела на кухне напротив Исры и Надин, начинявших виноградные листья.

– Я просто не понимаю, чего им всем надо! – говорила она в трубку, пальцами разламывая скорлупу фисташки. – Кожа у Сары светлая, волосы мягкие, сама как тростиночка. Умеет готовить, прибирать, гладить, шить. Да господи боже, она же единственная девушка в целой семье мужчин! Можно сказать, всю жизнь готовилась в жены!

Качая головой, Фарида забросила фисташку в рот. Да что Исра и Надин на нее пялятся! Обе они ее раздражали. И Исра, которая выставила их всех невесть кем, убежав из дома посреди ночи, и Надин, которая только теперь забрюхатела вторым ребенком. Да и сколько можно тянуть! Амиру нужен брат. Да и Исре пора бы за следующим… но Фарида тут же отогнала эту мысль. Рождения еще одной девочки ее сердце сейчас не вынесло бы – опять не спи ночами и думай о том, что Бог через Исру наказывает ее саму.

Да и по совести говоря, куда Исре еще один ребенок: невестка и с четырьмя еле-еле управляется. Смотрит на дочерей пустым взглядом, словно они высасывают из нее жизнь. У Фариды и так достаточно переживаний – не хватало еще беспокоиться о том, не убежит ли девчонка снова! Сколько свекровь ей ни втолковывала, что не надо тащить свой позор на люди, – как об стенку горох.

И вдруг Фарида подскочила – какой-то кусочек головоломки улегся на свое место. Ее взгляд метнулся к двери. Она на полуслове оборвала Умм Ахмед, бросила трубку, кинулась на улицу. Плюхнулась на крыльцо и натянула халат на колени. Слабый отсвет солнца упал ей на ноги, и они сделались еще желтее обычного. Фарида принялась нервно теребить подол, поддергивая его все ниже и ниже. Исра и Надин позвали – сначала тихо, потом громче, – но она даже не оглянулась. Нет. Она будет сидеть здесь, пока Сара не вернется из школы, пока она не выяснит, в чем дело. Если проклятия на дочери нет, то почему ее руки никто не просит? Что эта паршивка натворила?

Небо потемнело, пошел дождь. Тяжелые капли лупили Фариду по лицу, но она не уходила в дом, сидела не шелохнувшись. Все мысли были только о Саре. Несомненно, дочь как-то умудрилась замарать свою честь. Но как? И когда? Она каждый день сразу после школы возвращается домой, одна никуда не ходит! Что же она могла натворить?

За спиной опять раздались шаги Исры и Надин.

– Я буду сидеть здесь, – отрезала Фарида, когда Надин тронула ее за плечо. – С места не сойду, пока Сара не вернется. – Она обернулась и бросила на невесток пронзительный взгляд. Надин глаз не отвела, а вот взгляд Исры метнулся куда-то вбок. То ли очередная ее нелепая ужимка, то ли она знает что-то такое, чего не знает Фарида. А что, может статься! Они с Сарой столько времени проводят вместе – Исра могла что-то заметить. А может, Сара и сама с ней поделилась какими-то своими секретами. И это под носом у Фариды! – Послушай-ка, Исра, – сказала она, поднимаясь. – Сара тебе ничего не рассказывала? Может, упоминала, почему женихи обходят ее стороной?

Невестка сделала удивленную мину:

– Нет, ничего такого она мне не рассказывала…

Исра так выговаривала слова, будто каждое из них причиняло ей боль. Фарида вгляделась в ее лицо, в дрожащие губы, в кроткие глаза. Как ребенок, право слово! Похоже, она что-то знает. Бедняга Адам – каждый вечер приходить домой и видеть эту кислую рожу! Неудивительно, что от него вечно разит шарабом. Несмотря на все свое недовольство, Фарида не могла на него сердиться и даже заступилась за него однажды перед Халедом, когда тот нашел банку «Будвайзера» в мусорном баке. Вздохнув, она снова уселась на ступеньки – ждать дочь.

Когда школьный автобус наконец высадил Сару на углу, небо почти расчистилось. Фарида поднялась ей навстречу.

– Ты чем занимаешься? – набросилась она на дочь, едва та приблизилась к крыльцу.

Сара сбросила рюкзак на землю и шагнула к Фариде.

– О чем ты?

– У всех девочек из твоего класса уже есть женихи! – Фарида всплеснула руками. – У всех, кроме тебя! – Сара попятилась и бросила взгляд на Исру. – Тут что-то не так! Умм Фади отказывает женихам направо и налево. Дочка Умм Али помолвлена, хотя ведь страшилище. А Ханна и вовсе уже замужем!

Сара открыла рот, но промолчала. Фарида надвинулась на нее.

– Тут дело нечисто! – прогремела она, тыча указательным пальцем едва ли не в самый Сарин лоб. – У нас столько женихов перебывало, но ни один не пришел снова! Что ты натворила? А ну говори!

– Да ничего, мама, – буркнула Сара. – Ничего я не натворила!

– Думаешь, я тебе поверю? Валек, да ты посмотри на себя! Мужчины должны у моего дома в очередь выстраиваться! А их мамаши названивать мне день и ночь, умоляя отдать тебя за их сыновей! Но они знакомятся с тобой – и больше не приходят. Что ты делаешь за моей спиной?

Сара молчала, но в глазах у нее читался вызов.

– Я задала тебе вопрос! Отвечай!

– Я уже сказала. Ничего плохого я не делаю.

– И у тебя еще хватает наглости мне дерзить? Уму непостижимо! – Фарида размахнулась и влепила Саре смачную оплеуху. Удар был такой мощный, что Сара пошатнулась и схватилась за щеку.

– А ну иди сюда! – Фарида схватила Сару за волосы и с силой дернула. – Мало я тебя лупила! Выросла шармута! Потому-то все и обходят нас стороной! Потому-то восемнадцатилетняя перезрелка до сих пор мозолит мне глаза! – Она опять дернула Сару за волосы, на этот раз еще сильнее, пригнув ее голову к земле.

– Фарида! – крикнула Исра, хватая ее за руку. Надин тоже рванулась было к ней, но Фарида оттолкнула обеих.

– Не лезьте не в свое дело! Прочь отсюда! – Она еще крепче сжала в кулаке Сарины волосы и потащила ее в дом. Переступив порог, она так толкнула дочь, что та рухнула на пол в прихожей. – Я тебе покажу, как мать не слушаться!

Сара молчала, щеки у нее раскраснелись, в глазах – бездонная ярость. Ее молчание бесило Фариду больше всего. Как дочь смеет бунтовать против нее, как смеет бросать ей вызов? И это после всего, что Фарида сделала для нее – для них для всех! Она все, все им отдала, так что от нее самой остался только мешок с костями. И она же крайняя!

Сорвав с ноги тапку, она принялась охаживать ей Сару. Всякий раз, когда подошва шлепала по голой коже, она скрипела зубами. Так ей, поделом! Сара попыталась отползти, но Фарида нагнулась и поймала ее, всей своей могучей силой прижав к полу. Секунду спустя ее руки сомкнулись на Сарином горле, пальцы сдавили глотку, словно разминали тесто.

– ПРЕКРАТИТЕ! – голос Исры прорвался сквозь пелену в голове Фариды. Да что же она творит? Фарида разжала пальцы. У нее возникло дурное чувство, будто в нее вселился джинн. С недоумением уставившись на собственные руки, она разглядывала их, казалось, целую вечность. А потом наконец выдавила:

– Я делаю это все ради тебя.

Сара, утирая слезы, помотала головой.

– Считай меня каким угодно чудовищем, но я знаю о жизни такое, чего ты даже вообразить не в силах. Я могла бы с тобой сюсюкаться, шутки шутить и сказки рассказывать – но на кой тебе это надо? Я говорю честно, как есть. Больнее всего – мечтать о том, чего никогда не получишь.

Сара не поднимала глаз от пола. С губ сорвался стон, но она так и не вымолвила ни слова. Фарида, сглотнув, уставилась на ковер у себя под ногами. Скользнула взглядом по вышитым завиткам, что бесконечно сплетались и расплетались. Вот и жизнь ее так же перекручена… У нее стиснуло горло.

– Уйди с глаз моих долой, – пробормотала Фарида, закрывая глаза. – Видеть тебя не хочу. Убирайся.

Исра

Весна 1997 года

Был сырой субботний день, и Исра с Сарой фаршировали на кухне баклажаны. Фарида сидела напротив, прижав трубку к уху. Исра гадала: неужели пытается обстряпать очередное сватовство? Даже если и так – Сару это, похоже, совершенно не волновало. Все ее внимание было поглощено лежащим перед ней баклажаном, который она прилежно начиняла рисом и фаршем. Какими бы карами Фарида ни грозила дочери после памятного избиения, застращать Сару не удавалось.

Повесив трубку, Фарида повернулась к ним. Исра застыла, увидев ее лицо, – словно свекровь узрела в кофейной гуще на дне своей чашки саму смерть.

– Ханна… – пробормотала Фарида. – Ханна, она… Умм Ахмед… Ханну убили.

– Убили? Что ты такое говоришь? – Сара аж подскочила, баклажан покатился по столу.

Исра почувствовала, как под халатом заколотилось сердце. Она не так много знала о Ханне, Сариной однокласснице, младшей дочери Умм Ахмед. Фарида одно время прочила ее за Али, но передумала, почувствовав, что Умм Ахмед не горит желанием женить своего сына на Саре. Исра тогда еще подумала: повезло Ханне, что это семейство не стало ее насибом, – а то жила бы Ханна, как сама Исра. Но услыхав новость, она содрогнулась от ужаса. Очередной кошмар женской жизни.

– Как это – убили? – повторила Сара, на этот раз громче, ударив ребрами ладоней по бедрам. – Что ты такое говоришь?

Фарида выпрямилась на стуле, глаза у нее блестели.

– Ее муж… он… он…

– Муж?

– Ханна сказала ему, что хочет развестись. – Голос у Фариды дрогнул. – Он говорит, что сам не понимает, как так вышло. Его застали над ее телом с ножом.

Сара застонала:

– Ты и мне желаешь такой же судьбы? Только и слышу от тебя: пора замуж! Пора замуж! А что со мной будет, на это тебе плевать!

– Ну, заладила! – буркнула Фарида, отворачиваясь к окну. – К тебе это не имеет никакого отношения.

– Имеет, и самое прямое! Что, если какой-нибудь мужик и меня убьет? Ты хотя бы горевать будешь? Или просто порадуешься, что одной балвой стало меньше?

– Не мели чушь, – отрезала Фарида, но Исра видела – верхняя губа у нее дрожит.

– Ханне было всего восемнадцать! – выкрикнула Сара. – На ее месте могла быть я!

Взгляд Фариды был прикован к окну. О стекло билась муха. Свекровь раздавила ее уголком халата. Несколько лет назад, когда Адам впервые избил Исру, Фарида заявила невестке, что женщина всегда должна покоряться воле мужа. Даже если он не прав, сказала она тогда, женщина обязана терпеть. Смириться и терпеть. И Исра понимала, почему Фарида так говорит. В точности как мама, свекровь верила, что молчание – единственное спасение. Что повиноваться безопаснее, чем давать отпор. Но теперь, видя слезы в ее глазах, Исра не могла не задаться вопросом: что сейчас Фарида думает о своих наставлениях?

Дейа

Зима 2008 года

– Ас-саляму алейкум, – сказал Халед, когда Дейа вернулась домой.

– Ва-алейкум ас-салям.

Почему он дома в такой ранний час? Наверняка Фарида рассказала ему, что Дейа узнала правду. Может, он хочет выяснить, где Сара? И что она наговорила племяннице? Фарида, силясь скрыть правду, была в таком запале, что даже ничего не спросила о собственной дочери.

Дейа положила хиджаб на кухонный стол.

– Ты не хочешь объяснить мне, почему вы все эти годы нам лгали?

Халед перестал рыться в кладовке и посмотрел на внучку.

– Прости, Дейа, – тихо проговорил он. – Мы не хотели причинять вам страдания.

– А какие, по-вашему, чувства мы должны были испытать, узнав, что вы столько лет нам лгали? Вы не подумали, что это причинит нам куда больше страданий?

Дед, не ответив, отвел взгляд.

– Почему он это сделал? За что убил ее?

– Он был пьян, Дейа. Не ведал, что творит.

– Не может быть, что дело только в этом. Должна же быть причина!

– Да не было никакой причины.

– А почему он покончил с собой?

– Не знаю, внученька. – Халед достал из кладовки банку кунжутных семечек. – Остается только гадать, что было у твоего отца в голове. Вот уже сколько лет меня это мучает. Если бы я понимал, что толкнуло его на такие ужасные поступки! Если бы мог его остановить! Но для меня произошедшее в ту ночь так и осталось загадкой. Поэтому все, что я могу сказать, – прости нас. Мы с бабушкой просто хотели вас защитить.

– Вы не нас защищали. Вы защищали себя!

Он избегал встречаться с ней взглядом.

– Прости, внученька.

– Прости? И это все, что ты можешь сказать?

– Мы хотели как лучше.

– Как лучше? – переспросила Дейа так громко, что сама вздрогнула, – но продолжила: – Если бы вы хотели как лучше, то разрешили бы мне поступить в колледж! А не заставляли бы меня выходить замуж за незнакомого человека! Ведь если он будет меня убивать, все попросту отвернутся – как вы этого не боитесь? Как можете желать мне такой судьбы?

– Мы никому не позволим тебя обидеть.

– Да неправда! Вы позволяли моему отцу обижать мою мать. Здесь. В этом самом доме! Вы с тетой знали, что он ее бьет, но ничегошеньки не сделали!

– Прости, Дейа. – Опять эти бессмысленные слова. На лице у деда, когда он посмотрел на нее, была глубокая печаль. – Я раскаиваюсь, что не вступался за твою мать, – продолжил он после паузы. – Если бы можно было вернуться в прошлое! У нас на родине такие вещи всегда остаются между мужем и женой. Я ни на секунду не допускал мысли, что Адам может… мне и в голову не приходило… – Он замолчал, морщинистое лицо скривилось, словно Халед вот-вот разрыдается. Дейа никогда раньше не видела, чтобы дед плакал. – А ты знаешь, что Исра всегда помогала мне готовить заатар?

Дейа сглотнула.

– Нет.

– Каждую пятницу после молитвы джума. Она даже поделилась со мной секретным рецептом своей матери. – Он снова полез в кладовку и достал несколько баночек со специями. – Хочешь, покажу?

Дейю переполнял гнев, но Халед впервые за много лет заговорил о матери. А ей так нужны были его воспоминания о ней! Она подошла ближе.

– Когда готовишь эту приправу, самое важное – как следует обжарить кунжут.

Дейа смотрела, как он высыпает кунжутные семена в чугунный сотейник – ей было интересно взглянуть на деда глазами своей матери. Что Исра чувствовала, стоя совсем рядом с Халедом, пока они жарили кунжут? Наверное, застенчиво улыбалась и отрывисто отвечала свекру, опасаясь, что их услышит Фарида…

– Вы с мамой когда-нибудь разговаривали? – спросила Дейа.

– Она была не очень-то словоохотлива, – отозвался Халед, открывая банку с майораном. – Но иногда на нее находили приступы откровенности.

– И о чем она говорила?

– О разном. – Халед бросил щепотку майорановых листьев в ступку и принялся толочь их. – Как она скучает по Палестине. – Он высыпал толченый майоран поверх кунжутных семян. – Как ее поражает твоя любознательность.

– Правда?

Он кивнул.

– Она каждый день читала вам с сестрами вслух. Помнишь, нет? Иногда вы садились все вместе на крыльце, и во время чтения она издавала всякие смешные звуки. Как же вы хохотали! Мне редко доводилось слышать смех Исры, но в такие моменты она заливалась, как ребенок.

Во рту у Дейи пересохло.

– А еще что?

Халед открыл баночку сумаха. Коричневато-красный порошок всегда напоминал Дейе о родителях. Исра часто тушила овощи на оливковом масле с сумахом, так что те приобретали слегка малиновый оттенок. А затем выкладывала готовую массу на теплую лепешку мcахан. Любимое блюдо ее отца… От этой мысли ей стало тошно.

Халед добавил в смесь щепотку соли.

– Что именно ты хочешь знать?

Что она хочет знать? Вот так вопрос! Неужели они считают, что могут так просто от нее отделаться?

– Мне столько лет лгали! Я теперь не знаю, чему верить, что думать, что делать.

– Я и тогда считал, что надо сразу рассказать вам правду, – проговорил Халед. – Но Фарида боялась… Да мы оба боялись… Нам не хотелось, чтобы вы страдали, – только и всего. Мы стремились вас защитить.

– Я очень многого не знаю…

Он встретился с ней взглядом:

– Мы все очень многого не знаем. Я вот до сих пор не могу понять, почему моя дочь сбежала из дома, почему мой сын убил свою жену, убил себя. Не понимаю, что было в голове у моих собственных детей.

– Но Сара хотя бы жива, – сказала Дейа. – Ты можешь спросить у нее лично, почему она сбежала. И получишь ответ – но ты предпочитаешь оставаться в неведении.

Халед отвел взгляд. По его лицу Дейа поняла, что он до сих пор злится на дочь.

– Неужели ты никогда ее не простишь?

Он не поднимал глаз.

– Она скучает по вас и жалеет… жалеет, что сбежала.

– Все не так просто.

– Но почему? Потому что она женщина? В этом все дело? Жалкая женщина посмела вас осрамить? А моего отца бы ты простил, останься он в живых? Скажи – ты бы простил ему убийство моей матери?

– Говорю тебе, все не так просто.

Дейа покачала головой:

– Как прикажешь это понимать?

– Я действительно не могу простить Сару, но дело тут не в ней. Дело во мне самом. Простить ее мне не позволяет гордыня. А это куда более страшный грех, чем тот, что совершила она. Тут я перед ней виноват. Да я перед всеми вами виноват…

– Ты так говоришь, сидо, будто уже ничего не исправить. Но ведь это не так! Ты еще можешь простить ее. У тебя еще есть время.

– Время? – повторил Халед. – Сколько бы времени ни прошло, доброго имени нам не вернуть.

Исра

Весна 1997 года

– С тобой все в порядке? – спросила Исра Сару вечером, когда Фарида и Надин уселись в зале смотреть телевизор. Исра и Сара иногда составляли им компанию, но сегодня хлопотали на кухне: фаршировали капусту.

– Да, все хорошо.

Исра продолжила, старательно подбирая слова:

– Я понимаю, что замужество тебя пугает, особенно теперь, после того, как… – Она перешла на шепот: – Как Ханна умерла.

– Она не умерла, – поправила Сара, даже не потрудившись понизить голос. – Ее убил собственный муж. Тем не менее моя мать по-прежнему хочет во что бы то ни стало выдать меня за чужого человека – как будто ничего не было.

Исра не знала, что на это сказать. Она не считала, что смерть Ханны имеет какое-то касательство к Саре. Если бы каждая женщина отказывалась идти замуж только потому, что какая-то другая женщина погибла от руки мужа, никто бы не играл свадьбы. Втайне Исра подозревала, что несчастье приключилось не на пустом месте – что-то Ханна натворила. Не в том смысле, что она получила по заслугам, – ни в коем случае. Но не может же такого быть, рассуждала Исра, чтобы муж убил жену безо всякой на то причины.

– Я тебе очень сочувствую, – проговорила она. – Если захочешь выговориться, я всегда готова тебя выслушать.

Сара пожала плечами:

– Что толку в разговорах?

– Ты боишься? Дело в этом? Потому что, если так, я тебя понимаю, я сама…

– Я не боюсь.

– Тогда в чем дело?

– Я просто больше так не могу.

– Как – так?

– Вот так. – Сара указала на кастрюлю фаршированной капусты, стоящую между ними. – Это не жизнь. Я так жить не хочу.

Исра вытаращила глаза:

– Никакой другой жизни не существует, Сара. Ты же знаешь…

– Для тебя – может быть. А для меня существует.

Исра почувствовала, как загорелись щеки. Она отвела глаза.

– Знаешь, я тут на днях школу прогуляла.

– Что?

– То самое. Мы с друзьями решили отметить, что нам всего неделю осталось учиться. Пошли в кино на этот фильм. На «Титаник». Ну, ты наверняка рекламу видела? Так вот, это жутко романтичное кино про любовь, а ты меня знаешь – я все, что про любовь, не очень-то жалую. Но знаешь, о чем я думала весь сеанс?

Исра покачала головой.

– У меня в голове одна мысль сидела: что у меня такой любви никогда не будет. Я ведь никогда никого не полюблю, Исра. Если останусь в этом доме.

– Полюбишь, конечно, – покривила душой Исра. – Обязательно.

– Ну да, конечно.

Исра знала, что голос выдает ее:

– Не глупи, Сара. Книги, фильмы… реальный мир устроен иначе.

Сара скрестила руки на груди:

– Тогда почему ты целыми днями читаешь?

В горле у Исры встал ком. Она попыталась его сглотнуть – безуспешно. Почему ей так трудно признать правду – не только перед Сарой, но и перед самой собой? Давно пора перестать притворяться, будто все в порядке. Рано или поздно придется сознаться, что в голове у нее бесконечно крутится одна и та же страшная мысль: не дай бог сделать со своими дочерями то же самое, что с ней сделала мама. Не дай бог заставить их повторить собственную судьбу.

– Я очень тебе сочувствую, – пробормотала она.

Сара грубо хохотнула:

– Да ничего ты не сочувствуешь! Если б ты и впрямь сочувствовала, то согласилась бы, что это не жизнь.

– Я и так это прекрасно знаю.

– Неужели? Тогда почему делаешь вид, что все у тебя распрекрасно? Разве такой жизни ты желаешь себе? А тем более своим дочкам?

– Конечно нет. Но я боюсь.

– Чего?

– Много чего. – На глазах у Исры выступили слезы. – Адама, Фариды… себя самой.

– Себя самой? Это еще почему?

– Я не могу внятно объяснить. Может быть, я слишком много читаю. Но иногда мне кажется, что со мной что-то не так.

– В каком смысле? – Сара уставилась на Исру, и на лице ее явственно проступила тревога.

Исра отвернулась – иначе не смогла бы продолжать.

– Трудно описать это словами так, чтобы ты не приняла меня за сумасшедшую, – проговорила она. – Каждое утро я просыпаюсь и чувствую такое отчаяние… Мне не хочется вставать, не хочется ни с кем разговаривать, не хочется видеть даже собственных дочерей – и чтобы они видели меня. Но потом я думаю: если прогнать эти тоскливые мысли, если просто встать, заправить постель, насыпать в тарелку хлопьев и заварить ибрик чаю – все наладится. Но ничего не налаживается, и иногда я… – Она запнулась.

– Иногда ты что?

– Ничего, – соврала Исра. Она покосилась в сторону, пытаясь собраться с мыслями. – Я просто… как бы это сказать… я постоянно переживаю. В этом корень всех бед. Переживаю, что мои дочери будут ненавидеть меня, когда вырастут, как ты ненавидишь Фариду. Переживаю, что в конце концов начну тиранить их так же, как она тебя.

– Но ведь ты не обязана так поступать, – сказала Сара. – В твоей власти дать им лучшую жизнь.

Исра покачала головой. Если бы она могла открыть Саре правду! Сколько бы она себя за это ни корила, в глубине души она недолюбливала дочерей за то, что они девочки, – даже взглянуть на них без брезгливости не могла. Исра могла бы сказать в свое оправдание, что эта брезгливость перешла ей от поколений предков и прививалась еще в утробе матери, что она не может выкорчевать ее из себя, как бы ни старалась. Но сказала только:

– Все не так просто.

– Что-то ты заговорила, как моя мать, – покачала головой Сара. – По-моему, все очень даже просто. Дай дочерям возможность самостоятельно решать свою судьбу – только и всего. Вот скажи – разве мать не должна желать дочери счастья? Тогда почему моя мать меня только мучает?

Исра почувствовала, как к глазам подступают слезы, но постаралась сдержать их.

– Вряд ли Фариде нравится тебя мучить. Конечно, она хочет, чтобы ты была счастлива. Но счастье понимает именно так. Она ведь никогда и не видела ничего другого…

– Это не оправдание! С чего вдруг ты взялась ее защищать?

Ну как ей объяснить? Исре тоже есть за что обижаться на Фариду. Человек она тяжелый. Но Исра знала: такой ее сделала жизнь. Жизнь вообще жестока, а уж особенно к женщинам – и ничего тут не поделаешь.

– Вовсе я ее не защищаю, – сказала она. – Я просто волнуюсь за тебя – вот и все.

– А чего за меня волноваться?

– Ну, не знаю… Ты разогнала всех женихов. Прогуливаешь школу, бегаешь в кино. Не дай бог кто-нибудь узнает и… Все это очень опасно!

Сара расхохоталась:

– А ты не волнуешься, что будет, если я сделаю, как хочет мать, и скажу «да» кому-то из женихов? По-твоему, меня будут любить? Уважать? Считать человеком? Ты правда так думаешь?

– Нет.

– Вот где настоящая опасность! Поэтому я и не намерена больше жить по указке семьи.

Исра в ужасе уставилась на нее:

– Это как же понимать?

Сара быстро покосилась на дверь и прошептала:

– Я решила сбежать.

Повисла пауза: Исра переваривала ее слова. Открыла было рот, но остановилась – дыхание перехватило. Наконец она с трудом сглотнула.

– Ты что, спятила?

– У меня нет выбора, Исра. Только побег.

– Но почему?

– Так… так надо. Я не могу больше так жить.

– Да что ты несешь? Ты не можешь просто взять и сбежать! – Она схватила Сару за руку. – Пожалуйста, умоляю тебя, не делай этого!

– Прости, – пробормотала Сара, высвобождаясь. – Но я своего решения не изменю, уговаривай не уговаривай. Все равно сбегу.

Исра открыла рот, хотела что-то сказать, но Сара не дала ей и слова вымолвить:

– И тебе лучше сбежать вместе со мной.

– Совсем умом тронулась?

– И это говорит мне женщина, которая посреди ночи удрала через подвальное окно!

– Это другое дело! Я была не в себе. Я вовсе не планировала сбегать… и потом, я же вернулась! Да даже если б я захотела – куда мне деваться? У меня дочки…

– Вот именно. Если бы у меня была дочь, я ни перед чем бы не остановилась, лишь бы спасти ее от этого всего.

В глубине души Исра знала: ее дочери обречены на точно такую же жизнь. Наступит день, когда она, подобно Фариде, начнет принуждать их к замужеству, какой бы ненавистью они ей за это ни платили. Но это не повод сбегать. Она в чужой стране, у нее ни денег, ни работы, жить ей не на что, податься некуда. Она покосилась на Сару:

– И что ты собираешься делать? Как думаешь жить?

– Поступлю в колледж, найду работу.

– Это не так-то просто, – пробормотала Исра. – Ты ни дня не прожила самостоятельно, ни ночи вне дома не провела! Ты не справишься!

– Прекрасно справлюсь, – отрезала Сара. И добавила уже мягче: – И ты тоже справишься. Вместе нам ничего не страшно.

Их взгляды встретились.

– Если у тебя не хватает мужества сделать это ради себя, так сделай хотя бы ради дочерей!

Исра отвела глаза.

– Но я не смогу… не смогу вырастить их в одиночку.

– Почему не сможешь? По сути, ты именно это и делаешь. Матерей-одиночек в Америке пруд пруди.

– Нет! Я не хочу подвергать дочерей таким испытаниям. Не хочу лишать их дома. Отрывать от корней, чтобы они росли без семьи, в одиночестве, в позоре…

Сара невесело усмехнулась:

– Чтобы лишиться дома, надо для начала им обзавестись. А чтобы почувствовать одиночество, надо сперва познать любовь.

– Тебе самой-то не страшно?

– Конечно, страшно. – Сара уставилась в невидимую точку на полу. – Но как бы все ни обернулось… хуже, чем сейчас, уже не будет.

Исра понимала, что Сара права, но знать и действовать – это она тоже понимала – совершенно разные вещи.

– Не понимаю, откуда у тебя столько смелости, – прошептала она. – Я тебе завидую. Но с тобой не побегу. Прости.

Сара печально посмотрела на нее:

– Ты ведь пожалеешь об этом, Исра. Твои дочери вырастут и возненавидят тебя за малодушие. – Она направилась было к двери, но остановилась на пороге. – И не надейся, что они тебя поймут, – не поймут. Никогда тебе не удастся их убедить, что ты такая же жертва, как и они. Ты должна их защитить – ты, и никто другой.

Дейа

Зима 2009 года

Наступил новый год, но ничего не изменилось. В школе Дейе трудно было сосредоточиться. Голова шла кругом, казалось, что ее несет по волнам неведомо куда. Возвращаясь после школы домой, Дейа шмыгала в свою комнату, ела там в одиночестве и выходила только после ужина, чтобы помыть посуду. В голове, словно вагоны метро, тарахтели тысячи мыслей: еще раз повидаться с Сарой? Уйти из дома? Остаться и выйти за Насера, если он согласится? Но она чувствовала, что все это не то. Она несколько раз пыталась поговорить с сестрами, но сама тут же зажималась, раздираемая переживаниями и гневом. А для них, в сущности, ничего не изменилось. Нора примерно так и сказала Дейе однажды вечером, пытаясь ее утешить. В конце концов, родители могли и в аварии погибнуть, заявила она; в любом случае нужно жить дальше. Дейа и раньше бы так не смогла, а теперь и подавно.

Больше всего она думала об Исре. Дейа пыталась понять мать: за много лет она привыкла считать, что все про нее знает, но внезапно оказалось, что Исра – тайна за семью печатями. Когда Сара только начала рассказывать ей о матери, все эти истории казались какими-то небылицами. Но теперь Дейа отчаянно цеплялась за теткины рассказы, ведь каждый из них мог помочь разгадать Исру. Дейа пыталась хоть как-то приметать друг к другу разрозненные лоскутки ее жизни, скроить из них полноценное повествование, целостный сюжет – правду. Но у нее не получалось – чего-то не хватало. Что-то в Исре было еще. После всего, что Дейа узнала за последние недели, она не сомневалась – должно быть что-то еще.

Она сидела на уроке ислама, уставившись в пространство, а брат Хаким расхаживал у доски. Он говорил о роли женщин в исламе. Пару раз Дейа ощущала на себе его взгляд, словно он ждал, что она, как обычно, будет задавать вопросы, – но она не сводила глаз с окна. Брат Хаким процитировал арабский стих: «Небеса лежат у ног матери». Для Дейи эти слова ничего не значили. Ведь у нее матери нет.

– А почему небеса лежат у ног матери? – спросила одна девочка. – Почему не у ног отца? Ведь это он глава семьи!

– Хороший вопрос. – Брат Хаким откашлялся. – Отец, конечно, глава семьи, но и мать выполняет очень важную задачу. Кто-нибудь скажет какую?

Ученицы молчали, глядя на него широко распахнутыми глазами. У Дейи был соблазн сказать, что задача женщины – сидеть смирно и ждать, пока мужчина забьет ее до смерти, – но она удержалась.

– Неужели никто не знает, какую задачу ваша мать выполняет в семье? – осведомился брат Хаким.

– Ну, она рожает детей, – сказала одна девочка.

– И обо всей семье заботится, – добавила другая.

Какие же они тупицы – сидят, лыбятся своим дурацким ответам. Интересно, какой ложью потчуют их, какие тайны хранят их родители, чего они не знают о своих близких? А когда узнают, будет слишком поздно…

– Совершенно верно, – сказал брат Хаким. – На плечах у матери вся семья – а может, и целый мир. Потому-то небеса и лежат у ее ног.

Дейа слушала его, не веря ни единому слову. Все, что она узнавала на уроках ислама, не вязалось с действительностью: если небеса лежат у ног матери, почему же ее маму избивал муж? Почему он ее убил? Ведь они тоже были мусульмане!

– Все равно непонятно, что это значит, – подала голос девочка с последней парты.

– Это метафора, – ответил брат Хаким, – которая напоминает нам, как важна роль женщины. Уяснив, что небеса лежат под ногами женщин, мы учимся отдавать им должное. Так велит нам Коран. Это по-настоящему великий стих.

Дейе захотелось кричать. Да она не знает вообще никого, кто жил бы по исламу! Кругом одни лицемеры и лжецы! Но она устала бороться. Поэтому просто закрыла глаза и стала думать о родителях, прокручивая в голове воспоминания и пытаясь найти какой-то фрагмент, который она, возможно, упустила – и который поможет лучше понять случившееся.

В автобусе по дороге домой Дейа терзалась мыслями о том, что, возможно, никогда не узнает всей правды о жизни и смерти Исры. Она понимала: сколько в воспоминаниях ни копайся, сколько версий ни сочиняй, в одиночку ей никогда не установить истину. Но вопреки всему Дейа надеялась, что в памяти всплывет что-то еще. Какое-нибудь воспоминание, которое она подавляла много лет. Кусочек головоломки, который все изменит. В голове звучали последние слова матери, которые она помнила.

– Прости меня, – шептала Исра, – простите меня все.

Глядя в окно, где светофор никак не переключался на зеленый, Дейа гадала, о чем ее мать думала в свои последние дни. Но разгадка не находилась – и, наверное, не найдется никогда.

Фарида

Лето 1997 года

Адам первым обвинил во всем Фариду.

– Это ты виновата, – заявил он. Прошло семь дней после исчезновения Сары. Вся семья собралась за столом.

Фарида подняла взгляд от тарелки. Она чувствовала, что все взгляды устремлены на нее.

– Что ты такое говоришь?

– Это из-за тебя она сбежала!

Фарида вздернула брови, открыла рот, чтобы возразить, но Адам махнул рукой, не давая ей и слова вымолвить.

– Ты сама до этого довела! – выпалил он. – Я говорил тебе, что не нужна ей общеобразовательная школа, пусть будет на домашнем обучении, – но ты не слушала. И чего ради? Чтобы она выучила английский и помогала тебе ходить по врачам? – Адам фыркнул и покачал головой. – Вот тебе и расплата за твое попустительство. Ты же всегда ей потакала! Всем потакала, кроме меня.

Фарида сама иногда подумывала, что в произошедшем есть ее вина. Но и бровью не повела в ответ на обвинения сына.

– Так вот на что ты обижаешься? Что ты старший сын и мы ждем от тебя больше, чем от остальных? – Она поднялась из-за стола. – Ну так иди, утопи горе в бутылке! У тебя это отлично получается!

Адам сорвался с места и помчался вниз.

Вскоре Фариду принялись обвинять и Омар с Али. Она сказала: «Тьфу на вас!» Ну конечно, это она виновата! Легче всего все свалить на женщину! А она-то хотела как лучше, старалась дать детям как можно больше в этой чужой стране.

Халед бы тоже изводил ее, не уходи все его силы на то, чтобы изводить самого себя. Каждый вечер он прятал свою боль в дыму кальяна, но все равно было ясно, что утрата дочери пробудила в нем новое чувство: раскаяние. Фарида видела это по его глазам. Она знала, о чем он думает: что всю жизнь старался быть сильным, не сломаться, как отец, которого военные лишили родного дома, сохранить семейную честь. И что в итоге? Честь потеряна навсегда.

Зачем же они покинули родину и перебрались в Америку, зная, что рано или поздно здесь может случиться нечто подобное? Нечто подобное. У Фариды пересохло во рту, когда она задала себе этот вопрос. Разве дочь посмела бы ослушаться и опозорить их, расти они ее на родине? Да, там они могли умереть от голода. Там они могли получить пулю в спину на дорожной заставе или угодить под гранату со слезоточивым газом по пути в школу или в мечеть. Но все равно, возможно, стоило остаться в Палестине – и пусть бы солдаты их прикончили. Остаться и сражаться за свою землю, остаться и умереть. Любые страдания лучше, чем эта боль вины и раскаяния.

Ночами Фарида подолгу не могла уснуть. Едва голова касалась подушки, мысли пускались галопом: она думала о прошлом, о детях. О Саре. Неужели она такая плохая мать? Иногда удавалось убедить себя: нет, не плохая. В конце концов, разве она не растила детей так же, как растили ее? Разве не воспитывала в них выдержку и стойкость? Разве не прививала им арабские ценности, не учила ставить на первое место семью? А вовсе не сбегать из дома, прости Господи. Она не в ответе за их слабохарактерность. За эту страну и здешние низкие нравы.

Фарида знала, что нет никакого смысла убиваться из-за того, чего не можешь исправить. Ее мысли обращались к Умм Ахмед, которая превратилась в бледную тень себя прежней, винила себя в смерти Ханны, в том, что не предотвратила несчастье, не спасла дочь. В глубине души Фарида думала, что зря она терзается. Если бы Сара, выйдя замуж, пришла к матери и сказала: «Мама, муж меня бьет, я очень несчастна», разве Фарида посоветовала бы ей уйти от него, потребовать развода? Нет, ни в коем случае. Так о чем переживать Умм Ахмед?

Фарида сознавала: что ни говори, от обычаев не убежишь. Даже если это чревато трагедией. Даже если это чревато смертью. Она, по крайней мере, знает свое место в этой жизни, а не сидит и ноет: «Ах, если бы я все могла изменить…» Чтобы что-то действительно изменить, одной женщины мало. Нужны женщины всего мира. Прежде Фарида не раз находила утешение в подобных мыслях – но в эти ночи они лишь наполняли ее стыдом.

Исра

Лето 1997 года

Исра сидела у окна, прижавшись носом к стеклу и чувствуя, что внутри все клокочет. «Все будет хорошо», – говорила она себе. Но хорошо не становилось. В первое время после того, как Сара сбежала, она рыдала так неистово, что казалось, будто слезы бьют из какого-то неиссякаемого родника. А теперь сидела в тяжелом молчании. В ней бурлила ярость. Как Сара могла сбежать? Бросить ее одну? Предать все, что у них было, предать их общую жизнь? Ни разу в жизни Исре не приходило в голову сбежать из отчего дома – даже когда родители надумали отправить ее в Америку. Отвага Сары была ей упреком.

Но еще сильнее, чем злость, ее терзало сомнение: а что, если Сара права? Исра думала о Халеде и Фариде: они вывезли детей из лагеря беженцев, покинули родину и переехали в Америку. Осознают ли они то, что осознала Исра? Когда-то они сбежали, чтобы выжить, а теперь то же самое сделала их дочь. Может быть, решила, что иного пути нет. Что это единственный способ выжить.

Один день сменял другой. Каждое утро Исру будили лезущие на кровать дочери, и она открывала глаза, чувствуя, как поднимается внутри тошнотворное чувство. Не джинн ли это? «Оставьте меня в покое! – хотелось крикнуть ей. – Дайте вздохнуть спокойно!» Но она заставляла себя подняться, собирала дочерей, одевала их и причесывала – ох уж эти волосы, как девочки скулили, когда она распутывала колтуны! – и Исра скрипела зубами, раздирая щеткой непослушные кудри. Затем она провожала Дейю и Нору до угла, сажала их в желтый школьный автобус и думала, стыдясь собственных мыслей и презирая себя за слабость: вот бы и младших куда-нибудь сбыть!

И вот Исра на кухне; из залы доносится голос Фариды. Изо дня в день она неутомимо плетет всем знакомым, как выдавала Сару замуж, а потом тихо плачет, закрыв лицо руками. Иногда, как сейчас, Исра чувствовала своим долгом утешить ее. Она заварила чай, добавив лишнюю веточку мармарии в надежде, что любимый аромат успокоит свекровь. Но Фарида так и не притронулась к чашке. Она сидела и хлестала себя ладонями по лицу – как часто делала Исрина мать, когда Якуб ее поколотит. Исре стало тошно от чувства вины. Ведь она знала, что Сара собирается сбежать, и ничего не сделала, чтобы остановить ее. Надо было сказать Фариде, сказать Халеду. Но она промолчала, и теперь Сары нет, а Исра словно провалилась в омут тоски и никогда из него не выберется.

Вечером, приготовив ужин, Исра уползла вниз. Дейа, Нора и Лейла смотрели мультики, Амаль спала в кроватке. Исра на цыпочках прокралась по цокольному этажу, чтобы не разбудить ее. Из недр шкафа она извлекла «Тысячу и одну ночь»; сердце забилось быстрее, когда она коснулась коричневого корешка. Исра раскрыла книгу на последней странице, где хранила бумагу, которой ее снабжала Сара. Взяв чистый лист, она принялась сочинять очередное письмо, которое никогда не будет отправлено.

«Дорогая мама», – написала Исра.

Я не понимаю, что со мной происходит. Не знаю, почему я себя так чувствую. Может, ты знаешь, мама? Что я сделала, чем заслужила такую муку? Ну не может же все это быть просто так! Ведь ты всегда учила меня, что Бог каждому воздает по заслугам. Что мы должны смиренно принимать наш насиб, потому что так нам судили звезды. Но я не понимаю, мама. Неужели это наказание за мое подростковое бунтарство? За то, что я читала книги тайком от тебя? За то, что ставила под сомнение твои суждения? Неужели за это Бог издевается надо мной сейчас, обрекая меня на жизнь, где все не так, как я хотела, а ровно наоборот? Жизнь без любви, жизнь в одиночестве. Я перестала молиться, мама. Знаю, что говорить так – кофр, святотатство, но я ужасно злюсь. А хуже всего, что я даже не знаю, на кого злюсь – на Бога, на Адама, а может, на ту женщину, в которую превращаюсь.

Нет. Не Бог. Не Адам. Виновата я сама. Это я не могу взять себя в руки, не могу улыбнуться собственным детям, не могу почувствовать себя счастливой. Это все я. Что-то не так именно со мной, мама. Во мне гнездится что-то темное. И это чувство не отпускает меня с той минуты, когда я открываю глаза, до минуты, когда я засыпаю: меня засасывает, душит какая-то трясина. Что это такое? А вдруг я одержима? Вдруг внутри меня джинн? Очень похоже на то.

Скажи мне честно, мама. Ты знала, что все так будет? Знала? Поэтому в детстве избегала даже смотреть на меня? Поэтому у меня всегда было ощущение, что ты витаешь где-то далеко-далеко? И неужели именно это я видела в твоих глазах, когда изредка исхитрялась поймать твой взгляд? Злость? Обиду? Стыд? Неужели я становлюсь как ты, мама? Мне так страшно, а меня никто не понимает. Ты-то хоть понимаешь? Вряд ли…

Зачем я вообще все это пишу? Даже если бы я отправила это письмо, что толку? Разве бы ты помогла мне, мама? Скажи, что бы ты сделала? Впрочем, я и сама знаю. Ты бы сказала: смирись и терпи. Дескать, все женщины в мире страдают, но нет муки страшнее развода – когда огромная глыба позора обрушивается тебе на плечи. Ты бы сказала: терпи хотя бы ради детей. Ради своих девочек. Иначе ты их осрамишь. Иначе ты их погубишь. Но неужели ты не понимаешь, мама? Неужели не понимаешь? Я же все равно их гублю. Гублю собственных детей.

Дописав, Исра с минуту сидела не шевелясь. Потом дважды сложила письмо и затолкала между страниц «Тысячи и одной ночи». А книгу засунула обратно в недра шкафа, где – в этом она была уверена – ее никто не найдет.

«Я сошла с ума, – подумала Исра. – Если это письмо попадется кому-нибудь на глаза, все решат, что я лишилась рассудка. Что в меня вселилась какая-то темная сила». Но все-таки письма худо-бедно помогали. Теперь, когда Сара сбежала, ей и душу-то излить было некому. Исра и не подозревала, насколько ей важно выговориться, пока внимательная слушательница всегда была рядом; а теперь, потеряв ее, готова была криком кричать. Она знала, что отныне всегда будет одна.

Время ложиться спать. Дочки хотят послушать сказку.

– Но у нас нет сказок, – возразила Исра.

После побега Сары им приходилось довольствоваться теми книгами, которые Дейа приносила из школы, а сейчас были каникулы. При мысли об утрате подруги и обо всех историях, которые ей никогда не суждено прочесть, Исру словно темной волной окатило. А ведь раньше она весь день предвкушала, как вечером предастся любимому занятию вместе с дочерьми.

– Но я хочу сказку! – надулась Дейа.

Исра отвернулась. Упрекающий взгляд Дейи был невыносим. Слишком сильно он напоминал Исре о ее материнской немощи.

– Я вам завтра почитаю, – солгала она. – А сейчас пора на боковую.

Сев у окна, она смотрела, как дочки засыпают, и пыталась убедить себя, что все в порядке. Что в смятении, которое ее переполняет, нет ничего страшного, что дочери потом даже не вспомнят ее неизбывную тоску. Исра твердила себе, что завтра все станет лучше. Но знала, что обманывает себя – завтра она будет злиться еще сильнее. Потому что на самом деле ничего не в порядке. Потому что все становится только хуже, потому что эта темная сила, поселившаяся внутри ее, никуда не денется. То ли джинн ее изводит, то ли она сама – Исра не понимала. А понимала лишь, что боится, – боится того, во что превращается, боится, что ее в конце концов начнут презирать собственные дочери, а она, прекрасно отдавая себе отчет в том, что так нельзя, будет дальше их изводить. У нее даже мелькала мысль – может, точно такие же чувства испытывает Адам, когда ночью вваливается в спальню, срывает с себя ремень и хлещет ее почем зря? Может, он ощущает такое же бессилие? Знает, что нужно остановиться, но не может, и чувствует себя самым дурным человеком на земле? Только вот самый дурной человек на земле – это вовсе не он. Это Исра – и потому сколько ее ни бей, все мало.

Дейа

Зима 2009 года

Прошло несколько недель, и Дейа заметила, что Фарида стала какой-то другой. Больше не зазывала в дом женихов. Не бранилась, когда видела Дейю с книжкой. Даже улыбалась робко, когда на кухне их взгляды пересекались. Но Дейа всякий раз отводила глаза.

– Прости меня, – сказала Фарида однажды вечером. Она стояла, привалившись к косяку, и смотрела, как Дейа убирает со стола после ужина. – Я знаю, ты на меня злишься. Но пойми, пожалуйста, я пыталась вас защитить, только и всего.

Дейа молчала, сгружая в раковину стопку грязных тарелок. Что толку теперь просить прощения – после всего, что Фарида сделала?

– Дейа, пожалуйста, – прошептала та. – Ну сколько ты еще собираешься обижаться? Ты должна понять: я не желала тебе зла. Я же твоя бабушка! У меня и в мыслях не было тебе навредить! Ты должна это понять. Ты должна простить меня. Пожалуйста! Я так переживаю…

– Что толку теперь каяться? Это ничего не изменит!

Фарида долго смотрела на внучку мокрыми от слез глазами. Потом тяжело вздохнула:

– У меня есть для тебя кое-что…

Они пошли в спальню Фариды. Порывшись в шкафу, бабушка достала стопку листов и протянула Дейе:

– Вот уж не думала тебе это отдавать…

– А что это? – поинтересовалась Дейа, хотя уже приметила арабскую вязь и знакомый почерк.

– Письма, которые писала твоя мать. Их ведь много было. Это все, что я нашла.

Дейа крепко сжала пачку.

– Почему ты отдаешь их мне сейчас?

– Потому что хочу, чтобы ты поверила: я все осознала. Я не должна была лишать тебя памяти о матери. Прости, девочка. Прости меня.

В сумраке своей полуподвальной комнаты Дейа поднесла послания матери под падавший из окна бледный свет уличных фонарей. В руках у нее была чуть ли не сотня писем: все адресованы маме – матери Исры – и сложены как пришлось, не по порядку. Дейа не могла решить, с какого начать. Дрожа, она перебирала письма, пока взгляд не зацепился за одно из них. Она принялась читать.

Исра

Лето 1997 года

Лето тянулось медленно. Целыми днями в доме не слышалось ни звука – лишь иногда свистел чайник. Фарида почти ни с кем не разговаривала, телефон не звонил, и Исра молча хлопотала по хозяйству. Иногда по пятницам они с Халедом готовили заатар – такой у них появился новый ритуал. Исре казалось, что заатар как-то утешает свекра. Она тихонько стояла подле него, как много лет стояла подле мамы, подавая сковородки и лопатки и споласкивая использованную посуду. Они даже не смотрели друг на друга. И не произносили ни слова.

Надин тоже едва с ней разговаривала. Исра помнила, как это раздражало ее поначалу – в груди словно лопался пузырь ярости всякий раз, когда Надин ее игнорировала. Но теперь эта отчужденность приносила облегчение. По крайней мере, с Надин все ясно. Они не подруги и никогда подругами не станут. Не нужно переживать, угодила ли она невестке, не нужно изображать приязнь. Отношения с Надин были куда проще, чем с Адамом и Фаридой. И все же посреди воцарившейся в доме тишины отсутствие Сары еще гулче отдавалось в душе Исры. Но она знала, что сама виновата в своих страданиях – ведь она еще много лет назад должна была усвоить, что надеяться в этой жизни не на что.

– Почему ты все время сидишь у окна? – поинтересовалась Дейа однажды после обеда, подойдя к Исре, которая и вправду сидела на своем излюбленном месте.

Исра обхватила руками колени. Не отрывая взгляда от невидимой точки за окном, она с запинкой ответила:

– Улицей любуюсь.

– Давай поиграем, – предложила Дейа, тронув ее за руку. Исра едва удержалась, чтобы не отстраниться. Покосившись на дочь, она вдруг заметила, как та подросла и вытянулась за лето. И тут же почувствовала укол совести: как же мало она обращает на нее внимания…

– Не сегодня, – сказала Исра и снова уставилась в окно.

– Но почему?

– Нет настроения. Давай в другой раз.

– Но ты всегда так говоришь! – воскликнула Дейа и опять тронула ее, но Исра отпрянула. – Всегда говоришь: завтра, а назавтра опять не играешь!

– У меня нет времени на игры! – Исра отбросила руку Дейи. – Иди играй с сестрами! – И она вновь отвернулась к окну.

На улице было серо, солнце пряталось за огромным облаком. Время от времени Исра отрывала взгляд от унылого пейзажа и поглядывала на Дейю. Зачем она рявкнула на дочь? Неужели так трудно немного поиграть с ребенком? Когда она успела стать такой злыдней? Она вовсе не хотела быть злыдней. Она хотела быть хорошей матерью.

На следующий день, сидя у окна, Исра увидела, как перед домом Надин играет с Амиром. От улыбки на лице невестки ей сделалось тошно. Надин была такая прямая и высокая, живот круглый, как баскетбольный мяч, который она держала в руках. Третий сын на подходе. Вот что такого она сделала в жизни, чем заслужила трех мальчиков? В то время как у Исры ни одного. Но даже эта досада блекла по сравнению с самой большой ее болью – с тем злом, которое она причинила дочерям. И продолжает причинять.

Когда Исра замачивала чечевицу для супа на ужин, на кухню явился Халед – готовить заатар. Но вместо того чтобы направиться прямиком к кладовке за специями, он остановился перед Исрой.

– Прости меня, дочка, – сказал он, – за то, что я наговорил в ту ночь, когда тебя избил Адам.

Исра на шаг отступила от раковины. Халед ни с кем почти не разговаривал с тех пор, как сбежала Сара.

– Я в последнее время все вспоминаю эту ночь. – Он говорил почти шепотом. – И думаю: может, Бог забрал у нас Сару в наказание за то, как мы обходились с тобой.

– Нет! Не может такого быть, – пролепетала Исра.

– Может.

– Не говорите так, – пробормотала Исра, пытаясь поймать его взгляд. В глазах у свекра стояли слезы.

– Такие вещи, они… заставляют задуматься. – Халед достал из кладовки специи, вернулся на кухню, высыпал кунжут в чугунный сотейник. – Начинаешь задаваться вопросом: а вдруг ничего этого не случилось бы, останься мы в Палестине?

Исру мучил тот же вопрос – только она не смела в этом признаться.

– А вы не хотите обратно? – спросила она, вспомнив, как Адам однажды сказал, что не прочь бы вернуться. – То есть вы переехали бы назад в Палестину, если бы могли?

– Не знаю. – Свекор стоял у плиты ссутулившись. То и дело помешивая кунжутные семена, он принялся открывать банки со специями, которые принес из кладовки: сумах, тимьян, майоран, душица. – Когда мы навещаем моих братьев и сестер, я вижу, каково им приходится. Не знаю, как они до сих пор живы.

Он выключил конфорку. Исра смотрела, как Халед ссыпает жареные кунжутные семена в пустую банку.

– Почему вы решили переехать в Америку? – спросила она.

– Мне было двенадцать, когда нас выслали в лагерь Аль-Амари. У моих родителей было десять детей, я старший. Первые несколько лет мы жили в палатках – от дождя плотный нейлон худо-бедно защищал.

Халед, замолчав, придвинул поближе к себе банки со специями – пора было добавлять к жареным семенам приправы. Исра подала свекру мерную ложку.

– Нищета была ужасная, – продолжал он. – Ни воды, ни электричества. Туалетом служило ведро за палаткой, а мусор отец закапывал в лесу. Зимы стояли студеные, и мы ходили в горы, рубили дрова, грелись у огня. Тяжелая была жизнь. И так мы перебивались несколько лет, пока на месте палаток не построили жилые блоки из бетона.

Исра чувствовала звучавшую в его словах боль как свою. Да, она тоже росла в бедности, но такую нищету, какую описывал Халед, вообразить не могла. Сколько Исра себя помнила, у них была и вода, и электричество, и туалет. Она сглотнула ком в горле.

– Как же вы справлялись?

– С трудом. Отец был строитель, но его заработков не хватало, чтобы содержать семью. БАПОР[8] привозило гуманитарную помощь, помогало деньгами. Каждый месяц мы отстаивали очереди за теплыми одеялами и мешками с рисом и сахаром. Но в палатках ютилось слишком много народу, и еды вечно не хватало. Мы с братьями в горах сами искали себе пропитание. – Он замолк, чтобы попробовать заатар, и, кивнув Исре, взял солонку. Она отнесла оставшиеся специи обратно в кладовку. – А вот люди тогда были другие, – продолжал Халед, ставя грязный сотейник в раковину. – Если у тебя кончилось молоко или сахар, ты спокойно шел и просил у соседа. Мы все были как одна семья. Настоящая община. Не то что здесь.

Глядя на Халеда, Исра ощутила внезапный прилив глубокой жалости.

– Как же вы уехали? – спросила она.

– А-а-а, – протянул он, покосившись на нее. – Я несколько лет работал в маленьком духане неподалеку от лагеря. Скопил пять тысяч шекелей – на эту сумму можно было купить билеты в Америку. Когда мы сюда приехали, у меня в кармане было двести долларов – а семью-то кормить надо. Мы поселились в Бруклине, потому что здесь оседало большинство палестинцев, но все равно здешняя община не та, что там. И никогда такой не будет.

– И вы никогда не вернетесь на родину?

– Ох, Исра. – Он вздохнул и, отвернувшись к раковине, сунул руки под кран. – Вернуться-то можно, но получится ли жить по-старому?

Исра изумленно смотрела на него. Все эти годы, что она прожила в Америке, она нет-нет да подумывала о возвращении домой. И пусть опять придется привыкать к скудной пище своего детства, спать на старом свалявшемся матрасе, кипятить воду каждый раз, когда соберешься помыться. Все это, в сущности, только роскошества, материальные блага, которым никогда не сравниться с счастьем от того, что живешь на своем месте, среди своих людей.

Поскольку Исра молчала, Халед взял банку с заатаром и собрался уходить. На мгновение он бросил взгляд в окно – небо уже совсем посерело. Взглянув свекру в лицо, Исра содрогнулась от сострадания. Халед направился к двери, а она все пыталась найти ответ на его вопрос, подобрать правильные слова. Но произносить правильные слова – это умение, которое ей, наверное, никогда не дастся.

– Может быть, когда-нибудь, – пробормотал Халед уже с порога, – может быть, когда-нибудь мы наберемся мужества вернуться.

Дейа

Зима 2009 года

Остаток зимы Дейа только и делала, что читала и перечитывала письма Исры, отчаянно пытаясь понять мать. Она штудировала их каждое утро в школьном автобусе, не отрывая глаз от листа бумаги. На уроках вкладывала их в раскрытые учебники, не в силах сосредоточиться на происходящем в классе. В обед читала в библиотеке, спрятавшись между стеллажей. Иногда она листала и мамино издание «Тысячи и одной ночи» на арабском – пробегала страницу за страницей, пытаясь отыскать в сказках себя и свою мать.

Что именно Дейа надеялась найти? Она и сама не знала. В душе теплилась слабая надежда, что Исра оставила дочери какую-нибудь подсказку, которая поможет выбрести на верную дорогу, при том что Дейа прекрасно понимала – это бесплодные упования, ведь очевидно, что мать этой верной дороги и сама не нашла. В ушах у Дейи эхом отдавались мамины слова: «Я боюсь за дочерей». Слышался ей и голос мамы Исры: «Женщина всегда остается женщиной». Каждый раз, закрывая глаза, Дейа видела лицо Исры, испуганное и растерянное. Полное сожаления о том, что она не могла постоять за себя, не давала отпора матери и Якубу, не давала отпора Адаму и Фариде, делала не то, чего хотела, а только то, чего от нее ждали.

Однажды ранней весной, когда Дейа в очередной раз перечитала одно из писем Исры, ее вдруг озарило. Просто невероятно, как такая очевидная мысль не пришла ей в голову раньше – только теперь Дейа наконец-то разглядела, как сильно похожа на Исру. Она тоже всю жизнь старалась угодить родственникам, жаждала их поддержки и одобрения. Она тоже так боялась разочаровать их, что страх застил ей глаза. Но Исре попытки заслужить одобрение ничем не помогли, и Дейа отчетливо поняла, что и ей они не помогут.

Но тут же в голове зазвучал древний голос, живший на задворках ее сознания столько, сколько Дейа себя помнила, – с таких давних пор, что она никогда даже не задумывалась, чем этот голос является на самом деле, и принимала его за абсолютную истину. Голос предостерегал: уступи, уймись, смирись. Твердил, что борьба приведет лишь к разочарованию – ведь она все равно потерпит поражение. О чем бы она ни грезила, этот бой ей никогда не выиграть. А значит, безопаснее сдаться и делать, что велят.

Что будет, если она ослушается родственников? – вопрошал голос. Разве можно вот так взять и отбросить обычаи своего народа? Что, если в конце концов бабушка с дедушкой окажутся правы? Что, если она навсегда останется неприкаянной? Обречет себя на одиночество? Сомнения не давали Дейе покоя. Наконец-то она постигла всю глубину маминой любви, которую так чудовищно недооценивала, наконец-то осознала, что в людях скрыто гораздо больше, чем видно со стороны, и все ее родные – что бы они ни натворили – по-своему любили ее. Что она будет делать без них? Без сестер? Даже без Фариды и Халеда? Как бы Дейа на них ни злилась, потерять их она не хотела.

Однако Дейа не могла не заметить: что-то в ней изменилось. Древний голос продолжал звучать в голове, но власть свою утратил – Дейа ясно это осознала. И осознала, что ошибалась, принимая его за глас истины, в то время как он, именно он мешал добиваться того, о чем она мечтала. Нет, этот голос – ложь, а ее сокровенные желания и есть истина – возможно, единственная на свете. И если она все поняла правильно, то единственное, что остается, – бороться. Другого выхода нет. Она должна бороться во что бы то ни стало, если это даст ей шанс обрести собственный голос.

Готова ли она вручить свою жизнь другим людям? Осуществятся ли заветные мечты, если она так и будет стремиться всем угодить? Возможно, жизнь Дейи была бы сейчас совсем другой, не старайся она изо всех сил соответствовать ожиданиям дедушки и бабушки. Надо отстаивать собственные ценности, воплощать собственные мечты и чаяния, а не жить по чужой указке – даже если вступать в противоборство со всем миром очень страшно. Но иначе нельзя. Да, дед с бабкой придут в бешенство – ну и что? Да, придется бросить вызов всей общине – ну и что? Да, окружающие ее осудят – ну и что? Какая разница, что о ней думают чужие люди! Она должна идти своей дорогой. Она должна подать документы в колледж.

Дейа целую ночь обдумывала, как быть дальше. А наутро решила зайти к Саре. С тех пор как тетя дала ей ту самую газетную вырезку, Дейа стала реже к ней наведываться. Слишком Сара злоупотребила ее доверием, скрыв правду о родителях, – требовалось время, чтобы отпустить обиду. Но сейчас именно тетя нужна была Дейе больше всего. Она поведала Саре о своем решении, едва переступив порог книжного.

– Правда? – воскликнула Сара. – Ох, как я тобой горжусь! А что мать? Согласилась?

– Ей я пока еще не говорила. Но за этим дело не станет. Обещаю.

Сара улыбнулась:

– А что же с женихами?

– Я прямо скажу тете, что свадьба подождет, – отозвалась Дейа. – А если она продолжит гнуть свое, просто распугаю их всех.

Сара засмеялась, но в ее глазах мелькнул страх.

– Обещай, что поступишь в колледж. Что бы ни сказала Фарида!

– Обещаю.

Улыбка Сары стала шире.

– Я хотела сказать тебе спасибо, – проговорила Дейа.

– Мне? Спасибо? За что?

– За все, – ответила Дейа. – Я, конечно, много в чем тебя упрекала, но это не значит, что я не благодарна тебе за все, что ты сделала. По-хорошему, я должна говорить это гораздо чаще. Ты протянула мне руку помощи, когда я была совершенно одна. Рассказала правду, которую все скрывали. Даже когда я психовала, ты продолжала меня поддерживать. Ты потрясающая подруга. Если бы моя мать была жива, она бы тоже сказала тебе спасибо.

Сара встретилась с Дейей взглядом – и в глазах у нее блеснули слезы.

– Надеюсь…

Дейа встала и крепко обняла тетю.

Когда Сара провожала ее к выходу, Дейа сказала:

– Кстати, я много думала о том, что ты мне говорила, – ну, о смелости. А тебя не посещала мысль, что тебе, возможно, тоже стоит стать посмелей?

– Посмелей? Зачем?

– Чтобы вернуться домой.

Сара изумленно поглядела на племянницу.

– Я же знаю, ты хочешь этого. А всего-то надо прийти и постучать в дверь.

– Я… я не знаю…

– Ты сможешь, – сказала Дейа уже с порога. – Я буду тебя ждать.

Исра

Осень 1997 года

К началу нового учебного года побег Сары отошел так далеко в прошлое, что Исра удивилась, когда Адам сказал: надо забрать девочек из обычной школы.

– Эти американские школы испортят нам дочерей, – заявил Адам, покачиваясь на пороге спальни.

Исра лежала в постели. Она поплотнее закуталась в одеяло – вдруг стало зябко.

– Но учебный год только начался, – пробормотала она. – Куда мы их переведем?

– На Четвертой авеню недавно открылась исламская школа. Мадраст аль-Нур. Школа Света. Учебный год у них начнется через месяц.

Исра открыла было рот, чтобы ответить, но передумала. Молча вжалась в матрас и зарылась в простыни.

Следующие несколько недель Исра размышляла о решении Адама. Ей очень не хотелось это признавать, но муж был прав. Исра и сама начала бояться обычных школ: вдруг однажды ее дочери последуют примеру Сары? На днях она своими глазами видела, как Дейа, выйдя из школьного автобуса, помахала рукой мальчишкам! Исра окаменела от ужаса, а потом накричала на Дейю, обозвала шармутой. Дочкино лицо исказилось. Исру до сих пор мучила совесть. Как она могла назвать дочку – семилетнего ребенка! – таким мерзким словом? О чем она думала? Голова раскалывалась, и Исра билась лбом об окно в надежде облегчить боль.

Виной всему отвращение, думала Исра, – отвращение к своей женской сути. Отвращение, которое заставило ее избавиться от очередной беременности. Исра никому не сказала, когда в прошлом месяце понесла, – даже Фариде, которая, хоть и неустанно горевала по Саре, все равно не забывала напоминать невестке, что Адаму нужен сын. Но Фариде незачем было знать: Исра не планировала оставлять ребенка. Как только на белой бумажке проступила красная полоска, она встала на верхнюю ступеньку лестницы и прыгнула вниз. А потом много раз поднималась и прыгала снова и снова, лупя себя кулаками по животу. Фарида не поняла, что Исра делает, но увидев, как невестка сигает с лестницы, перепугалась. Требовала прекратить это безобразие, обзывала ее маджнуной, кричала, что она сумасшедшая, одержимая, дошла даже до того, что позвонила Адаму – пусть приезжает домой и утихомирит жену. Но Исра не прекратила. Нужно было вызвать кровотечение. Она прыгала, пока по бедрам не заструилась кровь.

Кого она пыталась спасти, думала Исра теперь, – себя или ребенка? Она и сама не знала. Лишь в одном она была уверена – что она никудышная мать. Исра не могла забыть ужас в глазах Дейи, когда дочка застала ее прыгающей с лестницы. Боль, которую Исра испытала в тот момент, была так велика, что даже мелькнула мысль, не расправиться ли заодно и с собой – например, засунуть голову в духовку, как ее любимая писательница. Но ведь ей и на это никогда не хватит смелости.

С тех пор по ночам она не смыкала глаз и пыталась прогнать нежеланные мысли, рассказывая самой себе сказки вроде тех, что собраны в «Тысяче и одной ночи». Иногда Исра брала лист бумаги из стопки, которую прятала под матрасом, и писала матери письма – многостраничные послания, которые никогда никуда не уйдут.

– Я боюсь за наших дочерей, – сказала Исра Адаму однажды поздно вечером, когда тот вернулся из магазина. Она весь день репетировала эту фразу перед зеркалом, училась не дергать бровями и смотреть прямо в глаза. – Я боюсь за наших дочерей, – повторила она, потому что Адам ничего не ответил.

Было видно, что его удивил ее решительный тон. Исра и сама себе удивлялась – даже несмотря на все репетиции, – но гиря дошла до пола. Сколько еще он будет затыкать ее? Он ведь в любом случае побьет ее, как себя ни веди – спорь или слушайся, говори или молчи. Уж за дочерей-то она обязана вступиться. Это ее долг перед ними.

Она встала и сделала шаг к мужу:

– Я понимаю, побег Сары – беда для всех нас. Но я не хочу, чтобы из-за этого пострадали наши дочери.

– Что ты несешь, женщина?

– Я понимаю, тебе не нравится то, что я говорю, – продолжала Исра, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Но я беспокоюсь за наших дочерей. На какую жизнь мы их обрекаем? Подумать страшно. Конечно, я тоже боюсь их потерять. Но, по-моему, не стоит забирать их из обычной школы.

Адам таращился на нее. Исра не знала, что он себе думает, но судя по выпученным глазам, он был пьян. В три огромных шага он пересек комнату и схватил ее.

– Адам, остановись! Прошу тебя! Я просто детям добра желаю…

Но он не остановился. Мощным широким движением Адам швырнул ее об стену, потом принялся бить кулаком – в живот, по ребрам, по рукам, по голове. Исра закрыла глаза, а когда ей показалось, что все кончилось, он схватил левой рукой ее за волосы, а правой размахнулся и отвесил такую оплеуху, что она рухнула на пол.

– Перечить мне будешь? – процедил Адам. – Чтоб я больше не слышал этого!

И ушел в ванную.

Она стояла на коленях, едва дышала. Кровь струилась из носа, стекала по подбородку. Исра утерлась и сказала себе: пусть бьет хоть каждую ночь – за дочерей она будет бороться.

Эпилог

Дейа

Осень 2009 года

Дейа стоит на углу Семьдесят третьей улицы, перед Бруклинской публичной библиотекой. Ее волосами играет осенний ветерок. Дейа читает учебную программу, которую держит в руках. Список литературы: «Желтые обои», «Под стеклянным колпаком», «Возлюбленная». Ей вспоминается Фарида: какое у бабушки было лицо, когда Дейе пришло письмо из Нью-Йоркского университета с сообщением о зачислении и присуждении стипендии! Вопреки уговорам Сары, она умолчала о том, что подала документы, на случай, если не поступит. Дейа не видела смысла ломать копья, пока не станет ясно, берут ее или нет. Однако тут уж откладывать стало некуда. Она застала Фариду на кухне: бабушка сидела за столом и пила чай.

– Я поступила в колледж в Манхэттене, – объявила Дейа, стараясь говорить ровным голосом. – И буду там учиться.

– В Манхэттене? – В глазах у Фариды мелькнул страх.

– Я знаю, ты боишься, как я буду ездить в такую даль. Но когда я наведываюсь к Саре, я прекрасно нахожу дорогу. Обещаю, что после занятий буду возвращаться прямиком домой. Ты можешь мне верить. Ты должна мне верить.

Фарида не сводила с нее глаз.

– А как же замуж?

– Замужество подождет. Думаешь, после всего, что я узнала, я буду сидеть сложа руки и ждать, когда ты выдашь меня замуж? И даже не пытайся меня переубедить.

Фарида хотела что-то возразить, но Дейа опередила ее:

– Если будешь чинить мне препятствия, я уйду насовсем. И сестер заберу.

– Нет!

– Тогда не становись у меня на пути, – сказала Дейа. – Позволь делать то, что я хочу.

Фарида молчала, и она добавила:

– Знаешь, что сказала мне Сара в последний раз, когда мы виделись?

– Что? – прошептала Фарида. Она так и не повидалась со своей взрослой дочерью.

– Сказала, что я должна учиться. Что это единственный способ создать свой собственный насиб.

– Но мы не властны над нашим насибом, девочка моя! Как суждено, так и будет! Вот что такое насиб.

– Неправда! Моя судьба в моих руках. Вон мужчинам постоянно приходится принимать решения – они же как-то справляются! А я чем хуже?

Фарида, сморгнув слезы, покачала головой. Дейа ожидала, что она будет спорить, плакать, ругаться, умолять, запрещать. Но, к ее изумлению, ничего такого Фарида устраивать не стала.

– Она хочет с тобой увидеться, – тихо добавила Дейа. – Она сожалеет о том, что сделала, и мечтает вернуться домой. Но боится… боится, что ты все такая же, как прежде.

Фарида, отвернувшись, утерла слезы:

– Передай ей, что я давно уже не такая, внученька. Передай, что я прошу прощения.

Дейа идет между библиотечными стеллажами. Они мощные и высокие, каждый вдвое шире ее. На каждой полке – чьи-то истории: привалились одна к другой, как обессилевшие под тяжким бременем люди, подпирают своими боками миры, спрятанные под соседними обложками. Их тут тысячи, если не миллионы. Может, и ее история где-то здесь. Может, в конце концов она ее найдет. Дейа пробегает пальцами по жестким корешкам, вдыхает запах старой бумаги – она ищет. И вдруг – словно ушат холодной воды – ее осеняет.

«Я ведь и сама могу о себе рассказать», – думает она.

Вот он, этот рассказ.

Исра

Осень 1997 года

Исра не заметила, когда страх успел захватить ее целиком. Теперь он терзал ее так, что она не могла ни есть, ни спать. С тех пор как Адам живого места на ней не оставил из-за школы, она еще больше стала бояться за дочерей и их будущее. Жалела, что не послушала Сару и не отважилась бежать с ней. Но что теперь локти кусать! Нужно спасать дочерей. Нужно уходить.

Исра бросила взгляд на блестящие часики на запястье – три двадцать девять дня. Времени у нее немного. Фарида в гостях у Умм Ахмед, Надин в душе. Надо спешить. Она сложила свидетельства о рождении дочерей, прихватила деньги из Адамова ящика, а потом поднялась наверх – за деньгами и золотом, которые хранила под матрасом свекровь. Исра уже не раз проделывала это в своем воображении, и все прошло даже более гладко, чем она ожидала. «Надо было бежать с Сарой», – в сотый раз подумала Исра, усаживая Лейлу и Амаль в коляску. Глубоко вздохнув, она распахнула входную дверь.

На автобусную остановку Исра пришла раньше времени. Она привыкла каждый день встречать после школы Дейю и Нору, даже радовалась этим прогулкам. Но сегодня все сделалось какое-то чужое: улицы казались длиннее, тротуары – шире. Она твердила себе, что должна быть храброй ради дочерей. Длинный желтый автобус Исра увидела еще издалека и не отрывала от него встревоженного взгляда, пока автобус не остановился перед ней. На часах было три сорок три. На две минуты раньше расписания. «Может, Бог помогает мне», – подумала Исра, когда двери разъехались и на ступеньках показались ее дочки.

Они пошли прочь, шаг за шагом удаляясь от остановки. Когда они завернули за угол, ноги у Исры сделались ватные – но она не останавливалась. «Соберись, – твердила она себе. – Не ради себя – так ради них».

До станции метро на Бэй-Ридж-авеню они добрались к четырем пятнадцати. Спустились по лестнице – Дейа и Нора помогли матери стащить коляску, – и Исра глубоко вздохнула. Внизу было темно, жарко, стены и потолок давили со всех сторон. Исра огляделась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Вход загораживали металлические решетки, и Исра не знала, как через них пройти. Мужчины и женщины просачивались сквозь решетки, бросая какие-то кругляшки в металлические отверстия, и она сообразила, что сперва нужно купить жетоны.

Справа обнаружилась стеклянная будка, в которой маячила женщина. Исра подкатила коляску поближе.

– А где можно купить жетоны? – спросила она; язык с трудом одолевал английские слова.

– У меня, – ответила женщина, даже не взглянув на Исру. – Вам сколько?

Исра растерялась.

– Сколько вам жетонов? – проговорила женщина медленнее, бросив на нее раздраженный взгляд.

Исра указала на решетки:

– Мне нужно на поезд.

Женщина объяснила, сколько стоит одна поездка. Ошарашенная валом новой информации, Исра достала десятидолларовую купюру и просунула в окошко.

– Сп-пасибо, – запинаясь, выдавила она, когда женщина насыпала ей в ладонь горсть жетонов.

Руки у Исры тряслись. За турникетами обнаружились две короткие лестницы, которые вели еще ниже. Исра не знала, какую выбрать. Она бросила взгляд по сторонам, но люди неслись мимо, словно участники какого-то забега. Ладно, пусть будет левая.

– Мы заблудились, мама? – спросила Дейа, когда они спустились.

– Нет, хабибти. Вовсе нет.

Исра осмотрелась по сторонам. Они стояли посреди сумрачной платформы в толпе народа. С обеих сторон бетонный пол, словно скала, обрывался вниз, к рельсам. Исра проследила за рельсами взглядом – интересно, куда они ведут? – но они исчезали в темноте там, где кончалась платформа.

Над путями висел прямоугольный черный указатель с буквой R в желтом круге. Исра понятия не имела, что эта буква R означает и куда их повезут. Да и какая разница! Главное – сесть в поезд, в любой поезд, и ехать до конечной, как можно дальше от Бэй-Риджа. Теперь возврата нет. Узнай Адам, что она сбежала, столкнись он с ней сейчас, ей не жить. В этом у нее не было ни малейшего сомнения. Но это и не важно. Она сделала выбор.

Исра стояла на платформе в окружении дочерей и ждала поезда. Мир, казалось, распадался на кусочки и ускользал от нее, и все сильнее становилось чувство, будто она парит в дымке где-то сверху, над толпой. Но вот в лицо ударил свет, послышался тихий свист. Медленно, очень медленно свет приближался, а свист нарастал, и наконец Исра увидела поезд – он вынырнул из тьмы и промчался мимо, взметнув ее волосы. Когда поезд остановился и металлические двери разъехались, в груди всколыхнулось победное чувство. Наконец – свобода!

Благодарности

Я хочу поблагодарить моего агента Джулию Кардон, верившую в меня даже тогда, когда я сама в себя не верила. Спасибо за терпение, за дружбу и за все те часы, что ты провела, помогая мне в работе над книгой. Ты для меня больше чем агент, ты моя сестра. Встреча с тобой была одним из самых светлых событий в моей жизни, и я буду вечно благодарна тебе за все, что ты для меня сделала.

Я благодарна Эрин Викс – моему мудрому редактору, настоящему фанатику своей профессии. Спасибо за великолепные идеи, за глубокое понимание моего замысла, за наши долгие телефонные разговоры, за родственную душу, что я нашла в тебе. Ты заставила мою историю засиять всеми красками и помогла мне вырасти над собой – и как писателю, и как человеку. Я бесконечно счастлива, что могу назвать тебя своей подругой.

Спасибо мой семье из Harper Collins – Мэри Голь, Кристин Чоу, Джейн Бейрн и многим другим, за то, что «болели» за мой роман. Работать с вами было невероятно приятно. Спасибо моим бывшим коллегам и студентам из колледжа Нэша, которые поддерживали меня, когда я только начинала писать книгу. Спасибо моей первой читательнице Дженнифер Азантиан – за то, что с самого начала верила в мой труд. Хочу поблагодарить семью и друзей, особенно моих сестер и Заху, – за то, что вселяли в меня уверенность и были готовы в любое время дня и ночи часами говорить со мной о том, что я пишу.

На создание этой книги меня вдохновили Реянн и Иса, мои дети. И женщины Палестины.

Примечания

1

Бабушка

2

Дедушка

3

Отец

4

«Медикейд» – американская государственная программа медицинской помощи малообеспеченным лицам

5

Если Бог даст

6

Добро пожаловать

7

Моя любовь

8

БАПОР – Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ

Content

Итаф Рам
Женщина не мужчина

Отзывы о книге

Исра Бирзейт, Палестина Весна 1990

Часть I

Дейа Бруклин Зима 2008 года

Исра Весна 1990 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Весна 1990 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Весна 1990 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Осень 1990 года

Часть II

Фарида Весна 1991 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Весна 1991 года

Дейа Зима 2008 года

Фарида Лето 1991 года

Исра Зима 1991 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Осень 1992 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Лето – осень 1993 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Зима 1993 года

Дейа Зима 2008 года

Фарида Весна 1994 года

Исра Весна 1994 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Весна 1995 года

Фарида Лето 1995 года

Дейа Зима 2008 года

Фарида Осень 1995 года

Дейа Зима 2008 года

Фарида 1970 год

Часть III

Дейа Зима 2008 года

Исра Осень 1996 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Зима 1996 года

Фарида Зима 2008 года

Исра Зима 1996 года

Фарида Зима 2008 года

Дейа Зима 2008 года

Фарида Весна 1997 года

Исра Весна 1997 года

Дейа Зима 2008 года

Исра Весна 1997 года

Дейа Зима 2009 года

Фарида Лето 1997 года

Исра Лето 1997 года

Дейа Зима 2009 года

Исра Лето 1997 года

Дейа Зима 2009 года

Исра Осень 1997 года

Эпилог

Дейа Осень 2009 года

Исра Осень 1997 года

Благодарности

Примечания