Марк Юргенсмейер

«Ужас Мой пошлю пред тобою». Религиозное насилие в глобальном масштабе

Жертвам террора

«Ужас Мой пошлю пред тобою, и в смущение приведу всякий народ…»

Исх 23:27

Предисловие к русскому изданию

С тех пор как я начал вести общемировую хронику религиозного насилия прошло вот уже тридцать лет – и ситуация меняется каждый год: появляются новые случаи, преображаются старые. От религиозной политики и зачастую агрессивных протестов не застрахован ни один уголок земного шара, так что религиозное насилие возникало в рамках всех религиозных традиций – христианства, иудаизма, ислама, индуизма, буддизма и сикхизма, – поистине став глобальным феноменом глобальной эпохи.

Во многих случаях соответствующие движения – реакция на глобализацию и возникают из страха, что уникальная идентичность национальных культур потонет в море секуляризма. В каждом случае свои причины и особенности, однако же общая тема одна: утрата веры в секулярный национализм. Отправляясь именно от религии, такие движения критикуют местные правительства и оспаривают у них легитимность в стремлении завладеть политической властью.

За те пять лет, что прошли с момента публикации четвертого издания книги, с которого делался русский перевод, произошел ряд существенных изменений. «Исламское государство» лишилось практически всех своих территорий, хотя сама группа по-прежнему существует в форме партизанских отрядов. В христианских культурах Европы и США набирают обороты движения, организующие ксенофобные и антимигрантские протесты. В Америке одной из ведущих террористических угроз стали воинствующие «правые» боевики.

Иная форма связанного с религией терроризма – политика самих государств. Хотя в целом государственный терроризм в книге не освещается, сам этот феномен более чем реален и привязан к религиозным активистским движениям. Среди примеров такого насилия, которое власти либо поддерживают, либо закрывают на него глаза, можно назвать кошмарное угнетение уйгуров в Китае и фактически геноцид мусульман-рохинджа в Мьянме. Собранные в этой работе кейсы, однако же, касаются движений негосударственных и антиавторитарных.

Представленный эмпирический материал не покрывает также и те движения, которые являются секулярными или чисто националистическими. Так, в Европе возникли неонацистские движения, враждебные мультикультурным обществам, которые сформировались под влиянием новых паттернов иммиграции – в особенности из исламских стран. В США для «правых» националистических групп характерно как патриотическое рвение, так и определенный налет религиозности. Несмотря на масштабы этих движений и на то, что ими движут те же тревоги, что и другими, основанными на религии, эта книга посвящена только этим последним.

Цель данной работы – попытаться понять возникший в последние десятилетия глобальный феномен религиозного насилия. Два основных вопроса, на которые я хотел бы ответить, такие: как эти насильственные движения связаны с религией? И почему они возникают именно сейчас?

Ответ на первый вопрос обусловлен тем, что религия способна легитимировать альтернативные основания политической власти. Благодаря религиозным лидерам и текстам протестные движения обретают моральный авторитет и востребованные ими символы усиления[1]. Самым же мощным ресурсом любых религиозных традиций является, по-видимому, космическая война. Это понятие, вдохновленное живописуемыми в священных текстах масштабными войнами, предполагает, что в некоторых своих формах борьба ведется не только между враждующими партиями, но и между основополагающими аспектами бытия – истиной и ложью, верой и безверием, порядком и хаосом. Если вы и вправду считаете, что ваша война – Божья, то почувствуете себя куда сильнее.

Ответ на второй вопрос – почему все эти движения возникают именно что в последнее время – отсылает к эрозии авторитета в связи с глобализацией. Поскольку государственные режимы слабеют от постоянных нападок на национальную идентичность и социальный контроль, их легитимность сегодня оспаривают движения, основанные на авторитете религии. Исходя из этого, неудивительно, что в эпоху глобальных перемен «вирус» социального разлада распространяется по всему земному шару, а это во множестве случаев порождает завязанные на ресентименте околорелигиозные движения.

В книге рассматривается как весь спектр этих движений вызова и перемен, так и связанные с ними насильственные инциденты. Она отнюдь не претендует на всесторонний охват: в нее можно было бы включить анализ и множества других событий и групп. В Африке, к примеру, наблюдается подъем движений вроде «Боко Харам» и «Господней армии сопротивления» – соответственно, присягнувшей ИГИЛ исламской группы и христианского ополчения. Если бы для охвата всех разновидностей жестокого религиозного активизма нашей эпохи в эту работу вошли те и другие, она запросто разрослась бы до пары томов, а то и до целой библиотеки.

Однако даже в таком ограниченном масштабе книга стремится показать, что религиозное насилие проявляется в общественной жизни повсюду и в каждой духовной традиции. Нет религий, склонных к насилию больше других: ислам по природе своей не насильственнее того же христианства. И точно так же нет религии, которая была абсолютно ненасильственной и свободной от прецедентов кровавого активизма – он присутствует даже в буддийских обществах. Нынешнее религиозное насилие поистине глобально.

Просуществуют ли эти движения вечно? Меня порой спрашивают, является ли сегодняшний период мировой истории кратковременной социальной «ломкой» или так оно все и останется. На это я отвечаю, что конкретные движения как появляются, так и исчезают. Часто они существуют не более нескольких лет, не вынеся груза собственных же надежд на религиозное и социальное возрождение, или тонут в коррупции и внутренних дрязгах борьбы за власть. Однако же общая нарастающая разуверенность в секулярном национализме – проблема, которая некоторое время останется с нами. Провоцирующие ее тенденции – демографические сдвиги, международные экономико-социальные перемены – продолжат терзать национальные государства, что приведет к оформлению неонационалистических и оппозиционных движений. Некоторые из них в поисках легитимации обратятся к религии.

Поэтому история «религиозного насилия в глобальном масштабе» еще далеко не окончена, и последние ее главы только предстоит написать. Надеюсь, что изложенные в этой книге идеи и заявленный в ней подход к анализу феномена останутся полезными для понимания новых и существующих ныне форм религиозного насилия и в будущем.

Предисловие и благодарности

Меня иногда спрашивают, с чего бы такому славному парню, как я, изучать религиозный терроризм. Интеллектуальные объяснения задающих этот вопрос, как правило, не устраивают – как если бы одного моего интереса к общемировым религиозным и социальным процессам было мало. Им нужно еще что-то личное.

Обычно я отвечаю, что занимался национализмом и глобальным конфликтом, а потом заинтересовался регионами, где общество менялось с большим трудом, а мирные решения оборачивались насилием. Некоторое время прожив в индийском штате Пенджаб, где разворачивалась борьба между правительством и воинствующими сикхами, я собственными глазами мог наблюдать разрыв социальной ткани. Запечатлев в своей памяти ужасы той эпохи террора, я отправлялся в неспокойные места по всему миру с целью понять, как рушится гражданский порядок и как именно могут переплетаться религия и насилие.

Однако другой мой ответ и вправду довольно личный. Как человек, выросший в набожном окружении среднезападного протестантизма, я знал, сколь мощно религия способна преображать человеческий потенциал. Для меня эта ее преображающая способность всегда была чем-то хорошим (и в основном ненасильственным) – как связанная с мотивами личной целостности и социального искупления. Я говорю «в основном», потому что даже из собственного участия в правозащитных и антивоенных движениях предшествующего поколения вспоминаю моменты, когда дело доходило до открытой конфронтации, а порой и до кровопролития. Поэтому я ощущаю определенное сродство с нынешними религиозными активистами, для которых религия – это всерьез, и спрашиваю себя, не движет ли ими, помимо прочего, настолько сильная и безусловная вера, что из моральных соображений они даже готовы убивать и быть убитыми.

Сам я в своем общественном активизме, впрочем, до таких пределов не доходил и по-прежнему не могу вообразить ситуацию, когда даже самое достойное дело оправдывало бы отнятие чужой жизни. Поэтому мне захотелось понять: что еще движет теми, кто за это достойное дело не просто сражается, а идет на религиозные теракты? Я задался вопросом, почему их взгляды на религию и участие в общественной жизни приняли такой летальный оборот и почему они нисколько не сомневаются, что вправе сеять разруху и смерть, – и сеют их так жестоко и напоказ.

В поисках ответов на эти вопросы я обратился к изучению не только индивидов или отдельных кейсов, но и к более общим социально-политическим изменениям, которые происходят сегодня в мире и выступают контекстом для множества насильственных инцидентов. Этой же теме посвящена и другая моя работа, в своем роде спутница этой – «Глобальное восстание: религиозные вызовы секулярному государству»[2], хотя тут вместо активистских движений я скорее делаю акцент на кровавых событиях. В итоге я обнаружил, что исследование этого поразительного феномена может немало поведать нам как о самой религии, так и о публичном насилии и современном обществе в масштабах почти всего мира.

Эта книга – о «темной сделке» между религией и насилием. Анализируя ряд совершавшихся на протяжении тридцати лет актов религиозного терроризма, в этой работе я стремлюсь понять порождающие их культуры насилия. В ходе интервью с их защитниками и непосредственными исполнителями я утвердился во мнении, что инциденты такого рода нужно рассматривать как публичные перформансы, а не как реализацию некой политической стратегии: это символические заявления, цель которых – вселить в отчаявшиеся сообщества ощущение силы. Сколь пьянящую иллюзию своей мощи должно было создать падение башен-близнецов Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года для тех, кто заставил их рухнуть!

Религия играет в этих актах центральную роль, поскольку дает убийству моральное обоснование[3] и облекает его в образы космической войны, которые позволяют активистам мыслить себя проводниками «высшего замысла». Это не означает, что религия порождает насилие, – в этом обыкновенно виноваты социальные и политические проблемы, – однако в ней действительно есть символы и традиции, связанные с пролитием крови и даже катастрофическими актами терроризма. Именно это я и имею в виду под «религиозным насилием» – насилие, не порожденное религией, но с ней повязанное.

Насильственные идеи и образы – не монополия какой-то одной религии, и кровавый активизм мог подпитываться почти что от всех великих традиций: христианство, иудаизм, ислам, индуизм, сикхизм и буддизм. Быть может, называть Усаму бен Ладена «исламским» террористом или Андерса Брейвика – «христианским», как будто к насилию их подтолкнули исключительно мусульманские или христианские убеждения, и неверно; однако же то, что они и множество самых разных субъектов публичного насилия от них отправлялись, указывает на сущностно революционный характер любой религии, снабжающей идеологическими ресурсами альтернативные идеалы общественного порядка.

Но если это всегда было так, почему столь жестокие нападения на общественный порядок происходят именно сейчас? За ответом на этот вопрос я обратился к текущей глобальной ситуации. Что международная политика – заговор, а экономический «новый мировой порядок» – система угнетения, открыто заявляли такие непохожие активисты, как руководство ИГИЛ, буддийские активисты в Юго-Восточной Азии и христианские ополченцы[4]. В контексте эпохи глобализации и постмодерна происходит ослабление авторитета и высвобождение локальных сил. Я не имею в виду, что религиозное насилие обусловлено только глобализацией, – однако же, может статься, именно из‐за нее такое количество случаев религиозного насилия происходит одновременно во множестве точек земного шара.

Новое издание книги позволяет мне лучше прояснить, чему же она посвящена; кроме того, для охвата недавних событий я внес в нее ряд исправлений. Хотя я и пытаюсь в ней рассказать, как публичные активисты подчиняют религию своему мрачному восприятию мира, в конечном счете это отнюдь не высказывание «против» религии, а признание того, что религиозное воображение по-прежнему играет в общественной жизни огромную роль и многие люди могут найти в ней не источник насилия, а исцеление от него.

В этой попытке понять нынешний всплеск религиозного насилия я изъездил по великому множеству поводов целый мир – и везде находились коллеги, которых я хотел бы поблагодарить. Без людей, помогавших мне идеями и нужными связями, положенные в основу проекта эмпирические исследования были бы невозможны. В Багдаде с организацией интервью мне помогали Мэри Калдор и Яхья Саид из Центра глобального управления Лондонской школы экономики, равно как и Ханаа Эдвардс и Ширук аль-Абайяджи из местной правозащитной организации «Аль-Амаль». Интервью с беженцами от ИГИЛ в Иракском Курдистане и Турции удались благодаря помощи Ибрахима Барласа из Тихоокеанского института, Ибрахима Анли из стамбульского Фонда журналистов и писателей, а также Ардалана Джалала (Эрбильский форум по безопасности и суверенитету на Ближнем Востоке) и Хасана Йильмаза (Ассоциация предпринимателей и бизнесменов Диярбакыра). В Израиле с изучением еврейского активизма мне помогали Эхуд Шпринцак и Гидеон Аран; Заид Абу-Амр, Ариэль Мерари и Тахир Шрайпех делились со мною мыслями о движении ХАМАС; Центр израильских исследований имени Ицхака Рабина и Экуменический институт Тантур в Иерусалиме предоставили мне жилье и все необходимое для поездок; Аарон Сантелл и Барзин Пакандам принимали участие в исследованиях. За контакты и интервью на палестинском Западном берегу я признателен Шамиру Барбазу, а за интервью в кибуцах – Алону Бёрнштейну. Интервью в тюрьме Ломпока, штат Калифорния, состоялось благодаря помощи Терри Руфа, смотрителя Дэвида Рардина, младшего смотрителя Джека Атертона, а также конгрессмена (и дорогого коллеги) Уолтера Кэппса. В том, что касается христианских ополчений и «антиабортников», я благодарен Майклу Баркуну, Джулии Ингерсолл и Мэтту Миллеру. В Белфасте я ценю помощь Джима Гибни и пресс-службы «Шинн Фейн» и многое узнал от Тома Бакли, Брайана Мёрфи и Мартина О’Тула. Контактами с сикхскими активистами в Индии и США, а также помощью в понимании пенджабской политики я многим обязан Синтии Махмуд, Гуриндеру Сингху Манну, Хью Маклауду, Харишу Пери и коллегам-сикхам, которые предпочли сохранить анонимность. За всестороннюю поддержку в Индии я в долгу перед друзьями и коллегами Маноранджан и Бидьитом Моханти. В Японии войти в контакт с движением «Аум Синрикё» – как и понять его суть – мне помогли Коиши Мори, Иан Ридеру и Сусуму Симадзоно. В Мьянме для меня любезно переводил Тейн То Вин, Джессика Маддитт и Шерпа Хуссейни организовывали встречи, а Коллин Дворак поддерживал в исследованиях. За помощь в мониторинге сайтов ИГИЛ и твиттер-аккаунтов его сторонников я благодарю своих ассистентов Муфида Таха и Сабу Садри, а также команду исследовательского проекта «Разрешение джихадистских конфликтов» в Уппсальском университете (Швеция). В Санта-Барбаре я глубоко ценю поддержку коллег с факультетов глобальных исследований, социологии и религиоведения, а также ученых из Орфалейского центра глобальных и международных исследований и лично директора программы Виктора Фасселя.

С публикацией книги мне помогали выдающиеся профессионалы издательства University of California Press, в том числе редакторы Рид Малколм и Эрик Шмидт и директор Элисон Маддитт. Именно Элисон я обязан контакту с ее родственницей Джессикой в Янгоне – городе, ключевом для интервью в Мьянме. Многие годы редакторы издательства помогали поддерживать высокие стандарты серии Comparative Studies in Religion and Society, и я польщен тем, что эту книгу сочли достойным к ней прибавлением. Высокую планку иного рода установила также моя коллега и супруга Сучэн Чань, которая всегда настаивает на лучшем и чьи собственные работы – образец изящества и концептуальной ясности.

Кроме того, я выражаю признательность всем активистам, с которыми проводил интервью и чьи имена перечислены в конце работы. Я хорошо знаю, что многие из них – особенно те, кто по личным и моральным, с их точки зрения, причинам защищал насилие, – сочтут, что я превратно их понял или изложил их взгляды недостаточно точно. Может быть, они правы. Попытаться понять – значит совершить над собой усилие, войти в мир других людей и воссоздать моральную и стратегическую логику их решений. Возможно, такие попытки всегда – и неизбежно – в чем-то несовершенны, поскольку я не живу их жизнью и в данном случае осуждаю их личный выбор. Однако же я надеюсь, что персонажи этой книги согласятся со мною в том, что эта попытка нацелена не только на их собственное благо, но также на то, чтобы настал лучший мир, в котором на место желчи и ненависти заступит то самое понимание.

Однако же какой бы вклад эта и многие другие работы ни внесли в дело понимания и сдерживания насилия, для некоторых людей уже слишком поздно: я говорю о тех, кто пострадал от терактов. Я посвящаю эту книгу умершим, раненым и потерявшим свои дома из‐за нынешних актов религиозного терроризма. Их жертвы не будут забыты. Эта работа написана с убеждением, что те же религии, которые послужили источниками этих чудовищных разрушений, несут в себе также невероятную способность исцелять, строить заново и вселять надежду.

1. Введение. Террор и Господь Бог

15 ноября 2015 года шайка молодых бельгийцев и французов – выходцев из Северной Африки и с Ближнего Востока – проникла в Париж. Эта ночь обернется адским кошмаром. Некоторые из них начали сеять хаос на «Стад де Франс» – стадионе, где в тот день сошлись в товарищеском матче команды из Франции и Германии и где присутствовал сам президент Франсуа Олланд. Одного из нападавших задержали еще на входе, и он подорвал свою бомбу снаружи. Остальные один за другим врывались в кафе, убивая простых французов, вышедших насладиться прекрасным вечером. Кульминацией же трагедии стал захват «Батаклана» – располагавшегося в том же районе концертного зала, где вооруженные до зубов юные головорезы начали без разбору палить в толпу и кидать ручные гранаты. Когда на место бойни прибыли полицейские, число жертв этой ночи достигло 130 убитых, включая семерых нападавших, связанных, по некоторым сведениям, с ИГИЛ, и более 300 раненых.

Однако от этого нападения пострадали не только чьи-то жизни и вещи: оно поколебало уверенность, с какой видели мир большинство парижан и людей по всему миру, наблюдавших за ним по телевизору и в соцсетях. Как и в случае с другими терактами, окровавленные жертвы в новостях фигурировали на самом обычном фоне – в данном случае стадиона, концертного зала, уличных кафе посреди городского вечернего оживления, – так что все эти предназначенные для развлечений и обжитые места выглядели на фоне бойни как-то причудливо-неуместно. Многие видевшие эти картины сочли их символами угрозы их собственной обыденной жизни и косвенным образом почувствовали тревогу – и ужас – тех, кто испытал ее первым. В конце концов, среди раненых мог быть любой, кто когда-нибудь бывал на стадионе, в концертном зале, сидел в кафе, – то есть в развитых странах почти кто угодно. В этом смысле целью нападения был не только Париж, но и нормальная жизнь, какой знает ее большинство из нас.

В точно таком же ужасе распрощались с невинностью 11 сентября 2001 года американцы, когда узнали из телевизора об атаке на Всемирный торговый центр (ВТЦ). Однако же несколько серий терактов они пережили еще в годы, которые непосредственно предшествовали разрушению ВТЦ: это спровоцированная этнической ненавистью стрельба в Калифорнии и Иллинойсе; нападения на посольства в Африке; взрывы в абортариях Алабамы и Джорджии; бомбовая атака на Олимпийских играх в Атланте, подрыв военно-жилого комплекса в Дахране, что в Саудовской Аравии; трагические последствия взрыва федерального здания в Оклахома-Сити; наконец, атака на тот же ВТЦ в 1993‐м, ставшая зловещим предзнаменованием того ужаса, что настиг его через восемь лет. Все эти инциденты и множество других актов насилия, которые с тех пор ассоциировались с американскими религиозными экстремистами – как мусульманскими радикалами, так и воинствующими христианами, – заставили жителей США поддержать ту же нелегкую позицию, которую уже занял весь остальной мир. Глобальное общество должно все активнее противостоять религиозному насилию, и притом на ежедневной основе.

Еще до описанных событий в Париже французам пришлось столкнуться с атакой на редакцию сатирического журнала «Шарли Эбдо» и бомбами, заложенными в метро исламскими активистами из Алжира; британцы пережили джихадистские бомбовые атаки на подземку в Лондоне, а также подрывы грузовиков и автобусов ирландскими националистами-католиками; японцев в токийском метро травила нервно-паралитическим газом индуистско-буддийская секта. В Индии жители Дели страдали от рук сикхских и кашмирских сепаратистов, взрывавших автомобили, и атак на здание парламента и отели в Мумбаи, совершенных активистами из числа мусульман; на Шри-Ланке районы Коломбо громились воинствующими тамилами и сингалами, а в Мьянме мусульманские части города опустошались негодующими буддийскими националистами. «Господня армия сопротивления» – экстремистская христианская группа во главе с Джозефом Кони – сеяла ужас в сельской Уганде; в Нигерии пролила реки крови «Боко Харам». Египтянам пришлось ужиться с атаками исламистских боевиков на кофейни и теплоходы, индонезийцы стали свидетелями взрывов в ночных клубах на Бали – дела рук активистов, присягнувших «Аль-Каиде»; из‐за нападений, приписываемых сторонникам «Исламского фронта спасения», целые деревни потеряли алжирцы; израильтяне и палестинцы столкнулись с убийствами, бывшими делом рук экстремистов-евреев и мусульман. Теракты, организованные воинствующими как суннитами, так и шиитами, вошли в уклад жизни в Пакистане и Сирии.

Все эти случаи не только относятся к одному и тому же времени, но и объединены двумя поразительными чертами. Во-первых, насилие – и даже изощренная жестокость – использовалось с расчетом на то, чтобы посеять ужас. И во-вторых, все они связаны так или иначе с религией.

Смысл религиозного терроризма

В собственную мою жизнь безумие религиозного насилия вторглось одним ранним утром в самый разгар иракского конфликта, когда я проснулся от оглушительного хлопка бомбы террориста-смертника, взорвавшего военную базу по ту сторону реки от моего отеля в Багдаде. Часом позже я шел по улице, где произошел взрыв: городская жизнь продолжалась там как ни в чем не бывало. Будучи в Северной Ирландии, из новостей я узнал о подрыве автомобиля, случившемся в том самом районе Белфаста, где я был за день до этого. На следующий день тем же образом разнесли несколько пабов и магазинов – по-видимому, в знак протеста против заключенного в том году хрупкого мира. Такие шокирующие случаи, когда я был на волосок от гибели, повторялись и позже. Один из них случился в Израиле: террорист-смертник из боевого крыла ХАМАС – палестинского мусульманского политического движения – разнес на куски автобус рядом с Еврейским университетом на следующий день после того, как я туда заходил, вроде бы даже проехавшись тем же автобусом. Образы кратера от багдадского взрыва, изуродованных тел на иерусалимской улице и дотла сгоревшего паба напрямую и сразу же повлияли на то, как я видел мир.

Именно тогда я и понял, что именно в той или иной степени чувствует при виде последствий теракта каждый: в иной день и в другое время – возможно, что и не в этом автобусе – одним из разорванных тел могло быть ваше или мое. Однако, узнав из новостей о взрывах в Багдаде, Белфасте или Иерусалиме, я испытал отнюдь не облегчение, что остался цел, а чувство, что меня предали, что в мире, где существуют теракты, мою личную сохранность и безопасность – то, на чем основывается жизнь в обществе, – нельзя, вообще говоря, считать чем-то само собой разумеющимся.

В этом, как я полагаю, и есть вся суть: терроризм стремится посеять ужас. Само это слово происходит от латинского terrere, «повергать в трепет», и в политическом смысле – как посягательство на гражданский порядок – стало повсеместно употребляться в конце XVIII века во время якобинского террора в эпоху Французской революции. Исходя из этого, массовая реакция на террористическое насилие – тот самый «трепет» – заложена в самом термине. Посему вполне справедливо, что это мы – те, кого заставляют содрогнуться, а не те, кто его совершает, – и определяем, что есть теракт. Именно мы – или, что чаще, публичные фигуры и новостные СМИ – вешаем на акты насилия тот ярлык, который делает их терроризмом. Это показные акты разрушения, лишенные отчетливой военной цели и вселяющие в людей страх.

Когда же мы обнаруживаем другую черту, которая нередко сопровождает эти публичные акты насилия, – обоснование их посредством религии, – этот страх переходит в ярость. Многим из нас представляется, что религия обязана нести мир и покой, а не ужас, – и все же именно она во множестве случаев послужила для террористов источником не только идеологии, но и социальной идентичности, и организационной структуры. Некоторые теракты совершают, конечно, и государственные должностные лица, когда с целью подчинить население раскручивают маховик «государственного терроризма». По своему числу жертвы развращенных властей оставляют жертв религиозно мотивированных терактов далеко позади: здесь на ум сразу приходят сталинские репрессии, поддержанные властями «эскадроны смерти» в Сальвадоре, учиненный красными кхмерами геноцид в Камбодже, этнические чистки в Боснии и Косово, развязанное правительством насилие между хуту и тутси в Центральной Африке. США обвиняли в терроризме за бесчинства военных кампаний в Афганистане и Ираке – да и в том, чтобы считать терактом погубивший сотни тысяч невинных людей сброс ядерных бомб на Хиросиму и Нагасаки в конце Второй мировой войны, тоже есть некоторый резон.

Вопреки всему этому, обычно термин «терроризм» резервируется за насилием со стороны обделенных властью и влиянием групп, которые отчаянно пытаются урвать себе кусок того или другого. Хотя у государств со всей их военной мощью возможностей для убийства больше, чем у подобных движений, их численность, беззаветная преданность своему делу и опасная непредсказуемость обеспечили им куда больше влияния, чем можно было вообразить при их скромных ресурсах. Цели некоторых из таких групп были чисто секулярными. Их могли вдохновлять левые идеологии, как в случае «Сияющего пути» или «Революционного движения имени Тупака Амару» в Перу и «Красной армии» в Японии, или идеи этнического или национального сепаратизма, как баскских боевиков в Испании или курдских националистов в Турции.

Однако же намного чаще теракты были связаны с религией – нередко в комплекте с социальными, политическими или другими факторами. Изначально общее впечатление, что в последние десятилетия XX и в первые – XXI века мир захлестнула волна религиозного насилия, сложилось у тех, кто фиксирует подобные вещи по долгу службы. В 1980 году в реестре Госдепартамента США среди международных террористических групп едва ли числилась хоть одна религиозная организация. В конце же XX века – около двадцати лет спустя – с религией были так или иначе связаны более половины групп, среди которых были иудейские, мусульманские и буддийские[5]. Если включить в этот список и прочие прибегающие к насилию религиозные группы со всего мира, в том числе христианские ополчения и другие военизированные организации, обильно представленные в самих США, количество религиозных террористических групп станет еще значительней. Согласно «Хронологии международного терроризма», которую корпорация RAND ведет совместно с Сент-Эндрюсским университетом, в конце 1990‐х процент религиозных групп вырос от шестнадцати из сорока девяти террористических групп до двадцати шести из пятидесяти шести по информации на следующий год[6]. Поэтому терроризм по религиозным или этническим мотивам в правительстве США часто называют «важнейшим вызовом безопасности со времен „холодной войны“»[7], как выразился один из его представителей.

Именно это странное взаимное притяжение между религией и насилием и составляет предмет настоящего исследования. Хотя некоторые наблюдатели и склонны полагать их нынешнюю связь аберрацией, продуктом политических идеологий или такой «мутантной» формы религии, как фундаментализм, я позволю себе с ними не согласиться. Вместо этого я предлагаю поискать объяснение в реалиях современной геополитики, которые усугубляются присутствующей в глубинах религиозного воображения насильственной жилкой. Религия, быть может, и не причина той ярости, которая по всему миру приводит к насилию, однако способна многократно эту ярость усилить.

Начиная с библейских войн и заканчивая авантюрами Крестовых походов и великими жертвами мучеников, насилие сопутствовало религии как ее тень, расцвечивая самые мрачные и таинственные религиозные символы. Та власть над воображением, какой обладает религия, всегда оттенялась образами смерти. Вопрос «почему это так?» преследовал также и некоторых выдающихся ученых – среди прочих, Эмиля Дюркгейма, Марселя Мосса и Зигмунда Фрейда. Зачем религии насилие и насилию религия и почему некоторые верующие с такой охотою пользуются «божественным» правом на то, чтобы разрушать?

В последние годы, когда религиозное насилие объявилось вновь – и притом в форме, рассчитанной, чтобы провоцировать массовый ужас, – эти вопросы стали насущнее, чем когда-либо. Нынешние акты насилия зачастую обосновываются историческими прецедентами жестокого прошлого религии. Однако же в каждый исторический период порождавшие религиозное насилие совокупные механизмы имели свою специфику. Поэтому я сосредоточусь на кейсах религиозного насилия как в их собственном культурном контексте, так и в рамках характерных уже для нашего времени глобальных социальных и политических изменений.

Эта книга посвящена религиозному терроризму. В ней рассматриваются публичные акты насилия конца XX и первых десятилетий XXI века, чье обоснование, организация и идейная подоплека определялись религией. Я попытался проникнуть в сознание тех, кто эти акты совершает или их одобряет. Моей целью было понять, почему они столь часто мотивированы религией и почему в нынешний момент истории их стало так много. Хотя я ни в коем случае не сочувствую тем, кто творил эти ужасные вещи, я стремлюсь понять их самих и то, как они видят мир, настолько, чтобы узнать, как они сами и их сторонники обосновывают свои действия с точки зрения морали.

Меня озадачивает не то, почему зло творят люди скверные, а почему его творят те, кого в иных обстоятельствах мы бы назвали «хорошими», – в случае с религиозным терроризмом это благочестивые верующие, искренне преданные моральному видению мира. Принимая во внимание обволакивающую их цели возвышенную риторику, кажется тем трагичнее, что направленные на их достижение акты насилия калечат и рушат столькие жизни – и не только тех, кого они затронули непосредственно, но и тех, кто наблюдал за ними даже издалека.

Поскольку я стремлюсь понять порожденные этими актами насилия культурные контексты, акцент будет делаться скорее на связанных с ними идеях и поддерживающих «террористов» сообществах, чем на самих этих людях. Вообще говоря, с точки зрения целей настоящего исследования само слово «террорист» – чрезвычайно проблематичное. Одна из причин этого – что оно не дает провести отчетливое различение между теми, кто организует атаку, теми, кто ее совершает, и тем множеством людей, которые прямо или косвенно ее поддерживают. Следует ли полагать террористами их всех или только некоторых – и если так, то кого именно? Иная связанная с этим словом проблема заключается в том, что его можно навешивать на определенную породу людей, совершающих акты насилия «террористов», в качестве ярлыка. Предполагается, что террористы попросту одержимы террористической деятельностью и оправдывают свои злодеяния чем угодно – то религией, то какой-то идеологией. Исходя из подобной логики, получается, что терроризм существует потому, что есть террористы, и стоит нам только от них избавиться, как мир сразу вздохнет с облечением.

Сколь ни соблазнительно такое решение, на самом деле граница между «террористами» и их сообщниками, которые «не-террористы», очень тонка. Кроме того, непонятно, является ли «террористом» некто, еще не приступивший к подготовке теракта. Хотя в любом обществе есть и социопаты, и те, кто получает от убийства садистское удовольствие, они редко оказываются вовлечены в умышленные публичные акции, которые мы связываем с терроризмом, и лишь немногие исследования по терроризму отправляются только от личных качеств. Работы по психологии терроризма имеют дело с психологией прежде всего социальной – в них изучается то, как люди реагируют на те или иные групповые ситуации, открывающие возможность для публичных актов насилия[8]. Лично я не знаю ни одного исследования, в котором бы заявлялось, что люди могут быть террористами просто «по своей натуре». Хотя у отдельных вовлеченных в религиозный терроризм активистов и были психологические проблемы, остальные кажутся вполне нормальными и социально приспособленными, но попадают в специфические группы и перенимают крайние взгляды.

По большей части вовлеченные в религиозный терроризм люди похожи на доктора Баруха Гольдштейна, убившего более тридцати мусульман, когда те молились в Пещере Патриархов в Хевроне. Гольдштейн был врачом, вырос в семье среднего достатка в Бруклине и получил профильное образование в Медицинском колледже Альберта Эйнштейна в Бронксе. Приверженность радикальному сионизму привела его в Израиль в поселение Кирьят-Арба, но за долгие годы политической активности – он руководил предвыборной кампанией рабби Меира Кахане, когда тот избирался в местный парламент, – Гольдштейн не казался ни безумцем, ни негодяем. До хевронского нападения его самым громким политическим актом было письмо в редакцию New York Times[9]. Если Гольдштейн и был «перверсивной личностью» с глубокими изъянами, которые всплыли в какой-то момент на поверхность и превратили его в террориста, нам о них ничего не известно. Известное нам говорит об обратном: по-видимому, он был достойным человеком, подобно своим «коллегам» из ХАМАС, охваченным беззаветной преданностью социальному идеалу своей общины. К столь отчаянному и трагическому поступку его подтолкнула убежденность, что этим идеалу и общине что-то угрожает. Он был, безусловно, зациклен на своих опасениях и даже одержим ими, но навешивать на Гольдштейна ярлык террориста еще до того, как он совершил свой чудовищный поступок, значило бы объявить, что он – террорист по натуре и что все его опасения – пустая клоунада. Судя по имеющимся свидетельствам, оба этих предположения ложны.

Исходя из этого, я использую термин «террорист» лишь изредка. В моем употреблении это аналог слова «убийца» и относится к кому-либо лишь после того, как человека признали виновным в совершении такого преступления либо в подготовке к нему. И даже в этом случае я обращаюсь к этому термину с осторожностью, поскольку технически какой-либо акт является «терроризмом» только для судей, если говорить о публичном пространстве – для СМИ, и уж точно «в глазах смотрящего». В старой фразе «Кто для одних – террорист, для других – борец за свободу» есть-таки доля истины. Маркировка чего-либо как терроризма является субъективным суждением относительно легитимности определенных актов насилия в той же мере, что и дескриптивным высказыванием на их счет.

Общаясь с воинствующими религиозными активистами и их сторонниками, я отметил, что те редко определяют действия своих группировок как терроризм. Некоторые говорили, что их следует называть скорее борцами, чем террористами. Осужденный за подрывы абортариев лютеранский пастор заявил мне, что не является террористом, потому что насилие само по себе никакого удовольствия ему не приносит. Насилие для него – лишь средство, и поэтому он, по его словам, всего лишь «защищал нерожденных младенцев»[10]. Один из суннитских лидеров в том регионе Ирака, который позже перейдет под контроль ИГИЛ, говорил, что боевики из числа его соратников – это поборники веры. Обе стороны конфликта в Белфасте предпочитали называться «военизированными группами». Лидер сикхских сепаратистов в Индии говорил, что предпочитает термин «борец», а «террористами» теперь величают тех, кого раньше обзывали ведьмами, чтобы оправдать их преследование[11]. В целом с такой позицией согласился и человек, повязанный с сетью «Аль-Каиды», сказав, что слово «террорист» – настолько избитое, что его можно употреблять только со множеством оговорок[12]. Эту позицию поддержал и лидер движения ХАМАС, с которым я беседовал в Газе: теракты «живых бомб» он называл «операциями»[13]. Как и многие другие прибегавшие к насилию активисты, свою группировку он сравнивал с армией, планирующей оборонительные маневры и использующей насилие только в стратегических нуждах. Слова «террорист» или «терроризм» из его уст не прозвучали ни разу.

И это не просто вопрос семантики. Использование слова «террорист» для описания акта насилия зависит то того, считается ли он оправданным. Обращение к этому термину во многом зависит от мировоззрения говорящего: если в целом в мире все спокойно, акты насилия считаются терроризмом; когда же бушует война, акты насилия вполне легитимны. Они могут рассматриваться в качестве упреждающих ударов, оборонительных тактик или же символов того, что мир и вправду затянут в трясину конфликта не на жизнь, а на смерть.

В большинстве рассмотренных в книге случаев для описания этого конфликта используется язык религии. Но что это меняет? Отличается ли насилие со стороны ХАМАС от насилия секулярных движений наподобие курдов? Вот в чем загвоздка: чем религиозный терроризм отличается от любого другого?

Как станет ясно дальше по тексту, какие-то отличия религия все-таки вносит. Некоторые из них бросаются в глаза сразу – скажем, обоснование актов насилия трансцендентной моралью или присущая им ритуальная интенсивность. Другие отличия глубже и проистекают из самого сердца религии. Знакомые нам религиозные образы противостояния и преображения – то есть понятия космической войны – прилагаются к посюсторонним социальным конфликтам. Следствием же того, что эти космические битвы переносятся в мир людей, становятся реальные акты насилия.

Отсюда возникает еще и другой вопрос: когда религия оправдывает насилие, используется ли она в политических целях? Вопрос этот не так прост, как может показаться вначале. Трудность здесь связана прежде всего с тем, что во множестве частей света – и особенно у религиозных националистов – религия вновь начала выступать как идеология общественного порядка, где религиозные элементы переплетены с политическими. Как будет видно из представленных в книге примеров, религия отнюдь не невинна, но и не всегда приводит к насилию. Это происходит лишь когда в результате совпадения ряда обстоятельств – политических, социальных и идеологических – она сплавляется с насильственными проявлениями общественных чаяний, личной гордыни и оппозиционных движений.

Поэтому вопрос о том, почему религиозный терроризм возник именно в данный момент истории, следует поместить в контекст, под которым я понимаю связанные с насилием исторические обстоятельства, социальные локусы и взгляды. Чтобы в них разобраться, мы обратимся не только к представлениям вовлеченных в акты насилия религиозных активистов, но и к сообществам их сторонников, а также к идеологиям, приверженцами коих они являются.

Культуры насилия: взгляд изнутри

Терроризм – почти никогда не одиночный акт. Когда братья Куаши напали на редакцию парижского сатирического журнала «Шарли Эбдо», множество их собратьев из числа алжирских иммигрантов сочли это заслуженной местью за то, что рассматривали как глумление над ними самими и их религией. Расстреливая молодежный лагерь, норвежец Андерс Брейвик воображал, что эту его попытку остановить мультикультурализм и распространение мусульманской культуры оценят едва ли не все расисты-христиане, – и кто-то из них, быть может, и оценил. Когда доктор Барух Гольдштейн заходил с автоматом в Пещеру Патриархов, то делал это с молчаливого одобрения его собратьев-евреев из близлежащего поселения Кирьят-Арба. В Мьянме, когда разъяренные толпы буддистов врывались в мечети и торговые лавки своих соседей-мусульман, подстрекали их к этому воинственные монахи. Когда в городе Пенсакола, штат Флорида, преподобный Пол Хилл убил выстрелом из дробовика врача Джона Бриттона и его телохранителя у самых дверей клиники, определенные христианские круги агрессивных сторонников запрета абортов со всех США горячо приветствовали его поступок. Когда Мохаммед Атта и его подельники из «Аль-Каиды» угнали в Бостоне коммерческие авиалайнеры, которые спустя некоторое время врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра и мгновенно обратили их в руины, то было частью хорошо согласованного плана, в котором участвовали десятки их сообщников и сотни – а может, и тысячи – людей в США, Европе, Афганистане, Саудовской Аравии и так далее по всему миру.

Как показывают эти примеры, для успеха теракту нужны сторонники и, в некоторых случаях, разветвленная организационная сеть. Ему также требуется невероятная моральная убежденность самих нападающих, чтобы оправдать массовое разрушение материальных объектов или безжалостное посягательство на чужую жизнь – особенно тех, кто им незнаком и к кому они не питают никакой личной вражды. Не обойтись тут и без немалой внутренней убежденности, социального признания и одобрения со стороны легитимирующей идеологии или авторитетной личности. Вследствие того, что таким актам необходима моральная, идеологическая и организационная поддержка, они, как правило, готовятся сообща – как тот заговор, что привел к распылению нервно-паралитического газа в токийском метро, или тщательно спланированные бомбовые атаки ИГИЛ.

Даже если какие-то акты и похожи на самодеятельность отдельных энтузиастов, у них часто есть сетевая поддержка и идеологическое обоснование, хотя бы и не столь очевидные. Игаль Амир, убийца Ицхака Рабина, принадлежал к движению мессианского сионизма, широко представленного как в Израиле, так и за его пределами. За атакой братьев Царнаевых на финише Бостонского марафона стояла группа сторонников независимости Чечни от России. За Тимоти Маквеем, осужденным за подрыв федерального здания в Оклахома-Сити, была субкультура воинствующих христиан, сообщества которых рассеяны по всем США. За норвежским «поборником» христианства Андерсом Брейвиком, устроившим в 2011 году кошмарную бойню в молодежном лагере неподалеку от Осло, стояла европейская субкультура ненависти к мусульманским мигрантам[14]. В 1993‐м взрывы во Всемирном торговом центре изначально считались делом рук кучки сторонников незрячего египетского шейха; их обширные связи с «Аль-Каидой» – международной сетью исламских активистов по главе с Усамой бен Ладеном – обнаружились лишь позднее. Во всех этих случаях действия активистов поддерживали, по их мнению, не только другие люди, но и витающее в воздухе чувство, будто мир и так уже полон насилия, и обуявшие его великие битвы морально оправдывают их собственные насильственные действия.

Ощущение, будто твоя община уже еле держится под градом ударов и что собственные твои действия являются лишь ответом на это насилие – один из существеннейших аспектов таких культур. В некоторых случаях это чувство с готовностью разделяют и сочувствующие извне движения – так, скажем, множество людей по всему миру считают переживание угнетенности со стороны палестинских мусульман хотя и прискорбной, но понятной реакцией на ситуацию политического контроля. В случае же, например, воображаемого угнетения воинствующих христиан или буддийского «Движения 969» в Мьянме, страхов, что полчища мусульман сотрут с лица земли чью-то культуру, или обвинений международных правительств и ООН в сговоре с целью кого-то закабалить большинство соглашается, что это параноидный бред. Прочие кейсы – связанные, например, с сикхскими боевиками в Индии, еврейскими поселенцами на Западном берегу, мусульманскими политиками в Алжире, воинствующими католиками и протестантами в Северной Ирландии и «антиабортниками» в США, – весьма противоречивы, и трезво мыслящие люди тут есть с обеих сторон. Во множестве случаев, таких как теракты ИГИЛ или «Аль-Каиды», конкретные политические конфликты перерастают в масштабную духовную брань.

Полагают ли это чувство угнетенности легитимным или нет аутсайдеры, оно безусловно легитимно для членов общины. Эти-то коллективные представления и подпитывают культуры насилия, расцветшие сейчас по всему миру – в группах еврейских националистов от Кирьят-Арба до Бруклина, где постоянно мусолится тема защиты Израиля, в горных поселках Айдахо и Монтаны, чьи жители, воинствующие христиане, считают, что их религиозным и личным свободам угрожает невероятных масштабов правительственный заговор, и – повсеместно – в набожных мусульманских общинах, которые полагают ислам осажденным современным обществом с его секуляризмом. В некоторых случаях при большой географической протяженности число принадлежащих к этим культурам людей крайне невелико: не следует забывать, что, например, культура насилия, которую представляет ХАМАС, не охватывает ни всех палестинцев, ни всех мусульман, ни даже всех палестинских мусульман; точно так же лишь незначительная часть евреев и христиан в мире поддерживает еврейский экстремизм или воинствующее христианство. И все-таки место вооруженной борьбе находится в каждой из этих религиозных традиций.

Вместо того чтобы говорить о «культурах» насилия, я мог бы описывать эти группы через понятия террористических «сообществ» или «идеологий», однако термин «культура» мне нравится тем, что охватывает оба измерения терактов – идейное и социальное. Нет нужды добавлять, что я трактую это понятие шире, чем эстетический продукт жизнедеятельности общества[15], включая в него также этические и общественные ценности, определяющие жизнь отдельно взятой социальной ячейки. Задавшись целью постичь эти культуры насилия, я поставил перед собою задачу проникнуть в мировоззрение к ним причастных и прикоснуться к тому, как террористы мыслят.

Такой подход к исследованию культур насилия можно определить как «эпистемический анализ мировоззрения» – это понятие выработали в ходе бесед о методологии я и моя коллега Мона Канвал Шейх, бравшая интервью у членов пакистанского «Талибана»[16]. Этот термин привлекает нас тем, что охватывает идею «эпистемы» в смысле Мишеля Фуко – то есть мировоззрения или парадигмы мышления, «определяющей условия возможности любого знания»[17]. Оно включает также и представление о совокупности укорененных в обществе идей о самом обществе – то, что Пьер Бурдьё называет «габитусом» и определяет как «социально сконструированную систему когнитивных и мотивационных структур»[18]. Именно этот культурный базис Клиффорд Гирц описывал как «культурную систему» того или иного народа: это паттерны мысли, мировоззрения и смыслы, привязанные к деятельности общества. По его мнению, такие культурные системы включают как секулярные идеологии, так и религии[19].

Используемый мной культуральный подход к исследованию терроризма имеет как преимущества, так и свои недостатки. Позволяя детальней рассматривать специфические мировоззрения и моральные обоснования каждой группы, он уделяет меньше внимания политической работе лидеров этих движений и международным активистским сетям. Относительно этих аспектов терроризма я полагаюсь на другие работы, в том числе на исчерпывающие исследования «Терроризм» Вальтера Лакёра и «Внутри терроризма» Брюса Хоффмана, охватывающие как исторические, как и современные прецеденты[20]; наработки Вальтера Райха и Джеррольда Поста по социальной психологии терроризма[21]; политическую аналитику – например, «Чего хочет террорист» Луизы Ричардсон, работу Марты Креншоу о структуре террористических организаций в Алжире и тексты Петера Меркля о левацком терроризме в Германии[22]; и наконец, вклад Пола Уилкинсона и Брайана Дженкинса в анализ терроризма как инструмента политической стратегии[23].

Данные работы позволяют другим ученым сосредоточиться на разработке культурального подхода к анализу террористических движений и попытаться воссоздать мировоззрение террористов изнутри – то, что я обозначил как «эпистемический анализ мировоззрения». Сегодня в рамках этого направления представлен уже целый ряд важных работ в формате кейс-стади: это анализ движения христианских реконструкционистов (Джулия Ингерсолл) или движения христианской идентичности (Джеймс Аго), ирландских боевиков (Мартин Диллон), воинствующих сикхов (Синтия К. Махмуд), еврейских активистов (Эхуд Шпринцак), террористов-смертников ХАМАС (Пол Штайнберг и Анн-Мари Оливер) и пакистанских талибов (Мона К. Шейх)[24]. Благодаря этим и прочим работам, вкупе с моими собственными эмпирическими исследованиями и любопытными репортажами международных журналистов, и могла появиться книга, которую вы держите в руках: сравнительный культуральный анализ религиозного терроризма.

Начинается она с частного рассмотрения религиозных активистов, которые обращались к насилию сами либо его оправдывали. Первая половина работы посвящена недавним терактам, связанным почти что со всеми основными религиозными традициями: здесь есть главы о христианах в Европе, боровшихся с мусульманскими мигрантами, и в США – те поддерживали подрывы абортариев или уничтожение федерального здания в Оклахома-Сити; католиках и протестантах, одобрявших теракты в Северной Ирландии; мусульманах, связанных с ИГИЛ, в Ираке и Сирии, атаками «Аль-Каиды» на ВТЦ в Нью-Йорке и ХАМАС на Ближнем Востоке; иудеях, одобрявших гонения на палестинцев, убийство премьера Ицхака Рабина и атаку на Пещеру Патриархов в Хевроне; индусах, связанных с нападениями на мусульман в индийском штате Гуджарат, и сикхах, стоявших за убийством главного министра Пенджаба Беанта Сингха и премьер-министра Индиры Ганди; воинствующих буддистах, насилии против мусульман в Юго-Восточной Азии и пуске нервно-паралитического газа в токийском метро.

Поскольку все эти кейсы затрагивают не только тех, кто вовлечен в теракты непосредственно, но и мировоззрения культур насилия, которые их обусловили, я провел интервью с некоторым количеством связанных с этими культурами людей. В последующих главах я решил сделать акцент на нескольких. В ряде случаев я ссылался на признанных лидеров политических организаций, в числе которых Ашин Виратху, Абдель Азиз Рантиси, Том Хартли и Симранджит Сингх Манн. В иных случаях я выбирал открытых активистов, осужденных за связанные с насилием преступления, – таковы Махмуд Абухалима, Майкл Брей и Йоэль Лернер. Иногда я обращался к представителям низших эшелонов активистских движений, таким как Такеши Накамура и Йохай Рон, и жертвам насилия – например, пострадавшим от ИГИЛ беженцев в Курдистане и Ираке или пережившим бомбовые атаки палестинцам на Западном берегу. Интервью, которые я решился представить в деталях, таким образом, довольно разнообразны, но в каждом из этих случаев, как мне кажется, они наилучшим образом отражают мировоззрения культур насилия, к которым принадлежат информанты.

Вторую часть книги я посвятил закономерностям – той общей логике, что прослеживается в культурах насилия, описанных в первой части. Здесь я пытаюсь объяснить, почему и как именно связаны меж собой религия и насилие. В главе 7 я рассказываю, почему акты религиозного терроризма направлены к достижению не только стратегических, но и символических целей. В главах 8 и 9 – описываю, как субъекты религиозного насилия увязывают образы космической борьбы с посюсторонним политическим конфликтом, и объясняю поэтапное развитие процессов демонизации и символического усиления. Глава 10 посвящена тому, как религиозное насилие сообщает страдающим от отчуждения индивидам, маргинальным группам и вдохновенным идеологам ощущение силы.

В заключительной главе я возвращаюсь к вопросам, связанным с религией прямо: почему люди верят, что Господь Бог может санкционировать терроризм, почему религия сегодня возвращается к нам в столь кровавом обличье и что мы можем тут сделать – если вообще что-то можем. Отправляясь от выводов, сделанных в ходе анализа религиозного терроризма, я предлагаю пять сценариев того, как насилие может сойти на нет.

Если мы хотим ответить на вызовы религиозного терроризма эффективно и так, чтобы не преумножать насилие, нужно, как мне кажется, осознать, почему именно происходят теракты. Этой практической задаче, стоявшей предо мною при написании книги, подлежит, однако, попытка понять ту роль, какую насилие всегда играло в религиозном воображении, и как можно помыслить Бога насылающим ужас – то есть террор.

Эти две цели взаимосвязаны. Один из сделанных мною выводов таков, что для религии со всеми ее образами и идеями нынешний исторический момент глобальной трансформации оказался благоприятным для возвращения в качестве публичной силы. В тени же религиозных нестроений и возможностей для возрождения религии в политической сфере скрываются, как я полагаю, едва ли не повсеместное обесценивание светских источников авторитета и потребность в альтернативных идеологиях общественного порядка. В этом, возможно, и состоит исторический парадокс, наглядно представленный в нынешних терактах: ответы на вопросы о том, почему современный мир по-прежнему нуждается в религии и почему он содрогается от публичных актов насилия, – это один и тот же ответ.

Часть первая. Культуры насилия

2. Христово воинство

С потрясениями от кошмарных актов насилия, вызванных к жизни религиозными чувствами, европейцам и американцам пришлось свыкнуться задолго до 11 сентября и терактов ИГИЛ в 2015 году в Париже. Однако же до событий 2001‐го в Нью-Йорке и Вашингтоне большинство религиозных терактов на Западе были связаны не с исламом, а с христианством. Так, Великобританию долгие годы терзала борьба католиков и протестантов в Северной Ирландии, а Европу в целом – агрессия активистов-христиан против недавних иммигрантов из Алжира, Марокко и с Ближнего Востока. В числе терактов, организованных в США до 11 сентября воинствующими христианами, можно назвать стрельбу в еврейском социальном центре в Калифорнии, взрывы на Олимпийских играх в Атланте и в федеральном здании в Оклахома-Сити, а также нападения на абортарии. Уже после этого водораздела число терактов со стороны христиан только увеличилось – не только в Африке, где они связаны с движениями вроде «Господней армии сопротивления» Джозефа Кони, но также в США и Европе, где они обусловлены гнусной ксенофобной ненавистью к мусульманским мигрантам и где христиане с 1990 года совершали теракты чаще мусульман.

Именно с таких христианских примеров из США и Европы я и хотел бы начать исследование религиозного насилия, охватившего сегодня весь мир. Хотя внимание общественности долгое время было приковано по большей части к событиям на Ближнем Востоке, я решил начать с феномена, который большинству американцев и европейцев покажется равно знакомым и чуждым: это воинствующее христианство на Западе. Из привычного здесь – окружение, из странного – сама та идея, что религиозный экстремизм может существовать в ультрасовременных обществах XXI века. Кому-то покажется удивительным также и то, что терроризм вообще может быть связан с христианством.

«Поборник» христианского мира Андерс Брейвик

22 июля 2011 года, спустя несколько часов после чудовищного нападения норвежца Андерса Брейвика на детский лагерь неподалеку от Осло, мне позвонили с норвежского телевидения. В течение полутора часов Брейвик беспрепятственно преследовал и расстреливал своих жертв, убив в итоге шестьдесят семь человек; еще двое утонули в море, попытавшись бежать. Младшей девочке было четырнадцать лет, большинство же составляли тинейджеры из молодежного крыла либеральной политической партии, которая высоко ставила ценности мультикультурализма. Некоторых пуля настигла при попытке к бегству, прочие молили о пощаде – но безуспешно. Когда об этом злодеянии передавали по телевизору, меня мучил немой вопрос, преследовавший тогда всех: зачем кому-либо совершать такое безумство?

Тот же вопрос задали мне по телефону и представители телевидения, хотя к тому времени у СМИ уже был на руках ключ к решению этой загадки. Через несколько часов после стрельбы в интернете был опубликован объемный написанный по-английски манифест авторства Эндрю Бервика – что, очевидно, опять же английская форма норвежского имени Андерс Брейвик. Я попросил немедленно выслать мне его по е-мейлу.

«Манифест» оказался причудливой мешаниной. Текст на полторы тысячи страниц назывался «2083 – Европейская Декларация Независимости» и являл собою дикую смесь дневниковых заметок, пересказов книг со статьями и параноидального обсасывания событий из европейской истории и политики, связанных со «зловредным влиянием» феминизма, культурного марксизма и особенно мусульманской культуры. Убийства же, по всей видимости, были попыткой привлечь внимание к этому бессвязному и желчному сочинению – по крайней мере, отчасти. Бóльшую часть ночи я просидел в кабинете за чтением рукописи, пытаясь уразуметь, что бы это вообще могло значить. Что приковало мое внимание первым, так это заглавие: не та его часть, где «Европейская Декларация Независимости» (независимости от чего, от кого?), а дата. Что такого особенного произойдет в 2083‐м? Число «2083» в брейвиковском манифесте – это год кульминации войны, которая продлится семьдесят лет со дня его подвига. Но ведь 2011‐й плюс 700 будет 2081‐й – почему же датой окончательного изгнания мусульман из Норвегии для него стал 2083‐й, откуда взялись еще два года?

Ответ обнаружился на странице 242‐й, где он объясняет, что в 1683 году состоялась Венская битва: тогда после ожесточенной схватки было разгромлено войско Османской империи – и это позволило большей части Европы не влиться в исламский мир. Дата в заголовке Брейвика означала 400-летнюю годовщину этого решающего сражения, и оказалось, что для самого Брейвика его поступок как бы воспроизводил исторические усилия по избавлению Европы от того, что он воображал исходящим от мусульманства злом. Исламская угроза – один из центральных мотивов манифеста, пронизанного чувством срочной необходимости остановить «мусульманскую волну, которая вот-вот захлестнет Северную Европу», – так он это воспринимал. «Довольно трепать языком, – провозглашает Брейвик, – пришло время вооруженного сопротивления»[25].

Его противниками в этой воображаемой космической войне являлись «культурные марксисты / мультикультуралистские элиты», которых он называет «нацистами наших дней» и чья цель – якобы «ввергнуть нас [белых европейцев] в культурную бойню, продав в рабство мусульманам». И далее Брейвик угрожает этим «мультикультуралистским элитам»: «Мы знаем, кто вы и где вы живете, – и мы за вами придем».

Его манифест – любопытный эклектический документ, напоминающий сборную солянку из чего угодно, от руководств для мелких фермерских хозяйств до аннотации к курсу по революции, предназначенному для учебных заведений; к аннотации прилагается обширная библиография, где представлены такие авторы, как Иммануил Валлерстайн, Теда Скочпол, Эрик Хобсбаум, а в качестве учебника предлагается книжка «Теория революции», подготовленная моим коллегой в Санте-Барбаре Джоном Фораном. Также тут есть теоретико-исторические глоссы на темы европейской истории и политических идей, а также попытки объяснить ислам и мусульманскую историю – причем поданные таким образом, чтобы выдать эту крупнейшую религиозную традицию за идеологию, созданную с целью достижения мирового господства. Кроме того, в манифесте есть руководство по изготовлению террористических приборов и подготовке терактов, а также советы относительно одежды, которую следует надеть, чтобы тебя не поймали, – здесь «отлично подойдет» полицейская форма.

Самая же, пожалуй, интересная часть текста Брейвика – это хронология, в которой он день за днем отслеживает несколько недель, предшествующих взрывам и стрельбе 22 июля. Хронология эта заканчивается констатацией факта: «Полагаю, это моя последняя запись. Сейчас пятница, 22 июля, 12:51». Пару минут спустя он отправил свою 1516-страничную книгу по электронной почте на тысячи адресов из списка контактов и семи тысячами подписчиков на Фейсбуке – вкупе со ссылкой на сделанное им видео, опубликованное на Ютьюбе. Затем он поехал в деловой центр Осло и взорвал бомбу, которая убила восемь человек и обрушила здания, где располагались офисы правящей политической партии. Потом надел полицейскую форму, в таком виде прошел в молодежный лагерь Либеральной партии – «Венстре» – и хладнокровно убил шестьдесят девять молодых людей и подростков.

Подобно многим сегодняшним террористам, он обставил свой акт насилия как перформанс – чтобы показать миру, что в какой-то момент «главным» был он. Его теракт был призывом к оружию, адресованный воображаемому кругу сторонников, и маячком, возвещающим о начале космической войны между бытийными силами добра и зла. В тени земного конфликта была борьба за весь христианский мир. Как видно из заглавия манифеста, Брейвик хотел воссоздать исторический момент, когда христианство дало отпор вражеским полчищам, а ислам – изгнан от лица того, что он полагал «чистотой европейского общества». Набожным христианином Брейвик не был: он гордился наследием викингов и называл себя «одинистом» по имени древнего северогерманского божества. Однако же вместе с тем он чувствовал, что защищает наследие европейского христианского мира, и собирался даже восстановить орден тамплиеров – силу, которая противилась исламскому господству в эпоху Крестовых походов. Подобно героям своей любимой игрушки World of Warcraft Брейвик мыслил себя героем в великой битве древних противоборствующих сил.

Историческая траектория этой войны, которая будет поделена на четыре стадии с кульминацией в 2083 году, описывается им в деталях и очень тщательно. Силы мультикультурализма, по его мнению, встанут насмерть и будут сопротивляться любым попыткам их одолеть. «На достижение победы у нас уйдет 70 лет», – пишет он, но добавляет, что «итоговая победа абсолютно несомненна»[26]. На заключительной стадии великой космической войны – гражданского конфликта между силами мультикультурализма и немногочисленными праведниками – либеральные силы по всей Европе падут в результате серии переворотов. Затем наконец-то случится долгожданная «депортация муслимов», и европейский христианский мир восстановится.

Брейвик надеялся, что его манифест станет набатом, который пробудит неравнодушных христиан в Северной Европе ото сна, и они примкнут к его борьбе, одолеют силы мультикультурализма и выгонят мусульман. Основной целью терактов, как он заявил позднее, было привлечь внимание людей к манифесту и заставить его прочесть. Хотя цели своей он достиг, нет никаких свидетельств, что книга убедила кого-либо поддержать борьбу Брейвика, – если только этот кто-то уже ее не поддерживал. Вместо этого СМИ выставили его в довольно-таки жалком свете, и 24 августа 2012 года ему дали, по сути, пожизненный срок. Среди обвинений значились «массовое убийство, организация взрыва, повлекшего человеческие жертвы, и терроризм».

Тимоти Маквей и подрыв федерального здания в Оклахома-Сити

Собирая материалы по делу Андерса Брейвика, я не мог избавиться от пугающего ощущения дежавю. Около пятнадцати лет до его демарша еще один молодой «воитель» тоже самовольно попытался спасти родину от воображаемого засилья либералов, и последствия этой попытки были ужасными и трагическими. Человека, который устроил взрыв в Оклахома-Сити, звали Тимоти Маквей, и сходства между ним и норвежцем Брейвиком действительно поразительны. Оба были не уродами внешне, молоды, принадлежали к белой расе и считали себя солдатами в космической войне за восстановление христианского мира. Оба думали, что вызванные ими массовые разрушения станут началом великой битвы по спасению общества от либеральных сил мультикультурализма, из‐за которых в его ряды затесались представители других вероисповеданий и рас. Оба говорили, что сожалеют о человеческих жертвах, но что их действия были «необходимыми» – и это с абсолютной непримиримостью. Они даже использовали схожий тип взрывчатки – смесь нефтяного топлива и аммиачной селитры, входившей в состав удобрений, будто бы нужных Брейвику для фермерских экзерсисов. Ферму же, как выяснилось впоследствии, он арендовал прежде всего потому, что там было удобно испытывать бомбы. Опять же, огромная важность исторических дат: Маквей был зациклен на 19 апреля, годовщине осады «Маунт Кармел»; Брейвик выбрал 22 июля – в 1099 году в ходе Первого крестового похода в этот день было основано Иерусалимское королевство – и 2083 год, служивший напоминанием о европейской победе над мусульманскими ордами под Веной в 1683‐м.

Ключевое отличие между Маквеем и Брейвиком – манифест. У этого первого склонности к писательству не было, и поэтому он использовал куски и цитаты из любимой книжки – романа-антиутопии «Дневники Тёрнера», написанного неонацистом Уильямом Пирсом под псевдонимом Эндрю Макдоналд. Это произведение объясняет мотивы Маквея пугающе сходным образом с тем, как «Декларация» – мотивы Брейвика: Маквей считал, что либеральные политики отступили под натиском глобализации и мультикультурализма и что страну пытаются захватить «чурки» – то есть небелые, нехристиане, приверженцы нетрадиционной ориентации и враги патриархата. Дабы сохранить страну для христианства, праведные мужи – белые, гетеросексуальные и не поддавшиеся губительному влиянию феминизма – должны вмешаться в ход событий и преобразить мир силой взрыва, который послужит сигналом к началу войны. Маквей взял эти идеи из «Дневников Тёрнера», но их же разделял и Брейвик.

Подобные концепции свойственны также части христианской субкультуры в Европе и США, в которой считается, что превосходство белой расы основано на божественном праве. Это главная идея движения «Христианской идентичности», которое оказало влияние на Маквея и многих других американских активистов, а также спровоцировало такие акты насилия, как инцидент в Руби-Ридж и убийство еврейского телеведущего в Денвере, штат Колорадо. Оно сильно повлияло на Эрика Роберта Рудольфа, печально известного с 1990‐х благодаря длинной череде актов насилия, в том числе взрывам в абортариях Бирмингема, Алабамы и Атланты, штат Джорджия; разгромом лесбийского бара в Атланте; наконец, подрывом бомбы на Олимпийских играх в Атланте в 1996 году. В течение пяти лет Рудольф скрывался в Аппалачах, но в 2003 году был пойман и теперь отбывает несколько пожизненных сроков. Все эти теракты объединяет между собой их связь с абортами и гомосексуальностью – многие христиане считают их аморальными. Как сказал мне в интервью один из его защитников, Рудольф разозлился на организаторов Олимпийских игр за то, что когда факел с олимпийским огнем передавали по городам на юге США по пути в Атланту, те намеренно пропустили один округ в Северной Каролине из‐за его решения о «несовместимости содомии с ценностями общины». Рудольф интерпретировал это заявление как поддержку гомосексуальности со стороны организаторов игр[27]. В более широком смысле, по словам информанта, Рудольф был обеспокоен тем, что светские власти насаждают вседозволенность и «атеистический интернационализм», возглавляя тем самым враждебный лагерь в том, что другой его сторонник, преподобный Майкл Брей, называет идущей в современном обществе «культурной войной»[28].

Хотя эти опасения разделяют многие христианские активисты, в случае Рудольфа они были связаны с движением «Христианской идентичности», знакомым ему еще с детства: одно время он вместе с матерью состоял в ячейке «Американской идентичности» во главе с Дэном Гейманом, и СМИ сообщали, что он также знал позднего проповедника «Идентичности» Норда Дэвиса. Богословие «Христианской идентичности» основано на радикальном супремасизме и библейском законе. В США оно легло в основу таких экстремистских групп, как Posse Comitatus, «Орден», «Арийская нация», а также движения сторонников Рэнди Уивера в Руби-Ридж, «Всемирной церкви Бога» Герберта Армстронга, «Свободных людей Монтаны» и «Мировой церкви Творца». Оно популярно во многих военизированных движениях, а в 1999 году вдохновило Буфорда Фарроу напасть на еврейский центр в Гранада-Хиллс, штат Калифорния.

Рис. 1. Тимоти Маквей в Уйэко

По всей вероятности, идеи «Христианской идентичности» оказали влияние и на Тимоти Маквея, предрасположенного к их восприятию благодаря связям с культурой ополчений. Кроме того, он знал об Элохим-Сити – военном лагере «Христианской идентичности» на границе Оклахомы и Арканзаса. Хотя неоспоримые свидетельства о причастности Маквея к этой общине отсутствуют, материалы дела содержат информацию о телефонных звонках, которые он совершал в Элохим-Сити в последние месяцы до подрыва федерального здания в Оклахома-Сити, – один из них за две недели до атаки[29]. У Маквея был штраф за мелкое нарушение правил дорожного движения, допущенное на расстоянии десяти миль от общины на единственном к ней подъезде. Идеи «Идентичности» или близкие к ним концепции он усваивал, например, из The Patriot Report – новостного листка «Христианской идентичности» с редакцией в Арканзасе, – но по большей части, скорее всего, из «Дневников Тёрнера»[30]. По словам приятелей, роман был его «настольной книгой» и даже «библией»[31]. По сообщению одного оружейного коллекционера, который часто видел Маквея на выставках оружия, тот за бесценок впаривал книгу любому, кто хоть как-то ею интересовался, и всегда таскал при себе экземпляр[32]. Более того, вопреки отпирательствам Маквея, из его телефонных счетов видно, что он несколько раз говорил с автором романа напрямую, в том числе незадолго до нападения на Оклахома-Сити[33].

Сам автор, Уильям Пирс (1933–2002), получил докторскую степень в Колорадском университете, какое-то время преподавал физику в Орегонском университете, а затем писал тексты для Американской нацистской партии. Хотя сам он связь с движением «Христианской идентичности» отрицал – и поругивался на топорность многих «идентичных» групп, – идеи Пирса практически неотличимы от характерного для них стиля мышления. В 1984‐м он объявил себя лидером религиозной общины, названной «Обществом Космотеистов» и чрезвычайно походившей на группы в рамках «Христианской идентичности»[34].

Рис. 2. Остатки автомобилей на фоне взорванного федерального здания. Фото: старший сержант Престон Честин

В «Дневниках Тёрнера», вышедших в 1978‐м за подписью Эндрю Макдоналда и описывающих апокалиптическое противостояние между борцами за свободу и диктатурой американского правительства, нашли отражение многие идеи Пирса относительно «идентичности» и «космотеизма». В подполье роман быстро стал классикой и разошелся в количестве 200 тысяч копий на выставках оружия и через почтовые каталоги. Для активистов наподобие Роберта Мэтьюса, замешанного в убийстве еврейского радиоведущего в Денвере, книга служила прямым руководством к действию. Как и Тимоти Маквей, Мэтьюс воспринял агитки романа о беспределе правительственного контроля в США и сопротивлении ему со стороны боевой группировки «Орден» на полном серьезе. Именно «Орденом» назвал собственное движение Мэтьюс, и именно стратегию партизан-патриотов из пирсовского романа – по части нападений на правительственные объекты – почти в точности воспроизвел Маквей при уничтожении федерального здания в Оклахома-Сити.

Один из разделов «Дневников Тёрнера», хотя и написанный почти за восемнадцать лет до взрыва, читается едва ли не как сводка с места этих чудовищных происшествий. В леденящих кровь деталях там описывается, как протагонист разносит на части федеральное здание при помощи грузовика с кузовом, забитым «чуть менее чем пятью тысячами фунтов» аммиачной селитры и нефтяного топлива. Грузовик Тимоти Маквея был нагружен 4400 фунтами такой же смеси, упакованной и перевезенной в точности как описано в книжке. По сюжету целью взрыва было ударить по (якобы) злокозненному правительству и вдохновить «свободных людей» на борьбу[35]. Согласно идее Пирса, подобные меры необходимы из‐за умонастроений секуляристской диктатуры, навязанной американскому обществу усилиями заговорщиков – жидолибералов, которые с дьявольским упорством стремятся лишить христианское общество его свободы и духовных ориентиров.

Пирс и активисты «Христианской идентичности» взыскуют революции, которая покончит с установившимся в Америке разделением церкви и государства – точнее, поскольку официальную церковь они презирают, речь идет о «слиянии религии и государства» в новом обществе с религиозным законом. Именно поэтому столь многие «идентичники» практиковали совместную жизнь в теократических группах – Элохим-Сити, ячейках «Свободных людей Монтаны», «Арийской нации» и «Обществе Космотеистов» Пирса. Хотя капитализм эти религиозные коммунитаристы и не отвергают, многим нравится, чтобы собственность была общей. Из общего у них апокалиптический взгляд на историю и еще бóльшая, чем у реконструкционистов, склонность к теориям заговора. Им кажется, что великое столкновение между свободой и правительственной кабалой начнется буквально с минуты на минуту, а потом их мужественные боевые усилия повергнут дьявольскую систему в трепет и пробудят в массах свободолюбивый дух. Вот вкратце основные идеи, которые Тимоти Маквей перенял из пирсовских «Дневников Тёрнера» и, опосредованно, теорий «Христианской идентичности».

Мысль «Христианской идентичности» берет свое начало еще в XIX веке в движении британского израилизма. Как пишет специалист по этому движению Майкл Баркун, одним из его отцов-основателей был Джон Уилсон, чья центральная работа – «Лекции о наших израильских истоках» – была адресована широким кругам британцев и ирландцев из среднего класса[36]. Уилсон утверждал, будто Иисус был не семит, а вовсе даже ариец; что Колена Израилевы, переселенные некогда из Северного Израильского царства, тоже были голубоглазые арийцы, каким-то образом оказавшиеся на Британских островах; и что под «заблудшей овцой из дома Израилева» имеются в виду не кто иные, как нынешние англичане[37]. В позднейших версиях теории добавляется, что люди, называющие себя евреями, – самозванцы. В некоторых изводах «идентичности» их считают отпрысками Евы от гнуснейшего полового сношения с Дьяволом, в других – инопланетянами, явившимися сюда из космоса. В любом случае, эти вроде-как-евреи претендуют на такое звание исключительно с целью заявить о своем превосходстве и добиться власти над миром. Предполагается, что в жидовском заговоре не обошлось и без тайного ордена протестантских масонов.

В США британский израилизм пришел в начале XX столетия трудами евангелиста Джеральда Л. К. Смита и публициста Уильяма Кэмерона, который писал за автомобильного магната Генри Форда[38]. Сам Форд разделял многие из этих взглядов, так что его именем был даже подписан сборник антисемитских эссе «Международное еврейство как первейшая мировая проблема» (1920–1922), на самом деле написанных Кэмероном. Именно к нему восходят такие идеи «Христианской идентичности», как необходимость для англосаксонской расы восстановить свою чистоту и политическое господство, а для западных обществ – придерживаться библейских принципов в управлении. Позднее философию «Христианской идентичности» продвигали Бертрам Компаре, помощник окружного прокурора в Сан-Диего, а также Уэсли Свифт – член Ку-Клукс-Клана, в 1946 году основавший «Церковь христиан Иисуса Христа». Эта церковь послужила фундаментом для «Лиги христианского сопротивления», организованной Биллом Гейлом на его ранчо в Марипосе, штат Калифорния, из которой впоследствии вышли Posse Comitatus и «Арийская нация»[39].

Основной аудиторией британского израилизма XIX века были элиты британского общества; в США эта идеология жестче и более политизирована. Приверженцы «Идентичности» были по большей части сравнительно безобидны; как пишет Джеффри Каплан, изучавший современные группы «идентичников» на Среднем Западе и Северо-Западе Америки, общественное сознание сильно упростило эти идеи, так что для американских правых кругов эти группы стали наподобие «монстров»[40]. Даже если это и так, именно эта идеология стояла за рядом куда более одиозных групп и произошедших в американском обществе инцидентов конца XX – начала XXI столетия.

В последние десятилетия крупнейшее скопление ячеек «Идентичности» в США наблюдалось в штате Айдахо с центром в поселении «Арийской нации» неподалеку от Хейден-Лейк, а также в южной части Среднего Запада у границ Оклахомы, Арканзаса и Миссури. Именно здесь группа христиан-«идентичников» под названием «Завет, Меч и Божья Десница» выстроила поселение площадью в 224 акра и военный лагерь, который они окрестили не иначе как «Учебным центром по выживанию и борьбе с концом света»[41]. Неподалеку от них проповедник «Христианской идентичности» Роберт Миллар и бывший член Американской нацистской партии Глен Миллер основали Элохим-Сити, чьи жители собирают оружие и готовятся к рейду из правительственного Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия «по сценарию „Ветви Давидовой“»[42]. С этим-то лагерем «Христианской идентичности» Тимоти Маквей и контактировал незадолго до того, как подорвать федеральное здание в Оклахома-Сити.

Американский извод «Христианской идентичности» вобрал в себя многие параноидные воззрения британского движения, несколько подновленные под общественные тревоги широких масс современных американцев. Так, например, они обвиняют ООН и Демократическую партию, что те будто бы соучаствуют в заговоре жидомасонов с целью захватить весь мир и поработить человечество. В одном из опубликованных в 1982 году памфлетов «Идентичности» евреи описываются как «паразиты и стервятники», управляющие миром через международные банковские сети[43]. Основание Международного валютного фонда, введение магнитных карточек и штамповка бумажных денег, не обеспеченных золотом или серебром, называются в публикации заключительными этапами реализации «сатанинского плана»[44].

Еще один крайне болезненный для «Христианской идентичности» вопрос – контроль над оружием, поскольку они полагают, что именно с его помощью «жидолиберальные заговорщики из ООН», как они говорят, намерены вырвать последние ростки сопротивления централизованной власти. «Заговорщики» вроде как стремятся любой ценой отнять у людей оружие, которое они могли бы использовать для защиты себя и сограждан от тиранического режима. Одержимость этой проблемой сделала многих сторонников «Идентичности» естественными союзниками Национальной стрелковой ассоциации США. Риторика ассоциации сыграла немалую роль как в подпитке их страхов относительно правительственного контроля над оружием, так и в плане тиражирования их паранойи в публичной сфере.

Ближе к концу 1990‐х движение «Христианской идентичности» стало, по всеобщему признанию, одним из главных в США рупоров ультраправых идей. Лидером его в то время был Ричард Батлер – бывший пресвитерианский пастор, которого часто описывают как «старейшину американской ненависти»[45]. Хотя община «Арийской нации» в Айдахо насчитывает всего горстку его сторонников, живущих на ферме площадью в двадцать один акр, дневная посещаемость их сайта составляет более пятисот человек. Кроме того, движение получало крупные денежные вливания от Карла Стори и Винсента Бертоллини – двух предпринимателей Кремниевой долины. По сообщениям, к 1999 году их организация под названием «Последний посланник одиннадцатого часа» потратила на продвижение идей «Идентичности» один миллион долларов и имела доступ еще к пятидесяти. Один из проектов, который они финансировали, заключался в массовой почтовой рассылке видеопленки, на которой Батлер излагает одну из теорий «Христианской идентичности», а именно теорию «чистого семени адамовой крови», которую (кровь) якобы пытается искоренить глобальный заговор[46]. Обширные связи с этой общиной были и у других групп – таких, например, как «Орден» Роберта Мэтьюса.

Наиболее радикальные «идентичники» становятся террористами-одиночками. Некоторые напоминают Баффорда Фэрроу – тот жил когда-то в общине Батлера и женился на вдове Мэтьюса – или Бенджамена Смита, который 4 июля 1999 года устроил стрельбу в Иллинойсе с Индианой и принадлежал при этом к около-«идентичной» церкви, чуравшейся других «идентичных» церквей – а значит, и всего остального христианства. Другие похожи на Тимоти Маквея, чья группа напоминала скорее организацию наоборот – безымянную и сплоченную.

Однако же «Христианская идентичность» – далеко не единственная девиантная христианская идеология, вдохновившая теракты на земле США. Другие связаны с учением христианского реконструкционизма, так что многие из этих терактов целились в клиники, где проводились аборты. Впрочем, их активисты – не только пролайферы; это сторонники идеи перекроить американское общество под кальвинистские принципы «христианской политики» – так, чтобы Америка стала подлинно христианской страной.

Майкл Брей и взрывы в абортариях

«Одной промозглой февральской ночью» преподобный Майкл Брей с другом выехали на желтой «Хонде» из его дома в Боуи, направившись в близлежащий городок Довер, штат Делавэр. Содержимое багажника хорошего не предвещало: шлакоблок, чтобы разбить стекло, канистры с бензином, чтобы облить им здание по периметру и внутри, тряпки и спички для разжигания пламени. На дороге стоял туман, а мост через Чесапикский залив весь обледенел. Машину занесло, случилась небольшая авария, но приятели были твердо намерены ехать дальше. «Еще не забрезжил рассвет, – рассказывал Брей, – как единственный доверский абортарий объяло пламя, и с убийством младенцев было покончено»[47]. В следующем, 1985 году он и еще два ответчика предстали перед судом за уничтожение семи абортариев в Делавэре, Мэриленде, Вирджинии и Вашингтоне с общим ущербом более миллиона долларов. Брея признали виновным и приговорили к тюремному сроку. Отсидев, 15 мая 1989 года он вышел на свободу.

Многие годы спустя, общаясь с Бреем в его загородном доме в Боуи, я не увидел в нем ничего зловещего или особенного фанатичного: это веселый и обаятельный красавец-мужчина, только что разменявший пятый десяток. Он предложил называть его Майк и очень мало походил на узколобого фундаменталиста с большим гонором. После обеда Брей любил пропустить бокальчик вина и со знанием дела рассуждал о богословии и политике[48].

Подобная манера сильно отличалась от того, как он вел себя на публике. Незадолго до одного из моих интервью с Бреем он появился на телевидении в передаче Nightline, посвященной терактам со стороны борцов с абортами[49]. Ведущий обвинил его в авторстве подпольного мануала «Армия Бога», который содержит подробные инструкции по уничтожению абортариев и саботажу. Обвинений Брей не отверг, но и не подтвердил. Когда несколько дней спустя в разговоре я поинтересовался у него об авторстве документа, он вновь уклонился от прямого ответа, но показал мне копию текста, которую имел в распечатке. Мануал был написан в характерном для него сатирически-бойком стиле, так что я заподозрил, что обвинение ведущего было верным. Наличие связи между Бреем и «Армией Бога» было установлено еще ранее в ходе процесса, когда литеры AOG – «Army of God» – обнаружились на зданиях, которые, по свидетельству обвинения, он поджег. На мой вопрос, почему Брей не отрицает за собой авторство брошюры, если действительно ее не писал, тот ответил, что «хотел выказать солидарность с кем бы то ни было, кого обвиняют в авторстве этой книги»[50].

Рис. 3. Преподобный Пол Хилл (слева) и преподобный Майкл Брей (в центре) держат плакат «Разве неправильно использовать силу, чтобы остановить убийство невинных младенцев?». Фото: Майкл Брей

Был ли он автором мануала или же нет, его идеям Брей, безусловно, симпатизировал. В качестве лидера движения «Защитное действие» Майкл Брей утверждал, что использование насилия в антиабортной борьбе оправданно, хотя даже пролайф-активисты сочли его нападения на абортарии перебором. Это же касается и его текстов. В 1991–2002 годах Брей выпускал один из самых воинственных во всей стране христианских новостных листков под названием Capitol Area Christian News («Капитолийские христианские новости»); среди основных тем – аборты, гомосексуальность и еще так называемые «патологические злоупотребления» со стороны федеральных властей.

Брей официально выступал в поддержку двух активистов, осужденных за убийство либо покушение на жизнь сотрудников абортариев. Так, в 1994 году в городе Пенсакола, штат Флорида, соратник Брея, преподобный Пол Хилл, застрелил доктора Джона Бриттона и его телохранителя Джеймса Барретта у клиники Ladies Center. За несколько лет до этого сторонница Брея по имени Рэйчел (Шелли) Шэннон – домохозяйка из сельского Орегона – также признала участие в нападениях на абортарии. За покушение на доктора Джорджа Тиллера, совершенное у дверей его клиники в Вичите, штат Канзас, ее приговорили к тюремному сроку. Ее выстрелы доктора только ранили, но когда в 2009‐м он был все же убит во время богослужения Скоттом Редером, Брей горячо одобрил этот поступок и написал у себя на сайте, что «решение прервать жизнь того, кто прерывает жизни, – это удачное решение, ибо оно спасает реальные жизни» (курсив в оригинале)[51]. Брей также написал книгу «Время убивать», и в плане этического обоснования антиабортного насилия это ключевая работа, где оправдываются его собственные теракты, убийства врачей и действия активистов вроде Шэннон[52]. Однако же в личном общении преподобный Брей – человек приветливый и нескучный.

По его словам, он всегда вел активный образ жизни и воспитывался в семье, где любили спорт, церковь и военную жизнь. Его отец служил морским офицером в близлежащем Аннаполисе, так что Майк рос с мыслью, что последует его стопам и сделает карьеру на флоте. В школе он слыл крутым спортсменом и на выпускном танцевал с самой популярной девчонкой в классе. Ее звали Кэти Эпштейн, но известной на всю Америку она станет под именем Кэти Ли как популярная певица и соведущая (с Регисом Филбином) утреннего ток-шоу на телевидении. У Майка столь явных знаков успеха не было. В Военно-морской академии в Аннаполисе он проучился всего год, а потом бросил и жизнь вел «разгульную». В религии он искал спасение от своего недуга и на какое-то время соблазнился мормонством. Мать его бывшей девушки Кэти Ли подтолкнула его к Билли Грэму и опыту «второго рождения». Майк обратился в евангелическое христианство и поехал в Колорадо учиться в баптистском Библейском колледже и семинарии.

Однако же он никогда не отвергал и веры, в которой рос, – лютеранства. Вернувшись в Боуи, он присоединился к церкви своего детства и стал помощником пастора. Во время объединения национальных лютеранских церквей фракция местной общины во главе с Бреем противилась тому, что полагала отказом национальной церкви от принципа библейского буквализма. В 1984 году примеривший на себя роль крестоносца Брей и еще десять семей откололись и основали Реформированную лютеранскую церковь – независимую деноминацию, связанную с национальной Ассоциацией свободных лютеранских конгрегаций. Даже спустя многие годы церковь Брея по-прежнему насчитывала около пятидесяти человек и не имела своего помещения. Сначала она базировалась в загородном доме Брея, а в 2003 году он переехал в Уилмингтон, штат Огайо, где перестроил гараж для класса христианской начальной школы и вместе с женой вел небольшую группу учеников.

В 1990‐х основной сферой деятельности Брея мало-помалу становится общественный активизм. При поддержке супруги, прихожан своей церкви и добровольного ассистента Майкла Колвина, который получил в свое время научную степень по классической филологии в Индианском университете и работал в федеральной службе здравоохранения, Майк и его последователи объявили крестовый поход против абортов, нашли единомышленников и влились в растянувшуюся на всю страну сеть христианских активистов. Они беспокоились, что федеральное правительство – в частности, генеральный прокурор в администрации Клинтона, которую Майк с отсылкой к демаршу властей против религиозного культа в Уэйко, штат Техас, величал «Джэнет Уэйко Рино», – подрывает личные свободы и моральные устои. Американское общество, как он считал, погрязло в разврате, а управляющие им люди проявляют к истине и человеческой жизни поистине бесовское презрение. Президента Билла Клинтона и других политиков Брей считал «неоязычниками» и сравнивал с Гитлером. Образ нацизма вообще оказал сильное влияние на то, как он представлял себе реакцию нравственных людей на угрозу. Поэтому он «нисколько не сожалел» о поступках, приведших его в итоге в тюрьму. «Все, что я делал, – говорил он, – было оправданно».

По мнению Брея, американцы находятся сегодня в той же ситуации, что и «немцы при нацистах»: в стране идет невидимая война, однако же люди так одурманены комфортной жизнью, что и не понимают, насколько все серьезно. Брей был убежден, что если произойдет что-нибудь драматичное – например, экономический коллапс или общественное потрясение, – демоническая роль правительства выйдет наружу, а люди найдут в себе «силу и рвение взять в руки оружие» и разжечь пламя революционной борьбы. В результате этой борьбы, по его замыслу, в Америке воцарится новый моральный порядок, основанный на библейском законе и духовном общественном устройстве в противоположность нынешнему, светскому.

Однако пока этого нового морального порядка нет, сказал Брей, он и ему подобные – люди, которые знают, что происходит, и достаточно мужественны, чтоб дать отпор, – не могут сидеть сложа руки. Христианство, по его словам, дозволяет защищать безвинных «нерожденных детей» хотя бы и силой, путем «уничтожения мест, где их планомерно убивают, или отнятия жизни у тех, кто это делает». Под этим имеется в виду убийство врачей и медицинского персонала, как-либо задействованного в проведении абортов.

В 1994‐м Брей поддержал своего друга, преподобного Пола Хилла, когда тот убил доктора Джона Бриттона и его телохранителя. Теологическое объяснение Брея повлияло и на самого Хилла: «Вы можете спросить меня, каково это – прикончить абортника и его подручного», – писал он Брею и прочим своим защитникам после убийства[53]. «Очи мои раскрыты и видят невероятное действие» этого события, «измерить которое невозможно», – добавил он. Еще он пишет, что наугад раскрыл Библию, наткнулся на строчку из 90‐го псалма – «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящие во дни» – и понял это как знак, что с библейской точки зрения его деяние было вменено ему в праведность.

Когда в беседе я предположил, что обращаться таким образом к насилию значит приравнивать себя одновременно к судье и палачу, Брей не согласился. Он не отрицал, что религиозный авторитет имеет право на осуждение тех, кто преступил моральный закон, но разъяснил, что нападения на абортарии и убийство врачей – по сути, не наказание, а оборона. По мнению Брея, «есть разница между тем, чтобы казнить врача на пенсии – и врача практикующего, который регулярно умерщвляет младенцев». Первое, по его мысли, будет возмездием, тогда как второе – самозащитой. Целью нападений, по мнению Брея, было не наказать клиники или же медицинский персонал за то, что они делают, а предотвратить новые «убийства младенцев». Он специально оговорился, что не защищает насилие, но в определенных случаях считает его морально допустимым. С долей иронии он сказал, что в отношении насилия, которое преследует конкретные (моральные, по его мнению) цели, он «за свободный выбор».

Обоснования насилия в христианстве

Поддержку своей позиции Майкл Брей нашел в том, как в Европе когда-то боролись с нацистским режимом. Моральным образцом для него в этом плане стал немецкий богослов и лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, который неожиданно для всех отказался от блестящей научной карьеры в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, чтобы вернуться в Германию и примкнуть к тайному заговору с целью убить Гитлера. План разоблачили еще на этапе замысла, и Бонхёффер – молодой и талантливый этический мыслитель – был повешен нацистами, оставшись в памяти как мученик и автор нескольких богословских трудов. С тех пор теоретики морали часто приводят его как пример, что ради праведного дела христианин может обратиться к насилию и что обстоятельства могут вынуждать его преступить закон ради высшей цели.

Один из коллег Бонхёффера в Объединенной теологической семинарии Рейнгольд Нибур, второй любимый автор Брея и, по всеобщему мнению, один из крупнейших протестантских богословов XX века, также много размышлял на сей счет. Его беспокоила старая, как само христианство, этическая дилемма: допустимо ли ради благих целей применять силу или даже насилие? Начав карьеру как пацифист, впоследствии Нибур скрепя сердце признал, что насилие для христианина допустимо – но только ради восстановления справедливости и в ограниченной мере[54].

Нибур обращался к традиции религиозного активизма, которая восходит к самим истокам христианства и раннему контексту революционной борьбы против римской оккупации Израиля. В Новом Завете упоминается, что по крайней мере двое из учеников Иисуса принадлежали к зелотам – иудейским бунтовщикам. Считалось ли движение Иисуса антиправительственным – вопрос по-прежнему дискуссионный, однако же в Новом Завете ясно говорится, что римские власти признали его виновным в подстрекальстве к мятежу, за что и казнили[55].

Поддерживал ли Иисус насильственное свержение римской оккупации, неясно, и споры относительно того, может ли христианство одобрять насилие, ведутся в церкви испокон веков. Одни говорят, что христиане должны следовать преподанному Иисусом образцу самоотверженной любви, «любить врагов своих, благословлять проклинающих вас, благотворить ненавидящим вас и молиться за обижающих и гонящих вас» (Мф 5:44). Аргументами в пользу обратного служат известный случай с изгнанием торгующих из храма и загадочные фразы вроде мрачного пророчества: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф 10:34, также Лк 12:51–52). По утверждениям ранних христианских богословов, в том числе Тертуллиана и Оригена, христиане твердо воздерживались от того, чтобы отнимать жизнь, – и в соответствии с этим отказывались, например, служить в римской армии. Первые христиане были, таким образом, пацифистами.

Когда в IV веке н. э. христианство получило статус государственной религии, видные церковные деятели стали отвергать пацифизм и продвигать доктрину справедливой войны – впервые эту идею предложил Цицерон, и ее же потом развивали Амвросий Медиоланский и блаженный Августин[56]. Заключается же она в допустимости применения военной силы при определенных условиях, включая соотносительность (если она может спасти больше жизней, чем будет потеряно) и легитимность (применение силы лишь с одобрения официального авторитета). Из-за злоупотребления этим концептом, приведшего к военным авантюрам и жестоким гонениям на еретиков и прочих инакомыслящих, уже в XIII столетии Фома Аквинский настойчиво утверждал, что война неизменно греховна вне зависимости от того, что иногда и ведется за правое дело. Примечательно, что теория справедливой войны до сих пор остается краеугольным камнем христианского представления о том, допустимо ли моральное насилие[57], а некоторые современные христианские мыслители задействуют ее в рамках теологии освобождения и заявляют, что церкви необходимо поддержать «справедливую революцию»[58].

Рейнгольд Нибур продемонстрировал актуальность этой теории применительно к общественным конфликтам XX века, увязав ее основную идею с «долгом» христианина построить справедливое общество. «Реалистически», с его точки зрения, глядя на мир, Нибур пришел к выводу, что для борьбы с социальной несправедливостью, особенно в ситуации подавления со стороны корпораций и государства, моральных увещеваний недостаточно. Именно поэтому, как он пишет в своем ключевом эссе «Почему христианская церковь не исповедует пацифизм», иногда приходится отказаться от ненасилия в пользу силового решения[59]. Исходя из августиновской трактовки первородного греха, Нибур заявлял, что выкорчевать зло и неправду в нашем греховном мире иногда можно лишь праведной силой и что малые стратегические акты насилия порою нужны, чтобы предотвратить большее насилие и несправедливость. В ситуациях, когда нужно прибегнуть к насилию, пишет Нибур, его следует использовать осмотрительно, ловко и точно – совсем как хирург использует скальпель[60].

Однако же наряду с теорией справедливой войны в христианском наследии есть и другие, менее популярные образцы религиозного насилия: например, инквизиция и Крестовые походы. Инквизиция XIII столетия была попыткой средневековой церкви искоренить ересь, для чего обвиняемых пытали, а осужденных отправляли на костер. Уже в XV веке испанская инквизиция охотилась прежде всего на крестившихся евреев и мусульман, чье обращение вроде как было неискренним; обыденными элементами духовных испытаний служили опять-таки пытки и смерть. Девять Крестовых походов, эпоха которых началась в 1095 году, когда папа римский Урбан II призвал христиан всего мира отвоевать захваченный мусульманами Храм Гроба Господня в Иерусалиме, и закончилась спустя триста лет, велись под звуки боевого клича «Deus vult!» («Этого хочет Бог!»). Продвигаясь по Европе к Святой земле, крестоносцы увлекали всех бедных и отчаявшихся в свое донкихотское предприятие, не принесшее сколько-нибудь устойчивых военных успехов, но стоившее жизни тысячам совершенно ни в чем не повинных мусульман и евреев. В наши дни память об этих трагических событиях христианской истории сохранилась в эпитете «крестоносец», как называют любого проявляющего излишний фанатизм.

Одухотворенное рвение борцов с абортами вроде преподобного Майкла Брея, которые в борьбе с врачами и их защитниками – то есть светскими властями – не чураются даже насилия, и вправду напоминает о крестоносцах. Однако же Брей опирался не на историю Крестовых походов, а на этический аргумент Нибура и образец христианской жертвенности Бонхёффера с его заговором против фюрера. Именно благодаря этим современным либеральным христианам – апологетам праведного насилия – у Брея создалось впечатление, что его собственные попытки добиться социальных перемен путем насилия теологически обоснованы.

Кардинальное отличие Брея от Нибура и Бонхёффера и в плане богословия, и в смысле оценки нынешней ситуации заключается в том, что он сравнивает демократическую Америку с нацистским Третьим рейхом и настаивает, что светское правительство следует заменить ориентированной на Библию религиозной политикой. Весьма сомнительно, чтобы эти или иные представители протестантского богословского мейнстрима с этим бы согласились. Как и большинство современных теологов, Бонхёффер и Нибур поддерживали отделение церкви от государства ради сохранения целостности того и другого. От вторжения религиозных и любых других идеологических ценностей в политические расчеты и государственные дела – так называемого морализма – особенно предостерегал Нибур.

Исходя из этого, поддержку своим религиозно-политическим идеям Брей вынужден был искать за пределами мейнстрима протестантской мысли. Осуждая «пагубную слабость» Бонхёффера и Нибура к умеренной богословской неоортодоксии, Брей нашел себе идейных союзников в лице группы авторов, представляющих более консервативную теологию доминиона и полагающих, что христианство должно вновь утвердить владычество (или «доминион») Бога над целым миром, включая светскую политику и светское же общество. Подобная точка зрения, которую выражают такие «правые» спикеры-протестанты, как преподобные Джерри Фарвелл и Пэт Робертсон, вызвала в христианской консервативной среде бурный всплеск социально-политического активизма, начавшийся в 1980‐е годы и продолжившийся уже в XXI столетии.

Христианское движение против абортов буквально пронизано идеями доминионистов. Рэндал Терри, основатель воинствующей антиабортной организации под названием «Операция „Спасение“» и постоянный автор доминионистской газеты «Встречный ветер» (Crosswinds), подписал опубликованный в этом издании «Манифест для христианской церкви». В нем утверждается, что Америка должна «функционировать как христианская страна», и критикуются «проявления морального зла» в светском обществе: «аборт по первому требованию, блуд, гомосексуализм, индустрия секс-развлечений, узурпация данных нам Господом Богом родительских прав и свобод, государственно-корпоративное воровство у граждан путем обесценивания их денежных средств и перераспределения их богатств, а также теория эволюции, которая преподается в школах как единственно допустимая точка зрения»[61].

Крайне «правый» сектор доминионизма представлен еще одним туманным, но, с точки зрения Майка Брея, более чем убедительным богословским движением – теологией реконструкции, то есть «восстановления», представители которой стремятся к построению христианской теократии[62]. Их работы, которым Брей посвятил немало времени, составляют у него дома отдельную полку. Цитирует реконструкционистов и такой рьяный борец с абортами, как Пол Хилл, который одно время даже учился у основателя движения, Грега Бансена, в Реформированной богословской семинарии в Джексоне, штат Миссисипи[63].

Сами предводители реконструкционистов возводят свои идеи, которые иногда называют «теономией», к Корнелиусу ван Тилю – жившему в XX столетии пресвитерианскому профессору богословия из Принстонской семинарии, отнесшемуся к словам протестантского богослова XVI века Жана Кальвина о необходимости установить Божью власть над всем сущим со всей серьезностью. Наследники ван Тиля – его бывшие студенты Бансен и Русас Джон Рашдуни, а также его зять Гэри Норт – приняли «установленчество» (presuppositionalism) в качестве доктрины с полным набором выводов относительно роли религии в политической жизни.

Авторы-реконструкционисты считают, что вскоре после Реформации история протестантской политики «пошла по кривой дорожке», и особенно недовольны возникшим в эпоху Просвещения форматом разделения церкви и государства. Христианское общество, по их мнению, нужно «реконструировать», сделав законодательно-социальным идеалом Библию. Для распространения своих взглядов реконструкционисты основали Институт христианской экономики в Тайлере, штат Техас, и Халкидонский фонд в Валесито, штат Калифорния. Они делают собственную газету и публикуют множество книг и брошюр с богословскими разъяснениями, почему христианские идеи должны пронизывать экономическую, правовую и политическую жизнь общества[64].

Как пишет самый «пролайферский» реконструкционист Гэри Норт, «вернуть все общественные институты под контроль Иисуса Христа – вот моральный долг христиан»[65]. Особенно же это якобы необходимо в Соединенных Штатах, где светское законодательство, как его трактует Верховный суд и защищают либеральные политики, намеренно, по мнению Рашдуни и прочих, отходит от христианства – в частности, в плане абортов и гомосексуализма. Однако в конечном счете реконструкционисты стремятся не просто сбросить бремя секуляризма. Как и другие доминионистские богословы, они говорят, что христианам суждено править миром в качестве нового богоизбранного народа.

Взгляд реконструкционистов на историю – «пост-милленаристский»; они полагают, что Второе пришествие Христа состоится лишь по истечении тысячелетнего религиозного триумфа (в этом и заключается христианская идея «тысячелетнего царства»), так что верующие должны обеспечить все общественно-политические условия для явления Христа. «Пре-милленаристы», напротив, придерживаются мнения, что христианское тысячелетнее царство настанет уже после Второго пришествия, которое будет величайшим катаклизмом в мировой истории. Исходя из этого, их политическая активность намного ниже. Последователи теологии реконструкции наподобие Майка Брея, доминионисты вроде американского политика и телеведущего Пэта Робертсона, многие предводители политически активной Христианской коалиции – все они сплошь пост-милленаристы и уверены, что христианское царство на земле установится еще до конца света. К идее христианского общества они относятся всерьез и трактуют ее буквально – как формат религиозной политики, при котором библейский закон станет общеамериканским.

В беседе со мной Майк Брей настаивал, что общество, основанное на христианской морали, – не новшество, и в слове «ре-конструкция» подчеркивал смысл вос-становления, вос-создания. Несмотря на всю чуждость идеи папства, он высоко оценивал многое из католической социальной доктрины и восхищался традицией канонического права. Ведь, в конце-то концов, по его словам, политический порядок на Западе был основан на библейском фундаменте еще совсем недавно. Будучи противником подобного «расформирования» политической роли церкви, Брей определяет себя как «антирасформирователя».

Идея прихода христиан к власти для Брея – более чем реалистическая. Так, он сказал, что при исполнении ряда условий христианская революция может прокатиться по стране волной и повлечь конституционные перемены, что позволит перекроить ее законы по библейским лекалам. В ином же случае вполне вероятно, что при новом федеральном устройстве отдельные штаты смогут экспериментировать с религиозной политикой по своему усмотрению. На вопрос, какие штаты могли бы быть к такому готовы, он помедлил, но в итоге назвал Луизиану и Миссисипи, присовокупив Северную или Южную Дакоту.

Не все мыслители-реконструкционисты поощряют обращение к насилию – особенно того рода, какое оправдывают Брей и Хилл. Как признает реконструкционистский автор Гэри Норт, по вопросу о насилии, в частности антиабортному, «в лагере теономистов размежевание». За несколько месяцев до убийства доктора Бриттона и его телохранителя Пол Хилл отправил Норту письмо – очевидно, надеясь заранее получить от него одобрение, – приложив к нему черновик эссе, где в теономистском духе обосновывал возможность таких убийств. Норт ответил лишь после убийства и выразил сожаление, что отговаривать Хилла от его «ужасного намерения» уже слишком поздно. В открытом письме, опубликованном впоследствии в виде брошюрки, он осудил его взгляды как «линчевательное богословие»[66]. По мнению Норта, библейский закон допускает исключения из заповеди «не убий» (Исх 20:13), но только в смысле учения о справедливой войне, когда «транслятор завета» благословляет кого-либо на это в военный период с целью защитить свой дом, казнить осужденного преступника, отомстить за смерть близких, спасти целый народ или не допустить беззаконников навлечь гнев Божий на всю общину[67].

В ответном письме Хилл и Брей возразили ему, что ситуация с абортами в США соответствует многим из этих условий. Пол Хилл, находившийся тогда в тюрьме города Старк, штат Флорида, утверждал, что библейский запрет на убийство также предполагает, что «необходимо также применять силу, хотя бы и смертельную, для защиты, для предотвращения убийства»[68]. И далее он писал, что в наши дни «нож абортника» – это «острие дьяволовой атаки» и поэтому у его действий есть богословская значимость[69]. В своей книге «Время убивать» Брей затронул поднятый Нортом вопрос о санкции на насилие со стороны легитимного источника авторитета – как тот писал, «транслятора завета» – и заявил о возможности «праведного восстания»[70]. Подобно тому, как приверженцы теологии освобождения говорили о праве на незаконное применение силы ради установления должного морального порядка, Брей писал, что насилие допустимо не только ради противодействия «убийству», то есть абортам, но и ради построения христианского политического порядка, как его представляют себе реконструкционисты вроде того же Гэри Норта. Немного насилия для Брея – малая цена за исполнение Божьих заповедей и построения царствия Его на земле.

Для приверженцев «Христианской идентичности» и реконструкционистов наподобие Тимоти Маквея, Буфорда Фарроу, Бенджамина Смита, Уильяма Пирса, Ричарда Батлера и Майкла Брея мир охвачен войной. Так, с отсылкой к скрытой, но «космической» войне между силами тьмы и света «идентичники» приводят библейские истории об архангеле Михаиле, уничтожающем семя зла[71]. Что повсюду бушует великий моральный конфликт, согласны и реконструкционисты. Как писал сам Брей, «вершится убийство, и наш долг – положить этому конец». Картина мира «Идентичности» – это тайное противостояние ООН, США и других правительственных агентов с малочисленными группами просвещенных, которые видят подлинную суть этих невидимых супостатов – с их точки зрения, дьявольских сил – и достаточно отважны, чтобы бросить им вызов. Хотя Брей по большей части и отвергает конспирологические теории «идентичников» и особенно осуждает их антисемитизм, их участие в борьбе против секулярного зла и упорство в создании христианского общества заслужили его высокую оценку.

По словам Майка Брея, его насилие в отношении абортариев обосновано не какой-то личной вендеттой против агентств, с которыми он-де расходится по вопросам морали. Причина – чисто религиозная. Его позиция – выражение масштабного крестового похода американской христианской субкультуры против всего остального общества, вроде как их угнетающего. Взяв на вооружение богословские построения реконструкционистов и «Христианской идентичности», носители этой субкультуры полагают, что эта их насильственная реакция на массовые и жестокие репрессии со стороны светских – или, как иногда говорится, «жидовских» – воплощений дьявольских сил полностью оправданна.

Майк Брей и его разбросанные по всем США сторонники утверждают, что насилие для них – не самоцель, а лишь реакция на институциональное насилие или якобы исходящие от светских властей репрессии. Поэтому когда Брея обвиняли в том, что он с помощью бензина и тряпок сжег абортарий, представители его культуры не считали это нападением на гражданские свободы или же местью на почве ненависти. Напротив, они решили, что он выступил в авангарде великой оборонительной борьбы христиан с секулярным государством – сражении между силами духовной истины и варварской тьмы, ставкой в котором являются моральный облик Америки и праведность ее народа.

Иан Пейсли и Смута в Белфасте

Эта же идея великой борьбы характерна и для мышления по крайней мере части активистов с обеих сторон так называемой Смуты в Северной Ирландии, которую с начала 1960‐х и до конца столетия постоянно сотрясали теракты. Когда 2 августа 1998‐го бутылки с зажигательной смесью разворотили в Белфасте два магазина и паб, а пару недель спустя заложенный в автомобиле чудовищной силы заряд взрывчатки убил двадцать четыре человека в близлежащем городе Ома, стало ясно, что хрупкое мирное соглашение, заключенное ранее в том же году при посредничестве бывшего сенатора США Джорджа Митчелла, устойчивого мира не принесло. С одной стороны конфликта были ирландские националисты, стремящиеся к включению шести графств Северной Ирландии в состав Ирландии, с другой – протестанты, которые жили там целыми поколениями и хотели сохранить лояльность региона Британскому Союзу. Однако поскольку одна сторона была католической, другая же – протестантской, наблюдатели задавались вопросом, какую роль во всем этом споре играет религия.

Именно этот вопрос за каких-нибудь пару дней до пожаров я задал в Белфасте видному представителю националистической партии «Шинн Фейн» Тому Хартли, который с 1970‐х был товарищем Джерри Адамса и Бобби Сэндса, а на время нашей беседы возглавлял представительство партии в городском совете[72]. Хартли – интеллигентный и вдумчивый человек, и гуще копны его волос – только его ирландский акцент. Его голубые джинсы и расстегнутая сорочка больше бы подошли для рабочего штаба в боевой зоне на улице Фоллс-роуд в Белфасте, где я был за день до этого. Для защиты от заминированных автомобилей вход в штаб забаррикадировали тогда огромными камнями. Второй офис Хартли располагался в изысканной обстановке городской ратуши, отдаленно напоминающей уменьшенную копию американского Капитолия. В кабинете, что прилегал к сияющей мрамором ротонде, католический активист попивал кофе и обсуждал со мной религиозные аспекты североирландского конфликта.

В целом Хартли выразил солидарность с коллегой Джерри Адамсом в том, что республиканцы вроде него вели борьбу прежде всего антиколониальную, и религиозного в ней ничего не было[73]. Все, что им было нужно, – уход британцев. Проблема, по его мнению, заключается в том, что их противники сами же превратили спор в религиозный еще сто лет назад, стимулируя переселение в графства Северной Ирландии множества протестантов из Шотландии и Англии. В результате между двумя народами с их разными верами и образом мыслей возникла напряженность. Как предположил Хартли, причиной разногласий между общинами послужили в том числе и различия в так называемых ментальных процессах двух религий, а также соотносительные характеры римско-католической и протестантской культур.

Католики вроде него мыслят «иерархично», заявил Хартли, в качестве отличительной черты их мышления отметив еще и то, что все католики в регионе вроде Ирландии считают себя принадлежащими к одной общине и что их лидеры в случае чего могут на любого из них положиться. Когда Джерри Адамс ранее в том же 1998‐м участвовал в мирных переговорах, то вполне мог этого не афишировать, будучи твердо уверен, что партия поддержит его, даже не зная точных условий будущего соглашения. В «Шинн Фейн», признал мой собеседник, тот был «вроде архиепископа», и все его сотоварищи с этим бы согласились.

Ирландские протестанты, напротив, не пошли бы на такое ни в жизнь. Они все, как выразился Хартли, «демократичные прям до жопы, если позволите», благодаря чему находятся в вечных поисках местных центров силы и не станут просто так доверять каким-то еще группам или авторитетам. По словам Хартли, хотя протестанты и недолюбливали его и прочих католиков, «еще больше они» – что тем более удивительно – «недолюбливали друг друга». Лидерство для них – это не сан или звание, а харизма: штука мощная, но эфемерная. Как только, рассуждал Хартли, их лидеры уходили из жизни либо терпели крах, протестанты «тут же устраивали грызню» за то, кто будет главным теперь. Организованный «Подлинной Ирландской республиканской армией» теракт в Оме показал, что католики тоже с трудом сдерживают внутреннюю грызню, поскольку атака католических экстремистов была нацелена как на их противников из числа протестантов и властей, так и на Джерри Адамса. Однако же Хартли был прав: в католической общине Адамс мог рассчитывать на гораздо бóльшую поддержку, чем любой воинственный протестантский лидер – в собственном лагере.

Самым же воинственным из этих протестантских деятелей был, пожалуй, преподобный Иан Пейсли. Хартли согласился, что едва ли кто-нибудь сделал больше него, чтобы выставить католическо-протестантский конфликт чисто религиозным, и чаще него использовал соответствующие идеи и образы для легитимации насилия. Этот пламенный проповедник родился в 1926 году в североирландской баптистской семье – правда, с шотландскими корнями[74]. В какой-то момент он порвал с другими протестантскими деноминациями и основал Свободную пресвитерианскую церковь Ольстера с центральным приходом в Мемориальной церкви мучеников на Рейвенхил-роуд в Белфасте.

Во время устроенной коллегами Пейсли экскурсии меня поразила не только протестантская скромность красивого современного храма, но и пестрящая в нем откровенно националистическая символика. По обеим сторонам от кафедры висело по флагу: справа от проповедника – британский «Юнион Джек», слева – флаг Ольстера (Северной Ирландии), посередине – корона. Сбоку от возвышения – две таблички. На первой было написано «За Бога и Ольстер», вторая же – мемориальная доска в честь протестантских воинов, отдавших жизни за единство между Северной Ирландией и Великобританией. В проходе уже за святилищем – основной залой церкви – выстроились бюсты людей, которых Пейсли называл «величайшими мучениками» протестантской традиции: к ним, в числе прочих, относятся Мартин Лютер, Жан Кальвин, Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд. На оконных стеклах соседнего помещения запечатлены важнейшие моменты в жизни самого Иана Пейсли.

Такова одна из сторон Пейсли – темпераментного эгоманьяка, который был настолько возмущен примирительными реверансами Маргарет Тэтчер в сторону Ирландской республиканской армии, что на одной из воскресных служб даже молил о божественном ей воздаянии. «Господи, – надрывался он, – в гневе Своем отмщением да воздай этой порченой, коварной и лживой бабе!» Затем, вроде как чтобы Всевышний особо со всем этим не затягивал, он обратился к нему с молитвенным прошением «обещать, что мы узрим Силу Твою»[75]. Вопрос о том, ответил ли Бог на его мольбы и покарал ли умеренных британских политиков, ирландских католиков, бойцов и партийных лидеров ИРА, членов «Шинн Фейн» и вообще всех, кто не нравился преподобному Пейсли, остается открытым. Однако не исключено, что наиболее рьяные его слушатели могли взвалить груз божественного отмщения на собственные плечи.

Рис. 4. Штаб-квартира «Шинн Фейн» в Белфасте. Большие камни положены для предотвращения взрывов автомобилей перед зданием. Фото: Марк Юргенсмейер

Иная сторона Пейсли – его работа в качестве международного активиста и руководителя целой сети таких же, как он, консерваторов, солидарных с его мнениями и поддерживающих его религиозно-политическую деятельность. Одним из его друзей многие годы был преподобный Боб Джонс – американский евангелический пастор и основатель названного им в собственную же честь университета в Гринвилле, штат Южная Каролина. Они охотно делились кафедрами для проповеди и создали Всемирный конгресс фундаменталистов, целью которого – по крайней мере отчасти – было выражать неудовольствие либеральным Всемирным советом церквей. Другое творение Пейсли – Европейский институт протестантских исследований, призванный «распространять Библию и разоблачать папство»[76]. Как говорилось в его первом новостном листке под названием The Battle Standard («Боевой стяг»), базирующийся в пейслевской церкви Институт «выражает надежду на создание всемирной корреспондентской сети, способной дать общее представление о нынешнем состоянии протестантской веры»[77]. К 1999 году его Свободная пресвитерианская церковь насчитывала более семидесяти приходов и двенадцати тысяч верующих в дюжине стран – в том числе Австралии, Германии и США.

Наконец, его третья сторона, неразрывно связанная с двумя упомянутыми, – политическая. Бóльшую часть периода с 1970‐х и до того, как отойти от дел незадолго до своей кончины в 2014‐м, Пейсли одновременно занимал три выборных должности – в британском парламенте, Ассамблее Северной Ирландии и в Европарламенте как один из трех ее представителей. Недовольный якобы «умеренным» курсом юнионистов – крупнейшей североирландской протестантской партии, – Пейсли основал собственную Демократическую юнионистскую партию (ДЮП), которая одно время даже грозила подвинуть предшественницу по числу сторонников. Также он крайне жестко критиковал Дэвида Тримбла – первого министра Северной Ирландии.

Хотя Дэвид Тримбл и был «крупной шишкой» среди юнионистов и членом воинственно-лоялистского «Оранжевого ордена», Пейсли этого было мало. Когда в 1998 году Тримбл осудил запланированный «оранжистами» марш – после того как в результате теракта в городе Баллимани, где изначально целью атаки была смешанная католическо-протестантская пара, заживо сгорели трое мальчиков, – Пейсли единственный из юнионистских лидеров повел сильно поредевшие ряды несгибаемых «оранжистов» через город. Когда тот пошел на мирное соглашение, достигнутое при посредстве Джорджа Митчелла, Пейсли сразу же объявил бывшего коллегу предателем. Когда 16 октября 1998 года Тримблу на пару с католическим политиком Джоном Хьюмом вручили Нобелевскую премию мира, Пейсли пренебрежительно заявил, что эта награда – «какой-то фарс»[78].

«Связаны ли между собой религиозные и политические взгляды Пейсли?» – спросил я сотрудника офиса ДЮП в Белфасте Стюарта Дигнана. «Нет», – сказал он, пояснив, что в правление партии входят прихожане множества церквей, а не только Свободной пресвитерианской церкви Пейсли[79]. Однако же Дигнан подтвердил, что все они – набожные протестанты, вполне солидарные с Пейсли по вопросам политики и нравственности, включая его борьбу с абортами и предоставлением прав гомосексуалам. Более того, все они, по словам Дигнана, свято убеждены, что религия играет в политической жизни большую роль и что наилучшее выражение этой роли – лозунг «за Бога и Ольстер».

Эта связь между Богом и Ольстером была заявлена у Пейсли достаточно четко. Как и реконструкционисты, в поисках идеала религиозного государства он углубился в историю протестантизма – и совершенно так же, как и они, был очарован теократической моделью, разработанной в XVI веке Жаном Кальвином и возрожденной уже в XVIII веке поздним кальвинистом Джорджем Уайтфилдом. Как и последователи движения «Христианской идентичности», Пейсли полагает, что христианству угрожают демонические силы, воплощенные в правительстве и некоторых общественных группах, хотя в его случае это не евреи или другие религиозные меньшинства, а ирландские католики и протестанты-отступники. Обращаясь к антикатолическим диатрибам таких протестантских учителей, как Кальвин или Джон Уэсли, своих врагов Пейсли клеймил проводниками «дьявольского обмана»[80]. «Где нам сегодня искать Христа? – воскликнул он в одной из проповедей и тут же ответил сам: – Уж точно не в Ватикане!»[81]

Критики Пейсли задавались вопросом, насколько все эти его разговоры про «дьявольский обман» католичества и мольбы к Господу Богу, чтобы тот воздал его политическим оппонентам, просто брутальная риторика или они все-таки повлекли за собой насилие. Одно время пэйслевская ДЮП была тесно связана с военизированным движением «Ольстерское сопротивление», однако в 1989 году проповедник во всеуслышание осудил его за теракты и разорвал эти отношения. С тех пор, по словам Стюарта Дигнана, партия неукоснительно придерживалась принципа не обращаться к насилию и не одобрять его.

Хотя некоторые радикальные группы типа «Ольстерских добровольческих сил» и заявляли, что всесторонне поддерживают Пейсли, мой собеседник тут же оговорился, что это их восхищение не означает обратного, то есть что их – и особенно их террористическую стратегию – поддерживает сам Пейсли. Однако же очевидно, что протестантские военизированные группы, которые лоялисты считают террористическими, черпали в его речах поддержку и духовные силы. Осужденный за ряд терактов протестантский боевик Билли Райт в интервью с журналистом «Би-би-си» Мартином Диллоном заявлял, что Пейсли – его кумир и «великий поборник веры»[82].

Когда Диллон задал ему лобовой вопрос, является ли ирландский конфликт «религиозной войной», Райт ответил, что «религия – это часть уравнения». Затем он, развивая мысль, объяснил, что он не только обязан защищать своих единоверцев – если будет нужно, то и путем насилия, – но что религия также дает ему моральное право вступить в бой. По мысли Райта, он и его собратья-протестанты «вправе сражаться, защищать нашу Истину и за нее умирать»[83].

Примечательным образом это же самое о преданности борьбе и моральном праве на убийство могли бы сказать представители некоторых военизированных групп и с католической стороны, хотя среди них и больше разногласий по поводу того, насколько центральную роль в этом конфликте играет религия. Отчасти это проблема определений. Те, кто рассматривает ее как прямую санкцию церкви, вряд ли назвали бы ирландских республиканцев особенно религиозными; те же, кто мыслит религию более широко, как культуру и сферу жизни общества, рассматривают их позицию как самый настоящий крестовый поход.

Большинство членов ИРА и «Шинн Фейн» росли в семьях добрых католиков и принадлежат к единой «католической культуре» ирландской традиции, как ее определил в беседе со мной лидер партии Том Хартли[84]. Республиканскую борьбу втихую поддерживали многие католические священники и даже монахини. Так, отец Денис Фол полагал, что мотивация предводителя ИРА Бобби Сэндса для голодовки в тюрьме была «религиозной» и «богословски оправданной»[85]. И далее Фол утверждал, что поскольку «смерть – это жертва», а «надежда на прощение» облегчает вину, убивать и гибнуть ирландцев научила католическая культура[86]. О религиозной природе ирландского национализма заявлял и Конор Круз О’Брайен – ирландец, весьма красноречиво писавший о современных мировых конфликтах. По словам О’Брайена, религия и национализм на его родине, «они как легкие» – с одним жить трудно, а вообще без них невозможно[87]. Агрессивную стратегию ИРА он описывал как «мощное переплетение религии и национализма» и даже как «некое подобие священной войны»[88].

С учетом этой огромной роли католичества в ирландском национализме, которую подчеркивают активисты вроде Хартли и писатели вроде О’Брайена, более чем прохладные отзывы священноначалия Римско-католической церкви о деятельности ИРА и «Шинн Фейн» несколько удивительны. Это тем более так, если учитывать обвинения Иана Пейсли, считавшего, что вина Рима в Смуте – это «бесспорный факт»[89]. Однако учитывая, что с самого начала конфликта «князья Церкви» были настроены к ИРА и «Шинн Фейн» враждебно, «факт» этот более чем спорный. Некоторые церковники вроде архиепископа Кахала Дейли высказывались о них откровенно едко. Том Хартли припомнил случай, когда какие-то представители католического духовенства подписали петицию с умеренной поддержкой республиканских взглядов. Увидев их имена в числе подписантов, церковные иерархи по-тихому перевели их из Северной Ирландии в более спокойные части страны[90]. Поговаривали, что католики – активисты ИРА даже с легким сердцем разделяли вооруженную борьбу и религиозный долг, опуская соответствующие грехи на исповеди[91].

Римско-католическая церковь могла бы больше поддерживать то, что он и другие последователи «Шинн Фейн» считали движением в поддержку католической культуры и ирландского национализма, с горечью отметил Хартли. В ряде случаев церковь, по его мнению, пыталась вмешиваться в сферу влияния партии: например, она получала от британского правительства деньги на социальную работу в общине – а эту роль обычно брала на себя «Шинн Фейн». Церковь выступала проводником идеологии и политической организации, которая в некоторых отношениях соперничала с республиканизмом.

Я спросил Хартли, не верно ли также обратное: разве «Шинн Фейн» не заменила в некоторых отношениях «официальную» католическую церковь, выступая от лица сообщества и задавая для людей моральную планку? В конечном счете, как видел ситуацию я, «Шинн Фейн» открыл множество социальных центров, в которых люди могли получить утешение и поддержку в трудные времена, – а ведь этим всегда занималась церковь. Хартли ответил, что это центры занимаются прежде всего социально-политическими вопросами, а не личными или духовными, однако все же признал, что в некоторых отношениях партия взяла на себя роль нравственного ориентира, от которой, по его мнению, отказалась церковь. Любопытным образом партия «Шинн Фейн» стала первым религиозным сообществом нового типа, который можно обозначить как «ирландское политическое католичество».

Хотя «Шинн Фейн» не всегда легко было уживаться с католической иерархией, она выступила в авангарде возрождения североирландского католичества – или по меньшей мере «католической культуры» в понимании Хартли. Возрождению протестантской культуры и мысли в его сообществе – и даже более прямо – способствовали также политические и религиозные инициативы Иана Пейсли. И со стороны ирландцев, и со стороны протестантов насилие было тесно связано с новым местом религии в общественной жизни Северной Ирландии. В этом плане различия между христианскими активистами по обе стороны местной Смуты едва ли были очень заметными. Вместе с тем их роли были чрезвычайно схожими с той, какую играли их политически активные единоверцы за океаном – кровожадные ополчения и антиабортные движения в США.

3. Поруганный Сион

11 августа 2015 года молодой израильский активист Меир Эттингер обвинил государство Израиль в «предательстве сионизма». В своем блоге он написал, что президент Реувен Ривлин пляшет под дудку палестинских арабов, и подверг жесткой критике ту идею, будто «еврейское государство может быть двухнациональным и остаться при этом еврейским»[92]. Общий посыл заключался в том, что всю территорию библейского Израиля, в том числе Западный берег, необходимо освободить от мусульман-арабов с христианами и провести там этнические чистки, чтобы эти земли соответствовали религиозному идеалу еврейского государства. Сам Эттингер в это время как раз был арестован израильскими правоохранительными органами и находился под стражей. Хотя израильские власти и не обнародовали причин его задержания, многие СМИ были уверены, что его обвиняют не только в разжигании ненависти в блоге, но также и в организации ужасного теракта в городе Дума, где за пару недель до публикации записи подожгли дом палестинской семьи.

Было 31 июля 2015 года, от двух до четырех часов ночи. Семья Саада Давабшеха проснулась от звука разбитого стекла и вспышки коктейля Молотова, брошенного им в окно. Дом был маленький, и пламя охватило его мгновенно.

«Нас разбудил шум», – рассказал мне дядя Саада, Зохаир Давабшех, когда я заглянул в поселок несколько месяцев спустя[93]. Вместе с другими родственниками, жившими поблизости от семейного участка Давабшехов на окраине городка, он выбежал на улицу и пытался помочь родителям – те отчаянно боролись за детей. Мать, Рихам Давабшех, вместо младшего полуторагодовалого сына схватившая одеяло, в которое, как она думала, он был запеленут, высадила дверь, и огонь перекинулся на нее саму; ребенок, увы, остался в горящем здании и погиб. Отцу удалось спасти четырехлетнего Ахмета, хотя оба они также обгорели. Муж, обгоревший на 80 % площади тела, скончался неделю спустя; его супруга, на 90 % покрытая ожогами 3‐й степени, дотянула до сентября, после чего травмы взяли свое. Четырехлетний Ахмет тоже сильно пострадал, но боролся за жизнь. Правда, когда много месяцев спустя я вернулся в этот район, его родственники сказали мне, что мальчик все еще выздоравливает.

Рис. 5. Зохаир Давабшех, дядя Саада Давабшеха, с автором перед домом после бомбардировки, в результате которой погибли жена и дети Саада. Дума, Западный берег. Фото: Марк Юргенсмейер

Арабский поселок Дума – уютное сельское местечко в три улицы, расположенное неподалеку от города Наблус на палестинской территории Западного берега реки Иордан. Как и многие местные, Саад Давабшех работал на стройке близлежащего еврейского поселения Маале-Эфраим. По словам его дяди, убийцы Саада, должно быть, пришли из той самой общины с места его работы. Один из других его родственников сказал мне, что видел на месте поджога четырех молодых людей, убегавших в сторону еврейской общины[94]. Поселенцы оказались, таким образом, среди главных подозреваемых – тем более что на стене дома Давабшех были найдены граффити с изображением звезды Давида и надписи «Месть» и «Слава Мессии!» Как предположили близкие Саада, это был акт «таг мехир» – такое понятие переводится как «ценник» и означает набег евреев из поселения на дома и машины палестинцев с целью получить от арабов «выкуп» за якобы предпринятое ими нападение на евреев. Поскольку, по данным Исполнительного комитета ООН по гуманитарным вопросам, в 2015‐м число таких актов «возмездия» палестинцам достигло 120, резонно предположить, что и этот принадлежал именно к ним[95]. Однако же фраза «Слава Мессии» в данном случае – хасидская и для нападений «таг мехир» несвойственна. Более того, целью атаки была не собственность, а люди – включая младенца. Когда я увидел этот скромный, дотла обгоревший дом спустя несколько месяцев после трагедии, на его стене была арабская надпись: «В этом доме заживо сгорел ребенок».

Израильский премьер-министр Биньямин Нетаньяху назвал это событие «терактом», заявив, что убийц найдут и покарают по всей строгости. «Израиль не цацкается с террористами, – сказал он, – кем бы там они ни были»[96]. Страна, по его словам, должна объединиться пред лицом этого «ужасного преступления на почве ненависти»; люди по всему миру были возмущены, узнав о нем из новостей, и большинство израильтян искренне разделяли их чувства. Однако не все. Спустя несколько недель по местному телевидению показали кадры из частных видео, на которых молодые гости справлявшейся в Иерусалиме свадьбы распевают мстительные гимны, пляшут с огнестрельным оружием и кинжалами и тычут ими в фотографию младенца, сгоревшего 15 июля в Думе[97]. По некоторым сведениям, приглашенные были друзьями некоторых подозреваемых в нападении.

Одним из них был Меир Эттингер. Хотя на момент ареста в 2015 году ему было всего двадцать четыре, он уже принял участие в паре радикальных выходок, включая поджог католической церкви Приумножения Хлебов и Рыб неподалеку от Тивериадского озера (известного по Евангелиям как Галилейское море). У него была многочисленная свита поклонников, преимущественно молодых радикалов, позанимавших форпосты рядом с еврейскими поселениями на Западном берегу, так называемых «ноар ха-гваот», или «молодежь холмов». Он также считается предводителем группы «Мятеж», которую правительство Нетаньяху и мейнстримные СМИ считают террористической[98]. Когда я говорил с Эзри Туби, лидером поселенческого движения на Западном берегу, тот описал «Мятеж» и прочие банды как «перевозбужденную молодежь», которая «ищет на свою голову неприятностей»[99]. Однако же, хотя Туби и заявил, что не согласен с их месседжем, в главном они вроде как правы: Западный берег – часть библейского Израиля.

Исходя из этого, Туби, Эттингер и множество идеологических поселенцев на Западном берегу полагают, что право на территорию, которую они рассматривают как часть еврейского государства Израиль, дано им самим Господом Богом. Несмотря на то что многие другие израильтяне и палестинцы согласны с ООН и Международным судом относительного того, что кибуцы незаконны и располагаются на территории палестинцев, дело, по мнению еврейских экстремистов, обстоит ровно наоборот. Проект еврейского государства Израиль, каким они его представляют, так и будет не завершен, пока оно не охватит всю территорию библейского Израиля, включая земли древних Иудеи и Самарии, – а сейчас это палестинский Западный берег. С точки зрения Туби и поселенческих активистов, палестинские арабы могут остаться, если Западный берег будет считаться частью еврейского Израиля и они согласятся на роль безгласного меньшинства[100]. Эттингер же и его радикальные сторонники считают, что арабы должны просто уйти.

Тень Меира Кахане – Меир Эттингер

В блоге Меира Эттингера мне смутно мерещилось что-то знакомое. Многое из этого я уже слышал раньше из уст пламенного экстремиста Меира Кахане, у которого брал интервью в Иерусалиме много лет тому назад. Именно он говорил, что палестинцы попросту оказались не в том месте и не в то время и что ради исполнения судьбы Израиля как библейской родины всех евреев им лучше уйти.

Как выяснилось, связь между словами Меира Эттингера и Кахане – больше чем простое совпадение: молодой человек оказался его родным внуком. Он напоминал Кахане даже своей манерой держаться: обоим была свойственна естественная и непринужденная самоуверенность тех, кто уверен в своей правоте. И в устной, и в письменной речи оба изъяснялись предельно четко, внятно – и вполне убедительно для тех, кто принимал справедливость еврейских претензий на эти земли за аксиому и боролся со всеми, кто думал иначе.

Когда Эттингер с головой ушел в активизм, его родители, правда, были не в восторге. Его отец, Мордехай Эттингер, был иерусалимским раввином, а мать, Това Кахане, дочь Меира Кахане, после инцидента в Думе и ареста сына скрылась от публичного внимания, уйдя в изоляцию. Кроме того, стиль и тактика Эттингера пришлись по вкусу не всем бывшим сторонникам Кахане, хотя многие из его былых последователей и нашли в молодом Меире нечто узнаваемое, включая его идеи, что Израиль задумывался не как светское государство, а во исполнение библейского пророчества, что правительству доверять нельзя и что палестинским арабам хорошо бы убраться куда подальше.

Много лет назад эти же идеи проговорил в интервью со мной и Меир Кахане, упомянув, помимо прочего, что палестинское правительство на Западном берегу представляет угрозу не только Израилю как государству, но также евреям и иудейской религии в целом[101]. Однако же, в отличие от своего внука, который предпочел террористические атаки извне, Кахане какое-то время занимался политикой и основал «правую» партию «Ках» (в переводе – «Так»). Хотя особенно много голосов эта партия никогда не собирала и вскоре за свою экстремистскую риторику была объявлена вне закона, благодаря ей Кахане стал лидером политических активистов из рядов мессианически настроенных иудеев, и в частности из рядов поселенческого движения.

Когда я беседовал с рабби Кахане в Иерусалиме за год до его смерти в 1990‐м, это было сразу же после собрания в актовом зале отеля «Шератон», возвестившего о скором образовании нового государства Иудея. В то время израильское руководство пыталось прикинуть решение палестинской проблемы по принципу «мир в обмен на землю». Палестинцам должен был отойти солидный кусок Западного берега, который потом мог бы стать страной Палестиной. Меир Кахане рассчитывал, что, если Израиль уступит хоть пядь земли, он немедленно провозгласит над ней суверенитет от имени этого нового политического образования, то есть Иудеи. На собрание, где я был в компании профессора Эхуда Шпринцака из Еврейского университета в Иерусалиме и нескольких его студентов, Кахане принес новенький флаг – звезду Давида на бело-голубом фоне – и повесил его на стену посреди роскошного убранства актового зала. Из нескольких сотен присутствовавших бóльшая часть были поселенцами с Западного берега, связанными с «Гуш Эмуним». Не все из них признавали лидерство Кахане, и было ясно, что создание нового государства – угроза больше символическая, чем политическая. Однако же предложение встретило некий эмоциональный отклик и позволило участникам мероприятия как-то излить свои опасения, что израильское правительство отдает их дома непонятно кому. Кроме того, эта месть позволила им выразить ощущение, что еврейское присутствие на Западном берегу важно как исторически, так и духовно.

После собрания я проследовал за рабби Кахане через лобби. В итоге мы нашли относительно тихое место и начали разговор, который иногда прерывали некстати заглянувшие доброжелатели. Среди них был какой-то американский мальчик, который застенчиво подошел к рабби и сказал, что приехал из Нью-Йорка, бесконечно им восхищается и хочет примкнуть к его движению, когда вырастет. Кахане, говоривший по-английски с отчетливейшим бруклинским акцентом, немного поболтал с ним об американском бейсболе и затем вернулся к моим вопросам о месте религии в израильском национализме.

Свой акцент Кахане заполучил честно. Будучи коренным ньюйоркцем с длинным послужным списком политического активизма, в 1960‐е Кахане основал «Лигу защиты евреев» (Jewish Defense League, JDL) – движение, поставившее себе целью борьбу с антисемитизмом[102]. Некоторое время он работал на ФБР в качестве осведомителя, вступая в радикальные группировки и сливая о них информацию. В 1971 году он приехал в Израиль, где увлекся мессианской еврейской политикой и в 1974‐м основал партию «Ках». Относительно оппонентов иудаизма Кахане занял жесткую позицию, хорошо зарекомендовавшую себя в либеральной политической атмосфере США, где евреи были меньшинством. СМИ принимали его «Лигу» за еврейскую версию «Черных пантер», которая защищает права угнетенных. Однако в Израиле, где евреи у власти, его воинственность походила порой на фанатичный расизм, так что некоторые даже называли ее «еврейским нацизмом». Когда его высказывания об арабах сравнивали со словами Гитлера о евреях, то находили удивительное дословное сходство[103]. В том же ключе биография рабби была сардонически названа «Хайль Кахане»[104]. Кахане стал депутатом Кнессета, но стоило ему отслужить один срок, как его партию запретили за «расистские» и «недемократические» взгляды[105].

Краеугольный камень мышления Кахане – то, что Эхуд Шпринцак окрестил «катастрофическим мессианизмом»[106]. Пришествие Мессии в рамках этой идеи связывается с великим конфликтом, в котором евреи одержат верх и тем самым прославят Бога – именно так Кахане понимал выражение kiddush ha-Shem, «прославление Имени». Малейшее перенесенное евреями унижение – не просто небольшая задержка, а движение мира вспять, прочь от спасения. Однако ничего нового Кахане здесь не выдумал. С момента основания государства Израиль некоторые сионисты с замиранием сердца предвкушали, что эта нынешняя светская держава может быть провозвестницей библейского Израиля[107]. Как говорил рабби Авраам Ицхак Коэн Кук, который был главным раввином Палестины еще до Израиля, светское государство Израиль – это авангард грядущего религиозного Израиля, объемлющий «скрытую искру святости», – здесь Кук обращается к концепту еврейской мистики[108]. Огромное влияние на этот мессианический сионизм оказала Шестидневная война 1967 года. Военная победа вызвала тогда общенациональную эйфорию – чувство, что Израиль внезапно сделал шаг навстречу экспансии и триумфу. Вдохновленные богословием Кука еврейские националисты ощущали, что история двинулась в направлении божественного искупления и воссоздания библейского государства Израиль.

Отличие концепции Кахане от мессианического сионизма Кука состоит в том, что он отказывал образованию светского еврейского государства в каком-либо религиозном значении. Эту же позицию озвучил его внук Меир Эттингер в документе 2010 года, озаглавленном «Манифест бунтовщика»[109]. Эттингер отказывался участвовать в израильской политике, поскольку рассматривал современное государство Израиль и его мультикультурализм как препятствие для воплощения религиозного идеала библейского Израиля; чтобы проложить путь грядущей религиозной державе, заявлял он, это нынешнее государство необходимо разрушить. Как полагали Эттингер и Кахане, создать подлинный религиозный Израиль еще только предстоит. Однако же, в отличие от других разделявших подобную точку зрения еврейских консерваторов, они ощущали, что это должно произойти решительно скоро, и свершить этот мессианический акт надлежит их сторонникам. Именно здесь понятие kiddush ha-Shem становилось для Кахане ключевым: то, что евреи побеждают, а их враги оказываются унижены, и есть прославление Божьего Имени, которое приближает приход Мессии.

К числу врагов Израиля, которые непременно будут посрамлены, относятся и все те, кто как-либо действует наперекор возрождению библейской нации. Это прежде всего арабы, оккупированную которыми территорию евреи должны будут отвоевать, чтобы воссоздать Израиль в его библейских границах, и светские евреи, не ставящие во главу угла идеал религиозного Израиля. По словам Кахане, он не испытывает ненависти к арабам; напротив, он «уважает их» и «считает, что им не пристало жить в унижении на оккупированной территории»[110]. Поэтому-то им и стоит уйти. Проблема, по словам Кахане, не в том, что они арабы, а в том, что это попросту неевреи, которые живут на земле, зарезервированной Богом для Избранного народа[111].

Противостояние Кахане и его «Лиги» арабской политической линии не ограничилось, по всей видимости, одним только Ближним Востоком. В 1985 году, после того, как лидер Американо-арабского антидискриминационного Комитета Алекс Ода выступил по американскому телевидению в передаче Nightline, где полемизировал с представителем «Лиги», его загадочным образом убили в собственном офисе в Санта-Ана, штат Калифорния. Главных подозреваемых у ФБР было трое – Роберт Мэннинг, Кит Фукс и Энди Грин; все трое принадлежали к «Лиге» и бежали в Израиль, где были замечены в антиарабских инцидентах. В 1993‐м Мэннинга передали США, где он должен был предстать перед судом по обвинению в теракте с использованием взрывчатки; его признали виновным и приговорили к тридцати годам тюрьмы. Ранее все трое присоединились к поселению Кирьят-Арба недалеко от Хеврона и активно поддерживали Кахане[112].

Как сказал мне в беседе Кахане, не испытывая презрения к арабам, он на дух не переносит светское еврейское государство – равно как и его внук Меир Эттингер. Предвосхищая ту ненависть, которая спровоцирует набожного иудея Игаля Амира застрелить израильского премьер-министра, рабби сказал, что при всей его любви к любому еврею «светское правительство – его враг»[113]. Всех сторонников светского государства следует поэтому рассматривать как основное препятствие к пришествию Мессии. «Чудеса не случаются просто так, – сказал об этом самом пришествии Кахане, – напротив, их совершают». Его собственные труды и усилия его сторонников могут, как он считал, «переломить ход истории»[114].

Если для этого долгожданного изменения потребуется насилие – что ж, сказал рабби Кахане, пусть так. Как разъяснил один из его коллег, применить силу для достижения религиозных целей – это «no problem»[115]. Оба напомнили, что в еврейском законе есть два рода справедливой войны: необходимая и дозволительная, из которых первая имеет в виду оборону, а вторая – благоразумный расчет со стороны государства. Судить о предпосылках справедливой войны должен совет старейшин – Синедрион – или, в случае дозволительной войны, пророк. В случае необходимой войны определение может исходить от правительства, которое руководствуется еврейским законом, то есть галахической державы. Поскольку ни одного из этих религиозных институтов сегодня не существует, условия справедливой войны может определять любой авторитетный толкователь Галахи, в том числе раввин[116]. Поэтому Кахане, будучи, собственно, раввином, не стеснялся выносить суждения на тему того, насколько моральны поступки его сторонников.

Как и большинство других религиозных традиций, в ряде случаев иудаизм дозволяет насилие – и уж точно если речь идет о праведной войне. Чем дальше углубляемся мы в традицию, тем более насильственные образы видим: «Господь муж брани», – говорится в книге Исход (15:3); и действительно, первые книги еврейской Библии изобилуют сценами тотального разрушения, вызванного божественным вмешательством.

Позднее, если не считать военных стычек с эллинизированными сирийцами в контексте Восстания Маккавеев (166–164 годы до н. э.) и с римлянами – в ходе восстания в Масаде (73 год уже н. э.), иудаизм насилия в основном чурался. Однако на уровне государственного строительства раввинам призывать к оружию доводилось, так что они отличали «религиозную» войну от «случайной»[117]: из них первая предписывается как морально-духовная обязанность защищать веру или одолевать врагов во имя Господне. Эти битвы они противопоставляли тем, что ведутся из политических соображений. Так что доводы Кахане и, чуть позднее, Игаля Амира после убийства Ицхака Рабина обнаруживали некоторое преемство с традиционными концепциями.

Когда во время собрания в отеле «Шератон» провозглашалось создание Иудеи, мне довелось услышать, как Кахане призывает народ Израиля восстать и отвоевать Западный берег в акте «справедливой войны». Довод его заключался в том, что легитимным религиозным casus belli может быть не только оборона, но и национальная гордость[118]. Право евреев на Западный берег, как он напомнил присутствующим, имеет двухтысячелетнюю историю и связано со временем, когда те покинули «страшную и позорную юдоль изгнания». И где же, воскликнул он, «где же теперь наша национальная гордость?» Евреи сегодня, по его словам, не могут без опаски взойти даже на Елеонскую гору, что уж там Иудея и Самария. Поэтому он призвал к борьбе за чувство собственного достоинства и честь. Наряду с этим Кахане обосновывал акты насилия как манифестацию войны, которая уже началась, но по большей части скрыта от людских глаз – войны за восстановление религиозного иудейского государства, в числе врагов которого числятся и арабы, и светские евреи. «Каждого убитого еврея, – говорил он, – убивают двое: это араб, который его убил, и правительство, которое позволило этому случиться»[119]. Подобная логика Кахане оправдывала применение силы не только против арабов, но также, потенциально – против собственного народа.

Обращение к насилию в борьбе с космическим противником, как сказал Кахане, не должно принимать в расчет жизни конкретных людей – жертв нападения. «Мы верим в коллективную справедливость», – объяснил один из его соратников[120], имея под этим в виду, что объектом насильственной атаки может быть любой человек из «вражеской» группы, даже если он или она на первый взгляд и кажется просто невинным прохожим. В духовной войне невиновных нет; тут все – солдаты. «Война, – сказал Кахане, – есть война»[121]. Помимо всего прочего, цель насилия против арабов – напугать их и развеять иллюзию, будто они могут жить в Израиле мирно или просто нормально[122]. Именно такой логикой руководствуются и радикальные еврейские поселенцы с их нападениями «таг мехир», целящимися в дома и прочую собственность безвинных палестинцев, и именно этой логикой обосновывался поджог дома Давабшехов в городе Думе в 2015‐м – выбранного, по всей видимости, совершенно случайно.

За жесткую антипалестинскую риторику подобного рода Кахане окрестили «израильским аятоллой»[123]. Тянущийся за его деятельностью длинный насильственный след коснулся и его собственной гибели в 1990 году: спустя день после его убийства рядом с дорогой у города Наблус на Западном берегу застрелили двух пожилых палестинских фермеров, что, очевидно, было местью за смерть Кахане. Так запущенная им спираль насилия продолжила раскручиваться и после его кончины. Автор колонки редактора в New York Times описывал его жизнь как «яростный клубок бездумной злобы», а его гибель – как следствие «наследия ненависти»[124]. Кахане был частью культуры насилия, формированию которой сам же немало способствовал. Среди тех, на кого прямо или же косвенно повлияли его яростные нападки на секуляристов и палестинцев, были Игаль Амир – убийца премьер-министра Ицхака Рабина, а также Барух Гольдштейн, который напал на беззащитных мусульман, молившихся в Пещере Патриархов в Хевроне. Меир Кахане и его последователи – в том числе и его внук Меир Эттингер – и вправду оставили после себя «наследие ненависти» и спираль насилия, которые надолго пережили истового рабби.

Йоэль Лернер и убийство Ицхака Рабина

Мирные переговоры с палестинцами были «предательством», – заявили еврейские активисты в Израиле по итогам неудачных переговоров в Уай-Ривер, организованных президентом США Биллом Клинтоном[125]. С точки зрения же Совета еврейских общин в Иудее, Самарии и Газе, израильская позиция – это «позорная капитуляция», а премьер-министр страны «им больше не лидер»[126]. Столь бескомпромиссная позиция только сгустила атмосферу ненависти, приведшую к целой серии насильственных демонстраций против и так уже ослабленного правительства, которые в конечном итоге привели к власти жесткую администрацию Биньямина Нетаньяху. Подобные же протесты против провальных переговоров премьер-министра Эхуда Барака с Ясиром Арафатом привели к избранию Ариэля Шарона. В 2009‐м неумолимая позиция Нетаньяху насчет «террористов» – то есть палестинских боевиков – вернула ему премьерское кресло, которое он по итогам выборов занимал потом еще дважды. Израильтяне, которые поддерживали самые «правые» партии в его коалиционном правительстве, не просто изъявляли «вежливое несогласие» с миротворческими интенциями местных либералов; «попустительская» позиция в отношении «съехавшего с катушек мира» приводила их в ярость. Тревоги недовольных были столь же личными, сколько и политическими, а их страхи имели, по сути, характер мощного религиозного переживания.

В глазах многих израильтян демонстрации против мира, последовавшие за трагической смертью израильского премьера Ицхака Рабина от рук Игаля Амира, нападение доктора Баруха Гольдштейна на Пещеру Патриархов в Хевроне, кровавая месть администрации Шарона условным «палестинским террористам» и военные действия Нетаньяху против палестинцев в Газе нанесли удар по их представлению о самих себе как терпимом и миролюбивом народе. Более того, нападения на палестинцев часто обосновывались отсылками к религии – к иудейскому богословию, историческим прецедентам и примерам из Библии. Радикальные противники Палестины считают, что оказались в горниле войны, идущей сразу в военном, политическом и культурном измерениях, и никакие компромиссы ради установления мира здесь невозможны. Из бесед с израильскими религиозными активистами я уяснил, что они защищали не только политическое образование, каковым является государство Израиль, но и свой идеал еврейского общества, чьи корни уходят неизмеримо глубже.

Одним из таких активистов, отрицающих палестинские посягательства на то, что он полагал «библейским Израилем», был Йоэль Лернер. Он грезил о восстановлении древнего храма в Иерусалиме, об эксклюзивном праве евреев селиться на Западном берегу реки Иордан и новом государстве, чьим фундаментом станет библейский закон. Когда я встретился с ним в его заставленном томами кабинете в самом центре Старого Иерусалима, он праздновал убийство премьер-министра Ицхака Рабина и последующий успех кандидатов от консервативной партии «Ликуд». В тот день он как раз возвращался от убийцы Рабина Игаля Амира, которого навещал в тюрьме, – точнее, он пытался пробиться к Амиру, но его не пустили. В качестве альтернативы Лернер и несколько его товарищей притащили под окна тюрьмы торт в честь двадцатисемилетия Амира и пели «С днем рожденья тебя», пока весь этот спектакль снимали фотографы и телевизионщики.

Израильский антитеррористический закон, как объяснил мне Лернер, воспрещает ему как-либо поддерживать Игаля Амира на словах. «Я не имею права называть его ни героем, ни патриотом, ни мучеником», – сказал Лернер, хотя, судя по его тону, он с удовольствием бы отнес к Амиру все эти термины[127].

Йоэль Лернер – массивный, похожий на раввина мужчина с густой бородой. Его глаза скрыты за толстыми стеклами очков, а речь выдает энергичный американский акцент. Он с удовольствием обсуждал израильскую политику, а его ум, по выражению одного из крупнейших израильских специалистов по религиозным «правым» Эхуда Шпринцака, был «дискурсивно-логическим»[128]. Это было мое третье интервью с Лернером за десять лет, и наши беседы часто касались какого-нибудь очередного плана или политической партии, которые он готовился запустить с целью вдохнуть новую жизнь в еврейский национализм. Хотя на протяжении многих лет его схемы обычно терпели крах, в тот раз он был настроен оптимистичнее, чем обычно. На момент нашей первой встречи в Иерусалиме в 1989 году он только что кончил отбывать тюремный срок за соучастие в попытке взорвать Купол Скалы – мусульманское святилище, которое считают расположенным в точности на том месте, где почти две тысячи лет назад стоял разрушенный теперь великий иудейский Храм. Позднее он пытался основывать политические партии, оспаривал передачу какой-либо части Западного берега арабским властям и пытался мобилизовать сторонников с целью воссоздать изначальное обустройство Храмовой горы в Иерусалиме[129].

Рис. 6. Западная стена иудейского Храма, примыкающего к мечети «Купол Скалы» в Старом Иерусалиме. Фото: Марк Юргенсмейер

В 1990‐е годы по политическим и религиозным причинам Лернер с женой сменили дом за пределами древней и огороженной стенами части Иерусалима на квартиру в самом этом густонаселенном старом городе, где он и прожил до самой своей кончины в 2014‐м. Его квартал располагался в непосредственной близости от музея «храмовых сокровищ» – современного завлекалова для туристов, где им показывали картинки, как Храм должен был выглядеть в библейские времена. Спрятавшись за этим аттракционом, Лернер и его соратники подыскивали кандидатов на священство – когда оно снова будет, – реставрировали музыкальные инструменты, священнические облачения, украшения и все прочее для совершения жертвоприношений. Когда Храм будет построен заново, они хотели быть во всеоружии. Наибольшая из проблем была связана с поиском описанной в Библии «рыжей коровы», необходимой для совершения религиозных обрядов. Однако биологи заверили их, что таки могут вывести породу коров с красновато-бурым оттенком масти, который, стоит приложить толику воображения, натурально сойдет за библейский «рыжий».

Для такого приверженца мессианического сионизма, как Йоэль Лернер, все это имело огромную значимость – поскольку, как он полагал, обетованный Мессия придет лишь после того, как Храм будет восстановлен и надлежащим образом подготовлен. Посему восстановление Храма – не просто вопрос какой-то там культурной ностальгии, а настоятельная религиозная надобность. В конце концов, как отметил Лернер, многие данные евреям в Библии законы были завязаны на храмовом ритуале, и в отсутствие собственно «рабочего» храма евреи едва ли могли им следовать[130]. С точки зрения Лернера, от иудейских действий в плане создания надлежащих условий для мессианического спасения зависело искупление всего мира.

Часто говорят, что библейский Храм должен был располагаться непосредственно под величайшим мусульманским святилищем, Куполом Скалы. Однако же, как заверял Лернер, в реализации его прежнего плана – попросту поднять его на воздух, чтобы расчистить место для Храма, – нужды больше нет. Руководствуясь новейшими археологическими данными, он определил, что Храм должен был быть расположен немного сбоку от Купола, между святилищем и мечетью Аль-Акса, так что с технической точки зрения в устранении мусульманской святыни не было никакой надобности. Что еще важнее, по словам Шпринцака, Лернер «больше не ждал скорейшего пришествия Мессии»[131]. И тем не менее, как сказал Лернер, чрезвычайно важно, чтобы святой город целиком находился в руках евреев, и уступать даже малую пядь библейской земли – то есть часть Западного берега – арабам с их Палестинской автономией было для него чистейшей ересью.

Именно поэтому переговоры с арабскими лидерами вызвали у него такое разочарование, а мирное соглашение в Осло между Рабином и Арафатом – глубокую скорбь, и именно поэтому он считал, что, что смерть Рабина от рук Игаля Амира была морально оправданной. В более раннем интервью с Лернером, состоявшемся за несколько недель до убийства, тот сказал мне, что Израиль, по его мнению, свернул не туда – не только в плане политической безопасности, но и в куда более важном отношении его духовной миссии. Позднее он сообщил мне, что смерти Рабина предшествовала большая дискуссия на тему того, насколько религия дозволяет политические убийства – или, как выразился Лернер, «казни» – еврейских лидеров, если те проявляют опасную халатность и являются, по сути, врагами иудаизма. Поэтому Лернер «нимало не удивился» тому, что кто-то вроде Игаля Амира взялся убить Рабина и преуспел. Единственное, что для него оставалось загадкой, – «почему никто не сделал этого раньше»[132].

Рис. 7. Йоэль Лернер у себя в кабинете в Иерусалиме. Фото: Марк Юргенсмейер

Вечером 4 ноября 1995 года, направляясь на большую мирную демонстрацию, которая должна была состояться на площади перед мэрией в Тель-Авиве, премьер-министр Ицхак Рабин и его жена Лея обсуждали возможное покушение и меры предосторожности, которые им, возможно, следует принять. Больше всего они опасались боевиков ХАМАС, вполне способных отомстить политику за его мирные инициативы. Они знали, что мирный процесс критикует также и воинственная оппозиция со стороны евреев, «но даже в самом диком кошмаре, – сказала мне потом Лея Рабин, – мы не могли представить, что нападет еврей. Нам казалось немыслимым, чтобы один еврей задумал убить другого»[133].

Позднее тем же вечером Рабин произнес перед сотней тысяч собравшихся речь и заявил о своем убеждении, что израильтяне верят в мир и «готовы ради него пойти на риск»[134]. По словам очевидцев, это была одна из лучших минут в жизни политика, вершина его карьеры и миг большой личной радости. Несколько минут спустя, когда он спустился с лестницы и шел к машине, стоявшей на парковке поблизости, студент из консервативного тель-авивского Университета Бар-Илана наставил на него пистолет и выстрелил в упор. Рабин упал на тротуар рядом с машиной, а студента, которого звали Игаль Амир, задержала полиция. По его словам, он «нисколько не сожалел» о своем поступке, который совершил «в одиночку и повинуясь велению Божьему»[135].

Впоследствии Амир – бывший участник боевых действий, изучавший теперь еврейский закон, – заявил, что решение убить премьера далось ему нелегко и что это была уже такая третья попытка: два прошлых раза что-то не задалось. В целом это его решение основывалось на мнениях воинственных раввинов, утверждавших, что подобное убийство является оправданным исходя из «положения о преследовании», прецедент которого есть в иудейском праве[136]. Согласно этому принципу, еврей обязан остановить человека, представляющего для евреев «смертельную опасность», – а именно такую ситуацию, думал Амир, и создал Рабин, пустив Палестинскую автономию на Западный берег.

В принципе, как сообщил мне Йоэль Лернер, «положение о преследовании» – не очень-то убедительное основание убить Рабина, поскольку для апелляции к нему нужно сперва доказать, что тот добивался смерти евреев. Поэтому Лернер и его друзья вывели три других и более весомых основания «казнить», как они выражались, политика. Во-первых, с их точки зрения его правительство было «нелегитимным» как сформированное на основе коалиции избирателями из числа либеральных евреев и арабов, а кроме того, тайно вело переговоры с Организацией освобождения Палестины (ООП). Во-вторых, Рабин якобы проводил «антиеврейскую» политику, сильно ослабившую еврейский авторитет. Наконец, в-третьих, Рабин – «предатель» и разбазарил государственные земли, а в военное время – а нынешнюю борьбу, по мнению Лернера, иначе и не назвать – предательство карается только смертью.

Поэтому, когда Лернер сотоварищи завели речь о «предательстве» Нетаньяху, раз тот продолжал обещать палестинцам независимую страну на Западном берегу, неравнодушные израильтяне опасались возвращения той атмосферы ненависти, кульминацией которой стало убийство Рабина[137]. Понимая, что за подстрекательство к насилию его могут прилечь к ответственности, Лернер подбирал слова весьма осторожно, так что критиковал Нетаньяху и рассказывал о своей реакции на убийство Рабина по большей части метафорически. Смерть премьера, как он сказал, принесла ему такое же облегчение, как когда наконец останавливается «сошедший с рельсов поезд». Этот поезд, сказал он, «был остановлен»[138]. Сделать это кому-нибудь все равно бы пришлось, так что Амир, по его ощущениям, достоин звания национального патриота.

Поэтому-то Лернер и его коллега Авигдор Эскин и явились к Амиру в тюрьму и распевали ему под окнами поздравления с днем рождения. И поэтому же дома у Лернера одна из стен была зарезервирована под прославление Игаля Амира: на одном из немногих свободных от книжных шкафов мест в его пыльном кабинете висит коллекция фотографий, включая снимок Амира с подписью на иврите – «человек, остановивший поезд и народ избавивший от многих зол». Большинства прочих людей на фотографиях, которые, по мнению Лернера, пали мучениками за еврейскую свободу, уже не было в живых. Почетное место среди них занимала физиономия рабби Меира Кахане, которого Лернер глубоко почитал. По мнению Лернера, либерально-умеренные израильтяне ненавидели Кахане не за то, что его считали борцом за еврейскую свободу, а за то, что, подобно Игалю Амиру, его справедливо рассматривали как противника светского государства. И обоих, прибавил я, называли еврейскими террористами.

Барух Гольдштейн и теракт в Пещере Патриархов

Совершенно как и его соратник Йоэль Лернер, Барух Гольдштейн считал, что еврейский народ в Израиле угнетают на его же земле. Однако же в этом случае усиливающееся присутствие арабов на Западном берегу не было далекой угрозой: живя там сам, Гольдштейн каждый день наблюдал «спесь» арабов, которые осмелились думать, будто имеют на эту землю хоть малейшее право.

С нарастающим бешенством Гольдштейн смотрел, как учащаются нападения на его собратьев из Кирьят-Арба – поселения, созданного прежде всего для практикующих иудеев, которые пожелали жить поблизости от древнего Хеврона, известного мусульманам-арабам под его палестинским именем Эль-Халиль. Будучи врачом и получив образование в США, среди поселенцев Гольдштейн пользовался немалым авторитетом и был избран в городской совет. Военные офицеры оповещали его, если где-либо рядом нападали на еврея, а он, в свою очередь, поддерживал связь с властями и держал их в курсе, если в поселении возникали какие-то проблемы. Он жаловался, что машины евреев закидывают камнями на главной трассе в Иерусалим, что уже повлекло гибель нескольких человек. Ночью он мог слышать шум громкоговорителя в мечети, расположенной прямо напротив ограды поселения, и однажды уловил, как кто-то выкрикивает ужасные слова – itbah al-yahud! («Режьте жидов»!)[139].

24 февраля 1994 года, в ночь на Пурим – праздник в честь спасения евреев от полного истребления жестокими угнетателями, – Гольдштейн явился в святилище Пещеры Патриархов в Хевроне/Эль-Халиле. Святилище расположено над пещерой Махпела, где более трех тысяч лет назад были вроде как похоронены Авраам, Сарра, Исаак и прочие библейские персонажи, почитаемые во всех трех авраамических религиях – иудаизме, христианстве и исламе. Сама святыня представляет собой массивное, похожее на форт каменное строение; в нем располагаются молитвенные залы для иудеев и мусульман, а в VII веке на этом месте построили мечеть Ибрагима (так по-арабски зовут Авраама). Гольдштейн пришел к еврейской стороне, где верующие собрались послушать Мегилат Эстер, то есть Книгу Есфирь, традиционное чтение в канун Пурима. Однако же размышления его были прерваны раздававшимися снаружи неистовыми криками – и снова в толпе арабской молодежи раздался дикий призыв: itbah al-yahud! Гольдштейн обернулся и увидел, что выставленная израильским правительством вооруженная охрана этот хаос полностью игнорирует. Они даже не шевельнулись. Доктор был в ярости: происходящее казалось ему жестокой насмешкой над иудаизмом и еврейским народом.

Это было уже слишком. На следующее утро в Пурим он вернулся в святилище еще до рассвета, зайдя на сей раз с мусульманской части строения, где рано поднявшиеся мусульмане начинали свои утренние молитвы. Гольдштейн достал спрятанный под одеждой автомат «Галиль» и принялся беспорядочно палить в толпу мужчин и мальчиков, преклонивших колени на молитвенных ковриках. Сделав 111 выстрелов, он успел убить тридцать человек и многих ранить, пока наконец не был задавлен и забит насмерть толпой.

По иронии судьбы несколько минут спустя, когда до израильских офицеров дошли первые сообщения о стрельбе в мечети, они пытались связаться именно с Гольдштейном, чтобы предупредить его о неприятностях, как всегда это делали в случае каких-либо неурядиц с участием еврейских поселенцев. Отправив ему на пейджер целый ворох сообщений, они тщетно ждали ответа.

Через несколько месяцев после этого чудовищного инцидента я посетил ухоженное захоронение неподалеку от жилища Гольдштейна в Кирьят-Арба. Оно было расположено на «Площади Кахане» – это в честь покойного радикального еврейского лидера Меира Кахане, одного из наставников Гольдштейна. Я разговорился с одним из добровольно несших там службу охранников по имени Йохай Рон – худощавым молодым человеком в синих джинсах, белой футболке, расшитой кипе и с автоматом в руках[140]. «Доктор Гольдштейн поступил правильно», – сказал он. На похоронах его явились почтить более тысячи из шести тысяч жителей поселения, хотя шел проливной дождь. Вскоре его могила превратилась в самую настоящую святыню: вертикально стоящий гранитный могильный камень окружили бетонной площадкой с фонарями по окружности. Йохай Рон был одним из нескольких добровольцев, которые поочередно дежурили на этом месте и разъясняли его значение посторонним.

После убийства Рабина, когда общественное мнение обратилось против ревнителей вроде Гольдштейна, израильское правительство попыталось запретить установку святилища на месте его захоронения, объявив постройку памятников на могилах убийц незаконной. Йоэль Лернер сотоварищи протестовали против такого закона, говоря, что в таком случае он должен применяться к могиле Ицхака Рабина точно так же, как и Гольдштейна, поскольку он ответственен за гибель евреев в ходе инцидента с «Альталеной» в 1948 году, вскоре после основания Израиля[141]. Лернер и его соратники вызвались нести вахту на горе Герцля напротив могилы Рабина, и хотя им не разрешалось делать прямых отсылок к покойному лидеру, в агитационных целях они пользовались изобретательно подобранной цитатой из Писания – «Не убий».

Когда я посещал место захоронения Гольдштейна, у еврейских «правых» оно все еще было весьма популярным. Подобно Йоэлю Лернеру, Йохай Рон считал его патриотом и объяснил, что хотя общине и будет недоставать такого лидера, новости о поступке Гольдштейна вызвали в нем «хорошее чувство». Единственное, о чем сожалел Рон, – что гибель Гольдштейна не имела никаких стратегических последствий и не прогнала арабов из Хеврона/Эль-Халиля. Мы говорили, а они продолжали ходить к Пещере Патриархов и каждый день стекались в мечеть Ибрагима, чтобы совершить утреннюю молитву. Рон ощущал, что он и все прочие евреи «находятся с арабами в состоянии войны» и что мира не будет, пока все библейские земли не будут «избавлены», пока на них не заселятся евреи – и не уйдут арабы.

Йохай Рон был коренным израильтянином. Родился он в середине 1960‐х в небольшом городке у Галилейского моря в северной части страны. Услыхав, что мессианские сионисты построили в городе Хеврон на Западном берегу новое еврейское поселение, Рон охотно присоединился к этому «величайшему духовному приключению». В 1979 году горстка евреек с детьми из Кирьят-Арба проникла через окно в заброшенную больницу и заняла ее, незаконно построив там поселение под названием Бейт-Хадасса[142]. Рон с энтузиазмом влился в это радикальное предприятие, и вскоре поселение разрослось до более чем 50 семей общим числом в 450 иудеев, окопавшихся наподобие вооруженного форта в сердце города с населением более сотни тысяч арабов-мусульман.

Почти что у всех жителей Бейт-Хадасса была религиозно-политическая цель: заявить, что Хеврон/Эль-Халиль остается и еврейским городом тоже. Это же верно в отношении поселенцев из Кирьят-Арба и тысяч других обосновавшихся на Западном берегу иудеев из движения «Гуш Эмуним» и партии «Ках», которую когда-то возглавлял Меир Кахане. Правда, не все еврейские поселенцы, которые заняли территории на Западном берегу, Голанских высотах или в Секторе Газа, делали это из чисто религиозных соображений; многие просто пытались найти, где бы жилось относительно подешевле. Среди этих последних было много иммигрантов из России, бежавших в Израиль из‐за антирелигиозных гонений и в поисках лучшей жизни.

Такой иммигранткой была и супруга Рона – красивая светловолосая женщина, несколько лет назад покинувшая бывший тогда уже Советский Союз. Пока мы беседовали у могилы Гольдштейна, она пришла вместе с толпой новоиспеченных русских иммигрантов, которых сопровождала вроде туристического гида. Она показывала им святилище так, будто это было невероятно важное место, и на вдохновенном русском пыталась донести до них религиозный смысл его поступка. Как сказал Рон, она также объясняла, почему так важно удерживать и защищать еврейские блокпосты на Западном берегу, сколь неразрывно связаны между собой иудаизм и земля и как освобождение земли приведет к духовному освобождению.

Сам Йохай Рон был полностью с ней согласен. По его словам, библейские земли, в особенности древние поселения и города на Западном берегу, священны и сам Господь Бог обязал евреев тут селиться. Еще он сказал, что однажды видел, как арабы торговали наркотиками в закоулке за Бейт-Хадасса, что служило примером того, как мусульмане оскверняют эту землю. Еще более насущной миссию Йохая Рона и других поселенцев делали мирный процесс, создание Палестинской автономии и арабские полицейские. Когда Ривка Зербиб, еще одна жительница Хеврона, впервые увидела палестинских полицейских, то ощутила глубокое чувство «униженности», ибо им, как она выразилась, «здесь не место»[143].

Рис. 8. Охранник на могиле Баруха Гольдштейна близ Хеврона с автором. Фото: Марк Юргенсмейер

Хотя это заявление может показаться расистским, она и другие практикующие религиозные поселенцы говорят, что они не «против арабов», а «за евреев» и просто хотят защитить веру. Тот же Йохай Рон, например, обосновывал поступок доктора Гольдштейна, то есть убийство безвинных гражданских мусульман, преклонивших колени в молитве, – тем, что «для нас все живущие здесь арабы – это угроза». И далее, развивая свою мысль, он объяснил, что арабы опасны, ибо «угрожают самому существованию еврейской общины на Западном берегу»[144].

Однако даже если они и оправдывают Баруха Гольдштейна, выставляя его в своем роде еврейским патриотом, вставшим на защиту прав своей общины, им трудно спорить с тем, что его действия, как и поступки других воинствующих еврейских активистов, провоцируют ответное насилие со стороны мусульман, которые им подражают и мстят. Вожди ХАМАС, в свою очередь, обосновывали организованные ими нападения смертников на израильских гражданских именно прецедентом Гольдштейна, который начал палить по невинным мусульманам в святилище Пещеры Патриархов в Хевроне. Насилие всегда находит способ отрикошетить. Пожалуй, наилучшее этому подтверждение – ненависть, которую источал Меир Кахане и которая в итоге привела к его собственной смерти и спровоцировала террористов-мусульман, которые подобно самому Кахане рассматривали себя как поборников веры.

Примечательный «финт» истории: убийство Кахане в самом центре Манхэттена 5 ноября 1990 года было связано с еще одним терактом со стороны мусульман спустя менее чем три года – атакой на Всемирный торговый центр в 1993‐м. Кахане тогда вернулся в родной Нью-Йорк, чтобы собрать побольше средств и финансовой поддержки для своего радикального движения «Ках». Как только он зашел в отель «Нью-Йорк Марриотт» на углу 49‐й и Лексингтон-авеню, к зданию завернуло желтое такси – на нем готовился бежать исполнитель запланированного убийства. Один из товарищей водителя, Эль-Саид Нуссар, тридцатичетырехлетний иммигрант родом из Египта, был уже в отеле и терпеливо ждал, когда Кахане заговорит. Пламенный рабби приветствовал толпу – порядка сотни ортодоксальных иудеев, по большей части из Бруклина – и выдал несколько туманных фраз, что нужно создать «Сионистскую организацию по срочной эвакуации», которая бы перевозила евреев из США в Израиль, спасая их тем самым от неминуемого крушения американской экономики и, как предсказывал Кахане, очередного гонения на евреев[145].

После его выступления к толпе сгрудившихся вокруг рабби поклонников присоединился Нуссар, надевший по такому случаю черную кипу. В каком-нибудь метре от Кахане он внезапно выхватил пистолет, нанес ему смертельную рану в шею и поспешно выбежал на улицу в поисках такси, на котором планировал скрыться. Заприметив одно из желтых такси, он запрыгнул в него, но ошибся: вместо сообщника Нуссара за рулем оказался латиноамериканец из Бронкса. Вскоре машина застряла в пробке. Выскочив из такси, Нуссар побежал, и его задержал офицер почтовой полиции, который услышал крики толпы, увидел беглеца и присоединился к погоне.

Это событие произвело в Нью-Йорке настоящее потрясение и стало переломным в истории целых трех групп. В частности, оно вылилось в кризис для сообщников убийцы, которые позже будут участвовать в подрыве ВТЦ – по крайней мере отчасти чтобы заполучить влияние, необходимое для торгов за освобождение Нуссара из тюрьмы. С еврейской стороны гибель Кахане радикально преобразила его движение: жажда мести его сторонников вкупе с антиарабской идеологией самого Кахане подвигли его ученика Гольдштейна напасть на мусульман, молившихся в Пещере Патриархов в Хевроне. Косвенно это убийство повлияло также на палестинский ХАМАС: после Гольдштейна и нападений прочих еврейских активистов он расширил военные действия на мирных еврейских гражданских – раз уж Гольдштейн стрелял по мирным арабам. В 1990‐х это привело к целой серии нападений террористов-смертников в Иерусалиме и Тель-Авиве. За одним из таких терактов «живых бомб» на иерусалимском рынке от 31 июля 1997 года должны были последовать взрывы в общественных местах в Нью-Йорке, но не последовали, поскольку заговор был раскрыт силами ФБР и местной полиции. Аналогичный взрыв планировала также исламская группа в Бруклине, якобы связанная с организаторами атаки на ВТЦ, – и круг взаимодействия между тремя воинствующими группами замкнулся.

Сообщника Нуссара, который должен был подхватить его на желтом такси, звали Махмуд Абухалима[146], и в нападении на Всемирный торговый центр в 1993‐м он сыграет роль, которую впору назвать парадигматической: именно так воинствующие джихадисты участвуют в политике. Как стало ясно из его слов, это предполагаемое соучастие в убийстве Кахане и атаке на ВТЦ было обусловлено не только ненавистью, которую источал еврейский экстремизм Кахане, и воплощенной в образе ВТЦ глобальной американской мощью, но также идеалом будущего исламского общества – как он надеялся, более сильного и устойчивого, чем эти соревнующиеся между собой изводы политического порядка, будь то воинственно-иудейского или агрессивно-секулярного. Любопытным образом идеал религиозного общества Абухалимы был поразительно схож с картинкой еврейского будущего, какой грезили Меир Кахане, Меир Эттингер, Йоэль Лернер и Барух Гольдштейн. Однако в итоге, как стало видно из убийства Кахане, из‐за их предельной ксенофобии эти идеалы стали несовместимыми.

4. «Забытый долг» мусульман

«Их религия – какая-то дикая, совсем не похожая на ислам», – сказал мне беженец-мусульманин из иракского города Эр-Рамади; мы беседовали в лагере неподалеку от Эрбиля, столицы Курдистана, что в северном Ираке. Хотя территории под контролем Исламского государства Ирака и Леванта (ИГИЛ) находились от нас более чем в сорока милях, из его слов казалось, будто эти «они» могут вернуться буквально в любой момент[147].

«Они гнушаются нашей религии, говорят, что мы плохие мусульмане, но сами при этом убивают наших мужчин и насилуют женщин. Что это за ислам такой?» Хотя мой собеседник и был суннитом по вере и этническим арабом, то есть принадлежал к «исконной» общине ИГИЛ, в Эр-Рамади он служил полицейским и знал, что станет их мишенью. Наслушавшись рассказов о жестоком управленческом стиле игиловских командиров и еще – что о свободе под ними можно забыть, его соседи тоже были напуганы. Едва заслышав на окраине звуки боя, вместе с другими семьями он сел в машину – на часах было два часа ночи – и бежал. Почти все жители города, по его словам, поступили так же и теперь ждали в лагере, надеясь однажды вернуться. Хотя позднее тем же годом город и был отбит иракским правительством, бои его совершенно опустошили – и жизнь этих людей никогда уже не была прежней.

Эту историю я слышал десятки раз, снова и снова, от каждого из тех беженцев, которых встречал в 2015 году в лагерях и временных убежищах в Курдистане и Юго-Восточной Турции. Что ИГИЛ собой представляет и чего ему вообще надо – казалось, было для них загадкой. Многих называли его ДАИШ – это название происходит от арабского акронима Al-Dawla al-Islamiya al-Iraq al-Sham и означает «Исламское государство Ирака и Леванта». Левант – древнее название Сирии вкупе с прилегающими территориями Ирака, Иордании, Ливана и Израиля, которое в английской аббревиатуре иногда заменяет Сирию (ISIL вместо ISIS). Еще слово daesh по случайному совпадению напоминает арабское слово «отморозок» и поэтому не нравится игиловским главарям – именно поэтому, возможно, им продолжают пользоваться их жертвы.

Рис. 9. Иракские беженцы с территорий, занятых ИГИЛ, с автором в лагере для беженцев близ Эрбиля, Курдистан, Ирак. Фото: Марк Юргенсмейер

По словам одного курда из деревни под Мосулом, «главари ДАИШ – сплошь иностранцы»: он не знал, откуда они явились, но арабского их не понимал. Члены движения из числа местных – бедняки, которых заставили к нему примкнуть, хотя некоторые и казались истово верующими. Владелец автомагазина из поселения к северу от Мосула сказал мне, что узнал одного из игиловских боевиков, которые брали его в плен, – это человек из его деревни, когда‐то купивший у него машину. Владелец автомагазина был этническим курдом, а покупатель – арабом. Когда силы ИГИЛ взяли город в кольцо, боевики поделили жителей на курдов и арабов. Один из арабов предложил, чтобы представители обеих групп взяли белый флаг и пошли к вожакам ИГИЛ, чтобы обсудить выход из создавшегося положения. Тогда-то владелец автомагазина и узнал среди боевиков своего клиента. Ставший игиловским солдатом покупатель потупил глаза и попытался отвести взгляд от бывшего соседа. Переговоры окончились ничем, но арабам сказали, что им не навредят, если те не станут оспаривать власти ИГИЛ и дадут нескольких человек добровольцами, чтобы сражаться за них. Курдам никаких гарантий не предоставили, и большинство из них, опасаясь худшего, под покровом ночи бежали в безопасное место. Позже они узнали, что оставшихся поделили опять – на мужчин и женщин: мужчин убили, а женщин увели в рабство.

На мой вопрос, что же ИГИЛ движет, религия или жажда власти, они сказали, что власть, а религией они прикрываются в обоснование авторитета. Еще один курд из сирийского города Дейр-эз-Зор представил, по его словам, «доказательство», что боевики ИГИЛ на самом деле никакие не верующие, и пересказал ходивший по лагерям беженцев анекдот о сирийском христианине, задержанном игиловцем на пропускном пункте. Боевик спросил, какой религии тот придерживается. «Мусульманин», – солгал христианин, чтобы спастись. Тогда игиловец потребовал, чтобы христианин процитировал Коран. Тот промямлил несколько строк из Библии – единственного Священного Писания, которое знал. «Годится», – оценил боевик, который и понятия не имел, что это не из Корана, и пропустил его с миром. Хотя более чем вероятно, что история эта – апокриф, мой собеседник пересказывал ее с таким энтузиазмом, что было совершенно ясно, какого он мнения о псевдорелигиозности ИГИЛ.

Когда я спросил его о людях, примкнувших к ИГИЛ в его родном Дейр-эз-Зоре, курд ответил, что их было очень немного – в основном бедняки, которым пообещали щедрое вознаграждение. ИГИЛ, по его словам, платил солдатам тысячу долларов в месяц, а сирийские оппозиционные группы – только пятьсот. Примечательно, что ИГИЛ при этом выплачивал жалованье в долларах – предположительно из денег, полученных от незаконной торговли нефтью. Все его соседи-курды из Дейр-эз-Зора, как он сказал, покинули город. Сначала им разрешили остаться, но потом начались убийства – и они либо стали беженцами, либо простились с жизнью.

Рис. 10. Беженцы с территорий, занятых ИГИЛ; женщина из езидского поселения Синджар (Ирак) с автором в лагере для беженцев Диярбакыр, Турция. Фото: Марк Юргенсмейер

Средних лет женщина из Синджара рассказала, как совсем еще юных девушек запирали на складах, а потом выставляли на аукцион и продавали «старикам» в качестве секс-рабынь. Поскольку их религией был езидизм – древняя вера, уходящая корнями в зороастризм, – игиловские главари считали, что они поклоняются дьяволу и поэтому их нужно умертвить либо обратить в рабство. Молодых женщин насильно сделали рабынями и продали мужчинам, чтобы те «женились» на них исключительно ради сексуальных утех. Некоторых продали всего за тысячу иракских динаров – то есть менее чем за доллар. «Думаете ли вы, что ИГИЛ останется у власти надолго?» – спрашивал я ее и других беженцев в лагерях, которые посещал в Иракском Курдистане и Юго-Восточной Турции. «Да», – был печальный ответ, потому что, как сказал один из моих собеседников, «они злые» и хорошо умеют запугивать с помощью убийств. В то же время эти люди понимали, что в качестве беженцев в Курдистане и Турции будущего у них мало и что им остается только надеяться на возвращение в родные города и села. «Надежда, – как сказал мне один человек, – это все, что у нас осталось».

Но даже когда в 2016‐м вся область была освобождена от ИГИЛ, сразу же вернуться им не удалось, поскольку дома их лежали в руинах, а в деревнях были сплошь минные поля. Кое-кто поклялся не возвращаться. Хотя, учитывая отчаянные обстоятельства беженцев, их чувство беспомощности и понятно – оно вместе с тем и парадоксально, поскольку отчасти ИГИЛ возник в ответ на подобную же беспомощность в другой ситуации. Мусульмане-сунниты в Сирии и Западном Ираке чувствовали отчуждение от властей и поддержали бы любое движение, которое дало бы им ощущение силы. Именно это – хотя и на свой дьявольский манер – и сделал ИГИЛ.

Халиф ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади

Спустя год после вторжения США в Ирак в 2003‐м я прибыл в Багдад, чтобы провести ряд интервью с активистами и религиозными лидерами; с их помощью я надеялся понять религиозный аспект все возрастающего недовольства американской оккупацией страны. В сопровождении коллеги Мэри Калдор из Лондонской школы экономики я посетил одного из глав суннитской общины в его причудливой мечети, построенной Саддамом Хусейном в честь боевой победы после Войны в заливе 1990–1991 годов. Хотя большинство наблюдателей считали, что Ирак в этой войне проиграл, Саддам объявил ее триумфом и в подтверждение построил эту мечеть, назвав ее «Матерью Битв». Ее минареты имели форму различных видов оружия – АК-47, ракетниц и прочего в том же роде. После падения Саддама мечеть впала в немилость и превратилась де-факто в штаб суннитских лидеров, заезжавших в Багдад из провинции Анбар на западе Ирака. Приняли они нас любезно, хотя критикуя оккупацию, и прицепились к моему американскому происхождению.

Рис. 11. Абдул Салам аль-Кубаиси, глава отдела внешних связей Ассоциации исламского духовенства, в багдадской мечети с автором. Фото: Марк Юргенсмейер

«Нам известно, зачем американская армия вторглась в Ирак», – сообщил мне Абдул Салам аль-Кубаиси, высокий бородатый имам и один из руководителей Ассоциации исламского духовенства в провинции Анбар[148]. Поскольку тот же вопрос занимал тогда и многих американцев, мне не терпелось услышать ответ. Нефть или оружие массового уничтожения, как он сказал, тут ни при чем – правление Саддама всегда опиралось на запугивание и страх, и ни того ни другого, как считали иракцы, у него не было. Поэтому на самом деле американцы, как сказал мне имам, хотели удержать Ирак от превращения в исламскую страну и перекроить под себя бывший секулярный режим Саддама, который и так был слабым и уязвимым для исламской революции.

Во главе такой исламской державы, о которой грезил имам, стояли бы суннитские лидеры вроде него самого. Чего он боялся – так это что сунниты лишатся силы, поскольку хотя правление Саддама и было светским, свое суннитское меньшинство он поддерживал. Однако же в постсаддамовскую эпоху в богатых речных долинах от Багдада до Басры к власти начало приходить потеснившее суннитов шиитское большинство. Когда администрация Буша пообещала принести в страну демократию, суннитские лидеры содрогнулись: им казалось как дважды два очевидным, что идея демократии – не что иное, как прикрытие для шиитских сил, которые наплюют на интересы арабов-суннитов в западном Ираке и сделают их гражданами второго сорта.

Поэтому любое движение, обещавшее «поднять с колен» местных суннитов, могло лишь приветствоваться. В 2004 году на суннитской сцене появился «рыцарь в сияющих доспехах» – боевой джихадист из Иордании, Абу Мусаб аз-Заркауи. В молодости Заркауи, выходец из семьи палестинских беженцев, любил наркоту и по-мелкому воровал, но потом пережил обращение в жесткую форму ислама, вдохновленную строгим моральным кодексом популярного в Саудовской Аравии ваххабизма. В ваххабизме же, помимо прочего, допустимой карой для тех, кто угрожает вере, считается обезглавливание.

Созданное им в Ираке движение питалось от этих учений и чаяний суннитов на западе страны, жаждавших освободиться от американской военщины и политического диктата шиитов. Свою группу он назвал «Аль-Каидой в Ираке», рассчитывая на поддержку со стороны международной организации во главе с Усамой бен Ладеном, который после вторжения США в Афганистан и его оккупации скрывался от них в Пакистане, и Айманом аз-Завахири. Однако же отношения между Заркауи и бен Ладеном так и не задались, поскольку Заркауи слишком продавливал свою линию и лидерский стиль. Руководству «Аль-Каиды» не нравились ни его радикальная антишиитская позиция, ни то, что в целях запугивания он чересчур охотно использовал пресловутое обезглавливание, которое, по мнению бен Ладена и аз-Завахири, могло оттолкнуть местных.

Главари «Аль-Каиды» оказались правы: хотя какое-то время при поддержке молодых радикальных арабов-суннитов «Аль-Каида в Ираке» и процветала – особенно после того, как США опустошили в 2004 году город Фаллуджа, – старейшины суннитских племен все сильней ополчались против как авторитаризма Заркауи, так и его непримиримо исламских взглядов. В 2006‐м он остановился в якобы «безопасном» доме в городе Баакуба, где и был убит американскими военными. Новым главой «Аль-Каиды в Ираке» стал египтянин Абу Айюб аль-Масри, который сохранил название организации, но объявил о создании в регионе исламского государства с Абу Омаром аль-Багдади в роли иракского халифа. В 2010 году аль-Масри и аль-Багдади погибли в ходе столкновения с силами США, и бразды правления над их движением оказались у другого иракца, который взял себя имя павшего аль-Багдади и стал называться Абу Бакр аль-Багдади. Но в Ираке от группы, по сути, уже ничего не осталось.

Предпосылки для почти что полного фиаско «Аль-Каиды в Ираке» сложились в 2007‐м, когда военные радикально переменили свою стратегию после возвращения в регион генерала США Дэвида Петреуса. Вместо того чтобы занять провинцию Анбар и удерживать ее под контролем, Петреус увел войска с окраин и передислоцировал их к свежему контингенту в Багдад (объявленная президентом так называемая «подпитка»), чтобы обеспечить мир и безопасность в столице. Источник напряжения в Анваре, таким образом, был устранен – и, что еще важнее, связанные с лидерами местных племен ополчения получили возможность обратиться против «Аль-Каиды в Ираке» и восстановить в регионе власть традиционных племенных и религиозных вождей. Эта операция получила название «Пробуждение».

До тех пор, пока США оставались в Ираке и гарантировали поддержку суннитским племенным лидерам и ополчениям в Анваре, эта тактика работала. Когда же в 2011‐м американские военные ушли, исполняя свою часть соглашения, которое заключили Буш и премьер-министр Ирака Нури аль-Малики, вся ответственность за поддержку суннитских племенных вождей легла на плечи этого последнего и его про-шиитского правительства. В 2004 году в Багдаде мне довелось беседовать с Аль-Малики еще в бытность его рядовым функционером шиитской партии «Дава»: тот уверял меня, что в новом демократическом Ираке сунниты и шииты смогут жить в атмосфере взаимного уважения[149]. Однако – увы! – когда аль-Малики пришел к власти, его действия едва ли соответствовали его тогдашним словам. Так, он вышел из диалога с арабскими лидерами суннитов, предпочитая опираться исключительно на собственных шиитских сторонников и пользуясь для их умасливания государственными чинами и средствами. И вновь арабы-сунниты ощутили себя бесправными маргиналами и пустились на поиски силы, которая протянет им руку помощи и примет в свои объятья.

И вот тут на сцену снова выходят аль-Багдади и его «Исламское государство». Благодаря начавшимся в близлежащей Сирии в 2011 году волнениям у него практически под рукой нашлась база, в то время как его приспешники внедрялись в ряды повстанцев и сколачивали свою собственную армию джихадистов, так что в итоге у них под контролем оказались обширные части восточной Сирии, где большинство составляли арабы-сунниты. Их основными соперниками в раздираемой войной стране стало другое связанное с «Аль-Каидой» движение – «Фронт ан-Нусра», и глава «Аль-Каиды» аз-Завахири призывал аль-Багдади с ними сотрудничать. Однако же аль-Багдади вознамерился гнуть свою линию: он отверг «ан-Нусру», отказался от самого названия «Аль-Каида» и провозгласил создание «Исламского государства Ирака и Леванта» (то есть «большой Сирии»). В 2014 году, укрепившись на границе Сирии с Ираком, движение сменило имя просто на «Исламское государство». Из восточной Сирии, где его позиции были особенно сильными, оно молниеносно распространилось в суннитские части западного Ирака и даже захватило второй по величине город страны – Мосул, – опустошив его богатства и запасы оружия.

Поскольку «Исламское государство» – все по-прежнему звали его ИГИЛ – целенаправленно сеяло ужас среди врагов и собственного населения с помощью экстремального насилия, не будет ошибкой назвать его режим террористическим. Варварским обезглавливаниям западных журналистов и сотрудников различных гуманитарных организаций, видео с которыми выкладывались в интернет, сопутствовали десятки, если не сотни, таких же казней непокорных суннитов, отказавшихся повиноваться их требованиям, тех, кто осмеливался заявить о своей принадлежности к христианам, езидам или другим меньшинствам, или просто современных людей, одевавшихся на западный манер. Террор для ИГИЛ был средством управления.

Несмотря на то что речь, очевидно, шла о мощном политическом движении с религиозным названием, его подлинно религиозный характер вызывал сомнения. Считая их неподобающими для мусульман, против взглядов и действий ИГИЛ поднялись мусульмане по всему миру, поскольку Ияд бен Амин Мадани, генсек Организации исламского сотрудничества, представляющей пятьдесят семь стран и 1,4 миллиарда верующих, заявил, что ИГИЛ «не имеет ничего общего с исламом и его принципами»[150]. Или, в рамках международной конференции исламского духовенства в Индии, семьдесят тысяч мусульманских клириков выпустили фетву против ИГИЛ[151]. Точно так же их осудили ведущие представители исламского духовенства в Египте, Турции и по всему миру.

И все-таки лидеры ИГИЛ обосновывают свои действия авторитетом Корана, законы – строгими правилами шариата, а планы на будущее – исламской апокалиптической и пророческой традицией, обещая при этом своим приспешникам вечную жизнь и спасение. В статье для New Republic Грейм Вуд описал базу сторонников ИГИЛ как замысловатую комбинацию из трех групп – психопатов, верующих и прагматиков[152]. Основной источник прагматиков – суннитские регионы Сирии и Ирака, где люди чувствовали себя бесправными при шиитских режимах Башара Асада в Дамаске и Нури аль-Малики в Багдаде. Что касается психопатов и верующих, это очень часто иностранцы, в том числе исламская молодежь из Великобритании, США и других западных стран. Именно таков жестокий палач, «засветившийся» на нескольких ютьюб-видео с обезглавливаниями западных журналистов и гуманитарных работников: как считают власти, это двадцатитрехлетний бывший рэпер из Западного Лондона, в итоге погибший в результате авиаудара сил США по Ракке в 2015 году. Подобных юных добровольцев ИГИЛ использовал по большей части как пушечное мясо, отдавая им на откуп экстремальные акты насилия и превращая в «живые бомбы». Молодых женщин ИГИЛ делает секс-рабынями, обслуживающими их войска. Поскольку в том, что должно было стать их «победоносной и славной битвой», юнцы обычно выживают недолго, а женщины сбегают, движение вечно нуждается в новых добровольцах, набирая их с помощью продуманных видео в интернете и через контакты в социальных сетях.

Мотивы у приходящих в ИГИЛ молодых людей очень разные. Мощнейший из них, вероятно, – желание поучаствовать в чем-то необъятном, в противостоянии космических масштабов, которое позволяет им воплотить в жизнь вдохновленные видеоиграми фантазии об «искусстве войны» (как в названии игры Warcraft), доблести и кровопролитии. Другими движут благочестие и убежденность, что они кладут свои жизни за веру. Мосты между верой и космической войной наводит распространяемый игиловскими публицистами и внутренними кругами исламский апокалиптический и пророческий идеал, который предполагает, что конец этого мира уже при дверех, и вскоре из горнила всемирной битвы родится новый глобальный халифат[153].

Некоторых из молодых добровольцев со всего мира привлекает именно этот драматический образ апокалиптической космической войны; иные вступают в ряды движения, чтобы почувствовать, кто они есть, и быть частью сообщества. Если в Великобритании, Европе и США дети выходцев с Ближнего Востока чувствовали себя отчужденными и глубоко маргинальными детьми иммигрантов, то ИГИЛ с охотой их принимал. Правда, изначально их участие в делах группы сводилось главным образом к чатам и ленте Твиттера.

Мои студенты и вместе с тем учебные ассистенты Саба Садри и Муфид Таха долгое время следили за этими твиттер-аккаунтами и разузнали, что доминирующее в них настроение – переживание важности «нашего дела» и жесткое различение по принципу «мы – они» между членами движения и «внешними», будь то мусульманами или нет. Так, канадский исследователь Амарнат Амарсингам, заручившийся доверием юных добровольцев в качестве дружественного внешнего наблюдателя и общавшийся с ними в Твиттере, пишет, что главная причина привлекательности ИГИЛ – это самое чувство «общности». Многие из пользователей Твиттера называли себя членами семьи baqiyah – это один из ключевых для ИГИЛ терминов, на арабском обозначающий «стойких».

«Реально, пока я не встретил братьев и сестер в инете, я везде был изгоем», – поделился с Амарсингамом один из молодых добровольцев, добавив: «Онлайн позволяет нам быть вместе, как одна семья». На просьбу рассказать чуть больше о чувстве принадлежности, которое он испытывал в семье baqiyah, молодой человек ответил, что, как участник интернет-сообщества, ощущает некую «подлинность»: «иногда даже кажется, типа онлайн-страничка и есть реальный ты»[154]. Другой канадский ученый, Марк Андре Аргентино, также изучавший связанные с ИГИЛ твиттер-аккаунты, соглашается, что категория «принадлежности» для них – одна из важнейших тем[155]. «Они регулярно, – рассказывает Аргентино, – постят картинки и видео, на которых братья вместе молятся, вместе едят, слушают онлайн-проповеди, или братья по оружию обнимаются после жарких битв, держатся за руки – совсем как спортивные команды». И хотя бойцы ИГИЛ на этих фото находятся вместе физически, почти столь же мощное чувство сообщества может возникать и при коммуникации через СМИ и в киберпространстве.

Следует ли полагать ИГИЛ религиозным сообществом? Вопрос непростой. У аль-Багдади хватает духовных регалий, чтобы его призыв был легитимным: как специалист по традициям рецитации Корана, он получил докторскую степень по исламоведению в Исламском университете в Багдаде и поэтому разбирается в исламском священном писании и предании лучше большинства джихадистов. Усама бен Ладен подобными регалиями похвастаться не может: сам он говорил, что по специальности инженер, хотя заканчивал, видимо, бизнес-менеджмент. Айман аз-Завахири – врач. Абу Мусаб аз-Заркауи – предшественник аль-Багдади на посту главы «Аль-Каиды в Ираке» – по сути, уличная шпана из Иордании. По сравнению с ними авторитет аль-Багдади вполне легитимный. Более того, официальная идеология движения мощно объемлет исламскую апокалиптику и стремится во всем подражать взыскательному праву средневекового ислама, чтобы подготовить мир к триумфальному пришествию Махди – моменту катастрофы и обновления, после которого повсюду установится новый халифат и всей землей будут править мусульмане[156].

Однако же ни регалии, ни апокалиптические идеалы аль-Багдади, ни даже исламские обоснования террористической деятельности режима или жестоких средневековых казней не делают движение безусловно религиозным. Его религиозный характер – в глазах смотрящего. Хотя оно и вселяет во множество своих молодых сторонников чувство общности, а арабы-сунниты благодаря ему получили собственное начальство, для большинства мусульман по всему миру ИГИЛ остается «странной религией» и антитезой их собственной вере.

Махмуд Абухалима и взрыв во Всемирном торговом центре

Тот же вопрос – является ли ИГИЛ исламским движением – можно задать и относительно его прародительницы и соперницы, «Аль-Каиды». Сколько бы ее главари ни укрывались за религиозной риторикой, соответствующих регалий у них еще меньше, чем у ИГИЛ. Духовного статуса или формального образования в области мусульманской истории либо писаний не имели ни Усама бен Ладен, ни его помощник и преемник Айман аз-Завахири. Более того, конечная их цель была чисто политической: освободить Ближний Восток от прозападных правительств. Бен Ладена бесило, что власть над его родной Саудовской Аравией в руках семейства Саудов, и он думал, что эффективнейший способ от них избавиться – напасть не на само саудовское правительство, а на поддерживающие его США. Исходя из этого, «Аль-Каиду» заботила даже не столько пропаганда религии, сколько освобождение исламской цивилизации от оков западных сил и секулярной глобализации. В этом смысле миссия Бен Ладена и его соратников из «Аль-Каиды» походила на то, чего пытался добиться Тимоти Маквей, когда подрывал федеральное здание в Оклахома-Сити, или Андерс Брейвик в своем нападении на молодежный лагерь в Норвегии: у всех у них была особая политическая цель, связанная с возрождением и защитой определенной религиозной культуры, в случае бен Ладена – мусульманской, в случаях же Брейвика и Маквея – христианской.

Бен Ладен был непосредственно замешан в нападениях на посольства США в Кении и Танзании 7 августа 1998-го, обретя печальную известность как ведущий организатор радикальных джихадистских актов насилия. Поэтому неудивительно, что когда стало известно о том, что исполнители ужасного теракта во Всемирном торговом центре и Пентагоне от 11 сентября 2001 года – мусульманские экстремисты, все сразу же усмотрели здесь руку бен Ладена. Сначала он это обвинение отрицал, но несколько недель спустя подтвердил свою причастность к теракту. Из видео, на котором он беседует с саудовским шейхом и которое разошлось вскоре после этого события, очевидно, что бен Ладен о нем знал. Однако же по крайней мере широкой аудитории оставалось неясным, как именно он в нем участвовал. В отчете комиссии 9/11, представившей результаты правительственного расследования, «архитектором» атаки, ответственным за ее подготовку и проведение, называется человек по имени Халид Шейх Мохаммед. Этот бизнесмен родом из Пакистана получил степень бакалавра машиностроения в колледже Северной Каролины и зарабатывал на международной торговле, осев на какое-то время на Филиппинах. Несмотря на то что у него были какие-то связи с бен Ладеном в Афганистане, где он руководил медийной работой под руководством Аймана аз-Завахири, свое членство в «Аль-Каиде» этот человек отрицал, а будучи помещен под стражу в тюрьме США в Гуантанамо на Кубе, хвастался, что ответственность за атаку 11 сентября и многие другие теракты по всему миру лежит только на нем одном.

Если Халид Шейх Мохаммед был «архитектором» 11 сентября, следует ли приписывать этот теракт «Аль-Каиде»? Решение этой проблемы отчасти зависит от ответа на вопрос, что значит принадлежать к «Аль-Каиде» как организации. Само это название идет от гостевого дома, который молодой Усама бен Ладен устроил на границе Пакистана в городе Пешавар для обслуживания добровольцев, собиравшихся влиться в ряды моджахедов в Афганской войне в борьбу против просоветского социалистического режима в 1980‐е. Позднее оно стало обозначать группу сторонников бен Ладена, которых он командировал на операции сначала в Судане, а затем в Афганистане. Хотя в этом движении и было «внутреннее ядро» вкупе с лагерем для боевых тренировок, более обширный круг джихадистов по всему миру являлся именно что движением, а не организацией. Как пишет Реза Аслан, для борьбы с «Аль-Каидой» нужно перестать думать о ней как об организации, которую можно просто распустить, – это движение, которое существует во множестве форм и в случае угрозы может быстро перегруппироваться[157]. В движении джихадистов есть организационные группы – например, штабы «Аль-Каиды» и ИГИЛ, хотя более чем сомнительно, что отдаленные и якобы связанные с ними группы действительно управляются оттуда. «Аль-Каида» в Йемене или в Магрибе – примеры движений, которые всего лишь используют это имя, чтобы заработать дополнительные очки в плане репутации; это же касается «Боко Харам» в Нигерии, объявивших себя «провинцией» ИГИЛ. Еще дальше от руководства «Аль-Каиды» и ИГИЛ располагаются подпольные группировки и «волки-одиночки джихада» – отдельные активисты, которые используют аффилиацию с ними, чтобы придать своим действиям больше значения и легитимности. «Аль-Каида» и ИГИЛ стали настоящими «брендами» – и весьма привлекательными для разбросанных по всему миру групп активистов, стремившихся придать своим движениям международный авторитет, прилепляя на них тот или другой лейбл[158].

Однако же при всем внутреннем разнообразии глобального джихадизма у движений в его составе был ряд общих характеристик: религиозные убеждения, ненависть к секулярному обществу и склонность демонстрировать свою «мощь» посредством актов насилия. Чтобы понять, как связаны между собой все эти измерения, я побеседовал с человеком по имени Махмуд Абухалима – одним из осужденных за взрыв во Всемирном торговом центре в 1993 году и членом обширной джихадистской сети, завязанной на «Аль-Каиде». Абухалима принадлежал к группе мусульман, по большей части египтян, которые жили в пригородах Нью-Йорка – в Куинсе и Джерси-Сити – и сошлись для образования квазивоенной организации, фундамент которой составила вдохновенная мусульманская идеология шейха Омара Абдель Рахмана – по слухам, имевшего «завязки» с Айманом аз-Завахири и другими коллегами Усамы бен Ладена. До подрыва ВТЦ Абухалима был замешан – хотя обвинений ему и не предъявляли – в убийстве Меира Кахане, а еще раньше – в убийстве их общего соперника, главы областной мечети в Нью-Йорке. Когда он еще жил в Египте, то вроде как принадлежал к людям, организовавшим убийство Анвара Садата. Однако же до случая со Всемирным торговым центром в 1993‐м, когда он предстал перед судом и был признан виновным, обвинений в терроризме ему никогда не предъявляли. На момент интервью он отбывал пожизненный срок в тюрьме строгого режима в городе Ломпок, штат Калифорния[159].

Махмуд Абухалима – крепкий, высокий мужчина, которого некоторые из‐за его ярко-рыжих волос и бороды даже прозвали «Махмудом Рыжим»[160]. Хотя ему и предъявляли обвинение за роль перевозчика в неудавшемся побеге после убийства Меира Кахане, но вины его доказать не удалось, его отношения с предполагаемым убийцей, Эль-Саидом Нуссаром, – факт хорошо известный. Говорили, будто Абухалима признался следователю, что пытался купить оружие для защиты своей группы от «Лиги защиты евреев» – организации, основанной рабби Казане в Америке. Человека, который вроде как должен был его поставить, звали Вадих Эль-Хадж. Позже этот живущий в Техасе ливанский мусульманин работал с Усамой бен Ладеном и был арестован за принадлежность к сети, готовившей подрывы посольств США в Кении и Танзании[161]. Подрыв ВТЦ в 1993‐м считается иногда самым первым терактом «Аль-Каиды» на американской земле.

Некоторые исследователи взрыва во Всемирном торговом центре заявляют, что Абухалима был «мозгом» всего предприятия, хотя этим зловещим титулом иногда награждают и его соратника Рамзи Юсефа, который был племянником Халида Шейха Мохаммеда[162]. Юсеф – очевидное переходное звено от этого теракта к 11 сентября, бен Ладену и связанной с «Аль-Каидой» более обширной джихадистской организации. Однако ответственным за подготовку теракта был именно Абухалима. На суде его представляли в качестве ключевого организатора той атаки: согласно свидетельствам, он заведовал складом в Нью-Джерси, где делали взрывчатку и хранили соответствующие материалы. Он был также замечен в группе людей, которые в ночь перед взрывом на взятом напрокат грузовике останавливались на заправке, чтобы доехать до самого ВТЦ, где встали на местной парковке. Когда в полдень 26 февраля 1993‐го прогремел взрыв, некоторые утверждали, что видели Абухалиму через дорогу от башен, в разделе классической музыки магазина J&R Music: тот нетерпеливо смотрел в окно, а когда увидел, что из подвала вылетело лишь небольшое облачко дыма, будто бы выказал разочарование незначительным ущербом от взрыва[163]. Если бы взрывчатки было чуть больше, а грузовик на подземной парковке стоял иначе, он мог бы снести всю башню, которая с немалой вероятностью завалилась бы набок и увлекла за собой вторую. Вместо шести погибших такой взрыв мог запросто унести жизни даже и двухсот тысяч, в том числе свыше пятидесяти тысяч работников ВТЦ, столько же зашедших в Центр в тот день посетителей плюс еще сотню тысяч жизней людей в близлежащих зданиях, которые тоже были бы уничтожены, случись башням упасть. Понятно, что если Абухалима ждал бедствия таких масштабов, столь скромный хлопок должен был его разочаровать. Однако до того, как 11 сентября башни все-таки рухнули, в общественном сознании это событие стало одним из важнейших терактов в американской истории.

Две наши беседы с Абухалимой были организованы в пустовавшей до тех пор комнате для посетителей тюрьмы строгого режима в Ломпоке, штат Калифорния, которую презентуют как «новую скалу», потрясающе надежную преемницу заброшенной тюрьмы Алькатрас в заливе Сан-Франциско. Абухалиму привели на встречу в наручниках и в сопровождении трех охранников. Одетый в зеленую тюремную робу, он выглядел и впрямь впечатляюще: высокий, рыжеволосый, с веснушчатым лицом. По-английски он говорил легко и свободно, а во время разговора часто наклонялся ко мне и едва не шептал – будто бы чтобы заставить свою речь звучать более весомо и доверительно.

На момент нашей беседы Абухалима еще надеялся, что сможет опротестовать приговор, и поэтому избегал вдаваться в детали суда и самого взрыва. Он утверждал, что абсолютно невиновен, и потом повторял то же самое в письмах. Более того, он почти никогда не говорил с журналистами или учеными якобы из опасения, что его слова исказят или что он окажется «по ошибке замешан» в преступлениях, из‐за которых оказался в тюрьме. Особенно упорно он отвергал обвинения в том, что прямо соучаствовал в подрыве Всемирного торгового центра, за что и получил срок. Абухалима поведал мне о драматической минуте в суде, когда единственного свидетеля обвинения, способного подтвердить его причастность – это был заправщик из Нью-Джерси, несший дежурство, когда экипаж грузовика со взрывчаткой пополнял запасы бензина, – попросили оглядеться по сторонам и сказать, видит ли он высокого рыжего человека, которого видел в ту ночь. Но вместо того, чтобы указать на Абухалиму, заправщик, к немалому удивлению аудитории, ткнул пальцем в одного из присяжных, сказав, что тот был «похож на него»[164]. Поэтому у Абухалимы были причины считать, что улик против него имеется всего ничего, и вполне понятно, что он не хотел обсуждать ни сам взрыв, ни происходившее до или после него. Чтобы увериться в точности цитат, он настоял, чтобы я записывал все наши разговоры на пленку и отправил ему на одобрение копию расшифровки до использования ее в книге. Никаких исправлений он, правда, так и не внес.

Несмотря на внутренние ограничения, что говорить, а что нет, Абухалима весьма красноречиво высказался на тему, которую мне хотелось с ним обсудить, а именно о роли ислама в общественной жизни и его неуклонно растущем политическом влиянии. Кроме того, он охотно рассуждал о терроризме в целом, и в том числе о подрыве федерального здания в Оклахома-Сити. Терри Николс, один из обвиняемых по делу, предстал перед судом как раз на момент нашего второго интервью, и в ответ на мои вопросы Абухалима коснулся того, как продвигается судебный процесс, и помог мне понять, зачем было кому-то устраивать такой взрыв.

«У них была важная, чрезвычайно важная причина», – поведал Абухалима, будто предвосхищая мои возражения, что здание взорвали-де просто так или чтобы сделать абстрактное символическое заявление. Рассуждая об обвиняемых – Тимоти Маквее и Терри Николсе, – Абухалима заявил, что «у них была определенная цель: понимаете, им нужно было кое-чего достичь». «И что же это за цель?» – поинтересовался я. По словам Абухалимы, «они хотели достучаться до правительства и дать понять, что они не потерпят, чтобы оно так обращалось с собственными гражданами»[165].

«Считаете ли вы этот взрыв терактом?» – спросил я. На минуту задумавшись, Абухалима ответил, что само понятие терроризма – это «сплошная путаница», поскольку зарезервировано за случаями насилия, которые кому-то не по нутру – или, по его словам, за теми случаями, на которые навесили такой ярлык в СМИ.

«А что насчет американских властей? – поинтересовался у меня Абухалима. – Как они-то оправдывают свои бомбежки и убийства безвинных людей, которые совершаются прямо или косвенно, тайно или в открытую? Они убивают людей по всему миру, и ежедневно: так было раньше, так есть и так будет завтра. Как бы вы это назвали?» Следом за этим он заявил, что США относятся к миру «как террористы»: якобы они пытаются «терроризировать народы», «ослаблять их», внушить им, что «они – пустое место» и «должны за ними следовать». При этом он подразумевал, что международный политический и экономический контроль во всем разнообразии его форм также можно считать терроризмом, и даже привел ряд примеров, доказывавших, по его мнению, что Америка использует силу для убийства случайных невинных людей.

«Взять хотя бы Японию, – сказал Абухалима, вспомнив о ядерных бомбах. – Эти снаряды, знаете ли, погубили куда больше, чем двести тысяч». Может, это просто случайность, но названное им число убитых в Хиросиме и Нагасаки совпало с возможным числом убитых во Всемирном торговом центре в 1993‐м – именно столько человек погибло бы, если бы он и его товарищи разместили взрывчатку иначе и обе башни бы рухнули сразу, как и планировалось, а не как получилось 11 сентября, когда тысячи людей успели бежать, а здания рухнули спустя приблизительно час после атаки.

Значит, теракт в Оклахома-Сити был ответом на терроризм со стороны властей? «Именно, – подтвердил Абухалима. – Если они, эти парни, кем бы они ни были, которые якобы совершили этот взрыв в Оклахома-Сити, если они считают, что правительство незаконно напало на тех людей в Уэйко, то должны же они как-то отреагировать. И они это сделали – на свой манер», – с нажимом повторил он, имея в виду, что взрыв в Оклахома-Сити был поэтому морально оправданным.

«И все-таки, – уточнил я, чтобы поместить подрыв федерального здания в какой-никакой контекст, – ведь они убили много невинных людей, а что в итоге изменилось? Ничего».

«Но правительство, говорю же, по крайней мере уловило посыл», – ответил Абухалима.

Более того, именно это – направить посыл – и есть, по словам Абухалимы, единственный способ для человека выступить против несправедливости. Подчеркивая, что все человеческие усилия тщетны и организаторам взрывов не следует ждать какого-либо непосредственного и осязаемого изменения в государственной политике, он заявил, что реальные и действенные перемены находятся «не в наших руках», а «в руках Божьих».

Это вывело нас на более общее обсуждение того, что Абухалима полагал естественной связью между исламом и политическим режимом. По его словам, нынешние лидеры исламских стран – к примеру, его родного Египта – ослабили это отношение вследствие влияния Запада в целом и США в частности. Тот же президент Египта был «ненастоящим мусульманином», поскольку «разбавлял» исламский закон. Лидеры вроде президента Хосни Мубарака, по объяснению Абухалимы, сперва поддакивали исламскому закону и принципам, а затем оборачивались и начинали поддакивать также и секулярным идеям – особенно в таких сферах, как семейное право, образование и финансовые институты, где ислам запрещает наживу[166]. У многих современных политиков, по его словам, «лживые натуры»: они называют себя мусульманами, но на деле их поведение глубоко светское и по сути западное.

Религиозность Махмуда Абухалимы уходила корнями глубоко в его детство. Он вырос в Каф-эд-Давваре, городе в северном Египте неподалеку от Александрии, где бывал в исламском лагере для молодежи. Именно там, по словам Абухалимы, он «впервые понял, что значит быть мусульманином»[167]. Он прослушал ряд курсов в Александрийском университете и стал активно заниматься исламской политикой, прежде всего в рядах запрещенной организации «Аль-Гамаа аль-исламийя» во главе с шейхом Омаром Абдель Рахманом.

Когда Абухалиме было двадцать один, он покинул Египет – быть может, чтобы укрыться от всевидящего ока местных правоохранительных органов – и по туристической визе поехал в Германию. Президент Египта Анвар Садат в тот момент как раз брал исламских активистов в кольцо и спустя неделю после отъезда Абухалимы был убит, предположительно его коллегами, сторонниками шейха Омара Абдель Рахмана. Сам шейх предстал перед судом по обвинению в соучастии, но осужден не был. Абухалима тогда жил в Мюнхене, но когда немецкое правительство попыталось его депортировать, стал искать способ остаться в стране. Сохранить вид на жительство в Германии ему позволил заключенный на скорую руку брак с немкой – жившей по соседству медсестрой, по-видимому, несколько эмоционально нестабильной[168]. Когда же этот брак распался, Абухалима женился на другой немке – Марианне Вебер.

Первые свои годы в Германии, по словам Абухалимы, он «прожил распущенно – девчонки, наркотики, ну, сами знаете». Все то, что требуется от мусульманина, – молиться пять раз в день, поститься в Рамадан – формально он исполнял, но реальный ислам оставался для него позади[169]. Когда жизнь в стиле блудного сына ему «опостылела», он снова принялся за Коран и вернулся к полноценной религиозной жизни. Тогда же ислам приняла и его жена Марианна, до брака, по ее собственному признанию, жившая столь же беспутно. Вскоре после этого супруги уехали в США и осели в Нью-Йорке. Изначально их виза была рассчитана на три месяца, но визит затянулся надолго. Его обновленный интерес к исламу дополнительно подпитывался большой и активной мусульманской общиной с центром на Атлантик-авеню в деловом Бруклине.

«Ислам – это милосердие», – сказал мне Абухалима и объяснил, что ислам спасает заблудших и привносит в жизнь человека смысл. Именно в этом он так отчаянно нуждался, находясь в окружении соблазнов секулярного общества сначала в Германии, а потом в США. Он пересказал мне историю – вроде притчи – о львенке, росшем среди овец. Львенок думал, что и он тоже барашек, пока наконец не увидел другого льва, который предложил ему взглянуть на свое отражение в чистом пруду. Именно это, сказал Абухалима, и показали ему исламские учителя и тексты: он – «мусульманин, а не какая-то там овца»[170].

Чтобы доказать, что он – не овца, Абухалима воспользовался возможностью примкнуть к исламскому сопротивлению в Афганистане. Хотя на жизнь он зарабатывал в основном таксистом в Нью-Йорке, в качестве волонтера Абухалима также служил в Центре для беженцев «Аль-Кифа» в Бруклине. Нашедшие там прибежище афганцы рассказывали истории о том, как моджахеды на их родине героически противостоят просоветскому правительству Мохаммада Наджибуллы. Спонсором центра, по слухам, был Усама бен Ладен[171]. Абухалима подтвердил, что ездил в это время в Афганистан (хотя раньше отрицал это), но якобы исключительно в роли «гражданского». Однако, по некоторым свидетельствам, он все-таки участвовал в боевых действиях и даже вызвался на самоубийственно опасное дело траления мин, то есть шел перед исламскими войсками и с помощью длинной палки проверял наличие полевых мин[172]. «Но ведь даже если вы не принимали участия в боевых действиях, – возразил я, – находиться в стране тогда все равно было крайне опасно. Зачем же вы рисковали жизнью?» «Я мусульманин, и это моя работа», – объяснил Абухалима, добавив, что полагал это своей миссией – «отправляться туда, где царят угнетение и несправедливость, и противостоять им»[173].

После возвращения служба в Афганистане обеспечила ему восхищение многих исламских активистов из его круга – так что он даже, по некоторым рассказам, продолжал разгуливать по улицам Бруклина в полевой форме и берцах[174]. Он еще больше увлекся исламской политикой и помог перебраться в США одному из кумиров радикальных мусульман в Египте – шейху Омару Абдель Рахману. Шейх также бывал в Афганистане, и его приезд в июле 1990 года из Судана вызвал немалое возбуждение в среде воинственных мусульман в районе Нью-Йорка. С человеком, оплатившим его иммиграцию в США, Мустафой Шалаби, главой Центра «Аль-Кифа», он, правда, быстро рассорился. Однако вскоре стало ясно, что симпатии Абухалимы в этом нарождающемся конфликте – на стороне шейха, и когда Шалаби убили, он даже оказался среди подозреваемых, хотя обвинения ему и не предъявляли. Когда Шалаби не стало, шейх оказался безусловным лидером общины воинствующих мусульман в районе Нью-Йорка.

Шейх Омар Абдель Рахман был слепым исламским ученым, когда-то преподавал теологию в престижном Университете аль-Азхар в Каире и имел связи с одним из наиболее революционных исламских движений Египта под названием «Аль-Гамаа аль-исламийя» – «Исламская группа». Шейх был замешан в убийстве Анвара Садата и в антиправительственном насилии в своем домашнем регионе, оазисе Фаюм. Хотя суд его по этим обвинениям и оправдал, подозрения остались. На последователей шейха возлагали вину за убийство в Египте еще двух человек – спикера парламента Рифата эль-Магуба и светского публициста Фарага Фоды, – а также за покушение на премьер-министра Хосни Мубарака и романиста, нобелевского лауреата Нагиба Махфуза. Когда к его группе начали подбираться местные власти, шейх Абдель Рахман бежал в Судан, а затем и в Нью-Джерси. Есть версия, что в США он попал в результате просчета и что в Хартуме сотрудники американского посольства банально проглядели его имя в списке лиц, нуждавшихся в особом разрешении. Иные комментаторы, однако же, полагают, что раз шейх поддерживал повстанцев-антикоммунистов в их борьбе против советского контроля в Афганистане в 1990‐х, то был на хорошем счету в ЦРУ и въехать ему разрешили вроде как в качестве вознаграждения.

В Штатах шейх Абдель Рахман осел в небольшой мечети, которая называлась Эль-Салам – «место мира» – и располагалась в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, над китайским ресторанчиком. Там он проповедовал на тему зловредной природы секулярного общества и помогал своим воинственным прихожанам осознать, что их притесняют – как на Ближнем Востоке, так и в самих США. Америка заслужила его особенное осуждение, ибо способствовала образованию государства Израиль и поддерживала светские власти в Египте, а во время Войны в Заливе отправляла свои войска в Кувейт – все это шейх клеймил как «антиисламское»[175].

Так вокруг шейха Омара Абдель Рахмана сформировался расширяющийся круг мусульманских активистов – по большей части мужчин около тридцати лет, которые приехали в США из ряда ближневосточных стран. К их числу относились Мохаммад Саламех, безработный беженец из Палестины; Сиддиг Али, менеджер из Судана; Нидал Айяд, получивший образование по специальности «инженер-химик»; Ибрагим эль-Габроуни, председатель мечети Абу-Бакр в Бруклине; его двоюродный брат Эль-Саид Нуссар, получивший срок по обвинениям в связи с убийством Меира Кахане; и человек, известный под множеством имен, среди которых было и Рамзи Ахмед Юсеф – пакистанец, который родился, по слухам, в Ираке, вырос в Кувейте и спланировал ряд изобретательнейших терактов в современной истории. Юсеф приходился племянником Халиду Шейху Мохаммеду – тому самому, кого Комиссия 9/11 назвала «архитектором» атак 2001 года. К этому же кругу последователей шейха Рахмана принадлежал и Абухалима, некоторое время служивший его шофером и телохранителем.

Мне хотелось спросить Абухалиму, зачем мусульманским активистам вроде шейха Абделя Рахмана рассматривать США как врага. От прямого ответа он уклонился – и даже напротив, похвалил Америку за свободу вероисповедания, благодаря которой здесь ему было легче практиковать ислам, чем в Египте, – но все-таки ответил на вопрос косвенно, рассуждая о том, как евреи контролируют американские новостные СМИ, финансовые институты и правительство. Поэтому, по словам Абухалимы, хотя США и претендуют на светский характер и равенство всех религий перед законом, «они уже занимаются религиозной политикой»[176].

Абухалима дал понять, что это участие американцев в религиозной политике – их поддержка государства Израиль и «врагов ислама» вроде Мубарака в Египте, – обусловлено не христианством, а идеологией секуляризма, которую Абухалима трактовал не как нейтральное отношение к религии, а как враждебность – особенно к исламу. В частности, он вспомнил о контртеррористической политике Минюста США, которое ругал «Министерством несправедливости». «Значит, было бы лучше, находись у руля США христиане?» – спросил я. «Да, – ответил Абухалима, – тогда бы у них было хоть на грош морали»[177].

Обиду Абухалимы на Минюст США подогрело и то, насколько ловко, всего за несколько заседаний, оно провернуло дело против него самого и его товарищей. Основной темой сессии от 4 марта 1994‐го были антиамериканские мотивы атаки, а за взрывы в ВТЦ осудили четверых – это Мохаммад Саламех, Нидал Айяд, Ахмад Мухаммад Аджадж и Абухалима. Рамзи Ахмеда Юсефа осудили заочно. Второй суд, завершившийся 17 января 1996-го, признал вину еще девятерых и приговорил к пожизненному заключению шейха Омара Абдель Рахмана – за соучастие, по определению судьи, в «террористическом заговоре», по масштабам сопоставимом с преступлениями фашизма и коммунизма[178]. Обвинение представило свидетельства в пользу того, что кроме Всемирного торгового центра шейх собирался поднять на воздух комплекс зданий ООН в Манхэттене, пару железнодорожных туннелей, пролегающих под рекой Гудзон в Нью-Йорке, а также штаб-квартиру ФБР в том же Манхэттене.

Проведенный в том же году третий суд сосредоточился на беглеце, в ходе драматичного рейда захваченном в номере отеля в пакистанском Карачи. Юсеф, которого на самом деле звали Абдул Басит Махмуд Абдул Карим, помимо нью-йоркских событий, оказался замешан в цепочке террористических заговоров – целью одного из них, например, было убийство папы римского во время его визита на Филиппины. Так называемый проект «Божинка» в случае успеха мог стоить жизней пассажирам одиннадцати лайнеров, летевших над Тихим океаном, – и всем в один день. Спонсором проекта был вроде Усама бен Ладен, а Юсефа рассматривали как одного из его агентов в разветвленной сети «Аль-Каиды». Процесс закончился 5 сентября 1996 года; Юсеф был осужден по обвинению в заговоре «Божинка», а позже предстал перед судом в Нью-Йорке – на сей раз за организацию взрыва во Всемирном торговом центре.

Но даже после всех этих слушаний, посетовал Абухалима, секулярная Америка так и не поняла ни его, ни его друзей. «Чего же, – спросил я, – они не поняли? Что упустили?» «Душу», – ответил он. – Душу религии, вот что они упустили». Без этого, сказал Абухалима, западным прокурорам, журналистам или ученым вроде меня самого «ни за что не понять, кто я такой». Сам же он, по его словам, жил в США и Германии как западный человек и секулярный Запад давно раскусил. Семнадцати лет, которые он прожил в Германии, «хватило, чтобы понять, что за чертовщина творится тут, в США, и в Европе со всем этим секуляризмом и неверующими людьми». Он сказал даже так: «Я их жизнью жил, а они моей – нет, так что им ни за что не понять, как я живу или что у меня в голове».

Жизнь без религии Абухалима сравнил с пустой ручкой. «Ручка может стоить хоть две тысячи долларов, – заявил он, – быть из золота и все прочее, но без чернил она бесполезна. Вот что вселяет в ручку жизнь, – продолжил он свою аналогию, – жизнь и душу». В конце концов он сказал, что «душа – религия, понимаете, вот что делает жизнь взаправду живой. А в секуляризме, – он посмотрел на меня в упор, – этого нет, у них этого нет. И у вас тоже нет».

«А что же светские люди, которые не живут религиозной жизнью?» – спросил я. «Они напоминают ходячие трупы», – ответил Абухалима.

Абдель Азиз Рантиси и «живые бомбы» ХАМАС

Хоть и при менее колоссальных, чем Всемирный торговый центр, мишенях, серия атак террористов-смертников, которую предприняли связанные с радикальным палестинским движением ХАМАС исламские активисты в Иерусалиме, Тель-Авиве и повсюду в Израиле, вселяли такой же ужас. Столь же чудовищно-отчаянными их делало то, что они обрушивались на людей, которых традиционно считают нонкомбатантами, и еще их цель – привлечь внимание всего мира к религиозным и политическим заявлениям их организаторов. Как и в случае с терактами в ВТЦ в 1993 и 2001 годах, предполагаемая аудитория включала не только непосредственных наблюдателей, но и всех, кто ужаснется, узнав об этом из СМИ. В противостоянии палестинцев с израильтянами жертвы исламских мучеников-самоубийц вызвали мощный ответный удар со стороны Израиля, выведя конфликт на новый уровень и еще сильнее его обострив.

Для множества людей, наблюдавших за ними даже на расстоянии, взрывы в Иерусалиме и Тель-Авиве казались еще кошмарней из‐за ясного понимания, что для их совершения террористы намеренно убивали себя. Кто вообще на такое способен, зачем это может кому-то понадобиться? Ответы на эти вопросы следовало искать у тех, кто участвовал в терактах напрямую. Однако поскольку «состоявшийся» террорист-смертник не может дать интервью по определению, я решил, что наилучший способ услышать их голоса – посмотреть видеозаписи, которые многие из них оставляли накануне миссии.

Подобного рода завещания, снятые обычно достаточно топорно, делались их соратниками из ХАМАС отчасти с целью сохранить об этих юношах память, а отчасти – чтобы вербовать с их помощью других потенциальных добровольцев. Эти записи подпольно циркулировали в палестинском сообществе в Газе и городах на Западном берегу. Те, которые мне посчастливилось посмотреть, принадлежали двум американским ученым – Анн-Мари Оливер и моему бывшему студенту Полу Штайнбергу, который когда-то жил в Газе, где исследовал феномен «живых бомб» и посмертное почитание юношей-смертников[179].

На одной из самых трогательных записей в их собрании запечатлен смазливый молодой человек не старше восемнадцати лет: говоря о предстоящей жертве, он выглядит на удивление счастливым. Оливер и Штайнберг прозвали его «смеющийся мальчик». Видео снято на улице: там видны большая скала и куст. Одет он в некое подобие модной джинсовой куртки, его темные волосы и улыбчивое лицо залиты солнечным светом. Хотя для миссии, на которую собираются он и его друзья, нужна будет прежде всего пластичная взрывчатка – они либо обвяжутся ею вокруг пояса, либо набьют ею рюкзак, – в руках у него автомат; по всей видимости, чтобы создать на записи воинственное настроение.

«Завтра будет день встречи, – объявляет смеющийся мальчик, – день встречи с Господом Вседержителем». И далее он говорит, что он и его товарищи «прольют свою кровь за Божье дело, из любви к родной земле, за вольность и славу народа, чтобы Палестина оставалась мусульманской, а ХАМАС оставался горящим факелом на пути заблудших, мучимых и угнетенных, [и] ради освобождения Палестины»[180].

Еще один доброволец, уже на другом видео, объясняет, что все мы однажды умрем, но счастливец – тот, кто может сам избрать свою судьбу. «Кто-то, – говорит он, – упал с осла и погиб, кого-то его осел затоптал насмерть, многих сбивают машины или у них инфаркт, некоторые срываются с крыш». Однако же, добавляет он, «как по-разному можно умереть!» – имея в виду, что избрать мученичество – это редкая возможность, за которую он благодарен. «Поистине, есть только одна смерть, – цитирует он слова знаменитого исламского мученика, – и пусть свершится она на путях Божьих»[181].

Юноши на этих записях выглядят столь невинно и жизнерадостно, что зрителю невольно хочется отмотать время назад и остановить их, не дав исполнить свою смертоносную миссию. Но какую бы то ни было симпатию к ним намного перевешивают горечь потери и сожаление по их жертвам, которым никогда не приходилось выбирать, отдавать или нет свои жизни ради успеха этих насильственных предприятий.

Вот лишь один пример. Несколько лет назад одним солнечным летним утром автобус, набитый спешащими на учебу и службу школьниками и полицейскими, шел по обычному маршруту в густонаселенном районе в северной части Иерусалима неподалеку от кампуса Еврейского университете у горы Скопус, застроенном большими известняковыми домами. В 7:55 очень напоминающий «смеющегося мальчика» одиноко сидевший на галерке араб внезапно запустил руку в сумку и подорвал чудовищной мощности заряд. Позднее полиция выяснила, что в сумке было порядка десяти фунтов химической взрывчатки – трипероксида ацетона[182]. Мощность взрыва была такой, что сам араб, сидевший рядом с ним американский турист и еще три израильтянина обратились в пепел мгновенно. Кроме того, заряд пробил стенку автобуса и сжег другой такой же, ехавший рядом. Пять человек из числа пассажиров обоих автобусов и прохожих было убито, еще 107 – ранено.

Как упоминалось еще в самом начале книги, в те дни я как раз был в Израиле с докладом о религиозном насилии и заезжал в Еврейский университет ранее на той же неделе на точно таком же автобусе, что и тот, с которым случится беда. За день до взрыва я беседовал с членами движения ХАМАС о вещах именно подобного рода: я спрашивал об эффективности терактов с участием смертников, которые происходили ранее тем же годом на людных перекрестках Тель-Авива. По прошествии чуть менее пары лет и новых терактов, включая безумные атаки на овощном рынке в Иерусалиме и торговом центре имени Бен Йегуды, я получил исчерпывающее разъяснение относительно этих и прочих миссий в ходе пространного интервью с одним из основателей движения ХАМАС – а именно доктором Абдель Азизом Рантиси.

Наша встреча с Рантиси состоялась у него дома в городе Хан-Юнис на юге Сектора Газа, ситуацию в котором можно наилучшим образом описать так: она лишь чуть менее угнетающая, чем в остальной части Газы[183]. Некоторые из тамошних средиземноморских пляжей вполне симпатичные, здесь же улицы – пыльные и щербатые, забитые древними автобусами и ослиными упряжками. Выгодно выделяющийся на их фоне новый дом доктора Рантиси был расположен в пригороде на небольшой возвышенности. Дорога к нему заполнена машинами, а на столбах у въезда красуется политическая агитация на палестинскую тему.

Рис. 12. Абдель Азиз Рантиси, лидер ХАМАС, с портретом шейха Ахмеда Ясина в Хан-Юнисе на юге сектора Газа. Фото: Марк Юргенсмейер

Меня проводили в комфортабельную гостиную, где на одной стороне располагались диванчики и мягкие кресла, а на другой – несколько более строгих стульев, и предложили крепкий ближневосточный кофе. Комната, подумал я, явно предназначалась для встреч. На заднем плане выстроились книжные шкафы и фотографии Рантиси: на них он представлял группу сторонников ХАМАС, пойманных на ничейной земле между Израилем и Ливаном. Рядом с этажеркой было что-то вроде алтаря с несколькими рисунками и фото шейха Ахмеда Ясина – с этим духовным руководителем ХАМАС я встречался за несколько лет до этого в самом городе Газе. В 1997 году правительство Израиля выпустило шейха Ясина из тюрьмы (и через пару месяцев арестовало опять) – однако в день, когда я встречался с Рантиси, шейх по медицинским причинам находился в Египте.

Зайдя в комнату, доктор Рантиси сердечно меня приветствовал. Это был человек средних лет, в очках, с превосходным английским, вполне похожий на университетского преподавателя и врача, каковым и должен был быть. Несмотря на жару, он был одет в изящный деловой костюм и носил пояс. На вопрос, как представить его в книге, он ответил: «Как основателя ХАМАС». Хотя меня больше интересовали его воззрения относительно связи религии и политики, я сказал, что хотел бы понять, как они оценивают нынешнюю ситуацию. Очень скоро всплыли в беседе и теракты смертников.

Не стоит называть их «терактами смертников», сразу поправил меня Рантиси. Он предпочитал другой термин – хорошо знакомое нам арабское слово, которое он записал в моем блокноте в оригинале и еще в латинской транслитерации: istishhadi. «Это значит „добровольное мученичество“», – пояснил он, добавив, что «стать мучеником желанно любому правоверному». Как называть это событие, отметил Рантиси, чрезвычайно важно, поскольку меняет весь смысл. Когда мы говорим «террорист-смертник», то имеем в виду импульсивный жест отчаявшегося человека. Но миссии, на которые идут молодые хамасовцы, – абсолютно осознанные и взвешенные решения, принятые во исполнение религиозного долга. «Мы им ничего не приказываем, – подчеркнул Рантиси, – мы лишь позволяем это в конкретных обстоятельствах»[184].

«Но зачем же вы, ХАМАС, это позволяете?» – допытывался я. Помимо вопроса о том, можно ли домогаться мученичества в принципе, существует еще и проблема попадающих под удар нонкомбатантов. Почему ХАМАС санкционирует миссии, если в чудовищных атаках гибнут невинные люди, в том числе женщины и дети?

Рантиси ответил в военных понятиях, что живо напомнило мне слова одного из его коллег, произнесенные ранее при обсуждении тех же вопросов: «Идет война», – сказал он, причем война эта касается не только израильского правительства, но и всего израильского общества в целом[185]. Это не означает, по его словам, что ХАМАС намерен стереть Израиль с лица земли, хотя некоторые его люди доходят и до таких крайностей. Рантиси дал понять, что не испытывает враждебности к еврейской культуре либо религии. «Мы боремся с евреями не потому, что они евреи», – сказал он[186]. С точки зрения Рантиси, ХАМАС находится с Израилем в состоянии войны исключительно из‐за позиции Израиля относительно Палестины, в особенности относительно хамасовской концепции «исламской Палестины». Израиль, по словам Рантиси, хочет уничтожить исламский национализм, и эту его политическую позицию якобы разделяет все израильское общество.

Исходя из этого, «невинных жертв» в войне между Израилем и ХАМАС не может быть по определению. Изначально, как сообщил Рантиси, хамасовские военные операции были нацелены исключительно на солдат. Движение делало «все возможное», чтобы остановить резню и предотвратить теракты смертников. Однако после двух происшествий все изменилось. Первым стало нападение израильской полиции на палестинцев, вышедших на демонстрацию перед мечетью Аль-Акса рядом с Куполом Скалы, а вторым – стрельба, учиненная доктором Барухом Гольдштейном в священный месяц Рамадан. Рантиси подчеркнул, что оба этих инцидента ударили по мечетям, и считал, что гольдштейновская атака в Рамадан была отнюдь не простым совпадением. Оба нападения, заключил он, метили в исламскую религию и палестинский народ. Он был также убежден, что, несмотря на отпирательства израильских властей относительно поддержки еврейских экстремистов, которые спровоцировали инцидент в Аль-Аксе или прямо устроили стрельбу в Хевроне, военные были с ними заодно. Во время атаки Гольдштейна, заявил он, израильские солдаты стояли поблизости – тот дружески их приветствовал, а потом успел четыре раза сменить магазин автомата, прежде чем они его остановили.

Акты самопожертвования со стороны молодых сторонников ХАМАС, то есть взрывы «живых бомб», оправданны, по словам Рантиси, исключительно как ответ на эти и другие конкретные акты насилия с израильской стороны, нередко притом метившие в безоружных гражданских. И в этом смысле речь шла о самозащите: «Если бы мы не отреагировали, – разъяснил Рантиси, – израильтяне продолжили бы действовать по накатанной».

Более того: взрывы, по его мнению, преподали им моральный урок, ибо дали невинным израильтянам прочувствовать всю боль невинных палестинцев: «Мы хотели сделать Израилю то же, что он сделал с нами». По его словам, поскольку в хевронском инциденте и в ходе палестино-израильского конфликта погибло множество безвинных мусульман, израильский народ должен был ощутить это насилие на собственной шкуре, чтобы почувствовать, через что прошли палестинцы. Почти то же самое Рантиси заявил на международном телевидении после израильского авиаудара по Газе в июле 2002 года, когда наряду с целью – главой военного подразделения ХАМАС – погибло несколько женщин и детей.

Затем доктор Рантиси заговорил со мной в таком духе, что его комментарий, очевидно, был обращен не только ко мне лично, но и ко всем американцам, которых я в его глазах представлял. «Очень важно, – сказал он, – чтобы вы поняли: мы – не причина этой борьбы, а ее жертвы». Рантиси повторил это еще раз в завершение интервью, когда я спросил, в чем ХАМАС неверно понимают и как бы он мог это недопонимание скорректировать. «Вы думаете, что мы – агрессоры, – сказал Рантиси. – Это и есть самая главная ошибка: мы не агрессоры, а жертвы».

Страстная приверженность Рантиси делу ХАМАС во многом была обусловлена также и его собственным опытом виктимизации: «Как и большинство палестинцев, – пояснил он, – моя родня могла бы рассказать много ужасного». Одна из таких историй в его случае – как в деревне между современными израильскими городами Тель-Авив и Ашдод был разрушен дом его преуспевающей семьи. И дом, и деревня в целом были уничтожены во время создания нынешнего Израиля. Когда его близкие выступили против того, что полагали «еврейской оккупацией» своей земли, нескольких его родственников убили, в том числе дядю Рантиси, трех двоюродных братьев и деда. После этого в течение нескольких лет Рантиси наблюдал, как Израиль все глубже и глубже вгрызается в тот малый клочок земли, на котором жили палестинцы. Если израильские власти будут и дальше потворствовать поселенцам, сказал он, «мы пойдем на что угодно, чтобы это остановить»[187]. Хотя в 2005 году премьер-министр Ариэль Шарон приказал расформировать еврейские поселения в Газе, их количество на Западном берегу продолжает увеличиваться.

В подобном контексте, сказал Рантиси, поступки добровольных мучеников вполне понятны: это лишь реакция. Еще один активист, Имад Фалуджи, который на момент нашей беседы также был связан с ХАМАС, сказал, что теракты – это «письма», как бы «уведомления» Израилю и его гражданам, что они участвуют в большом конфликте, знали они об этом прежде или же нет, и что их безопасность как народа «равна нулю»[188]. Более того, как сказал Фалуджи, взрывы показали, что израильская безопасность – «это не Египет, Ливия или там Арафат, а мы»[189].

Представление о том, что ХАМАС ведет с Израилем масштабную войну, чьи последствия – равно духовные и политические, схожим образом формулировал и духовный лидер движения шейх Ахмед Ясин, с которым у него дома в Газе я беседовал несколько лет назад. Уже и тогда соперничество между светской Организацией освобождения Палестины (ООП) и ХАМАС было настолько жестким, что мой таксист, по всей видимости, бывший в подчинении у ООП, отвез меня сперва в их неприметный штаб в Газе, прежде чем доставить к Ясину. Мне сообщили, что шейха с его религиозным национализмом не стоит рассматривать как правомочного выразителя палестинской борьбы, и предложили перед визитом к хамасовскому лидеру заехать в регион Газы, находившийся под контролем ООП – лагерь беженцев Джебалия. Я с радостью согласился (хотя, учитывая симпатии моего водителя к ОПП, выбора у меня был небольшой), и лишь потом мы вернулись к цели поездки – скромному обиталищу шейха Ясина на холме в пригороде города Газа.

Тогда, незадолго до ареста израильтянами, шейх Ясин занимал череду комнат вроде мотеля, где располагались его жилище, кабинет, приемные и еще мечеть. В самих комнатах и поблизости толпились его сторонники, по большей части мужчины от двадцати до сорока, которые деловито общались между собой, пока не появился шейх: тогда они благоговейно умолкли и собрались в приемной. Там на стене были непременное фото Купола Скалы в Иерусалиме и рисунок Корана поверх карты: со всех сторон книги тянулись руки, охватывая таким образом весь мусульманский мир. Изображения отражали два различных, хотя и вполне совместимых образа политического ислама: одно подчеркивало специфически палестинский вклад в мусульманскую культуру – Купол Скалы, – второе же отсылало к межнациональной исламской культуре, которая простирается от Африки до Юго-Восточной Азии.

Помощники шейха выкатили из частных помещений в конце здания старомодную инвалидную коляску из дерева и свезли шейха вниз по веранде к общественной приемной. Поскольку бóльшую часть жизни шейх страдал от нейродегенеративного расстройства, с места на место его приходилось переносить на руках. Сидеть на ковре в приемной, даже опершись на подушки, стоило ему большого труда, и еще трудней было совершать ритуальные поклоны, какие делают мусульмане во время молитвы, раскачиваясь и шепча священные фразы. После молитвы он произнес короткую проповедь, а когда все начали расходиться, ответил на мои вопросы, которые перевел ему один из помощников, о необходимости исламской борьбы в текущий исторический момент.

«Идет война», – объяснил шейх. Совершенно как и Рантиси в беседе со мной несколько лет спустя, Ясин заявил, что борьба с израильскими властями – лишь отражение более масштабного, но скрытого от глаз конфликта[190]. На мой вопрос, почему это дело нельзя было отдать на откуп светскому палестинскому движению, шейх ответил весьма осторожно. Не критикуя Арафата напрямую, он сказал, что секулярное освободительное движение Палестины движется совсем не туда, куда нужно, потому что «в исламе нет понятия светского государства»[191].

Именно такой была позиция палестинских «Братьев-мусульман», к которым долгое время принадлежал шейх и которые имели тесные связи с одноименным объединением в Египте. В качестве движения ХАМАС зародился в конце 1980‐х, когда организованная городская стратегия ООП начала «провисать» и беднейшие деревенские слои палестинского общества начали новую борьбу – «интифаду», которую поддерживал как раз ХАМАС. Само это слово означает «пыл» или «рвение», но это также и акроним официального арабского названия группы – Harakat al-Muqawama al-Islamiya, «Исламское движение сопротивления». Публично этот термин впервые был употреблен в коммюнике, разосланном в середине февраля 1988 года[192].

Шейх Ясин и доктор Рантиси участвовали в нем с самого начала. Оба – а следовательно, и движение в целом – имели связи с «Братьями-мусульманами», к которым Рантиси принадлежал в бытность свою студентом-медиком в Александрии, что на севере Египта. Одно из первых коммюнике движения определяло его как «могучую длань „Ассоциации Братьев-мусульман“»[193]. Именно поэтому, быть может, Рантиси гневно отверг всякое сходство ХАМАС с египетским экстремистским движением «Аль-Гамаа аль-исламийя» во главе с шейхом Омаром Абдель Рахманом, осужденным по обвинению в заговоре в связи с подрывом Всемирного торгового центра. «Мы – не „Аль-Гамаа аль-исламийя“, – заявил мне Рантиси, – мы – как „Братья-мусульмане“. У нас есть легитимность»[194].

Как видно из этого комментария, Рантиси был в курсе той критики, что ХАМАС представляет лишь малую часть настроений среди палестинских мусульман, и притом самую маргинальную и радикальную. Сразу же после своего зарождения, подчеркнул он, ХАМАС заручился поддержкой духовных авторитетов – к ним относились шейх Абд аль-Азиз Одех, шейх Асад Байуд аль-Тамими – хевронец, проповедник в мечети Аль-Акса в Иерусалиме – и шейх Ахмед Ясин из Газы[195]. Шейх Ясин, по всеобщему мнению, «харизматичный и влиятельный лидер», управлял Исламским собранием, повязанным почти что с каждой мечетью в Газе. Как отметил Рантиси, религиозная легитимность добровольного мученичества происходит от фетвы – постановления, изданного муфтием эмиратов Залива.

В 1990‐е годы ХАМАС начал разрастаться и, хотя его сердце по-прежнему составляли разрозненные кадры на местах, разработал не лишенную изящества организационную структуру, в основе которой было деление на два крыла – политическое и военное. Это последнее включало в себя отдельную структуру для работы с подпольными ячейками. Они вербовали и обучали молодых людей, которым предстояло осуществлять «операции добровольного мученичества», как назвал их Рантиси. В палестинском сообществе в целом люди из этих ячеек были известны редко, так что их участие могло стать шоком даже для их семей, поскольку выяснялось лишь после завершения миссии – то есть их смерти.

На видеозаписи из собрания Оливер и Штайнберга, запечатлевшей погребальные церемонии в честь этих юных «добровольных мучеников», видно, как в толпу заныривают несколько молодых людей в масках и с оружием. Та взрывается криками одобрения: это «живые мученики», которые уже подписались на смертельную миссию и ждут сигнала. В некоторых случаях юношей вербуют на роль смертников всегда за несколько дней до теракта, так что в их послужном списке нет ни связей с ХАМАС, ни военного обучения. Взрыв на людном перекрестке в деловом районе Тель-Авива в 1995‐м совершил, к примеру, девятнадцатилетний студент с рюкзаком, набитым взрывчаткой. С тех пор как этого застенчивого и учтивого юношу завербовал сторонник ХАМАС, которому требовался доброволец для операции, прошло всего лишь три дня. По словам хамасовского организатора и вербовщика, у которого взяли интервью для передачи канала CBS под названием «60 Minutes», подходящий человек нашелся буквально у него под рукой: это был его живший по соседству двоюродный брат[196].

Согласно исследованию «живых бомб», проведенному Ариэлем Мерари и другими учеными из Центра по изучению терроризма и политического насилия Тель-Авивского университета, на обучение смертника в террористической ячейке ХАМАС уходит от трех недель до нескольких месяцев. На материале интервью с друзьями и семьями тридцати трех «состоявшихся» хамасовских оперативников это исследование показывает, что завербовать их удалось благодаря прежде всего личному знакомству по школе, спортивному клубу или среди дальних родственников. Исполнить обещанное их вынуждали дружеские обязательства и письма, написанные ими для рассылки родственникам уже после их смерти. Хотя родители и другие близкие члены семей относительно намерений этих юношей держались в неведении, сами они умирали с мыслью о награде. Лидеры ХАМАС обещали, что в раю они получат семьдесят девственниц и семьдесят жен (некоторые увеличивали это число до семидесяти двух), а их семьям выдадут от двенадцати до пятнадцати тысяч долларов наличными[197]. В 2002 году фонды из Ирака и Саудовской Аравии увеличили эту сумму вдвое.

Хотя большинство израильтян и прочих не-палестинцев благодаря этой его деятельности хорошо знали и о военном обличье ХАМАС, жителям Палестины в городках Западного берега и Газе была лучше видна его мирная сторона. Организация содержала больницы и средние школы, помогала сиротам, обеспечивала денежную поддержку нуждающимся – не только семьям добровольных мучеников, но и всем как-либо затронутым израильскими военными операциями против хамасовцев. Когда израильские власти рушили дома палестинцев, чтобы наказать предполагаемых сторонников ХАМАС, движение выдавало палестинским семьям денежные суммы, покрывающие стоимость их жилищ – и даже с лихвой.

Когда в 2004 году шейх Ясин был убит в результате израильского авианалета, во главе ХАМАС встал доктор Рантиси. Месяцем позже ракета настигла и его тоже: на сей раз ее выпустили с зависшего над Газой израильского вертолета, когда Рантиси со своими телохранителями пересекал его на своем белом седане марки «Субару». Израильские власти считали, что после смерти лидеров ХАМАС будет покончено и с ним самим, – и, как оказалось, фатально просчитались.

Во многих отношениях смерть шейха Ясина и доктора Рантиси только раззадорила ХАМАС: он провозгласил своих павших руководителей мучениками, и отнесение к ним этой идеи праведной кончины вдохновило молодежь на то, чтобы считать теракты смертников жертвенными актами. Кроме того, это заставило палестинское сообщество сплотиться на парламентских выборах в январе 2006-го: к удивлению обозревателей, во власть прорвалась образованная ХАМАС партия «Изменения и реформы», занявшая в законодательном собрании 74 места из 132. После этого ХАМАС сформировал правительство, а его лидер Исмаил Хания занял пост премьер-министра. Однако же президентом Палестинской автономии остался все же Махмуд Аббас из конкурентного им движения ФАТХ, который приложил все свои силы, чтобы умерить потенциально экстремистскую политику новых хамасовских властей. Склоки между ХАМАС и ФАТХ, равно как и международное отвержение нового хамасовского правительства и отказ множества лидеров ФАТХ с ними сотрудничать, привели в итоге к расколу хрупкой коалиции ХАМАС и ФАТХ. Спустя год после своего успеха на выборах хамасовское правительство было распущено Аббасом, который установил в Палестине временную администрацию. Планировалось, что это будет администрация «всей Палестины», то есть Западного берега и Газы, но в течение семи неспокойных лет контроль над этой последней удерживал ХАМАС. Хотя в 2014‐м Аббас и Палестинская администрация образовали новую коалицию, власть в секторе Газа фактически осталась в руках ХАМАС.

Некоторые палестинцы одобряли ХАМАС не потому, что всецело поддерживали его радикальную политическую деятельность и платформу, а поскольку считали, что ХАМАС не дает Аббасу и Палестинской администрации расслабиться и этим делает их организацию сильнее, чем она бы была без них. Как сказал мне один студент – сторонник ХАМАС в прибрежном кафе в Газе, «ХАМАС нам нужен», потому что светская Палестинская администрация «слишком легко позволяет выкручивать себе руки». Именно поэтому, по его мнению, ХАМАС необходим в качестве противовеса[198]. Он полагал, что сила организации заключена в его религиозном фундаменте. В отличие от светских организаций, ХАМАС, по его словам, «не будет меняться со временем, ибо твердо придерживается своих религиозных принципов».

Рис. 13. Шейх Ахмед Ясин, основатель и духовный лидер ХАМАС, в Газе с автором. Фото: Марк Юргенсмейер

Обоснования насилия в современном исламе

Положенные в основу ХАМАС религиозные принципы не только сделали его убедительным и легитимным, но и дали ему величайшую в мире власть обосновывать использование силы. Однако же вопросы насилия раскрываются в исламе двусмысленно. Как и прочие религиозные традиции, вероучение ислама иногда дозволяет применять силу, но в качестве конечной духовной цели постулирует ненасилие и мир. В Коране есть предписание, очень напоминающее библейскую заповедь «не убий», – он повелевает верующим: «не убивайте душу, которую запретил Аллах (6:152)[199]. Само понятие ислам близко слову салам, которое означает «мир» и, подобно родственному шалом на иврите, отсылает к идеалу социальной гармонии и духовного успокоения. Война и кровопролитие упоминаются в Коране куда реже, чем в Танахе (у христиан – Ветхий Завет), что выгодно отличает его от более жестоких библейских историй[200].

Поэтому, собственно, прежде чем выступить в защиту использования силы, активисты-мусульмане зачастую уверяли всех, сколь глубоко они преданы исламскому ненасилию. Как заявил в интервью шейх Омар Абдель Рахман вскоре после взрыва во Всемирном торговом центре 1993 года, мусульманин «никогда не призывает к насилию, а только к любви, прощению и терпимости». Однако же, добавил он, «если против нас проявляют агрессию и присваивают нашу землю, наш долг – призвать к возмездию обидчику и захватчику, дабы положить агрессии конец»[201]. В иных случаях использование силы обосновывается как исключение из правила: именно так прихожане мечети Эль-Салам обосновывали убийство рабби Кахане, заявляя, что противоречия Корану тут нет, поскольку он враг ислама[202]. Еще в третьих случаях доказывается, что использование силы вполне соответствует мусульманским принципам. Так, аятолла Хомейни в Иране заявлял, что в исламе «нет большей заповеди, чем заповедь жертвовать жизнью ради защиты и процветания ислама»[203].

Некоторые источники исламского учения действительно поощряют борьбу и обращение к грубой силе – и в этом смысле аятолла был прав. Некоторые исламские принципы оправдывают убийство вопреки кораническому запрету: насилие может потребоваться, чтобы кого-либо наказать или защитить веру. В «мире войны» (dar al-harb), который простирается за пределами мира ислама, сила – средство культурного выживания. В подобном контексте чистота религиозной жизни мыслится как вопрос «джихада» – буквально это слово означает «борьбу» или «усилие», но часто переводится как «священная война»[204]. Существует также популярная мусульманская интерпретация, согласно которой высший джихад есть внутренний джихад – борьба против греха и несправедливости, которая происходит внутри человека. Некоторые воины ислама использовали понятие джихада для объяснения, почему нужно распространять политический контроль не немусульманские земли. Однако же исламский закон воспрещает объявлять джихад самовольно, ради личной наживы или чтобы оправдать насильственное обращение в веру: единственно подлинное обращение всегда ненасильственно и приходит в результате рационального убеждения и перемены сердца.

И все-таки начало военной истории мусульманства почти совпадает с его появлением. Спустя чуть менее дюжины лет после ниспослания Корана в 610 году пророк Мухаммад покинул свой дом в Мекке и обустроил военный лагерь в близлежащем городке Медина. Верные Мухаммаду силы устраивали набеги на мекканские верблюжьи караваны, а когда те начали огрызаться в ответ, то были наголову разбиты войсками Пророка в битве при Бадре – первой военной победе ислама. Через несколько лет спорадических военных действий два лагеря сошлись в Битве у рва, решительную победу в которой одержали мусульмане. В 630‐м Мухаммад и его верные последователи захватили Мекку и бóльшую часть западной Аравии, превратив Каабу – древнее место паломничества – в центр исламского культа. Экспансию ислама в военном и духовном плане продолжили халифы, которые после смерти Мухаммада в 632 году наследовали ему в качестве временных предводителей мусульманской общины, и по прошествии лет невероятное распространение мусульман по всему миру было в немалой степени обусловлено именно боевыми свершениями его вождей.

С другой стороны, ислам санкционирует обращение к военной силе отнюдь не когда и как попало. В большинстве исторических примеров ее использование дозволяется только признанной всеми государственной власти и ее армии, да и то исключительно ради защиты веры. Эта концепция отстоит довольно далеко от оправдания терактов, хотя в XII столетии и существовала военизированная мусульманская группа – низаритская ветвь исмаилитского ислама, – которая обустраивала небольшую империю у Каспийского моря к северу от Персии и чьи методы мы бы вполне могли назвать террористическими. Члены этого ордена едва ли являли собой пример добродетельного общества: по слухам, они употребляли наркотические вещества и поэтому были прозваны hashshashin – или, на средневековой латыни, assasini, что значит «травоеды». Свое политическое влияние они распространяли, просачиваясь во вражеские лагеря и убивая их лидеров, часто – вскрывая им горло кинжалом. Хотя их империя и была очень недолговечной, они обогатили терминологию политического терроризма словом «ассасин», хотя большинство мусульман и сочли бы это движение маргинальным по отношению к основному массиву исламской традиции[205].

В поисках обоснований насилия сегодняшние религиозные активисты предпочитают обращаться к более традиционным исламским источникам. Например, доктор Рантиси и шейх Ясин объясняли насилие ХАМАС мусульманским императивом самообороны, причем оба распространяли его помимо телесного здоровья также на защиту собственных чести и достоинства[206]. Как говорил один из соратников Ясина, шейх Абд аль-Азиз Одех, исламская интифада – совсем не то же самое, что интифада светских приверженцев ООП, потому что исламская борьба соединяет моральное с политическим и отправляется от религиозного долга, а также продолжает исламскую традицию протеста против несправедливости[207]. Эта идея – что обращение к силе ради защиты ислама включает борьбу с социально-политической несправедливостью – весьма любопытная и сравнительно новая. Едва ли какой писатель обладал бóльшим влиянием в плане расширения и переосмысления традиционной мусульманской идеи борьбы, или джихада, чем современный египетский автор Абд аль-Салам Фарадж. В памфлете Al-Faridah al-Gha’ibah («Забытый долг») он представил удивительно связное обоснование того, почему борьба с политическими врагами ислама необходима, и яснее любого другого писателя наших дней обосновал исламский радикализм с религиозной точки зрения. Изначально его брошюра была напечатана и разошлась в Каире в начале 1980‐х[208], и важнейшее в этом документе – что он укореняет деятельность нынешних исламских террористов напрямую в мусульманской традиции, обращаясь к священному тексту Корана и рассказам о Пророке, почерпнутым из хадисов.

Как утверждал Фарадж, фундаментальный предмет Корана и Сунны – именно война, и поэтому концепт джихада, «борьбы» следует толковать буквально, а не аллегорически. Этот его «долг», который мы столь глубоко «забыли», и есть джихад, означающий «битву, то есть сраженье и кровь»[209]. Более того, Фарадж требовал распространить джихад на всех, кто хоть сколько-нибудь отклоняется от моральных и социальных предписаний шариата – как на отступников внутри самой мусульманской общины, так и на предполагаемых врагов за ее пределами.

Более же всего в мысли Фараджа страшит его твердая убежденность, что бороться с отступничеством мирными и законными средствами невозможно. Для достижения справедливой цели истинный воин ислама волен использовать все доступные средства[210]. Добрую службу отчаявшемуся бойцу сослужат, к примеру, обман, хитрость и насилие[211]. Фарадж установил для тактики определенные моральные ограничения – например, в политических убийствах следует по возможности избегать вредить случайным людям и женщинам, – но подчеркнул, что обязанность участвовать в подобной деятельности возложена на всех истинных мусульман без исключения. Награда же за нее – ни много ни мало местечко в раю. Сам Фарадж, видимо, уже его удостоился – после того, как был судим и казнен за соучастие в убийстве Анвара Садата.

Несмотря на крайний радикализм такого мировоззрения, Фарадж едва ли здесь уникален: за ним стоит целая традиция исламской политической мысли, уходящая корнями в начало прошлого века и даже глубже. Так, из числа мусульман-суннитов важнейшим радикальным автором был Абу-ль-Аля Маудуди, основатель и идеолог пакистанской религиозной партии «Джамаат-и-Ислами»[212]. Отзвук его идей слышится и в сочинениях влиятельнейшего писателя во всей исламской политической традиции – Сейида Кутба, который родился в 1906‐м и, подобно Фараджу, подвергся казни за свою политическую деятельность[213]. Хотя и не описывая террористические приемы столь же тщательно, как Фарадж, Кутб заложил основы для его интерпретации джихада как приемлемого возмездия сторонникам некоторых современных явлений, якобы враждебных исламу.

Особенно рьяно Кутб выступал против тех, кто поощрял культурную, политическую и экономическую зависимость египетских властей от Запада. Проведя пару лет в США за изучением администрирования в сфере образования, он окончательно убедился, что американское общество пропитано расизмом и что на Ближнем Востоке американцы пляшут под дудку Израиля и того, что он считал «еврейским лобби» в Вашингтоне[214]. Обеспокоенный, что новые египетские власти раболепно копируют западные политические институты и руководствуется западными же ценностями, в начале 1950‐х он призвал к радикальному возврату к исламским ценностям и шариату. В книге под названием «Эта религия ислама» он заявлял, что человечество делится скорее по религиозному, чем по этническому или национальному признаку и что убийство морально допустимо лишь в контексте священной войны[215]. Наивысшая из всех войн, как полагал Кутб, – это борьба между истиной и ложью, чьими сатанинскими приспешниками буквально кишит египетское правительство. Неудивительно, что власти сочли подобные взгляды опасными; бóльшую часть 1950‐х годов Кутб провел в тюрьме, а в 1966‐м его заставили умолкнуть навеки.

Эти и другие идеи Маудуди, Кутба и Фараджа распространились по всему исламскому миру силами университетских сетей и исламского духовенства: дело в том, что в мусульманской образовательной системе эти сети пересекаются – особенно в школах и колледжах, которыми духовенство руководит напрямую. Исходя из этого, хорошо понятно, почему в рядах военизированных движений наподобие «Аль-Гамаа аль-исламийя» или ХАМАС столько бывших студентов и блестяще образованных профессионалов вроде доктора Рантиси.

Когда я спросил Рантиси о его любимых авторах, первым именем, которое назвал хамасовский лидер, был Маудуди – основатель современного исламского политического активизма[216]. Этот же вопрос я задал Махмуду Абухалиме во время нашей беседы в стенах тюрьмы строгого режима в Ломпоке. Сперва он не сказал ничего определенного. При упоминании Фараджа Абухалима, казалось, удивился, что я о нем слышал, хотя и поправил мое произношение. Позже Абухалима сознался, что брошюра «Забытый долг» у него была, причем в двух версиях: на арабском и в переводе на английский.

Абухалима хотел убедиться, что я не использую его знакомство с Фараджем против него. Когда на него завели первое уголовное дело, книжка Фараджа послужила уликой, что он испытывал к светским властям враждебные чувства и мог пойти на насилие. Поэтому Абухалима попросил, чтобы я описал его отношение к Фараджу особенно аккуратно. «Не пишите, что он на меня повлиял, – инструктировал меня Абухалима, – лучше так: „он его уважает“». Затем он склонился поближе, так, что его лицо оказалось почти вплотную к моему, и шепнул: «Но знаете что? Вообще-то, он был прав»[217].

5. Трезубец Шивы и меч сикхизма

«Этот ваш Моди – террорист», – отрезал Арджун Модхвадия, глава гуджаратского отделения Партии конгресса. Он имел в виду ту роль, которую Нарендра Моди сыграл в 2002 году в бытность свою главным министром индийского штата Гуджарат, когда якобы подстрекал массы индуистов к убийству более двух тысяч невинных мусульман на окраинах города Ахмадабада. Еще несколько тысяч тогда были ранены и десятки тысяч в страхе бежали из города. Хотя по результатам официального расследования и судебного разбирательства непосредственное участие Моди в этой бойне доказано не было, свидетельства о его подстрекательстве сохранились в отчетах Human Rights Watch и других неправительственных организаций. Для Великобритании и США этого было достаточно, чтобы объявить Моди персоной нон грата. Когда же в 2014 году его избрали премьер-министром Индии, все изменилось: Моди совершил в обе эти страны торжественные визиты, а на Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке его приветствовало девятнадцать тысяч восторженных фанатов. Он продолжал отстаивать свою невиновность.

Однако не все его политические союзники отделались столь же легко: спустя семь лет после бойни 2002 года виновной была признана Майя Коднани. Судья на особом слушании объявил ее «мозгом» и «главной зачинщицей» этого нападения и приговорил к двадцати восьми годам тюрьмы[218]. Как и Моди, она росла в семье, в которой царила идеология индуистского националистического движения «Раштрия сваямсевак сангх» (Союз добровольных слуг родины, РСС), и на момент бойни 2002 года состояла в законодательном собрании Гуджарата и была членом «Бхаратия джаната парти» (Индийской народной партии, БДП) Моди. Несмотря на ходившие о ней после 2002 года слухи, Моди назначил ее в свой кабинет на пост министра по делам женщин и детей, вполне соответствующий ее профессии гинеколога. Когда ее судили и дали срок, который правительство Моди никак не опротестовывало, она сложила с себя полномочия.

Была ли гуджаратская бойня 2002 года «терактом» и можно ли назвать правительственных чиновников – в том числе, возможно, и самого Моди – «террористами», вопрос спорный. Однако базовые обстоятельства дела несомненны: обезумевшие толпы индуистов забили насмерть, покромсали, изнасиловали и сожгли живьем порядка двух с половиной тысяч невинных мусульман – мужчин, женщин и детей. Об этих событиях зачастую говорят как о бунте, но это слово предполагает равное количество насилия со стороны обеих религиозных общин; в данном же случае мусульмане были почти что абсолютными жертвами разъяренных индуистов. Некоторые ученые называют это погромом, тем самым предполагая, что политические лидеры этих последних заранее спланировали выступление и провели его в жизнь[219]. Другие зовут его религиозным насилием или попросту бойней. Марта Нуссбаум назвала эти события «этнической чисткой – преднамеренной и реализованной при пособничестве местных властей и правоохранительных органов»[220]. Однако же, как их ни назови, эти события – один из ужаснейших эпизодов современной политической истории Индии.

Майя Коднани и гуджаратская бойня

Хотя этническая напряженность между мусульманами и индуистами зрела в Гуджарате десятилетиями, началом конкретно этих событий послужил пожар на борту поезда неподалеку от города Годхра. 27 февраля 2002 года большая группа индийских националистов возвращалась в Ахмадабад из поездки в город Айодхья в Северной Индии: в 1992‐м толпа индуистских активистов разрушила там древнюю мечеть, якобы выстроенную поверх еще более древнего храма, возведенного на месте рождения индийского бога Рамы. Нападение в Айодхье спровоцировали вожди двух индуистских националистических групп – РСС и «Вишва хинду паришад» (Всемирный совет индусов, ВХП), члены боевого молодежного крыла ВХП «Баджранг дал» (что значит «армия Ханумана») и ряд ведущих представителей БДП – политической партии, которую те поддерживали. Жители Гуджарата на поезде были сторонниками РСС и ВХП, которые совершали что-то вроде паломничества в Айодхью с целью почтить место древнего храма и порадоваться, что мечеть лежит в руинах. Когда поезд прибыл в Годхру – это последняя остановка перед конечной, Ахмадабадом, – некоторые паломники, по рассказам, начали задирать продавцов еды – мусульман и кидаться на них, приставать к женщинам и дергать за бороды ожидавших на платформе мусульман-пассажиров с требованиям распевать мантру «Шри Рам Джей Рам» (то есть «Славься, Господь Рама»). Тронувшись вновь, через несколько миль поезд неожиданно встал у бедного мусульманского района – вероятно, кто-то дернул стоп-кран. Версии относительно того, что произошло дальше, расходятся. Одни говорят, что в поезд ворвалась толпа мусульман, которые сразу же начали избивать мужчин и хватать женщин; другие – что хотя в поезд действительно швырнули пару-тройку камней, никто никуда не врывался. Как бы то ни было, началось возгорание, и охватившее два вагона пламя унесло в итоге жизни пятидесяти восьми паломников. Уже спустя годы комиссии по расследованию пришли к двум противоположным мнениям относительно произошедшего: специальное расследование штата во главе с БДП заключило, что пожар был делом рук исламских заговорщиков, тогда как согласно федеральной комиссии, созванной Партией конгресса, возгорание вызвал «несчастный случай».

Местные газеты тогда верить в «несчастные случаи» были не склонны: печатая ужасающие фотографии обугленных тел, они обвиняли мусульман в спланированном нападении на индуистских националистов. Масла в огонь подливала и риторика главного министра Гуджарата, Нарендры Моди. Живший тогда в Ахмадабаде американский исследователь Парвиз Гассем-Фаханди пишет о цитате из Моди в одной из местных газет: тот заявлял, что пожар в Годхре был «терактом» мусульманской общины против индуистов[221]. В телеобращении Моди назвал этот инцидент «спланированной атакой», а другие чиновники БДП пустились в спекуляции относительно участия «иноагентов» из Пакистана[222]. На следующий день Моди дошел до заявления, что речь идет о «международном исламском терроризме», предположительно обращаясь к образам нападения «Аль-Каиды» на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября, которое произошло всего за полгода до этого. Как отмечает Гассем-Фаханди, слова Моди помогли контекстуализировать инцидент не только как привычное для штата насилие между двумя общинами, но и как часть исходившей от мусульман глобальной террористической угрозы. Помимо прочего, это значило, что в этой лобовой атаке на индуистов были замешаны все мусульмане без исключения – и все они посему заслуживают кары.

Возмездие не заставило себя долго ждать: вскоре толпы стали нападать на мусульман по всему Ахмадабаду и в других частях Гуджарата, особенно интенсивно – в течение трех дней с 28 февраля по 2 марта, но спорадически – еще несколько недель после этого. Самое же чудовищное насилие вершилось в двух районах на окраине города – Общине Гулбарга и Народа Патийи.

Поздним утром 28 февраля толпы постепенно начали скапливаться у ворот Общины Гулбарга. ВХП призвала город к массовой забастовке в знак протеста против «поджога» поезда в Годхре, так что ходившие там и сям люди, по большей части молодежь, слонялись без дела, но имели самые веские резоны примкнуть к нападениям якобы в целью «защитить» собратьев-индуистов. Будучи огороженной коммуной мусульман из среднего класса, вокруг которой располагались дома и лачуги бедных индусов, Община Гулбарга была превосходной целью. Толпы индуистов насчитывали, по разным оценкам, где-то от пяти до двадцати пяти тысяч человек; разгоряченная молодежь вооружилась камнями, дубинками, ножами, обрезками труб и банками керосина. В половину одиннадцатого утра люди вломились в ворота: они швыряли в мусульман кирпичи и булыжники, поливали дома горючим и поджигали, преследовали убегающих и зверски их били, иногда приканчивая мечами. Угар насилия становился все страшнее и гуще: женщин хватали, насиловали, а затем обливали керосином и сжигали заживо. Детей кромсали на части. «Мочите муслимов!» – орали индусские толпы; об этом сообщает один из очевидцев, который позже давал показания в ходе расследования Human Rights Watch[223].

В самом центре Общины Гулбарга был один дом, который изначально был в этом месиве тихой гаванью: имение Ахсана Джафри, члена Партии конгресса и открытого противника Моди и ВДП. Поскольку его считали большим человеком, многие мусульмане решили, что в его компании безопасней, и скопились на территории его двухэтажного дома. Основания же так полагать у них были: ранее тем же утром, незадолго до того, как толпа вломилась в Общину Гулбарга, к Джафри явился комиссар полиции Ахмадабада с заверениями, что он будет в полной безопасности и его защитят. Вскоре после его ухода разразилось насилие. В действительности полиция приступила к активным действиям уже сильно за полдень, спустя шесть часов после начала беспорядков. По словам очевидцев, находившиеся за стенами Общины Гулбарга полицейские просто пялились на толпы и не предпринимали ничего, чтобы их остановить.

Когда его дом был взят в окружение, Джафри лихорадочно пытался задействовать свои политические связи по телефону. Всего он сделал больше двухсот звонков, в том числе комиссару полиции, министру внутренних дел и самому главному министру Нарендре Моди, ответившему «весьма сухо»; он также отправил факс Соне Ганди, главе Партии конгресса в Нью-Дели[224]. В 14:30 телефонный кабель обрезали, толпа вломилась в дверь. Джафри сдался, надеясь, что капитуляция спасет жизни прятавшихся у него восьмидесяти человек. Увы, это была трагическая ошибка: имение подожгли, и кто-то сгорел прямо там. Многим удалось бежать, но некоторых женщин тут же схватили, изнасиловали и тоже подожгли. Самого Джафри раздели, принудили дефилировать перед толпой и пытались заставить петь «Шри Рам Джей Рам», но тот отказался. Сначала ему отрубили пальцы, затем кисти рук и ступни. Затем, изувеченного, но еще живого, протащили по улице и бросили в импровизированный погребальный костер к другим горящим телам – в том числе женщинам, только что подвергшимся групповому изнасилованию[225]. Толпа рассеялась только спустя два часа, когда полиция применила силовые меры воздействия, но к тому времени на территории имения были убиты и сам Джафри, и более семидесяти других невинных людей.

Похожим образом те же чудовищные события разворачивались и в близлежащем районе Народа Патийи, бывшем куда беднее Общины Гулбарга. Это были типичные рабочие окраины, и, в отличие от поселения Гулбарга, здесь жили не только мусульмане, но и мирно ужившиеся с ними индусы. Однако же толпы удивительным образом знали, какие дома – мусульманские: их предавали огню, а индусские жилища поблизости оставались нетронутыми. 28 февраля ближе к полудню более пятисот молодых головорезов из числа индусов приступили к десятичасовому бесчинству: они обчищали дома, швыряли камни, резали глотки, поливали керосином здания и людей, сжигая их заживо. Кое-где в толпе мелькали трезубцы Шивы; их также использовали для убийств. Официально число жертв составило девяносто семь человек; среди них было тридцать шесть женщин, тридцать пять детей и двадцать шесть мужчин. Как и в Общине Гулбарга, многие женщины были многократно изнасилованы, заколоты и сожжены живьем. В ряде случаев жертв загоняли в ямы и поджигали стоявшие там газовые баллоны, так что пламя поглощало их моментально. Все жертвы без исключения – мусульмане.

В действительности же толпы разъяренных индусов скопились у входа в район Народа Патийи еще утром, но не сумели пройти из‐за кордона, выставленного молодыми мусульманами. В девять часов утра сквозь давку проехали три машины, затормозившие у входа в поселение. Две из них были полицейскими; из них сотрудники правоохранительных органов выгрузили несколько больших ящиков, по сообщениям очевидцев – с оружием, которое они раздавали толпе. Третьей машиной был автомобиль индийского посла с официальными номерными знаками: из него вышла хрупкая подвижная дама в элегантном сари: это Майя Коднани, для своих – Майябен, «сестрица Майя», член законодательного собрания штата от района Народа. Будучи рьяной сторонницей индуистского национализма, она снискала репутацию противницы мусульман и боролась с их влиянием в общественной жизни. Толпа скандировала ее имя, а сама она – согласно показаниям против нее в суде, повлекшим тюремный срок, – потрясая кулаком, крикнула: «Убейте их!» В этот момент толпа ринулась вперед, а полиция открыла огонь по заградившей ей путь мусульманской молодежи, расчищая насильникам и убийцам дорогу[226].

Сколько времени Майя Коднани провела в тот день у входа в поселение или насколько активно участвовала в погроме, неясно. Некоторые свидетели утверждали, будто она собственноручно раздавала мечи и другое оружие. По рассказам, еще несколько лидеров индуистских националистических организаций оперативно направляли толпу к домам, которыми владели мусульмане. Чтобы вычислить эти дома среди прочих, индусские лидеры воспользовались налоговыми декларациями, которые им предоставили официальные власти, и, пока продолжалась бойня, поддерживали с ними тесную коммуникацию. Есть свидетельства, что сама Коднани за это время множество раз звонила по телефону – в том числе главному министру Моди и другим предводителям БДП, ВХП и «Баджранг дал», – но что она сообщала или просила во время этих переговоров, также неизвестно. В суде она настаивала, что невиновна, и заявляла, что «произошедшее во время беспорядков 2002‐го было глубоко неправильно» и что всецело сочувствует жертвам, «будь то мусульмане или индусы»[227]. Наряду с Коднани перед судом предстали координатор «Баджранг дал» Бабу Баджранги, представитель ВДП от муниципальной корпорации Ахмадабада Кишан Корани и лидеры БДП и ВХП Бипин Панчал и Ашок Синдхи. Всех их признали виновными по обвинениям в убийстве, покушении на убийство и заговоре. Вынося Коднани приговор, который, по сути, равнялся пожизненному, судья Йостна Ягник представил ее как «главную зачинщицу массовых беспорядков», которая «сподвигала и подстрекала людей на насилие»[228]. Несмотря на суровый вердикт, ее быстро выпустили под залог – акт милосердия, преподанный ей под предлогом слабого здоровья. С тех пор поклонники нередко фотографировали ее на занятиях йогой, якобы необходимых ей для скорейшего выздоровления.

В отличие от своей соратницы Коднани, главный министр Нарендра Моди избежал как приговора, так и суда. «Пусть индусы дадут волю своему гневу», – так он, по слухам, говорил в самый разгар бойни в тесном кругу своих приверженцев; эту же фразу передавал Санджив Бхатт, служивший в то время замкомиссара внутренней безопасности в Разведывательном бюро штата Гуджарат[229]. В комментарии по телевидению, данном непосредственно в ходе события, Моди заявил, что ярость индусов – «естественная реакция» на инцидент в Годхре[230]. Однако ни одному из двух независимых правительственных расследований не удалось связать его с бойней или привлечь к ответственности за какое-то конкретное правонарушение. Невзирая на осуждение правозащитников и запрет на въезд в Великобританию и США, в Гуджарате популярность Моди как политика не поколебалась. Постепенно с поддержки индийской солидарности он переключился на капиталистическое развитие в экономике, и во многом именно благодаря этому вместе с партией БДП одержал победу в национальных выборах 2014 года. Однако же его противоречивая слава никуда не делась. Превратившись в символ триумфа индуистского национализма, он так и остался напоминанием о тех опасностях, которые может повлечь за собой религиозная политика, способная иссечь страну по границам между той и другой общиной.

Симранджит Сингх и соблазн Халистана

Вспышки религиозного насилия терзали Индию едва ли не с самого ее появления в качестве независимого государства. Центральной проблемой, как мы увидели на примере Гуджарата и Айодхьи, во множестве случаев было соседство множества культур: следует ли какой-то одной из них господствовать или им сосуществовать на равных? В иных ситуациях на кону стояло единство Индии, а религиозная принадлежность сливалась с политическим сепаратизмом. Один из примеров такого религиозного сепаратизма – борьба за независимость Кашмира. Однако же главным прецедентом этого рода на протяжении долгих лет был жестокий религиозный активизм воинствующих сикхов, которые бились за создание государства Халистан.

В пять часов дня 31 августа 1995 года, когда жители индийского Пенджаба уже было уверились, что с мучившими их на протяжении пятнадцати лет терактами сикхских сепаратистов покончено, парковку модернового здания секретариата в столице штата городе Чандигархе сотряс ужасающий взрыв. Несколько зарядов, подорвавшихся внутри впечатляющего комплекса правительственных строений, которые были спроектированы французским архитектором Ле Корбюзье, разнесли главного министра штата Беанта Сингха буквально на мелкие кусочки. Такая же участь постигла пятнадцать его ассистентов и телохранителей, а в начавшемся пожаре сгорело несколько машин. Единственное, благодаря чему главного министра удалось опознать в дымящейся груде искореженного металла, которая еще мгновением ранее была служебным автомобилем, – его кара, сикхский браслет[231].

Одним из целой кучи изуродованных и расчлененных тем был, по-видимому, сам подрывник. Машина, на которой он добрался до места, стояла поблизости – вместо того чтоб ее отогнать, его подельник запаниковал и скрылся. По номерам полиция отследила и задержала ряд предполагаемых заговорщиков: все они принадлежали к одной из наиболее смертоносных ячеек сикхских партизан – «Баббар Халса». Наряду с членами нескольких других формирований, к которым относятся «Тигры Бхиндранвале» и «Коммандос Халистана», они были одновременно жертвами и проводниками того царства террора, которое установилось в Пенджабе с начала 1980‐х.

Смертника, который убил главного министра, звали Дилавар Сингх: это был долговязый молодой человек чуть за двадцать. В ходе устроенного полицией «допроса с пристрастием» – то есть, как это поняли многие сикхи, под пытками – его сообщники в подробностях описали его последние дни[232]. По их рассказам, перед терактом Дилавар несколько недель тренировался в среднего достатка пригороде Мохали. Покидая комфортный и современный дом и отправляясь на верную смерть, он написал на клочке бумаги фразу на пенджаби, посвящая свой демарш «памяти мучеников» – по всей видимости, имея в виду мучеников из ранней истории сикхизма. Однако вполне возможно, что он подразумевал и своих павших в бесплодной борьбе с индийской полицией единоверцев из «Баббар Халса», «Коммандоса Халистана» и других группировок.

В 1981–1994 годах с обеих сторон в этой борьбе полегли тысячи, в том числе множество невинных людей в качестве «побочного ущерба». Однако же наиболее весомым и театральным из всех этих убийств стала, пожалуй, расправа над индийским премьер-министром Индирой Ганди 31 октября 1984 года, которой как раз и подражало убийство главного министра Беанта Сингха. Есть некая зловещая ирония судьбы в том, что одного из убийц госпожи Ганди также звали Беант Сингх, хотя в родстве с будущим главным министром он не состоял. Убийца Беант Сингх, как и вероятные организаторы покушения на его тезку, состоял в корпусе охраны своей жертвы. Он и другой телохранитель по имени Сатвант Сингх расстреляли Индиру Ганди из автоматов, сопровождая ее на живописном пути от ее дома к офису, где она должна была встретиться с британским актером Питером Устиновым. Тот ждал ее в саду, планируя интервью для английского телевидения.

Одного из убийц, Беанта, прикончили на месте, а его коллега Сатвант Сингх и еще один их сообщник предстали перед судом, были признаны виновными и повешены. Хотя других подозреваемых, кроме них, не было, еще несколько лет ходили слухи о более масштабном заговоре. Один из сценариев сразу же после убийства Ганди полиция вытянула у сообщника убийцы Сатванта Сингха в ходе «допроса с пристрастием»: в его признательных показаниях упоминалось множество сикхских лидеров, в том числе престарелый активист Кехар Сингх и бывший сотрудник полиции Симранджит Сингх Манн.

Именно Манн, по словам Сатвант Сингх, был «мозгом» всего предприятия. В знак протеста против операции «Голубая звезда» он ушел со службы, сблизился с воинственными сикхами на основании критики властей и пустился в бега. Спустя несколько недель после смерти Ганди он попал в руки индийской полиции, когда, переодевшись в рабочего, пытался на грузовике пересечь границу с Непалом. По некоторым свидетельствам, изощренный план по убийству премьер-министра Манн разработал вместе с сикхским командиром по имени Атиндер Пал Сингх[233]. Однако кроме признания, силой выбитого из Сантванта Сингха, иных подтверждений этому нет. Несмотря на то что какое-то время Манна держали на драконовых условиях в одиночном заключении, судим за убийство он не был и приговора избежал. Его отношения с большинством воинствующих сикхов были весьма двойственными: иногда они друг друга поддерживали, но в иных случаях между ними пролегала четкая разделительная линия. На момент убийства главного министра Пенджаба Манн жил – со всеми удобствами, но по-прежнему под полицейским надзором – в очаровательном двухэтажном доме, отделенном всего парой зданий от правительственного секретариата, где произошел взрыв.

Во время нашей беседы у него дома в Чандигархе спустя менее год после унесшего жизнь Беанта Сингха взрыва Симранджит Сингх Манн отверг свою причастность к убийствам главного министра и Индиры Ганди. Однако же, как он выразился, «слез по кому-либо из этих политических лидеров я не лил»[234]. Манн сравнил эти «казни» с попытками устранить Гитлера. «Это было возмездие», – заявил он об убийстве главного министра Беанта Сингха, прибавив, что эта новость «очень порадовала» жителей Пенджаба.

Убийство главного министра, по словам Манна, свидетельствует также, что воинственные сикхи отчаялись в своих попытках захватить власть – толком это убийство, по его мнению, ничего не изменит, а «репрессии» индийских властей в отношении сикхов, скорее всего, продолжатся. Однако же символически этот акт оказался победой и дал понять всему миру, что борьба не окончена. «Мы живем в ситуации войны, – сказал мне Манн. – Откроешь рот – и вот ты уже за решеткой». Хотя наиболее воинственное крыло движения было уничтожено, а знаки враждебности после убийства Беанта Сингха почти что сошли на нет, движение в целом, с точки зрения Манна, сохраняло свой потенциал. Себя он рассматривал как солдата и заявлял, что «война еще далеко не окончена».

Примечательнее всего в словах Манна то, что они прозвучали на фоне установившейся в Пенджабе после 1995 года мирной политической обстановки и комфортабельного интерьера его собственного жилища. Несмотря на свою довольно-таки воинственную местами риторику, он стал уважаемым политиком и на момент нашей беседы жил не где-нибудь в бункере или подпольном укрытии, а в двухэтажном загородном доме, типичном для верхнего среднего класса. В гостиной здесь лежал огромный кашмирский ковер, мебель была подобрана с большим тщанием, а стены украшали гравюры со сценами пенджабской жизни, взятые из английских путеводителей XIX столетия. Словом, у него были все атрибуты мещанского успеха: подававшая чай изящная и почтительная супруга, сын, изучавший в США бизнес, и милейший кокер-спаниель по кличке Май.

Манн выглядел в точности как статусный «слуга народа», каким и хотел стать после окончания колледжа в Чандигархе, когда поступил в полицию и служил начальником участков в Фаридкоте, других городах Пенджаба и даже в Бомбее. Как видно из его фамилии, Манн принадлежал к одной из престижнейших групп в рамках доминирующей касты джатов, поэтому его уход с государственной службы в знак протеста против вторжения индийской армии в Золотой храм в 1984 году, известного как операция «Голубая звезда», наделал немало шума. В адресованном президенту Индии Заилу Сингху прошении об отставке Манн сравнил правительственные репрессии с тем, как англичане расстреливали индийских митингующих в 1919 году в парке Джаллианвала Багх в Амритсаре. В еще более сильных выражениях он обвинил индийские власти в том, что они находятся «в шаге от геноцида сикхов»[235]. Подобная выходка со стороны человека его ранга и квалификации, да к тому же и состоящего на государственной службе, была воспринята как оскорбление. Поэтому неудивительно, что пару месяцев спустя Манна обвинили в соучастии в убийстве премьер-министра Индиры Ганди.

С тех пор Манн был в бегах, под следствием или в заточении, в том числе около пяти лет – в одиночке. Своих гонителей он обвинял в использовании пыток и показал мне то, что должно было свидетельствовать об их крайней жестокости. В частности, приподняв бороду, Манн продемонстрировал места, где ему выдергивали волосы. Еще другие шрамы были у него на ногах. На некоторых пальцах ног отсутствовали ногти, недоставало нескольких зубов, выбитых или специально вырванных его тюремщиками. Он также утверждал, что его искалечили, подводя оголенные провода к гениталиям: одно из яичек сжалось и теперь свободно висело в мошонке. Формально его заключение проходило как «задержание» в ожидании суда. Даже после тридцати двух арестов приговора ему ни за что так и не вынесли. Все эти пытки и унижения, по его словам, – обычная силовая тактика индийских властей в борьбе с воинствующими сикхами, благодаря которой ряды движения значительно пополнились.

Рис. 14. Симранджит Сингх Манн, политический лидер сикхов, заключенный по подозрению в организации убийства Индиры Ганди, демонстрирует места, где ему выдергивали волосы при пытках. Фото: Марк Юргенсмейер

Вдобавок к «заговору с целью совершения насилия» снятые впоследствии обвинения против Манна включали измену и подстрекательство к мятежу, однако мне он сказал, что воевал не с Индией как таковой. Нынешнее правительство он описывал то как «светское», то как «проиндусское», приводя быстрый взлет «Бхаратия джаната парти» (Индийской народной партии, БДП) как пример его покровительственного отношения к индуизму. Когда, убив пятерых человек и ранив еще шестнадцать, агрессивные сикхи напали на сторонников БДП, пока те ехали на автобусах в Кашмир через Пенджаб в ходе «марша единства» – на дворе был январь 1992-го, – то впоследствии утверждалось, что это было выступление против того самого «религиозного единства» Индии. «Марш единства», по словам Манна, «необходимо было остановить любой ценой – хотя бы и силой».

И все-таки брожение среди сикхов началось задолго до взлета БДП, а их партия «Акали Дал» – хотя и не та ее фракция, к которой принадлежал Манн, – однажды на выборах даже составила с ней коалицию. Исходя из этого, можно сказать, что «индуизация» индийской политики была далеко не единственной причиной сикхских восстаний 1980‐х – начала 1990‐х годов. По словам Манна, цель движения – не только оспаривать власть индуистов, но и «защищать сикхскую общину» от секулярного окружения. Кроме того, оно стремилось поддерживать сикхов в утверждении того, что они полагали своими законными правами и нуждами. Являясь, по выражению Манна, «национальным этническим меньшинством», сикхи должны были уметь за себя постоять.

Однако единой точки зрения внутри сикхского движения никогда не было, и один из наиболее фанатичных его поборников – и настоящий кумир Манна – рассматривал эту борьбу почти что исключительно в религиозных понятиях. Звали его Сант Джарнаил Сингх Бхиндранвале, и этот сельский проповедник из центральной части Пенджаба был голосом воинствующего сикхизма с самого его зарождения в 1978 году и до самого заката в ходе трагических событий 1984-го, которое совпало с его собственным мученичеством. Бхиндранвале был деревенским учителем-самоучкой, призывал к покаянию и активной защите веры. Из-за его выдающейся способности излагать величайшие идеи простыми словами и ясными образами Манн полагал его одной из самых масштабных личностей в истории сикхизма: якобы он «сумел заявить о господстве индусских властей, о напрасных мучениях сикхов – и притом в перспективе их истории и традиции».

Мнение Манна о Бхиндранвале интересовало меня больше чего бы то ни было, поскольку именно его проповеди пробудили во мне интерес к отношениям между религией и насилием и именно ему была посвящена первая моя статья об этом[236]. Для той работы я изучил собрание аудио– и видеозаписей с выступлениями сикхского лидера, а также черновые конспекты его проповедей, с которыми любезно поделился со мной их автор, профессор Р. С. Сандху[237]. Он обнаружил, что Бхиндранвале выказывал сильнейшее презрение – и даже ненависть – к тем, кого называл «врагами религии»[238]. К ним относилась и «дамочка из дома брахманов» – тут имеется в виду Индира Ганди, – и многие его собратья по вере, в особенности забросившие духовную жизнь ради прелестей века сего. Его неприязнь к госпоже Ганди питалась равно от ненависти к секуляризму и противостояния индуизму; по сути, эти две враждебные сущности он зачастую описывал как родственные. Многие сикхи воспринимают свою «угнетенность» индуистской культурой настолько болезненно, что у них вызывает отторжение даже то, что ученые смеют заявлять о происхождении их собственной традиции от средневекового индуизма.

Итак, вполне понятно, почему тень Бхиндранвале лежала на сикхской общине еще долго после его кончины. Всю его мощь как образца для подражания я осознал не так уж давно, на пике милитантного движения, когда беседовал с молодыми сикхскими активистами в гурдваре, сикхском храме, в Дели. От обсуждения столкновений с индийской полицией и вполне вероятных смертей разговор перешел к мученичеству их героя – Бхиндранвале. Юноши сказали мне, что хотели бы умереть, как он, окончив жизнь на пределе. Бхиндранвале, по их словам, отличался от всяких там мягкотелых политиков тем, что «принял смерть за то, во что верил»[239].

В период наибольшего расцвета движения – в 1981–1994 годы – к нему примкнули тысячи юношей и, вероятно, несколько сотен женщин, проходивших посвящение в тайных братствах целого ряда радикальных организаций. К ним относились «Баббар Халса», «Коммандос Халистана», «Силы освобождения Халистана», «Силы халистанских тигров Бхиндранвале» и экстремистские фракции Всеиндийской федерации студентов-сикхов. Врагами же их были светские политические лидеры, начальники полицейских отделений, некоторые журналисты-индусы и другие видные фигуры. С течением времени границы между допустимым и недопустимым размылись: теперь попасть под горячую руку боевиков мог любой. К январю 1988 года они убивали более сотни людей в месяц, а самым кровавым годом из всех стал 1991‐й: тогда в трехсторонних боях между полицией, радикалами и местными в Пенджабе погибло больше трех сотен. Одним из наиболее впечатляющих инцидентов 1991 года было нападение сикхских экстремистов на индийского посла в Бухаресте. Когда румынские власти помогли их поймать, сикхов убили, а через год в отместку воинствующие сикхи похитили румынского дипломата в Дели.

Общая эрозия законности и порядка, особенно в сельских областях штата у пакистанской границы, сопровождалась ростом насилия. Затюканные молодыми активистами пожилые лидеры сикхов становились для боевиков практически пешками. В некоторых областях власть осуществлялась исключительно оружием и под покровом ночи. Отчасти это было связано с упадком в сикхском движении идеализма, отчасти же – с тем, что оно полагалось чуть ли не на уличные банды и кочующие отряды головорезов. Вдобавок к этому сикхское движение провалилось и политически, оставив в кильватере лишь циничные и деморализованные массы. При отсутствии легитимных властей сельская местность Пенджаба стала «ничейной землей», которую рвали на части боевики и силы полиции.

К началу 1990‐х положение старейших и более ответственных предводителей джатской сикхской общины стало затруднительным. Капитулировать перед индусами в лице городских и центральных властей они не могли – это значило бы предательство собственной религии и касты. Они крайне нуждались в поддержке молодых сикхских боевиков, но также и хотели бы сохранить хотя бы видимость политического над ними контроля. Казалось бы, самое лучшее, что могли сделать индийские власти, – им в этом помочь, однако же руководители Партии конгресса считали иначе. С одной стороны, их бесило, что умеренные сикхские лидеры ассоциируют себя с сикхской «Акали» вместо них или хотя бы с одной из национальных коалиционных партий. С другой (и это более важно) – они опасались, что какие-либо уступки сикхам аукнутся потом всей стране: аналогичных прав немедленно потребуют мусульмане, а затем и предводители сепаратистских движений в Кашмире и северо-восточной Индии.

В Кашмире с его мусульманским большинством подъем по всей стране индуистского национализма вызвал к жизни сепаратистское движение. Протесты во главе с «Объединенным исламским фронтом» начались в 1986–1987 годах. В 1988‐м некоторые деятели оппозиции ужесточили свой курс, сформировав военизированную группировку под названием «Фронт освобождения Кашмира», которая – вероятно, при поддержке Пакистана – требовала отделения от Индии. Они устраивали демонстрации, а на попытки органов правопорядка их усмирить отвечали бомбами и стрельбой из огнестрельного оружия, что привело к жертвам с обеих сторон. В следующем году сепаратисты стали называть себя муджахиддин, то есть борцами за веру, а свое противостояние с властями – священной войной, и война эта не закончилась даже и в XXI веке[240].

Хотя никакой связи между сикхскими и кашмирскими сепаратистами не было, малейшие уступки сикхам были бы мгновенно затребованы кашмирцами – и наоборот. В то же время жесткие меры по отношению к одним сыграли бы на запугивание других. Например, в неделю убийства главного министра Пенджаба Беанта Сингха индийские власти вели осторожные переговоры об освобождении иностранных заложников в Кашмире и позволить себе еще одной открытой конфронтации с сикхами не могли.

Стремительный взлет индуистского национализма в стране совпал с упадком сикхского движения. Как уже отмечалось ранее, чувства сикхов по отношению к индуистской политике были смешанными. После усиления БДП в ряде штатов на севере Индии, приведшего в итоге к созданию в 1998 году национального коалиционного правительства, ряд умеренных фракций сикхской партии «Акали» решили к ней примкнуть. Однако успех коалиции «Акали» и БДП был куда более впечатляющим в городских избирательных округах, где голосовали равно индуисты и сикхи, чем в деревнях – исконном оплоте сикхизма. Полностью же подозрительность сикхов к индусской политике и взаимная ненависть между сикхскими активистами и светской Партией конгресса преодолены так и не были.

В 1990 году была предпринята историческая попытка разорвать порочный круг ненависти и обмена ударами: Раджив Ганди, премьер-министр от Конгресса, освободил из заключения Симранджита Сингха Манна, что стало, по сути, последним его решением на этом посту. Мера это была необыкновенная, поскольку Манн ожидал суда по обвинению в соучастии в заговоре, приведшем к убийству матери Раджива, Индиры Ганди. Еще в тюрьме Манн заполучил кресло в парламенте, однако Раджив утверждал, что эта амнистия связана не с этой его победой на выборах, а с его собственным желанием «залечить раны»[241].

Вслед за освобождением Манна все крупные фракции партии «Акали» объединились под его началом. Однако же единство это было недолговечным, и в последующие годы его влияние пошло на спад. В партии назрел раскол, и фракция Манна оказалась одним из мелких осколков на периферии «Акали». Одной из его сильнейших сторон в политике было умение наводить мосты между умеренным сикхским руководством и боевиками. Эти последние уважали Манна не только за его радикальную риторику, но также за перенесенные им гонения и недоказанную роль в убийстве Индиры Ганди. Когда в 1990‐м царство воинствующих сикхов пало под ударами вооруженной полиции, влияние Манна также пошло на спад.

Волна против воинствующих активистов поднялась, по словам Манна, в 1992‐м, и изнутри они были уничтожены в той же мере, что и извне. С одной стороны, сказал он, возникли проблемы с лидерами: после арестов начало выясняться, что они пользуются награбленным себе в удовольствие, нежась под кондиционерами в дорогих автомобилях. Как отметил Манн, «массам они проповедовали воздержанность, а сами купались в роскоши». Движение выродилось также в плане моральных стандартов. «У кого ствол – тот и был прав, – сказал он и добавил: – Должен был быть другой путь». Обострялись и внутренние распри, так что многие боевики погибали не от рук полицейских, а в столкновениях между враждующими фракциями.

Манн был одним из немногих активистов, которые выжили, не сели в тюрьму и не пустились в бега в те же Пакистан, Великобританию и США. Как и многие бывшие участники подобных движений – вроде тех, с которыми я беседовал в Индии и США, – он выражал скепсис и по отношению к индийским властям с их «репрессиями», и по отношению к сикхам-экстремистам, разрушившим, по его мнению, движение изнутри.

«Считаете ли вы, что вступать в открытый бой было ошибкой?» – поинтересовался я у Манна. Он ответил, что, учитывая географию Пенджаба, который был со всех сторон окружен Индией и сильно проигрывал ей в плане военных ресурсов, движение вряд ли могло добиться военных успехов – кроме разве тех случаев, когда насилие требовалось для «наказания» или «возмездия», как это было в случае с убийствами премьер-министра Индиры Ганди или главного министра Беанта Сингха. В большинстве прочих случаев насилие было пустой тратой времени, лишь давая повод властям зарубить движение на корню. Манн предпочел бы мирное решение – вроде того, которое предлагалось в связи с отделением Квебека от Канады. Однако же принципиальным противником использования силы ради благого дела он не был. Его несогласие в данном случае было связано с тем, что обращение к насилию оказалось «стратегическим, а не моральным движением».

Обоснования насилия в индуизме и сикхизме

Учитывая все эти десятилетия связанного с религией террора в Индии, впору задаться вопросом, можно ли хоть чем-то оправдать всю эту кровь и бесчинство. Многим это насилие обошлось весьма дорого, особенно жителям Гуджарата и деревень в сельском Пенджабе, где социальные и психологические раны затягиваются очень неспешно.

Когда спустя несколько лет после разгрома сикхского движения я очутился в пенджабской деревне Султанвинд неподалеку от Амритсара, отзвуки этих трагических событий, казалось, отдаются эхом в ее глинобитных стенах. Вместе с профессором Харишем Пури и группой его аспирантов с факультета политологии Университета Гуру Нанак Дев мне удалось побеседовать с несколькими семьями бывших активистов. Во времена бурной деятельности «Коммандоса Халистана» Султанвинд служил штабом для одной из его фракций, и драма этого воинствующего движения до сих пор ощутимо отражается на жизни деревни. В частности, мы беседовали с родственником одного из аспирантов по имени Харджап Сингх, который был здесь вроде старейшины. Жаловаться ему было, казалось бы, совершенно не на что: его только что выбрали в члены совета Муниципальной корпорации Амритсара, он принадлежал к лидирующей здесь подкасте Чаухан и владел солидным семейным фермерским хозяйством, которым управлял лично и по мобильному телефону. В сикхской общине его семейство пользовалось большим влиянием, а фотографии на стенах свидетельствовали о тесной связи с Партапом Сингхом Кайроном, великим лидером Пенджаба после провозглашения независимости, и современным предводителем «Акали» Симранджитом Сингхом Манном[242].

Однако, невзирая на весь этот успех, жилище Харджапа Сингха окутывала мрачная тревога. Средоточием этой тревоги было стоявшее в гостиной святилище, посвященное его младшему брату Канварджиту Сингху: тот почитался в семье как мученик за сикхскую общину. Канварджит родился в 1966 году, и у него было два главных увлечения: религия и спорт, особенно хоккей на траве. В 1982‐м в возрасте всего шестнадцати лет он услышал Джарнаила Синхга Бхиндранвале и поддался романтически-волнительному обаянию воинствующего сикхизма. Хотя многие отцы были бы рады видеть красивого юного спортсмена своим зятем, в 1985‐м Канварджит вступил в ряды «Коммандоса Халистана». Спустя два года, когда ему исполнился лишь двадцать один, он стал во главе всего объединения.

По воспоминаниям семьи, когда их скромная деревенька стала оплотом столь деятельной и важной организации, хлопот у них прибавилось. Они гордились высоким постом Канварджита, которому подчинялись все прочие молодые люди в поселении, а кто не подчинялся – тем он заткнул рот угрозами. Ходили слухи, будто в близлежащих регионах «деятельность» его бойцов привела к смерти каких-то членов парламента, сотрудников органов и политиков, однако пока Канварджит Сингх был жив, обитатели Султанвинда – и даже полицейские – были под надежной защитой.

Однако же оставаться у руля и в живых ему удалось не дольше, нежели другим главарям воинствующих сикхов. В 1989‐м Канварджита с двумя товарищами зажала в угол полиция – это случилось в доме неподалеку от города Джаландхар. По всей видимости, не сообразив, сколь крупная рыба им попалась, полицейские повезли их на допрос в участок. Один из товарищей Канварджита выпрыгнул из машины и унес ноги, но сам он бежать не мог – после травмы в результате предшествующей стычки с полицией у него в ноге была металлическая пластина. Поэтому вместо этого он проглотил одну из капсул с цианистым калием, которые всегда носил с собой на подобный случай. Как и многие лидеры боевиков, он предпочел умереть добровольно, чем чтобы его запытали до смерти или принудили выдать информацию о движении. Тогда Канварджиту Сингху было двадцать три. Спустя несколько месяцев большинство оставшихся в деревне молодых людей также погибли. Община лишилась целого поколения юношей.

Однако же память о них сохранилась. Помимо святилища в семейном доме, престарелая мать Канварджита обустроила и другое, более личное, в спальне, где он когда-то родился. Харджап и его сыновья знали наизусть все истории о «великих днях» его движения. Вместе со старейшинами деревни Харджап водрузил на центральной площади памятник «нашим потерянным сынам», погибшим в стычках с полицией в годы террора. В честь «потерянных сынов» хотели они назвать и новую школу, однако же здесь возник спор с властями относительно того, уместно ли размещать государственное учреждение в здании, которое будет посвящено, как-никак, врагам государства. Поэтому вместо школы мемориальным строением стала библиотека поблизости.

Харджап не захотел говорить со мной на тему противостояния Канварджита с правительством, однако весьма красноречиво распространялся о добродетелях брата как политического лидера. «Канварджит никогда не злоупотреблял властью ради наживы, – с гордостью сказал мне Харджап, – он сражался за принципы». Другие воинствующие группировки вроде «Тигров Бхиндранвале», заявил он, использовали головорезов, чтобы захапать себе деньги, наркотики и женщин чужими руками. Однако «Коммандосу Халистана» – группировке Канварджита – приходилось даже иногда «устранять» эти дурные элементы, чтобы поддерживать уважение к движению в целом. Если бы кого-то из них поймали на злоупотреблении властью, сказал Харджап, то устранили бы и его тоже[243].

Но зачем им вообще нужна была власть? Каковы были цели движения?

Сначала вопрос как будто немного его озадачил. «Чтобы поддерживать сикхскую общину», – проговорил он наконец.

Стоила ли игра свеч? Не была ли смерть его брата и прочих напрасной?

«В сикхской истории, – уклончиво отвечал Харджап Сингх, – юноши идут в бой и не возвращаются. Теперь они мученики».

Подобное несложное обоснование, почему молодые люди должны сражаться – чтобы убивать или быть убитыми в священной борьбе, – уходит корнями глубоко в индийскую религиозную культуру. Еще в древнюю ведическую эпоху, задолго до оформления в XVI веке сикхизма как отдельной религиозной традиции, герои призывали богов сражаться в их собственных войнах и с помощью небожителей надеялись победить. Эта божественная мощь была красноречиво описана в мифах, переполненных жестокими схватками и кровавыми актами мести[244].

По мере развития религиозной культуры Индии образы войны не исчезали. Великие эпосы Махабхарата и Рамаяна содержат захватывающие дух описания конфликтов и битв, а проповедь Господа Кришны – Бхагавадгита – фигурирует в Махабхарате как произнесенная прямо на поле брани. В Гите приводится несколько доводов, почему убивать дозволительно, в том числе аргумент, что дух убить невозможно: «Один мыслит его убитым, другой думает: „Это убийца“; в заблужденье и тот, и этот; не убит Он и не убивает» (2:19)[245]. Иной довод связан с идеей дхармы – морального долга: если человек принадлежит к варне воинов-кшатриев, его долг по определению предполагает убийства, так что насилие обосновывается как один из столпов общественного порядка[246]. Обращаясь к Гите, Махатма Ганди, как и многие другие современные индуисты, трактовал эту борьбу аллегорически как противостояние добра со злом[247]. Обыкновенно Ганди был приверженцем ненасилия, но допускал исключения в случаях, когда малое стратегическое насилие может предотвратить большее[248].

Позиция Ганди относительно насильственного противостояния стала жестче после одного террористического инцидента. Когда еще молодым человеком он прибыл в 1909 году в Лондон, чтобы отстаивать в британском парламенте права индийских иммигрантов из Южной Африки, местная индийская община была вся на взводе из‐за убийства, произошедшего незадолго до приезда Ганди[249]. Тогда в знак протеста против британского колониального владычества над Индией студент-индус из Лондона по имени Мадан Лал Дхингра совершил нападение на помощника госсекретаря по вопросам Индии сэра Уильяма Керзона-Уайли. На формальном приеме Дхингра вынул пистолет и выпустил ему в лицо пять пуль; британский чиновник умер на месте. Дхингра был тут же задержан полицией, а когда кто-то из толпы назвал его убийцей, заявил, что борется за свободу Индии.

По прибытии Ганди в Лондон ему предложили поучаствовать в дебатах о проблеме насилия с рядом индийских националистов-экспатриантов. Его ключевым оппонентом стал Винаяк Саваркар – воинственно настроенный индус, позднее – основатель политического движения «Хинду Махасабха» и предшественник современной индийской националистической партии БДП. После убийства 1909 года многие поговаривали, что именно Саваркар подыскал рьяному индусскому убийце оружие и снаряжение, а также надоумил, что сказать в последнем слове перед тем, как за это злодеяние его повесят. Юный убийца заявил, что он «готов умереть и обрести славу мученика»[250].

Как писал Ганди другу незадолго до дебатов, редкий индус в Лондоне верил, что «Индия может когда-либо обрести свободу без насилия»[251]. Позиция воинствующих активистов состояла, по его пересказу, в том, что за террором последует всеобщая революция. Сначала они вроде как планировали «убить нескольких англичан и этим посеять страх», а затем «те немногие, кто успел вооружиться, дадут им открытый бой». По их подсчетам, писал Ганди, в партизанской войне они были готовы потерять «плюс-минус четверть миллиона», чья жертва позволила бы, «сокрушив англичан», «вернуть себе родную землю»[252].

На дебатах Ганди оспорил такую милитаристскую логику, обратившись к соображениям политического реализма. Надеяться, что британскую армию удастся победить спорадическими терактами и партизанской войной, неразумно. Однако еще сильней его беспокоило предполагаемое влияние насилия на зарождающийся индийский национализм. Он полагал, что методы борьбы с англичанами могут укорениться в индийском национальном характере.

Именно это, по всей видимости, и было основным расхождением между последователями Ганди и индусами-националистами наподобие Саваркара. Эти последние считают, что определить и защитить индуистскую культуру Индии – иначе, хиндутву – возможно только посредством вооруженной борьбы. Именно с этой целью обороны индийской культуры РСС в 1920‐е годы начала подготовку боевых кадров. Убийцей Ганди был бывший член РСС, других приспешников РСС использовали при штурме старинной мечети в Айодхье в 1992‐м, после чего по всей стране прокатилась волна столкновений между мусульманами и индусами, унесших тысячи жизней. Из РСС вышли Нарендра Моди и многие другие лидеры индуистской националистической партии БДП. Это движение взрыхлило почву для множества схожих и со временем развивавшихся объединений и идеологий. Так, в 1964 году с целью «организовывать и консолидировать индусское общество, служить индусской дхарме („религии“) и защищать ее» вожди РСС основали «Вишва хинду паришад» («Всемирный совет индусов»)[253]. Поскольку же политическими партиями РСС и ВХП не являлись, задача превратить движение в политический механизм целиком легла на плечи их основателей. В 1951 году в Северной Индии был основан «Бхаратия джан сангх» («Союз индийского народа»), который вплоть до 1977‐го с переменным успехом поставлял кандидатов на местные и федеральные выборы. В итоге его вытеснила БДП, крепнувшая за счет взлета индуистского национализма, зенитом которого стало разрушение в 1992‐м старинной мечети в Айодхье, где вроде как родился бог Рама. В 1966 году индуистский национализм в его особо агрессивном изводе оформился в партию «Шив сена» (Армия Шивы) с центром в индийском штате Махараштра и огромным влиянием в его крупнейшем городе Мумбаи (бывший Бомбей). Основал эту партию политический карикатурист Бал Такерей, и вскоре она обрела печальную известность за свою непримиримую антиисламскую позицию и участие в локальных стычках между индуистами и мусульманами, в том числе в беспорядках в Мумбаи 1992–1993 годов и бойне в Гуджарате. Члены партии также известны горячей поддержкой индуистской националистической БДП. Участие в кровопролитных боях «Шив сена» оправдывает защиту индуизма. Очевидно, что, как и представители большинства религиозных традиций мира, индуисты могут быть сторонниками как насилия, так и ненасилия.

История сикхизма также полна жестоких эпизодов, как правило, связанных с охранением традиции от ее противников[254]. Однако кровавый путь этой религии в своем роде крайне парадоксален. Гуру Нанак, духовный наставник XVI столетия, которого обыкновенно считают ее основателем, изображается в литературе как золотое сердце, один из величайших святых средневековой Индии[255], однако его последователи ввязались в боевое противостояние с захватчиками-Моголами. В конце XVI века ряды сикхской общины начали пополняться из племени джатов: это были отважные воины, чьи доблести и символика наложили отпечаток на всю сикхскую общину[256]. Некоторые исследователи сикхизма утверждают, что самыми агрессивно-воинственными своими чертами, особенно ярко проявившимися в последние десятилетия XX века, традиция обязана именно влиянию джатов.

В конце XVII столетия Гобинд Сингх – десятый и последний учитель по линии преемства сикхских гуру – выступал во главе довольно внушительной армии; наибольшей же честью для павших за веру была мученическая кончина. Среди символов, которые гуру Гобинд Сингх передал в 1699 году своим последователям и которые до сих пор почитаются верующими, были такие военные эмблемы, как меч и щит, который носят на запястье наподобие браслета. Известнейшие сегодня отличительные знаки сикхизма – обоюдоострый меч в круге (также напоминающем что-то из кухонной утвари) и с парой искривленных клинков. Война, таким образом, не только представлена в сикхской истории, но также занимает центральное место в его иконографии[257].

К XVIII столетию сикхское войско состояло, по сути, уже из нескольких армий, деливших между собою сферы влияния. В начале XIX века их земли с дружинами объединились под властью махараджи Ранджита Сингха, чье королевство охватывало большую часть Пенджаба. Из всей Индии это был последний независимый регион, павший над натиском англичан, – его завоевали позднее в том же столетии после тяжких боев. Британское колониальное владычество ознаменовало упадок сикхской общины, пока в 1873 году традицию не возродило реформаторское движение, установившее новые стандарты веры и практики. В наибольшей же степени это движение, назвавшееся «Сингх Сабха», возмущало, что в Золотом храме и прочих сикхских святилищах и гурдварах (буквально – «вратах гуру», молитвенных домах) якобы выставлялись индуистские артефакты.

В 1920 году сикхские группы начали выступать за реформу управления гурдварами и требовать отстранения их нынешних попечителей, в том числе удасинов – представителей восходящей к сыновьям гуру Нанака секты, в которой почитаются индуистские боги и тексты, а сам Нанак превозносится за счет исключения остальных девяти гуру – основателей сикхизма. Британские власти удовлетворили эти требования только в 1925 году, учредив совет по контролю с акцентом на выборное членство – «Широмани гурдвара прабандхак комити» (Центральное управление гурдварами, ШГПК), новую арену сикхской политики. «Акали дал» («Отряд Бессмертного»), изначально попросту объединение сторонников реформ, позднее стал политической партией и после провозглашения независимости с успехом избирался в парламент, так что правительство штата формировалось прежде всего из них и Партии конгресса. Хотя в целом сикхские деятели и поддерживали индийскую борьбу за независимость от британцев, некоторые из них не доверяли индусам – якобы те хотели присвоить себе освободительную борьбу[258]. Успех Мухаммада Али Джинна в создании мусульманского государства Пакистан убедил немалую часть сикхов, что им нужно точно такое же.

После обретения Индией независимости в 1948‐м многие сикхи, которые поддерживали борьбу с англичанами, испытали определенное разочарование. Они ощутили, что не только находятся на периферии национальной политики, но даже не контролируют собственной территории Индии, поскольку их единоверцы составляют меньше половины всего электората Пенджаба. В 1950‐х в их среде возникло политическое движение, требующее, чтобы индийские власти сделали, как обещали, и прочертили границы Пенджаба по языковому критерию, как в остальных штатах. Им хотелось, чтобы там жили только носители пенджаби, что было бы равнозначно основанию штата с сикхским большинством. Тогдашний харизматический лидер Сант Фатех Сингх публично объявил бессрочный пост и угрожал совершить самосожжение перед Золотым Храмом. Индийские власти во главе с премьер-министром Индирой Ганди пошли на уступку и в 1966 году перекроили старый Пенджаб по языковой линии, дав начало Пенджабу новому – меньшему по размерам и с небольшим преобладанием сикхов.

Хотя эти ранние сикхские кампании за автономию и политическую власть и предвосхитили движение 1980‐х, это последнее во многих отношениях было активнее и более религиозным[259]. Начало ему было положено в 1978 году в столкновении между группой сикхов и «Сант Ниранкари» – ответвлением отколовшегося от сикхизма движения Ниранкари. У «Сант Ниранкари» есть собственные гуру и линия преемства. Предводителем напавших на них сикхов был Джарнаил Сингх – молодой деревенский проповедник, еще в юности примкнувший к «Дамдами Таксал» – религиозной школе и духовному центру, связанному с именем великого сикхского мученика по имени Баба Дип Сингх. Оказавшись у него во главе, Джарнаил Сингх взял себе имя предыдущего лидера, который был родом из деревни Бхиндран и звался поэтому «Бхиндранвале». Джарнаил Сингх Бхиндранвале принялся за оценку религиозных стандартов сикхских общин в округе и вскоре пришел к выводу, что почитание живого гуру у «Сант Ниранкари» – глубоко оскорбительное проявление самонадеянности. Насилие между группами нарастало, с обеих сторон были жертвы. В 1980 году гуру ниранкари был убит, и хотя некоторые усмотрели в этом руку Бхиндранвале, перед судом он не представал и приговора не получал.

Вскоре он создал новую организацию «Дал халса» («Отряд чистых»), которую поддержали младший сын премьер-министра Санджай Ганди и прочие предводители Партии конгресса, включая индийского президента Заила Сингха[260]. Им хотелось, чтобы это объединение сменило «Акали дал» в ШГПК, однако же этого так никогда и не произошло. В следующем году был застрелен издатель нескольких индуистских газет в Пенджабе; Бхиндранвале вновь был замешан, но суда и наказания избежал. В отместку за арест и уничтожение личных документов Бхиндранвале ополчился против властей. Банды молодых сикхов начали беспорядочно убивать индусов, а ближе к концу 1981 года кучка сикхов захватила самолет Indian Airlines в Пакистане. Насилие разошлось не на шутку.

Пик кризиса пришелся на 5 июня 1984-го, когда госпожа Ганди ввела армию в Золотой храм в ходе операции, получившей название «Голубая звезда». В ходе неряшливой военной операции, занявшей два полных дня, было убито порядка двух тысяч человек, в том числе невинных верующих. Воины Бхиндранвале дрались как львы, но были все до одного перебиты, как и он сам. Более же всего сикхскую общину шокировала не гибель их предводителя, а надругательство над их величайшей святыней. Даже умеренные сикхи по всему миру содрогались, глядя на то, как индийские солдаты топчутся на священной земле ботинками и обстреливают великолепные мраморные фасады храмового комплекса. Убийство Индиры Ганди 31 октября 1984 года зачастую считают местью за это кощунство. На следующий день разъяренные толпы в Дели и других городах перебили более двух тысяч сикхов – и организовывала эти погромы, по слухам, сама полиция[261].

Ключ к пониманию религиозной убедительности Бхиндранвале и смысла его политической деятельности дают его проповеди. В простецкой и броской манере он призывает слушателей хранить в эти трудные времена веру и воспроизводит распространенное опасение, что сикхи утратят свою идентичность и что их потопит волна индуистского возрождения или, хуже того, море секуляризма. Одна из популярнейших его тем – выживание сикхской общины, которую он называет каум, что может означать также национальность[262]. Что касается Халистана – сикхского национального государства, – Бхиндранвале не ратовал «ни за, ни против него»[263], делая упор на сикхской концепции мири-пири, которая означает взаимосвязь духовной власти с временной[264]. Проецируя образ вселенской войны добра и зла на сегодняшний день, он говорил, что нужно «бороться… за нашу веру, за сикхский народ, за угнетенных»[265], умоляя слушателей «подняться с колен» и примкнуть к вершителям праведности. «Гуру придаст вам сил», – уверял он[266].

Хотя и не говоря о насилии в открытую, Бхиндранвале часто намекал на возможные следствия из принципа мири-пири для этого несправедливого мира[267]. Как и большинство религиозных традиций мира, утверждал он, сикхизм обычно приветствует ненасилие и воспрещает отнимать человеческую жизнь[268]. Он признавал, что «для сикха является немалым грехом носить оружие и убивать кого бы то ни было». Однако же вместе с тем Бхиндранвале заявлял, что в исключительных обстоятельствах насилие может быть оправданным и что «владеть оружием и не жаждать справедливости – величайший грех»[269]. В решающий момент он расхвалил своих молодых подопечных за захват самолета и заявил, что теперь индийские власти либо уступят ему по всем статьям, либо «не сносят голов»[270].

Один из уцелевших предводителей движения, Сохан Сингх, соглашался, что сикхизм допускает насилие – но исключительно в оборонительных целях. Имя этого человека ассоциируется с одним из важнейших координационных органов воинствующего сикхизма – «Духовным советом Сохана Сингха». На момент нашей беседы в предместьях Мохали неподалеку от Чандигарха ему было уже за восемьдесят[271]. Центральное место в сикхизме, красноречиво расписывал он, отведено любви, важнее любви для традиции ничего нет, а обращение в веру возможно лишь как следствие морального преображения. Однако он отметил, что если кто-нибудь пытается тебя убить, ты имеешь полное право попытаться убить в ответ, и что насилие со стороны сикхов в конце XX века было прежде всего реакцией на насилие со стороны государства. Воинствующие активисты, утверждал Сохан Сингх, никогда не убивали бесцельно, «не просто чтобы убить»[272]. Более того, он сказал, что угрозы наказания приводились с их стороны в исполнение лишь в том случае, если агрессоры упорствовали в своем оскорбительном, с точки зрения сикхов, поведении.

Напрашивается вопрос: откуда вообще воинствующие активисты черпают моральный авторитет, чтоб судить окружающих и в наказание причинять им боль. В замечательной серии интервью Синтии К. Махмуд с сикхскими активистами, которые она собрала и проанализировала в книге «Битва за веру и нацию», проблема морального авторитета будто бы совершенно их не заботит[273]. Для руководства общиной в сикхской традиции достаточно пяти человек; здесь нет ни священноначалия, ни упорядоченной иерархии. В 1986 году, вскоре после убийства Бхиндранвале, активисты создали собственный Духовный комитет – управляющий орган в составе пяти старейшин. Бхай Дханна Сингх, один из участников этого первого комитета, в разговоре с Махмуд заявил, что их задача – выступать от лица сикхов, а слово «сикх» означает «любого, кто слушается повелений гуру». Повеление же гуру, по словам Дханна Сингха, заключается в том, чтобы «выступать против несправедливости». Он также добавил, что сикхом не может быть «человек, идущий на поводу у репрессивного режима»[274].

Воинствующие активисты считают, что право бороться с несправедливостью и охранять общественный порядок даровано им свыше. Сохан Сингх утверждал, что, учитывая полную моральную несостоятельность индийских властей, наряду со своими товарищами он обладает властью над жизнью и смертью пасомых. Необходимо, по его словам, показать, что они способны сыграть в обществе роль ответственных охранителей политической добродетели. Как доказательство «высокой нравственности» боевиков Сохан Сингх привел извинения, которые те принесли родным случайных жертв взрыва, унесшего жизнь Беанта Сингха – главного министра Пенджаба. Сохан Сингх описал его как «человекоубийцу», который был убит в «чаду битвы». Эти извинения, как он заявил, свидетельствуют о «моральной доблести» активистов[275].

В отличие от Сохана Сингха, который безоговорочно одобрял насилие воинствующих активистов, Симранджит Сингх Манн был более рассудителен. Хотя уничтожение тех, кого сикхи полагали «врагами веры», не вызывало у него моральных возражений, он признавал, что нужно делать стратегический выбор, и отличал «случайные» убийства от «целевых». Первые, по его словам, попросту запугивали население и делали его уязвимым к еще большему ответному террору со стороны государства. Целевые убийства, с другой стороны, могли обеспечить движению новых сторонников, поскольку вызывали к нему симпатию и устраняли неугодных личностей. В случае с убийством главного министра Беанта Сингха, который был символом властного произвола, такого рода акция, как сказал Симранджит Сингх Манн, сработала «на ура». Подобным же символом являлся бывший начальник полиции Пенджаба, К. П. С. Гилл. Его убийство могло бы стать символическим актом, указало бы на коллективное правосудие сикхов и что движение способно еще на многое.

Генерал-майор Нариндер Сингх, еще один бывший предводитель воинствующего движения, согласился, что главного министра Беанта Сингха «нужно было убить» и что вскоре – «завтра», как он выразился – будет покончено и с К. П. С. Гиллом[276]. Нариндер Сингх оправдал бы такой поступок, ибо признавал насилие как средство защиты и наказания. Воинствующее движение, по его мнению, обеспечивало стабильность в эпоху анархии и разгула коррупции. Однако вместе с тем он ощущал, что в донкихотской погоне за властью посредством вооруженного противостояния все зашло чересчур далеко.

Рассуждая о постигших Пенджаб годах террора, Нариндер Сингх заключил, что иногда у «парней», как обычно называют здесь сикхских боевиков, «слишком горячие головы»[277]. Именно эта пламенная страсть пошла им в итоге во вред. «В какой-то момент людям надоели все эти убийства», – заметил он, перечисляя причины заката движения. Однажды, добавил он, движение поднимется вновь – но не сейчас, потому что сейчас «все парни мертвы».

6. Обличья террора в буддизме

«Ну что, по-вашему, похож я на террориста?» – игриво поинтересовался у меня облаченный в оранжевое монах – очевидно, в полной уверенности, что я посчитаю этот вопрос абсурдным.

Фото этого монаха, которого звали Ашин Виратху, красовалось на обложке международного издания Time с подписью «лицо буддийского террора»: за ним числились подстрекательства разъяренных буддистов в Мьянме к насилию против исламского меньшинства, сожжение мечетей, домов и магазинов, им принадлежавших, и прямые нападения на тех мусульман, которые осмеливались бросить ему вызов. В 2013–2014 годах многие из их числа были убиты и тысячи подверглись переселению. В городе Мейктила толпа буддистов, окружив мусульманина, подожгла его. Виратху заявлял, что во всем этом не повинен и связи между своей экстремистской риторикой и этими действиями не усматривал; поэтому-то он мог с улыбкой спрашивать, похож ли он на человека, который способен такое одобрить.

«Вообще-то, – так и подмывало меня ответить, – вы точь-в-точь как все террористы, которых мне довелось встречать».

Одна из главных черт терроризма, как я усвоил за все эти годы, – его банальность. Что делает всё это предельное насилие столь чудовищным – так это то, что оно исходит от тех и оттуда, от кого и где его меньше всего ожидают. Едва ли в какой религиозной традиции мы ожидаем столкнуться с насилием меньше, чем в буддизме, и едва ли где-нибудь теракты могут быть неожиданней, чем в тропических странах Юго-Восточной Азии и городах современной Японии. Однако именно ответвлением японского буддизма являлась «Аум Синрикё», моментально привлекшая к себе внимание всего мира, когда ее последователи пустили в токийском метро отравляющий газ зарин, убив больше десяти человек и навредив здоровью нескольких тысяч. Помимо этого, пацифистскую репутацию буддизма подпортили жесткие антиисламские движения в Мьянме и Шри-Ланке, а также затяжная война между буддистами и мусульманами на юге Таиланда. При всем своем предельном радикализме Ашин Виратху ничуть не уникален: он выражает общее гневно-оборонительное настроение религиозного национализма, который обнаруживается в целом ряде буддийских стран и множестве других религиозных традиций по всему миру.

Ашин Виратху и защита бирманского буддизма

Когда мы с Виратху беседовали в стенах его комфортабельного офиса в монастыре Ма Со Ейн в городе Мандалай, что в центральной Бирме, он приготовился защищаться от ярлыка «террориста», который на него навесили в журнале Time и многих других изданиях[278]. Обвиняли же его в разжигании этнической розни. Лучше всего он известен как рупор «Движения 969», названного так в честь девяти атрибутов Будды, шести аспектов его учения и девяти качеств монахов, целью которого было охранять чистоту местной буддийской культуры от внешних влияний, прежде всего мусульманских. Поэтому это движение обычно рассматривали как антиисламскую группу ненависти.

В буддизме главное – мир, напомнил Виратху. «Поддерживая буддизм, мы выступаем за мир во всем мире», – с видимой убежденностью заметил он. Его келья отражала всю мощь его духовного авторитета. Будучи лишь одним из четырнадцати старших монахов, управлявших монастырским комплексом на двадцать пять тысяч насельников, Виратху, очевидно, был здесь главным. На его сомнительную харизматическую репутацию указывали только рамки на стенах – по большей части вырезки из газет да его собственные фотографии. Называли его обычно просто Виратху, по его монашескому имени; «Ашин» – просто уважительное обращение к духовному лицу его ранга.

Рис. 15. Ашин Виратху, лидер буддистского «Движения 969», в Мьянме с автором и переводчиком. Фото: Марк Юргенсмейер

Начав беседу в непринужденном тоне, Виратху помрачнел, стоило речи зайти об уязвимости буддийской культуры Мьянмы перед внешними угрозами. «Мы должны защищать свой народ», – сказал он, нахмурившись.

«От кого же?», – поинтересовался я. Он имел в виду, что целая куча людей стремится уничтожить буддизм, а я продолжал давить, чтобы вынудить его сказать, кто же именно.

«От мусульман», – выложил он наконец. Или, точнее, от тех, кого он называл «исламскими экстремистами» – то есть людей, которые порочат буддизм. Не все мусульмане, по его словам, экстремисты, но под их влиянием большинство, и это отбрасывает тень подозрения на любого мусульманина в Мьянме.

Я попросил его объяснить на примере, как скромное исламское меньшинство – что-то вроде 4 % населения – может угрожать буддийскому большинству. Первое, что ему пришло на ум, – браки между мусульманами и буддийскими женщинами: после свадьбы, как он сказал, мусульмане вынуждают жен принять их веру и попрать изображение Будды. Однако же сколь часто такое случается, так и осталось неясным: другие мандалайцы на мой вопрос говорили, что припоминают всего пару-тройку случаев межэтнических браков.

Кроме того, Виратху думал, что мусульмане что-то скрывают, поскольку их мечети открыты не для всех. Когда я упомянул об этом в разговоре с лидером местных мусульман Ноором Салимом, тот ответил, что мечети закрыты, исключительно чтобы люди не заходили с улицы в обуви и не оскверняли молитвенное пространство[279]. Позднее, показывая мне убранство своей непритязательной мечети, он также добавил, что опасается вандалов, которых могла подстегнуть риторика Виратху. Один раз мечеть в Мандалае уже сожгли, и ему бы не хотелось, чтобы это случилось опять.

Однако же эта проблема беспокоила Виратху меньше других. Он произнес небольшую тираду о предполагаемой склонности «исламских экстремистов» к насилию, а также их жажде мирового господства. В качестве примера он привел зверства группировок вроде «Аль-Каиды» или ИГИЛ – которые, даже толком не пустив еще в Мьянме корни, якобы уже успели затронуть ее своим влиянием. Он также полагал, что благодаря иммиграции и сравнительно большим семьям мусульман расплодилось в Мьянме чересчур много, и что их цель – замутить чистые воды местной буддийской культуры и в итоге захватить власть.

«Они пытаются превратить Мьянму в исламскую страну», – заявил Виратху; именно поэтому он и «Движение 969» пытались оградить бирманский буддизм от того, что считали программой культурного уничтожения.

Его роль состояла единственно в том, чтоб нести истину, подчеркнул Виратху, и хотя, как считалось, его яростные проповеди разжигали насилие, сам он не признавал за собой ответственности: его-то последователи у него в кулаке. По его мнению, буддисты «вправе защищаться», а если им и случится кого-то «задеть» – это вполне извинительно. В контексте самозащиты, таким образом, насилие допустимо. Этика буддизма не дозволяет применять силу, если вас не вынуждают, поскольку главное в буддизме, как еще раз напомнил Виратху, – мир.

Однако же именно его уполномоченные Комиссии ООН по правам человека назвали в числе главных виновников того, что в Мьянме систематически нарушаются права мусульман, а конкретно – народа рохинджа, проживающего на севере провинции Ракхайн у границы с Бангладеш. Хотя сами рохинджа утверждают, что жили здесь столетиями, многие бирманцы считают их пришельцами, а во время последней переписи населения власти запретили им отмечаться как «рохинджа» вместо «нелегальных иммигрантов из Бангладеш». Виратху открыто заявлял, что рохинджа нельзя считать местными и что они – чужаки, чье присутствие в стране нежелательно.

С рохинджа ситуация непростая. С этнической и культурной точек зрения они близки к людям, населяющим округ Читтагонг в Бангладеш, и когда они прибыли на север Ракхайна в западной Мьянме, неясно. Как сказал мне один из руководителей их политической партии, его народ жил здесь всегда, и эта земля – родина их предков[280]. Поскольку определением границ Бирмы занимались британские колониальные власти, снискавшие себе дурную славу тем, что полностью игнорировали этнические разделения в составе подвладных им национальных единиц, более чем возможно, что так оно и есть. Другие говорят – и тоже правдоподобно, – что в период британского владычества из Читтагонга был масштабный отток населения. Как пояснил мне в Янгоне один международный журналист, сам бывший родом из Читтагонга, диалект читтагонгского языка, на котором говорят рохинджа, серьезно отличается от бангладешского, а это может означать, что группы разделяют не одно и не два поколения[281]. Несмотря на это, представители рохинджа безусловно полагают себя полноправными гражданами Мьянмы. Непосредственно в годы после возникновения Бирмы в качестве независимого государства в 1948‐м гражданство стремились распространить на все группы внутри страны. Так хотел Аун Сан – родоначальник бирманского национализма и родной отец Аун Сан Су Чжи, политической активистки и лауреатки Нобелевской премии мира, чья партия пришла к власти по итогам выборов 2015 года. В первые годы независимого бирманского правления рохинджа даже были в составе правительства.

Однако в 2012‐м трения между бирманцами и рохинджа в штате Ракхайн достигли точки кипения. Мусульман, как заявили бирманские лидеры, становится так много, что они вот-вот получат статус большинства; начались беспорядки, повлекшие жертвы с обеих сторон. По линии антиисламских активистов трения распространялись по всей стране и подогревались монахами вроде Виратху. В ответ на эти антиисламские настроения власти Мьянмы выпустили ряд указов, серьезно ограничив права рохинджа и сделав их, по сути, гражданами без страны. В 2015 году около двадцати пяти тысяч рохинджа отправились в плавание на переполненных судах, ища убежища в соседних державах. В попытках высадиться у берегов Таиланда, Индонезии и Малайзии несколько сотен из них погибло. В течение последующего года толпы выгоняли оставшихся рохинджа из их домов.

Лишение рохинджа в Мьянме гражданских прав – один из моментов, которые критиковались в докладе Комиссии ООН по правам человека. По словам Виратху, богатые исламские страны уже давно купили ООН с потрохами, так что все эти обвинения в «нарушениях прав человека» – часть исламского заговора. «Это уже никакие не „объединенные нации“, – заявил Виратху, – а „объединенные исламские нации“» – которые, среди прочего, заморочили голову и тогдашнему президенту США Бараку Обаме. Именно поэтому во время посещения страны он и говорил что-то там о «правах народа рохинджа».

Заговор, по словам Виратху, простерся тем шире, что исламские экстремисты контролируют также и все мировые СМИ: поэтому-то журналы наподобие Time и клеймят его террористом. На самом же деле подельниками террористов, называя его и прочих неравнодушных буддистов врагами, являлись они же сами.

Другим известным в регионе буддийским активистом, которому тоже нередко доставалось от таких изданий, как Time или Economist, был предводитель шри-ланкийского движения «Боду Бала Сена» (ББС) Галагода Аттхе Гнанасара. Подобно Виратху, Гнанасара ополчился против воображаемой угрозы со стороны мусульманского меньшинства на Шри-Ланке, и его точно так же обвиняли в провокации розни. Отвечая на вопрос, работал ли он когда-нибудь с ББС, Виратху признал, что с Гнанасарой встречался – подчеркнув, что их повестка формировалась независимо. Тем не менее после серии новостных сообщений, что «969» Виратху и ББС Гнанасары работают заодно, выступая на митинге сторонников ББС на Шри-Ланке в 2014 году, Виратху объявил, что движения объединяют силы. Помимо этого, сообщалось, что Виратху поддерживает связь с буддийскими монахами с границ Таиланда с Малайзией на юге, где между их единоверцами и мусульманским большинством когда-то велись отчаянные бои[282].

Его опасения относительно исламских экстремистов, как сообщил мне Виратху, разделяют не только буддисты, но и некоторые мусульмане; он даже назвал мне имя лидера мусульманской общины в Мандалае, который якобы с ним солидарен. Мы пообщались с ним в тот же день, и исламский лидер сказал, что, безусловно, обеспокоен влиянием в мире «Аль-Каиды» или ИГИЛ, но что в Мьянме мусульмане не представляют ни для кого ни малейшей угрозы. Он также предположил, что деятельность Виратху играет на руку политикам, которые мусолят тему «исламской угрозы» в собственных интересах.

К такому же заключению пришли и многие другие жители Мьянмы, в том числе журналисты и видные политики. Делая правительство более открытым для демократического управления, правящая партия пошла на огромный риск. Хотя проводила выборы Партия солидарности и развития Союза, сильно повязанная с военными, ее предводители опасались выборов 2015 года и вызова со стороны влиятельной лауреатки Нобелевской премии Аун Сан Су Чжи. Некоторые считали, что военная партия сама же изобретает угрозу, чтобы представить себя могучими защитниками нации и отбить побольше голосов. В итоге на выборах выиграла партия Аун Сан Су Чжи. Влияние военных в правительстве сохранилось: они ввели ограничения на любые реформы, которые она могла бы провести, и непосредственных шагов, чтобы улучшить положение рохинджа или приструнить радикальных антиисламских деятелей вроде Виратху, предпринято не было. Лишь в июле 2016 года Аун Сан Су Чжи удалось-таки создать целевую группу и подступиться к проблемам буддийского экстремизма и угнетения мусульман[283].

Какое-то время Виратху агитировал против мусульман безнаказанно, пока наконец в 2003 году не был посажен в тюрьму за призывы к насилию. Его освободили в самый разгар демократических реформ в 2010‐м, так что некоторые объясняли это политическими соображениями: это как спустить с цепи тигра. Однако был ли Виратху лишь пешкой в этой политической игре и знал ли об этом, остается неясным. Очевидно лишь то, что он вбил себе в голову – как, возможно, вбил и своим последователям, – что под покровом мирной буддийской жизни и цветистого тропического ландшафта древней Бирмы, которая превратилась в экономически процветающую Мьянму, идет скрытая борьба. Это война между добром и злом, буддийской моралью и исламскими полчищами, которые якобы собираются пожрать бирманскую душу; он же, Виратху, будет ее спасителем.

Такеши Накамура и теракт «Аум Синрикё»

Все случилось в 7:45 утра 20 марта 1995 года в Токио. Был понедельник, обычная утренняя суета. Пятеро мужчин – членов движения «Аум Синрикё» и научных сотрудников элитного Министерства науки и технологии – сели на поезда в разных концах ветвистой местной подземки. Почти ровно через полчаса поезда должны были встретиться на единственной центральной станции «Касумигасэки» – в сердце правительственного района, всего в паре зданий от парламента, правительственных агентств и Императорского дворца в Токио. В пути же они предприняли редкий где бы то ни было акт религиозного активизма: использовали в террористических целях оружие массового поражения. Впрочем, как я выяснил позже, в своей атаке нервно-паралитическим газом «Аум Синрикё» хотела не убить как можно больше народу, а продемонстрировать истинность религиозных пророчеств их предводителя о близящемся армагеддоне.

Одним из приверженцев «Аум Синрикё», севшим в поезд на линии Хибия, был молодой выпускник факультета физики Токийского университета. Точно такое же образование было и у человека на другом конце той же линии. Линия Тиёда досталась бывшему сердечно-сосудистому хирургу, который учился в США и окончил Университет Кэйо в Японии. На одном конце линии Маруноути сел бывший студент-физик из Университета Васэда; навстречу ему отправился инженер по электронике[284]. Помимо блестящего научно-технического образования, всех этих пылких и тонко чувствующих молодых людей объединяла преданность учителю, которого звали Сёко Асахара. По случаю они захватили причудливые орудия: у каждого были зонтик с заточенным концом и объемистый газетный сверток, где находились пластиковые пакеты с жидкими химикатами.

Когда поезда, следуя к станции «Касумигасэки», начали сближаться в центре Токио, они положили свертки на пол и проткнули пакеты концом свернутых зонтиков, а потом спешно покинули поезда на промежуточных станциях – те продолжили следовать обычным маршрутом. После себя они оставили протекающие емкости и неприятный запах, медленно заполнявший вагоны. В чистой форме зарин ничем не пахнет, однако смесь химиков «Аума» была довольно кустарной. Одни выжившие говорили, что запах напоминал горчицу, прочие сравнивали ее с паленой резиной[285].

Спустя всего пару минут пассажиры поезда начали кашлять, задыхаться и мучиться приступами тошноты. Когда вагон остановился, люди высыпали на платформу: некоторых тошнило, другие корчились на полу в спазмах. Однако двери закрылись, и поезда тронулись от «Касумигасэки» дальше. У пассажиров, оставшихся внутри, подкашивались ноги, они извивались в агонии, бились в конвульсиях, не могли дышать. У кого-то ртом шла пена, и даже те, кому удалось выкарабкаться и избежать смерти, еще несколько дней после этого болели и не могли видеть. У врачей и медработников, которые оказывали помощь пострадавшим, начались боли в горле и воспаление глаз. В итоге двенадцать человек погибло, а всего пострадавших было более пяти с половиной тысяч, многие получили травмы.

Общество было шокировано и никак не могло поверить в произошедшее: казалось немыслимым, что кто-либо может так расчетливо и подло напасть на невинных людей, притом целясь в самый обыденный и надежный элемент общественной жизни – подземный транспорт. Когда полицейское расследование выявило, что исполнители теракта – члены одного из многочисленных в Японии новых религиозных движений, на смену шоку пришла ярость. Спустя год после инцидента предводителя движения Сёко Асахару и его ближайшее окружение арестовали за организацию и проведение терактов. Долгие годы, пока шел судебный процесс, они находились в тюрьме. В 2004 году Асахару и нескольких других исполнителей признали виновными и приговорили к смерти.

Распыление нервно-паралитического газа в Токио стало одним из самых резонансных событий в японской истории конца XX века. Многие японцы усмотрели в нем «темную сторону» современного урбанистического общества, следствие отчаянных поисков социальной идентичности и духовной реализации. Для социологов – исследователей насилия этот случай был интересен тем, что обозначил новый вид терроризма, воплощающего катастрофическое видение мировой истории в невероятных масштабов событии и впервые задействующего оружие массового поражения. Мои же попытки осмыслить породившие религиозный терроризм культуры насилия он обогатил вопросом, задать который может любой, едва услышав о таком чудовищном злодеянии: как религия, не говоря уже о буддизме, может быть с чем-то таким связана?

Вскоре после теракта я прибыл в Токио в поисках ответов. Меня интересовал как культурный контекст произошедшего, так и специфическое мировоззрение последователей «Аум Синрикё». Невзирая на фантастическую шумиху и почти единодушное осуждение этой атаки в японском обществе, руководство «Аум» согласилось встретиться со мной в своем штабе – за считаные дни до того, как его закрыло правительство. Штаб располагался в скромном офисном здании на окраине большого транспортного узла в токийском квартале Аояма. На входе я вынужден был протолкнуться через целую армию телекамер, репортеров и полицейских заграждений.

Духовный лидер движения Сёко Асахара и его спикер Фумихиро Дзёю находились тогда под арестом. Членов его руководства, с которыми я встречался в токийском офисе, – генсека и главу службы по связям с общественностью – заботило главным образом выживание движения[286]. Попытки японских властей объявить «Аум Синрикё» вне закона, полностью их распустить или пересмотреть либеральный закон о религиозных организациях беспокоили не только их, но и множество неравнодушных японцев. Они опасались, что власти покончат с религиозной свободой и станут преследовать многочисленные в Японии НРД[287].

Помимо этого, лидеров «Аум Синрикё» беспокоило, как обращаются с их духовным учителем в заточении. Глава PR-отделения Ясуо Хирамацу сказал мне, что Учитель Асахара отрицает свою ответственность за теракт, уверив, что «все наши по-прежнему ему доверяют». Однако Хирамацу признался, что сомневается. Когда же я задал вопрос напрямую – считает ли он, что Асахара виновен в подготовке теракта с газом, – Хирамацу сказал, что «не знает». «А что если его вину неопровержимо докажут?» – спросил я. «Нам будет очень сложно объяснить произошедшее», – ответил Хирамацу (и это еще, по-видимому, слабо сказано). Но «даже если он это сделал», твердо сказал он, это не поколеблет его веры – ни в общее дело, ни в Учителя Асахару или «Аум Синрикё». Если Учитель это и сделал, продолжал Хирамацу, у него должна была быть «религиозная причина»[288]. Это же мне заявили и многие другие члены движения, в том числе продавцы, волонтерившие в их книжной лавке, которая была расположена на первых этажах высокого офисного здания в токийском квартале Сибуя. Их отделение, последнее в некогда процветавшей по всей Японии сети книжных, на момент беседы должно было со дня на день закрыться[289].

Это был тяжелый момент для движения, и не только потому, что против него ополчилось общественное мнение: по всем швам затрещал сам тот комфортный взгляд на мир, который столь послушно принимали его адепты. Лучше всего эту перемену в их мировосприятии, разделившемся на «до» и «после» теракта, выразил молодой сотрудник их офиса в Токио. В бурные дни после нападения этот человек, которого я буду звать Такеши Накамура, ушел из «Аум Синрикё». Когда менее года спустя мы беседовали в Международном доме Японии, он сохранял огромное почтение к учению организации и был благодарен ей за надежду и уверенность в жизни. Однако он попросил меня не называть его настоящего имени из опасения, что его бывшие собратья по вере прочтут о нем и захотят отомстить. В нем по-прежнему жили связанные с движением страхи.

Такеши Накамура – худощавый и нервный молодой человек; к «Аум Синрикё» он присоединился всего за два месяца до инцидента, внесшего в его ряды раскол[290]. Непосредственно перед тем, как влиться в движение, он испытывал трудности в карьере и личной жизни. Сильное впечатление на него произвела их критика традиционной японской религии: большинство форм буддизма, по его словам, интересуют только ученых или существуют, исключительно чтобы обслуживать похоронные обряды. В «Аум Синрикё» он обрел ту религию, в которой нуждался: личное преображение здесь сочеталось с пророческим пафосом, а мистически-харизматический стиль Учителя Сёко Асахары глубоко его завораживал[291].

По крайней мере отчасти эта мистичность Асахары объяснялась его слепотой. Родился он в 1955 году в небольшой деревеньке на Кюсю, южном острове Японии, и страдал от врожденной глаукомы, оставившей его слепым на один глаз; вторым он видел, но очень плохо. Когда ему пришло время идти учиться, то вместе с абсолютно слепым братом его отправили в школу для слабовидящих, где его действительно слабое зрение должно было давать ему огромную власть над другими, полностью незрячими учениками[292]. За возможность услышать об окружающем мире или сориентироваться с его помощью в городе они обеспечивали его деньгами и статусом. Одна из воспитательниц в школе говорила, что он «жестокий и любит командовать»[293].

В Токио Асахара приехал за высшим образованием. Пару раз завалив вступительные экзамены в колледж – в том числе тот, что позволил бы ему поступить в престижный Токийский университет, – он стал брать духовные уроки и примкнул к новому религиозному движению «Агон-сю». Во главе организации был сильный харизматический лидер, способный предсказывать будущее, а ее учение объединяло элементы чуть ли не из всех буддийских традиций, а также китайского даосизма и индийских йогических практик. Именно там Асахара узнал о кундалини – внутреннем сознании, которое необходимо взращивать в себе с помощью йоги. В 1985‐м Асахара разочаровался в «Агон-сю» и основал собственную группу, прихватив с собой идеи и дюжину учеников. После поездки в Гималаи в 1986‐м, где он под руководством индуистских учителей якобы получил какие-то мистические откровения, он вернулся в Японию. Здесь он вместо данного при рождении имени Тидзуо Матсумото взял себе новое, Сёко Асахара, и в 1987‐м назвал свою общину «Аум Синрикё». Слово «аум» представляет собой форму индуистской мантры «ом», а «синри» и «кё» означают по-японски «высшую истину» и «религиозное учение». Именно эту высшую истину последователи Асахары усматривали во всем, что бы тот ни говорил.

Появление учителя во время церемонии посвящения Такеши Накамуры было поэтому не просто кульминацией события; для него это и было событием. Учитель вошел в залу в сопровождении свиты из двенадцати помощников и воссел на подушку. По словам Накамуры, Асахара был практически незряч, хотя, предположительно, и мог что-то видеть одним глазом. Его обхождение было суровым и почти что гневным. Он пригубил из чашки и, как требовал обряд, передал ее в круг посвящаемых. Как и полагалось, Накамура тоже отпил. Затем Асахара произнес небольшую проповедь, сказав, что предан равно Шиве и Будде и столь же абсолютной преданности ждет от учеников. Накамура ощутил головокружение и заподозрил, что в напиток подмешали галлюциноген.

После инициации ему не разрешили вернуться домой, направив вместо этого в монастырь «Аум», где он должен был посвятить себя медитации. Затем его подрядили в токийский офис работать вместе с другими сотрудниками. Лишь спустя несколько дней после того, как занять должность в квартале Аояма, он обнаружил, что движение и сам этот офис в центре общественного внимания. Было 20 марта 1995 года, в городе произошла чудовищная газовая атака. Стоило Накамуре услышать об инциденте в новостях, и он уже точно знал, о чем речь: «настали тревожные времена», – подумал он тогда[294]. На мой вопрос, что это должно значить, он прошептал: «Армагеддон».

Будущее в пророчествах Сёко Асахары застилает необъятная тень: череда мировых катастроф, не сопоставимых ни с чем в истории человечества. Хотя японское общество значительно пострадало и от Второй мировой войны, ее разрушительная поступь – в том числе ядерный холокост Хиросимы и Нагасаки – не пойдет, по словам Асахары, ни в какое сравнение с Третьей мировой. Интересно, что для ее обозначения он выбрал термин «Армагеддон», который происходит из библейской новозаветной книги Откровения Иоанна Богослова и отсылает к месту, где состоится решающая схватка добра со злом (Откр. 16:16-21). Как повествуется в Библии, землетрясение расколет великий город на части, и в последующем раздоре сгинут все земные народы.

К пророчествам из Откровения Асахара примешал видения из Ветхого Завета и речения французского астролога XVI века Нострадамуса (Мишеля де Нотрдама), позаимствовав у него, в частности, идею тайного масонского заговора с целью захватить власть над миром. К этим страхам Асахара добавил одержимость угрозой мирового еврейского заговора – такого же рода, которая характерна для авторов «Христианской идентичности». Не обошлось во всем этом и без ЦРУ. Некоторое влияние на прогнозы Асахары относительно судеб мира оказало также индуистское и буддийское представление о хрупкости человеческого бытия: он заявлял, что его суровые пророчества должны исполниться, дабы напомнить людям о смерти. «Армагеддон», учил Асахара, свершится, «ибо обитатели нынешнего человеческого мира не осознают, что им суждено умереть»[295].

Когда наступит Армагеддон, говорил Асахара, силы зла пустят в ход ужаснейшие свои орудия: «Повсюду будет радиация и прочая скверна – отравляющий год, эпидемии, еды будет не хватать», – предсказывал учитель[296]. Выжить смогут лишь обладатели «великой кармы» и те, кто находится под эгидой самих «Аум Синрикё». «Но спасшись, – заявлял Асахара, – они выстроят новый, трансцендентный человеческий мир»[297].

Накамуре пророчества Асахары дали ясное понимание окружающей вселенной и надежду на будущее. Он стремился стать одним из тех выживших, кто будет подвизаться в создании лучшего мира. Как и многие японцы его поколения, он ощущал, что все вокруг движется чересчур быстро, становится чересчур интенсивным и тревожным. До вступления в «Аум Синрикё» жизнь казалась ему пустой и никчемной. Когда Асахара говорил о международной клике, которая плетет заговор с целью подмять под себя весь мир, все эти напасти его ужаснули. Однако же интуитивно, по его словам, он чувствовал, что Асахара прав.

Услышав из новостей о событиях 20 марта, Накамура сразу же вспомнил предсказания Учителя Асахары. Он говорил, что это ощущалось точно как момент в представлении, когда тебя вырывают из уютного гнездышка на шумную сцену. Поскольку Асахара пророчил им Армагеддон в 1997‐м, Накамура с товарищами решили, что инцидент в метро – лишь провозвещение нового адского бедствия, и в последующие дни или месяцы искренне ждали целую череду катастроф.

Одним из обстоятельств, немедленно уверивших Накамуру, что газовая атака положила начало кошмару Армагеддона, было место, где она произошла: не просто метро, а поезда, сходившиеся на Касумигасэки в деловом Токио. Поскольку эта глубоко заложенная станция располагалась в самом центре правительственного района, многие журналисты сделали поспешный вывод, что данное место было выбрано для нападения на правительство Японии. Однако же в штабе «Аум Синрикё» в Токио его последователи, которые и понятия не имели, что этот план разрабатывали их собственные лидеры, предполагали совсем иные сценарии. Например, что чиновники из правительства инсценировали нападение на самих себя, чтобы отвлечь общественное внимание от того, что, по мнению членов «Аум», произошло в действительности: началась Третья мировая, а власти Японии оказались в тайном плену у американцев. Использование нервно-паралитического газа эту теорию вроде как подтверждало: как внушало руководство «Аума» своим адептам, в Японии такое оружие есть только у американских военных[298].

Еще одно – и, может статься, более важное – объяснение выбора «Касумигасэки» можно найти в сборнике пророчеств Асахары, изданном «Аум Синрикё» за несколько месяцев до теракта в подземке. Помимо прочего, там предсказывалось, что в конце XX века начнется великая смута и население будут травить нервно-паралитическим газом; там даже был прямо упомянут зарин. Чтобы спастись от неизбежной атаки, люди должны вливаться в ряды движений вроде его собственного, уверял людей Асахара. Власти же никого не защитят, поскольку «совсем не готовы к грядущей войне»[299]. И далее он заявлял, что в качестве убежища от ядерной атаки или отравляющего газа японское правительство соорудило всего одну глубоко заложенную и надежную станцию: «Укрытием может послужить только метро „Касумигасэки“, что рядом с парламентом», но и оно ненадежно[300]. Что нападению подверглась именно эта станция, должно было показать уязвимость Японии и сыграть на уверения Сёко Асахары, что только его движение может оградить японцев по пришествии Армагеддона. Более того, теракт создавал впечатление, что война уже началась, и это – ее первые всходы.

Несмотря на все признаки надвигающегося рока, Накамура чувствовал себя в безопасности: у «Аум Синрикё» было все необходимое, чтобы защитить адептов от оружия массового поражения. В глаза ему сразу же бросилось, что никто из организации не пострадал во время газовой атаки. По его мнению, которое он разделял с еще одним собратом по вере, этот случай показывает, что Асахара заботится о безопасности своих последователей. Как сказал этот другой благодарный последователь движения, «Учитель предсказал газовую атаку, он спас нас всех», заблаговременно о ней предупредив[301]. Изначально, поскольку им ограничивали доступ к «внешним» СМИ, Накамура и прочие адепты движения пребывали в неведении относительно того, что в инциденте замешаны их лидеры. Позже, когда из новостей к ним стали просачиваться слухи об этой информации, они, по словам Накамуры, ей не поверили и решили, что это все попытки дискредитировать общину.

На вопрос, что он думает об учении «Аум Синрикё» теперь, Накамура ответил, что никогда не принимал теорию всеобъемлющего мирового заговора целиком – особенно что касается масонов, где все уж точно было шито белыми нитками. Он по-прежнему не исключал, что Армагеддон состоится, – но даже если так, мы, по его словам, тут бессильны. Поэтому он решил, что лучше всего жить настоящим. «Зачем спекулировать на мировой истории?» – спросил он меня[302].

На момент нашего разговора Накамура уже совершенно уверился, что ответственность за газовую атаку в Токио несет именно Сёко Асахара. На мой вопрос о мотивах его бывшего учителя Накамура выдвинул три предположения. Во-первых, сказал он, Асахара хотел контролировать Японию, хотел «быть здесь вроде короля» – а подготовка газовой атаки давала ему ощущение власти. Поскольку ранее он, предположительно, уже спланировал убийство нескольких отступников и его критиков, и ничего не случилось, он и вправду считал, что выйдет сухим из воды. По словам Накамуры, «ему казалось, он способен на всё». Во-вторых, Асахара и его соратники чувствовали, что полиция загнала их в угол, и хотели уйти «красиво». Наконец, по мнению Накамуры, Сёко Асахаре «хотелось, чтобы его считали спасителем», – и поэтому он поспешил как бы воплотить собственные предсказания в жизнь. Ему «хотелось быть как Христос»[303].

Можно ли обосновать буддийское насилие?

Однако же ни Христос, ни Будда, ни кто-либо другой из «героев духа» Асахары не был убийцей. Как община со столь насыщенной духовной жизнью может участвовать в зверском насилии? Это нуждается в объяснении. Если поступки самого Сёко Асахары еще можно списать на его личную мегаломанию, то почему им потакало столько умных и чувствительных людей вроде Такеши Накамуры, остается неясным. Не объясняет это и того, в чем могла заключаться «религиозная причина» для теракта, бывшая у Асахары, по мнению Хирамацу[304].

Доктрина ахимсы – то есть ненасилия – должна, казалось бы, сделать любую буддийскую общину, даже со столь эклектичным учением, как у «Аум Синрикё», совершенно невосприимчивой к религиозным обоснованиям терроризма. Однако история и учение буддизма тоже небезупречны. Масштабные военные завоевания сингальских королевств на Шри-Ланке велись именно во имя буддизма, часто с благословения монахов. В Таиланде традиция требовала от будущих королей испытать буддийскую монашескую дисциплину – и лишь затем брать в руки меч. По выражению гарвардского антрополога Стэнли Тамбайя, прежде чем стать «завоевателями мира», им надлежало побыть «отрекшимися от мира»[305].

В ряде традиционных буддийских учений были попытки определить, когда от ненасилия можно отойти, и существует идея, что определенные обстоятельства освобождают некоторых людей от обвинений в убийстве или покушении на него. В этих учениях перечисляется пять критериев свершившегося акта насилия: убито живое существо; убийца знал, что это – живое существо; он сделал это намеренно; должен свершиться действительный акт убийства; жертва нападения, будь то человек или животное, должна погибнуть[306]. Если третий критерий, то есть намерение убить, не удовлетворен, правило ненасилия обычно смягчается. Скажем, многие буддисты станут употреблять в пищу мясо, если у них не будет намерения забивать животное лично или они не будут причастны к его забою. Или, буддийские правила запрещают использовать насилие не для защиты, а чтобы расширить свое политическое влияние. Однако защита с оружием в руках – и даже война – оправдывается на том основании, что это насилие по природе – отнюдь не намерение, а реакция. Как и ислам, своей обширной экспансией в различных частях света буддизм отчасти обязан поддержке со стороны победоносных королей и военных, которые якобы ограждали веру от неверных и желали построить мирный, основанный на морали порядок.

На Шри-Ланке, где великие битвы во имя буддизма – часть местной истории, насилие со стороны сингальских активистов в последние десятилетия XX века получало одобрение буддийских монахов – равно как и в Мьянме, и в Таиланде[307]. Один монах, бывший участником жестоких антиправительственных выступлений, сказал мне, что во «времена дуккхи» – то есть в эпоху страдания, каковой буддисты считают всю известную человеческую историю, – насилие неизбежно[308]. В это время, сказал он, насилие естественным образом порождает насилие. Поэтому политикам, которых считают безжалостными врагами религии, следует ожидать кармического возмездия в виде кровопролития. Именно в такие времена в сингальской истории свергались, по его словам, злые правители. «Мы верим в закон кармы, – прибавил он, – мечом живущие от меча и погибнут»[309]. Наглядным доказательством того, что буддисты, как и представители прочих религиозных традиций, способны обосновывать насилие на моральных – или, точнее, надморальных – основаниях, стало убийство в 1959 году цейлонского премьер-министра С. Р. Д. Бандаранаике буддийским монахом[310].

После подавления тамильского сепаратизма на севере Шри-Ланки в 2009‐м сингальские националисты обратили запасы своего яда главным образом на исламское меньшинство. Как и в Мьянме, местное движение ББС во главе с монахом-радикалом Галагодой Аттхе Гнанасарой выстроило кампанию ненависти на принципах буддийской солидарности и защите буддизма во времена дуккхи. В 2014 году выступления Гнанасары подняли волну насилия, повлекшую разорение деревень на юге Шри-Ланки: там сожгли все дома мусульман, убили четвертых и покалечили более восьмидесяти человек[311].

Прецедент обоснований убийства – прежде всего защитой сообщества или праведной местью – в буддийской традиции, таким образом, есть. Кроме того, от Монголии до Японии буддийская монашеская дисциплина широко применялась для боевой подготовки солдат[312]. Однако ни одно из традиционных для японского буддизма оправданий войны не дало бы «Аум Синрикё» карт-бланш на теракты вроде того, который совершили они. Поэтому-то, может статься, за интерпретацией законов кармы и правил морального воздаяния, дозволяющих разрушать во имя религии, Асахара и обратился к иным буддийским традициям.

Удобную для него лазейку Асахара нашел в тибетском буддизме. Вместо того чтобы подчеркивать негативное воздействие убийства на моральную чистоту самого убийцы, это учение делает акцент на погибшем и ценности смерти. Идея пховы – то есть переноса сознания из живого существа в мертвое с целью поделиться с ним благими заслугами – получила у Асахары несколько расширенную интерпретацию в том смысле, что некоторым людям лучше быть мертвыми, чем живыми[313]. В его прочтении этого тибетского принципа, если жертвы были негодяями или работали в столь дурных общественных сферах, что их дальнейшее существование в этой жизни лишь увеличивало бы их кармический груз, то убийца приносит им благо, позволяя умереть раньше; так он совершает как бы «убийство из милосердия», позволяя их душам родиться в лучшем мире, чем они могли бы заслужить сами.

Некоторым изучавшим движение ученым последователи «Аума» говорили, что книга, где они обнаружили эту интерпретацию тибетского принципа Асахарой, доступна только продвинутым адептам учения[314]. Иан Ридер, видевший текст британский исследователь японских новых религий, описал его как 360-страничную ксерокопию рукописи на японском. По словам Ридера, там было множество фраз в духе, что «убийство из милосердия» морально допустимо, и говорилось, что «гуру и духовно развитые практики вправе убивать тех, кто иначе переродится в адах»[315]. Однако исследователи тибетского буддизма, с которыми я консультировался, выразили сомнения, что в аутентичных тибетских текстах есть что-то подобное. По всей видимости, это собственное творчество Асахары, принимавшееся его последователями за чистую монету.

Кроме этой идеи, Асахара внушил им еще и другую: индуистский концепт планов сознания. По словам Накамуры, учитель был способен путешествовать между ними за долю секунды – конечно, с человеческой точки зрения. Как писал Хироми Симада, который одно время публично выступал в защиту Асахары и поплатился за это местом преподавателя религиоведения в женском колледже, тот учил своих последователей, что живет в нематериальном мире[316]. Согласно усвоенной им концепции планов существования, на низшем уровне расположен земной план – здесь происходят обычные исторические события. Дальше находится план причинности – источник смысла в материальной вселенной; самый же дальний план – астральный, никак не связанный с материей. Последователи Асахары считали, что сам он может жить на астральном плане, но ради своих земных почитателей снизошел на причинный и материальный планы, чтобы верующие в него могли возвысить собственные души.

Следовательно, как обитатель высшего плана он мог видеть недоступное обычным людям, и действия его соответствовали не нашей реальности, а законам плана причинности. Посему любые поступки Учителя, которые простой смертный мог бы посчитать странными – в том числе участие в заговорах с целью убийства, – можно было объяснить как обусловленные высшими планами реальности и оправданные. И убийцы, и жертвы – лишь актеры в божественном спектакле. Когда Асахара оказался в тюрьме, то адепты движения, по рассказу Накамуры, рассматривали это как эпизод в пьесе: следуя незнакомому им сценарию, Учитель отыгрывал роль заключенного – и один только знал о цели происходящего.

Наиболее драматичным из описанных Асахарой сценариев, который как идея также обосновывал убийство, был Армагеддон. Согласно его объяснению, когда вокруг бушует космическая война, обычные поведенческие нормы теряют силу. «Мировая экономика окончательно зайдет в тупик», – предсказывал он. В середине 1990‐х он заявлял, что это произойдет плюс-минус 1 августа 1999-го[317]. «Земля содрогнется, и гигантские стены воды сметут с лица земли все живое… Помимо природных бедствий, ужас посеет и ядерное оружие»[318]. Не обойдется в этой войне и без атак нервно-паралитическим газом – а конкретно зарином[319].

В своем проницательном анализе движения «Аум Синрикё» Иан Ридер связал их идею космической войны с чувством глубокой униженности. Как пишет Ридер, концепция Армагеддона у Сёко Асахары развивалась по мере того, как он сам и его последователи испытывали все больше отвержения. Это переживание сподвигло движение на конфликт с окружающим обществом, а этот конфликт приводил лишь к большему отвержению. Итог же этой нисходящей спирали униженности и конфликта – паранойяльный менталитет «„Аум“ против всех»[320].

Именно паранойя руководителей «Аум Синрикё» любопытным образом сделала его привлекательным. Как и многие другие японские НРД, львиной долей своего очарования она была обязана оппозиции общественному мейнстриму. Где общество было иерархическим, НРД создавали ощущение семейной близости – хотя и под мощным контролем отцовских и материнских фигур. Где общество исповедовало материализм, НРД выступали проводником чего-то трансцендентно-духовного.

Как пишет Сусуму Симадзоно, ведущий исследователь современной религии из Токийского университета, активность японских НРД прошла две стадии: первая пришлась на 1970‐е – начало 1980‐х, вторая – на рубеж 1980‐х и 1990‐х. Новейшая волна, по словам Симадзоно, представлена движениями вроде «Института религии и человеческого счастья» или Worldmate («Миродруг»). Небольшим и скрытным изводом именно этой парадигмы был «Аум Синрикё»: это движение с мощной политической повесткой, националистическими идеями и милленаристскими пророчествами. По мнению ученого, эта черта отражает тревогу японцев относительно будущего, беспокойство за японскую идентичность в глобальном обществе и недоверие своим политическим лидерам в том плане, что во времена экономического и общественного раздрая те не смогут удержать моральные нормы и социальную общность[321].

Именно этим, возможно, и объясняется невероятная популярность этих движений: это лишь отражение глубочайшего беспокойства японцев относительно своего общества. Всеобщего интереса к таким НРД – включая, видимо, и сам «Аум Синрикё» – не подорвало даже его бесславное падение. После процесса над Асахарой в самом конце 1990‐х движение значительно пополнило свои ряды – и не только в самой Японии, но также в России и других частях света, где у него были приверженцы[322]. Его название сменилось на «Алеф», но основы учения и руководство остались прежними. После серии обсуждений, не стоит ли железной рукой ограничить свободу религиозных движений и совершенно объявить «Аум» вне закона, японские власти от таких жестких мер отказались. Японские НРД, и в частности «Аум», продолжают пользоваться широкой свободой действий и поблажками от властей, которые зачастую смотрят на их деятельность и публичную риторику сквозь пальцы.

Поэтому, может быть, Такеши Накамура был прав, под занавес нашей беседы отметив, что «Аум Синрикё» еще далеко не конец. Уничтожение его центра, как он сказал, лишь усилит движение в целом, позволив отколовшимся группам и бывшим членам выстраивать собственные властные иерархии. Причина его устойчивости, по словам Накамуры, заключается в том, что, давая ориентиры для понимания незримых сил в окружающем нас мире, он удовлетворяет человеческую потребность в уверенности. Именно эти поиски когда-то и привели его в «Аум». Хотя в движении его теперь и считали «предателем», Накамура сказал, что скучает по многому из того, что «Аум Синрикё» давал своим адептам. Духовные поиски, когда-то приведшие его к Асахаре, продолжались[323].

Часть вторая. Логика религиозного насилия

7. Театр террора

Есть ли у этих историй кровавого благочестия что-нибудь общее? Вопрос чрезвычайно насущный, и учитывая, что акты религиозного насилия происходят сегодня в мире все чаще, ценным будет любой ответ. Если он отрицательный, то эти случаи могут указывать на повсеместный упадок общественного контроля, благодаря чему и делаются возможными все эти необъяснимые вспышки агрессии. Если же ответ положительный, мы должны поискать этим паттернам убедительное объяснение – и тогда, возможно, прольем немного света на то, почему насилие и религия переживают столь драматичный взлет именно в нынешний момент истории и так часто идут в паре. Вопрос, таким образом, в том, какие общие мотивы есть в историях Андерса Брейвика, Майкла Брея, Тимоти Маквея, Иана Пейсли, Меира Эттингера, Йоэля Лернера, Абу Бакра аль-Багдади, Усамы бен Ладена, Махмуда Абухалимы, Абдель Азиза Рантиси, Майи Коднани, Симранджита Сингха Манна, Ашина Виратху, Такеши Накамуры и множества других религиозных активистов по всему земному шару.

Первую подсказку в этом нашем расследовании дает сама природа их насилия. Инциденты, в которых они были замешаны, в большинстве случаев предполагали не только разрушение, но и кровопролитие – намеренно зрелищное и жестокое, как если бы эти акты насилия задумывались с целью сделать кровопролитие максимально зверским и непременно вызывающим в людях ярость.

Катастрофическая атака в парижских кафе и ночном клубе; взрывы в Осло и бойня в норвежском молодежном лагере; поджог палестинских домов и сгоревшие заживо дети; нападения на американские посольства в Африке, федеральное здание в Оклахома-Сити, мечети в Мьянме и ночные клубы на Бали; сожжение абортариев и врачи, которым пускают в лицо заряд дроби; убийства политических лидеров в Израиле, на Шри-Ланке и в Индии; толпы, которые вышвыривают мусульманских домохозяев из их жилищ в Ахмадабаде, чтобы затем поджечь; автобусы индуистских паломников, убитых у подножия Гималаев радикальными молодыми сикхами; ужасная агония отравленных зарином людей в токийском метро; кровавое месиво, оставленное террористами-смертниками на мирных в любое иное время улицах Багдада и Кабула, Иерусалима и Тель-Авива. Все это – не просто насилие, а насилие утрированное, причем сознательно.

Трагической иллюстрацией этому театральному выставлению насилия напоказ служат зрелищные атаки с воздуха на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года. В них погибли тысячи, но силу терроризма могла бы передать и единственная смерть. Возьмем, к примеру, изуверское видео с посаженным игиловцами в клетку пленным иорданским пилотом, которое облетело весь мир через интернет в 2015‐м. Весь мир в ужасе глядел, как дорожка горючей жидкости вспыхивает от факела. Пламя быстро приближается к несчастному пилоту, охватывает его клетку, тот в ужасе извивается – и вот уже все его тело объято пламенем[324]. Этот ролик был самым ужасным из множества грамотно сделанных видео, на которых ИГИЛ запечатлевал собственные зверства – в том числе вызвавшие мощное отторжение по всему миру отрезания голов. Кадры сожжения пилота произвели в Иордании всенародную бурю, и страна вновь поклялась покончить с движением. Главари ИГИЛ, очевидно, знали, что делают, и понимали, что их видео спровоцируют ужас и возмущение; и все же они сами активно распространяли их по сети. Зачем это им – чтобы кто-либо лицезрел столь предельно садистские кадры?

Ответ на этот вопрос дает сам ИГИЛ. «Чем страшнее – тем лучше», – заявлял их пропагандистский журнал в 2016‐м; или, как выразился несколько лет назад один ирландский активист в Белфасте, целью было посеять ужас, «используя самые что ни на есть чудовищные средства»[325]. Как заявлял в интервью британскому журналисту юнионист Кенни Макклинтон, в своем противостоянии с ирландскими республиканцами он отстаивал меры, совершенно как у ИГИЛ – обезглавливание врагов и насаживание их голов на ограждение в парке[326]. Его группировку под названием «Мясники Шенкхилла» обвиняли в совершении более тридцати кровавых убийств – сплошь с целью политического запугивания, чтобы показать всю мощь протестантской общины и отвратить католиков от поддержки ИРА. Одной из их жертв стал ни в чем не повинный католик, которого они случайным образом выбрали, когда тот шел на работу – охранником в пограничной зоне между католическим и протестантским районами, – и убили, не торопясь и жестоко. С него сорвали одежду, связали и ритуально изрезали – подобно тому, как плотник покрывает резьбой деревянный брус[327]. Получив 147 ран по всему телу, он выжил; тогда его подвесили на какой-то балке на медленно затягивающейся петле, и он умер от удушения. Затем его изуродованный труп был выставлен на всеобщее обозрение – равно католикам и протестантам.

Даже в тех случаях, когда террористы задействуют менее прямолинейные способы убийства – например, минируют автомобили или подрываются сами, – зачастую это делается в образной и устрашающей манере. Среди целей избираются самые привычные и безопасные – торговые центры, ночные клубы, общественный транспорт. По времени все планируется так, чтобы на месте оказалось максимальное количество людей, чему ужасный пример – грузовик, въехавший в рождественскую ярмарку в декабре 2016 года и отнявший жизни двенадцати ее безвинных гостей. При взрывах соответствующие устройства нередко проектировали так, чтобы не обрушивать здания, а калечить людей: смертники ХАМАС, например, закладывали в свои заряды гвозди, чтобы наносить как можно больше увечий. Ученые «Аум Синрикё» одно время подумывали добавить в свой смертоносный газ цветочную отдушку, чтобы им надышалось как можно больше людей[328].

Когда сработала бомба, заложенная воинствующими активистами ИГИЛ в оживленном деловом квартале Бейрута, и на помощь жертвам к месту сбежались спасатели и неравнодушные соседи, рванула вторая бомба, заведенная специально, чтобы убить и покалечить спасателей тоже. Подобная же тактика нередко применялась при минировании машин в Багдаде и Кабуле. В североирландском городе Ома властей предупредили о взрыве заранее, но взрывчатку заложили в другом месте. В итоге ничего не подозревающие горожане скопились поблизости от места взрыва, а убито и ранено было больше людей, чем если бы они просто оставались на своих местах. Несмотря на то что спикеры взявшей на себя ответственность за теракт «Подлинной ИРА» утверждали, что не планировали убивать столько гражданских, власти в этом усомнились. Секретарь Северной Ирландии сказал (и многие с ним согласились), что заявление «Подлинной ИРА» было «жалкой попыткой извинить и оправдать массовое убийство»[329]. Общественность осталась при убеждении, что целью дезинформации было убить как можно больше жителей города – и сделать это в намеренно ужасающей манере.

Множество терактов имело целью убийство максимального количества людей. «Убивай, убивай, убивай!» – кричал предводитель «Боко Харам» Абубакар Шекау, объявляя «войну христианам»[330]. Во время налетов 2009 года и затем 2015 года на деревни в Северной Нигерии боевики «Боко Харам» убили в обоих случаях по семьсот человек. В Ираке машины зачастую минировались на рынках или рядом с очередями добровольцев в иракскую армию – часто так, чтобы сработать разом. В 2007 году в Северном Ираке единовременные взрывы в целом ряде городов уничтожили сотни представителей древней религии езидизма; в 2006 году минированные автомобили и минометный обстрел унесли жизни множества мусульман-шиитов в Садр-Сити в пригороде Багдада – и еще больше в 2016‐м. В иных случаях теракты планировались не чтобы убивать людей, а чтобы их калечить – и чем больше, тем лучше. Если бы пущенный 20 марта 1995 года в Токио отравляющий газ был чистым на 70–80 %, а не разбавленным до 30 % – исключительно чтобы не пострадали члены «Аум Синрикё», – погибло бы несколько тысяч. Случившийся пару недель спустя инцидент на станции Сибия унес бы жизни двадцати тысяч, если бы устройство не забарахлило и его не обнаружили бдительные работники станции[331]. Случись заряду взрывчатки, заложенному под Всемирный торговый центр в 1993‐м, соответствовать по мощности ожиданиям террористов, оба здания бы рухнули и погребли под собой двести тысяч человек – вместо трех тысяч, погибших под их обломками в 2001‐м. До катастрофы 11 сентября наибольшее количество жертв одного теракта – 329 пассажиров – было зафиксировано после взрыва на авиалайнере Air India у берегов Ирландии 23 июня 1985 года. Что в этих терактах, которые замышлялись предельно зрелищными в своей жестокости и потрясающе смертоносными, не погибло еще больше людей – попросту невероятная удача.

Подобные акты выкрученного до упора насилия тщательно продумываются: это в своем роде театр – ошеломляющий и завораживающий. Центральную роль исполняют сами убийства – парализующие, из ряда вон выходящие, отчаянные, наглядно демонстрирующие страшную мощь насилия, – а декорациями служат масштабные конфликты и манифесты. Конечно, убивать и калечить – всегда насилие, но эти акты значат больше полученных на войне ран или казней – по большей части потому, что у них есть вторичный эффект. Будучи, по сути, демонстративными, они провоцируют в зрителях чувства гнева и отторжения.

Насилие как перформанс

Как подойти к осмыслению этих театральных форм насилия? С одной стороны, можно счесть, что драматизация насилия – часть стратегического плана. Подобная точка зрения предполагает, что терроризм всегда имеет в виду некую политическую стратегию – и некоторые исследователи в области социальных наук определяют терроризм именно так: «использование группой скрытого насилия в политических целях»[332]. В ряде случаев это определение действительно уместно, поскольку акт насилия может способствовать достижению политических целей и напрямую воздействовать на социальный порядок.

К примеру, парижские теракты ИГИЛ в 2015 году вполне могли преследовать определенные цели вроде укрепления морального духа его сторонников в Европе и в остальном мире. Или же это могла быть попытка втянуть Францию и США в открытое противостояние «на земле» в Сирии и Ираке – в котором ИГИЛ рассчитывал победить, оставаясь беззащитным перед воздушными налетами. И в самом деле, на следующий день французский президент Франсуа Олланд провозгласил, что «Франция находится с ИГИЛ в состоянии войны», – но на том и остановился, поостерегшись отправлять на бой с ними войска[333]. Хотя после парижского инцидента голоса в пользу более активных действий раздавались также и в США, президент Барак Обама еще раз официально заявил, что «сапог американского солдата» на эту землю больше не ступит.

В иных случаях попытки организаторов терактов воздействовать на общественный порядок увенчались большим успехом. Удачным примером здесь могут послужить выборы в Израиле после убийства Ицхака Рабина. По результатам опросов, непосредственно после гибели премьер-министра его преемник Шимон Перес опережал своего соперника Беньямина Нетаньяху на целых 20 %; это свидетельствует, что усилия еврейского террориста Игаля Амира оказали противоположное действие и заставили израильтян симпатизировать пацифистской позиции. Однако же незадолго до выборов, где должен был определиться преемник Рабина, произошла серия терактов ХАМАС в иерусалимских автобусах – и эта волна схлынула. В итоге на майских выборах Нетаньяху обошел Переса с небольшим отрывом, и многие обозреватели потом говорили, что Нетаньяху, известный недруг исламских радикалов, должен поблагодарить за победу террориста ХАМАС.

Когда хамасовского оперативника, который планировал эти теракты, арестовали и посадили за решетку, то спросили, собирался ли он влиять на результаты выборов. Он ответил, что нет, пояснив, что ему не было дела до внутренних разборок израильтян. Конечно, этот оперативник был сравнительно мелкой сошкой, и нельзя сказать наверняка – может быть, особые планы были у кого-то из его начальства. Однако когда я обратился с тем же вопросом к политическому лидеру ХАМАС, доктору Абдель Азизу Рантиси, он ответил примерно это же самое: целью атак не было повлиять на израильскую внутреннюю политику, поскольку ХАМАС всё едино – что Перес, что Нетаньяху. Оба израильских лидера, с их точки зрения, были равно враждебны исламу[334]. «Может, такова Божья воля», – сказал о победе Нетаньяху на выборах оперативник ХАМАС. И даже если предводители организации кривили душой, отсутствие у терактов смертников внятной политической цели – факт.

Иные примеры религиозного терроризма стратегической глубины также не демонстрируют. Нападение Андерса Брейвика на молодежный лагерь в Норвегии и совершенный Тимоти Маквеем подрыв федерального здания в Оклахома-Сити не привели к восстанию против правительства, которое, по мнению этих двоих, чересчур потакало либеральному мультикультурализму. Аналогичным образом никаких политических выгод не принесли своим исполнителям ни распыление отравляющего газа в токийском метро, ни атаки на Всемирный торговый центр. Хотя финансовые потери от 11 сентября 2001 года были ошеломительными, нет никаких свидетельств, что Усама бен Ладен и прочие члены «Аль-Каиды» спланировали этот теракт исключительно с целью обрушить экономику США. По словам Махмуда Абухалимы, осужденного за соучастие в подрыве ВТЦ в 1993‐м, стратегическая ценность атак на строения общественной важности – в ином: они помогают «идентифицировать правительство в качестве врага». В целом, однако, «политические и экономические цели», ради достижения которых эти теракты и затевались, достигнуты так и не были[335].

Как пишет политолог Марта Креншоу, понятие «стратегического» мышления можно трактовать и в широком смысле, так что оно включало бы не только непосредственные политические достижения, но также и внутреннюю логику, которая подталкивает группу к совершению терактов. Как говорил Абухалима, многие из их организаторов и исполнителей обосновывали свои действия получением серьезных и долгосрочных выгод[336]. Мои собственные исследования подтверждают правоту Креншоу, что у терактов есть своя внутренняя логика, их совершают не наобум и не сумасшедшие, однако я бы поостерегся называть любое обоснование террористических действий стратегией. Это понятие предполагает определенный расчет и стремление к четко поставленной цели, которые не слишком-то согласуются с театральными демонстрациями силы вроде убийств в норвежском молодежном лагере или обрушением башен ВТЦ. Эти теракты предприняты не ради достижения стратегической цели, а чтобы сделать какое-то символическое заявление.

Называя акты религиозного терроризма «символическими», я имею в виду, что они иллюстрируют что-то или отсылают к чему-то, лежащему за пределами их непосредственных целей: например, более грандиозным свершениям или противостоянию, скрытому от непосвященных. По словам Абухалимы, подрыв общественного знания в драматической форме доносит до жителей страны, что правительство или стоящие за ним экономические силы – чьи-то враги, дьяволовы клевреты, именно поэтому и ставшие мишенью. Смысл атаки – в том, чтобы провести наглядный и доступный широким массам предметный урок. Подобные «взрывные» сценарии – это не тактические решения, направленные к достижению каких-либо непосредственных, земных или стратегических целей, а драматические события, впечатляющие своим символическим масштабом. В этом качестве их можно анализировать как любой другой символ, ритуал или священную драму.

В этом плане можно представить себе континуум, на одном конце которого помещается «стратегическое», на другом – «символическое», а между ними – различные теракты. Когда «Революционное движение имени Тупака Амару» брало заложников в японском посольстве в Перу, это, очевидно, была попытка надавить на перуанские власти, чтобы те отпустили арестованных членов движения, – ее резонно будет отнести ближе к политическому и стратегическому краю. Бойня в Ахмадабаде и распыление нервно-паралитического газа в Токио относятся скорее к символическому и религиозному. Однако и там, и там есть логика и свое внутреннее обоснование. В случаях наподобие массового убийства мусульман индуистами в Ахмадабаде эта логика фокусировалась скорее на символическом, чем стратегическом – не на конкретных политических выгодах, а на более масштабных и менее осязаемых целях.

Сами те прилагательные, которыми я описывал акты религиозного терроризма – символический, драматический, театральный, – предполагают, что мы рассматриваем их не как тактические решения, а как перформативное насилие. Зрелищные теракты 11 сентября 2001 года – не только трагические акты насилия, но и завораживающий театр. Объявляя терроризм «перформансом», я отнюдь не имею в виду, что его не следует принимать всерьез или толковать как попало. Подобно религиозным обрядам или уличному театру, теракты – это драмы, призванные воздействовать сразу на несколько групп аудитории. Поэтому те, кто сталкивается с таким насилием – пусть даже из новостей и на расстоянии, – тоже участвуют в происходящем. Более того, символическое значение этих событий, как и других форм публичных ритуалов, является многогранным, так что для разных наблюдателей они означают разное.

Исходя из этого, можно провести сравнительный анализ собственно «исполнений» актов религиозного терроризма. Идея тесной взаимосвязи гражданских актов и культурных перформансов отражена во множестве работ, которых со временем становится больше[337]. К примеру, публичные выступления буддийских монахов против мусульман в Мьянме или двусмысленные парады, которые ежегодно проводят в католических районах Северной Ирландии «оранжисты», зачастую воспринимались не только как культурные мероприятия, но и как политические заявления[338]. Поэтому определение публичного насилия как перформанса также не лишено оснований.

Помимо отсылки к театру, термин «перформанс» включает в себя также «перформативность» – как в теории «перформативных актов». Это понятие возникло в философии языка для описания специфических форм речи, способных исполнять социальные функции; сама эта речь способна преобразовывать[339]. Подобно ритуальным брачным клятвам, некоторые слова не только отражают реальность, но также воздействуют на нее: в них заключена особая сила. Это же верно и в отношении некоторых невербальных символических действий – пистолетного выстрела, которым начинаются соревнования в беге, вывешивания белого флага при объявлении капитуляции – или терактов.

Итак, теракты могут быть одновременно перформативными событиями, поскольку делают символическое заявление, и перформативными актами, поскольку стремятся изменить положение дел. Когда Абдельхамид Абаауд повел шайку игиловских головорезов на уличные кафе и ночной клуб в Париже, или когда Игаль Амир направил свой пистолет на израильского премьер-министра, или когда сикхские активисты минировали машину главного министра Пенджаба перед комплексом правительственных зданий – все они сознательно устраивали грандиозный спектакль. Также они, может статься, рассчитывали, что их действия что-то изменят – если не прямо и стратегически, то в косвенном смысле, так что мощь этих драматических представлений изменит чужое видение мира.

Однако сам факт, что активисты ИГИЛ и убийцы премьер-министра Рабина и главного министра Беанта Сингха надеялись сделать своими действиями подобное заявление, еще не означает, что они его сделали. Поскольку, как я уже отмечал выше, публичные символы для разных людей означают разное, символический перформанс может и не произвести ожидаемого эффекта. Все зависит от того, как действие воспринимают его исполнители и те, кого он затронул. Это же, на самом деле, верно и в отношении перформативной речи. Джон Лэнгшо Остин, один из ведущих философов языка, подкрепил теорию о перформативном характере некоторых речевых актов наблюдением, что их сила зависит от того, как их воспринимают. Например, когда дети играют в свадьбу, то не могут заключить брак, попросту повторяя клятвы или движения, а кораблю не может дать имя любой, кто его как-нибудь назовет[340].

Развивая идею, что высказывания черпают силу в социальном контексте, французский социолог Пьер Бурдьё настаивал, что действенность перформативных высказываний наподобие клятв и присвоения имени коренится в социальной реальности и существует благодаря правилам и обычаям, которые ее поддерживают[341]. Схожим образом за терактом обычно стоят некая сила и легитимирующая идеология, но будут ли эти сила и легитимность скрытыми, вроде «свадьбы понарошку», или же реальными, зависит от их восприятия. Отчасти их важность обусловлена тем, считаем их важными или нет мы сами.

Здесь мы возвращаемся в царство веры. Традиционно за публичные ритуалы всегда отвечала религия – и это одна из причин, почему перформативное насилие естественным образом исходит от активистов с религиозным бэкграундом. Один из редакторов изданного несколько лет назад сборника статей о взаимосвязи религии и терроризма, Дэвид Ч. Рапопорт, отмечает – и, как мне кажется, справедливо, – что эти две темы сходятся не только из‐за «кровавой полосы» в истории религии, но и потому, что у терактов есть символическая сторона и они в этом смысле мимикрируют под религиозные обряды. Жертвы терроризма становятся его мишенями не потому, что чем-либо угрожают самим террористам, а поскольку вписываются в «особую картину мира, специфическое мышление» активистов как «символы, орудия, животные или поврежденные сущности»[342].

Уличный театр перформативного насилия прямым или косвенным образом подталкивает наблюдателей в сторону такого «мышления», то есть этой альтернативной картины мира. Это делает террористов носителями специфического «звездного статуса», а их действия – будто бы значимыми. Романист Дон Делилло доходит даже до утверждения, что в нынешнем обществе принимают всерьез лишь «верующего вплоть до летального исхода, который убивает за веру и ради нее умирает»[343]. Когда мы, зрители в этом театре, принимаем его всерьез, чувствуем ужас и отторжение, начинаем сомневаться в безопасности окружающего нас мира – спектакль можно считать удавшимся.

Подготовка сцены

Если уж мы рассматриваем религиозный терроризм как театр, начать будет лучше всего со сцены – места, где вершится (или, точней, исполняется) действо. Когда участники сети «Аль-Каиды» подыскивали, куда именно направить ресентимент против глобальной экономической и военной мощи США, то остановились на той же локации, что и группа их товарищей, сложившаяся вокруг мусульманского шейха-экспата, который остановился в Нью-Джерси. Для заговорщиков из Джерси-Сити это было попросту самое драматичное зрелище, постоянно маячившее перед глазами: Всемирный торговый центр. Это место оказалось подходящим по целому ряду символических причин.

110-этажные башни-близнецы Всемирного торгового центра проектировались как высочайшие здания во всем Нью-Йорке – а одно время даже и во всем мире – и были набиты офисами международных бизнес– и финансовых корпораций. В это же пестрое множество затесались федеральная Секретная служба США и губернатор штата Нью-Йорк. Ежедневно этот гигантский комплекс, в котором располагались также отель, магазины и несколько ресторанов, привечал более пятидесяти тысяч служащих. Приходя на обед в расположенный в пентхаузе ресторан «Окна в мир», в далеком мареве Джерси-Сити директора компаний могли разглядеть и другие индустриальные районы, что тянутся вдоль Гудзона.

Башни комплекса были настолько высокими, что из всего силуэта Нью-Йорка из‐за реки в Джерси-Сити были видны только их верхушки – те будто парили над горизонтом на востоке. Поэтому когда в 1993 году Мохаммад Саламех заходил в прокат грузовиков «Райдер» на деловом бульваре Кеннеди в Джерси-Сити, чтобы арендовать десятифутовый фургон «Форд Эконолайн», то в отдалении мог разглядеть смутные отблески ВТЦ.

По прошествии еще двух дней, в полдень и вскоре после того, как фургон поставили на подземную стоянку Центра на уровне B2, подземные уровни сотряс чудовищный взрыв: несколько уровней обвалилось, погибло шестеро рабочих, а в стене станции скоростной железной дороги Port Authority Trans-Hudson образовалась 180-футовая дыра. Молодые директора, сидевшие в это время на судьбоносном для их начинавшихся карьер обеде на 110‐м этаже здания в ресторане «Окна в мир», почувствовали толчок и услышали звук, напоминавший слабое землетрясение или раскат грома. Затем отрубилось электричество, а их попросили срочно покинуть здание – то была горькая «репетиция» лихорадочной эвакуации 11 сентября 2001-го. Сначала они особо не испугались и стали спускаться по лестнице вниз, хором напевая традиционную песенку про «сотню бутылок пива вдоль стены». Когда они увидели клубы дыма и сажу, их веселье сменилось нервозной тревогой, а на первом этаже – через 110 лестничных пролетов – они оказались в самой гуще хаоса и страданий[344].

Фотографии подорванной американской мощи и гражданского порядка транслировались новостными СМИ по всему миру. Поскольку власти были убеждены, что ВТЦ стал мишенью из‐за статуса публичного символа, поздней в тот же день под усиленную охрану были срочно помещены федеральные монументы и памятники в Вашингтоне. Несмотря на гибель шести человек, репортеров больше всего интересовала атака на само здание. Спустя час после взрыва в Центре произошло нападение на кофейню в Каире – и сделали это, предположительно, те же люди, что были замешаны в инциденте с ВТЦ. Этот другой взрыв унес больше жизней, однако за пределами Каира обратил на себя практически ноль внимания. Сколько бы человек ни умерло, какая-то там кофейня – не Всемирный торговый центр. Башни были чем-то столь же американским, сколь и статуя Свободы или монумент Вашинтону, и нанося им урон, активисты как бы клеймили наглядный символ Америки как таковой.

Это же верно и в отношении федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити, которое взорвали Тимоти Маквей и Терри Николс. В этом случае погибших было намного больше, чем во время подрыва ВТЦ в 1993‐м, и невероятная волна общественного сочувствия жертвам оставила в тени беспокойство по поводу поврежденного здания. Во многом, однако же, эти случаи были схожи: Маквей и Николс использовали почти такую же смесь удобрения – нитрата аммония – и дизельного топлива, равно как и мимикрировали под организаторов теракта в ВТЦ, используя грузовик, взятый напрокат в «Райдере». Подобно Махмуду Абухалиме и его коллегам, эти самопровозглашенные воины вели квазирелигиозную войну с американским правительством и выбрали здание, которое символизировало в их глазах деспотическую мощь властей.

Здание имени Альфреда Марра, безусловно, выделялось среди прочих строений делового квартала Оклахома-Сити и служило региональным штабом целому ряду агентств, связанных с федеральным правительством. Подавляющее большинство из них относились к «позитивной» стороне правительственных дел вроде общественного благополучия и защиты. Однако там находился и местный офис федерального Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия (АТО), чьих агентов в свое время отправили в Уэйко, штат Техас, для проверки нарушений «Ветви Давидовой» по части огнестрельного оружия, что привело к противостоянию и в конечном счете – к штурму их поместья. Поэтому наряду с региональной штаб-квартирой ФБР (которая была в том же городе чуть поодаль от здания имени Альфреда Марра) офис АТО в Оклахома-Сити нередко становился объектом словесных нападок протестующих из праворадикальных ополчений. На улице перед федеральным зданием регулярно проводились антиправительственные демонстрации с обоих концов политического спектра: «слева» агитировали против войны, «справа» – за свободное ношение огнестрельного оружия.

В общем, если бы требовалось указать на какое-то одно здание, которое бы символизировало присутствие федеральных властей в средней полосе Америки, это было бы именно здание имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити. Когда осела пыль и затих чудовищный рев потрясающей силы взрыва, раздавшийся утром в среду 19 апреля 1995 года, весь фасад здания был снесен подчистую, 168 человек погибло и более пятисот было ранено. Среди убитых и раненых было много детей из местного детского сада, однако из сотрудников АТО – всего четверо раненых и ни одного убитого. Мишенью атаки очевидным образом оказались не столько правительственные агенты или даже сами агентства вроде АТО, сколько само это здание и повседневный штат государственных служащих.

Целью атаки стал символ обычной правительственной деятельности. По сценарию террористов, жизни работников и само здание должны были стать частью спектакля: вместе они очерчивали сцену для исполнения драмы. Если бы взрыв прогремел ночью, когда здание стояло пустым, то не причинил бы государственной деятельности такого ущерба, а общество в целом не ощутило бы такой острой боли. Если бы служащих просто изрешетили из пулемета на выходе, оставив саму постройку нетронутой, символизм атаки на обычную правительственную деятельность был бы неполным. Мишени наподобие Всемирного торгового центра или федерального здания в Оклахома-Сити были эффектными образами экономической и политической власти – устойчивой и, казалось бы, нерушимой. Однако и они уязвимы – что охотно показали всем террористы вроде Мохаммеда Атты, Махмуда Абухалимы и Тимоти Маквея.

Некоторые группы, целившие в кровеносную систему современного общества, избрали другой «центральный» символ: основные транспортные системы. В сегодняшних городах одна из наиболее оживленных структур – это аэропорты, о значении которых свидетельствуют огромные взлетно-посадочные полосы, плотный траффик и колоссальных масштабов архитектура. Исходя из этого, некоторые теракты целят по зданиям и летным полям аэропортов: например, нападение в аэропорту Брюсселя в 2016 году, стрельба у стоек регистрации израильской авиакомпании El Al Airlines в Лос-Анджелесе в 2002‐м и попытка взрыва в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке в 2006‐м.

Однако в силу того, что показателем экономического благополучия общества служат даже не аэропорты, а само авиасообщение, сценой для террористов зачастую становятся воздушные суда. Взрывы в самолетах зачастую уносят больше жизней, чем где бы то ни было еще: атака на лайнер Air India над Атлантикой неподалеку от Корка (Ирландия) унесла жизни 329 человек; подрыв самолета Pan American World Airways над Локерби (Шотландия) – 270; а случившийся в 2015 году теракт на борту российского воздушного судна, который вылетел из Шарм-эш-Шейха (Египет) и был над Синайской пустыней, – 224. В случае успеха (которого не случилось) одним из самых драматичных терактов мог бы стать проект «Божинка» Рамзи Юсефа, который был нацелен на одиннадцать американских трансатлантических авиалайнеров и спонсировался, по сведениям, Усамой бен Ладеном: всего один судьбоносный день обернулся бы подлинной катастрофой. Название «Божинка» выбрал сам Юсеф – и так же называлась папка в его ноутбуке «Тошиба», где лежали детали заговора: куда отбывают рейсы, какими маршрутами, где точно его исполнители должны покинуть самолет, чтобы не пострадать при взрыве заложенной ими взрывчатки. В ходе «пробного запуска» перед тем, как Юсеф привел весь план в исполнение, был в итоге уничтожен всего один самолет Philippine Airlines. На суде, где его признали виновным в заговоре с целью совершения теракта, он взялся защищаться самостоятельно и защиту построил на том, что эту информацию мог подсунуть ему в жесткий диск любой, кто сколько-нибудь разбирается в технике. Однако же ему не удалось опровергнуть показания свидетелей, которые слышали, как он обсуждает детали плана, а также филиппинской стюардессы, видевшей его на том самом сиденье, под которым после его высадки, уже ближе к концу рейса, рванула бомба. По имеющимся сведениям, в декабре 1994‐го Юсеф сел на рейс и после того, как тот снялся, в одной из уборных изготовил легковоспламеняющийся коктейль на основе жидкого нитроглицерина. Закатав тот в контейнер, он прикрутил к нему детонатор и таймер, затем вернулся на место, закрепил устройство под креслом и вышел на следующей пересадке. Оставшийся под сиденьем заряд должен был сдетонировать при взлете самолета, который отправился к следующему пункту назначения. Поскольку весь этот сценарий зловещим образом напоминал неудавшийся теракт на борту рейса TWA Flight 800, который должен был случиться 17 июля 1996 года, вскоре после его отбытия из аэропорта имени Кеннеди в Нью-Йорке, некоторые журналисты поспешно заключили, что этот рейс намеревались сбить активисты-мусульмане, бывшие сообщниками Юсефа[345].

Несмотря на то что благодаря усилению мер безопасности после 11 сентября количество взрывов на воздухе в XXI столетии значительно снизилось, некоторые эффектные попытки все же имели место. В 2001 году, находясь на самолете American Airlines между Парижем и Майами, штат Флорида, джихадистский активист Ричард Рид пытался активировать заряд взрывчатки, спрятанный в обуви. На Рождество, уже в 2009 году, молодой нигериец пытался подорвать бомбу, спрятанную в нижнем белье, на самолете Northwest Airlines, летевшем из Амстердама и заходившем на посадку в Детройте, штат Мичиган. Этот так называемый подрывник в трусах, Умар Фарук Абдулматаллаб, предположительно получал инструкции касательно своей смертоносной миссии от американского джихадиста Анвара аль-Авлаки, который базировался в Йемене. Если бы он преуспел, все 289 человек на борту самолета были бы мертвы.

Брюс Хоффман из корпорации RAND и Сент-Эндрюсского унпиверситета ведет хронологию, согласно которой за последнюю треть прошлого века вплоть до 11 сентября по всему миру взорвали двадцать два авиалайнера, не говоря уже о многочисленных случаях угона. Подрыв авиалайнера может нанести стране глубокое оскорбление, даже если происходит вдали от дома, как это случилось с погибшим рейсом 103 Pan American World Airways. Тогда, в 1988 году, заряд на пластической основе, скрытый в портативном радио и предположительно заложенный ливийской разведкой на Мальте, разнес на части воздушное судно, когда оно летело над Шотландией и готовилось сесть неподалеку от Локерби. В 2001‐м шотландские власти предъявили сотруднику ливийских спецслужб обвинение в подготовке теракта и посадили его за решетку, а правительство США стало требовать от Ливии признания в соучастии. В 2002‐м от лица властей ливийский президент Муаммар Каддафи признал ответственность и согласился выплатить компенсацию семьям погибших, однако свою осведомленность о заговоре отрицал. Во время восстания в Ливии в 2011 году, когда Каддафи был свергнут и убит, бывший правительственный чиновник обнародовал сведения, что на самом деле Каддафи был в курсе заговора и дал на него добро[346].

Когда над берегами Ирландии взорвался реактивный лайнер Air India – как считалось, в результате теракта, – это также случилось вдали от Индии и тамошней борьбы за сикхскую родину в северном штате Пенджаб, как многие полагали, связанной с этим происшествием напрямую. Хотя сикхские активисты участие кого-то из своих отрицали (как сказал мне один сикхский лидер, «это попросту не отвечало нашим задачам»), скорее всего, взрыв явно устроил кто-то, затаивший на индийские власти лютую злобу, – возможно, какие-то ренегаты, о которых не знали даже сикхские предводители[347]. Несмотря на то что авиалайнер упал за тысячи миль от их земли, индийская пресса и местные лидеры сочли посягательство на индийский самолет нападением на саму Индию.

Особенно когда контекстом для терактов выступает борьба, которая является какой-то локальной междоусобицей – между двумя фракциями или между сепаратистским движением и государством, – целью зачастую становятся не международные, а местные транспортные системы. В Багдаде многие взрывы происходили либо на автобусных остановках, либо в самих автобусах, включая минивэны – не слишком вместительную разновидность личного транспорта. В противостоянии между воинствующим мусульманским движением ХАМАС и светским государством Израиль те же автобусы избирали для своих атак террористы-смертники в Иерусалиме и Тель-Авиве. В период расцвета сепаратистского движения в конце 1980‐х годов тот же вид транспорта облюбовали также и сикхские активисты в Пенджабе – наряду с поездами[348].

Поезда были целью ряда наиболее зрелищных терактов последних лет. Как отмечалось ранее в книге, бойню в Ахмадабаде 2002 года спровоцировал именно поджог на борту поезда. Этот вид транспорта стал мишенью еще и другого произошедшего в Индии теракта: одновременного подрыва нескольких поездов, выезжавших из Мумбаи 11 июля 2006 года. Чтобы увеличить их мощность, бомбы засунули в скороварки и поместили в купе первого класса семи поездов, которые веером разъезжались из центрального делового квартала по пригородам в вечерний час пик. Более двухсот пассажиров погибли, более семисот получили тяжелые ранения. Ответственность на себя взяла террористическая группировка, связанная с пакистанским боевым исламским движением «Лашкаре-Тайба» и объявившая это возмездием за убийства в Ахмадабаде в 2002‐м и прочие жестокости в отношении мусульман в Индии. В 2015 году, однако же, за теракт были осуждены двенадцать индийских мусульман из тамошних моджахедов, хотя те и заявляли о своей невиновности, а приговор был в итоге опротестован. Подобные же одновременные взрывы в поездах произошли в 2004‐м в Испании: десять размещенных на четырех поездах зарядов рвануло, когда те сходились в центре Мадрида в час пик 11 марта. Число убитых составило 191, раненых – 1800. Целью теракта, согласно всеобщему мнению, было покарать Испанию за поддержку коалиционных сил США в Ираке, и на всеобщих выборах, прошедших спустя всего несколько дней после инцидента, выиграли противники войны. За подрыв поездов в Мадриде был осужден всего один человек, марокканец, то есть ответственность могла лежать на какой-то исламской ячейке, но даже в 2016 году причины теракта все еще были покрыты мраком неизвестности. В 1995‐м в США рядом с Финиксом, штат Аризона, саботажники заставили сойти с рельсов поезд компании «Амтрак»; в результате погиб один человек, а пострадало еще семьдесят восемь. В оставленной на месте записке за подписью «Сынов Гестапо» (это малоизвестная местная праворадикальная группировка) указывалось, что сорванный с рельсов поезд – возмездие за бесчинство федеральных властей в Уэйко и Руби-Ридж. Хотя «Амтрак» и не правительственная организация, вполне вероятно, что в символ тиранической власти правительства на задворках американской земли ее превратило уже то, что поезда, пересекавшие бесплодную аризонскую пустыню, были частью национальной транспортной системы.

7 июля 2005 года в Лондоне масштабный теракт был нацелен на систему подземного рельсового транспорта – речь опять-таки шла о целой серии одновременных взрывов, прогремевших утром в час пик: три отдельных заряда и еще один, несколько позже – в двухэтажном автобусе. На сей раз это были террористы-смертники – молодые люди с летальным оружием в рюкзаках, унесшим жизни пятидесяти двух человек и ранившим семьсот. Трое юношей были рожденными в Британии выходцами из семей пакистанских иммигрантов, один – мусульманин-неофит родом с Ямайки. На снятых перед нападением видео два террориста упоминают британское участие во вторжении и оккупации Афганистана и Ирака американцами, а еще один обвиняет местные власти в «преступлениях» против мусульман[349]. 22 марта 2016 года, также утром и в период час пик, три заряда рванули на станции метро в районе Малбек в Брюсселе и на стойках American Airlines в местном аэропорту – сдетонировав с промежутком в час, они убили тридцать четыре человека. Серия атак обрушилась на поезда и станции метро в Париже. К ним относятся и теракты 1990‐х, вероятно, организованные алжирскими боевиками из «Исламского фронта спасения» (FIS), недовольными поддержкой тамошнего милитаристского режима со стороны французского правительства. Чтобы не допустить исламскую партию к власти, режим оставил эту бывшую колонию без выборов. Из всех парижских терактов наибольшее освещение в СМИ получил взрыв на станции метро «Сен-Мишель» – одной из наиболее людных в городе, расположенной рядом с Нотр-Дам-де-Пари. Размещение этой бомбы поразительным образом напоминало теракт, предпринятый группой совершенно иного толка на другом краю света, а именно движением «Аум Синрикё» в Токио. Как я упоминал в предыдущей главе, они использовали пакеты смертоносного газа, которые проткнули в поездах нескольких линий метро, чтобы достичь максимального поражающего эффекта в точке их пересечения – центральной станции «Касумигасэки». О многом говорил и сам выбор места, рассчитанный, чтобы одним махом унизить правительство, чьи главные учреждения находились от «Касумигасэки» в пешей доступности, и поставить под вопрос его способность защитить население и самого себя. Подобно терактам других группировок в иных частях света, теракт «Аум Синрикё» бил по самому понятию национальной безопасности.

Практически во всех недавних примерах религиозного терроризма его цель – здание, транспортное средство, объект инфраструктуры или конкретное место – наделялась символическим значением. В некоторых случаях место было даже особенно символично – как, например, взорванные религиозными энтузиастами абортарии в США, устроенные на западный лад отели в Кабуле или же туристические пароходы в Египте, на которые нападали исламские активисты, полагавшие их чем-то чуждым и навязанным извне. Шейх Абдель Рахман объявил подобные туристические места «греховными» и говорил, что «земля мусульман не станет притоном для развратников всякой расы и цвета кожи».[350] У святилища Пещеры Патриархов в Хевроне, где доктор Гольдштейн расстрелял толпу молившихся мусульман, также было глубокое символическое значение, поскольку сам Гольдштейн и его товарищи считали его вопиющим примером того, что мусульмане оккупировали еврейские территории.

В иных локациях символизм был более общего плана: эти места воплощали силу и устойчивость общества в целом. Примером таких общих символов служат, как мы уже видели, Пентагон, ВТЦ или федеральное здание в Оклахома-Сити, а также транспортная система. Одна из исламских группировок под названием «Джамаат аль-Фукра» («Обездоленные») с базой на севере штата Нью-Йорк целилась по энергии правительства в буквальном и переносном смысле: ее обвиняли в подготовке заговора с целью повредить систему электроснабжения Колорадо[351]. Символами центральности общества – его централизованной коммуникации – являются также компьютерные сети и интернет-каналы. Как доказали многие компьютерные вирусы, большим корпорациям и правительственным агентствам легко навредить саботажем. В ответ на бои в Сирии и войну в Ираке хакеры взломали компьютерные системы нескольких служб США по сети и наоставляли антивоенных посланий.

Разоблачая глубокую уязвимость наиболее мощных и стабильных общественных структур, идущие на такой саботаж движения могут попасть почти по кому угодно. В тот злополучный день в 2005 году в лондонском метро мог ехать любой англичанин, и любой француз мог оказаться в парижском ночном клубе той кошмарной ночью в ноябре 2015-го. В США кто угодно мог ехать в лифте ВТЦ, зайти по какому-нибудь делу в федеральное здание в Оклахома-Сити, лететь упавшим 103‐м рейсом или работать на завирусованном компьютере – а после этих насильственных акций все в США будут глядеть на устойчивость общественно значимых строений, транспортных и коммуникационных сетей совершенно иными глазами.

Почему место терактов (иначе – перформативного насилия) играет столь важную роль? Как отмечает Дэвид Рапопорт, публичный авторитет определяется контролем над территорией, так что исторически этнорелигиозные общности выстраивали идентичность исходя из контроля над определенными локусами[352]. В статье, посвященной противостоянию индуистов с мусульманами на предмет священных мест в индийской Айодхье и конфликту мусульман с иудеями из‐за Храмовой горы в Иерусалиме, Роджер Фридланд и Ричард Хект идут еще дальше. Соглашаясь с Роном Хасснером, изложившим свои соображения в книге «Война за святые земли», они утверждают, что религиозные конфликты касаются не пространства как такового, а его центральности[353].

Подобные центральные места, хотя бы и существующие только в киберпространстве, – это символы власти, на которую теракты символически же посягают. Иначе говоря, они означают, что на какой-то момент времени власть над этими центральными локусами принадлежит террористическим группам, которые наносят им урон и сеют там ужас и разрушение, притом что в норме какой-либо власти там у них нет. Спустя пару дней после терактов 2015 года парижские магазины снова открылись, торговля на улицах пошла по-старому. Вскоре после обрушения башен Всемирного торгового центра в 2001‐м большинство расквартированных там компаний также вернулось к работе, пользуясь сохранившимися где-то еще резервными базами данных. После разрушения федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити правительственные службы также возобновили дела как ни в чем не бывало. Однако же на время этих коротких драматичных событий, когда теракты сравнивают постройки с землей или повреждают какую-нибудь систему, которую общество полагает центральной для своего существования, террористы заявляют, что ультимативная власть над этой центральной системой принадлежит им, а никаким ни светским властям.

Однако же иногда действие таких актов – не только символическое: обнажая уязвимость государственной власти, они в некоторой степени ее ослабляют. Поскольку во многом власть зависит от того, как воспринимается, последствия символических заявлений могут быть более чем реальны. В конечном счете цель вызываемых «терактами» масштабных разрушений отнюдь не сводится к незначительной дискредитации властей предержащих. Куда важней впечатление – в большинстве случаев иллюзорное, – что совершающие их движения обладают огромной мощью, а их идеологическая подоплека – вселенской значимостью. В борьбе между религиозным и секулярным авторитетом, когда светские власти хоть на один ужасный момент теряют контроль над публичным пространством – для религиозной стороны это большой выигрыш.

«Время убивать»

Это же по большей части верно и в отношении трагического момента – конкретной даты, времени года, часа или же дня, к которым приурочен теракт: как и в пространстве, здесь тоже, в конце концов, есть свои «центральные» точки. Для отдельных людей это юбилеи и дни рождения; для общества в целом такими особо почитаемыми датами являются государственные праздники. Привлекая внимание общественности исполнением перформативного насилия в определенный момент, важный для самой группы исполнителей, она навязывает всем остальным собственный взгляд на то, какое время считать значимым.

Когда в 2011 году в день нападения Андерса Брейвика на молодежный лагерь на острове неподалеку от Осло со мной связались люди с норвежского телевидения, я обнаружил две любопытные темпоральные связи. Первая – год в названии его манифеста. Как я уже отмечал выше, его выложенный в тот же день в интернет манифест назывался «2083 – Европейская Декларация Независимости». Проглядывая рукопись, я наткнулся на отсылку к Венской битве 1683 года, так что дата в названии манифеста – это четырехсотлетняя годовщина события, которое европейские националисты полагают решающей схваткой, не позволившей Османской империи захватить североевропейские земли и обратить их в ислам. Для Брейвика политика мультикультурализма либеральной партии, которой и принадлежал молодежный лагерь, была равнозначна османскому нашествию и привела бы к этому же результату – исламизации Европы, если ее не остановить и не отстоять, как он выразился, «независимость».

В манифесте Брейвика упоминается еще и другое историческое событие, обладающее высоким темпоральным значением. В ходе экскурса в историю того, как европейцы вроде как сдерживали натиск ислама, он останавливается на конкретном моменте в истории Крестовых походов, когда в 1099 году (который он почему-то указывает как 1098‐й) святой град Иерусалим был «освобожден» от мусульманского ига и превращен в Иерусалимское королевство под властью военизированной христианской организации – рыцарей-тамплиеров. Брейвик испытывает к ним столь трепетную любовь, что даже определяет себя как современного представителя этого средневекового ордена. Во введении к тексту Брейвик (то есть «Эндрю Бервик») величает себя «рыцарь-командор юстициарий европейских тамплиеров и один из предводителей национального и панъевропейского патриотического движения сопротивления»[354]. Так же подписана и последняя страница его дневника, которой кончается рукопись манифеста: «рыцарь-командор юстициарий европейских тамплиеров». Тот судьбоносный день был 22 июля – и того же 22 июля, быть может, просто по совпадению, произошло решающее сражение, после которого возникло Иерусалимское королевство. Учитывая присущее Брейвику внимание к «историческим судьбам», более чем вероятно, что он избрал эту дату намеренно, полагая, что его поступок станет равнозначной минутой освобождения, и свершит его тамплиер наших дней – то есть он сам.

Когда Тимоти Маквей и Терри Николс выбрали 19 апреля датой подрыва федерального здания в Оклахома-Сити, это также было сделано с учетом ее исторического значения. По сути, они хотели сделать его памятным днем в честь нескольких драматических событий и требовали для него всеобщего признания. Для Маквея и других последователей «Христианской идентичности» 19 апреля было особенным днем по целому ряду причин. Во-первых, это День патриота, с которого в 1775 году в Новой Англии началась американская революция; в 1943‐м 19 апреля, которое приходилось тем годом на Песах, нацисты напали на варшавское гетто и уничтожили всех живших там евреев; в 1993 году в этот день было сожжено дотла поместье «Ветви Давидовой» в Уэйко, штат Техас. Наконец, в 1995 году в тот же день должны были казнить за убийство заключенного активиста «Христианской идентичности» Ричарда Уэйна Снелла. Как передавал Керри Нобл, один из соратников Снелла в арканзасской группе под названием «Завет, Меч и Божья Десница» (CSA), в 1983 году Снелл планировал взорвать федеральное здание в Оклахома-Сити самостоятельно в качестве ответа на «демоническую и репрессивную политику» правительства США[355]. По ряду причин проект не удался. Может ли быть простым совпадением, что здание уничтожили в тот же день, когда умер Снелл? Нобл предположил, что Маквей мог знать Снелла через связи с Элохим-Сити – лагерем «Христианской идентичности», в который совершенно точно иногда заезжал. Главным же сторонником и защитником Снелла был Роберт Миллар – глава Элохим-Сити.

Маквей, очевидно, придавал дате 19 апреля большое значение. Вскоре после того, как назначили казнь Снелла, он сделал себе липовые водительские права, где указал 19 апреля в качестве даты рождения, хотя родился 23-го. По рассказам, за одиннадцать дней до теракта он зависал в баре с одним из предводителей Элохим-Сити и бахвалился, что «19 апреля вы меня запомните»[356]. Спустя несколько часов после взрыва в Оклахома-Сити, готовясь к назначенной на тот же вечер собственной казни, Снелл краем глаза увидел по TV развороченное здание, с которым сам же думал покончить. «Слава победителям!» – якобы сказал он незадолго до смерти[357]. Похоронили его в Элохим-Сити.

В некоторых случаях дни, почитаемые группой активистов священными, известны лишь ей или очень небольшой части общества. По словам Нобла, «О дне, когда казнят Снелла, знали все „правые“». В иных случаях такое эмоционально заряженное время, чреватое насильственными выступлениями, обусловлено известными религиозными праздниками. Как предупреждал правительственные агентства Нобл, им не стоило бы провоцировать связанных с «Христианской идентичностью» радикалов по крайней мере три периода в году. Во-первых, это середина апреля, на которую приходится Воскресение Христово – отдельные группы даже верят, что любой убитый в это время года также воскреснет на третий день. Во-вторых, это середина августа, связанная в истории с гонениями на иудеев, – предполагается, что и на «истинный Народ Израилев», каковым считают себя «идентичники», тоже. Третий рискованный период – это сентябрь-октябрь, когда свершается Праздник Кущей и, по мнению некоторых, творится особенно много чудес[358].

Один из самых печально известных инцидентов новейшей еврейской истории – бойня, которую доктор Гольдштейн устроил в Пещере Патриархов в Хевроне, – также произошел во время религиозного праздника. Нападение было приурочено к Пуриму, который иудеи почитают за день возмездия Амалеку. Как говорится в Книге Есфирь, Аман был прямым потомком амалекитянского царя Агага, а как пишет один израильский автор, «Гольдштейн убивал не безвинных молящихся, а Амана, Гитлера и Арафата, он освящал Имя Божье, воздавая Амалеку отмщением»[359]. В этом смысле Гольдштейн призывал евреев всего мира возобновить эту традицию, перестать унижаться и дать тем идеям, которые они поклялись свято чтить в былые дни священной истории, непосредственное политическое воплощение.

Однако же день, когда произошло нападение Гольдштейна, почитался не только иудеями: то был священный для мусульман месяц Рамадан. Этот факт не ускользнул и от множества исламских активистов из движения ХАМАС, посчитавших, что своим выбором времени Гольдштейн хотел не только потрафить иудейской традиции, но и намеревался оскорбить ислам. Они еще больше утвердились в этой трактовке, когда пошли слухи, так и не подтвержденные, что тот действовал не один, а по распоряжению израильских властей и армии. Независимо от наличия или отсутствия у Гольдштейна официальной санкции с израильской стороны факты, с точки зрения ХАМАС, говорили сами за себя: нападение было совершено в мечети, во время молитвы и в месяц Рамадан. «Когда израильтяне убивали наших женщин и детей во время священного месяца, нам хотелось сделать то же самое с ними и показать, что их женщины и дети тоже под ударом: безвинных нет», – сказал мне один хамасовский лидер[360]. Сам же ХАМАС придавал срокам столь же большое значение, как и Гольдштейн, так что многие нападения их смертников были приурочены к годовщинам смерти хамасовских героев от рук израильтян. Зловещим памятником этим мученикам служил сам выбор дней для терактов.

Именно в Рамадан 2016 года ИГИЛ призвал своих сторонников по всему миру поднять волну террора – и стрельба в гей-клубе в Орландо, штат Флорида, вполне могла быть ответом на этот призыв. На время мусульманского поста пришелся также резкий всплеск насилия в Алжире. Беспорядки захлестнули страну после того, как военные «отменили» выборы 1991–1992 годов, чтобы на них не выиграла ведущая религиозная партия – «Исламский фронт спасения», и самым ужасным их проявлением, возможно, была ночная резня сельских жителей. Жертв выбирали случайным образом и приканчивали почти что на ритуальный манер, перерезая им глотки, как предназначенным для религиозного обряда животным. Более того, наиболее часто массовые убийства происходили в недели, которые непосредственно предшествовали священному месяцу Рамадан. К примеру, в декабре 1998 года, за четырнадцать дней до его начала, таким образом убили семерых крестьян в городе Мерад, в шестидесяти милях к западу от столицы[361], а в конце месяца зарезали еще тридцать человек в близлежащих деревнях[362].

Бенджамин Натаниэль Смит выбрал 4 июля, День независимости Америки, чтобы пойти пострелять в центральном Иллинойсе и Индиане в 1999‐м. Жертв он находил случайным образом, но среди представителей расовых меньшинств: будучи прихожанином расистской церкви, Смит застрелил тренера по футболу, который был афроамериканцем, и аспиранта-корейца, а также серьезно ранил шестерых иудеев-ортодоксов, тайваньского студента и еще двоих чернокожих. По словам его бывшей подружки, выбор Дня независимости был неслучайным: он хотел провозгласить свободу белых американцев от нарастающего плюрализма американского общества.

«Есть время убивать», – писал преподобный Майкл Брей, перефразируя фразу из библейской Книги Екклесиаста[363]. В отличие от остальных, он имел в виду не какую-то конкретную дату, а историческую эпоху крайней потребности в том, что он сам называл «мерами по защите нерожденных детей», а другие – терактами, направленными на абортарии и работавших там врачей. Подходящее время, с точки зрения Брея, могло представлять собой и цепочку событий – делавшую, как он считал, жестокость почти неизбежной. Он упомянул это чувство «своевременности», объясняя, зачем его друг, преподобный Пол Хилл, убил врача и его телохранителя у флоридской клиники. Сделать это, по словам Брея, было необходимо – время уже настало, и если бы Хилл не сделал этого тогда, призвание покончить с этим ощутил бы сам Брей[364].

Что делает Брей, так это определяет контекст. Наряду со своими коллегами он хранит давнее убеждение, что убивать сотрудников абортариев – оправданно. Их моральный расчет основывается на положениях теории справедливой войны в христианском богословии: меньшее насилие допустимо, коль скоро позволяет предотвратить большее. С точки зрения Брея, каждый день в так называемых аборто-моргах убивают сотни «нерожденных младенцев», и остановить эту вакханалию смерти можно только путем насилия. Вопрос, следовательно, не в том, оправданны ли насильственные выступления против врачей или нет, а когда их необходимо предпринимать.

Итак, «всему свое время». Поскольку непосредственно перед демаршем Хилла две попытки убийства сотрудников абортариев закончились неудачей, он и Брей чувствовали, что эту «негативную инерцию» нужно обратить вспять. Для бреевского окружения было важно, чтобы «защитные меры» проводились в жизнь правильно. В Пенсаколе, штат Флорида, Майкл Гриффин трижды выстрелил доктору Дэвиду Ганну в спину: тот умер на месте. Изначально Хилл не скупился на похвалы этому инциденту и даже засветился на американском телевидении в ток-шоу Фила Донахью, где воспел поступок Гриффина. Однако когда дело дошло до суда, Гриффин попытался оправдаться, свалив всю вину за свои поспешные действия на пролайф-движение. Брей и Хилл решили, что он попросту поджал хвост[365]. По словам Брея, Пол Хилл был глубоко разочарован таким поворотом событий, ибо надеялся, что убийство доктора Ганна станет для «пролайферов» неким водоразделом и спровоцирует вооруженное восстание вроде того, каким прославилась ИРА. Этого не случилось, и Хилл попенял Гриффину, что тот несправедливо принизил этот возвышенный, по его мнению, поступок.

Не меньшее разочарование его постигло в связи и с другой попыткой убийства «абортника», также сорвавшейся. Она связана с именем Шелли Шэннон, которая входила в круг приближенных к Хиллу и Брею активистов и в августе 1993‐го покушалась на жизнь доктора Джорджа Тиллера в клинике Вичиты, штат Канзас. Едва прогремел выстрел, как ее схватили, а когда полицейские уводили ее с места происшествия, она, по слухам, выкрикивала: «Я его убила? Убила?» Однако у нее ничего не вышло: доктор был ранен, но вполне себе жив. На суде Шэннон признала свою вину и получила длительный тюремный срок, но поскольку врач не только выжил, но и продолжил свою деятельность – вообще говоря, он вышел на работу в клинику уже на следующий день, – Хилл и Брей сочли ее попытку провальной. Как сказал Брей, «Шелли выдержала характер, но не сдюжила», а «Гриффин сделал все, как надо, но потерял лицо».

По словам Брея, из‐за этих попыток назрела необходимость (как он выразился, «судьба») наконец-таки сделать это, и сделать как полагается. Это должна быть эффективная военная операция, осуществленная праведным воином с непоколебимой волей. Им вполне мог стать сам преподобный Майкл Брей, но жребий вытянул его друг, преподобный Пол Хилл. Как сказал Брей, эта миссия – христианское «призвание» Хилла[366]. «Сам Господь воззвал ко мне и указал путь», – подтвердил тот в письме, которое направил Брею и другим своим сторонникам непосредственно после убийства[367].

В пятницу 29 июля 1994 года, когда доктор Джон Бриттон в сопровождении добровольного телохранителя подъезжал к клинике, где делались аборты, Хилл пальнул через стекла машины: оба были ранены в голову и скончались. Дробь также задела и супругу Бриттона, Джун, которая в тот день поехала с ним. Когда Пола Хилла уводили прочь, он кричал: «Сегодня здесь не убьют ни одного невинного младенца!»[368] После этого нападения Брея и его ближайшее окружение поместили под полицейский надзор из страха, что насилие может продолжиться. Однако же, как сказал Брей, тревожились они зря: миссия Хилла исполнена, и нужды в еще одной такой нет. Миссия наконец-то была исполнена, и на совесть: Хилл успешно донес символическое послание и, с точки зрения Брея, принес себя в жертву всесожжения.

Однако же Брей немного кривил душой, поскольку задумывал еще кое-что: вместе с соратниками он должен был сделать еще одно дело – отнять жизнь последнего «абортника». В конце концов, врач Джордж Тиллер из Канзаса пережил покушение Шелли Шэннон и был в глазах Брея сотоварищи «меченым». Пока Тиллера не убьют – не «абортируют», как выразился Брей, – их чувство справедливости не будет удовлетворено. Его час пробил в 2009‐м, когда Скотт Редер – вероятно, психически неуравновешенный антиабортный активист, бывший членом антиправительственного движения «суверенных граждан», – застрелил его насмерть во время службы в церкви реформированных лютеран, где тот прислуживал на кассе. Несмотря на то что даже в церкви Тиллер носил бронежилет, от пули в голову это его не спасло. Брей и его коллеги были в экстазе: наконец-то, думали они, круг замкнулся, история завершилась. Вскоре после нападения Редера на доктора Тиллера Брей опубликовал у себя на сайте обращенное к нему открытое письмо, где объявил, что это жестокое убийство – «праведное и милосердное» деяние. И далее Брей расхвалил Редера за то, что тот исполнил Господню заповедь и «устремился избавить невинных от детоубийственного ножа»[369].

Это чувство масштабных исторических перемен, ведущих к непременно отмеченной насилием кульминации, характерно и для прочих движений. Наиболее зрелищным примером в новейшей истории здесь, вероятно, является распыление нервно-паралитического газа в Токио. Непосредственно перед этим предводители «Аум Синрикё» почуяли, что власти и правоохранительные органы вот-вот начнут на них облаву за убийства и похищения, совершенные ранее, а инцидент с газом должен был стать развязкой и отвлечь внимание полиции. Но хотя это и могло заставить их поспешить, у атаки была и другая, куда более масштабная цель, связанная с их идеей «катастрофичной истории». На протяжении многих лет глава движения Сёко Асахара пророчил, что история набирает обороты и стремится к ужасающему взрыву, который будет почище Второй мировой: он называл его Армагеддоном. Худшим предсказаниям Асахары надлежало материализоваться где-то в районе 2000 года – «судьбоносного» также и для некоторых иных групп. Ранее в 1999‐м из Израиля внезапно депортировали четырнадцать представителей американской общины под названием «Неравнодушные христиане» – там они готовились к смене тысячелетий. Хотя штаб этой группы находился в Денвере, штат Колорадо, они отложили всякое житейское попечение и прибыли в Иерусалим в ожидании, что миллениум обернется апокалиптической битвой из Книги Откровения, Армагеддоном, после чего свершится Второе пришествие Христа. Их обвинили в планировании ряда терактов с целью приблизить Армагеддон, в ходе которого они, возможно, хотели пойти на массовое самоубийство. Эти их катастрофические чаяния на переломе эпох разделяли и многие другие. В середине 1999‐го ждать Мессию в Иерусалим отправилось более сотни христиан из Европы и США, так что израильские власти даже начали опасаться, что некоторые из них, подобно «Неравнодушным христианам», вздумают приблизить Армагеддон терактами – «серьезнейшим из преступлений, угрожающих безопасности государства», как заявил израильский суд, постановивший депортировать «Неравнодушных»[370].

Во всех этих случаях ключевую роль играли конкретное время или же срок, служившие для события авансценой; день либо исторический момент могут окутать событие аурой «уникальности». Помещая себя в трансцендентное темпоральное измерение, исполнители терактов распространяют эту трансцендентную значимость и на них. В конечном же счете они стремятся захватить и переиначить на свой лад то, что общество рассматривает как центральное во времени и пространстве.

Что в плане этих центральных в символическом плане времен и пространств – и, в связи с ними, центральных объектов наподобие метро или аэропортов – важнее всего? Они репрезентируют власть. Это центры в том смысле, какое вкладывал в это понятие Клиффорд Гирц: «концентрированные локусы серьезного действования»[371]. Подобные времена и пространства становятся «аренами» общества, где «ведущие идеи сходятся с ведущими институциями» и якобы происходят «решающие события»[372]. Когда такое место, будь то ВТЦ, лондонское метро или станция «Касумигасэки» в центре Токио, подвергается нападению в один из таких «определяющих» моментов времени, активисты оспаривают власть и легитимность общества как такового.

Работа с аудиторией

Как выразился однажды писатель Дон Делилло, «терроризм – это язык, чтобы тебя заметили»[373]. Если бы террористов не замечали, их бы попросту не было. Убийство само по себе еще не теракт: убийства и преднамеренные нападения случаются в большинстве обществ так часто, что в новостях о них обычно молчат. Акт насилия становится терроризмом, если вселяет в кого-нибудь ужас: события, на которые мы вешаем этот ярлык, – тщательно спланированные атаки и взрывы, которые исполняются в определенном месте в строго обозначенное время с расчетом, чтобы их увидели. Без перепуганных зрителей в терактах было бы не больше смысла, чем в спектакле, который разыгрывают в пустом зале.

В 2014‐м гуманитарный работник из США Питер Кассиг попал в плен к ИГИЛ и был жестоко обезглавлен на камеру, после чего отталкивающее видео немедленно выложили в интернет. Кадры из этой и многих других игиловских «казней» публиковались в их электронном журнале Dabiq и его преемнике Rumiyah, расходились по всему миру – и почти мгновенно собирали огромную аудиторию. Хотя доступ к тошнотворному содержанию этих двух сайтов открыт только через Даркнет (то есть сегмент всемирной паутины, недоступный через обычные поисковики), а значительная часть всей прочей коммуникации ИГИЛ осуществляется исключительно через TOR («the onion router»), а это значит, что их главными потребителями являются только имеющие к ним доступ их собственные адепты и сторонники, – в действительности эти кадры мгновенно разлетаются по новостным агентствам всего земного шара. Зачем это ИГИЛ – чтобы все были в курсе, какие зверства они творят?

Над этим вопросом билось великое множество обозревателей, и в том числе официальные представители ООН, которые пришли к заключению, что эти видео адресованы по меньшей мере трем аудиториям: подвластному ИГИЛ населению, потенциальным сторонникам и враждебным правительствам. Будучи своего рода зловещей «рекламой», способствующей распространению их идей, эти кадры позволяют эффективно запугивать как собственных подданных, так и врагов. «Выставляя собственные жестокости на всеобщее обозрение, – говорится в докладе ООН, – так называемый ИГИЛ стремится экспортировать свой авторитет за пределы подконтрольных ему территорий и продемонстрировать силу с целью привлечения рекрутов»[374]. Подобного рода теракты, следовательно, работают на устрашение не только непосредственных зрителей, но и любого, кто получит о них информацию – хотя бы и на большом расстоянии.

Это же отметил преподобный Майкл Брей, говоря о вторичном эффекте от подрыва абортариев. Подрыв одной или двух клиник, как он признал, вряд ли значительно снизит общее число абортов, совершаемых каждый день в американском обществе. И все-таки, по его словам, у этих действий есть «символическая ценность», поскольку если врачи или их клиенты о них услышат, то могут испугаться и откажутся делать аборт[375]. Главная цель атак, заявил Брей, – сделать так, чтобы фото обугленной, искореженной клиники облетели всю страну; сам же он регулярно публиковал их на сайте и включал в интернет-рассылку. Связанные с терактами образы оказывались важнее их прямого эффекта.

Из всех образов, оставшихся после трагического взрыва в Оклахома-Сити, вероятно, самый запоминающийся – фотография спасателя, который держит окровавленное, искалеченное тело ребенка и пытается вернуть его к жизни – как оказалось, тщетно. Ни один другой снимок не мог бы столь мощно запечатлеть пафос раненой невинности и вызвать праведный гнев столь многих людей, возмущенных этим очевидно бездушным и гнусным актом насилия. Разумеется, эта фотография принадлежит не его исполнителям, и не они размещали ее на первых полосах газет по всему миру. Однако же и само изображение, и его широкое распространение, и вызванное им у всех отторжение стали органической частью теракта, разнесшей посеянный им ужас далеко за пределы ограниченного круга лиц, непосредственно задетых взрывом.

Для людей, задействованных в планировании терактов, важнее всего была именно способность привлечь внимание публики с помощью новостных СМИ. На мой вопрос, что, по его мнению, является для ислама величайшей опасностью, Махмуд Абухалима дал удивительный ответ: искаженное отражение в СМИ[376]. Поскольку весь контроль над медиа находится, по его словам, у секуляристов, исламу не хватает новостных ресурсов, чтобы представить собственное видение современной истории. Предполагается, что теракты наподобие того, за который его посадили – подрыв Всемирного торгового центра в 1993 году, – позволяют хотя бы на мгновение «присвоить» себе обложки и заголовки мировых СМИ. Сам Абухалима был в этом отношении очень продвинутым: он внимательно читал все новости о себе и своей группе и отмечал, какие кажутся ему справедливыми (например, Time), а какие – сомнительными (New York Times и Newsday). Особенно его бесила написанная репортерами Newsday книжка под названием «Две секунды под миром», где его называют «главным организатором» теракта[377]. С другой стороны, он с гордостью хранит в камере выпуск журнала Time со своей фотографией на обложке и посвященным ему же центральным материалом: там, по его мнению, факты переданы верно и безоценочно.

Когда я сам просил об интервью у активистов, которые поддерживали теракты либо прямо в них участвовали, то зачастую обнаруживал, что отдельные люди охотно соглашаются встретиться и поведать свои истории. Изначально я налаживал контакты через своих академических коллег или журналистов. Многие проявляли больше готовности к интервью, если я ссылался на контакты из СМИ. Чем более интернациональна медийная сеть – тем лучше. В Японии, например, официальные представители «Аум Синрикё» заявили, что согласны говорить лишь при условии, что со мной не будет японских журналистов или ученых. У меня сложилось впечатление, что их заботила не только объективность – поскольку человек извне может оценивать их ситуацию более непредвзято, – но и охват более широкой аудитории. Беседуя с американским исследователем, они надеялись донести свое послание до большего числа людей.

К тому же едва ли местные СМИ могли узнать об «Аум Синрикё» что-то такое, чего не знали до этого: ее медийное освещение было на грани перенасыщения. После инцидента с нервно-паралитическим газом в СМИ началось продолжавшееся несколько лет безумие: сотни часов телевизионных эфиров, тысячи книг и статей. Одна освещавшая эти события журналистка благодаря своему репортажу стала, в свою очередь, знаменитой, и уже другие журналисты домогались у нее интервью[378]. Как сказал мне один работавший в Японии американский корреспондент, эта история «будет покруче землетрясения в Кобе – покруче даже процесса над О. Джеем Симпсоном, японской публике все мало»[379]. Подобно тому, как американцы жадно следили за событиями после взрывов во Всемирном торговом центре, Оклахома-Сити или посольствах в Африке, а на Ближнем Востоке медиа постоянно транслируют новости о терактах мусульманских и еврейских активистов, японцы восприняли теракт как общенациональную трагедию.

«Однако не может ли быть, что новостные СМИ, сами того не желая, потворствуют целям террористов в плане паблисити?» – спросили в итоге себя рефлексивные журналисты. Стоит ли, например, показывать видеоролики с игиловскими «казнями»? Освещавшие нападение Андреса Брейвика в Осло работники норвежского телевидения спорили между собой, нужно ли размещать брейвиковский манифест у себя на сайте, учитывая, что отчасти эта бойня рассчитывалась, чтобы привлечь общественное внимание к его писанине. Думая, следует ли им публиковать манифест Унабомбера в тридцать пять тысяч слов, сотрудники New York Times терзались вопросом, не будет ли освещение в газете – и готовность публиковать сочинения террориста – облегчать его коллегам работу, помогая раскрыть тайну его личности, или даже внесет свою лепту в приносимые терроризмом страдания, косвенно поощряя других активистов также искать медийной известности, которую вроде как обеспечивала газета. Владелец NYT Артур Окс Сульцбергер – младший сетовал, что «приходится тратить чернила на убийцу», однако оговаривал свое «убеждение», что «из двух зол они выбрали наименьшее»[380].

Поскольку благодаря публикации манифеста личность Теодора Качинского – Унабомбера – смог в итоге установить его брат Дэвид, решение издателей NYT выглядит оправданным. Это положило конец тянувшейся семнадцать лет вакханалии насилия, в которой из‐за шестнадцати почтовых бомб пострадало двадцать три человека и еще трое погибли. Скольких активистов эта капитуляция перед требованиями террориста могла вдохновить – по-прежнему неизвестно. В случае визуальных медиа вроде TV террористам, впрочем, не приходится даже ничего требовать, поскольку вызываемая их выступлениями сенсация приковывает внимание телевизионщиков мгновенно и очень надолго.

В сборнике эссе о современной культуре Жан Бодрийяр описывает терроризм конца XX века как «порождение сверхсовременности» именно исходя из его воздействия на общественное сознание через электронные медиа. Теракты, как он пишет, «возникают скорее от экрана, чем от страсти, они той же природы, что и изображение»[381]. Доходит до того, что Бодрийяр даже рекомендует своим читателям «не находиться в общественном месте, где работает телевидение, в силу высокой вероятности насильственного события, которое оно индуцирует своим присутствием»[382]. Подобный совет, конечно, гипербола, однако он попадает в цель в том смысле, что цель терактов – привлечь внимание медиа, и возможно, они происходили бы реже или иначе, если бы к их услугам не было огромных ресурсов новостных СМИ, с готовностью делающих им рекламу.

Всемирное медийное освещение игиловских «казней» и многих других терактов, в том числе атак на Всемирный торговый центр, аэропорт в Брюсселе, стадион, кафе и концертный зал в Париже, ночной клуб на Бали, рынки в Израиле, поезда в Мумбаи, Мадриде и Лондоне, говорят о развитии терроризма в сторону небывалого расширения аудитории, среди которой сеется «ужас». На протяжении большей части истории аудитория терактов ограничилась почти исключительно властями, последователями и соперниками террористов. Именно охват аудитории, придающий ему во многих случаях глобальный масштаб, и делает терроризм последних лет явлением столь значительным.

Когда телевидение перевирает их идеи или мотивы, многие активисты находят им эффективную замену в виде интернета и социальных сетей вроде Твиттера. У движений типа ИГИЛ, ХАМАС или «Арийской нации» есть свои сайты. Электронные журналы ИГИЛ Dabiq и Rumiyah, как я уже упоминал выше, доступны только через Даркнет. Однако достаточно просто погуглить, и сразу найдется несколько других сайтов – например, Clarion Project, где в открытом доступе выкладывается английская версия этих изданий: сайт вроде как критикует их претензии и утверждения, но размещает при этом в открытую[383]. В изобразительном плане журналы сделаны очень качественно, а материалы на английском языке написаны безупречно. В качестве ценного инструмента для поиска рекрутов и саморекламы интернетом нередко пользуются и другие радикальные организации. Антиабортный портал The Nuremberg Files, где призывали к убийству врачей-«абортников» и регулярно пополнялся список потенциальных мишеней, был заблокирован интернет-провайдером после того, как на следующий день после гибели доктора Барнетта Слепиана от рук убийцы его имя было зачеркнуто красным. Создатель сайта Нил Хорсли сказал, что это «временные трудности», сменил провайдера и продолжил свою деятельность[384]. Прочие группы вроде «Христианской идентичности» и вооруженных активистов ввели у себя на сайтах пароли, так что доступ к ним могли получить исключительно их приверженцы. Однако даже при ограниченной аудитории посыл все равно направляется с помощью медиа.

В ряде случаев посыл акта насилия является сдвоенным: более общим – для максимально широкой аудитории и более точечным – для конкретной группы. Цель многих терактов ИГИЛ, например, – укреплять решительность своих приверженцев и возможных последователей. Парижские атаки в ноябре 2015‐го происходили в то время, когда «Исламское государство» стало терять земли, а поток добровольцев стремительно иссякал, однако вызванное этими атаками глобальное потрясение доказывало его сторонникам, что движение все еще может привлекать внимание всего мира и вселять ужас в сердца западных политиков. Или же, в случае исламского насилия в Палестине и сикхского терроризма в Индии, целью нападений было продемонстрировать участникам этих групп, что их лидеры все так же влиятельны и могут требовать от бойцов рисковать жизнями. В иных случаях задача может быть в том, чтобы запугать собственных же адептов и заставить их выкинуть из головы любые уступки и компромиссы.

Подобные мотивы объясняют и одну из самых загадочных форм насилия в современном мире: «молчаливый террор». Аудитории у этих странных терактов будто бы нет вообще. Раздается взрыв, публика задается вопросом, что это было, но дальше – лишь зловещая тишина: никто не берет на себя ответственности и не заявляет никаких требований. После того как 11 июля 2006 года утром в час пик в семи поездах в Мумбаи (Индия) прогремела серия взрывов – почти одновременно, в течение одиннадцати минут, – шли дни, но ответственности за теракт не брали ни отдельные люди, ни группы, и назрел вопрос: почему никто не присвоит себе «авторство», чтобы получить дармовую рекламу? За практически десять лет этого так и не произошло, пока в сентябре 2015‐го за это преступление не осудили нескольких человек – хотя о стоявшей за этим организации так ничего и не выяснилось. Аналогичным образом никто не взял на себя ответственности за зрелищные атаки 11 сентября – включая и «Аль-Каиду» во главе с бен Ладеном. Если, как предполагается, эти удары по крайней мере отчасти были предприняты, чтобы прорекламировать идеи или намерения какой-то либо группы, почему их представители так и не заявили, что «это сделали мы»?

Тот же вопрос задавали и после еще одного теракта, схожим образом оставшегося без объяснения. 31 октября 2015 года самопальная бомба взорвалась на борту российского чартерного рейса, только что покинувшего египетский курортный город Шарм-эш-Шейх на берегу Красного моря. Президент России Владимир Путин заявил, что имел место теракт, но ответственности на себя так никто и не принял. Правда, год спустя за участие в минировании самолета был арестован механик египетских авиалиний, чей брат примкнул к ИГИЛ. В 2008 году взрыв прогремел прямо у вербовочного пункта на Таймс-сквер в Нью-Йорке; исполнители неизвестны. Так же произошло и в случаях с падением авиалайнера Air India, набитым взрывчаткой грузовиком, въехавшим в еврейский центр в Буэнос-Айресе, атаками на ночные клубы Бали и израильский курорт в Момбасе (Кения): удар – и полное молчание. В случаях, когда определить анонимных террористов все-таки удавалось, как это было с взорвавшимся над Локерби рейсом 103 Pan American World Airways (под обвинение и арест тогда попали ливийские правительственные чиновники), окончательного признания от исполнителей получено так и не было.

Даже в тех случаях, когда обвиняемых судили и выносили им приговор, как, например, было с гуджаратской бойней в Индии, взрывом в Оклахома-Сити и атакой в токийском метро, виновные свое участие отрицали. Уже после вынесения приговора за участие в подрыве ВТЦ в 1993‐м Махмуд Абухалима сказал мне, что во время взрыва его рядом с Центром «и в помине не было» и что никаких отношений с шейхом Омаром Абдель Рахманом, также осужденным за этот теракт духовным лидером группы, у него нет[385]. Если предположить, что представленные властями доказательства его вины были справедливы и что он и в самом деле был повинен в преступлении, за которое оказался в тюрьме, зачем ему или любому другому замешанному в насилии активисту это отрицать?

Когда мы обсуждали взрыв в Оклахома-Сити, Абухалима заметил, что абсолютно без разницы, кем были его организаторы, коль скоро это событие позволило донести посыл, что американское правительство – враг. Сделать же это, по его мнению, было необходимо: его весьма раздражала беспечность американской публики, ее неспособность понять, что за великое противостояние идет в мире, и отрицание, что правительство США глубоко в это во все замешано. Подрыв общественно важного здания обнажал реальность этой скрытой войны. Поскольку терроризм суть театр, катастрофы в пассажирских поездах в Мумбаи, Всемирном торговом центре, Оклахома-Сити или посольствах США в Африке направляли это послание в мир. Этого, с точки зрения их исполнителей, было достаточно; «месседж» успешно передан, а тем, кто его передавал, нет нужды этим как-то бравировать.

В мире, где информация – форма власти, способность публичного демонстративного послания доносить «месседж» и в самом деле весьма велика. Когда группа показывает, что способна творить разрушение одновременно в разных местах или даже разных частях света, как это было с семью согласованными взрывами в Мумбаи, нападениями ИГИЛ в шести точках Парижа или подрывом посольств США в двух странах Африки, это впечатляло больше одиночных атак. Этот эффект не умаляется, даже когда единственные зрители, которые знают, кто именно все провернул, могут оценить по достоинству «заслугу» террористов и восхититься их властью над жизнью и смертью, – сами участники группы. Своим актом насилия они демонстрируют, что способны организовать мощную акцию едва ли не глобального масштаба.

Возникшие в последние два десятилетия прошлого века формы терроризма были «глобальными» по крайней мере в двух смыслах: они были транснациональными и в смысле выбора целей, и в смысле организации. Само название Всемирного торгового центра указывает на его роль в транснациональной глобальной коммерции, среди погибших числились граждане восьмидесяти шести стран. Национальный состав «Аль-Каиды», ответственной за эти и другие атаки, тоже был весьма пестрым: ее участники были выходцами из Саудовской Аравии, Египта, Судана, Афганистана, Пакистана, Алжира и иных мест и подготавливали свои теракты в таких удаленных друг от друга местах, как Германия, Испания, тот же Судан, Марокко и США. Столь же глобальным был и эффект этих инцидентов – во многом благодаря мгновенному освещению в международных новостных СМИ по всему миру. Эта атака предназначалась не просто для какого-то там телевидения, а для CNN. Теракты «Аль-Каиды» в ВТЦ и других местах были также рассчитаны на «Аль-Джазиру» – телеканал из Катара, который вещает по всему Ближнему Востоку.

Кроме того, терроризм все больше опирается на аудиторию во всемирной сети, и в этом смысле он действительно столь же глобален, сколь глобальны события международной экономики. В качестве глобальной политической силы терроризм по иронии судьбы стал даже влиятельнее организованных политических усилий по его контролю и сдерживанию. ООН для борьбы с террористическими группами по всему миру не хватает ни военной мощи, ни мощных разведывательных служб, способных противостоять терроризму, который организуется и заявляет о себе через всемирную паутину. Поэтому договариваться, обмениваться информацией и устраивать совместные операции с целью противостоять насилию в масштабе всего земного шара приходится немногочисленному объединению стран.

Глобальное измерение организации терроризма и его аудитории, а также транснациональный отпор, который ему оказывают, делает особенно значимым понимание терроризма как публичного перформативного насилия – то есть социального события, у которого есть и реальные, и символические аспекты. Как отмечал Бурдьё, символы формируют жизнь в обществе не меньше институтов. Поэтому символические акты – своего рода «институциональные обряды» – позволяют осуществить разметку публичного пространства и указывают, что в социальном мире важно, а что – нет[386]. Поразительным образом их имитируя, терроризм разыгрывает собственные драмы. Эти «обряды насилия» являются проводниками альтернативного взгляда на социальную реальность: страстные религиозные образы трансформаций и перемен бросают вызов не какому-то единичному обществу на переходном этапе, а всему миру в целом.

8. Космическая война

«Идет война, и я – солдат», – говорит молодой британец Мохаммед Сидик Хан на видеозаписи, сделанной 7 июля 2005‐го за пару часов до того, как вместе с тремя другими столь же юными и преданными своему делу активистами стать «живыми бомбами» в поезде лондонской подземки и двухэтажном автобусе[387]. В своем заявлении он сбивчиво признает, что в СМИ его, скорее всего, выставят настоящим чудовищем и террористом, погубившим невинных гражданских. Сам он, однако же, видел себя кем-то совсем иным – защитником общины и веры в продолжающейся вот уже бог весть сколько войне. Британцы по большей части про эту войну не в курсе, однако сам он переживал ее весьма остро, и благодаря его действиям в тот кошмарный день 2005-го, как он сказал в обращении к своим английским согражданам, они «тоже смогут испробовать реальность на вкус».

Аналогичный мотив стоял за стрельбой в Сан-Бернардино, штат Калифорния, в декабре 2015-го, которая повлекла четырнадцать смертей и еще больше ранений и которую большинство американцев, новостных СМИ и представителей власти посчитали терактом. Но на страницах роскошного электронного журнала Dabiq исполнителя атаки Сайеда Ризвана Фарука и его супругу, Ташфин Малик, чествовали как героев. Они отнюдь не террористы, а воины в старой войне, которую к тому же начал отнюдь не ИГИЛ, а его западные враги. Как говорилось в Dabiq, действия пары в Сан-Бернардино были предприняты в ответ на попытки «ведомых американцами крестоносцев» «противостоять Халифату [самопровозглашенному халифату ИГИЛ]». Посему им подобает честь воинов, кои «прямо в крестоносных твердынях бесстрашно вселяют в сердца их ужас»[388].

В точности это же говорил в своем заявлении и Усама бен Ладен задолго до катастрофических атак на Всемирный торговый центр и Пентагон и за месяцы до взрывов в американских посольствах в Кении и Танзании – тех самых, в подготовке и финансировании которых его обвиняли. Мир охвачен войной, утверждал он в своей фетве 1998 года, и начало ей положил не он, а американцы своими действиями на Ближнем Востоке. По словам бен Ладена, это было «прямое объявление войны Богу, его Посланнику и всем мусульманам»[389]. Подобно предводителям ИГИЛ, он настаивал, что его собственное насилие – лишь реакция на объявшую мир великую брань. Это же он повторил в публичном заявлении после терактов 11 сентября 2001 года. Американские СМИ описывали эти теракты не как преступление кучки отщепенцев, а в точном соответствии с тем восприятием, какое хотел навязать бен Ладен: как объявление войны. Повторяя его слова, после 11 сентября американские газеты принялись заявлять, что в мире идет война, которую президент Джордж Буш – младший вскоре назовет «войной против терроризма».

Воображаемые битвы ИГИЛ и «Аль-Каиды» – не единственные актуальные для религиозных активистов по всему миру, и далеко не только в них прибегают к террористическим методам или целят в Европу или Америку. Андерс Брейвик, на множестве фото позирующий в военной униформе, воображал себя командором возрожденного ордена рыцарей-тамплиеров, которые в Средние века участвовали в христианских Крестовых походах; совершенный им в Норвегии теракт был задуман как ответный удар в той войне, которую с целью навязать мультикультурное общество якобы ведут против жителей Северной Европы и в которой, как опасался Брейвик, христианский мир вот-вот проиграет. Отправляясь во главе отряда в леса, чтобы выследить Эрика Роберта Рудольфа, подрывника с Олимпийских игр в Атланте, лидер Американского патриотического движения Бо Гриц объяснил, что этот Рудольф мнит себя «солдатом на войне», где враг – американское правительство. Учитывая популярность такого образа мыслей среди его коллег-ополченцев, Гриц, видимо, знал, о чем говорит. Например, во Всемирной церкви Создателя – группе, ответственной за расовые убийства Натаниэля Смита в Иллинойсе и Индиане, – приветствием и боевым кличем является акроним RAHOWA, который означает «racial holy war» («расовая священная война»).

«Господь Бог – муж брани», – напоминал один из предводителей «Христианской идентичности» Керри Нобл своим последователям в отделении «Завета, Меча и Божьей Десницы» в Арканзасе[390]. Позднее Нобл от столь радикальной позиции отказался, однако в то время считал ее неизбежной, поскольку «люди должны были знать, что пришло время перейти черту и обратиться к насилию», которое «будет угодно Господу»[391]. Когда бывший соратник Нобла Боб Мэтьюс воспринял данную им лицензию на насилие всерьез и решился на убийство ведущего еврейского радио, то скрылся в убежище на Уидби-Айленд и оттуда сделал заявление, что вместе с товарищами находится в состоянии «полной и безжалостной войны» с правительством США[392]. «Библия – это книга войны и ненависти», – подхватывал другой активист «Идентичности»[393].

Подобные образы божественной войны – устойчивая характерная черта религиозного активизма. Они определяют содержание и темы, которые «разыгрываются» в грандиозных сценариях, а те ложатся в основу современного перформативного насилия. В большинстве случаев эти образы – не новодел, а наследие уходящих корнями в почтенную древность религиозных традиций, священные тексты которых изобилуют военными образами. К примеру, в брошюре «Готовьте войну!» Керри Нобл подкрепляет свой воинственный настрой и участие в «Христианской армии Бога» цитатами из Библии. Поскольку Господь – «муж брани» (Исх 15:3) и воздает отмщением своим врагам, пишет Нобл, то и верующим в него следует поступать так же. Как и многие обратившиеся к террору активисты, он вдохновлялся образом космической войны.

Я называю эти образы «космическими», поскольку они больше жизни, отсылают к великим битвам легендарного прошлого и тесно связаны с метафизическим противостоянием добра и зла. Понятие космической войны – очень личное, но легко переносится в социальную плоскость. В конечном же счете оно превосходит любой человеческий опыт. Что делает религиозное насилие особенно неумолимо-жестоким – так это то, что его исполнители ставят эти религиозные образы божественного противостояния на службу земным политическим конфликтам. Именно поэтому акты религиозного терроризма – не просто тактические ходы в рамках политической стратегии, но и напоминания о намного превосходящем это все духовном противоборстве.

Сценарий космической войны играет центральную роль практически во всех инцидентах перформативного насилия, описанных в первой части этой книги. В христианских движениях образами сражений переполнена литература вооруженных группировок и «патриотов», включая манифест Андерса Брейвика и «Дневники Тёрнера» – любимую книжку Тимоти Маквея[394]. В символе веры, опубликованном в брошюре связанной с «Христианской идентичностью» группы под названием «Арийская нация», встречается такое заявление: «Мы Веруем, что в нынешние дни идет война между сынами тьмы (сегодня известными как жиды) и сынами Света (Господа Бога) – арийской расой, истинным Израилем Библии»[395].

Евангелист реконструкционизма преподобный Майкл Брей рассматривал свои насильственные демарши против абортариев как часть ведущейся в США «культурной войны», которая, помимо прочего, включает конфликты по поводу того, «насколько правительству следует вмешиваться в дела людей, должны ли налоги быть высокими или низкими, нужно ли ограничивать владение оружием, что делать с правами на аборт или же содомию»[396]. В Северной Ирландии преподобный Иан Пейсли, зачастую облекавший рассуждения о вере и политике в военные термины, основал журнал Battle Standard («Боевой стяг»)[397]. Один из его последователей, осужденный за террористическую деятельность, утверждал, что нападения на ирландских католиков – часть «религиозной войны»[398].

Еврейские активисты вроде Меира Эттингера и его деда, рабби Меира Кахане, также пребывали в убеждении, что насилие с их стороны оправданно как орудие в божественной войне, на которую их ведет сам Бог. Кровавую бойню, которую устроил в Пещере Патриархов в Хевроне доктор Барух Гольдштейн, также посчитали «актом войны». «Все евреи воюют с арабами», – сказал мне один из его сторонников так, как будто это что-то самоочевидное[399].

Удивительным образом вторя еврейскому активисту, сторонники ХАМАС заявляют, что «и у них война» – с Израилем[400]. Из-за этого-то великого конфликта, по словам шейха Ахмеда Ясина, и возникла нужда в ХАМАС[401]. Американцы и понятия не имеют, что «идет война», предупреждал меня Махмуд Абухалима[402]. Незадолго до первой атаки на ВТЦ, когда тот работал таксистом в Нью-Йорке, журналист ABC вспоминал, что когда-то ездил с мусульманским активистом и тот втолковывал ему, что Америка-де вскоре проиграет войну с исламом и при этом может вообще не понять, что идет война, или понять это в последний момент[403].

На протяжении веков концепция борьбы – джихада – вписывалась в исламе в самые разные теории личного спасения и политического избавления. «Жизнь – это вера и борьба», – вещал в Иране аятолла Хомейни, подразумевая, что понятие борьбы является для человеческого бытия основополагающим и приравнивается к исполнению религиозного долга[404]. Абд аль-Салам Фарадж и другие, как уже отмечалось ранее, обращались к идее джихада для призывов к использованию, коли в этом будет нужда, физической силы в борьбе против любых понятий, идеологий или политических институтов, которые якобы чужды исламу. Правда, концепция джихада не дает карт-бланш на насилие. Использование этой идеи для обоснования наступательных действий вроде терактов не раз вызывало среди мусульманских богословов ожесточенные споры. Как пишет исследователь ислама из США Брюс Лоуренс, значение этого термина меняется в зависимости от исторического контекста и учитывает не только военное и политическое, но и социальное, и экономическое измерения[405].

Однако вне зависимости от нюансов его использования, по сути, джихад – это образная концепция противостояния и борьбы, как правило, мирная и отсылающая к вечной борьбе добра и зла в душе каждого человека, но также изобилующая в риторике склонных к насилию религиозных активистов равно в авраамических и прочих религиях. Призывая своих сторонников к действию, воинствующий сикхский лидер Джарнаил Сингх Бхиндранвале упоминал «противоборство… за нашу веру, за сикхский народ, за угнетенных»[406]. На персональном уровне это конфликт между верой и неверием; на социальном – между истиной и нечестием. В Индии приверженцы «Бхаратия джаната парти» обращались к образам великих эпических битв из Махабхараты и Рамаяны. В Мьянме Ашин Виратху воображал, будто сражается за бирманский буддизм, а предводитель буддийского синкретического движения «Аум Синрикё» мыслил войну на пределе – глобальную битву, которая превзойдет обе мировые войны своей необузданной дикостью и разрушительной мощью[407].

Эти практически вездесущие образы войны, которые массово использовались воинствующими религиозными группами в начале XXI века, крайне важны для концепции религии и насилия, которой будет посвящена оставшаяся часть книги. В этой и следующей главах мы увидим, как вокруг понятия космической войны выстраивается сценарий, который воинствующие религиозные активисты затем разыгрывают в своих насильственных перформансах и который при этом связан с понятиями завоевания и неудачи, мученичества и жертвоприношения. В главе 10 мы посмотрим, как насилие может встраиваться в более широкую систему обоснования, а именно усиления на личном и социальном уровнях. В заключительной главе мы исследуем, как образы борьбы помогли религии стать проводником чести и легитимации, таким образом повышая роль религии как поддерживающей общественную жизнь идеологии упорядочивания.

Грандиозные сценарии

Стоит присмотреться к понятию войны поближе, как сталкиваешься с идеей абсолютной дихотомической оппозиции. Дело не просто в различии мнений или состязании с оппонентом на равных. В конце концов, едва ли военные действия помогают проговорить и осмыслить какие-либо различия. Война предполагает противоборство по принципу «всё или ничего» и ведется с врагом, которого надлежит уничтожить. Компромиссы немыслимы. Поразительнее всего в таком боевом настрое – твердокаменная уверенность в своей позиции и готовность ее отстаивать либо навязывать другим до конца.

Подобная уверенность какой-либо стороны, если мы ей симпатизируем, может рассматриваться как благородная, если же нет – как опасная, но, так или иначе, рациональности в ней ни на гран. При разрешении конфликтов первое правило – быть готовым принять, что и в вашей позиции, а не только в позиции оппонента, также могут быть изъяны. Если ставить себе целью поладить с другими людьми и не скатиться в насилие, такой подход – единственно разумный[408].

Но что если кто-нибудь такой цели себе не ставит? Воинственная позиция фундаментальным образом противоречит компромиссу и взаимопониманию, и если такую негибкую задиристую позицию занимают в самом начале спора – встает вопрос, зачем это нужно. Враждебность предполагает, что ее носитель разуверился в возможности компромисса или – с равной вероятностью – что благополучное разрешение конфликта не является его первоочередной задачей. И в самом деле, если кто-либо ищет не гармонии, а усиления через насилие, находиться в состоянии войны – вполне в его интересах. В такого рода случаях война становится не только контекстом, но и обоснованием для насилия; война объясняет насильственное поведение. Это верно даже в том случае, если послужившие поводом для конфликта земные противоречия явно не стоят подобной ожесточенности.

Именно этим объясняется, почему для наблюдателей за пределами совершающих теракты движений их поступки – такая загадка, тогда как для тех, кто к ним принадлежит, они кристально ясны. Многие европейцы озабочены массовым наплывом в их страны иммигрантов-неевропейцев; даже в Скандинавии, где мигрантов обычно принимали с раскрытыми объятиями, в отношении новоприбывших – особенно с Ближнего Востока – наблюдалось растущее недовольство со стороны «правых» кругов. Эти новые мигранты были носителями чуждых белым европейцам-христианам языка, религии и культуры – и потому их зачастую недолюбливали и боялись. Но мало какому европейцу пришло бы в голову считать их адским злом или убивать либеральных политиков, пустивших мигрантов в страну исходя из идеала мультикультурного общества.

Однако же именно так считал Андерс Брейвик. Когда в день кровавой атаки на принадлежавший либеральной партии молодежный лагерь неподалеку от Осло он выложил в сеть свой манифест, с его взглядами смог ознакомиться целый мир – и они шокировали даже тех, кто к мигрантам особой симпатии не испытывал. Манифест представлял общество как арену борьбы между силами христианства и полчищами мусульман вкупе с их защитниками из числа либеральных политиков – их Брейвик считал холуями, порочащими чистоту североевропейского общества. Мир для него был охвачен войной. Себе же Брейвик отводил роль воина, доблестно встающего на защиту правды, – и одевался в соответствии с этой ролью в военную форму воображаемого ордена современных рыцарей-тамплиеров. Для большинства его действия свидетельствовали о серьезных проблемах с головой; сам же он полагал себя героем войны.

Другой похожий пример – реакция на подрывы абортариев и убийство врачей. Для множества жителей США аборты – серьезная моральная дилемма и вопрос государственной политики, стоящий обсуждений, дебатов, протестов или драк. Сколь болезненной бы ни была эта тема, мало кто с обеих сторон счел бы ее достаточным поводом, чтобы умирать или убивать. Однако же активисты вроде преподобного Майкла Брея так не считали, отстаивая право убивать и, если потребуется, умирать в связи с проблемой абортов – и не в качестве вопроса государственной политики, а в смысле призыва к оружию. По объяснению Брея, нападения на клиники и покушения на жизнь делающих аборты врачей – это вопрос не только попустительских законов, но и куда более масштабного конфликта и коварной формы общественного контроля. В подобной картине мира американское общество уже долгое время держат за горло демонические силы и нарождается великая борьба за свободу. Прямо сейчас, по его словам, идет страшная война – но она по большей части остается невидимой, потому что супостаты расширяют свою власть потихоньку и втайне. В итоге массы не знают ни о мощи врага, ни о ее воздействии.

Мир, с точки зрения Брея, уже охвачен войной, которую он полагает сопоставимой со Второй мировой. «На кону стоит то же самое», – заявил он мне, добавив, что «и насилие оправданно по тем же причинам»[409]. Его очень впечатляло то необъятное чувство вины, каким терзались многие христиане, вспоминая постепенное установление нацистского режима, и что сами они в те ужасные годы проявляли безразличие и никак этому не помешали. Нюрнбергский процесс превратил сведения о произошедшем во всеобщее достояние и показал, как христиане, обычно весьма щепетильные, молчаливо пособничали нацистам. Теперь, рассуждал Брей, они сетуют: «ах, если бы мы зашевелились раньше и могли остановить убийства». Совершенно та же ситуация и с абортами.

Майка Брея возмущали не только убийства, как он говорил, «нерожденных», но и презрение к человеческой жизни, и склонность к убийствам без разбору – свойственным, по его мнению, равно нацистам и правящим кругам современного американского общества. Он сокрушался, что открытый мятеж или революция против властей предержащих случатся лишь в случае экономического коллапса или социальной катастрофы достаточной мощи, чтобы люди поняли, что происходит, «вооружились силой или рвением и взяли в руки оружие»[410]. Пока же этого не случилось, напоминанием об этой продолжающейся неслышной войне и, возможно, призывом для американцев к восстанию может послужить то, что он называл «защитными мерами», а большинство его сограждан – терактами.

Характерное для Андерса Брейвика и Майкла Брея видение мира как погруженного в эсхатологическую битву между силами добра и зла, где ареной служит политика, отнюдь не уникально: оно удивительно схоже со взглядами, которых придерживаются идеологи ИГИЛ и «Аль-Каиды», равно как и воинствующие сикхи и индуисты в Индии, «Аум Синрикё» в Японии, «Ках» – партия рабби Кахане – в Израиле, агрессивные буддисты Ашина Виратху в Мьянме и другие связанные с недавними терактами группы. Они шли на отчаянные поступки в якобы отчаянной же ситуации: мир будто слетел с катушек. Невзирая на принадлежность к разным культурам, они сходились на том, что нынешний мир охвачен войной.

Рис. 16. Лаборатория «Аум Синрикё» по производству нервно-паралитического газа. Фото: Марк Юргенсмейер

В Японии те же адепты «Аум Синрикё» утверждали, что мир лежит на грани катастрофы, сопоставимой со Второй мировой, – войны, из которой в памяти японцев запечатлелись прежде всего атомные бомбы, разрушившие Хиросиму и Нагасаки. То было царство ужаса, поучал духовный лидер движения, и оно возвращается в образе Армагеддона – войны, которая будет еще кошмарнее Второй мировой. «По сравнению с оружием Третьей мировой, – говорил Асахара своим ученикам, – атомная и водородная бомба покажутся детской забавой»[411]. Их цель, как он утверждал, – «стереть с лица земли города и вызвать анархию, чтобы затем насадить во всем мире единый политический порядок»[412]. Адептам внушали, что в аумовских химических лабораториях делают нервно-паралитический газ, исключительно чтобы разработать средства превентивной медицины и устройства, способные защитить от отравы, когда настанет Армагеддон и силы зла пустят в ход против населения химическое оружие. Но лишь самые преданные могли верить в эти пророчества с учетом того, что о начале Третьей мировой пока ничто не свидетельствовало. Распыление зарина в токийской поземке все это трагически подтверждало, по крайней мере для приверженцев Асахары, а когда стало ясно, что все подстроил сам Асахара, – для них одних.

В кругах «Христианской идентичности» сценарий космической войны также напоминал самоисполняющееся пророчество. По их учению, нынешние социальные неурядицы берут начало в древнем, как мироздание, конфликте, когда Люцифер, дьяволический анти-Бог подземного мира, позавидовал божественному порядку и стал плести бесконечные козни, дабы захватить мир и установить в нем собственное темное царство[413]. Бог создал христианство, чтобы противостоять Люциферу, но и оно не убереглось от заразы. Некоторые приспешники Люцифера скрываются под личиной иудеев, но это ложь; настоящие иудеи, согласно доктрине «идентичников», – это арийцы, а те самозваные иудеи – в действительности прихвостни Люцифера, призванные ввести христиан в заблуждение. Подозрений не избежал даже апостол Павел. Появление Римско-католической церкви в качестве доминирующей формы европейского христианства – просто «мошенничество». Не обошлось в заговоре и без масонов. Кроме того, в последние годы «жидо-католико-масонские приспешники Сатаны» якобы заручились могущественной поддержкой в лице коммунистов и либерал-демократов.

В доказательство того, что все эти силы объединились против «малого стада» непорочно-белых протестантов, последователи «Христианской идентичности» ссылаются на книгу под названием «Протоколы сионских мудрецов». Это духовное руководство – якобы творение сионистского конгресса, прошедшего в Базеле (Швейцария) в 1897 году под предводительством Теодора Герцля. Как отмечает Джеймс Аго – социолог, державший в руках копию документа, – там представлено двадцать четыре конкретных шага, которые вроде как позволят «жидокоммунистам» подмять под себя весь мир. На момент изготовления этой фальшивки заявленные в ней тенденции глобального общества, вероятно, уже имели место, но были выданы за «пророчества», как если бы о них говорили в то самое время, то есть в конце XIX века. В числе этих тенденций упоминаются возникновение корпоративных монополий, гонка вооружений, получение меньшинствами гражданских прав, установление свободы слова, распространение порнографии, увеличение подоходных налогов и создание национального банка (вроде Федеральной резервной системы, которую «идентичники» считают зловещим орудием экономического контроля)[414]. Сам факт того, что всё это распространяемые или защищаемые властями феномены современного общества, является для активистов «Идентичности» достаточным подтверждением реальности и актуальности заговора.

Исходя из этого, христианские ополчения – всего лишь защитная мера в этом продолжающемся испокон веков конфликте, угрожающем, по мнению «идентичников», им самим и их образу жизни. Так, Мичиганское ополчение – военизированная сурвайвалистская организация в двенадцать тысяч членов, с которой, кроме прочего, был связан Тимоти Маквей, – продвигало идею, что правительство США уже запустило программу абсолютного контроля над жизнью каждого американца. Соответственно, ополчение обучается ведению партизанской войны и осваивает техники выживания, готовясь сопротивляться предполагаемым планам федеральной администрации расправиться с оппозицией подчистую – силами войск ООН, вооруженных списанной советской военной техникой, полчищ китайских коммунистов и местных уличных банд из латинских и черных гетто.

Вдохновленный идеями «Идентичности» роман «Дневники Тёрнера» представляет этот сценарий так: сначала либеральный Конгресс издает закон, запрещающий личное владение оружием. Чтобы обеспечить его исполнение, легионы «тупой солдатни» федерального назначения рыщут по всей округе, изымая оружие везде, где найдут. Полагая это шагом к установлению диктатуры, белые христианские патриоты создают подпольную ячейку сопротивления. Они осваивают партизанскую тактику и создают из аммиачной селитры и топлива самопальную бомбу, которую затем закладывают в доставочный фургон, припаркованный у штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне. Далее в романе вроде как происходит взрыв, гибнут целых семьсот человек, а «Washington Post» получает телефонное сообщение: «Дайте жить белой Америке». Именно этот сценарий в леденящих кровь подробностях был разыгран Тимоти Маквеем и его коллегами при взрыве федерального здания Оклахома-Сити.

В иных частях света религиозные конфликты – даже те, что могут показаться более рациональными, поскольку связаны со спорами за территории, на которые могут легитимно претендовать обе стороны, – также задействуют образы грандиозной войны. Как сказал мне Эзри Туби, предводитель израильского поселенческого движения, притязания евреев на Западный берег – это часть древнего противостояния[415]. Это же чувство выразил и Йохай Рон – молодой еврейский активист из поселения Бейт-Хадасса в Хевроне на Западном берегу; война с арабами, по его словам, восходит к «библейским временам», поскольку нынешние арабы – попросту потомки описанных в Библии врагов Израиля, которым Господь Бог «воздает отмщением»[416]. В конечном счете он полагал, что война может-таки закончиться, но только в случае ухода с этих земель арабов и того, что он называл «завершением» Израиля. Рабби Исраэль Розен, директор галахического исследовательского института «Цомет» в Израиле, заявлял, что сегодняшние враги евреев вроде палестинцев – это воплощения амалекитян, которые описываются в Танахе как «враги Господа из рода в род», которых следует «стереть с лица земли (Исх 17:14–16)[417]. Сара Нахшон, еще одна жительница осажденного Бейт-Хадасса, также считала, что сегодняшнее насилие обусловлено военной ситуацией: по ее словам, «в Библии сказано, что до пришествия Мессии настанет большая война, и будет она в Иерусалиме»[418].

Палестинский конфликт рассматривается как нечто большее, чем просто территориальный спор между арабами и евреями: для религиозных активистов с обеих сторон это космическое борение поистине манихейского размаха. Тот же шейх Ясин описывал этот конфликт почти что в эсхатологическом ключе как «битву добра со злом». Когда по следам вторжения Саддама Хусейна в Кувейт в саудовскую пустыню были дислоцированы американские войска, ХАМАС в разосланном тогда же коммюнике назвал это «очередным эпизодом борьбы между добром и злом», а также «гнусным заговором христиан против наших религии, цивилизации и земли»[419]. Периодически в военную терминологию облекалась также и реакция на терроризм. К примеру, на следующий день после терактов 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне президент Джордж Буш заявил, что это были «не просто теракты», а «военные действия»[420]. С тех пор кампания против ответственных за теракты в США повстанцев-джихадистов получила в американских новостных СМИ название «войны с терроризмом».

Однако, пожалуй, ни одна исламская группа не задействовала метафоры войны для трансляции своей идеи глобального противостояния последовательнее ИГИЛ. Живописуемые Абу-Бакром аль-Багдади и его ближайшим окружением апокалиптические образы изображают великое столкновение в конце времен – который, по расчетам игиловских главарей, произойдет весьма скоро. В этом они опирались на ряд приписываемых пророку Мухаммаду пророческих сочинений, где описываются конец света и последние моменты истории мира, когда в ходе чудовищной войны с врагами ислама будет покончено и явится Махди – мессианская фигура, предваряющая установление всемирного халифата и последующие мир и гармонию во вселенной. Однако же до пришествия Махди придется непросто. Ключевым полем брани, по множеству предсказаний, станут равнины аш-Шам – арабского региона, который французы окрестили Левантом и который охватывает нынешние Ирак, Сирию, Иорданию, Ливан и Израиль. Основные военные действия будут вестись между Дамаском и Багдадом, и после решающей битвы в Дабике, небольшом городке на севере Сирии, состоится пришествие Махди. Именно так, Dabiq, зовется выходящий на деньги ИГИЛ электронный журнал; сам город был одним из первых, захваченных им в 2014‐м. Когда в 2016‐м в результате жестоких боев ИГИЛ потерял над ним контроль, то заверял сторонников, что это еще не космическая война и не конец времен и что обещанное явление Махди после сражения за Дабик таки состоится в будущем. Однако же название журнала было изменено на Rumiyah (по-арабски – Рим), которому также отводится в этих пророчествах важная роль.

«С востока черные знамена приидут, и учинят несущие их убийство, какого доселе не было видано», – провозглашает один из пророческих текстов[421]. Основными врагами в нем объявляются римляне – западные люди – и евреи, но и те и другие будут уничтожены на корню. Хотя в итоге праведные мусульмане это космическое столкновение переживут и будут вознаграждены победой, они также понесут значительные потери, в том числе из‐за отступничества. Как говорится в некоторых пророчествах, важнее всего, чтобы исламское государство возникло в регионе аш-Шама: оно и заложит фундамент нового «золотого века». В историческом нарративе ИГИЛ, таким образом, современность – это эпоха катастрофической битвы, предвосхищающей пришествие Махди, и все подробности этой космической войны – фронт между Дамаском и Багдадом, черные флаги, само «Исламское государство», значение в этой последней битве городка Дабик, абсолютная безжалостность к врагам – воплощались в игиловских практиках и обычаях.

В конечном счете представление об апокалиптическом противостоянии касается не политических или экономических распрей: это столкновение трансцендентных целей с земными, религии – с антирелигией. Поскольку же эта крайняя поляризация предполагает метафизический дуалистический разрыв между духовным и материальным порядками, она расходится с традиционным исламским учением, которое ратует за строжайший монотеизм и утверждает, что вся полнота мироздания – в руках Божьих. В Иране Абольхассан Банисадр, пробывший какое-то время союзником аятоллы Хомейни, пространно рассуждал о понятии борьбы и разъяснял, что хотя исламский монотеизм не признает разделения на земное и духовное, поскольку не приемлет двойственности, но дозволяет борьбу против двойственности самой по себе[422]. Исходя из этого, как писал Банисадр, великому конфликту найдется место даже в исламской теологии. Именно за такую борьбу против двойственности секулярного представления об отделении религии от государства ратовали иранские революционеры, и ей же противостояли ИГИЛ и «Аль-Каида».

Абсолютный характер космической войны делает компромисс немыслимым, а те, кто предлагает вступить с врагом в диалог, превращаются во врага сами. Жесточайшее порицание в пророчествах ИГИЛ обрушивается как раз-таки на мусульман, которые сбегут с поля боя. Столь же непримиримы к либералам из своего лагеря и еврейские активисты. «Не бывает никакого сосуществования», – сказал мне израильский активист Йоэль Лернер, поскольку в Библии заповедано, чтобы только евреи владели этими землями и жили на них. Именно поэтому он исходил желчью по поводу мирных соглашений и считал израильских лидеров, которые их подписывали, изменниками[423]. В тот же день после беседы с Лернером у меня была встреча в Газе с предводителями ХАМАС, где я услышал совершенно это же самое от доктора Абдель Азиза Рантиси: арабы-мусульмане должны занять Палестину, ибо считают ее своей исторической родиной. Как и Лернера, Рантиси очень бесили светские лидеры (в его случае – Ясир Арафат), ступившие на скользкий и тупиковый путь к урегулированию, на самом деле невозможному[424]. Экстремисты с обеих сторон предпочитают миру войну.

Одна из причин, почему состояние войны предпочтительней мира, в том, что оно делает насилие морально обоснованным. Насилие же, в свою очередь, дает иллюзорную власть. Теоретики из ИГИЛ и богословы-реконструкционисты согласны между собою в том, что в военное время публичные казни допустимы, имея при этом в виду, что приговаривать к таким наказаниям имеет право не государство, а религиозные лидеры. Аналогичным образом для адептов «Христианской идентичности» цели в военное время оправдывают средства, что позволяет им подвести рациональное основание под свои попытки мешать повседневной работе светского общества. Когда одного из приверженцев христианской экстремистской организации под названием «Священство Финееса» спросили, полагает ли он допустимым использовать яд, чтобы отравить всю воду в крупном американском городе, тот ответил, что «когда идет война, приходится, к сожалению, думать и о таком»[425]. Или, преподобный Майкл Брей разграничивал с этической точки зрения то, что законно в мирное время и что морально оправданно в ситуации военных действий: например, нарушение имущественных прав и снятие запрета на убийства. Интересно, что этот аргумент приводил и Натхурам Годзе, убийца Ганди, который на суде красноречиво определил убийство Махатмы как поступок «незаконный», но «моральный»[426].

Идея войны не сводится к какому-то одному отношению; в конечном счете это мировоззрение и заявка на власть. Жить в состоянии войны – значит жить в мире, где люди знают, кто они такие, почему страдают, чья рука сдавливает им горло и какой ценой они-таки выстояли. Концепция войны целиком обусловливает космологию, историю, эсхатологию, она дает бразды политического контроля. Однако (и это, может быть, самое важное) она позволяет надеяться на победу и предоставляет средства для ее достижения. В образах космической войны этот превосходящий любые земные ограничения победоносный триумф – величайший момент социального и личного преображения. От таких ожиданий нельзя просто взять и отказаться. Остаться без таким образом понятой войны – значит практически лишиться надежды.

Символическая война

Множество молодых добровольцев ИГИЛ со всего света описывали присоединение к его армии как пьянящий, важнейший момент в их жизни. Игиловской образ апокалиптической космической войны сделал для них предельно ясными и мир в целом, и собственную их роль. Схожее возбуждение испытывали и те, кто вступал в ряды еврейских, христианских и прочих групп.

«Это был самый потрясающий опыт в моей жизни», – заявлял, объясняя свою первоначальную реакцию на теорию космической войны «идентичников», христианский активист Ричард Батлер. «Со всех сторон будто стали включаться прожекторы – бам, бам, бам!»[427] По словам Батлера, знание, что «вот уже более шести тысяч лет продолжается война между сынами Каина и детьми Божьими», оказало на него катартическое действие, раскрыв, «кто мы такие, откуда пришли и что здесь делаем». Эта эпифания стала для него «величайшим потрясением» в жизни, и с тех пор, по его словам, «он обрел свое призвание».

«Вот оно, наконец-то!» – в схожей манере восклицал Денвер Парментер, вспоминая о том, как открыл для себя учение «Христианской идентичности». Образ длящейся испокон веков брани подтолкнул его вдруг, по его словам, к осознанию, «что все вокруг неправильно», и объяснил, почему это так[428]. Этот грандиозный сценарий сообщил ему видение мира, в котором тот мог участвовать, и позволил не только понять собственную судьбу, но и взять ее в свои руки. Подобно обрядам в тех или иных религиозных традициях, война – это партиципаторная драма, которая воплощает – вместе с тем объясняя – глубочайшие аспекты жизни. Это делает ее весьма привлекательной для людей вроде Парментера или добровольцев ИГИЛ, которые не только запутались в собственных жизнях, но и ощущали, что борются с какой-то невидимой силой. Соучаствуя в заговоре с целью убийства еврейского радиоведущего, которого сам Парментер и его коллеги из «Идентичности» считали посланником Сатаны, он мог внести в это противостояние личный вклад.

Между идеей войны и религией всегда существовала зловещая и тесная связь. История наполнена конфликтами откровенно религиозного характера – это Крестовые походы, исламские завоевания и религиозные войны, что господствовали в политике Франции XVI века. Несмотря на то что их принято было считать скорее войнами во имя религии, а не войнами в соответствии с религией, историк Натали Земон Дэвис в своем исследовании религиозных восстаний во Франции XVI века обратила внимание на то, что назвала «обрядами насилия»: это «репертуар практик, заимствованных из библейских текстов, литургии, поведения властей предержащих или популярных народных традиций, цель которых – очистить религиозное сообщество и унизить врага, лишив его силы». Насилие, как пишет Дэвис, «направлялось на конкретные цели и полагалось на репертуар традиционных наказаний и средств уничтожения»[429]. Поэтому, отмечает автор, «даже самые экстремальные способы надругательств над мертвыми телами – когда их протаскивали по улицам, бросали собакам, отрезали гениталии и затем издевательски выставляли напоказ – и осквернение объектов культа» были отмечены, по ее словам, «извращенной связью» с чисто религиозными идеями скверны и очищения, ереси и богохульства[430].

Подобные же «обряды насилия» на материале религиозных восстаний в Южной Азии описывает антрополог Стэнли Тамбайя[431]. В ряде случаев толпа хватала невинных прохожих и сжигала их заживо – и, как пишет Тамбайя, эти леденящие кровь убийства беззащитных и насмерть перепуганных жертв совершались на ритуальный манер как «издевательство над практикой добровольного самосожжения или обрядом посмертной кремации»[432].

Неким зловещим образом описанные у Дэвис и Тамбайя беспорядки были религиозным действом. Учитывая же выдающуюся роль в религиозном словаре – традиционном или современном – военной риторики, этот тезис можно перевернуть с ног на голову и сказать, что религиозное действо часто требует от своих участников обращаться к воинственным образам. Можно даже предположить, что одна из важнейших задач религии – преподать заместительный опыт войны, пусть ее зачастую и представляют как происходящую в духовном плане.

Военные метафоры присутствуют почти во всех культурных традициях[433]. Идеи христианской «Армии Спасения» или сикхского «Дал Халса» («Отряда чистых») характеризуют их как дисциплинированные религиозные организации. Еще чаще встречаются образы духовного противостояния. Наиболее известный пример – понятия джихада в исламе, но великие битвы есть и в буддийских легендах. К примеру, в культуре Шри-Ланки почти что канонический статус приписывается легендарным историям из палийских хроник – «Дипавамсы» и «Махавамсы», где живописуются боевые успехи буддийских королей. В Индии отсутствие масштабных битв умалило бы великолепие Рамаяны и Махабхараты – эпосов, посвященных едва ли не бесконечным конфликтам и военным козням. Эти воинственные эпосы определили собой не только ведический ритуал, но и всю последующую индуистскую культуру. В Танахе бранным подвигам великих царей посвящены целые книги, изобилующие кровавыми подробностями их завоеваний. Хотя Новый Завет и не подхватил этого боевого клича, позднейшая церковная история восполнила это упущение, снабдив христианство чудовищным «послужным списком» крестовых походов и религиозных войн.

Однако же война для религии – не просто «преданья старины глубокой»; она теснейшим образом связана с ее нынешними символами[434]. Возьмем, к примеру, протестантское христианство. Несмотря на строгий пацифизм реформизма, дискурс и символика этой веры наполнены всякого рода военными образами. По всему миру протестантские пасторы вдохновляют паству на «битву со злом», а за их проповедями следуют песнопения о «Христианском воинстве», ведущем «праведную войну» и «мужественно идущими в бой»[435]. Анализируя образы, встречающиеся в так называемых «народных теологиях», которые выражаются в песнопениях, трактатах и проповедях современных протестантов, исследовательница популярных изводов этой конфессии Харриет Крэбтри выяснила, что «военная» тема в этом контексте – одна из самых устойчивых[436].

Наиболее существенное в этих расхожих протестантских рассуждениях о войне, по мнению Крэбри, – что они воспринимаются не только метафорически. Когда авторы гимнов призывают «воинов Креста» «восстать, восстать за Христа», это трактуется в смысле необходимости вести реальную, хотя и духовную, брань. Авторы-протестанты вроде Артура Уэллиса писали, что «христианская жизнь и есть, по сути, война». Сам Уэллис подчеркивал, что война в данном случае – «не метафора или фигура речи», а «буквальный факт», однако природа этой войны, равно как и «поле брани, оружие и противник» – не плотские, а духовные[437]. Привлекательность военных образов, как утверждает Крэбтри, обусловлена тем, что они «помещают слушателя или читателя в религиозный космос»[438].

Хотя этот религиозный космос, куда погружают верующего военные образы в протестантизме, определенно наделен моральным значением, не во всех религиозных традициях это так. Поэтому, к примеру, в «Махавамсе», Танахе и эпических сказаниях индуизма битвы отсылают к абсолютному противостоянию совсем иного рода. Здесь сквозь мифические батальные сцены красной нитью идет мотив столкновения между «нами» и «ими», знакомого с неизвестным. В битвах, которые описываются в Танахе и эпосах наподобие Рамаяны, враги – зачастую чужаки с задворок обжитого мира, будь то Ханаан, Филистия или Ланка. Подобные враги обычно воплощают также концептуальную «внешнюю тьму» мест своего происхождения – другими словами, всё то, что есть в мире хаотического и неясного, включая и не поддающиеся категоризации вещи. В случаях, когда лицо противника оказывается знакомым, как в Махабхарате, где войну между собою ведут две группы двоюродных братьев, хаос воплощается в самой битве. В сражении изобличается нечестие войны как таковой, как говорит мифический герой Арджуна в самом начале беседы с Господом Кришной посреди бранного поля[439]. Биться в таких обстоятельствах значило смиренно принять неупорядоченность мира сего, хотя противники и знали, что в высшем смысле неупорядоченность исправляется космическим порядком, в котором нет разницы между тем, чтобы убивать, и чтобы быть убитым. Именно это Господь Кришна и провозглашает в своем обращении к Арджуне в Бхагавадгите[440].

В конечном же счете главный противник во всех этих битвах – самый хаотический из всех аспектов реальности: смерть. Большинство исследователей согласны между собой, что религиозное воображение в значительной мере строится вокруг представлений о некой загробной жизни и преодоления человеческой хрупкой и искаженной природы – которая зачастую символизируется ритуалами, где требуется избегать осквернения. Представление о воскресении мертвых в иудаизме или о рае и аде в христианстве и исламе, католическая концепция чистилища, буддийская идея уровней сознания (и небесных чертогов – в традиции махаяны) или индуистская теория циклов кармического перерождения – это способы укрыться от общеизвестного факта: все мы рано или поздно умрем. Считается, что еврейские и индуистские ритуалы по предотвращению осквернения даже отсрочивают телесное гниение и распад. Все это складывается в общую картину, которую Эрнест Беккер обозначал как «отрицание смерти» в религии[441].

Соглашаясь с Беккером, я больше поражаюсь тому, как религия использует символы насилия не только чтобы отрицать смерть как таковую, но и чтоб контролировать все напрямую с ней связанное: хаос, разрушение и тление. Обращаясь к воинственным образам и затем их «обуздывая», религия символически контролирует не только насилие, но и превратность жизни в целом. В этом отношении любопытно, что современное английское слово «war» этимологически восходит к староанглийскому werre (и старофранцузскому guerre), означающему «путаницу», «разлад» или «борьбу», а в глагольной форме включает также смысл обращения в эти состояния путаницы и разлада. Поэтому война, что подтвердил бы любой солдат, участвовавший в настоящем сражении, – это предельный хаос.

Следовательно, когда религиозные культуры изображают войну как нечто хорошо знакомое и находящееся под контролем, тем самым они почти что на космологическом уровне воспроизводят превосходство порядка над хаосом. На витражах великих европейских соборов Христос изображен королем, который восстает из могилы подобно победоносному военачальнику в битве, – и в этом их творцы обращались к фундаментальной истине христианства и любой другой религиозной традиции: религии утверждают первичность порядка, требующего покорить смерть, насилие и прочие формы неупорядоченности.

Ирония этих кровавых символов – в том, что вера неизменно стремится к миру, но чтобы убедительно изобразить состояние гармонии, религии приходится подчеркивать дисгармонию – и свое умение ее сдерживать. Религии приходится иметь дело с насилием не потому, что оно непокорно и нуждается в крепкой узде, а поскольку в качестве предельного утверждения осмысленности религия должна постулировать первичность смысла пред лицом хаоса. Исходя из этого, религия неизменно восстанавливала порядок и считалась жизнеутверждающей силой, даже притом, что в некоторых случаях дозволяет эту жизнь отнимать. К примеру, героическая жертва добровольно принявшего мучительную смерть Иисуса расценивалась верующими как всеохватное искупление для всего человечества, склонившее чашу весов в схватке добра со злом и приведшее к торжеству порядка.

Поскольку религиозные образы – по сути, механизмы, посредством которых мир и порядок покоряют насилие и хаос, понятно, что насилие изображается в религии как находящееся «на коротком поводке» – в обстановке обыденности, когда «тело Христово» поедается в ходе христианского таинства Евхаристии, или не вполне осознанно, когда христиане распевают песнопения о крови и битвах. Молящийся вкушает кровь евхаристического вина, и та сливается с живой тканью, принося с собой новую жизнь. Схожая нейтрализующая трансформация происходит и в песнопениях, которые поглощаются через слух. Насилие, как объясняется в христианской теологии, было обуздано во Христе. Он умер, чтобы победить смерть, и через принятие его жертвенной крови верующие в него могут уберечься от наказания столь же лютого, сколь и перенесенные им страдания.

Схожим же образом работают с насилием и другие религиозные традиции. В сикхизме, к примеру, обоюдоострый меч – символ «прирученного» насилия. Этот узнаваемый образ изображают на медальонах, в качестве гравировки он горделиво украшает магазины и садовые ворота, а также возвышается перед сикхскими гурдварами, где к нему относятся с таким же благоговением, что и христиане – к собственному знаку разрушения и триумфа, то есть кресту. Подобно их христианским аналогам работают и другие насильственные образы сикхизма: отверстые раны сикхских мучеников, совсем как христианских святых, кровоточат на страницах календаря в напоминание, что поскольку они пролили свою кровь, верующим бояться нечего. Подобно христианам, сикхские богословы и писатели охотно трактуют подобные символы и истории аллегорически, рассуждая о бушующей в душе каждого человека войне между верой и неверием. Аналогично военные образы в собственных традициях трансформировали интерпретаторы иудейской и мусульманской культур. Хронисты Танаха полагали, что война происходит на божественном плане и воплощает аспекты Божьего воздаяния. В Коране «великим джихадом» считается личная борьба за чистоту, а «малым» – собственно военные действия. Поэтому некоторые исламские мистики говорили, что истинный джихад свершается именно в человеческих душах.

Итак, насильственные символы наделяются религиозным смыслом, а затем «приручаются». Насилие в религиозной истории и легендах, даже будучи вопиюще телесным, обращается в символ и вследствие этого выхолащивается; религиозный смысл делает его уже не таким ужасным. В качестве составляющей религиозного паттерна, частично перекрывающего даже миф и историю, насилие обосновывается, оправдывается и включается в ритуальный сценарий, позволяющий его участникам без риска пережить драму космической войны.

Когда символы убивают

Однако если религиозные образы призваны усмирять насилие, можно задать очевидный, но оттого не менее трудный вопрос: почему и как именно эти символические репрезентации насилия оказываются время от времени связаны с реальными актами насилия? Ведь им полагается предотвращать акты насилия, обращая человеческую жажду покорять и контролировать в безобидные ритуальные драмы. Однако же, как мы знаем, часто выходит наоборот. Как показывают «обряды насилия» во время общественных беспорядков, описанные Натали Дэвис и Стэнли Тамбайя в процитированных нами работах, а также рассеянные по всей книге многочисленные примеры религиозного терроризма, связанное с религией насилие бывало иногда пугающе реальным.

Из-за тонкости линии, отделяющей символическое насилие от актуального, ответить на вопрос, почему образы космического противостояния оборачиваются реальным насилием, весьма непросто. Иногда символы – нечто большее, чем просто воображаемые репрезентации реальных вещей. Для жертвенных обрядов, например, часто требуется ритуальное убийство, а для совершения мученического подвига – настоящая смерть. Этот теснейший симбиоз между символическим и реальным насилием достигает самой потаенной сердцевины религиозного воображения. В следующей главе мы исследуем его подробнее.

Пока что мы можем порассуждать об условиях, способствующих переносу космической войны на земную сцену. Для этого – как вариант – можно выявить те аспекты религиозного мышления, что связывают духовное противостояние с земными конфликтами. Именно так я пытался подступиться к этому вопросу несколько лет назад, когда изучал риторику религиозного насилия в сикхизме. Я составил список из нескольких условий, включая нижеследующие, из‐за которых сикхизм или любая другая религиозная традиция могут скатиться к реальному насилию: космическое противостояние воспринимается как происходящее в «мире сем», а не в мифическое «время оно»; верующие отождествляются с этим противостоянием на личном уровне; конфликт находится в критической фазе, когда все решают действия конкретных людей[442].

Правда, в большинстве рассмотренных в этой книге случаев не религия подталкивала своих последователей к насилию, а ровно наоборот: насильственные ситуации обосновывались с помощью религии. Эти два подхода вполне согласуются: религиозный экстремизм может вести к насилию, а насильственным конфликтам, напротив, может потребоваться духовная санкция. Здесь, однако же, я позволю себе сосредоточиться на этом втором подходе.

Итак, вместо того чтобы начинать с религиозных образов, этот подход отправляется от реальных жизненных ситуаций; поэтому вопрос не почему религия ведет к насилию, а зачем посюсторонним конфликтам нужна религия. Нижеследующие признаки, основанные на рассмотренных в книге примерах, показывают, когда реальный конфликт может превратиться в космическую войну.

Когда конфронтация имеет потенциал к превращению в космическую войну

1. Борьба расценивается как защита базовой идентичности и достоинства. Если противостояние рассматривается как предельно значимое, как защита не только человеческих жизней, но и целых культур вроде сикхизма или ислама, вероятность, что он превратится в культурную войну с духовным измерением, намного выше. Как говорили мне монахи на Шри-Ланке или в Мьянме, их диатрибы против исламского меньшинства мотивированы стремлением защитить тхеравадинский буддизм и местные культуры – которым, по их опасениям, угрожает исчезновение. Аналогичным образом ирландская Смута обрела духовное измерение с легкой руки преподобного Иана Пейсли, который истолковал ее как посягательство на ирландский протестантизм, а палестинский конфликт облекся в религиозные одежды после того, как значительное число шейхов и мулл интерпретировали его как оборону мусульманской культуры в Палестине. В иных случаях сама природа оспариваемых материй – абортов или того, что «всякая жизнь священна», – нередко привлекала религиозных активистов вроде последователей «Христианской идентичности» или реконструкционистов, чье участие превратило борьбу с абортами в «невидимую брань». Или переживание личной униженности – к примеру, убежденность доктора Гольдштейна, что израильское правительство покровительствует арабам-мусульманам и унижает тем самым евреев, – способно привести к отчаянным попыткам восстановить личное достоинство и гордость за свою культуру.

2. Поражение в борьбе немыслимо. Если отрицательный исход противостояния воспринимается как непостижимый для человеческого разумения, борьба может считаться происходящей в трансисторическом плане. Некоторые палестинские мусульмане, к примеру, отказываются даже рассматривать возможность того, чтобы на арабской территории было еврейское государство. Схожим образом некоторые еврейские радикалы боятся и думать, что израильское правительство вернет библейские земли арабам. Чем больше фетишизируются и закостеневают цели борьбы, тем больше вероятность их обожествления в смысле «исполнения сказанного в Священном Писании».

3. Конфликт зашел в тупик и не может разрешиться в реальном времени на каких-либо реалистических основаниях. Вероятно, важнейшая из причин: если считается, что человеческими силами покончить с борьбой не удастся, он с большой вероятностью будет перенесен в область сакрального, где способность одержать победу всецело в руках Божьих. Когда в Ираке мусульмане-сунниты почувствовали, что постсаддамовский шиитский режим складывается не в их пользу, то стали особенно восприимчивы к идеям космического противостояния, которые распространяла «Аль-Каида», а затем – к апокалиптической битве в трактовке ИГИЛ. Когда Сёко Асахара понял, что японская полиция взялась за него не на шутку, то предпринял нечто, что теоретически должно быть расширить борьбу до космических масштабов – совершенно так же, как это сделал в Гайане преподобный Джим Джонс, который предпочел насилие самоубийства, чтобы избежать страшивших его задержания и неминуемого провала. Именно в такие моменты отчаяния, как пишет антрополог Уэстон Ла Барр, и зарождается религия. В качестве примера он приводит горькую историю о том, как в 1870 году равнинные индейцы из племени пауйютов попали в окружение кавалерии США и отреагировали спонтанным обрядом с танцами и гипнотическим трансом, ныне известным как движение «Пляска духа»[443]. Исследование Ла Барра указывает, когда именно возникает нужда в религии с ее грандиозными сценариями космической войны: в минуты бессилия, когда единственная сила, к которой могут еще воззвать люди, – это сила мифа.

Наличие любого из этих трех признаков увеличивает шансы на то, что посюсторонний конфликт будет осмыслен в космических терминах в качестве священной войны; при совпадении же всех трех это практически неизбежно. Противостояние, которое начиналось как нечто вполне земное, может постепенно обрастать признаками космической войны по мере того, как заходит в тупик, а цена поражения взмывает до небес. К примеру, до конца 1980‐х ни одна из сторон арабо-израильского конфликта не считала его «священным». Затем начался процесс сакрализации, и в глазах религиозных активистов с обеих сторон он преобразился в космическую войну.

Когда противостояние сакрализуется, инциденты, которые до этого считались мелкими стычками или не особо существенными различиями во мнениях, разрастаются до грандиозных масштабов. Насилие становится легитимным, и на малейшую провокацию или оскорбление вам могут ответить уже терактом. Люди, ранее бывшие попросту оппонентами, предстают вселенским злом. Благодаря процессу демонизации, как покажет следующая глава, земной конфликт может перерасти в состязание между мучениками и демонами. Враждебность будет лишь нарастать – и увы, этот неизбежный сценарий может быть исчерпан, только если увести мифологию в иное русло – или в случае уничтожения одной из сторон.

9. Мученики и демоны

Когда в 2012 году Андерс Брейвик предстал перед судом за ужасающий теракт в молодежном лагере, который финансировался из средств партии, проводившей в Норвегии политику мультикультурализма, ему дали последнее слово. Он не отрицал содеянного, но и какой-либо вины за собой не признал. Напротив, он заявил, что это была «превентивная атака, предпринятая в защиту своей этнической группы, и я не могу считать себя тут виновным», и прибавил, что действовал «в интересах своего народа, своей религии и своей страны»[444]. Борьба, по его словам, еще далеко не окончена, и прямо сейчас его «братья из рядов сопротивления в Норвегии и повсюду в Европе смотрят на то, как его судят, и планируют новые атаки», так что от их рук «может погибнуть до 40 000 человек». Хотя и жертвуя свободой ради общего дела, Брейвик был свято убежден, что грандиозное противостояние еще только начинается.

Примерно это же сказал и Тимоти Маквей, когда его приговорили к смерти за подрыв федерального здания в Оклахома-Сити. Он процитировал слова судьи Верховного суда США Луи Брэндайса, что «наше правительство – могучий и вездесущий учитель»[445]. Большинство поняли эту цитату так, что Маквей утверждает: приговаривая его к смерти, правительство подает скверный пример. Однако если истолковать это по-другому, то именно это он и твердил всю дорогу, вписывая свой поступок в необычайной важности историческое противостояние и четко обозначая, в чем, с его точки зрения, состоит этот грандиозный сценарий: это конфликт между свободой и рабством, космическая война, в которой роли ведущих противников предстоит сыграть ему и властям предержащим.

Казалось бы, если Брейвика и Маквея поймали и осудили за их преступления, это свидетельствует о том, что они свое отвоевали и были побеждены. Однако же, помещая свои действия в более широкий исторический фрейм, оба они заявили, что война далеко не окончена и ее исход неясен. Практически это же сказал мне политический лидер ХАМАС доктор Абдель Азиз Рантиси о своей борьбе с израильтянами. Признавая, что ситуация теперь не самая радужная, он был вполне убежден, что противостояние займет еще долгие годы, если не поколения. «Загляните в историю, – сказал он. – Палестину уже оккупировали раньше, и на целых двести лет, но затем оковы спадали. На сей раз нас оккупируют всего пятьдесят лет. Нужно быть терпеливыми»[446]. Сам Рантиси, по его словам, может апофеоза и не застать, но его дети – они застанут. Однажды все переменится.

Главное в любой истории, по мнению доктора Рантиси, – это концовка. Поскольку же сценарий космической войны – история, она неуклонно стремится к завершению и пестует надежду на исход. Я говорю надежду, а не страх, ибо никому не хочется верить в истории, где счастливый конец невозможен. Те, кто признает, что их земная борьба – часть большего их самих противостояния, космической войны, знают, что разыгрывают великую пьесу, которой суждено окончиться триумфом, пусть даже на это потребуются силы и время. Исходя из ее эпического характера, счастливый конец может быть сильно отсрочен – так что, быть может, ни вы, ни ваши потомки его не дождутся. Не обойдется в истории и без скорбей вкупе с адским трудом. Ведь даже Иисус, как вспоминают христиане, восторжествовал над смертью лишь после того, как сам прошел через спектакль мучительной и унизительной публичной казни.

Цель войны – преодолеть крах и унижение. История войны свидетельствует, что когда мы иногда чувствуем себя побитыми и загнанными в угол – это часть воинского опыта. Однако же в случаях космической войны решающая битва еще только предстоит – и вкусить славный триумф можно будет лишь после нее. До тех же пор воину надлежит сражаться, вооружившись зачастую лишь упованием. В привязке к этим сильным нарративам наполняются смыслом и наши личные истории бедствий. Сказания об угнетении и освобождении вдохновляют людей, объясняя и даже возвеличивая их собственные страдания. В некоторых случаях страдание облекается в величие мученичества, и образы космической войны перековывают поражение – и даже гибель – в победу.

Приносимые в жертву

Один из постов в ленте молодых джихадистов-сторонников ИГИЛ в Твиттере сообщал о смерти – или, как было сказано в твите, «мученичестве» – юного австралийского добровольца. Молодой человек, известный исключительно под боевым прозвищем Абу аль-Валид аль-Аустрали, бросил семью и работу в своей стране и отправился воевать за ИГИЛ в Сирию[447]. Сам твит сопровождался красочным постером с изображением павшего мученика, сведениями о нем и об обстоятельствах его кончины. Он принадлежал к подразделению ИГИЛ, которое пыталось занять военную базу Вади аль-Дейф на северо-западе Сирии, и был застрелен вражеским снайпером. Этот твит-некролог – лишь один из десятков, а возможно, и сотен постов, которые делаются в Сети каждый день, и всегда одинаково: в красочной рамке, обрамляющей умирающего бойца-мученика. Иногда его лицо несет на себе следы жестокого сражения. Подобные постеры твитят и потом ретвитят, часто с бурными излияниями чувств и возгласами, что он-де будет вознесен до высших небес, «и да благословит его Аллах».

В красочных электронных журналах Dabiq и Rumiyah ИГИЛ регулярно отдает дань почтения своим сторонникам, которые стали «живыми бомбами» – или, как их называют в журналах, ishtishhadi, «добровольными мучениками». Так, в июньском выпуске Dabiq за 2015 год была опубликована история двадцатипятилетних братьев-близнецов из Германии, которые вызвались стать смертниками в Ираке. Фотография смазливых улыбающихся братьев – с Кораном в руках на фоне черных игиловских знамен – была там на самом видном месте[448]. Как выяснили писавшие об этой истории немецкие газеты, они родились в 1989 году в городе Кастроп-Рауксель в северной Вестфалии, район Рекклингхаузен, звали их Кевин и Марк К. (фамилии не раскрывались)[449]. Росли они, по словам их отца, который служил полицейским, в обыкновенной семье среднего класса. Уже в старшей школе Кевин поехал по обмену учиться в Турцию и по возвращении начал ходить в мечеть. Кевин по окончании школы поступил в колледж при Рурском университете в Бохуме, где изучал горнодобывающую промышленность и энергетику. Марк пошел добровольцем в армию и получил назначение в Афганистан. Первым в ислам, по-видимому, обратился Кевин, а затем – Марк. Изначально их основные контакты с джихадистскими экстремистами проходили через интернет, где они зависали на разных сайтах и общались в твиттер-чатах. Летом 2014 года, когда у Марка были отпускные, оба по-тихому уехали из страны в Турцию, а затем – в Сирию, где примкнули к другим рекрутам ИГИЛ. Им дали арабские имена: Кевина – теперь Абу Мусаба аль-Альмани – назначили в Ирак на ответственную миссию смертника. На одном из игиловских видео он запечатлен еще с двумя добровольцами, арабом и таджиком: Кевин по-немецки объясняет, почему желает пожертвовать ради этой миссии своей жизнью. Затем показывается, как он несется по иракским дорогам за рулем грузовика, груженного семью тоннами взрывчатки, к проходному пункту на въезде в лагерь четвертого полка иракской армии в Вилаят-Шамале, что к северу от Багдада. Пронесшись через проходной пункт, грузовик подорвался, и весь лагерь четвертого полка потонул в гигантском огненном шаре. Его брат Марк вскоре отдал свою жизнь в другой миссии аналогичного плана – его набитая взрывчаткой машина взорвалась неподалеку от города Баджи, также рядом с Багдадом, уничтожив десятки сотрудников иракских сил безопасности. Снимки в Dabiq запечатлели находившихся в самом расцвете сил молодых братьев как образец мусульманской доблести. В расточаемых их подвигу славословиях постоянно изъявлялась уверенность, что «Аллах встретит их в раю».

Представление о героической и преображающей смерти – частый мотив в коммюнике вовлеченных в теракты активистских групп по всему миру. Хотя в данном случае сторонники ИГИЛ из глобального джихадистского сообщества распространяли месседж в киберпространстве, иные движения делают то же в других форматах. ХАМАС, например, чествует своих смертников с помощью плакатов, которые вывешивает на стенах Газы и городов Западного берега. В районах Бейрута, которые контролирует «Хезболла», портреты павших в борьбе с Израилем и США воинов-мучеников красуются на знаменах, свисающих с уличных ламп. Идею мученичества выражала также и архитектура святилища, украшавшего когда-то могилу еврейского активиста доктора Баруха Гольдштейна в поселении Кирьят-Арба в Хевроне. Святилище имело форму площадки, окруженной застекленными табличками и вотивными свечами; все это весьма напоминало изваяния креста в католических храмах. То было, очевидно, святилище – и посвящено это святилище было тому, кого местный охранник описал как одновременно мученика и «героя войны»[450]. Аналогичное чувство царило на торжественных похоронах мусульманских юношей, отдавших жизни в акте «добровольного мученичества», как называли атаки смертников равно лидеры ХАМАС и приверженцы ИГИЛ. Эти торжества были важным событием, а последние слова ревностных юношей в ночь перед смертью писались на видео и тайно потом циркулировали по Газе и всему Западному берегу с целью вербовки их юных единомышленников. Однако настоящими похоронами эти мероприятия не были, что символизировалось питьем подслащенного, а не горького кофе, изобилием сладостей и пением свадебных песен. В целом же эти события, будучи чем-то средним между свадьбой и религиозным праздником, являлись современным примером древнейшего религиозного обряда: апофеоза мучеников.

Аналогичные церемонии на могилах мучеников проводятся и в других религиозных движениях. Сикхские активисты гордо вывешивают снимки своего павшего лидера Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале, погибшего в ходе военной операции, осуществленной в 1984 году по приказу Индиры Ганди, премьер-министра Индии. Его фото выставлялось на почетном месте рядом с гуру – основателями традиции, а день его рождения был столь же знаковым, сколь и день его мученической кончины. Последователи Бхиндранвале чтили его как выдающийся образец преданности своему делу. По словам одного юноши, «он пошел на смерть за то, во что верил»[451]. Практически это же самое я услышал от брата одного из халистанских лидеров, погибшего в стычке с полицией: Бхиндранвале «не просто трепал языком, его дела соответствовали словам»[452].

Когда в 2009 году Скотт Редер застрелил в городе Вичита, штат Канзас, делавшего аборты врача Джорджа Тиллера, схожее ощущение испытал и преподобный Майкл Брей. Ранее он выказывал то же почтение своему другу преподобному Полу Хиллу, коего объявил мучеником после осуждения на казнь за убийства «абортников» в Пенсаколе, штат Флорида. По мере того, как смертельная инъекция становилась все ближе, Брей начал выпускать публикации, посвященные его близкому мученичеству, – не только чтобы мобилизовать способных этому помешать сторонников, но и чтобы придать этому событию религиозный смысл, если оно все же свершится. «Мы, – писал Брей, – должны молить изо всех сил» пощадить «призванного Господом Богом принести жертвенное публичное свидетельство» человека, осужденного исключительно за то, что «любил справедливость и был милосерден». Брей полагал Хилла мучеником и ужасался кровожадности правительства, способного лишить жизни столь благородного мужа[453].

Однако же Брей не заботился и не выказывал ни малейшего уважения к жизням доктора Джона Бриттона и вызвавшегося его охранять Джеймса Барретта, которых Хилл убил – или, по выражению Брея, «абортировал» – в ходе жестокого двойного убийства. Следуя любопытным образом извращенной логике, Брей считал Хилла скорее жертвой, а не убийцей, каковым его полагали власти и бóльшая часть американского общества. В этом он совершенно походил на людей, печалившихся о гибели доктора Баруха Гольдштейна, Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале, боевиков ИГИЛ и «живых бомб» ХАМАС, хотя все они обрекли множество безвинных людей на безвременную смерть. Билли Райт – североирландский активист, осужденный за участие в терактах, организованных воинствующими протестантами из рядов «Ольстерских добровольческих сил», – сообщил мне, что «нет ни малейших сомнений»: «каждый террорист» здесь твердо убежден, «что жертва – именно он». Это, по словам Райта, позволяет им «морально обосновывать свои действия для самих себя»[454].

Приблизительно это же сказал мне в интервью доктор Рантиси, подчеркнув, что арабы-мусульмане в этом столкновении – самые настоящие жертвы, а никакие не террористы или безумные «живые бомбы», какими их представляют западные СМИ. Чтобы показать, что опыт страдания превалировал над насилием с их стороны, он припомнил все те несправедливости, которые долгие годы приходилось сносить ему самому, его родным и другим арабам. Этот же аргумент выдвинул в феврале 1998 года Усама бен Ладен в своей фетве против Америки: он заявлял, что его действия – чистая самозащита, поскольку именно США объявили войну мусульманам своими «преступлениями и грехами» на Ближнем Востоке[455]. Поэтому теракты активистов вроде Рантиси, бен Ладена или их оперативников обосновываются их сторонниками как «защитные меры» благородных воителей. Если они завершают миссию и остаются в живых, их объявляют героями; если же погибают в процессе – то мучениками.

Идея мученичества весьма любопытна: у нее долгая история, и она присутствует в целом ряде религиозных традиций, включая раннее христианство. Сам Христос тоже был мучеником, как и Хусейн ибн Али – родоначальник шиитского ислама. Понятие martyr (то есть «мученик») происходит из греческого и означает «свидетеля» – скажем, чьей-либо веры. Однако в большинстве случаев мученичество рассматривается не просто как свидетельство преданности, но как исполнение религиозного акта – а именно самопожертвования.

Подобное измерение мученичества связывает его с феноменом, который некоторые ученые считают краеугольным камнем религиозности: жертвоприношением. Примечательно, что этот обряд разрушения можно найти практически в любой религиозной традиции мира. Уже само понятие указывает на духовный характер разрушения как такового, поскольку этимологически идет от латинского sacrificium, «делание святым». Самое же захватывающее в жертвоприношении – даже не то, что оно включает убийство, а что, по иронии, оно также и возвеличивает. Разрушение осуществляется в религиозном контексте, который превращает убийство в нечто позитивное. Поэтому мученичество, как и все прочие религиозные образы жертвы – это символ насилия, усмиренного (или по крайней мере возвращенного на подобающее ему место) посредством заключенного в языке религии более широкого фрейма упорядоченности.

У нас есть свидетельства, что религиозные жертвенные обряды древности были перформансами, предполагавшими убийство живых существ, – в точности как и разрушительные перформансы сегодняшнего терроризма. Позднейшее «приручение» жертвоприношения в продвинутых формах религиозной практики наподобие христианского таинства Евхаристии лишь маскирует тот факт, что в наиболее ранних формах этого обряда на священной плахе, то есть на алтаре, отдавало жизнь настоящее животное или (в ряде случаев) человек. В Танахе – книге, которую почитают за священную равно иудеи, христиане и мусульмане, – подробное руководство, как подготавливать животных для жертвенного забоя, дается в Книге Левит. Центральный характер жертвенного события был отражен в самой архитектуре древних храмов израильтян. Ведический обряд агничаяна, который насчитывает вот уже три тысячи лет и является, возможно, древнейшим из тех, что совершаются и поныне, включает сооружение изощренного алтаря, где и проводился жертвенный обряд – причем изначально, по некоторым сведениям, жертва была человеческой[456]. И совершенно точно это было так на другой стороне земного шара во времена старой ацтекской империи, где пленных врагов с королевскими почестями готовили к роли в жертвенном обряде; затем им в грудь вонзали кинжалы, вынимали еще бьющиеся сердца и приносили в дар Уицилопочтли и прочим богам. После этого их съедали сами верующие, а срезанные лица жертв превращались в ритуальные маски.

Как эти чудовищные обряды жертвоприношений могли занимать в религии центральное место? Множество ученых бились над поисками ответа в течение более чем столетия. Уже в конце XX века прорывные теории таких мыслителей, как Эмиль Дюркгейм и Зигмунд Фрейд, возрождались трудами исследователей вроде Мориса Блоха, Рене Жирара, Вальтера Буркерта и Эли Сагана, нашедших этой практически абсолютной универсальности религиозных идей и образов социальные и психологические объяснения[457]. Как полагали большинство из них, важность для общества символов насилия обусловлена тем, что в конечном счете они способствуют ненасилию.

По мысли Фрейда, к примеру, связанные с насилием религиозные символы и обряды жертвоприношений пробуждают и, следовательно, дают выход насильственным импульсам в целом. Принимая основной тезис Фрейда, Жирар его несколько корректирует, предполагая, что мотивацией к насилию являются отнюдь не психологические инстинкты вроде сексуальности и агрессии, а «миметическое желание», то есть стремление подражать противнику. Подобно Фрейду, Жирар утверждал, что роль ритуализованного насилия в обществе скорее позитивная: благодаря символам насилия люди могут «выпускать пар» в отношении сородичей, что позволяет общине достичь еще большей сплоченности. «Функция ритуала, – пишет он, – в том, чтобы „очищать“ насилие, то есть „обманывать“ его и переключать на жертв, мести за которых можно не бояться». Поскольку же участники обряда, разумеется, не имеют отчетливого понимания его социально-психологического значения, то ритуал, по словам Жирара, «пытается понять собственное функционирование в категориях веществ и предметов, способных предоставить символические точки опоры»[458].

Многое из того, что Фрейд и Жирар утверждают о функции в религии символического насилия, вполне убедительно. Даже если, как это делаю я, поставить под сомнения жираровскую идею, что единственный двигатель символов религиозного насилия – миметическое желание, можно согласиться с тем, что это действительно важный фактор. Вполне резонна и мысль, которую Жирар заимствует из Фрейда, что воспроизведение насильственных действий в обряде служит «переносу» агрессии и помогает тем самым поддерживать мир. Однако же остается ключевой вопрос: следует ли вслед за Фрейдом и Жираром рассматривать жертвоприношение как контекст для всех прочих форм религиозного насилия.

Собственное мое заключение состоит в том, что скорее война является контекстом для жертвоприношения, а не наоборот. Конечно, священную войну можно помыслить как некую смесь жертвоприношения и мученичества, когда противники приносятся в жертву, а соратники становятся мучениками. Однако за всей этой зловещей арифметикой кроется и кое-что еще, охватывающее равно жертвоприношение, мученичество и еще многое другое: космическая война. Языку религии, как отмечал Дюркгейм, присуща идея глубокого и радикального напряжения, которое он описал как различение сакрального и профанного. Эта фундаментальная дихотомия порождает образы вселенского противостояния космических сил – порядка и хаоса, добра и зла, правды и лжи, которое лишь копируют наши земные конфликты. И уяснить эту антиномию позволяет скорее образ войны, а не жертвоприношения.

На семинаре, посвященном сравнительному исследованию порядка и хаоса, один из коллег подверг жираровское утверждение об антропологических истоках образа жертвоприношения сомнению. Он предположил, что, возможно, Жирар ошибается и что сначала была первобытная охота, а уже потом, в подражание ей, возникло жертвоприношение. «Приняв вашу теорию, – ответил Жирар, – я уже не смогу связать свою теорию желания с теорией виктимизации»; вслед за его комментарием в зале рассмеялись[459]. Однако мне кажется, что смех этот был скорей нервный, поскольку замечание исследователя Эрика Ганса указывало на то самое, с чем в глубине души соглашались большинство коллег на семинаре: что первичная форма человеческой деятельности – совместное ведение организованного конфликта, против зверей на охоте или других людей – в битве. Война определяет, кто суть «мы» и «они», заявляет историю общества как череду гонений, конфликтов и надежд на искупление, освобождение и победу[460]. Начиная с древнейших эпох и до нынешнего времени устойчивый и будто бы вездесущий образ космической войны по-прежнему придает смысл также и обрядам принесения жертв.

Идея жертвоприношения, как я полагаю, имеет смысл исключительно в рамках космической войны. Жертва обряда обозначает царящее на бранном поле разрушение. Подобно врагу (и самому насилию), категориально жертва часто находится «не на своем месте» и потому является символом хаоса. Например, приносимые в жертву животные – обычно одомашненные звери, занимающие двойственную промежуточную позицию между царством людей и своим.

Когда в жертву приносили людей, их категория тоже, как правило, была неопределенной. Индийский обряд сати, скажем, был предназначен для таких аномальных существ, как вдовы – замужние женщины без живых мужей[461]. У индейских племен гуронов и сенеков в жертву приносили оказавшихся не на своем месте воинов: когда между племенами бушевала война, вражеского бойца брали в плен и приводили в семью, потерявшую сына, так что на какое-то время он восполнял им потерю. Храбреца чествовали и осыпали почестями; он знал, чем все кончится, но все равно демонстрировал мужество, а затем его подвергали ритуальным пыткам и убивали. Ближе к концу обряда ему, все еще живому и извивающемуся от боли, вырывали глаза, раздавливали и калечили гениталии, однако тот мужественно принимал свою участь[462].

Иногда в жертву приносилось само мужское или женское божество или осененные божественным духом люди вроде Иисуса или Хусейна ибн Али, чья жизнь отличалась от жизни обычных людей. Божественными их делало отнюдь не само жертвоприношение; напротив, потенциальными жертвами их делала почти что нечеловеческая святость. Такой мотив часто встречается и в литературе, и в исторических легендах. Эту тему обыгрывает, например, Герман Мелвилл в незавершенной повести «Билли Бадд»: несмотря на заикание, во всем остальном Билли настолько же морально чист, насколько подл Клаггарт – его антагонист, и намеком, что он не вписывается в окружающее общество и в конечном счете погибнет, служила именно его непорочность. Группа исследователей, проводившая кросс-культурный анализ категорий святости и моральности, пришла к аналогичному выводу относительно святых, однако сформулировала его наоборот: отбросы общества – зачастую потенциальные святые. Чтобы их мученичество и добровольное принесение себя в жертву считались чистыми, им следует быть немного юродивыми в глазах окружающих[463].

В тот же фрейм укладываются и жертвоприношения, совершенные в ходе недавних религиозных терактов. В своей работе о молодых людях, избранных двумя ливанскими сектами – «Хезболлой» и движением «Амаль» – для подрыва американских и израильских целей, а следовательно, для мученического принесения в жертву, Мартин Крамер пришел к выводу, что они удовлетворяют традиционным критериям жертвы, таким как чистота и аномальность. Это юноши – уже не дети, но еще не женаты; члены сообщества, но свободны пока еще от ответственности за семью; благочестивы, но не числятся в рядах духовенства[464]. Как показывают интервью с членами их семей и видеозаписи их завещаний, добровольно становившиеся смертниками ХАМАС молодые люди зачастую были застенчивыми, но славными парнями. В обращении они серьезны, порой немного выделяются из толпы; в итоге же, став «живыми бомбами», они оставляют о себе радостную память как о мучениках и триумфально принимаются обществом.

Не соглашаясь с тем, что я называл его молодых коллег из ХАМАС, решивших подорваться на бомбе с целью нанести вред израильтянам, «смертниками», доктор Рантиси оспаривал идею, будто они действовали из слепого или бездумного порыва или просто хотели умереть. Сам он, как я уже писал, предпочитал называть их «добровольными мучениками» – солдатами в грандиозной войне, которые самоотверженно и рассудительно отдали свои жизни за общину и религию. Судя по видеозаписям, снятым в ночь перед смертью юношей, именно такими они себя и видели. Отнюдь не избегая жизни, они стремились привести ее к совершенству и пойти на то, что полагали искупительным актом – равно личным и коллективным.

Изобретение врагов

В любом противостоянии есть герои, но гораздо важнее, чтобы был враг. Как отмечал в своем исследовании ополченческих движений Айдахо и Монтаны Джеймс Аго, понятие врага «конструируется социально»[465]. Как показало наше собственное рассмотрение сценариев войны, это действительно так в отношении практически каждого связанного с религией теракта: если врагов пока еще нет, их изобретают. Если цель сценариев космической войны – дать тем, кто в них верит, надежду и уверенность в собственной мощи, этим чувствам не возникнуть без фигуры зловредного супостата, которого можно поставить себя в оппозицию в расчете над ним возобладать. Проще говоря, без врага нет и войны.

Из этого следует, что некоторых врагов приходится выдумывать. Как отмечал в своей работе о межэтнических конфликтах Стэнли Тамбайя, «обряды насилия» в контексте религиозных беспорядков в Южной Азии неизменно вели к «демонизации жертв и их дальнейшему изгнанию или уничтожению по типу экзорцизма»[466]. Когда люди угнетены или их мучит непреклонная, безжалостная и грубая сила, демонизировать оппонента для них легко. Однако же если это не так и причины для такой демонизации туманны, для превращения относительно невинных людей в дьявольские сущности приходится немало исхитриться.

Мониторя Твиттер джихадистов-сторонников ИГИЛ, работавшие со мной студенты-исследователи обнаружили, что американцев, европейцев и израильтян там редко называли именно так, по национальности. Вместо этого их обычно именовали kafir или kuffar, то есть «неверный» или «неверные» (как правило, в качестве оскорбления). Еще их величали «крестоносцами» и «сионистами», но все эти обозначения для их оппонентов-немусульман – еще самые мягкие. «Эти шелудивые псы возомнили себя лучше людей», – писал в Твиттере один сторонник джихадистов, имея в виду израильских лидеров, которые планировали снова ввести смертную казнь, но только для неевреев[467]. Другой заявлял, что три напавшие на ИГИЛ в Фаллудже в 2016‐м силы, то есть иракская армия, шиитские ополчения и американские войска, – это «ось зла»[468].

В Мьянме радикальный буддийский монах Ашин Виратху поведал мне об имевшихся у него подозрениях, что все мусульмане заключили союз с ИГИЛ – в связи с чем, покуда не доказано обратное, их всех придется считать потенциальными террористами (как он сказал, «исламскими экстремистами»)[469]. Более того, как и многие другие политические лидеры в Мьянме, он считал все сообщество мусульман-рохинджа «пришельцами» и небирманским народом, который нужно лишить гражданства даже несмотря на то, что те живут в прибрежном регионе на северо-западе страны вот уже много поколений. В Индии во время гуджаратской бойни мусульман называли «заклятыми врагами» индуизма, к которым можно было поэтому проявлять крайнюю жестокость: обливать керосином и сжигать заживо. Во всех этих кейсах создание врага давало коллективу чувство собственной идентичности (кем они не являются) и моральную индульгенцию на какое угодно насилие по отношению к чужакам; их и впрямь считали ниже людей по достоинству.

Враги японского движения «Аум Синрикё» составляли довольно-таки причудливый коктейль: это были правительства Японии и США, масоны и евреи. Включение Учителем Асахарой в этот список масонов было, по-видимому, инспирировано чтением европейских мистиков – которые, как он заявлял, стремились приблизить Армагеддон, поскольку «верили, что Царствие Христово не приидет, пока не окончится последняя война»[470]. Исходя из похожих конспирологических теорий здесь оказались и евреи, якобы плетшие заговоры с целью добиться глобального экономического и политического контроля[471]. Вдобавок ко всем этим супостатам в проповедях Асахары встречался также туманный и обобщенный враг – что-то вроде абстрактной «силы зла», представленной местной полицией, новостными СМИ и практически кем угодно, кто косо взглянул в его сторону.

Не меньшим разнообразием отличались враги сикхизма, как их описывал предводитель халистанского движения Сант Джарнаил Сингх Бхиндранвале: среди них числились как политики, так и мутные безымянные фигуры. Он также испытывал величайшее презрение – и даже ненависть – к так называемым врагам религии: еретикам, выпавшим из дисциплинированных рядов сикхского воинства ради дармовых удовольствий современной жизни, и еще «этой даме из брахманов» – так он обычно величал Индиру Ганди. Шпильки Бхиндранвале в сторону Ганди были, по всей видимости, нацелены равно против светских и индуистских политиков, первых – из‐за партии, вторых – из‐за касты, а сам он полагал их единым злом. Его взгляды отражали ощущение многих сикхов, что «светская политика» Индии – в действительности только прикрытие для культурного доминирования индусов.

Схожий политический излом был свойственен и демонизации католиков ирландским протестантским лидером преподобным Ианом Пейсли. Называя папу «холостяком в рясе», он нападал на веру общины, которая, как опасался он сам и другие протестанты, когда-нибудь сможет обойти их числом в Ольстере и силой – в близлежащей Республике Ирландия. Вместе с тем Пейсли старался выставить обычного оппонента – лидера конкурентной религиозной группы – в карикатурном виде и дегуманизировал тем самым равно его самого и всех почитавших его католиков. Не отрицая, что они – тоже христиане, он все-таки представлял их недочеловеками и делал то, что творят обычно с врагами: отказывал им в личностном достоинстве.

В некоторых случаях враги выставлялись в карикатурном виде буквально. Так, преподобный Майкл Брей любил публиковать в своей рассылке комиксы, изображающие врачей-«абортников» и политиков из администрации Клинтона никчемными фиглярами. Кроме того, он распространял книжицу анекдотов в стиле «анекдотов про чукчей» с шутками про этих ненавистных ему докторов, где были строчки вроде: «Как понять, что абортник – крутой перец?» Ответ: «Все слова на его тотухе [sic] написаны без ошибок». Опечатка в слова «татуха» – вероятно, просто случайная – невольно делала шутку еще более тяжеловесной. Еще в другом выпуске своей рассылки Брей объяснял, что цель его юмора – «высмеивать злодеев» и что он усиливает «единственно верную позицию… ненависти к ним, а не всей этой веселенькой толерантности»[472].

За шутками, как признавал Брей, стояла серьезная попытка обезличивания, свойственного отношению практически любой группы к своему врагу – тем более в сценарии космической войны, где это грандиозный враг и дьявольское отродье. Вскоре после того, как Бенджамин Натаниэль Смит «вышел пострелять» и в итоге ранил или убил одиннадцать представителей расовых меньшинств, а затем покончил с собой, предводитель «Всемирной церкви Создателя», с которой был связан убийца, оплакивал «кончину одного белого человека»: самого Смита. Одиннадцать раненых или убитых жертв были не в счет, поскольку являлись «недочеловеками» и «человеческим мусором», как называл их лидер движения Мэтью Хейл, используя те же оскорбительные эпитеты, что и авторы «Христианской идентичности»[473].

Убитый позднее в перестрелке с правительственными силами Роберт Мэтьюс, глава отколовшейся от «Арийской нации» группы под названием «Орден», употреблял характерное для «Идентичности» понятие «человеческого мусора» в отношении черных и выходцев из Южной Америки. Он утверждал, что наряду с поддерживающими их так называемыми предателями белой расы они будут уничтожены в ходе того, что он называл «расово-религиозным Армагеддоном»[474]. Патриарх «Христианской идентичности» Ричард Батлер как-то раз пригласил своих последователей в гости к себе на участок у Хейден-Лейк, штат Айдахо, на «летнюю конференцию и отстрел нигеров». Любой встреченный «черножопый», по его словам, будет считаться «живой мишенью», а кто «откажется или не сможет убегать, неважно, по какой причине, того мы бросим собакам»[475].

Однако же главным объектом ненависти «идентичников» являются даже не черные, а евреи. Согласно идеологии движения, те с самого начала искажали библейское учение и заявляли, будто они и есть истинный Народ Израилев, наследующий Царствие Божье, а не дети Сатаны, каковыми их считали представители «Христианской идентичности». Как говорил Денвер Парментер, на соучастие в убийстве денверского радиоведущего Алана Берга его сподвигло именно учение «Идентичности», поскольку радиоканал был еврейским. «Жидов нужно мочить», – объяснил он, потому что хотя «нигеры отравляют белую расу» и заслуживают презрения, евреи еще хуже, поскольку являются, по учению «Идентичности», «корнем зла»[476].

В свете всей этой отвратительной юдофобии и учитывая, сколь часто евреев делали врагами и обезличивали на протяжении многих веков, поистине удивительно видеть, как некоторые еврейские активисты относятся ровно так же к собственным врагам – арабам. Наиболее ясно эта обезличивающая позиция проявилась в реакции некоторых сторонников радикального еврейского поселенческого движения на свадьбе вскоре после поджога палестинского дома в городе Дума, что на Западном берегу, в июне 2015 года. Как видно на загруженном на Ютьюб любительском видео, люди в толпе тычут фотографии убитой семьи ножами и радостно вопят[477]. На похоронах Баруха Гольдштейна, погибшего в драке после того, как он открыл огонь по невинным мусульманам, молившимся в Пещере Патриархов в Хевроне, некий раввин утешал его почитателей, говоря, что еврейская кровь гораздо ценнее языческой[478]. Когда последователи созданной Меиром Кахане партии «Ках» ехали на автобусе на похороны Гольдштейна, по рукам ходили газеты с фотографиями – там были простреленные головы арабов, погибших в учиненной им бойне. «Оказывается, у арабов-таки есть мозги!» – ухмыльнулся какой-то подросток, показывая пальцем на кроваво-серую массу. Его приятели заржали и стали передавать по кругу пластиковые стаканчики со сладким благословленным вином, воздавая должное памяти доктора[479].

Благодаря подобным циничным определениям какого-либо народа процесс дегуманизации лишь упрощается. Принизить и убить человека, которого знаешь и к которому не испытываешь личной вражды, непросто. Чем ненавидеть отдельных людей, куда проще определить в абстрактную категорию врага стереотипный «народ»: это хорошо выучили большинство евреев за многие века господства антисемитизма. Именно так до сих пор рассматривают евреев активисты «Христианской идентичности» – и абсолютно так же, как мы увидели, некоторые еврейские экстремисты вешают ярлыки на арабов. Для многих исламских активистов коллективными врагами являются Америка и ее народ, притом что как и почему они угрожают самим мусульманам и их культуре, обычно толком не разъясняется. После 11 сентября некоторые американцы видят врагов уже в мусульманах.

Именно этим феноменом безликого коллективного врага во многом и объясняется, почему столь многие теракты целят в обычных людей – индивидов, которых большинство наблюдателей сочло бы невинными жертвами. Серия связанных с ИГИЛ нападений в 2015–2016 годах в Париже, Брюсселе, Берлине, Стамбуле, Багдаде и Дакке пугали именно тем, что били по обыденной жизни. В парижских атаках 13 ноября 2015‐го пострадали в основном молодые люди, которые прогуливались по вечернему городу, ели и пили в кафе и кайфовали в концертном зале «Батаклан»: тогда выступала американская хэви-метал-группа Eagles of Death Metal из города Палм-Дезерт, что в Калифорнии. Спустя час после начала представления трое одетых во все черное парней влетели в зал, выкрикивая «Аллаху Акбар!», и начали беспорядочно палить в толпу. Это была лишь одна из нескольких согласованных атак той ночи, и когда бойня кончилась, под пулями полегло 130 ни в чем не повинных людей.

Схожим образом для тех, кто подрывал автобусы в Иерусалиме и Тель-Авиве, ехавшие на учебу школьники и спешившие в торговые центры домохозяйки были не вполне безвинны: они представляли некую общность – израильский социум, который был врагом во всех своих проявлениях. С другой стороны баррикад один израильтянин подтвердил, что также полагает невинных арабов врагами, ибо в «культурной войне» гражданских нет[480]. Фактически повторяя его слова, лидер движения ХАМАС заявил мне, что «в войне между арабами и евреями невиновных нет»[481]. Все израильтяне, по его мнению, солдаты либо потенциальные солдаты, и женщины и дети – не исключение. На видеозаписи интервью с Усамой бен Ладеном, сделанном спустя пару недель после 11 сентября, тот выказывает чрезвычайную радость по поводу успешной воздушной атаки на здания Всемирного торгового центра и Пентагона, благодарит за эту удачу Аллаха и, по-видимому, ни капли не сожалеет о нескольких тысячах жизней, что были погребены под руинами.

Поскольку убить того, кто тебе незнаком, довольно-таки легко, уже после терактов некоторые их исполнители пускаются в оправдания, как это было с «Подлинной ИРА» после нападения на город Ома в Северной Ирландии. Однако же чаще даже при зашкаливающем уровне человеческого страдания террористы продолжают защищать свои поступки. К примеру, Тимоти Маквей, обращаясь с сочувственной речью к семьям людей, погибших в результате подрыва федерального здания в Оклахома-Сити, по сути, воспроизвел сцену из «Дневников Тёрнера». Покончив с федеральным зданием, главные герои романа пробираются через горы щебня и помогают женщине, чье «красивое лицо было грязным и ободранным… а из глубокой раны на бедре струей лилась кровь». Террористы сожалели, что «нескольким тысячам ни в чем не повинных людей» пришлось умереть, однако остались при убеждении, что «иного пути не было» и что «разрушить Систему, не навредив тысячам невинных людей, не выйдет»[482].

Поскольку же индивидуальных личностей у всех этих жертв не было, они могли воплощать коллективного врага вроде «американской системы» или дублировать некое более абстрактное понятие зла – то есть «врага-как-такового». К примеру, Джарнаил Сингх Бхиндранвале в своих проповедях будто бы сознательно не уточнял, кто на самом деле их враг. «Чтобы уничтожить религию, – заявлял он собравшимся, – они не погнушаются ничем, самыми грязными средствами», которые будут исходить «со всех сторон и во множестве форм»[483]. Однако же вместо того, чтобы уточнить, кто эти «они», кто за ними стоит и с чего бы им стремиться к уничтожению религии, Бхиндранвале напирал на ответные меры: необходимо собрать всю волю в кулак, сражаться и защищать веру – если потребуется, ценою собственной жизни. «Молю вас, безучастные ныне юноши», – заламывал себе руки Бхиндранвале, напоминая, что окончательное решение, встать ли на сторону истины или же зла, остается за ними[484].

Более того, в представлении врага как некой туманной и почти недочеловеческой фигуры есть нечто поэтически притягательное – как в образах «человеческого мусора» у «Идентичности» или «крыс» и «паразитов» в Твиттере сторонников ИГИЛ. Поскольку цель религиозного образа космической войны – утвердить торжество порядка над хаосом, понятно, почему противники в ней настолько бесформенны: они символизируют бесформенность как таковую, и даже когда в качестве символов выступают конкретные люди или правительства – евреи, арабы, Америка, – эти концепции остаются столь широкими и размытыми, что редко заходят дальше метафор.

Пластичность идеи врага позволяет ей охватывать больше одной группы. Попытки «делегитимировать» оппонента в качестве врага, как утверждает политолог Эхуд Шпринцак, в действительности неизменно «расщеплены»: вызванная, по его выражению, «радикализацией экстремистской группы» ненависть относится к «двум разным сущностям»[485]. В этих случаях к врагам относится не только первичная, но и вторичная цель, то есть люди и сущности, которые якобы помогают первичной цели или как-либо ее поддерживают.

Первичный враг – это угрожающие активистам конкуренты в поле религии или местные политические власти, которые являются для них «природными» соперниками в конфликте и объектом враждебности. Угроза же, исходящая от вторичного врага, гораздо менее очевидна: к примеру, таковым может быть независимый политический лидер или стремящийся быть беспристрастным важный человек в правительстве. Оба вызывают у активиста лютое неприятие, поскольку мир для него разделен космической войной на героев и злодеев. Вторичные враги вроде властей предержащих не только, по его мнению, защищают первичных, но и принижают само понятие космической войны. Один из величайших грехов этих вторичных врагов, с точки зрения радикала, заключается в их неспособности воспринять идею абсолютного и священного противостояния с подобающей тому серьезностью. Вместо этого они впустую чешут языками – как если бы речь шла о каких-то вразумительных разногласиях, относительно коих рациональные люди могли бы прийти к компромиссу или даже согласию. Для тех, чей мир охвачен войной, подобные взгляды – анафема.

Так, игиловские добровольцы выказывают совершеннейшее презрение к ведущим политикам исламских стран, называя их «псевдомусульманами». Наиболее жесткие образчики риторики лидера ирландских активистов преподобного Иана Пейсли обращены против так называемых отступников – умеренных деятелей со стороны протестантов. Однажды, когда одна протестантская делегация куда-то его пригласила, но с уважением к его позиции попросила быть посдержанней в выражениях, Пейсли пригрозил пинками выставить их за дверь. Позднее он объяснил, что это были «эмиссары ада, вот кто они такие, посланные Вельзевулом и науськанные самим Сатаной склонить человека Божьего к компромиссу»[486]. Умеренных и «современно мыслящих» представителей своей общины нещадно бичевал и воинственный сикхский лидер Джарнаил Сингх Бхиндранвале; особенно же его гневили те, кто вопреки сикхскому обычаю не отращивает длинных бород и волос и «зарится на административные должности во власти»[487]. Некоторые христианские активисты даже меньшинства не презирали так, как ненавидели белых либеральных защитников гражданских прав. «О. Джей Симпсон был героем», – заявлял один из предводителей «Арийской нации», вспоминая о том, что Симпсон убил свою белую жену вместе с ее ухажером-евреем, поскольку «одним махом покончил с жидярой и расовой предательницей»[488].

Особенно же легко вторичными целями становятся люди из правительства, которые покрывают первичного врага и принижают саму идею, что обычный земной конфликт может возвыситься до космической войны. Более того, в качестве защитников общественного порядка они естественным образом оказываются врагами ощущающих, что для перестройки системы необходима хотя бы малая толика революционного хаоса. По словам рабби Меира Кахане, к светскому правительству в Израиле он питает даже большее отвращение, чем к палестинским арабам: те вызывают у него скорее жалость, чем ненависть[489]. Махмуд Абухалима говорил, что его невероятно бесят светские мусульмане вроде египетского президента Хосни Мубарака, который, по его мнению, не является мусульманином вовсе. Мубарак для него был волком в овечьей шкуре, который только прикрывался исламом, но на самом деле «разбавил» исламский закон[490]. Что касается преподобного Иана Пейсли, то ему удавалось презирать правительство Великобритании, даже требуя от него поддержки юнионистов: умеренная и примирительная политика Лондона в отношении католиков вызывала у него такое бешенство, что он даже называл премьер-министра Маргарет Тэтчер «порченой, коварной и лживой бабой»[491].

Ненависть к правительству в качестве первичного либо вторичного врага в космической войне приводила активистов к убийствам политиков. Целый ряд преступных заговоров (хотя ни один из них благодаря бдительности властей и не преуспел) был направлен на президента Барака Обаму. В 2016‐м во время своей президентской кампании в США республиканский кандидат Дональд Трамп намекал, что его конкурентку Хиллари Клинтон запросто могут убить сторонники второй поправки к Конституции, которая касается прав на оружие. В иных случаях политические лидеры в итоге действительно гибли от пуль радикалов. Так, ирландские националисты из рядов «Временной ИРА» убили британского лорда Луиса Маунтбэттена. В Египте связанный с движением «Аль-Джихад» мусульманский экстремист убил президента Анвара Садата. В Индии собственные сикхские телохранители премьер-министра Индиры Ганди убили ее в отместку за отданный индийской армии приказ атаковать Золотой храм сикхов. Спикера египетского парламента Рифаата аль-Магуба убили члены той же радикальной исламской организации, на чьих руках уже была кровь Садата. В Алжире убили гражданского председателя Высшего государственного совета, за которым стояли военные; сделали же это, предположительно, люди из находящегося вне закона «Исламского фронта спасения». Окрыленный победой и мирным договором с палестинцами, израильский премьер-министр Ицхак Рабин погиб от пули еврея, для которого невыносимой была сама мысль о компромиссе с арабами; ранее же его высмеивали сторонники устроившего бойню в Хевроне Баруха Гольдштейна. На его похоронах они ругались на израильское правительство, и любое упоминание Рабина или других правительственных фигур тут же провоцировало свист и улюлюканье. Когда сторонники партии «Ках» ехали в автобусе на похороны, одна женщина с гордостью рассказывала приятелям, что ее сын сует фотографии Рабина и прочих видных политиков в унитаз, рисует им на лицах концентрические круги и потом целится в них во время мочеиспускания[492].

Вражеская Америка

Чаще любой другой нации в риторике множества активистов по всему миру первичным или вторичным врагом назначают Америку. Их гнев, как показали атаки 11 сентября 2001 года, нацелен не только на правительственные, но также и экономические символы – не только на Пентагон, но и ВТЦ. Еще более широкий круг целей охватывает также американских бизнесменов, культуру и саму американскую «систему» – этот предельно абстрактный термин обозначает совокупность людей или сущностей, ответственных за функционирование страны как политической, экономической и общественной единицы. Впрочем, в США теракты проводятся реже, чем в иных местах: во втором десятилетии XXI века крупнейшие атаки имели место в Ираке, Афганистане, Пакистане и Сирии, растерзанной на части войной[493]. Ранее, в 1990‐е годы, отдел Госдепартамента США по борьбе с терроризмом в своем рапорте отмечал, что непропорционально большое количество нападений по всему миру направлено именно против американских граждан и учреждений[494]. Однако же хотя число терактов на американской земле несравнимо с десятками прецедентов в других странах мира, их символизм враждебности по-прежнему крайне силен.

Усама бен Ладен говорил, что Америка – это враг всего мира. Почему это так, разъяснил один из членов движения, связанных с сетью «Аль-Каиды»: причина, по словам Махмуда Абухалимы, не только лишь в том, что США поддерживают светские режимы вроде египетского, который он и его коллеги полагают откровенно репрессивным, но и благодаря истории их собственных терактов. В этой связи Абухалима сравнил бомбежку США Хиросимы и Нагасаки с подрывом федерального здания в Оклахома-Сити[495]. Продолжительной речью в конце судебного заседания духовный наставник Абухалимы, шейх Омар Абдель Рахман, окончательно убедил его в необходимости подрыва Всемирного торгового центра, предсказав, что «отмщающий» Бог «сотрет Америку с лица земли»[496]. Его слова резонировали с тем, как Америку определял бен Ладен: «величайший террорист во всем мире»[497]. По его словам, выбор Америки для атаки был обусловлен множеством ее «преступлений», в числе которых – «захват исламских земель в святейшем из мест – Арабском полуострове, разграбление его богатств, помыкание его вождями, унижение его населения, угрозы в адрес его соседей и превращение размещенных на полуострове баз в орудие для противостояния соседним мусульманским народам»[498]. Рассматривая действия Америки как объявление войны мусульманам, бен Ладен выпустил фетву, призывающую «каждого мусульманина» «в порядке личного долга» примкнуть к нему в праведной борьбе, чтобы «убивать американцев вместе с их союзниками». Это, как уверял он своих сторонников, «соответствует словам Господа Всемогущего», а «каждый мусульманин, который верует в Бога и стремится к награде», должен «исполнить Господне повеление»[499].

Почему же Америка предстает корнем всех зол? Для обозревателей международной политики вопрос этот непростой, а для рядовых американцев – почти что неразрешимый. В те адские часы 11 сентября они с ужасом наблюдали, как их сограждане и символы их страны уничтожались незнакомыми им людьми, принадлежавшими к культурам, которые они с трудом нашли бы на атласе мира, и по совершенно неочевидным тогда причинам. из обрывочных слов людей, считавших Америку своих врагом, пару мотивов, однако же, вычленить можно.

Один такой мотив уже был упомянут: Америка – зачастую вторичный враг. Будучи торговым партнером и политическим союзником множества режимов по всему миру, она напрямую заинтересована в укреплении их стабильности – и это часто ставит США в не слишком выгодное положение защитника и покровителя светских правительств – первичных врагов в глазах религиозной оппозиции. В 2004 году в Ираке США способствовали появлению демократически избранного светского правительства, так что у власти оказались шииты, а сунниты были вытеснены на периферию. В Египте по следам Арабской войны 2011 года во вмешательстве в местную политику США обвиняли и «Братья-мусульмане», и милитаристские режимы. Еще ранее один египетский исламский шейх говорил своим последователям, что «за этими неисламскими правительствами стоят американцы», что цель американской политической и экономической поддержки – «усиливать их», чтобы те могли «сокрушить исламские движения»[500]. После неудачной попытки военного переворота в Турции в 2016‐м поговаривали, что заговор придумало американское ЦРУ. В случае же предреволюционного Ирана аятолла Хомейни полагал шаха и американское правительство повязанными, как темные близнецы-братья: Америка была запятнана сотрудничеством с шахом – а тот, в свою очередь, был развращен тем, что «пособничал сатанинским силам», то есть Америке[501]. Когда Хомейни молился «прекраснейшему Господу Богу, чтоб защитил от лютой злобы грязных предателей», и просил Его «покарать врагов», то подразумевал, что главный предатель – шах, а враг – Америка[502]. В случае Ирана действительно есть свидетельства, что США участвовали в свержении предыдущего правительства, помогая привести к власти шаха вместо демократического режима, во главе которого стоял Мохаммед Мосаддык, поскольку в то время американские власти думали, что он ведет Иран в сторону социалистического блока.

Вторая причина, по которой Америку считают корнем всех зол, – это то, что она прямо или же косвенно производит и поддерживает современную культуру. В мире, где даже сельские жители в самых отдаленных уголках земли все чаще имеют доступ к MTV, голливудским фильмам и интернету, наполняющие их образы и ценности – преимущественно американские. Юные сторонники ИГИЛ используют для обмена сообщениями современнейшие технологии вроде Твиттера, Ютьюба и Даркнета, зачастую делают целями своих нападок поверхностность и материализм европейской и американской культуры.

Именно эта культурная угроза и подтолкнула Менахема Фрумана, ортодоксального раввина, жившего в еврейском поселении на Западном берегу неподалеку от Хеврона, к регулярным встречам с близкими к ХАМАС муллами из близлежащих деревень. С Фруманом я пообщался в его скромных апартаментах в поселении неподалеку от палестинской деревни, где, по его словам, они встречались с тамошними муллами, соглашались между собою в том плане, что нынешние городские ценности никуда не годятся, и спорили о том, какая страна ответственна за это в большей степени. Когда же муллы заявили, что США – это «престол дьявола», Фруман всецело их поддержал[503]. Мысля в эту же сторону, Махмуд Абухалима рассказал о своем огорчении, что ислам в своем влиянии на глобальные СМИ намного уступает светской Америке – которая, по его мнению, использовала информацию как орудие для продвижения аморальных ценностей секулярного общества[504].

Третья причина ненависти к Америке – экономическая. ВТЦ символизировал ее глобальный экономический охват, и бен Ладен еще до 11 сентября называл экономическую эксплуатацию одним из факторов западного доминирования над мусульманскими странами на Ближнем Востоке, которому они должны сопротивляться. Игиловские главари также полагали, что американское влияние в регионе связано с недопустимым экономическим колониализмом; поэтому они проворно захватили контроль над иракскими нефтяными месторождениями и перерабатывающими заводами – не только потому, что те представляли ценность для игиловского режима, но и поскольку символически демонстрировали, что местные исламские организации таки могут восстановить контроль над ценнейшим из ресурсов их региона. Хотя национальный состав большинства осуществляющих международную торговлю корпораций является смешанным, многие из них базируются в США или как-либо повязаны с Америкой – и даже те, которые формально являются европейскими или японскими, считаются во всем похожими на американцев и неявно американскими по духу и стилю. Говоря о жаждущих уничтожить ислам «сатанинских» силах, аятолла Хомейни называл не только евреев, но и куда более «сатанинских» западников – особенно «безбожных» глав корпораций, якобы считающих ислам «главным препятствием на пути своих материалистических амбиций и величайшей угрозой для их политической власти»[505]. Аятолла дошел до того, что объявил, будто «все проблемы Ирана суть следствие коварства „зарубежных колониалистов“»[506]. По другому поводу, смешав в одну кучу политические, личные и духовные проблемы, он абстрактно рассуждал о космическом враге – западном колониализме – и «темном и страшном будущем», которое «агенты колониализма, да проклянет их всех Господь Бог Всемогущий», готовят исламу и мусульманам[507].

Пророча исламу «темное и страшное будущее», аятолла подразумевал всемирное господство американской экономики и культуры. Исходя из этого, четвертая причина считать Америку врагом – страх перед глобализацией. Опасения аятоллы Хомейни разделяют не только в исламском мире, но и в других регионах, включая сами же США: местные праворадикальные ополчения убеждены, что провозглашенный президентом Бушем-младшим «новый мировой порядок» – не просто призыв к международному сотрудничеству, а целый заговор с целью захватить власть во всем мире. Всецело разделяя эту паранойю относительно глобальных планов американского руководства, игиловский глянец Dabiq изображал присутствие американских войск по всему миру как доказательство, что Америка – это всемирная шайка заговорщиков, помешанных на установлении контроля над целой планетой.

Некая доля истины в этих определениях – как, впрочем, и в большинстве стереотипов – имеется. Доминирование американской экономики и культуры в самых различных обществах осуществляется таким образом, что не может не вызывать у их защитников опасений. Обширные финансовые и медийные сети связанных с Америкой корпораций и информационных систем окутывают весь земной шар. Серьезные конфликты между секулярной и религиозной жизнью, которые разворачиваются по всему миру – объективная реальность, и Америка обычно встает на сторону секуляристов; финансовая же помощь, предоставляемая лидерам Египта, Саудовской Аравии, Иордании или Израиля, сильно увеличивает политический вес тех, кто выступает против воинствующих «религиозников». Более того, после распада СССР Соединенные Штаты остались едва ли не единственной слаженной военной силой на международной арене – в связи с чем являются легкой мишенью для всякого рода нападок, когда люди чувствуют, что их жизни идут наперекосяк или управляются какими-то непонятными силами. Однако недолюбливать Америку – это одно; полагать же ее космическим врагом – совсем другое.

Когда на США навешивается ярлык врага в космической войне, они обрастают сверхчеловеческими – или, быть может, недочеловеческими – качествами, впрочем, имеющими очень мало общего с живущими там людьми. Ненависть вызывают не сами американцы, а именно образ страны – овеществленное понятие «американскости». У тех, кто ненавидит их коллективный образ и почитает его за космического врага, отдельные американцы зачастую встречают теплый прием. Впервые я осознал это в Газе, когда беседовал с предводителем ХАМАС доктором Абдель Азизом Рантиси об отношении его движения к Америке и ее произраильской позиции. Угощая меня кофе в уютной гостиной у себя дома, Рантиси признал, что США являются вторичным врагом, поскольку напрямую содействовали появлению Израиля и угнетению палестинских арабов. Поэтому, с его точки зрения, их звание врага – вполне заслуженное. «А как быть с отдельными американцами? – осторожно спросил его я, приведя в пример американских профессоров. – Могут ли и они стать мишенью?»

«Вроде вас? – уточнил Рантиси, как будто чем-то удивленный. – Вы не в счет. Вы наш гость»[508].

Демонизация и стадии усиления

Враги в смысле «оппонентов» есть у каждого, однако чтобы стать объектом религиозного терроризма, им необходимо стать чем-то исключительным: космическими врагами. Когда игиловский журнал Dabiq описывал Америку как воплощение «сил зла», то не просто указывал на проблему, с которой должны иметь дело верующие, а изображал мифическое чудовище, с которым им придется сразиться, и усмирить его способна лишь божественная сила. Вопрос здесь в том, как это происходит: как образ оппонента пересекает красную линию и становится дьявольской сущностью, предметом глубокой и устойчивой ненависти.

«Демонизация» – так я называю этот процесс, по итогам которого создаются демонические враги. Это часть конструирования образа космической войны, и некоторые из перечисленных в конце предыдущей главы критериев, которые обусловливают священную войну, можно отнести и к дьявольскому оппоненту. Когда противник отвергает чьи-либо моральные или духовные взгляды; когда представляется, будто враг своей мощью способен стереть его общину, культуру и его самого с лица земли; когда победа оппонента – нечто немыслимое; и когда врага нельзя победить скудными человеческими силами – все эти предпосылки увеличивают вероятность, что чей-либо оппонент предстанет в его глазах сверхчеловеческим супостатом, то есть космическим врагом. Цель процесса демонизации – умалить мощь чьего-либо оппонента и дискредитировать его; принижая его и высмеивая его недочеловеческую природу, можно утвердить собственное превосходство и моральную силу.

В некоторой мере процесс демонизации схож с процессом «делегитимации», описанным у Шпринцака. Так, он выделил три последовательные стадии дискредитации оппонента, его принижения и уменьшения его силы[509]. Первая предполагает кризис доверия к авторитету режима или его политике. Вторая – конфликт легитимности, в которой активная группа «готова усомниться в легитимности системы в целом»[510]. Третья стадия означает полномасштабный кризис легитимности. На этой стадии активная группа распространяет свою враждебность на любого из членов общества, который будет ассоциироваться с нелигитимным в их глазах режимом, так что режим и обычные граждане демонизируются – или, как пишет Шпринцак, «понижаются в достоинстве, пока не окажутся в рядах худших врагов или недочеловеческих сущностей»[511]. Именно дегуманизация позволяет группе «без малейших сомнений творить злодеяния»[512]. И именно на этой стадии, по мысли Шпринцака, вступает в игру терроризм.

В целом я поддерживаю Шпринцака в том плане, что эффект демонизации проявляется в делегитимации оппонента. Когда добровольцы ИГИЛ бранили шиитские ополчения с иракским правительством «крысами» и «паразитами», то стремились уничтожить доверие к руководству страны и подорвать его авторитет. Иногда это даже срабатывало. Если же не ограничиваться обзывательствами, теракты, которые оппонент, очевидно, не может никак контролировать, могут быть действенным инструментом для подрыва его легитимности – как обнаружил на израильских выборах 1997 года премьер-министр Шимон Перес. Проводником делегитимации тогда выступил именно терроризм.

Однако же так случается не всегда. Иногда правительство реагирует на терроризм так, что его авторитет для его сторонников лишь усиливается – как это произошло с реакцией на теракты, которую предложили Британия и Франция. В прочих случаях теракты, в особенности завязанные на религии, совершались не с целью делегитимировать, хотя зачастую в итоге этого и достигали. Это вопрос мотивации: стремились ли исполнители тех или иных терактов к тому, чтобы уничтожить доверие к своим оппонентам? Когда я напрямую спрашивал об этом причастных к терактам людей – доктора Рантиси и стоявших за подготовкой «живых бомб» хамасовских оперативников, а также Махмуда Абухалиму и его соратников по подрыву Всемирного торгового центра, – те отвечали весьма расплывчато. Масштабы конфликта, по их словам, таковы, что подобные действия вполне обоснованы и неизбежны.

Если отправляться от слов активистов, оказывается, что их первичная цель – вовсе не делегитимировать оппонента. Большинство религиозных активистов, по всей видимости, не мыслят тактически. Вместо того чтобы пытаться сладить с оппонентами стратегически, вырабатывать тактику и изыскивать способы их дискредитировать, активисты полагают, что участвуют в великом конфликте, в котором дискредитация оппонентов происходит сама собой – и, может быть, даже задним числом. Предпосылкой равно делегитимации и демонизации является само это переживание участия в космической войне.

Убедительность идеи космической войны для религиозных активистов связана, как мы уже видели ранее, с тем, что она облагораживает и возвеличивает их самих как ее участников – в особенности же тех, кто отчаялся в своих обстоятельствах и дерзновенно им противостоит. В этом смысле эта концепция – попытка не делегитимации, а дегуманизации: тем, кто иначе бы был ими парализован, она дает выход из унизительных и невыносимо тяжких положений. Они становятся террористами не только чтобы принизить врагов, но и чтобы самим обрести ощущение силы.

В Израиле Меир Эттингер повторял слова своего деда, рабби Меира Кахане, который рассматривал космическую борьбу как бесконечную полосу унижений. Всю их историю евреев порабощали враги, которых затем карал Господь Бог. Кахане говорил о Господнем возмездии язычникам. Начав с бедствий от фараона во время Исхода из Египта более трех тысяч лет назад, он кончил нашими днями, когда язычники были посрамлены основанием Израиля[513]. Эти же слова повторил Йоэль Лернер, сообщив мне, что «Бог всегда сражается с врагами Своими» и что «орудия в этой битве» – активисты вроде него самого[514].

Оба этих явления – демонизацию и оформление идеи космической войны – можно считать попыткой возвеличиться, усилиться и преодолеть унижение. Это стадиальный процесс, в котором теракты совершаются лишь на поздних стадиях паттерна, начинающегося с чувства беспомощности. Сами же эти стадии таковы.

Стадии символического усиления

1. В мире все пошло вверх дном. Процесс начинается с реальных проблем: это израильская оккупация Палестины, разложение секулярных правительств в Египте и Индии, военное присутствие США на Ближнем Востоке и то, что они поддерживают саудовский режим, дискриминация арабов-суннитов в Сирии и Ираке, дегуманизация и ускоренные социальные изменения в современных обществах Японии, Европы и тех же США, обесценивание по всему миру традиционных ценностей с наступлением эпохи глобализации. По большей части люди успешно приспосабливаются к новому положению дел, иные же восстают на нее политически и в культуре. Немногие, кому эти изменения даются наиболее тяжко, полагают, что это знаки конца времен, – и именно они составляют костяк оформляющихся культур насилия.

2. Отвержение обычных путей решения проблемы. Большинство людей, которые трудно переживают эти отчаянные обстоятельства и хотят перемен, присоединяются к различным политическим или же социальным кампаниям – иногда успешным, порой не очень. Однако же они по-прежнему думают, что перемен можно добиться каким-то обычным путем: переизбрать власть, лоббировать изменения в социальной политике, мобилизовать сторонников. И напротив, немногие включенные в структуры насилия полагают, что достичь улучшения ситуации привычными способами невозможно. Их фрустрация относительно окружающего мира переживается как бессмысленность жизни и перспектива совершеннейшей личной неудачи.

3. Демонизация и космическая война. Агенты культур насилия – люди, которые испытывают в этой, казалось бы, безнадежной ситуации отчаяние и уходят в глухую оборону, – находят прибежище в религии: это космическая война. Стоит им демонизировать своих оппонентов и назвать их «крысами», «паразитами» или «силами зла», как мир вновь обретает смысл. Некогда угнетенные люди осознают, что все это время их унижали, – и понимают, кого именно им винить за их горестную ситуацию. Важней всего то, что они обретают надежду: если в этой борьбе есть божественное измерение, Бог будет на их стороне, и несмотря на все доказательства обратного, все-таки они могут взять в ней верх.

4. Символические манифестации силы. Заключительная стадия – это демарши, символически обнаруживающие всю глубину противостояния и ту силу, которой, по их мнению, обладают агенты культур насилия. Эти перформансы могут включать проведение в узком кругу агитационных собраний и публичные демонстрации, публикацию книг или новостных листков, заваливание интернета постами в соцсетях, постановку высмеивающих космического врага «спектаклей», размахивание оружием с целью продемонстрировать свою военную мощь, разработку различных коммуникационных систем и организаций, в конечном счете – создание альтернативных властных структур со своими войсками, судами, министрами и социальными службами. В моменты особенно сильного напряжения принадлежащие к культурам насилия люди, которые стремятся к символической демонстрации своей силы, могут пойти на крайнюю меру – теракт; это может быть отдельный случай, регулярные наступления в ходе затянувшейся партизанской войны или способ территориального контроля.

Таким образом, демонизация – всего лишь фрагмент более общего поведенческого паттерна, посредством которого люди отчаянно пытаются привнести в мир хоть какой-то смысл и сохранить над ним контроль. Теракты – один из множества способов символически утвердить свою власть над угнетателями и восстановить свой личностный статус. Такую эйфорию надежды, что удача однажды им улыбнется, испытывали все агенты культур насилия и те, кто хотя бы и косвенно участвовал в актах усиления. Благодаря подобным манифестациям силы они ощущают, что победа уже в кармане. Увы, зачастую это ощущение мимолетно – и еще печальнее то, что оно дается столь ужасной ценой.

10. Воинская мощь

Космические масштабы конфликтов, в которых, по мнению большинства террористических групп, они участвуют, с точки зрения внешнего наблюдателя делают победу немыслимой даже в теории. Когда «Боко Харам» подмял под себя огромные территории в Северной Нигерии, а ИГИЛ захватил контроль над западным Ираком и восточной Сирией, провозгласив основание халифата, это были примечательные исключения. Однако же власть «Боко Харам» оказалась довольно хрупкой, а «государство» ИГИЛ даже на момент наибольшего географического охвата в 2015 году представляло собой не более чем паутину захваченных поселений и городов, соединенных слабо охранявшимися дорогами. С началом массивного контрнаступления в 2016‐м игиловское владычество над множеством иракских поселений и аванпостов рассыпалось карточным домиком. В мае 2016‐го официальный спикер движения Абу Мухаммад аль-Аднани сделал заявление, в котором рекомендовал недоброжелателям воздерживаться от слишком поспешной радости по поводу того, что ИГИЛ теряет территории. «Настоящее поражение, – заявлял он, – это потеря воли и стремления к борьбе»[515]. Это его чувство разделяли многие тысячи добровольцев, которые поддерживали его онлайн в Твиттере и других соцсетях либо съезжались в регион, чтобы сражаться за воображаемый халифат. Для них это противостояние не ограничивалось только властью над захваченными территориями – однако же именно власть и сила были тогда на кону. В обращении к верным сторонникам со всего мира игиловский предводитель Абу Бакр аль-Багдади разъяснил, что совершение терактов ради движения помогает ему усилиться. «Терроризм – это преодоление унижения, рабства и подчинения», – говорил он, прибавляя, что это позволит вовлеченным в него мусульманам «жить как настоящий мусульманин – жить достойно, сильным и вольным»[516]. Несмотря на то что аль-Багдади убеждал своих последователей спешить в Сирию и Ирак, чтобы примкнуть к ИГИЛ в качестве бойцов, многие из них поддерживали его удаленно, из мест вроде Лондона, Брюсселя, Детройта, Карачи или Туниса, сидя за компьютерами и воображая себя солдатами в грандиозной космической битве. Впрочем, порой они действительно выходили на улицу и выступали в качестве бойцов. Теракты вроде нападения на рождественскую офисную вечеринку в Сан-Бернардино в 2015‐м были способом примкнуть к движению издалека. Множество из этих добровольцев со всего мира и большинство из тех, кто стекался, чтоб сражаться за ИГИЛ в Ираке и Сирии, материально от этого выигрывали очень мало. Кому-то это стоило больших жертв в плане денег, времени и семейных уз; некоторым это стоило жизней.

И все-таки, чем-то жертвуя и трудясь на дело движения, бóльшая часть боевиков ИГИЛ ощущали себя благороднее и сильнее, даже если их действия не приносили им непосредственных материальных или политических выгод. Ту же позицию занимали организаторы атак на Всемирный торговый центр и трагических взрывов «живых бомб» в Израиле. Сама манера, в которой велись эти и другие сражения – насильственные демарши небольших групп против несравненно лучше вооруженных оппонентов, – обрекали их, казалось бы, на верную неудачу. Едва ли можно воспринимать всерьез представление, будто всё это – рациональные попытки захватить или удержать власть, по крайней мере если говорить про обыкновенный расчет. Однако же террористы могут находить нечто воодушевляющее, даже какую-то награду, в самом противостоянии. Именно из‐за этого переживания собственной мощи им кажется, что игра стоила свеч.

«Лучше погибнуть так [став „живой бомбой“], чем каждый день – от фрустрации и унижений», – сказал мне лидер политического крыла ХАМАС, чьи слова удивительным образом напоминали высказывания игиловского главаря аль-Багдади[517]. И далее он заявил, что сама сущность ислама, по его мнению, состоит в защите «достоинства, земли и чести», и пересказал историю, которую когда-то поведал Пророк: некая женщина постилась каждый день, но поскольку она унижала своих ближних, ей все равно было суждено попасть в ад[518]. Мораль этой истории, по его словам, в том, что задеть чью-либо честь есть самое худшее, что может совершить человек, и противостать этому может только достоинство: честь, которую дает нам религия, и мужество защищать свою веру. Интересно, что противоядие от унижения для него – связка религии и насилия.

Сопротивление бесчестию с помощью воинственного благочестия – мотив, красной нитью проходящий через множество случаев религиозного насилия в последние десятилетия двадцатого века и первые – двадцать первого. Доктор Барух Гольдштейн пошел на убийство невинных мусульман в Пещере Патриархов в Хевроне якобы из‐за чувства, что евреев подвергли бесчестью. Схожее чувство гордости просвечивает и в нервной браваде хамасовских смертников на видео, сделанных в ночь перед миссией, и в твитах молодых добровольцев на пути в Сирию, где они, скорее всего, отдадут свои жизни в бою. Завербованный в ИГИЛ по интернету британский подросток заявлял, что ему больно за то, как обращаются с бангладешской мусульманской общиной в его стране, и что он охотно покинул Великобританию с намерением примкнуть к ИГИЛ. В итоге же он оказался в тренировочном лагере в Сирии, где признался, что тоскует по родителям, – как он писал, «мы все тут скучаем по маме», – но присовокупил, что «останется и будет сражаться до победы халифата или собственной гибели»[519]. Подобная же бравада характерна для многих юных сикхских бойцов в Индии: в разговоре со мной они заявляли, что в борьбе хотят принести славу общине и что их бесит, когда власти не относятся к ним всерьез[520]. Как сообщил мне один из его бывших учеников, в Японии Сёко Асахара хотел быть не просто «как король», но и «как сам Христос»[521]. Ашин Виратху же говорил, что полагает себя рупором широких буддийских масс[522].

Во всех этих случаях вовлеченность в насилие придавала ощущение силы – и притом диспропорционально мощное по сравнению с тем, чего этим насилием удавалось достичь. Поэтому я описываю его как «символическое усиление». Называя его символическим, я вовсе не отказываю этому усилению в реальности. В конце концов, ощущение силы по большей части зависит от восприятия, и во множестве случаев влияние этой полученной активистами силы на их общины, их отношения и на них самих, равно как и на представителей власти, которые начинали их опасаться и боязливо уважать, было самым что ни на есть реальным. Однако же символические исполнения насилия – перформативное насилие, как я его обозначил ранее, – усиливает по-особенному, поскольку лишь изредка ведет к захвату территорий или созданию армии в обычном понимании военного успеха. Для большинства этих донкихотствующих бойцов величайший успех заключен в самой битве и пьянящей уверенности, что они – солдаты и борются за великое, даже если в обыкновенном военном понимании они проигрывают те битвы, выиграть в которых зачастую вообще невозможно.

Усиление для мужчин-маргиналов

За всеми гражданами-бойцами его великих сражений общество закрепляет приемлемую – и даже героическую – социальную роль и моральный карт-бланш на убийство; они ведь солдаты. Именно так, по очевидным причинам, видят себя и многие члены радикальных религиозных движений. Последователи ИГИЛ, даже если никогда не участвовали в реальном бою, часто называют себя моджахедами – буквально «воинами, ведущими джихад». Шейх Абдель Рахман называл себя «солдатом и верным слугой Аллаха»[523]. Преподобный Майкл Брей, когда-то учившийся в военно-морской академии в Аннаполисе, но так и не окончивший подготовку, полагал себя «воином Христовым»[524]. Никогда не служившему в армии Андерсу Брейвику нравилось выкладывать в сеть фотографии, где он в военной форме. Бывший сотрудник «Арийской нации» говорил, что в движение его привлекли флаги, парады и униформа[525].

Для многих активистов, однако, милитантная поза – не просто бурные чувства. В свое время они действительно были солдатами в реальных войнах и продолжили пестовать свою идентичность «героев войны» – или, быть может, растягивать преждевременно окончившиеся карьеры – в воображаемых войнах политически-религиозных конфликтов. На 2009 год, перед тем, как обратиться против своих товарищей и расстрелять тринадцать человек, Нидал Хасан был врачом Медицинского корпуса армии США. Тимоти Маквей и Терри Николс – пара молодых людей, которые подорвали федеральное здание в Оклахома-Сити, – тоже когда-то были солдатами и ветеранами Войны в заливе. Во время операции «Буря в пустыне» Маквей, по рассказам, получал удовольствие от убийств и хвалился, что снес какому-то иракцу голову из винтовки с девяти сотен метров. Когда во время последнего сражения, безнадежной для противника стычки, обернувшейся методичным уничтожением всех оставшихся иракских сил, был отдан приказ прекратить огонь, Маквей сначала был в лютом бешенстве, а потом достал видеокамеру и расхаживал по месту бойни, снимая мертвых иракцев[526]. Когда по окончании войны Маквей вернулся в США, то продолжил носить армейскую одежду и собирал оружие, как будто готовясь к битве. В этом плане он ничем не отличался от тысяч других наводнивших США одетых в униформу активистов ополчений. Один из них, по имени Гордон Селлнер, который придерживался той же, что и Маквей, идеологии «Христианской идентичности» и застрелил помощника шерифа в Монтане, забаррикадировался у себя в хибаре и оттуда слал ультиматумы, подписываясь как «воин Христа и страны ради»[527].

Аналогичные армейские связи были и у прочих религиозных активистов. В качестве моджахедов на полях Афганистана сражались Махмуд Абухалима и другие последователи Усамы бен Ладена и шейха Омара Абдель Рахмана. По рассказам, во время нескольких командировок в Афганистан в 1988–1989 годах Абухалима вызывался добровольцем на самые коварные боевые миссии[528]. Когда мы беседовали в рамках интервью, он заявил, что подписывался в Афгане на опасные вылазки, потому что это была его «работа как мусульманина»[529]. Как сказал лидер мечети, куда ходил Абухалима, большинство мусульман вроде него уезжали в Афганистан из Америки «обычными людьми, а возвращались исполненными гордости фанатиками». И далее он объяснил, что Афган «напоминал им о славных, ушедших сотни лет назад днях, когда мусульмане сражались с неверными»[530].

В эпоху расцвета сикхского сепаратизма на сторону халистанских восставших переходили некоторые высокопоставленные индийские офицеры. Например, Шабег Сингх, военный советник Сант Джарнаила Сингха Бхиндранвале, некогда был генералом индийской армии. К движению после отставки примкнул также и бывший начальник Шабега Сингха – генерал-майор Нариндер Сингх. Когда я брал у бывшего генерал-майора интервью в городе Чандигархе, пенджабской столице, тот сказал мне, что изначально этот его переход был вопросом личной чести. После ухода из армии он чувствовал себя потерянным, и когда группу отставных боевых офицеров-сикхов привезли в Армитсар и призвали сражаться за свой народ, испытал большой душевный подъем. Впоследствии, по словам Нариндера Сингха, он несколько лет колесил по всему штату, успев выступить в роли советника в пяти или шести самых влиятельных военизированных организациях[531]. Другие сикхские активисты вышли из рядов полиции. К примеру, Дилавар Сингх, террорист-смертник, убивший пенджабского главного министра Беанта Сингха, был отставным офицером полиции из Патиалы. Его сообщник Балвант Сингх был полицейским констеблем. Предполагаемый организатор убийства Индиры Ганди, Симранджит Сингх Манн, служил когда-то суперинтендантом пенджабской полиции[532].

Военные образы в изобилии были представлены также у радикальных религиозных движений по обе стороны палестино-израильского конфликта. Так, бойцы ХАМАС проходили не только духовную, но и военную подготовку, а многие добровольцы были когда-то ополченцами в Палестинской автономии. Что касается еврейской стороны, убийца премьер-министра Ицхака Рабина и стрелок в Пещере Патриархов в Хевроне отслужили в израильской армии. Этот последний, Барух Гольдштейн, продолжал поддерживать с военными добрые отношения и спустя много лет после отставки, заходя в мечеть Пещеры Патриархов в Хевроне и десятками расстреливая склонившихся в молитве арабов, был в старой униформе и с армейской винтовкой наперевес[533].

Он и подобные ему солдаты нашли себе новые битвы – те грандиозные духовно-политические конфликты, чьими участниками они мнили себя. В мужчин, которым современный мир казался удушающим, беспорядочным и фатально сошедшим с рельсов, все эти космические войны вселяли ощущение чего-то значительно-судьбоносного. Воображаемые войны предоставляют врага – предполагаемый источник их личных или же политических неудач; избавляют самозваных воинов от всякой ответственности за эти самые неудачи, перекладывая ее на жертв; сообщают потенциал к накоплению сил и власти; и готовят их к битвам в метафорическим и буквальном смысле, вооружая моральными обоснованиями, социальной поддержкой и боевым снаряжением. Взрывоопасное сочетание, приводящее порой к чудовищному насилию.

Подобно солдатам настоящих армий, те, кто воображает себя солдатами космических войн, чаще всего молодые люди мужского пола. Кроме того, они зачастую принадлежат к финансово и социально маргинальным группам, испытывающим огромную нужду в усилении. Из всех обобщений, однако же, есть весомые исключения: лидеры этих групп, например, часто бывают людьми среднего возраста и более чем состоятельными.

Большинство участников этих движений являются маргиналами именно благодаря своей молодости. Многим добровольцам ИГИЛ из‐за рубежа не исполнилось и двадцати, лишь немногим было за двадцать. Возрастная сводка убитых полицией сикхских экстремистов показывает, что большинству из них было чуть более двадцати[534]. Как пишет Эммануэль Сиван, один из ведущих исследователей современной исламской истории, боевики ХАМАС – в основном «городские ребята-тинейджеры»[535]. В большинстве обществ приблизительно между шестнадцатью и двадцатью двумя годами молодые люди пребывают в лиминальном состоянии на границе между двумя этапами жизненного пути: это уже не дети на попечении своих семей, но и собственных семей у них еще нет. Особенно остро их маргинальность выражена в традиционных обществах, которые выстроены вокруг семейных единиц и в которых отсутствует развитая молодежная культура современных городских индустриализованных обществ. Эти юные активисты – члены семей без семьи, а религиозные движения дают им пристанище и новых родичей.

В культурах насилия, где зарождается религиозный терроризм, обычные тревоги молодежи – беспокойство насчет карьеры, своего места в обществе или сексуальных отношений – только усугубляются. Чувствуя себя во всем этом униженными, молодые люди легко поддаются влиянию авторитетных лидеров и величественных образов космической войны. В Ираке, когда установившийся после Саддама режим отказался принимать солдат из его прежней армии, тысячи молодых людей остались не при делах, и многие из них с большой готовностью записались в ряды боевиков «Исламского государства». В той же Палестине, где уровень безработицы среди молодежи в районе двадцати лет достигает 50 %, экономическая фрустрация ведет к сексуальной. Поскольку наличие работы в традиционных обществах – обычная предпосылка для поисков спутницы жизни, жениться они не могут. Не будучи женаты и принадлежа к строжайшей религиозной культуре палестинских арабов, они остаются без секса. ХАМАС оказывается той общностью, где они находят новую семью, объяснение, откуда все их проблемы, идеологию и спасающую от фрустрации надежду.

Это же верно и в отношении других религиозных активистских движений – например, «Исламского сопротивления» в Алжире. Эта религиозная оппозиция светскому «Фронту национального освобождения» возникла во многом благодаря 20 % инфляции и 25 % безработицы молодого населения, в котором 70 % граждан младше двадцати пяти лет с учетом прескверной алжирской экономики едва ли могли рассчитывать на женитьбу, стабильное жилье и работу[536]. Как сказал мне человек из Госдепартамента США, возбуждение религиозных революционеров было бы нетрудно смягчить, попросту улучшив экономический климат в стране; под этим он подразумевал, что местная религиозная революция – не более чем прикрытие для экономического бунта. Несмотря на мои подозрения, что религиозная идеология играла в алжирском сопротивлении бóльшую роль, чем он полагал, со многим я был абсолютно согласен: экономический провал спровоцировал чувства отчаяния и злобы, которые – обоснованно или нет – выплеснулись на светскую хунту, захватившую власть, когда стало ясно, что на выборах, скорее всего, победит исламская партия.

Однако же в некоторых движениях экономическая ситуация была связана не с предельной нищетой, а с частными лишениями. Таков случай японской общины «Аум Синрикё», где большинство последователей были из среднего класса и со специальным образованием, но с карьерой у них не задалось. В стереотип «молодых и бедных» не всегда вписываются также и христианские активисты в Европе и США: многие из них – уже зрелые люди и при работе. На момент бойни в Осло норвежскому террористу Андерсу Брейвику было уже за тридцать; профессиональными успехами похвастаться он не мог, но и не бедствовал. Хотя Тимоти Маквей был безработным с подвисшей карьерой, некоторые другие вроде напавшего на абортарий Пола Хилла были устроены в жизни лучше: тот служил пастором, но заработал отлучение от своей пресвитерианской деноминации и пробавлялся на автомойке и в мелкой торговле. Организаторы взрывов на Бостонском марафоне в 2013 году братья Царнаевы также застопорились в своих амбициях: старший, Тамерлан, забросил мечту стать «золотой перчаткой» по боксу, а другой, Джохар, учившийся в Массачусетском университете Дартмута, не знал, куда ему податься дальше. Еще одна пара братьев, Саид и Шериф Куаши, участвовавшие в нападении на редакцию «Шарли Эбдо» в 2015 году в Париже, также запутались в жизни: у них не получалось ни найти стабильной работы, ни наладить какие-либо социальные связи. Общее для них всех – печальная история обманутых надежд на профессиональную карьеру и страх оказаться еще бóльшими изгоями в будущем. Хотя многие были белыми, принадлежащими к среднему классу мужчинами-протестантами, им казалось, что эволюция европейского и американского обществ вытеснит их класс на периферию. Тех же белых ополченцев ужасали статические прогнозы в плане числа мигрантов с Ближнего Востока в Европу либо азиатов и латиноамериканцев в США, которые будут теснить белых чем дальше, тем больше.

Подобные страхи перед надвигающейся маргинальностью, без сомнения, немало способствовали эскалации расизма во множестве радикальных религиозных движений. Как вспоминал Керри Нобл, бывший некогда лидером христианского экстремистского движения «Завет, Меч и Божья Десница», в своих проповедях он звал черных «полевыми зверями» из Библии (Ис. 56:9). Евреи же, по его былым заявлениям, – плод сношения Евы с самим Сатаной. Хотя Нобл и его соратники «в жизни лично не знали ни одного жида», это не мешало им обвинять евреев во всех бедах современного мира: их бранили «за порнографию, за моральное разложение, за экономический кризис в Америке, за то, что у меньшинств больше прав, чем у белых, за изгнание Господа Бога из школ»[537]. Заявляя, что во всех этих проблемах виноваты евреи, Нобл выражал собственную фрустрацию относительно того, что белый мужчина-христианин вроде него более неспособен контролировать окружающий мир.

В Мьянме ревностный буддийский монах Ашин Виратху пророчествовал, что если демографические прогнозы сбудутся, в течение нескольких поколений мусульмане в бирманском обществе обойдут числом буддистов. Виратху считал, что бирманскому буддизму грозит опасность быть стертым с лица земли, – зловещее предсказание, которое мне довелось слышать уже на Шри-Ланке, в другом контексте и от другого монаха, обеспокоенного растущим влиянием в его стране индуистов-тамилов и мусульман. В Индии же индусы из среднего класса опасались увеличения экономической мощи мусульманских общин в Гуджарате, что вызывало в них бешенство и привело к истреблению мусульман в Ахмадабаде. В индийском Пенджабе движения воинствующих сикхов были представлены в первую очередь молодыми людьми из привилегированной аграрной касты джатов и тоже боялись разрушения своего мира, но уже не мусульманами, а городскими индусами и сикхами, которые пользуются, по их мнению, непропорционально большой поддержкой со стороны секулярных властей. Их обуревал страх, что из рук у них ускользнет их социально-экономический престиж, который они почитали своим неотъемлемым правом. Некоторые самые фанатичные участники этих движений – в том числе Беант Сингх, один из убийц Индиры Ганди – были сикхами, происходившими из нижайшего класса – так называемых неприкасаемых каст[538]. Костяк воинствующих сикхских движений, впрочем, составляли юные и плохо образованные деревенские джаты. Еще пару поколений назад они бы автоматически заняли в пенджабском обществе руководящие общественные и экономические посты, однако в последние десятилетия XX века Северная Индия все больше становилась индустриально-городской, так что деньги и общественный статус перекочевали из карманов деревенских сикхов в карманы индуистов и сикхов из городских торговых и управленческих каст. В Пенджабе власть джатов стали оспаривать городские общины вроде арора и кхатри, и молодые джаты в отчаянии пытались отстоять превосходство своей касты, как и свое собственное. В некоторых случаях это отчаяние приводило к участию в практиковавших религиозное насилие движениях вроде того, что отняло жизнь главного министра Пенджаба. В утро перед подрывом бомбы, убившей министра и еще четырнадцать человек, юный джат Дилавар Сингх говорил: «Сегодня благодаря мне джаты вновь почувствуют гордость»[539].

Однако не все сторонники сикхских воинствующих движений жили в Индии; жившие за границей представляли иной вид маргиналов, вовлеченных в полувоенную активность, а именно экспатриантов. Значительной частью денежных средств и моральной поддержки пенджабские ополченцы обязаны единоверцам из таких удаленных мест, как Лондон, Хьюстон и Лос-Анджелес; посмотрев видео или послушав запись Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале, тамошние сикхи с готовностью откликались на призыв. Несмотря на то что в Англии, Канаде и США и множестве других частей света, куда сикхи мигрировали в XX веке, они находились на общественной периферии, воинствующие движения давали им отличную возможность засвидетельствовать свою преданность общине и показать свою значимость.

Многие из девятнадцати мусульманских активистов, погибших 11 сентября в ходе атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон (может быть, безуспешно, и на другие объекты), также были людьми без своей страны. Отчужденные от родных земель на Ближнем Востоке, они поселились в городах Америки и Европы и поддерживали связь через электронные средства коммуникации, разве что изредка организуя тайные сборища. В отличие от «живых бомб» ХАМАС, это зачастую были хорошо образованные профессионалы из среднего класса старше тридцати лет. От окружающих их отделяли не молодость и не бедность, а маргинальные национальные идентичности. Определявшие их идентичность сообщества, точно как и у многих других «кочевников» XXI века, помещались не в географической плоскости, а в своего рода этническом киберпространстве.

В XXI столетии электронная коммуникация недовольной и разделенной огромными пространствами молодежи со всего мира стала основным принципом организации террористических движений. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем возникшая после 2014 года потрясающая джихадистская сеть сторонников ИГИЛ с их номинальным «Исламским государством». Как я уже упоминал ранее в посвященном ИГИЛ разделе этой книги, в просмотренных моими помощниками твиттер-аккаунтах была одна общая и постоянная тема – чувство причастности к сообществу, – поразительным образом демонстрирующая, сколь мощное отчуждение все эти молодые люди испытывали и как маргинализированы были в тех обществах, где находились. Один подросток бангладешского происхождения, который вырос в Великобритании, говорил, что уехать оттуда и влиться в ряды ИГИЛ в Сирии было для него «величайшим счастьем в жизни»[540]. Чарли Винтерс, изучавший сети так называемого «виртуального халифата» в Твиттере и в интернете вообще, отмечал, что одна из ключевых тем чатов – «принадлежность»; справедливость этого наблюдения подчеркивали и те, кто поддерживал контакт со сторонниками ИГИЛ в Твиттере, поражаясь тому, какое значение дружба в онлайн-кругах джихадистов имела для их юных поклонников, многие из которых были выходцами из семей иммигрировавших меньшинств[541].

Этот феномен можно обозначить как «интернет-этничности», то есть транснациональные сети людей, культурно связанных через интернет, хотя они и живут в самых разных местах и разделены национальными границами[542]. Такие этничности, которые сходятся на вебсайтах и в соцсетях, являются в своем роде расширением традиционных обществ, поскольку носители их культуры рассеяны по всему свету[543]. Наибольшее разнообразие царит в рядах сторонников ИГИЛ: наряду с выходцами из Северной Африки и с Ближнего Востока это могут быть жители Европы, Северной Америки, Австралии или Азии. Другие онлайн-сети больше зависят от этничности как таковой.

Еще до эпохи повсеместного распространения интернета группы экспатов превращались в ячейки глобальных сетей наподобие тех, что я уже упоминал, – сикхов, ланкийцев, арабов, в том числе и последователей Усамы бен Ладена, который переехал из Саудовской Аравии в Судан, а затем в Афганистан, или шейха Омара Абдель Рахмана, жившего между Египтом, Суданом и Нью-Джерси. Их сторонником был и Мохаммад Саламех, чья история – образцовый пример опыта религиозного радикала-экспатрианта.

В Нью-Джерси Саламех едва сводил концы с концами и постоянно делил жилье еще с несколькими людьми. Это всегда были шумные рабочие кварталы, подобно прочим индустриальным районам Джерси-Сити, буквально наводненные недавними иммигрантами с Гаити и Ближнего Востока. В отдельных аспектах ситуация там весьма напоминала социально-экономическую обстановку переполненных лагерей беженцев на Западном берегу в Палестине и еще в Иордании, где Саламех родился и вырос и откуда в 1987 году уехал в Америку, чтобы получить образование и заработать. В США, где его социальные связи были сильно ограничены неважным английским, он общался по большей части с другими арабами. Поскольку интернет и виртуальные сообщества в то время были еще недоступны, «узлами» идентичности и принадлежности становились именно религиозные общины экспатов. Его жизнь начала вращаться вокруг расположенной над китайским рестораном местной мечети во главе с харизматичным египетским шейхом Омаром Абдель Рахманом. В конечном счете жизнь привела Саламеха к участию в подрыве ВТЦ в 1993 году, после которого он стал знаменит по всему миру как террорист, совершенно по-идиотски вернувшийся в точку проката «Райдер» забрать залог за тот грузовик, который арендовал и затем взорвал. Там его и схватили уже поджидавшие агенты ФБР[544].

Пример Мохаммада Саламеха показывает несколько аспектов маргинальности. Он был беженцем – сперва на Ближнем Востоке, затем в Америке; вырвался из убогой нищеты, но полезных навыков, а потому и надежд на успешную карьеру, у него было слишком мало. Он был холост и вряд ли мог бы жениться. Впрочем, это же самое можно сказать и о других мигрантах, которые каждый год тысячами прибывали в США и часто занимали там уважаемые, если не руководящие, посты; очень немногие из них кончали попытками поднять на воздух ключевые городские строения. Многие сообщники Саламеха по теракту в ВТЦ при этом вовсе не были маргиналами ни социально, ни экономически: некоторые, вроде Махмуда Абухалимы или инженера-химика Нидала Айяда, имели хорошее профессиональное образование и жили в пригородных домах с семьями.

Поэтому случай Мохаммада Саламеха, хотя и обнаруживает знакомые нам паттерны маргинальности, вызывает определенные вопросы. Какого рода причинно-следственную связь можно установить между маргинальностью и склонностью к насильственным действиям? Здесь бы я поостерегся отвечать слишком быстро. Не думаю, что экономическое или социальное отчаяние автоматически приводит к насилию, поскольку едва ли не каждый на этой планете переживал когда-нибудь экономические или социальные трудности. Однако в рассмотренных нами случаях все менялось из‐за комбинации факторов, а также интенсивности соответствующего опыта и наличия для выражения этих фрустраций религиозного или же политического словаря. Важнее всего то, насколько близко к сердцу принимаются унижения и в какой мере они вроде как затрагивают личную честь и достоинство. В совокупности все это может вызывать отчаянную нужду в усилении, которая за нехваткой или отсутствием других способов будет выражена символически и через насилие.

Зачем парни кидают бомбы

В жизни нет ничего интимнее сексуальности, и нет большего унижения, чем ощущение провала в том, как человек воспринимает свою сексуальную роль. Подобные неудачи часто провоцируют домашнее насилие, а будучи связаны с социальными идеями маскулинности и фемининности – и публичное. Поэтому теракты могут работать на символическое усиление мужчин, у которых оказываются поколеблены традиционные сексуальные роли, то есть сама их мужественность.

Впрочем, прежде чем поспешить с определением терроризма как занятия исключительно мужского, следует признать, что активную роль в террористических движениях играли также и некоторые женщины. Убийцей премьер-министра Раджива Ганди – сына и преемника Индиры Ганди – стала женщина-смертница, спрятавшая взрывчатку под сари. Она принадлежала к группе тамильских сепаратистов со Шри-Ланки, недовольной тем, что Ганди поддерживал дружественное ланкийское правительство в его попытках подавить сепаратистское восстание. Или: чеченское сепаратистское движение в России печально известно своими «черными вдовами» – женщинами, которые скрывают заряды взрывчатки в своих темных одеждах и умирают «живыми бомбами». Когда «Тупак Амару» напали на японское посольство в Лиме (Перу), среди тех, кто брал в заложники дипломатов, выделялось несколько сельских девушек. Убившая девять человек, включая себя, в турецком городе Тунджели смертница из курдских повстанцев оделась как беременная, чтобы спрятать бомбу, находившуюся у нее под юбкой. В ирландском националистическом движении женщины даже создали собственную полувоенную группу Cumann Na Mbann, чья основная роль заключалась в том, чтобы перевозить оружие и взрывчатку мужчинам-военным из рядов «Временной ИРА»[545].

Однако же во всех этих инцидентах группы, где были молодые террористки, руководствовались прежде всего светскими политическими идеологиями или этническим сепаратизмом, а вовсе не религией. Становившиеся мученицами в качестве «живых бомб» палестинки принадлежали не к исламскому ХАМАС, а к секулярным ответвлениям движения за независимость Палестины. Однако же в XXI столетии женщины начали играть все более активную роль также и в политических движениях, связанных с религией. Майя Коднани, как мы уже отмечали, получила срок именно за терроризм благодаря участию в нападении индуистов на мусульманские районы в ходе гуджаратской бойни. Хотя большинство в разъяренной толпе составляли молодые мужчины, осужденная за подстрекательство Коднани была тогда женщиной средних лет. Женщины составляли 10 % примкнувших к ИГИЛ добровольцев со всего мира, и хотя многие прибыли, чтобы предоставлять сексуальные услуги и помощь бойцам-мужчинам, некоторые сыграли стратегическую роль в терактах. Ключевым организатором атак на концертный зал «Батаклан» и другие объекты в Париже в ноябре 2015‐го был Абдельхамид Абаауд – двадцативосьмилетний бельгиец родом из Марокко, но его поддерживала двоюродная сестра – Хасна Аитбулахсен, бывшая примерно того же возраста, что и он. Она помогла ему ускользнуть от властей и погибла в стычке с полицейскими, когда те взяли в кольцо ее убежище в Сен-Дени. Из-за жестокой матери и вечно отсутствующего отца она росла в приюте, подростком подсела на алкоголь и наркотики и пыталась сойти с этой кривой дорожки, придерживаясь строжайших предписаний родной веры – ислама. Ташфин Малик – супруга террориста Сайеда Ризвана Фарука, устроившего стрельбу в 2015 году в Сан-Бернардино, – судя по ее комментариям, переписке и поведению, была настроена едва ли не радикальнее мужа. Некоторые даже считали, что это массовое убийство спланировала именно она.

Однако же в целом сколько-нибудь значимой роли в воинствующих религиозных движениях женщины не играли; некоторые группы отводили им вспомогательную. Твиттер-ленты фанатов ИГИЛ в интернете на львиную долю представлены юношами, хотя риторически в защиту движения иногда высказывались и девушки. Отчасти чтобы сделаться привлекательнее для добровольцев-мужчин, ИГИЛ активно пытался завлекать к себе иностранок, однако же именно эти первые назначались на стратегические посты вроде охранников или даже вспомогательного персонала. Аналогичную позицию заняли и сикхские сепаратисты в Индии. Как сообщает Синтия Кипли Махмуд, когда однажды у предводителя «Коммандоса Халистана» вступить в их ряды попросилась девушка, в итоге он согласился, но оставил ее на вторых ролях, доверяя только подвозить боеприпасы и передавать директивы, но не участвовать в «боевых действиях»[546]. Девушка, пишет Махмуд, с нетерпением ждала возможности проявить себя более активно – и час ее пробил, когда она вломилась в дом лавочника-индуиста, который, по ее подозрениям, «навел» на нее полицию. Приставив ему к голове пистолет, она обвиняла его в том, что тот ее сдал. Лавочник, вспоминала потом молодая женщина, все отрицал, «умолял о прощении» и «кричал, что я очень похожа на его дочь». Однако же это ее не остановило. «Я прикончила его из револьвера, – сказала она наконец, – собственными руками»[547].

Пересказывая эту неприятную историю, сикхская девушка сказала, что убила лавочника-индуиста в том числе и затем, чтобы вдохновить единоверцев-мужчин на подлинные, по ее выражению, проявления храбрости. Увидь они, что «девчонка может быть такой мужественной», рассуждала она, сикхские парни «стали бы еще мужественней нее»[548]. Подразумевалось, что вся кровавая работа была обычно возложена на плечи мужчин – или, как называли молодых сикхских активистов, «парней», тогда как женщины должны были их поддерживать, побуждать к действию и вдохновлять. Эта ее позиция совпадала и с мнением великого сикхского мученика Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале, который обращался к своей общине так, как если бы его слушали одни мужчины, особенно юноши, «умоляя» их отращивать по сикхской моде длинные бороды и говоря, что их трусость пред лицом правительственных сил означает, что они-де «обабились». В целом же позиция Бхиндранвале шла в русле тех ценностей, что преобладают едва ли не в любой культуре насилия, основанной на сильных традиционных религиозных идеологиях. По выражению Мартина Ризебродта, это культуры «радикальной патриархальности»[549]. Вся публичная жизнь здесь отдается на откуп мужчинам, тогда как место женщины – дома.

Покуда женщины знали свое место, религиозные активисты зачастую выказывали к ним своего рода покровительственное уважение. Во время мусульманского восстания в Алжире 1991–1992 годов один из предводителей «Исламского фронта спасения» (ИФС) Али Бельхадж говорил, что первостепенный долг женщины – «рожать хороших мусульман»; другой лидер ИФС, шейх Абделькадер Могхни, сетовал, что женщины идут на работу и тем самым отнимают ее у мужчин. Если его послушать, так «женщины всю зарплату тратят на платья и косметику, они должны вернуться в свои дома»[550]. Одна предпринимательница из Алжира рассказывала о своих опасениях, что если ИФС победит, это может привести к процветанию «свиновластия». «Все они – мужские шовинистические свиньи, – говорила она, – и поверьте мне: нас это беспокоит»[551]. Худшие из таких опасений сбылись в Афганистане, где «Талибан» установил жесткую маскулинную культуру, в которой женщинам было запрещено участвовать в общественной жизни даже в качестве учителей, врачей и медсестер. Когда-нибудь, говорили они, афганское общество станет более либеральным – но не раньше, чем окончится война. Подобные случаи демонстрируют утверждение маскулинности и возвращение публичной вирильности – одновременно социально-политической и сексуальной.

Объясняет ли это, почему терроризм – преимущественно мужское занятие, а бомбы чаще всего кидают именно парни? Здесь я использую термин «парни», потому что он подразумевает товарищество юных мужчин, находящееся на грани общественного принятия. Более того, с религиозным активистом он связан даже этимологически: слово guy – «парень» – возникло в XVII веке в Англии и произошло от имени Гая Фокса, который в 1606 году предстал перед судом и был казнен за соучастие в Пороховом заговоре. Радикальные английские католики придумали выдающийся план и заложили тридцать шесть бочек пороха в подвале прямо под Палатой лордов, с тем чтобы подорвать их в день открытия Парламента. Целью заговора было выразить протест против законов, якобы ограничивающих их религиозные права, но в итоге погибли бы члены обеих законодательных палат и сам король Яков I. Именно религиозный террорист Фокс был тем первым guy, чье имя с тех пор употребляется по отношению ко всем опасным прохвостам.

Былые религиозные террористы – сегодняшние парни: юношеские банды на грани благоприличия. Гендерная специфика их деятельности предполагает, что некоторые свойства мужской сексуальности – роли, идентичности, полномочность и контроль над всей этой сферой – становятся, по замечанию одного писателя, фактором «токсичной маскулинности» вовлеченных в терроризм юношей[552]. Вероятно, проще всего в этой маскулинности понять сексуальную полномочность: под этим я подразумеваю возможность заниматься сексом, которую связывают моральными и ситуативными запретами традиционные общества. Поэтому мы не можем просто взять и отбросить весь тот фольклор, что касается мужчин и «больших пушек», – в частности, идею, что сексуальная фрустрация ведет к завороженности оружием, которое обладает фаллической формой и, в отличие от некоторых мужчин в плане секса, еще и стреляет. Как я уже отмечал, то, как подписываются на смерть юные и холостые добровольные мученики ХАМАС, похоже на заключение брачного договора: они ждут, что эти рвущие на куски взрывы перенесут их на небесное ложе, где они наконец-то смогут вкусить невероятных эротических услад. Один согласившийся на роль «живой бомбы» юноша говорил, что «когда взорвется» и станет «святым мучеником Господним», то получит место в раю для себя и родных и семьдесят две девственницы, а его семье выдадут денежное вспоможение в размере около шести тысяч долларов[553]. Однако больше всего молодого человека, казалось, интересовали девицы.

Для значительного числа мужчин сексуальная мощь означает не только сексуальную полномочность – возможность заниматься сексом, – но и контроль над всей этой областью, то есть понимание, когда этого делать не следует и как вопросы секса нужно регламентировать. Примером выхода секса из-под контроля может служить их резкое неприятие того, что кажется им извращением традиционных половых ролей – например, «путаница», когда женщины стоят в общественной жизни на лидирующих позициях. Для мужчин подобные явления означают нередко социальный хаос куда бóльших масштабов: все это – знак наступления темных сил, повсеместного упадка моральных ценностей и разложения существующего общественного уклада. В ленте Твиттера один молодой сторонник ИГИЛ защищался от обвинений в мизогинии, говоря, что он «чтит женщин, но только верующих»[554]. Или: в «Дневниках Тёрнера» Уильям Пирс заявляет, что так называемая «женская эмансипация» – это «что-то типа массового психоза, который Система произвела и всячески продвигает, чтобы внести раскол в ряды нашей расы»[555].

Обеспокоенность половыми ролями не позволяет ограничить весь этот вопрос сексуальной полномочностью или личным контролем. Для Пирса секс – это проблема социальная: неподобающие людям разных полов роли и поведение свидетельствуют о моральном разложении всего общества. Более того, это проблема публичная, в некоторых случаях порождающая враждебность. Именно недовольство вышедшим из-под контроля сексом часто просвечивает в выборе целей насилия вроде абортариев или гей-баров и ночных клубов. В иных случаях само насилие приобретает сексуальные обертона – как, например, в Ирландии, где в числе прочих пыток врагов оскопляли, буквально тем самым лишая их мужского статуса, или в находящихся под ИГИЛ землях в Сирии и Ираке, где изнасилования женщин – разновидность терактов.

Изнасилование женщин (а иногда и мальчиков) и в самом деле превратилось в узнаваемую часть насильственных нападений, но почему – до конца не понятно. Как и любой другой теракт, вне зависимости от обстоятельств изнасилование – это символическая демонстрация силы. В случае игиловцев, продававших езидских женщин в сексуальное рабство, сексуальное насилие оправдывались выдумкой, будто последователи этой древней религии поклоняются дьяволу и всякого наказания для них будет мало. Более того, изнасилование было также и способом покорения отвергших ислам народов, которых в буквальном смысле заставили «принять» мужчин-мусульман и в некотором смысле тоже сделали мусульманами. Это же Парвиз Гассем-Фаханди отмечает и в отношении индусов, которые насиловали мусульманок во время гуджаратской бойни. По мысли исследователя, нападавшие на этих женщин индусы считали, что поскольку этнически они – индианки, но отвернулись от индуизма ради ислама, насильственный половой акт был способом заявить, что в действительности они – индуски, а никакие не мусульманки[556]. В обоих случаях принудительный секс был утверждением собственной власти.

Как связаны между собой две этих формы насилия – мачистская религиозность и притязания на политическую власть? Одна из имеющихся у нас зацепок – отвращение к современным женщинам вкупе с идеей, что те «отбились от рук» и бросили подобающее им место. Другая зацепка – ненависть к гомосексуалам. На протяжении целых веков консервативная религия неизменно изъявляла свое презрение к гомосексуальности, и именно его во Франции XVIII столетия религиозные противники Просвещения подняли на щит, протестуя против ценностей светской морали[557]. Однако же всё это в устрашающе жесткой форме вернулось в современных религиозных культурах насилия, где важное место заняла именно гомофобия, то есть страх перед гомосексуальностью.

Эта зацикленность на гомофобии была характерна практически для всех радикальных религиозных движений последних десятилетий XX века. Особенно печально известен своим обращением с гомосексуалами стал ИГИЛ: на территориях движения в Сирии и Ираке их казнили десятками только за ориентацию. На одном ужасающем видео из Ютьюба троих предполагаемых геев сбрасывают на улицу с крыши трехэтажного здания, после чего на их еще извивающиеся тела набрасывается толпа мужчин и подростков, которые разбивают им головы, ребра и позвоночники огромными булыжниками, пока те не испустят дыхание. В 2016 году якобы принесший присягу ИГИЛ террорист совершил нападение на гей-клуб в Орландо, штат Флорида. Сотни предполагаемых геев погибли в иранском Тегеране после Исламской революции. Однако ислам – не единственная религия, консервативные представители которой проявляли жестокость к так называемым извращенцам. К примеру, на севере Калифорнии имели место убийство гей-пары и нападения на гей-бары – совершенные, как считается, активистами «Христианской идентичности». Геи были также и среди того «человеческого мусора», который Бенджамин Смит пошел «отстреливать» в 1999 году в Иллинойсе, а в «Дневниках Тёрнера» утверждалось, что гомосексуальность – вещь настолько противоестественная, что «здоровый мужчина» на это никогда не пойдет[558]. Трактуя Библию на свой лад, некоторые христианские активисты заявляли, что в качестве «наказанея [sic] за расо-смешение, гомо-сексуальность [sic] и наживу» там предписывается «смерть»[559]. У правых еврейских активистов нормализация гомосексуальности в светском израильском обществе вызывает столь жуткую неприязнь, что они разносили слухи о якобы «склонности» Ясира Арафата к мальчикам как подтверждение морального разложения палестинского командования[560].

В контексте Смуты в Северной Ирландии одной из главных претензий ревностного проповедника Иана Пейсли к либеральному протестантизму было принятие геев. «Подумать только! – гремел он в одной из своих речей. – Они говорят, что Библия дозволяет лесбиянство и гомосексуализм и христиане могут безбоязненно их творить!»[561] Следуя в том же направлении, Пейсли негодовал, что католическому духовенству не разрешают жениться, – что для него, как для идеального гетеросексуала, не могло не быть подозрительным. «Негоже преклонять колени в исповедальной кабинке, – говорил он своей пастве, – пред холостым священником: грехов у него поболее вашего, и не ему вас прощать»[562]. Еще один воинствующий протестант, Керри Нобл, поведал трогательную историю о том, как едва не взорвал гей-приход в Канзас-Сити: в тот день он пришел туда с намерением подорвать бомбу, которую нес в портфеле[563]. Однако же, оглядевшись и увидев, как мужчины обнимают мужчин, женщины целуются с женщинами, а проповедник говорит о своем партнере, Нобл засомневался. Он подумал о тех жизнях, которые может унести взрыв, – не меньше пятидесяти человек – и спросил себя, какой эффект это может произвести. Поэтому он решил, что никакой долгожданной революции из этого не получится. Много позже, отрекшись от идеологии «Идентичности» и порвав все личные связи с ее носителями, он избавился от гомофобии и понял, что он и его былые товарищи делали из геев козлов отпущения за все так называемые грехи общества.

По словам другого христианского активиста, преподобного Майкла Брея, терпимость светских властей к абортам и «гомосексуализму» однозначно свидетельствует о его моральном вырождении. Учитывая его предрассудки, любопытно отметить, что когда Брей оказался в тюрьме за подрыв абортариев, его посадили в одну камеру с педофилом, осужденным за охоту на мальчиков. Он и его сокамерник, сказал Брей, быстро сдружились – но не ранее, чем педофил раскаялся в своих грехах, хотя и сознавался ему позднее, что от влечения к юношам избавиться так и не смог. Когда же Брей отказался участвовать в тюремном молитвенном собрании вместе с другим заключенным, открытым и к тому же «нераскаянным» геем, в его камере начался конфликт. Сокамерник разозлился и обвинил Брея в гомофобии, а тот пытался его убедить, что однополое влечение извинительно, пока не заходит далее помышлений и если человек сожалеет о том, что поддался «содомскому греху» в прошлом[564].

Почему же современные религиозные активисты так зациклены на этой своей неприязни к гомосексуальности? Один возможный ответ заключается в том, что они утрачивают свою идентичность: тянущиеся к подобным движениям гетеросексуальные мужчины переживают, что власть в обществе вкупе с традиционным статусом переходит к их «конкурентам» – женщинам и геям. Однако же на вопрос, почему в радикальных религиозных группах царит столь непроглядная гомофобия, есть и другой ответ: потеря контроля. Когда мужчины почувствовали, что в социально-экономическом положении, которое отвергает недостаточно или избыточно компетентных индивидов в пользу безликой механизированной бюрократии, их значимость идет на спад, то пустились в ответ на защиту традиционных ролей. Поскольку же в прошлом обязанность поддерживать общественный уклад так часто была гендерной обязанностью мужчин, они чувствуют себя особенно уязвимыми, когда публичный мир распадается на куски или как бы выходит из-под контроля. В этом случае они рассматривают деятельных женщин и геев даже не просто как конкурентов, а как живые симптомы того, что все в мире пошло наперекосяк.

Страх этот очень глубок, и поделать с ним мужчины ничего особо не могут. Если бы проблема была в конкуренции, они совершенствовали бы свои навыки, и хотя бы некоторым на индивидуальной основе удалось бы достичь успеха. Но если проблема эта – системная, то речь идет о социальном хаосе или о чем похуже: миром правит, попутно его разрушая, чья-то зловещая рука. Подобное ощущение естественным образом приводит к демонизации врагов и созданию теорий космической войны, а также расшевеливает «племенной» инстинкт, который побуждает причастных к этой культуре насилия людей скучиваться и бороться.

Хотя однополые эротические контакты в таком контексте и не поощряются, крепкие связи между мужчинами тут – в большой цене. Сходясь, подобно братству футбольной команды, в отчаянной битве со страшным врагом, сплоченное мужское сообщество предстает как первичная форма социальной организации. В отличие от гетеросексуальных связей, образующих замкнутые мирки – семьи, в однополых сообществах вроде монахов обоих полов и футболистов связи представляют собой примитивный опыт создания публичного общества в его персонализированной форме. Отдельные члены свободно общаются с лидерами, и хотя их роли четко расписаны, ответственность у всех общая. Посему состоящие из мужчин радикальные религиозные группы стремятся творить и поддерживать благонравный порядок пред лицом ширящегося социального хаоса.

Существование таких маргинальных, чисто мужских, антиинституциональных и отчасти политических движений не ограничивается одним нашим временем: прошлое знает множество случаев, когда от мейнстримов религиозных традиций откалывались неинституционализированные и склонные зачастую к насилию мужские сообщества. Ассасины средневекового ислама – один пример; другой – тхаги в Индии, кровожадные и преданные богине культовые убийцы, от имени которых пошло английское thugs, «головорезы». В христианстве в XVII веке были католические террористы и «парни» вроде Гая Фокса, еще до них – крестоносцы, чьи «подвиги», по крайней мере задним числом, получали благословение предстоятелей церкви. В XVIII столетии возникли масоны – протестанты, порвавшие с церковной религиозностью в пользу собственного тайного ордена; хотя с насилием они дел не имели, но организационно явно нарушали границы институционального христианства. Благодаря им прецедент маргинальных и чисто мужских движений прочно закрепился в религиозной истории. Однако же распространение неинституциональных мужских военизированных орденов вроде христианских ополчений – феномен относительно новый. Примечательнее же всего в этих сообществах – их потрясающая внутренняя сплоченность.

Именно такая инициация в «братство» порой характерна для вербовки в ИГИЛ. Хотя некоторых добровольцев со всего мира вербуют по интернету через соцсети, других находят в мигрантских районах европейских и ближневосточных городов и обхаживают лично. Один из моих студентов, американец родом из Палестины, в течение года учил арабский в Аммане, столице Иордании, и местный приятель позвал его однажды потусоваться. Простодушно приняв приглашение, он был весьма удивлен, когда подсевшие в их внедорожник мужчины направились не к кому-то домой, а на вершину холма, где старший принялся в полной темноте вещать что-то о смысле жизни, о том, как важно сохранять верность своим религиозным убеждениям, и о свершениях, которые порою приводят к жертвам и чудесам отваги. Он понял, что все это было затеяно, чтобы он примкнул к одной из джихадистских групп, чей посыл – не только идеологический, но и личный. По сути, его приглашали в очень специфическое ответвление этого братства.

К похожим закрытым мужским кругам, как повествует воинственный роман «Дневники Тёрнера», предоставляли доступ и христианские ополчения. Когда протагонист книги проходит инициатический обряд тайного движения «Орден», то видит свет факела, подрагивающий над «аскетично-серыми балахонами неподвижных собравшихся» и думает про себя, что эти люди – «лучшие в нынешнем поколении представители моей расы». Именно к ним он хочет примкнуть. «Это не какие-нибудь там бесхребетные консервативные торгаши, какие стекаются на масонские пляски с бубном», решает главный герой, «и не церковники с постными рожами, молящие антропоморфное божество о напутствии и заступничестве». Нет, это «настоящие мужчины, Белые люди, которые теперь едины со мною не только по крови, но в духе и мысли»[565].

Как явствует из романтического красноречия пирсовского романа, подобные тесные мужские связи могут предполагать и гомоэротический элемент – что парадоксально, учитывая отвращение большинства состоящих в «правых» религиозных группах мужчин к «неправильному» сексу, и в том числе к прямо гомосексуальному поведению. Однако же глубокие и близкие отношения между людьми одного пола – мощная отличительная черта многих «правых» движений. К примеру, контингент поселения «Арийской нации» Ричарда Батлера в Айдахо практически целиком состоял из молодых неженатых мужчин[566]. Специфическую мужскую социальность ищут в своих религиозных и политических группах даже те последователи «Христианской идентичности», которые состоят в браке. Дружба Тимоти Маквея и Терри Николса опять же была столь крепкой и отнимала так много времени, что супруга Николса даже начала ревновать.

Юноши, добровольно становившиеся «живыми бомбами» в финансируемых ХАМАС терактах, обычно работали парами, а перед миссией для них проводились обряды, весьма напоминавшие свадебные. На одном из видео, запечатлевшем будущих хамасовских смертников, молодой человек не старше восемнадцати лет в стильных темных очках и камуфляжной кепке рассуждает о своем друге, отправленном на подобную же миссию, с которой не возвращаются: «Мы с моим братом Хатимом были друзьями в Господе Боге». В ночь перед этим, с трогательным чувством произнес юноша, «он завещал мне сей дар» (кинжал), чтобы «отрезать голову предателю или жиду». «И если будет на то воля Божья, – прибавил он, – то я буду жить и смогу исполнить данную клятву»[567].

Аналогичный паттерн мужских связей в радикальных религиозных группах обнаруживается и у сикхских активистов, чье движение пустило корни по всему индийскому штату Пенджаб. Как сказал один молодой активист Синтии Кипли Махмуд, быть частью сикхского движения значит связать себя «узами любви»[568]. Изображения убивших генерала Вайдью сикхов Сухи и Джинды, висящие дома у множества воинствующих активистов, символизировали, по выражению Махмуд, «товарищескую любовь». Их руки лежали на плечах друг у друга, а сами они служили примером «теснейшей спайки братьев по оружию», которой Пенджаб, как она пишет, был сильно обязан храбрости сикхских боевиков и молниеносно охватившим весь штат циклам мести. В своем последнем слове перед тем, как мужественно встретить смерть, Сукха и Джинда якобы уподобили веревку палача «любовному объятию» и «жаждали смерти, как услад супружеского ложа». Собственная же их «пролитая кровь» станет «исполнением их союза» и послужит, как они надеются, «удобрением для земель Халистана»[569]. Тесная мужская дружба, как у Сукхи и Джинды, – обычное дело в обществах, где внебрачные сексуальные отношения не дозволяются, и общение между представителями одного пола может быть чрезвычайно эмоциональным. В языках хинди и пенджаби для таких больше-чем-друзей есть даже особые слова: они – yar, «сердечные друзья», или yaro-ki yar, «наилучшие друзья».

Некоторую роль подобная дружба могла сыграть и в приведших к смерти предводителя сикхского движения Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале трагических событиях 1984 года. Бхиндранвале дружил с молодым лейтенантом Суриндером Сингхом Содхи, которого называл своим «братом»[570]. Журналисты же звали его «правой рукой» сикхского лидера, его «личным телохранителем» и «главным подручным убийцей»[571]. Именно убийство Содхи подлило масла в огонь внутреннего конфликта между сторонниками Бхиндранвале и силами «Акали», связанными с Гурхараном Сингхом и Сантом Хархандом Сингхом Лонговалом, которые засели в главном сикхском святилище – Золотом храме в Амритсаре. Бхиндранвале обвинил Гурхарана Сингха в организации убийства Содхи и объявил, что отнять у него молодого товарища было все равно что «отсечь ему правую руку»[572]. После убийства молодого человека Бхиндранвале неделю не покидал своей резиденции. Спустя несколько дней убийца Содхи и еще несколько приверженцев лагеря «Акали» также были убиты в отместку. Пока напряжение между двумя партиями нарастало, в Золотой храм вторглась индийская армия, что стало известно как операция «Голубая звезда». В начавшейся перестрелке силы Бхиндранвале убили лидера «Акали» Гурхарана Сингха; сам Бхиндранвале тоже погиб. После убийства премьер-министра Индиры Ганди позднее в том же году ее сын и преемник Раджив заключил мирное соглашение с Лонговалом, которого вскоре, опять же, убили, замкнув тем самым спираль насилия, которая закрутилась со смертью Содхи, друга Бхиндранвале.

Тема крепких мужских связей обнаруживается и в индуистском националистическом движении РСС, состоящем сплошь из помешанных на своей маскулинности неженатых мужчин, которые прилагают непомерные усилия к политически-религиозному ориентированию мальчиков и юношей в ходе мероприятий, напоминающих бойскаутские походы. Однако же когда один из американских ученых опубликовал работу о Рамакришне, духовном герое движения, и проанализировал гомосексуальные аспекты его отношений с жившими и учившимися в его школе мальчиками, в Индии поднялся невероятный протестный вал – особенно среди «правых» приверженцев РСС и отпочковавшейся от них «Бхаратия джаната парти», которые полагали, что исследователь пытается очернить знаменитого индийского учителя[573]. В свою распространявшуюся среди американских исследователей религии в Южной Азии электронную рассылку профессор индийского происхождения Нарасингха Сил включил послание Джеффри Крайплу, обвиняя его в том, что тот выставляет гомосексуальные наклонности Рамакришны – «его нездоровые и гнусные духовные изъяны» – чем-то «нормальным или естественным». Его явно покоробило то, что гуру оказался в одной категории с индийским молодняком, который «праздно шляется по улицам элитных кварталов Калькутты и Мумбаи с кольцами в носах и ушах». Хотя профессор и признавал, что «среди некоторых зрелых мужчин» в Индии имеет место «склонность к юношам», это был скорее «убогий выбор для престарелых импотентов»[574].

Подобные двойные стандарты, то есть, с одной стороны, отвращение к гомосексуальному поведению «западников», с другой же – принятие определенных форм гомосексуальных актов, позволяют объяснить и ту любопытную двойственность, которую выказывают к гомосексуальности группы вроде ИГИЛ или «Талибана». Как я уже писал выше, на подконтрольных ИГИЛ территориях в Сирии и Ираке за гомосексуальность казнили десятки мужчин. В 2016 году, однако же, стало известно о сексуальной связи заслуженного игиловского офицера Абу Зейда аль-Джазрави с пятнадцатилетним юношей в захваченном его войсками сирийском городе Дейр-эз-Зор[575]. Поднялся скандал, и было понятно, что последует наказание, – а справедливость в ИГИЛ ждать себя обычно не заставляла. Мальчика казнили. Как и другим предполагаемым геям на игиловских территориях, ему связали руки и ноги, с повязкой на глазах привели на крышу самого высокого здания в городе и сбросили вниз головой на асфальт, где на него мгновенно налетела большая толпа, чтобы изуродовать труп. Сам игиловский офицер отделался переводом на другой пост в Ираке.

Хотя старшего по возрасту мужчину, командира ИГИЛ Абу Зейда, могла спасти и его весомая роль в движении, на это сыграл и ряд чисто культурных факторов. С западной точки зрения насильник и педераст – именно старший, и именно его сочли бы активной стороной и агрессором в случае анального полового акта с несовершеннолетним подростком, который является жертвой. Однако во множестве незападных стран, как мы уже видели на примере Индии и сексуальности Рамакришны, ситуация традиционно рассматривается иначе. Прежде всего, в тех обществах, где женщин выдают замуж в районе тринадцати, пятнадцать лет – возраст зрелый. Далее, враждебность к гомосексуальности намного сильней зависит не от самого факта сношения, а от сексуальных ролей: «актив» отправляет обычную мужскую функцию проникновения, будь она направлена на женщину, мальчика или домашний скот; пассивный же участник вступает в роль женщины, в патриархальной и женоненавистнической культуре для мужчины чудовищно унизительную. Поэтому-то в игиловском Дейр-эз-Зоре наказания заслуживал скорее не старший мужчина, а мальчик.

В Афганистане есть давний обычай «танцующих мальчиков», вроде как сексуально доступных для старших мужчин. Это явление называется «бача-бази», то есть буквально – «забавы с мальчиками», и неформально отсылает к использованию мужчинами юношей с эротическими целями в обществе, где женщинам появляться на публике не дозволено. В мягчайшей форме бача-бази мальчики одеваются и красятся как девицы и исполняют непристойные танцы, но затем все может дойти до изнасилований и сексуального рабства. Хотя официально эта практика вне закона, командование «Талибана», по слухам, продолжает похищать с этой целью юношей. Подобного рода практики изображены в романе (и затем – фильме) «Бегущий за ветром»[576]. Родной брат протагониста в этой истории попадает в руки местного атамана, становится «танцующим мальчиком», и хозяин силой вынуждает его оказывать ему сексуальные услуги. Годы спустя главный герой возвращается в Афганистан, чтобы спасти племянника, которого с теми же целями похитил все тот же атаман – теперь командир талибов. Эта культурная практика, по свидетельствам, в ходу равно у талибов и их противников в афганских войсках. Один бывший американский рейнджер, долго прослуживший в Афганистане, рассказывал мне, что в их подразделении не было никого, до кого не доносились бы слухи про «мужелюбовные четверги»; раз в неделю их союзники из числа афганских солдат полагали себя вправе заняться сексом с другим мужчиной, желательно – мальчиком, который по собственной воле примет на себя женскую роль пассивного партнера в оральном или анальном половом акте. Поэтому совершенно неудивительно, что в закрытых мужских сообществах, которые принадлежат к этим культурам, разделяют одну веру и склонны к насилию, распространена такая гомоэротическая близость.

Маскулинные проявления властной силы в политическом братстве могут быть, таким образом, усилены гомоэротическими узами, а сама маскулинность – стать политическим ресурсом. Американская исследовательница Сара Ли Колдуэлл много размышляла о, как она пишет, «глубинной взаимосвязи сексуальной удали, вирильности и националистического насилия у индусов»[577]. Поднявшееся в Индии возмущение мнением Крайпла относительно гомосексуальности Рамакришны было, по мнению Колдуэлл, «укорененной в колониальном периоде» защитной «гипермаскулинной» реакцией. Проблема состояла не только в его предполагаемой склонности к мальчикам: сама идея, что он отказывался выполнять обычную для мужчин гетеросексуальную функцию и что Вивекананда, его ученик, мог удовлетворять сексуальные прихоти гуру в пассивной роли, казалась многим индийским националистам «крайне тревожной»[578]. Одна только мысль о том, что мужчина способен добровольно согласиться на «женскую» роль в половом акте, растревожила, по мнению Колдуэлл, былые представления о «женоподобных» индийских юношах. Как отмечали некоторые другие писавшие об Индии авторы, британский взгляд на индийских мужчин как «по-бабьи изнеженных» был частью так называемого колониального дискурса[579].

Начиная с Махатмы Ганди и заканчивая нынешними членами БДП вожди индийских националистов чувствовали себя обязанными с новой силой заявить мужское достоинство индийского лидерства. Как уже отмечали Ашис Нанди и другие исследователи, «феминизирующая» индийцев британская риторика колониального периода повлияла на местные националистические движения чрезвычайно сильно и продолжает влиять на сей день[580]. Когда вскорости после прихода к власти БДП потрясла мир серией ядерных испытаний, в самой Индии подобная демонстрация силы встретила глубокое одобрение. Выставление БДП напоказ своей мощи, как отметил один индийский ученый, свидетельствует о «гипермаскулинности» индийского националистического движения – представленного, к примеру, лидером партии «Шив сена» Баласхебом Такереем, по заявлению которого ядерные испытания наглядно показали, что индийцы – «не какие-нибудь там евнухи»[581]. Проводя испытания бомб, руководство БДП не только утверждало национальную мощь, но также ниспровергало западное колониальное доминирование, символически «кастрировавшее» индусов.

Хотя у сторонников христианских ополчений в США индийский опыт колониального угнетения и отсутствует, в своем отношении к нынешнему либеральному правительству они во многом напоминают индийских неоконсервативных националистов. И те и другие согласились бы с определением Уильяма Пирса, что либеральные власти требуют от народа «инфантильного» и «бабьего» послушания[582]. Эти опасения касаются не только половой импотенции, но и того, что власти якобы лишают людей их мужского достоинства. Поэтому одержимые подобными страхами защищаются не только прячась от могущественных женщин и слабых мужчин за нагромождениями баррикад, но и пытаясь вернуть себе контроль над миром – где, по их мнению, царит совершенный моральный и политический бардак.

Когда в Израиле еврейский активист Авигдор Эскин обвинил Ясира Арафата в сексуальном пристрастии к мальчикам, то не столько говорил о личном изъяне, сколько обрушивался с политической критикой. Заявляя о предполагаемой бисексуальности палестинского лидера, Эскин подразумевал, что тот не способен обуздать даже собственные страсти, не говоря уже о священном для Эскина географическом регионе[583]. Не добившись особого успеха в музыке и философии, в своих взглядах он вполне мог вдохновляться американскими религиозными «правыми», для которых воинственная гомофобия – своеобразная добродетель и с которыми поддерживал тесную связь. Родившись и получив воспитание в России, какое-то время Эскин колесил по США, выступая в передачах телеевангелистов вроде Пэта Робертсона и Джерри Фолуэлла с критикой угнетения еврейского сообщества в СССР. Затем он эмигрировал в Израиль, занялся в местной русской общине активной политической деятельностью и какое-то время слыл среди русских эмигрантов четвертым по известности человеком в стране. На время нашей встречи у него дома в Иерусалиме он с головой погрузился в антиарабский политический активизм и находился под домашним арестом в связи с обвинениями в том, что собирался закинуть на территорию мусульманского святилища Купола Скалы свиную голову (сам он эти обвинения отрицал). Вне зависимости от того, правда была это или нет, комментарии Эскина подтвердили, что из всех социальных проблем его занимала отнюдь не гомосексуальность, а именно политика и восстановление того, что он считал «праведным библейским укладом общества».

Все это я вел к тому, что гомофобный мачистский язык праворадикальных религиозных движений свидетельствует не только о кризисе сексуальности, но также и о столкновении различных мировоззрений: проблема здесь не только моральная или психологическая, но также политическая и религиозная. Политическая – поскольку связанная с характерным для постмодерных обществ кризисом доверия публичным институтам. Религиозная – поскольку общество, по мнению многих, утрачивает присущие более устойчивому общественному порядку «духовные скрепы». Когда герой «Дневников Тёрнера» видит по телевизору ужасающие кадры изувеченных тел – их выносят из федерального здания, которое он только что сровнял с землей при помощи грузовика, нагруженного взрывоопасным удобрением и топливом, – то продолжает говорить, что был «совершенно уверен»: то, что он сделал, было необходимо для спасения Америки от ее вождей – «обабившихся», «инфантильных» мужчин, начисто лишенных «моральной выдержки и духовной силы», чтобы вести Америку за собой и дать ее гражданам моральную и духовную цель. Искупление – вот чем, с его точки зрения, было это жалкое злодеяние.

Умаляя масштабы своих насилий, протагонист и его реальные «подражатели» Тимоти Маквей, Андерс Брейвик, Абу Бакр аль-Багдади, Махмуд Абухалима и многие другие расчетливые, но отчаявшиеся люди тщились восстановить необходимые социальные предпосылки сексуальной и духовной полноценности – конечно, как понимали их они сами. Их риторика мужественности – мантры, в которых они смешивают грубую маскулинность и святошеское благочестие, чтобы вернуть себе утраченную идентичность и разъехавшийся по швам мир. Зачастую это не одиночки, а наспех сколоченные армии озабоченных борцов за веру. Что у этих общих движений ковбоемонахов общего – так это что они сплошь состоят из молодых парней, враждебных к любым институтам религиозных националистов, расистов и сексистов, эмоционально повязанных только с другими мужчинами и склонными кидать бомбы. В современном мире их маргинальность переживается как своего рода сексуальное отчаяние, которое и ведет к насильственным актам символического усиления. Это было бы почти трогательно – не будь столь опасно.

Битва за Царствие Божие

Этот концептуальный сдвиг от переживания утраты личной целостности и половой силы к направленному на властей предержащих гневу может быть характерно мужской чертой. В конечном счете, поскольку чувство идентичности у мужчин сильно обусловлено их ролью в обществе, они куда болезненнее женщин переживают, когда общественный порядок не функционирует должным образом. Как показали проведенные в ходе президентских выборов 2016 года опросы, мужчины чаще, чем женщины, думают, что страна пошла по кривой дорожке, и винят в этом политических лидеров. В ходе политического скандала в 1998 году, когда президента США Билла Клинтона публично шельмовали за интрижку с практиканткой Белого дома, американцы, согласно опросам, чувствовали себя обманутыми действиями главы страны намного больше американок.

Исходя из этого, вполне понятно, что эти мужчины могут обратить свою ярость против государства. После убийства врача и его сопровождающего Пол Хилл говорил, что «сбросил бремя государственной тирании», а в предшествующие этому событию недели его якобы гнело «тяжелое чувство несвободы». Поэтому его поступок, принесший ему «глубокую радость и душевный покой», целил не только во врача-«абортника», но и в правительство, которое несло, по его мнению, ответственность за работу абортариев и его собственное чувство униженности[584].

Вполне понятно и то, что когда государственные власти дискредитированы, люди начинают искать альтернативные источники авторитета. В ситуации, когда общественная мораль якобы в полном упадке, лидеры развращены до предела и даже законы более не имеют под собой надежного этического основания, человек может обратиться к единственному легко доступному источнику авторитета: напрямую довериться уважаемому лицу. Это как бы переворачивание того, что Эрик Эриксон описывал как «базовое доверие»: ощущение уверенности в себе, проистекающее из крепких личных взаимоотношений. Эриксон полагал, что фундамент психологического развития индивида закладывается еще в детстве из отношений с родителями; это «первейшая составляющая здоровой личности»[585]. Когда же первоначальные узы доверия теряются или человек из них вырастает, на их место должно прийти что-то иное. «Именно религия, – пишет Эриксон, – и является самым древним социальным институтом», который закладывает основы уверенности в себе и «возрождает чувство доверия» в периоды кризиса[586].

Эта потребность в создании основанной на личных взаимоотношениях атмосферы общественного доверия отчасти объясняет, почему принадлежащие к культурам насилия группы тратят столько усилий на построение и поддержание собственных сообществ. Наиболее драматичный пример в этом плане – создание в Сирии и Ираке «Исламского государства» и завоевания ИГИЛ в 2014 году. На какое-то время движение сформировало государственный аппарат, который управлял деревнями, поселениями и даже крупными городами вроде Мосула, второго по величине иракского города, зачастую привлекая экспертные услуги бывших функционеров партии «Баас», занимавших управленческие должности при режиме Саддама Хусейна. В иных случаях подобные группы обустраивали закрытые коммуны вроде штаба Усамы бен Ладена в пещерах Афганистана, поселений «Христианской идентичности» наподобие Элохим-Сити, общин «Завета, Меча и Божьей Десницы» и «Свободных людей Монтаны». В Японии у «Аум Синрикё» были собственные власти и собственные центры городского типа. Экстремистские еврейские группы строили поселения на территориях палестинских арабов, а Меир Кахане говорил о создании на Западном берегу независимой страны Иудеи. В ходе собрания радикальных еврейских поселенцев в актовом зале иерусалимского отеля «Шератон» я мог собственными глазами наблюдать Кахане разворачивающим флаг, придуманный специального для нового государства. Командный центр Санта Джарнаила Сингха Бхиндранвале в Индии также располагался на собственной территории движения: сначала в ашраме Дамдами Таксал, затем – в сикхском Золотом храме в Амритсаре.

Даже группы, которые не проживали вместе физически, – вроде разветвленной джихадистской сети, готовившей теракт 11 сентября, – выработали настолько интенсивные отношения и тесные, соединявшие их воедино узы, что для чужаков, включая правительственных агентов, становились абсолютно непроницаемы. Однако же поскольку отношения порой становились натянутыми и там, на плаву их удерживали идеологическая преданность и сильное руководство. С тем же вызовом столкнулась и обширная сеть сторонников ИГИЛ, когда под ударами иракских и сирийских правительственных войск с их союзниками движение начало терять захваченные территории. Вполне вероятно, что их насилие, хотя бы и обращенное против космического врага, имело целью также и поддержать групповое единство. В таких случаях – на что совершенно не обратила внимание публика, целей террористов не понимающая, – теракты были адресованы внутренней аудитории и особенно потенциальным «раскольникам», которых подобные демонстрации силы позволили бы удержать в строю. Именно поэтому, как я отмечал уже ранее, многие из этих актов насилия оставались сокрыты от внешнего мира: кто должен был усвоить месседж – тот это сделал.

Внутренняя динамика группы может влиять также и на ее отношение к окружающему миру. Если, как это делает Марта Креншоу, взглянуть на террористическое движение с точки зрения его организации, можно сказать, что его действия обусловлены напряженностью внутри него самого куда больше взаимодействия с заклятыми врагами[587]. Как мы уже имели случай увидеть, с наибольшей жестокостью тот же ИГИЛ резал головы и пытал своих же товарищей, наказывая так называемых отступников или перебежчиков, бросивших вызов руководству ИГИЛ. Аналогичным образом главари радикальной сикхской группы «Коммандос Халистана» (KCF) регулярно приказывали убивать бойцов собственной или же конкурентной группы, если те, по их мнению, отбились от рук. Если, как говорил один бывший участник KCF, кто-то из группы обращался к военной силе, чтобы урвать себя побольше «бабла, наркоты и девок», руководство «могло его устранить, чтобы поддерживать респектабельность движения в целом»[588].

В прочих движениях, как мы видели, «зарвавшихся» ненавидели наравне с врагами или даже больше. Так, Ашин Виратху презирал буддийских политиков, не способных или же не стремящихся защищать буддийскую культуру в Мьянме – то есть, с его точки зрения, исполнять свой прямой долг. Иан Пейсли, протестантский смутьян из Белфаста, говорил, что «мы не уважаем всю эту римствующую систему [католичество] и еще меньше уважаем систему отступников-протестантов»[589]. Рабби Меир Кахане, как считалось, одобрял идею еврейской гражданской войны и предсказывал политические убийства светских израильских лидеров, а в разговоре со мной заявлял, что светские евреи вызывают у него даже бóльшую неприязнь, чем мусульмане-арабы. Или: о Махмуде Абухалиме, как я уже упоминал, говорили, будто он замешан в убийстве умеренного исламского лидера – соперника шейха Омара Абдель Рахмана. Многие совершенные той или иной группой теракты, таким образом, были направлены не на широкую аудиторию, а на своих же коллег.

Мишель Вивьорка, продвигая эту концепцию организационных причин терроризма еще на шаг, писал, что он возникает как следствие не только внутренних разногласий в движении, но и его распада. Насилие, по его словам, начинается только если от более обширного движения откалывается его часть или само оно отказывается от прежней идеологии[590]. «Организованная практика стихийно-несоразмерного насилия», как рассуждает Вивьорка, «превращается в субститут движения, когда оно становится воображаемым или понимает, что его надеждам не суждено исполниться»[591]. Если его довод справедлив, терроризм – признак не силы политического движения, а его раскола.

Некоторые факты действительно свидетельствуют в пользу его правоты. Когда «Исламское государство» стало терять равно своих территорий и добровольцев, число терактов по всему миру значительно возросло. Участники «Аум Синрикё» пустили нервно-паралитический газ в токийской подземке, лишь когда за них уже плотно взялась полиция. Ряд наиболее жестоких терактов ХАМАС произошел после подписания мирных соглашений между Израилем и Палестиной в лице Ицхака Рабина и Ясира Арафата, что для хамасовских лидеров означало оттеснение на обочину палестинского руководства. Сикхский теракт, убивший главного министра Беанта Сингха, произошел спустя два года после того, как движение было уничтожено в Пенджабе практически полностью. Наконец, повлекшие наибольшее количество гражданских смертей инциденты в ходе конфликта между католиками и протестантами в Северной Ирландии случились именно после заключения формально покончившего со Смутой мира.

В этих примерах терроризм возникал как реакция на отчаяние и унижение – именно это я утверждал на протяжении всей работы. Однако хотя они и доказывают, что в ряде случаев Вивьорка прав и насилие может быть следствием «размывания» целей того или иного движения, другие примеры свидетельствуют, что это так не всегда. Когда главари ИГИЛ, например, призывали своих приверженцев по всему миру восстать и посредством терактов идти в наступление, где бы они на тот момент ни были, то по мере того, как связанных с ИГИЛ атак становилось все больше, их идеологическая мотивация вполне соответствовала целям движения – по крайней мере в тех случаях, когда ясно проговаривалась нападавшими. Подобным же образом в понятиях основной идеологии группы обосновывались действия ХАМАС и еврейских активистов вроде Гольдштейна. Поджог абортария, как объяснил мне Майк Брей, выражал его разочарование умеренной политикой не только пролайф-движения, но и американских властей. По его словам, атаки на клиники целили также в стоящее за ними правительство и секулярные ценности, которые поддерживают подобные учреждения[592]. Поэтому хотя иногда религиозное насилие и в самом деле может быть следствием внутренних противоречий, расколов и упадка энтузиазма, как правило, оно обосновывается в понятиях космической войны и яростного противостояния с каким-нибудь внешним дьявольским врагом.

В реальности активистские группы в своей борьбе зачастую стараются быть последовательными и совершают теракты не просто так. Некоторые акты насилия вроде подрывов посольств США в Африке имели целью продемонстрировать серьезность угроз. В этом плане кашмирские бунтовщики, убившие заложников из числа американцев и европейцев, столкнулись, как сами же говорили, с дилеммой: им не хотелось причинять вреда этим молодым людям, однако они должны были быть верными своему обещанию убить их, если их требования не будут исполнены. Ту же позицию в отношении своих требований занимали игиловцы: не получив желаемого, они решали, что если не приведут угроз в действие и не станут убивать и пытать, их перестанут воспринимать всерьез. Пол Хилл, как поведал Майк Брей, пошел на убийство «абортника» во многом под действием слов главы «Операции „Спасение“» Флипа Бенана, что если он правда верит в моральную необходимость подобных действий, то должен на это решиться[593]. Именно потому, что сикхам в Пенджабе не хотелось терять лицо перед индийскими властями, они, как пишет Синтия Кипли Махмуд, должны были убивать индусов и правительственных чиновников, если делали такие угрозы.

Хотя на первый взгляд кажется, что целью всех этих жестокостей было завоевать уважение оппонента, они значили и кое-что иное: движение хотело продемонстрировать, что может выступать с оппонентом на равных. В рамках процесса, который Рене Жирар обозначил как «мимезис», они не только подражали своим соперникам, но и заявляли о своем превосходстве – доходчивым, по их мнению, для этих соперников образом. Многие активисты использовали залы суда как ристалища, где утверждали, что своими действиями боролись с правительством, и швыряли перчатку ему в лицо, обвиняя в отступлении от собственных ценностей. Говоря, что правительство США подает скверный пример, Тимоти Маквей, как мы видели, цитировал судью Брэндайса; Андерс Брейвик признал ответственность за убийства, но объявил себя «невиновным» – поскольку именно ему, а вовсе не норвежскому правительству, принадлежит здесь моральное первенство; обвиняемые же в подрыве ВТЦ обзывали Минюст США «Министерством несправедливости». Пол Хилл, напавший на сотрудника абортария в Пенсаколе, во время суда заявил, что вынесенный ему за убийство приговор был «неправедным»[594]. В том же ключе в изученном мною твиттере одного из сторонников ИГИЛ говорилось, что ИГИЛ убивает точно так же, как и его оппоненты. Как писал этот молодой человек, «америкосы убивают людей и потом снимают кино, как им пришлось ради этого попотеть», в то время как шиитский мир «убивает и потом наживается на трагедии, чтобы привлечь побольше внимания»[595]. Организованные ХАМАС теракты смертников в жилых кварталах Тель-Авива с Иерусалимом были, как описал их один из лидеров, «письмами для Израиля», непосредственно адресованными противнику. Вторгаясь в самые мирные уголки территории их соперников, ХАМАС желал донести, что «игнорировать нас не получится» и что «уровень безопасности израильтян – круглый ноль»[596]. Посланием в этом смысле являлось само средство его передачи: взрывы ХАМАС сеяли хаос, войну и кровь именно чтобы израильское общество их на себе испытало. Обращая тихие израильские кварталы в сцены кровавой битвы, движение как бы заявляло, что война уже на пороге. Подобные акты символического усиления подчеркивали не только серьезность намерений их руководства и что они могут быть на равных с «шишками» из правительства, но и легитимность их идеологии религиозного общественного порядка. Путем насилия ХАМАС старался привлечь внимание к тому, что в социальном плане он полагал за истину. Его лидеры формировали темный мир социальной действительности (в терминах Пьера Бурдьё – извращенный «габитус») и требовали равно от всех израильтян и палестинцев перенять это их мировосприятие[597].

В некоторой мере такое усиление работало, и все эти символические акты и вправду меняли социально-политическую арену. В ответ на мое предположение, что подрывы абортариев вряд ли дали практический результат, Майк Брей привел в пример Джерри Адамса из ИРА, в то время как раз приглашенного в Белый дом. «Посмотрите на Адамса, – сказал Брей, – ведь он обедает с Биллом Клинтоном». Люди, по его словам, вполне готовы это принять, «если между этим моментом и последней бомбой приходит какое-то время». Чего бы там ИРА ни добилась своими атаками, сказал Брей, с ее помощью Адамс «заставил публику к себе прислушаться»[598]. Как и большинство активистов, Адамс прекрасно знал, что подобные демонстрации силы не только работают на статус движения, но и продвигают его социально-политическую повестку. Ему и другим активистам было также известно, что публичное исполнение насилия – это политический акт, означающий, что по силе группа равна государству или даже его превосходит. Именно это в большинстве случаев и есть ее главный месседж.

В том же Израиле, например, еврейские «правые» очень долго обвиняли светские власти, что их приверженность демократии – всего лишь предлог, чтобы не признавать Израиль еврейским религиозным образованием. За несколько лет до нападения на безвинных мусульман в Пещере Патриархов в Хевроне в письме редактору New York Times доктор Барух Гольдштейн заявлял, что «вскоре израильтянам придется выбирать, будет ли у них еврейское государство или демократическое»[599]. Учиненная доктором кровавая бойня, как сказал мне один из его сторонников, наглядно продемонстрировала, сколь серьезно относился он к этому выбору. «Евреи, – произнес он в ходе нашего разговора, – должны будут научиться верить как единая нация»[600]. С этим был согласен и Йоэль Лернер, сказавший мне, что Израиль должен быть не демократией, а «Торократией» – обществом, выстроенным на принципах еврейского закона[601].

Подобная же идея живущей по религиозному закону страны присутствует и у религиозных активистов-христиан: сторонники «Христианской идентичности», к примеру, ратовали за создание Христианской Республики[602]. На встрече в Айдахо белые расисты со всех концов США и Канады предположительно планировали насильственно свернуть федеральное правительство и создать внутри США отдельное «арийское» государство. Как гласит основанное на просочившейся оттуда информации правительственное обвинительное заключение, те планировали «убивать представителей федеральных властей, политиков и евреев, устраивать взрывы, а также отравить муниципальные запасы воды»[603]. Рассуждая об идеях теологии реконструкционизма, Майк Брей поддерживал возвращение к «христианскому закону и порядку»[604]. Образцами для него служили не только христианские европейские монархии и римско-католическое каноническое право, но и протестантские правительства ранних американских колоний. Их укорененные в библейском законе правовые установления, как полагал Брей, могут стать в США ориентиром для христианского правительства нового типа – хотя, безусловно, не всем гражданам страны такой поворот придется по вкусу. Посему он ратовал за расширение прав отдельных штатов и крайний федерализм, который позволил бы установить в каждом из них собственную форму политического управления. Благодаря такой «транслокации» власти, по его мысли, в одних штатах расцвела бы «христианская цивилизация», в иных же – «другие цивилизации»[605]. Единственное, что удерживало бы штаты вместе, – их общая военно-оборонительная система. В целом же весь этот проект напоминал предложенное главой «Арийской нации» Ричардом Батлером «решение 10 %», согласно которому 10 % американских территорий – те же Айдахо и Монтана – целиком отошли бы белым христианам.

Установление основанного на религиозном законе правления – главная цель великого множества исламских групп, в том числе халифата, провозглашенного Абу Бакром аль-Багдади и названного «Исламским государством». Статьи о том, как нужно править религиозным обществом в соответствии с его истолкованием шариата, публиковались в каждом выпуске игиловского журнала Dabiq. Именно следование шариату члены ХАМАС считают главным отличием между собственной организацией и светскими группами наподобие ФАТХ, связанного с Палестинской автономией Ясира Арафата. Аналогичный аргумент приводили и активисты в Египте. В течение того года, когда в качестве первого после «арабской весны» демократически выбранного правительства у власти в стране находились «Братья-мусульмане», сторонники и противники режима одинаково рассчитывали, что его политика будет соответствовать их трактовке шариата. Еще до этого египетские активисты – тот же Махмуд Абухалима – говорили мне, что президент Хосни Мубарак не может быть истинным мусульманином, поскольку не возвел шариат в ранг государственного закона[606]. Один представитель духовенства из консервативного теологического Университета аль-Азхар, что в Каире, сетовал, что власти предпочитают западные законы. «К чему нам подчиняться этим западным нормам, если мусульманские лучше?» – спрашивал меня он[607]. Эту же точку зрения разделяли и многие другие исламские активисты: западные политические институты и лежащая в их основе идеология должны быть изгнаны с их земель. Фундаменту для восстановления их обществ следует быть исламским.

Отдельные активистские группы возвели эту свою критику в абсолют и не просто отвергли секулярную политическую систему, но и создали ей альтернативу. «Исламское государство» было, в конце концов, государством. В Японии радикальное буддийское движение «Аум Синрикё» также устроило собственное правительство, в котором их лидеры занимали различные административные посты: у них были министр просвещения, разведки, внутренних дел, а еще – министр науки и технологии. Идея организации была не только в том, что она может выполнять работу правительства, но и в том, чтобы реально взять ее на себя после явления глобальной катастрофы, которую предсказал Сёко Асахара. Когда этот страшный день наконец наступит, сохранить общественный порядок сможет только правительство «Аум Синрикё». В Индии, когда сикхское восстание было еще в зените, к воинствующим активистам относились так, будто их авторитет соизмерим с авторитетом полиции и представителей власти. Жители деревень в террористических зонах вокруг пенджабских городов Батала и Тарн-Таран отказывались сообщать властям о насильственных инцидентах, а радикальная молодежь устраивала новые суды и правительственные учреждения. Как сказал мне бывший первосвященник главного сикхского храма[608], «политика может быть удивительно прекрасна, но только если это правильная политика». Под этим он подразумевал политику в тесной связи с религией, но «господствовать в этой связке должна религия», а не наоборот[609]. После образования государства Халистан и установления там сикхского правления один из лидеров движения говорил мне, что закон у них будет справедливым не только к сикхам, но и вообще ко всем, хотя превыше всего они и поставят принципы сикхских писаний[610]. В чем именно тут будет отличие от светских форм политической организации в Индии, осталось, правда, неясным.

Участники активистских групп зачастую бахвалятся, что установление такой праведной власти – единственная цель их терактов. Однако на самом деле, за исключением ИГИЛ в Сирии и Ираке и еще «Талибана» в Афганистане, государственного аппарата террористическим путем создано не было. И даже в случае ИГИЛ с «Талибаном» и в некоторой мере ливанской «Хезболлы» боевики придерживались такой же дисциплины, что и любая армия: радикальной была лишь тактика. Другие религиозные режимы – когда ХАМАС закрепился в Газе, в Египте ненадолго пришли к власти «Братья-мусульмане» или в Иране произошла Исламская революция – устанавливались путем мирных демократических выборов или же по итогам грамотных военных переворотов, но никак не посредством спорадических и предельно насильственных выступлений, характерных для партизанской борьбы. Несмотря на свою показную браваду, в действительности большинство практикующих терроризм групп политики по большей части сторонятся, а выборы презирают. Когда им предоставляли возможность официально войти в правительство, как это было в 1992 году в Пенджабе с радикальными сикхами, они, как правило, ее отвергали. Когда же они пытались участвовать в выборах, как партия «Ках» Меира Кахане в Израиле или «Аум Синрикё» в Японии, результат обычно оказывался плачевным. «Хезболла» в Ливане хотя в общенациональных выборах никогда и не побеждала, но оттягивала все больше голосов избирателей и сыграла решающую роль в избрании в 2016 году президентом Мишеля Ауна. «Хезболла» располагает довольно-таки внушительным ополчением, хотя и не сопоставимым с национальной армией по размеру и силе. В целом, однако же, если не считать ИГИЛ и «Талибана», религиозно-политические движения редко пытались сформировать эффективные боевые силы помимо тех, что пригодны лишь для терактов и подрывных операций по принципу «бей и беги».

Итак, большинство связанных с религией политических движений не склонны принимать бразды правления, даже если их прямо совали им в руки. Образы же того политического порядка, который они вроде как жаждут построить, сознательно рисовались весьма размыто. Иногда они напоминали демократию, иногда – социализм, в третьих случаях – что-то вроде религиозной олигархии. По характеру они могли быть националистическими или интернациональными. Особенно часто эту иллюзию борьбы в глобальном масштабе брали на щит исламские движения: тот же Усама бен Ладен очень любил красоваться в образе великого предводителя объединенного мусульманского мира в его борьбе с сатанинской мощью Америки. В снятых на камеру прокламациях, которые показывали на «Аль-Джазире» после терактов 11 сентября, он выставляет себя почти что самим Пророком – военачальником, поведшим свои войска в бой. Однако же политический порядок, за который он борется, – какое-то неясное транснациональное образование, описанное крайне скудно. Как говорил мне хамасовский лидер Абдель Азиз Рантиси, его организация отличается от организации Ясира Арафата тем, что Палестинская национальная автономия ведет «национальную борьбу», тогда как ХАМАС «транснационален»[611]. Но что это значит с политической точки зрения? Кого эти транснациональные активисты ненавидят – понятно, однако в их программе нет никакого проекта глобального политического образования, исламского или какого другого, которое после победы над американцами и светскими властями, случись им ее одержать, сможет воспользоваться ее результатами и привести к религиозной революции.

Мой вывод таков, что хотя ряд религиозно-националистических движений и представляли наряду с ИГИЛ серьезную альтернативу светскому управлению, цели большинства сторонников религиозного терроризма куда более эфемерны. Их демарши – это механизмы символического усиления в безнадежных войнах, а их задачи невыполнимы. Эти активисты совершенно не задумываются о том, что будут делать, когда победят, – и уже одно это убедительно показывает, что победы они не ждут, а может, она им и нежеланна. Их деятельность – по сути, оригинальное следование совету французского теоретика Франца Фанона, который во время войны за независимость Алжира оправдывал терроризм как орудие мобилизации для алжирцев. Даже скромная демонстрация силы, как полагал Фанон, может иметь для масс огромное символическое значение и помочь им осознать свою скрытую мощь[612]. Чего Фанон не учел – так это что ничего, помимо этого «осознания», некоторым активистским группам не нужно.

И все же эффект подобных актов символического усиления не сводится для их исполнителей и сторонников к чьей бы то ни было личной удовлетворенности или игре мускулами. Убить исходя из особого морального кодекса – само по себе политическое заявление, поскольку такое убийство является вызовом государственной монополии на морально санкционированное убийство. Присваивая себе право отнимать жизнь, исполнители религиозных терактов выдвигают дерзкое притязание на власть от лица безвластных и предлагают иную основу для легитимности, чем та, на которую опирается светское государство. Так они демонстрируют всем и каждому, насколько социальный порядок хрупок, а общественная поддержка морального авторитета власти – непостоянна.

11. Чего хочет Бог

В обращении к своим приверженцам на Рамадан Абу Бакр аль-Багдади восхвалял бойцов ИГИЛ, то есть всех своих верных сторонников, уверяя, что они «mujahidin на путях Аллаха» и что их теракты угодны Господу[613]. Аналогичным образом на одном из своих первых видео на «Аль-Джазире» после терактов 11 сентября Усама бен Ладен благодарил Господа Бога, говоря, что это по Его воле башни-близнецы остались лежать в руинах. Перед тем как стать «добровольным мучеником» на службе ХАМАС, столь же благочестивые слова произнес на камеру застенчивый юноша, объявив, что «делает это ради Аллаха»[614]. Как сказал мне лютеранский пастор преподобный Майк Брей, абортарии он взрывал, чтобы люди поразмышляли – «не что думают они, но что думает Бог»[615]. Все эти люди, казалось, были готовы на что угодно, лишь бы оно соответствовало тому, что «думает Бог», санкционировано Его замыслом и повелением свыше.

Но вправду ли это так? Является ли религия основной побудительной силой для их насилия? Хотя все рассмотренные в книге случаи в той или иной степени связаны равно с насилием и религией, корреляция еще не значит отношений причины и следствия. Возникает вопрос, что же первично, насколько все эти случаи – религиозное насилие в смысле «мотивированное религией» и была ли религия тем главным «движком», что питал их жестокие страсти, или же все это – совпадения, в которых до сверхъестественных величин раздувалась обыкновенная жажда политической власти.

В первые десятилетия XXI века об этом написали множество книг и статей, и мнения разделились. По одну сторону оказались недруги религии, убежденные, что религиозные идеологии и верования – это корень всех зол; по другую – ее защитники, часто вовсе не признающие между тем и другим какой-либо связи. Где-то посередине находятся люди вроде меня, которые осознают, что мотивы насильственных действий могут быть сложными и что цель их нередко – получение власти, но что при этом религия во всех своих проявлениях, идеологических, социальных или символических, может стать для таких мотивов сильным подспорьем.

Против религии выступает целая плеяда модных авторов, которые все вместе известны как «новые атеисты» – это Ричард Докинз, Сэм Харрис и поздний Кристофер Хитченс – и не только являются атеистами по личным убеждениям, но и агрессивно нападают на религию в публичном пространстве. Так, оксфордский биолог Докинз, автор теперь уже расхожей цитаты «религия провоцирует войны, потому что производит уверенность», рассуждая о лондонских терактах 2005-го, заявляет, что «ничто, кроме религиозной веры, не обладает силой, способной породить в нормальных, добропорядочных людях подобное безумие»[616]. Популяризатор нейронауки Сэм Харрис говорил, что «религия – главный источник насилия во всей нашей истории», а в 2005 году дошел даже до заявления, что «религия была явной причиной буквально миллионов смертей на протяжении последнего десятилетия»[617]. Мало какой историк или религиовед счел бы такую оценку верной – хотя один, Гектор Авалос, и разработал весьма любопытную теорию, как риторика религиозных традиций производит духовный дефицит; тот, в свою очередь, провоцирует соперничество, а от него – всего один шаг до насилия[618].

На стороне защитников религии выступает некоторое количество ученых и последователей той или иной религии, утверждающих, что исследуемые ими религиозные традиции необязательно насильственны. Исламовед Брюс Лоуренс в работе «К разрушению мифа»[619] защищает ислам, а Мейк Пирс – христианство, непосредственно отвечая в своей книге на критику Докинза, Харриса и других «новых атеистов»[620]. Католический богослов Уильям Кавано рассуждает о логической конструкции, которую называет «мифом о религиозном насилии»[621]. Так, он пишет (и в этом я с ним согласен), что религия в качестве идеологии – это постпросвещенческий европейский концепт и что в большинстве обществ на протяжении едва ли не всей мировой истории наша «религия» была попросту выражением тех или иных культур, не более и не менее насильственным, чем те общества, где бытовали соответствующие культурные манифестации[622].

Однако же самую, возможно, красноречивую и детальную защиту религии в ее отношении к насилию выстраивает в своей провокационной книге «Поля крови: религия и история насилия» популяризатор религиоведения Карен Армстронг[623]. Отправляясь в путешествие по истории связанного с религией насилия от древнейшего эпоса о Гильгамеше до сегодняшней «Аль-Каиды», она исходит из той очевидной истины, что религия ничего не делает сама по себе: это не вещь, а попросту измерение человеческого опыта. Современное представление о религии как о чем-то отделенном от повседневности – сопутствующее новому феномену секуляризма изобретение европейского Просвещения. На протяжении практически всей истории мира и для большинства населения земного шара религиозное воображение пронизывало любую деятельность. Проблему, как заключает из этого Армстронг, «составляет не та многомерная деятельность, которую мы называем „религией“, а насилие, присущее человеческой природе и сущности государства»[624]. Армстронг хотя и признает, что насилие зачастую облекается в религиозный язык, но стремится доказать, что виной всему – не кровавые образы и легенды священных текстов и священной же истории, а политические контексты, которые помещают религию в эти «кровавые» рамки.

Моя собственная точка зрения – где-то посередине этих позиций, агитирующих против религии или за нее, хотя я скорее согласился бы с Армстронг. Как и она, я считаю, что источник большей части насилия в общественной жизни – политика и человеческие амбиции, хотя те и могут быть густо пропитаны религиозными символами и риторикой. Однако же после прочтения ее книги у читателя остается не дающий покоя вопрос: что же такое в религии – равно исторической и современной – делает ее столь привлекательной завесой для корыстных чаяний властолюбцев? Религия – не причина насилия, здесь Армстронг права, но между тем и другим есть некий зловещий магнетизм, который нуждается в объяснении[625]. Исходя из этого я предположил, что религия, что бы мы под этим ни подразумевали (идеологию, учреждения или культуру), и не является, быть может, проблемой, но все же глубоко проблематична[626]. Когда конфликты облекаются в ауру религиозной драмы и космической войны, противостояние выходит далеко за рамки обычных расчетов смертных врагов.

В этом запутанном сплетении мотиваций религия, таким образом, является одним из факторов – чрезвычайно важным, но, как правило, не единственным. Некоторое согласие на этот счет я обнаружил несколько лет назад, будучи приглашен в Мадрид на совещание экспертов по терроризму, которое состоялось через год после ужасных терактов на четырех поездах, сходившихся в центре города во время утреннего часа пик; в итоге по пути на работу погибло двести пассажиров. В поисках объяснения, как такое вообще могло произойти, испанское правительство обратилось к специалистам. Меня попросили возглавить группу экспертов, исследовавших связанный с религией терроризм; вместе же нам поручили докопаться до «корневых причин» религиозного терроризма. Наш коллектив быстро пришел к заключению, но не к тому, которое требовалось; это скорее был комментарий к самой формулировке запроса. Сама метафора, заключенная в слове корень, показалась нам глубоко проблематичной. Слово «корень» предполагает, что у чего-то есть одна или больше причин, и если их обнаружить и устранить, проблема исчезнет сама собой. Вместо этого мы предложили другую метафору: лесного пожара. Чтобы загорелся лес, требуется сочетание целого ряда факторов: много легковоспламеняющегося материала, сухая и ветреная погода, искра, с которой все загорится; но даже если все это есть, пожар иногда начинается, а иногда нет. Порой все решает простая случайность. Поэтому религиозные идеологии – быть может, та самая «искра» из нашей метафоры – являются лишь частью картины, однако же без нее не будет и пламени. Религиозные идеи и символы не следует недооценивать.

В книге мы изучили, какой потенциал имеет религия в различных нишах общественной жизни. Мы увидели взаимосвязь культур насилия, в которых зарождается терроризм, с религиозными идеями и чувством сообщества; сколь идеально религиозный драматизм вписывается в театр террора; как в центре насильственных идеологий оказываются религиозные концепции мученичества, демонизации и космической войны; как, наконец, все эти образы и идеи становятся проводниками социального усиления, личной гордости и политической легитимации. Из всего этого неизбежно следует вывод, что даже на пороге нового тысячелетия религия все еще притязает на присутствие в публичном пространстве – и цена таких притязаний бывает порой кровавой.

Религия произвела в террористической практике ошеломительный поворот. Конечно, терроризм – он и есть терроризм, и по множеству описанных в работе характеристик его религиозный извод ничем не отличается от того, который не имеет с религией ничего общего. Любой терроризм предполагает насилие, и это насилие может осуществляться как в символических, так и в стратегических целях безотносительно к его связи с религией. Многое из сказанного в этой книге о религиозном терроризме можно было бы отнести и к другим формам политического насилия националистической, левацкой или этнической природы, равно как и к террористическим действиям со стороны государства. В определенной степени все эти теракты анархистов, сепаратистов, диктаторов и религиозных националистов равно являются манифестациями того, что я назвал «перформативным насилием».

Некоторые отличия, впрочем, имеются. В связанном с религией терроризме поражают прежде всего его почти всеобъемлюще символический характер и удивительная драматичность его исполнений, вполне соответствующая легендарным образам великих битв вселенских заклятых врагов. Вместе с тем эти отталкивающие демонстрации насилия неизменно сопровождались претензиями на моральную обоснованность и устойчивой абсолютизацией, определявшей необыкновенную преданность религиозных активистов своему делу и сверхисторические масштабы их целей.

Особенно явно религиозная абсолютизация выражается в представлении о космической войне. Несмотря на то что схожие концепции – наподобие идеи классовой борьбы – характерны и для многих левацких движений, обычно они рассматривают конфликт как чисто социальный и не выходящий за рамки исторической темпоральности. В целом же в более гуманных версиях марксистской теории борьбы индивид и его класс разделимы: капиталистов, скажем, можно «переучить» – как это пытались сделать в Китае с бывшими землевладельцами и бизнесменами предводители коммунистического режима Мао Цзэдуна. И напротив, религиозные идеи космической войны, даже если и ассоциируются с земными конфликтами, обретаются совершенно вне границ исторического контроля. Хотя некоторое число неверных в религиозных войнах наставить на истинный путь и возможно, обычно дьявольский враг неподатлив, и единственное, чего он заслуживает, – так это уничтожения.

Отличает религиозные войны от секулярных и фантастическая протяженность во времени. Участники большинства социальных и политических конфликтов стремятся покончить с ними, пока еще живы, религиозные же планируются на целые поколения. Так, руководители ХАМАС заявляли, что добьются своего даже несмотря на огромное военное превосходство Израиля. «Палестину когда-то уже оккупировали на целых двести лет», – напоминал мне хамасовский лидер, уверяя, что и он, и его палестинские соратники «вполне могут подождать вновь – по меньшей мере столько же»[627]. В некоторых случаях религиозные активисты готовы ждать до конца света, а некоторые конфликты и не мыслят как разрешимые в пределах истории человечества; их завершение произойдет в неком вневременном измерении. Вследствие этого никакой необходимости поступаться своими целями в противостоянии, ведущемся в божественном времени и с обетованием райской награды, нет. Аналогично, когда подчиняешься повелениям свыше, нужды соответствовать законам и ограничениям общества нет. «Одухотворяя» насилие, религия наделяет терроризм потрясающей силой.

Но верно, по иронии судьбы, и обратное: терроризм тоже дает религии силу. Хотя к образованию новых религиозных государств, как я уже отмечал в предыдущей главе, спорадические теракты приводят редко, игнорировать политическое влияние религиозной идеологии с их учетом становится невозможно. Посему наряду с усилением отдельных людей и движений насилие усилило и религию в целом, сообщив религиозным организациям и идеям такое значение в обществе, какого те не знали уже давно. Присущий глобальной эпохе кризис уверенности в завтрашнем дне не только вселил ощущение силы в некоторые движения с их амбициозными лидерами, но и заставил признать возрастающую роль религии в жизни общества.

Усиление религии

Когда преподобный Майк Брей заявлял, что его подрывы абортариев наталкивают людей на вопрос, что думает Бог, с чего он взял сам, что знает? Безотносительно мнения о замысле Божьем самого Майка Брея, едва ли с ним согласились бы не только все христиане или все лютеране, но даже все прихожане бреевской церкви или представители его культуры насилия. Поскольку любое священное писание можно трактовать совершенно по-разному, споры внутри самих религиозных традиций зачастую касались именно Божьей воли. Такая дисциплина, как богословие, или теология, изначально и есть человеческая попытка выстроить theo-logos (буквально – знание или мышление, которое исходит из Бога). Хотя насилие эта форма мышления оправдывает лишь изредка, подобные случаи встречаются почти в каждой религиозной традиции. Именно на эти рассмотренные ранее в книге прецеденты и обоснования опираются в своих собственных насильственных действиях христианские, иудейские, мусульманские, индуистские, сикхские и буддийские культуры насилия.

Основываясь на этих обоснованиях для насилия, процитированные в работе религиозные активисты могли подступаться к своему жестокому «ремеслу» в полной уверенности, что следуют указаниям свыше. Однако же прочие представители их традиций в каждом случае громко выражали протест. В целом те группы, которые санкционировали террористическое насилие, были, хотя и в разной степени, для своих религиозных сообществ маргиналами. Насилие, соответственно, выступало в качестве противовеса к их маргинальности как способ укрепить свои позиции среди единоверцев. Зачастую эта маргинальность не только предшествовала насилию с их стороны, но и усиливалась впоследствии. В некоторых случаях движения гордились своим периферийным положением и откровенно презирали более обширную часть религиозной общины, которая платила им той же монетой.

Мусульманское духовенство со всего мира не замедлило осудить ИГИЛ, объявив его неисламским. В 2014 году более сотни исламских ученых опубликовали открытое «Письмо Багдади», в котором жестко критиковали его за неверную трактовку Корана и шариатских правовых прецедентов более чем по двадцати пунктам, включая беспорядочные убийства, возрождение рабства, а также новые фетвы и провозглашение себя самого халифом. Письмо подписали верховный муфтий Египта и ведущие исламские ученые из множества стран – Пакистана, Нигерии, Индонезии и других[628]. В Индии семьдесят тысяч представителей мусульманского духовенства подписали фетву против ИГИЛ и других террористических организаций, а проведенный Pew Research Center в мусульманских странах опрос показал, что 95 % верующих по всему миру считают ИГИЛ немусульманским[629]. Когда местное духовенство в Ираке и Сирии протестовало против захвата ставленниками ИГИЛ их мечетей, то подверглось кровавым репрессиям. В итоге же духовенство не поддержало притязаний ИГИЛ практически нигде в мусульманском мире.

Это же по большей части относится и к другим экстремистским движениям. В Мьянме, где я был в штабе монаха и пламенного борца с исламом Ашина Виратху, поразительным образом большинство монахов, с которыми я беседовал в его родном городе (и столице страны), и даже из его собственного монастыря, считали Виратху радикалом и явно не образцом буддийской терпимости. В Японии после организованного движением «Аум Синрикё» инцидента с нервно-паралитическим газом многие религиозные лидеры говорили, что это вообще не религия и в еще меньшей степени – буддийская школа. В легитимности «Аум Синрикё» как религиозной организации усомнилось даже наиболее близкое к ним сообщество – новое религиозное движение «Агон-сю», где состоял когда-то аумовский лидер Сёко Асахара[630].

В Америке и Европе большинство христиан всячески открещиваются от насилия активистов наподобие Тимоти Маквея и Андерса Брейвика, хотя оба и заявляли, будто защищают христианский мир. Оба террориста-христианина платили им тем же, считая обычные церкви слабыми и беспомощными. Брейвик, хотя и не видел в них смысла, на суде объявил себя «христианским воином», чья цель – «предотвратить дехристианизацию Европы»[631]. Это его презрение к обычному христианству разделял и Маквей, чей учитель, Уильям Пирс, в романе «Дневники Тёрнера» замечал, что «жидовская зараза в христианских церквях, насквозь пропитавшая даже пасторов, дошла уже практически до предела»[632]. И далее Пирс говорил, что либеральное духовенство гораздо меньше печется о христианском учении, чем об «исследовательских „грантах“ от правительства, медалек в каких-то там „братствах“, гонорарах за публичные выступления и одобрительное сюсюканье в прессе». Еще более желчно, впрочем, он поносил консерваторов, которых звал «величайшими в мире трусами». Переходя от упреков к прямым оскорблениям, Пирс заявлял, что трусость большинства консерваторов-христиан «уступает только их тупости»[633]. По словам Пирса, лишь очень немногие христиане, подобно его персонажам, видели, что ключевую роль в «разложении и развращении христианского мира» играет именно правительственная система, и что для зарождения подлинного христианства ее требуется уничтожить на корню[634].

Напряжение между воинственными активистами и основной частью верующих имеет место почти во всех религиозных традициях. К примеру, в иудаизме на момент убийства Ицхака Рабина лидеры ортодоксальных иудеев в Израиле выражали сомнение, что религиозную санкцию на такой поступок мог бы дать хоть один раввин – и поразились, узнав о существовании нескольких рабби, которые и в самом деле одобрили убийство другого еврея, основываясь на моральных прецедентах традиционного закона. Как сказал мне один воинствующий еврейский активист, раввинский истеблишмент в Израиле – «трусы, удобно устроились и боятся раскачивать лодку» в отношении политических вопросов, которые им в соответствии со своими убеждениями первыми же следовало бы продавливать[635].

Настолько же маргинальны были и прочие радикальные исламские группы помимо ИГИЛ. В Нигерии группу «Боко Харам» из мусульманского духовенства не поддерживал почти что никто, а тех, кто выступал против него, ждала смерть. В 2014 году главари движения, недовольные отсутствием поддержки со стороны большинства мусульман, объявили «истеблишменту» войну, и боевики стали нападать на верующих в мечетях в северной части страны; особенно же чудовищной была унесшая сотни жизней атака на Великую мечеть в Кано в ноябре 2014-го. У ХАМАС была поддержка среди духовенства – шейхов и мулл, которые давали ему религиозную легитимацию и к тому же пользовались в палестинском обществе большим уважением, – однако далеко не все мусульманские иерархи Палестины одобряли то, что он делает, и сам он к тому никогда не стремился. Первый теракт во Всемирном торговом центре провела группа, связанная с единственной в Нью-Джерси мечетью и радикальным шейхом Омаром Абдель Рахманом. Другие представители мусульманского духовенства в районе Нью-Йорка его сторонились, а случись им выступить с критикой, как последователи шейха тут же переходили в атаку. Из-за протестов более умеренных членов мечети Абу Бакра в Бруклине Махмуд Абухалима, по некоторым сведениям, даже планировал там переворот в руководстве[636].

Наиболее успешное из всех современных радикальных исламских движений, афганский «Талибан», также не слишком хорошо ладило с более либеральными представителями местного духовенства. Потеснив традиционных лидеров, эти бывшие учащиеся исламских школ военным путем завладели властью, а в 1995‐м захватили столицу, Кабул. Придерживаясь еще более строгой трактовки шариата, чем бóльшая часть местного духовенства, вожди талибов запретили женщинам работать – даже медсестрами и врачами в больницах или учительницами в женских школах. Однако же большинство афганцев, включая и традиционное исламское духовенство, талибов не поддержали. После терактов 11 сентября, когда правительство США обвинило «Талибан» в укрывании террористов «Аль-Каиды», собрание местных религиозных лидеров восприняло талибскую помощь ей амбивалентно и попросило Усаму бен Ладена и его приспешников-саудитов покинуть страну. Когда несколько дней спустя на Афганистан напали американские военные и объединенными усилиями их воздушных ударов и атак Северного Альянса режим талибов в конце 2001 года пал, то было очевидно, что лишь очень немногие афганцы встали на их защиту. День этот стал праздником даже для собственной этнической группы «Талибана» – пуштунов, как если бы страна освободилась от зловредной и тиранической власти. Правда, к 2003‐му талибское восстание стали поддерживать многие представители духовенства как в самом Афганистане, так и за рубежом, в пуштунских регионах Пакистана. Причиной этому отчасти послужили процессы, которые называют «кризисом афганского сельского общества», а также упадок влияния традиционных племенных лидеров, что позволило проталибскому духовенству укрепить свои политические позиции в сельских районах[637]. Однако рядовые афганцы, по данным опросов, по-прежнему питали к талибам стойкое отвращение[638].

В Индии большинство местного населения отвергало экстремистскую антимусульманскую риторику активистов, подстрекавших его к нападениям и устроившим в итоге гуджаратскую бойню, и едва ли такое насилие поддержал бы кто-либо из властей. Важной религиозной фигурой был, правда, радикальный сикхский лидер Сант Джарнаил Сингх Бхиндранвале, вышедший из духовенства относительно закрытого религиозного ашрама Дамдами Таксал – хотя для традиционных центров сикхской политической власти и периферийного – и поднявшийся до главы крупного и могущественного движения. Несмотря на то что после гибели Бхиндранвале многие сикхи почитали его за мученика и посвятили его памяти несколько храмов (гурдвар), большинство сомневались в его легитимности по отношению к их традиции и мало одобряли ту роль, которую отвела ему в конечном счете история.

Таким образом, в большинстве случаев связанного с религией терроризма последних десятилетий основная часть религиозных лидеров либо молчала, либо активно высказывалась против. Функция насилия поэтому состояла не только в том, чтобы усилить отдельных людей с их идеологическими притязаниями, но и в том, чтобы поднять маргинальные религиозные движения до властных позиций, занятых их умеренными и мейнстримными соперниками. Однако одним лишь насилием уважаемых позиций маргиналы занять не могут – или если могут, то ненадолго. Группы, влияние которых устойчивей, – ХАМАС, «Хезболла», движение за Халистан, «Христианская идентичность» и еврейские «правые» – прибегали к насилию не только чтобы на них обратили внимание, но и чтобы заявить о проблемах более широких кругов в их сообществах. Там, в этих кругах, они не были маргиналами вовсе, а при всей своей радикальности выражали разделяемые многими чувства отчуждения и угнетения, благодаря чему их жесткая риторика и акты насилия воспринимались их сторонниками как если и проявления несдержанности, но совершенно понятные.

Впервые я это понял, находясь в Газе, когда один молодой человек, работавший официантом в прибрежном кафе и учившийся в бизнес-школе, сказал мне, что, даже не будучи членом ХАМАС, он рад, что тот существует. По его словам, это движение заслужило его симпатии тем, что вроде как заставляло умеренных палестинских лидеров «крепче стоять за ислам и быть агрессивней к Израилю»[639]. «Расцвет» ИГИЛ на востоке Сирии и в западной части Ирака был обусловлен поддержкой арабов-суннитов, недовольных тем, что власти в Дамаске и Багдаде вытесняют их на периферию, и считавших «Исламское государство» выразителем их интересов. В Мьянме многие буддисты разделяли опасения Ашина Виратху, будто бы мусульмане угрожают традиционному для их культуры образу жизни, а немалое число христиан в США и Европе хотя никогда и не поддержали бы их жестокость, ощущали, что в антимигрантской риторике Андерса Брейвика или в расизме «Христианской идентичности» есть-таки доля истины. «Аль-Каида» опиралась на превалирующую в исламском мире враждебность к некоторым экономическим и культурным моментам глобализации, а также на затаенный антиамериканизм, работавший на молчаливое согласие с их терактами. Даже не одобрявшие насильственной тактики Усамы бен Ладена представители господствующего большинства в мусульманских странах порой разделяли его позицию, что США ведут себя как общемировой задира и заслуживают потому крепкой порки. Как и другие люди, живущие в культурах насилия, они осознали, что это пусть и лишенное морального обоснования насилие иногда зарождается именно среди них как реакция на опыт угнетения и попрания их достоинства.

Возникшие по всему миру в рамках этих культур насилия агрессивные религиозные движения, будь то христианские, иудейские, мусульманские, буддийские или же сикхские, удивительно схожи. Во-первых, все они отказались идти на компромисс с либеральными ценностями и секулярными институциями – в отличие от большинства мейнстримных религиозных лидеров и организаций. Во-вторых, они отвергли ограничения, установленные для религии светским обществом, которое превращало ее в личное дело, не дозволяя вторгаться в публичную сферу. Наконец, в-третьих, все они сменили беспомощный, по их мнению, «новодел» на более энергичные и требовательные формы религии, якобы соответствующие истокам той или иной традиции.

Маргинальность подобных движений отнюдь не означает, однако же, их сущностного разрыва с основной частью некой религиозной традиции. Несмотря на всю их агрессию, в отличие от некоторых авторов я бы поостерегся навешивать на эти политически активные религиозные движения конца XX века ярлыки «сектантства» или «фундаментализма». Их специфика, с моей точки зрения, – не в духовности, а в приложении их религиозных идей, культурных контекстов и мировоззрений к политике, то есть в их политической позиции, сформированной социально-историческими силами эпохи. Подобные движения – не какие-то там аберрации, а основанный на глубоких убеждениях религиозный отклик на социальные обстоятельства. В процессе общения со многими сторонниками этих культур насилия я не раз поражался, насколько мощно их устремление к более глубокой духовности, нежели та, которую предлагают рукотворные ценности современного мира.

Как сказал мне Махмуд Абухалима, осужденный за соучастие в первой атаке на Всемирный торговый центр в 1993‐м, поворотный момент в его духовной жизни наступил с осознанием, что он не вправе жертвовать целостностью ислама ради копеечных удовольствий нынешнего общества. Раннюю часть своей жизни, по словам Абухалимы, он бежал от самого себя. Хотя бы и состоя в период учебы в колледже в Александрии в радикальных исламских движениях Египта, он чувствовал, что место его не здесь. Ниже всего он пал, когда был в Германии и тщился вести ту жизнь, какой, как ему казалось, живут американцы и европейцы: на поверхности – деланые радости секса и одурманивающих веществ, внутри – пустота и отчаяние[640]. С возвращением ислама в центр его жизни Абухалима почувствовал и то, что теперь его долг – сделать мусульманское общество подлинно таковым и «повсюду бороться с угнетением и справедливостью»[641]. Что, по словам Абухалимы, оставалось для него неизменным, так это семья и вера. Ислам для него был одновременно «молотом и наковальней милосердия»[642], а не той религией, которой придерживаются современные либеральные мусульмане, отступившие, как ему казалось, от суровой и дисциплинированной жизни, какой требовала их вера. Абухалиме хотелось, чтобы его религия, в отличие от унизительных и отупляющих удовольствий секулярного века, была пожестче. Именно такой суровой, требовательной, бескомпромиссной верой стал для него вновь обретенный ислам. Аналогичные чувства испытывали и ревностные христианские активисты в США и Европе, и вторично обращенные сикхи из сепаратистских движений в Индии: именно они, по их мнению, и есть носители истинного христианства и подлинного сикхизма.

Последователи «Христианской идентичности» и реконструкционисты хотя и осознавали, что их религия – не вполне традиционное христианство, все же настаивали на ее древнейших истоках. В «Дневниках Тёрнера» Уильяма Пирса – любимом романе Тимоти Маквея – роль воинствующих активистов заключается в том, чтобы восстановить «духовную мощь» христианства и его «здоровье»[643]. Однако поскольку обычные церкви христианскую весть исказили, Пирс с его идеологией космотеизма придумал собственную версию традиционной религии – удивительную амальгаму, в которой мистика и средневековье смешались с обрядами посвящения в бойскауты и другие юношеские братства. В отсутствие духовенства члены вымышленного Ордена в этом романе проводят инициации наподобие посвящения в монашеские ордены. Облаченного во «что-то вроде монашеского облачения» протагониста приводят в темный церемониальный зал, где неофиты «проходят испытание Словом вкупе с испытанием Делом» и выказывают «должное отношение к Миссии». В кульминационный момент обряда посвящаемым велят принести «великую Клятву, устремляющую Клятву» – повествует герой романа, вспоминая, как «дрожь прошла по всему его телу и встали дыбом волосы на загривке»[644]. Принеся клятву, члены Ордена обретают духовное оружие, чтобы «нести Веру» в этот безбожный мир[645].

Практически в каждом из религиозных движений последних десятилетий, что громко заявили о себе в публичном пространстве и назвались истинной верой, были какие-то новшества. Апокалиптическое богословие ИГИЛ, хотя и опиравшееся на радикальные идеологии и группы с задворок исламских обществ, – единоличное творение аль-Багдади. Катастрофический мессианский сионизм израильских экстремистов представлял собой такую трактовку иудаизма, какую лишь редкий иудей счел бы предпочтительной или возможной. «Подлинные» буддизм, индуизм и сикхизм активистов Южной и Юго-Восточной Азии – по большей части плоды их собственной бурной фантазии. Активисты наподобие Маквея, Абухалимы и иже с ними воображали себя защитниками древней веры, но в действительности творили новые формы религии: подобно множеству новейших духовных лидеров, они использовали язык традиционной религии для возведения бастионов против угрожавших им феноменов современности и создания альтернативы бездумной и унизительной жизни, как она есть сейчас. Однако для образов их религий было критически важно, чтобы их воспринимали как освященные древностью. Потребность в религии – «жесткой» религии, как выразился Абухалима, или «древней», как представлял ее себе Пирс, – только реакция на то сладенькое коварство, которое они наблюдали в окружающих их новых обществах. Нынешний светский мир, в каком оказались Абухалима, Пирс и прочие религиозные экстремисты, был опасным, хаотически-бурным морем, а религия – якорем в тихой гавани. На каком-то уровне сознания – глубинном, почти трансцендентном – они чувствовали, что теряют контроль над жизнью, и ощущали себя и виновниками всего этого разлада, и его жертвами. Лишиться религии в таком мире значило бы для них утратить личную идентичность. Собирая по кусочкам собственную «традиционную религию», они переживали не столько за свои религиозные, этнические или национальные общности, сколько за собственные находящиеся в опасности «я».

Все эти личные тревоги Абухалимы, Маквея, аль-Багдади и других активистов еще больше подогревались их ощущением краха общественных институтов. Как отмечал Пьер Бурдьё, социальные структуры – не какая-то безличная реальность: они воплощены в индивидах, которые посредством определенных стратегий поддерживают собственную идентичность и стремятся к жизненному успеху. Легитимность институтов основывается на «символическом капитале», который формируется из коллективного доверия множества индивидов[646]. Когда этот символический капитал иссякает, политические и религиозные институты претерпевают то, что Юрген Хабермас называл «кризисом легитимности». Такая потеря авторитета воспринимается как проблема не только политическая, но и крайне личная, как утрата способности влиять на мир[647].

Именно это чувство нарастающей личной беспомощности пред лицом хаотического разложения источников политического и религиозного авторитета и есть то самое общее и, как я полагаю, принципиально важное, что объединяет игиловскую сеть Абу Бакра аль-Багдади, круги воинствующих активистов, в которых вращался Тимоти Маквей, и большинство других националистических христианских, мусульманских, иудейских, сикхских, буддийских и индуистских движений по всему миру. Первый признак синдрома – ощущение, что общество пошло по кривой дорожке, и подозрение, что за всей этой неразберихой кроется великий духовный и моральный конфликт, космическая битва между силами порядка и хаоса, добра и зла. Насилие в этой, ясное дело, жестокой схватке воспринимается виктимизированными активистами как бессилие – равно личное и привязанное к их гендеру, расе или этнической принадлежности. Лишенные же всякой легитимности власти становятся в их глазах на сторону зла и хаоса.

Постмодерный террор

Одна из причин, почему власти стран так легко назвать врагами религии, в том, что до некоторой степени так оно и есть. Секулярное государство отвергает идею, что религия должна играть какую-то роль в публичном пространстве, по самой своей сути. С эпохи, когда в XVIII веке на волне европейского Просвещения и его политических ценностей возник современный светский национализм, его позиция была прямо антирелигиозной или в лучшем случае антиклерикальной. Идеи Джона Локка об истоках гражданского сообщества и концепция «общественного договора» Жан-Жака Руссо нуждались в религии очень мало. Хотя оба и признавали, что права людей обоснованы божественным порядком, их теории способствовали тому, что религию, по крайней мере церковную, из общественной жизни потеснили. Отдельные верующие «враги Просвещения», как назвал их историк Даррин Макмахон, против этого ее упадка протестовали[648], однако же их голоса накрыла волна энтузиазма относительно нового идеала общественного порядка, в рамках которого светский национализм стал почти что законом природы – универсальным и морально безупречным.

Просвещенческая современность провозгласила конец религии. Модерн означал не только разрушение церковного институционального авторитета и контроля со стороны духовенства, но также и ослабление влияния религии – равно идеологического и интеллектуального – в обществе в целом. Вместо богословия и церкви критериями истины и социальной идентичности стали научное мышление и нравственные посылки светского общественного договора. Следствием обесценивания религии был, по выражению Бурдьё, «общий кризис религиозных убеждений»[649]. Это стало проблемой не только для самих верующих, но и для всего общества, так как подрывало способность людей полагаться на разделяемые с другими культурные символы. «Кризис религиозного языка и его перформативной эффективности», по мнению Бурдьё, стал частью коллапса прежнего мировоззрения, «распада всей системы общественных отношений»[650].

В пику этому распаду и «концу религии» новые религиозные активисты провозгласили конец секуляризма, отвергнув любые попытки светской культуры и ее националистических проявлений заменить собою религию. Они оспаривали представление, будто у секулярного общества и современных наций-государств достанет моральных устоев, чтобы сплотить национальные общности, равно как и идеологической силы, чтобы поддержать их страны, вконец обессилевшие от этических, экономических и военных неудач. Поскольку же эти неудачи секулярного государства были так очевидны, посыл активистов упал на благодатную почву и дал обильные всходы.

В десятилетия после окончания «холодной войны», когда оформилась глобальная экономика, моральное превосходство секулярного государства оспаривалось все сильнее. Бушевавшее в эпоху «холодной войны» соперничество двух форм моральной политики, коммунизма и демократии, сменилось глобальным рынком, ослабившим национальный суверенитет и отбросившим политические идеалы. Характерной чертой этой новой экономики стали независимые от какой-либо одной страны транснациональные корпорации, начисто лишенные прозрачных идеологических или моральных стандартов. Оставив позади христианские и просвещенческие ценности, вместе с тем транснациональная коммерция разнесла популярную западную культуру по всему остальному свету: музыка, видео и кино из США и Европы без труда преодолевали национальные границы, угрожая вытеснить местные традиционные формы художественного выражения. К социальным неурядицам добавились также резкие изменения политического расклада, вызванные коллапсом СССР и шаткостью азиатских экономик.

Последовавшее за этими катастрофическими переменами всеобщее ощущение неуверенности имело место не только в тех странах, которые экономически пострадали от них сильнее всего, особенно в Азии, Африке и на Ближнем Востоке, но и в индустриализованных обществах с крепкой экономикой. В тех же США наблюдалось повальное разочарование в тогдашних политических лидерах и оформление множества «правых» религиозных движений, питавшихся от распространенных мнений о «безнравственности» правительства.

Как все эти глобальные изменения соотносятся с нынешним расцветом религиозного терроризма? Известно, что политическая повестка некоторых прибегавших к насилию групп в индустриализированных обществах является сугубо антимодернистской. Крайнюю позицию в этом религиозном отвержении модернизма в США занимают члены антиабортной группы «Защитное действие», христианское ополченческое движение, «Христианская идентичность», а также отдельные группы вроде «Ветви Давидовой» в Техасе. Осыпая проклятиями «новый мировой порядок», который якобы продвигает руководство США и ООН, Майкл Брей и другие религиозные «правые» опасаются, что вокруг расцветет не только тирания, но и атеизм. В ситуации, когда общество лишено четкого набора религиозных ориентиров, намерение властей насадить в нем плюралистические культурные ценности показалось им антирелигиозным «погромом».

Схожие точки зрения на светские власти появлялись в Японии, Индии, Турции, Австрии, Норвегии и повсюду в Европе, где религиозный национализм сплетался с антимигрантской повесткой. Как и в США, группы недовольных там окончательно разочаровались в умении секулярных лидеров направлять судьбы той или иной страны и в итоге решили, что правительство – их враг. В Израиле, например, ХАМАС и еврейские «правые» выступали не столько друг против друга, сколько против светских политиков у себя же. Наглядная иллюстрация этому – реакция еврейских поселенцев на неудавшийся теракт ХАМАС, когда смертник на забитой взрывчаткой машине хотел протаранить школьный автобус, где было сорок детей этих поселенцев. Одна мать немедленно впала в ярость – однако не на арабов, пытавшихся убить ее детей, а на израильских политиков, которые якобы сами же спровоцировали теракт, начав мирные переговоры с палестинцами[651]. Ее слова демонстрируют, что религиозная война в Израиле и Палестине – это не одна война двух религий, а две религиозные войны, которые ведут против секуляризма равно иудеи и мусульмане.

Породившие антимодернистские движения глобальные сдвиги затронули также и развивающиеся страны. Было время, когда Джавахарлал Неру в Индии, Гамаль Абдель Насер в Египте и Реза-шах Пехлеви в Иране хотели превратить свои державы в маленькие «америки» – или скрестить в них Америку и СССР. Новым поколениям лидеров, которые стремились завершить деколонизацию и построить собственные нации-государства, их западнические идеалы, однако же, были чужды. В Иране Америку после революции окрестили «Великим Сатаной», а в Египте по следам «арабской весны» мусульманские активисты и военная хунта охотно списывали все беды страны на зависимость от США. Игиловские боевики в Ираке и Сирии, алжирские активисты «Исламского фронта спасения», революционеры в Иране, восставшие мусульмане в Палестине, Ливане и Египте, индусы-националисты в Индии, буддисты в Мьянме и на Шри-Ланке, воинствующие сикхи в индийском Пенджабе – все они равно боролись за утверждение постколониальной национальной идентичности, основанной на традиционной культуре[652].

Следствием этого разочарования в ценностях западного модерна стало то, что я назвал однажды «утратой веры» в идеологическую форму этой культуры, то есть секулярный национализм[653]. Хотя несколько лет назад такое заявление еще могло показаться шокирующим, сегодня кризис светского национализма, то есть принципа, согласно которому нация коренится в общественном договоре, а не в религиозной или этнической идентичности, стал едва ли не общим местом. Во многих частях света его считают чуждым культурным веянием, тесно связанным с так называемым проектом модерна[654], что делает религиозные альтернативы светским идеологиям весьма популярными.

Неуверенность в плане того, что именно может служить надежной основой национальной идентичности, – политическая форма постмодернизма[655]. В Иране все закончилось отвержением модерного прозападного режима и созданием успешного религиозного государства. Даже светские западные ученые все чаще признают, что в политической сфере религиозные идеологии могут стать альтернативой модерну[656]. Однако «по ту сторону» модерна необязательно лежит какая-то новая форма политического порядка, религиозного или какого иного. В странах бывшего СССР, к примеру, после исхода из социалистического модерна воцарилась полная разноголосица и культурная анархия. Именно страх перед духовной и политической катастрофой в самом сердце модерна и привел во множестве частей света к террору.

Благодаря своей равной способности оспаривать и заменять авторитеты насилие и религия активизируются в те моменты, когда их прежние источники находятся под вопросом. Первое черпает власть из грубой силы, второе – из притязаний на создание высшего порядка. Отсюда – мощнейший потенциал религиозного терроризма как сочетания того и другого. Намеренно ли исполнители терактов превращают их в политические заявления или нет, любой публичный акт насилия имеет политические последствия. Поскольку же они стремились переиначить общественный порядок, их можно считать примерами того, что Хосе Казанова назвал прогрессирующей «деприватизацией» религии[657]. Везде в мире, где защитники религии пытались вновь закрепиться в центре общественного внимания и вернуть ей авторитет, эти попытки зачастую имели и насильственный облик – религиозный терроризм.

В связи с этим постмодерные религиозные бунтари, которых мы рассматривали в этой книге, – не аномалии и не анахронизмы. От Сирии и до Шри-Ланки эти немногочисленные, но мощные группы прибегающих к насилию активистов обзаводились все большей поддержкой со стороны масс и служили примером тех образов мысли и культур лояльности, которые возникли, чтобы противостоять господству модернизма – идеологии индивидуализма и скептицизма, сформовавшейся в последние три столетия на волне европейского Просвещения и распространившейся затем по всему миру. Их ненависть к светским властям была такой страстной, что казалась почти неземной. Эти партизанские националисты грезили революционными переменами, благодаря которым на руинах современных эгалитарных демократий, каковыми их полагают граждане большинства светских держав, установится божественный социальный порядок. Большинству их враги показались бы чем-то заурядным и безобидным: это современные светские лидеры вроде Ицхака Рабина и Анвара Садата, а также символы власти и процветания вроде брюссельского аэропорта, ВТЦ или японского метро. Очень многим логика такой воинственной религиозности казалась закрытой для понимания, однако же брошенный ею вызов был серьезнее некуда, поскольку предполагал фундаментальную критику всей постпросвещенческой секулярной политики и культуры.

Целью этих актов партизанской религиозной борьбы было поэтому не только «делегитимировать», как писал Эхуд Шпринцак, но и «легитимировать вновь»: добиться общественного признания легитимности религиозного мировоззрения, расплатившись за него кровавой монетой[658]. Поскольку же авторитет религии может стать готовой заменой светским властям, неудивительно, что когда секулярных лидеров начинают считать несостоятельными и коррумпированными, в попытках оспорить их легитимность и завоевать сердца людей их соперники опирались именно на религию. Когда же сторонники религии заявляли, что моральный фундамент для общественного порядка может составить только она, то использовали единственно наглядную для смятенной публики силу: террор.

Как совладать с насилием

Когда же всей этой кровавой вакханалии наступит конец? После нападений на американские посольства в Африке, совершенных, предположительно, исламскими экстремистами, тогдашняя госсекретарь США Мадлен Олбрайт заявила, что между Америкой и религиозными террористами идет война. Борьба, по ее словам, «будет затяжной – к сожалению, это война будущего»[659].

Хотя ее неутешительному прогнозу, скорее всего, суждено сбыться, все войны когда-нибудь да заканчиваются. Это касается даже тянущихся конфликтов, которые то затухают, то вспыхивают на протяжении десятков лет – как, скажем, «холодная война», которая закончилась с распадом СССР и крахом мечты о всемирном триумфе коммунизма. Более того, иногда – и для таких конфликтов в особенности – меняется самый темп войны: в них бывают небольшие победы, случайные прорывы, недолговечные перемирия и попытки добиться мира.

Тактику войны с религиозным терроризмом военные и дипломаты строили исходя из ее понимания как глобальной антипартизанской войны. Хотя сражаться предназначенным для конвенционально-технологичных военных действий оружием в этом конфликте было непросто, генералы считали, что победа в нем достижима. Многие светские политические лидеры утверждали, что она даже необходима, – и не только чтобы воздать отмщением за такие зверства, как теракты 11 сентября или атаки в Париже, но и чтобы могла выжить известная нам современная западная цивилизация. Для религиозных же активистов наподобие Абу Бакра аль-Багдади религиозный терроризм, как мы видели, был вписан в космическую войну; в рамках обычной истории, согласно их убеждениям, побеждать в ней не нужно, но рано или поздно момент триумфа все же настанет. Как бы то ни было, поражение в этой войне кажется им немыслимым.

Раз уж обе стороны рассматривают эту войну как абсолютную и не допускающую компромиссов, какими будут ее последствия? Отправляясь от современных тенденций и недавних примеров, я вижу здесь пять вариантов.

Искоренить насилие силой

Первое, что приходит на ум властям и широкой общественности, едва только речь заходит о терроризме, – что проблему нужно решать силовым путем. Подобный тип реакции предполагает, что стоящие за терактами движения необходимо уничтожить физически либо взять под жесткий контроль: наиболее драматичным примером здесь может служить военный ответ США на атаки, совершенные 11 сентября 2001 года на Всемирный торговый центр и Пентагон. После ожесточенной дискуссии, как же отреагировать на этот крупнейший теракт, совершенный на американской земле, президент Джордж Буш – младший и его советники объявили «войну с терроризмом» по всем фронтам. Эта война предполагала как политическое сотрудничество, так и военные действия – например, была развернута активная кампания с целью выследить и уничтожить штаб-квартиру «Аль-Каиды» в Афганистане, а также обрушить режим талибов, давший убежище Усаме бен Ладену и его подручным – в основном саудитам. За ракетными атаками США, которые начались 2 октября 2001 года, в том же году последовала военная победа, благодаря которой был свержен режим «Талибана», уничтожены афганские лагеря Аль-Каиды, убиты многие их лидеры и задержаны тысячи предполагаемых боевиков, многие из которых потом более десятилетия томились под надзором военных на Кубе в тюрьме в Гуантанамо.

Однако же война с терроризмом продолжалась все восемь лет, пока у власти была администрация Буша-младшего. Бен Ладен и его ближайшие соратники разгуливали на свободе, а террористическая деятельность «Аль-Каиды» охватила весь мир. Как показали совершенные связанными с «Аль-Каидой» активистами нападения в Лондоне, Мадриде, Бали, Кении и Саудовской Аравии, сеть их здравствует и по-прежнему крайне опасна. Вторжение в две исламских страны – Афганистан и Ирак – наряду с их оккупацией мало помогло войне с терроризмом; напротив, многие наблюдатели, включая меня самого, полагали, что военные действия не исправляют ситуацию, а только усугубляют антиамериканские настроения, от которых питается терроризм.

Из заявления самого правительства США стало ясно, что успех этой массированной атаки на «Аль-Каиду», крупнейшей в истории военной операции, нацеленной на негосударственную сеть активистов, был весьма ограниченным, так что для предотвращения возможного антиамериканского насилия требуются и другие средства. «Войну с терроризмом» следовало вести на многих фронтах и самыми разными способами. Тогдашний госсекретарь США Колин Пауэлл говорил, что лишить «Аль-Каиду» поддержки можно, только если работать с теми социальными и экономическими проблемами на Ближнем Востоке, которые подливают масла в огонь антиамериканизма. Чтобы сгладить впечатление, будто позиция США является антимусульманской и антиарабской, руководство страны настойчиво призывало содействовать мирному соглашению между Израилем и палестинскими лидерами; но до такого подхода администрация Буша-младшего так и не дозрела.

Преемник Буша на президентском посту Барак Обама выбрал иную тактику, хотя она также задействовала военные средства. Обама свел до минимума лобовые военные операции, проконтролировал вывод армии США из Ирака и установил дедлайн для ухода из Афганистана. Почти незаметно отказавшись от понятия «войны с терроризмом», он сосредоточился на конкретных целях. Используя дроны – небольшие беспилотные летающие аппараты, – Обама представил совершенно новый род военных операций – более фокусный и, как надеялись его архитекторы, более действенный. За восемь лет правления обамовской администрации в Пакистане, Афганистане, Йемене, Сомали и ряде других мест беспилотники нанесли сотни ударов, в результате которых погибло более двух с половиной тысяч не-американцев, в том числе много гражданских, оказавшихся не в том месте и не в то время[660]. Подобный подход, несомненно, был эффективнее полномасштабной войны – в особенности же в плане разрушения организационной структуры джихадистов. Наиболее зрелищным его успехом стал совершенный 2 мая 2011 года рейд американских «морских котиков» на укрытие Усамы бен Ладена в Абботтабаде, Пакистан, когда тот был захвачен и убит.

Однако же некая часть внутреннего круга «Аль-Каиды» от спецназа США ускользнула. В частности, Айман аз-Завахири, правая рука бен Ладена, в ходе операции задержан не был и вскоре принял на себя руководство организацией. Никак не затронула гибель бен Ладена и множество повязанных с «Аль-Каидой» движений от Йемена до Сомали и Ирака. Поэтому военные действия США, начиная со вторжений в Афганистан и Ирак и заканчивая налетами беспилотников в Пакистане, могли в действительности только спровоцировать месть в виде новых терактов. Стратегия войны против терроризма может быть опасной еще и в том плане, что подыгрывает сценарию, который продвигают сами религиозные террористы: что мир якобы стал ареной борьбы между силами религии и секуляризма. Для религиозных активистов светский милитаризм часто был именно тем врагом, на которого они так надеялись. На видео с Усамой бен Ладеном, очевидно, снятом еще до ударов США в Афганистане и пущенном по «Аль-Джазире» сразу же после, он не скрывает своего торжества по поводу того, что США заглотили наживку и теперь считают «Аль-Каиду» противником в глобальной войне. Как свидетельствует усилившийся тогда поток добровольцев, американский ответ «Аль-Каиде» значительно упростил им вербовку, продемонстрировав, что пестуемый религиозными идеологами образ секуляристов как безжалостных извергов вполне соответствует реальности.

Целью некоторых игиловских терактов в Европе было, по-видимому, завоевать еще больше поддержки извне, послужив наглядным доказательством, что, сражаясь в великой войне с Европой и Америкой, ИГИЛ находится с ними на равной ноге. Теракты могли быть направлены и на то, чтобы спровоцировать Францию, Бельгию и прочие страны пустить в ход войска. В игиловском электронном журнале Dabiq парижские атаки в ноябре 2015 года представлялись как начало глобальной войны. Фанаты ИГИЛ в твиттере начали обильно фантазировать, как изнеженные европейские и американские солдаты столкнутся с крутыми боевиками и будут ложиться тысячами. Бессильный против плотного ливня ракетных атак европейцев и американцев с воздуха, ИГИЛ полагал, что в открытом бою победа будет за ним. По следам терактов в Париже французский президент Франсуа Олланд хотя и обозначил борьбу с ИГИЛ и джихадистскими силами как войну, но отправлять войска, к вящему огорчению игиловского руководства, не стал. Аналогично, Барак Обама пообещал, что при нем США никогда не будут вести в Ираке войну на земле, хотя количество американских военных советников в иракской армии значительно возросло, а кампания против ИГИЛ в последние месяцы его администрации в 2016 году сильно набрала обороты. В целом Обама и другие западные лидеры понимали, что полномасштабные военные действия будут контрпродуктивны и только увеличат число терактов, которые вроде как были призваны сократить. В Индии решение премьер-министра Индиры Ганди ударить по сикхским боевикам, отправив войска в священный город Амритсар, спровоцировало ее убийство; конфликт с сикхами после вторжения лишь обострился и затянулся еще на несколько лишних лет. В Алжире попытки устранить мусульманских активистов также повлекли ответное насилие. Когда местная военная хунта заблокировала проведение выборов и стала править железной рукой, народная поддержка исламской партии и насильственное сопротивление усилились еще больше. В Израиле, когда в результате военного удара с воздуха умер руководитель ХАМАС шейх Ахмед Ясин, а другой вскоре убил его преемника Абдель Азиза Рантиси, сам ХАМАС отнюдь не исчез. Вместо этого Ясина и Рантиси сочли мучениками, популярность движения взлетела до небес, оно достигло успеха на выборах и на долгие годы утвердилось в правительстве Газы. В итоге же спираль насилия продолжала раскручиваться.

Попытки искоренить терроризм силой могут увенчаться успехом лишь при определенных условиях, даже если секулярное правительство объявляет ему крупномасштабную войну и продолжает ее много лет – как сделал Буш-младший, призвав к так называемой «войне с терроризмом», или как это пытались сделать израильские власти, десятками лет борясь с террористами в Палестине. Обе эти войны оказались весьма затяжными. Разделаться с терроризмом военным путем есть шанс только в случае, когда врага легко определить и – что, может статься, еще более важно – он действует в каком-то ограниченном регионе. Из-за мобильности врагов Америки из «Аль-Каиды» и врагов Израиля в Палестине попытки зажать их в угол были успешны лишь отчасти. С другой стороны, правительству Индии в 1992 году удалось практически полностью истребить сикхских сепаратистов во многом благодаря безжалостной тактике по принципу «найти и уничтожить», ограниченной территорией штата Пенджаб. Конец сикхскому ополченческому движению положила, впрочем, не только полиция, но и то, что оно лишилось поддержки и распалось фактически изнутри.

Помимо этого, были попытки усмирить непокорных силой закона – однако же их успех напрямую зависел от того, находилась ли группа в прямой юрисдикции правительства. В Японии, например власти сумели не только привлечь руководство «Аум Синрикё» к ответственности и засадить за решетку, но и ограничить деятельность движения с помощью законодательства и полиции. Китай в 1999 году объявил вне закона движение «Фалуньгун», которое считал опасным. Или: после неудавшейся попытки переворота от 2016 года в Турции президент Эрдоган заявил, что за ней стоят террористы из движения Гюлена, и приказал арестовывать всех, кто как-либо связан с этой умеренной мусульманской общественной сетью. Как стало ясно Соединенным Штатам после инцидента с ливийскими террористами, вроде как подорвавшими рейс 103 Pan American World Airways над Локерби, что в Шотландии, держать в узде активистов в другой стране – особенно недружественной – задача не из простых.

Иногда активистские группы опять-таки разрушаются сами собой. В некоторых движениях внутренние распри были настолько ожесточенными, что там все буквально переубивали друг друга, или же их оборона ослабла настолько, что властям не стоило никакого труда их добить. Индийским властям, к примеру, было намного проще разделаться с сикхами из‐за их вечной грызни между различными фракциями. В экстремальных случаях, как это произошло с нетеррористическим, но вооруженным движением «Ветвь Давидова» в Уэйко, его члены, лишившись надежд на будущее, покончили с собой. За год до проведения газовой атаки в токийском метро Сёко Асахара упоминал, что спастись от якобы имеющего место заговора властей можно с помощью коллективного самоубийства[661]. Поэтому, несмотря на то что правительствам бывает сложно покончить с террористической группой военным путем, иногда с этой задачей прекрасно справляются ее внутренние проблемы.

Запугать террористов

Второй способ «работы» с потенциальными террористами – делать так, чтобы угрозы жестокой кары или тюрьмы пугали религиозных активистов настолько, чтобы те не решались действовать. Именно такую стратегию «закручивания гаек» предпочитают в борьбе с терроризмом правоохранительные органы многих стран: даже если властям и не удается избавиться от террористов полностью, они могут по крайней мере их запугать, усилив санкции за террористическую деятельность. В Израиле эта идея получила развитие в форме «коллективных наказаний», обращенных против целых районов или групп населения, из чьих рядов вроде как выходят террористы, так что за теракты приходится расплачиваться еще дороже. Именно этим соображением израильские власти обосновывали оккупацию палестинского города Дженин в 2002 году. Этот же аргумент в числе прочих приводился в пользу военной кампании США в Ираке в 2003‐м: имелось мнение, что свержение местного режима Саддама Хусейна послужит острасткой для прибегающих к насилию активистов в других регионах.

Хотя некоторых колеблющихся активистов такие угрозы отрезвить и способны, весьма сомнительно, чтобы стратегия «плохого полицейского» хорошо работала в отношении тех, кто предан своему делу больше. Как показывают рассмотренные в этой книге примеры, большинство вовлеченных в терроризм активистов думают, будто мир и так уже охвачен войной, и не ждут от врага никакой пощады – гораздо удивительнее было бы, поведи он себя иначе. Поэтому если угрозы дополнительного наказания за соответствующую деятельность их и сдерживают, то крайне плохо. Иногда бывает и так, что жесткий отпор правительства только подзуживает активистов, поскольку льет воду на мельницу их собственного видения мира как поля боя между силами сакрального и профанного. После парижских терактов в 2015‐м сторонники ИГИЛ, к примеру, будто бы даже надеялись на мобилизацию войск.

В качестве примера успешной острастки террористов иногда приводят Ливию. В середине 1980‐х считалось, что Ливия укрывает мусульманских активистов, ответственных за обращенные против США теракты в ряде стран. В 1986 году Штаты атаковали местного лидера, президента Муаммара Каддафи, с воздуха, и даже убили кого-то из его семьи – но сам он выжил. На следующее десятилетие количество приписываемых Ливии атак на США заметно уменьшилось. Однако и в этом случае есть причины усомниться в эффективности воздушных ударов. Согласно «Хронологии международного терроризма» RAND и Сент-Эндрюсского университета, в течение двух лет после этих атак число связанных с Ливией терактов против США даже возросло: пятнадцать в 1987 году и восемь в 1988‐м[662]. Ужаснейший из направленных на США терактов, в которых была замешана Ливия, а именно трагический взрыв рейса 103 Pan American World Airways над Локерби, который унес жизни 259 человек, произошел в декабре 1988-го. Как явствует из заявлений Каддафи в 1998 году, введенные против Ливии экономические санкции оказались эффективней военных мер. Обозлившись, что другие арабские страны не стали лоббировать отмену бойкота, он разорвал с ними всякие отношения[663]. Но достоверных свидетельств, что он и другие спонсоры международного терроризма испугались американских демонстраций военной мощи, все-таки нет.

В некоторых случаях, правда, возможно, что одни террористы пугали других: масштабы разрушений иногда бывали так велики, что даже слишком наглядно показывали, что именно может значить это символическое насилие. После того, как Тимоти Маквей воплотил в жизнь кровавый образ из «Дневников Тёрнера», взорвав в 1995 году федеральное здание в Оклахома-Сити, насилие со стороны христианских ополчений в США заметно пошло на спад. Или, после того как в 1994 году Пол Хилл убил врача во Флориде, преподобный Майкл Брей говорил, что активистским кругам нет нужды делать что-то подобное. В 2009‐м Брей хотя и одобрил убийство «абортника» доктора Джорджа Тиллера в Вичите, штат Канзас, Скотт Редер – убийца – находился вне его непосредственного круга общения. В иных случаях озарение настигало активистов на полпути, когда они уже готовились пустить в ход насилие. Ряд добровольцев ИГИЛ в Ираке и Сирии, когда их назначали на роль «живых бомб», вместо этого пытались бежать. Как рассказывал христианский активист Керри Нобл, которого отправили взорвать гей-приход в Канзас-Сити со всеми находившимися там верующими, перед тем как активировать бомбу и уйти, он на несколько минут присел на скамью и серьезно задумался, чего он этим добьется: «И я не видел ничего, кроме изувеченных тел и оторванных конечностей», – вспоминал он. Потрясенный и отрезвленный, он вышел из церкви; чемодан с бомбой остался при нем[664].

Искать компромисс

Третий способ реагировать на терроризм – противоположность двум первым, то есть победе над ним и внесению раскола в ряды террористов: он предполагает, что в некоторых отношениях активистам идут навстречу – как правило, по итогам неких переговоров. В этом смысле терроризм используется как козырь, чтобы добиться политических выгод. Считается, что именно такая позиция стоит за терактами смертников в палестинском конфликте, и вполне может быть, что их больше не будет, когда и если Израиль удовлетворит политические требования палестинцев. Что остается неясным – так это на сколь значительные уступки придется пойти, чтобы остановить взрывы: признание Палестинской автономии – позиция реалистическая, совершенная же ликвидация государства Израиль – нет. Одним словом, неясно, насколько эти требования радикальны. На мой вопрос, могут ли евреи и мусульмане гармонично сосуществовать в области, которую он называл Палестиной, лидер ХАМАС доктор Абдель Азиз Рантиси ответил, что могут, но только не при текущем раскладе. «Израильское владычество над палестинской землей», по его словам, неприемлемо, однако же оба сообщества смогут жить в мире, если ситуация переменится и территория перейдет к палестинским арабам[665]. «Наш народ примет евреев как желанных гостей», – заявил Рантиси, добавив, что не питает к ним ненависти как таковым и обязуется не притеснять их, «когда мы, арабы, окрепнем»[666]. Он надеялся на исход наподобие того, что имел место в ЮАР, когда Израиль, Газа и Западный берег соединятся, а вынужденным покинуть регион палестинцам дадут вернуться. Поскольку арабы составят в нем большинство, Рантиси согласился бы даже, чтобы такой объединенный регион управлялся демократически – но назывался бы уже не Израилем, а как-то иначе.

Подобное решение устроило бы арабов как внутри, так и вне ХАМАС. Говорить, что израильские евреи относятся к нему без энтузиазма, очевидно, излишне. С учетом этого, а также значительного военного превосходства Израиля, могут ли радикальные палестинские мусульмане добиться своего хотя бы отчасти? Со стратегической точки зрения, как я уже отмечал выше, теракты обычно непродуктивны и редко ведут к изменению расклада сил. Если кто-либо не готов возлагать надежды на следующее и так далее поколения (а доктор Рантиси заявлял, что готов), действиям в символическом плане следует предпочесть стратегическое планирование, нацеленное на немедленное или же постепенное достижение реальных целей. Для революционных перемен необходимо хорошо организованное массовое движение, как в Иране, либо действенная военная сила, как в Афганистане. Изменений можно добиться также и путем политического давления – как это было в Судане и Пакистане, где режимы капитулировали перед идеологиями религиозных националистов и случился поэтапный, но фактически бескровный государственный переворот. Но ни в одном из этих случаев, как уже говорилось, первичные средства обретения власти не включали терактов.

В некоторых случаях, впрочем, добытая терактами власть конвертировалась в разменную монету для переговоров, а бывшие террористические организации переквалифицировались в эффективные политические партии. Как пример такого процесса, который можно обозначить как «приручение насилия», можно привести мирные переговоры в Северной Ирландии и обращение «Шинн Фейн» в действенную силу на местных выборах. И все-таки, как свидетельствует теракт в деревне Ома в августе 1998-го, ренегаты от активистских движений не всегда воспринимают такие соглашения благосклонно и настаивают на продолжении жестоких полувоенных кампаний. В конце концов, идеология космической войны сильно усложняет какие-либо компромиссы. Однако же общественная поддержка компромиссного соглашения, как видно все из того же инцидента в Оме, может оставить сторонников насилия в одиночестве – так что, продолжая теракты, они теряют последних своих приверженцев.

Чтобы принять другого, особенно когда продолжается спорадическое насилие, от обеих сторон требуется некоторая степень доверия. Интересные примеры в этом плане являют переговоры по «смутам» в Палестине и Северной Ирландии. В последнем случае британцы не обвиняли «Шинн Фейн» в теракте в Оме: напротив, лидеры обеих сторон выступили против него объединенным фронтом. Поэтому широкая публика восприняла этот теракт как бессмысленный, периферийный по отношению к североирландскому католическому сообществу и контрпродуктивный в плане достижения ими каких-либо политических целей. В Израиле же, когда мирное соглашение было на грани провала и теракты ХАМАС возобновились, израильские власти публично обвинили подписавшего мир с палестинской стороны Ясира Арафата собственно в терроризме. Тем самым, скорее всего – не нарочно, Ариэль Шарон и другие израильские лидеры придали деятельности ХАМАС определенный вес, уравняв его с Арафатом, а легитимность палестинского лидера была подорвана, поскольку на него возложили вину за поступки ренегатов, которых он едва ли мог обуздать. Это ослабило Арафата, укрепило боевой дух довольных произведенным эффектом хамасовцев – и насилие продолжило раскручиваться по спирали.

Поиски компромисса с использующими терроризм активистами сопряжены, таким образом, с немалыми трудностями, и как выход работают не всегда. Одни активисты могут утихомириться, тогда как другие – наоборот, обозлиться, что их принципы якобы «предали». Сложность случая с ХАМАС и Арафатом состояла не только в том, что после приведших к власти Ариэля Шарона выборов израильская сторона была мало расположена к сотрудничеству, но и благодаря несговорчивости ХАМАС с его опасениями потерять все рычаги давления, приобретенные за счет прежней тактики. Некоторые члены организации ратовали за то, чтобы изменить стратегию и участвовать в палестинских выборах в качестве партии, но тогда руководство ХАМАС от этого отказалось. Причина была отчасти политической: они знали, что хотя и могут победить в Газе, на Западном берегу им вряд ли удастся соперничать по числу сторонников с ФАТХ и прочими партиями, выступавшими за Палестинскую администрацию Арафата. Иная причина их опасений была идеологической: стоит погрузиться в риторику космической войны, как отказ от нее будет означать пойти вопреки воли Божьей.

«Разминировать» космическую войну

Наблюдение, что идея космической войны может сделать любые переговоры немыслимыми, приводит нас к четвертой возможной реакции на терроризм – а именно десакрализации. В случае если абсолютный характер борьбы удается деактивировать, религиозная составляющая изымается из политики и возвращается к нравственности и метафизике. Коль скоро религиозные активисты по-прежнему одержимы образами «духовной брани», привязанной вместе с тем к противостоянию в мире дольнем, рассмотренные только что нами сценарии – легкая победа, подчинение религиозных активистов путем запугивания или поиски компромисса – становятся в лучшем случае проблематичными. Однако можно представить ситуации, когда сильная религиозная политика позволяет изменить сам образ космической войны.

Предельная форма такого решения – возвращение религии к положению, которое Казанова описывал как ее постпросвещенческую «приватизацию»[667]. В целом это крайне маловероятно: едва ли многие религиозные активисты захотят вернуться в то время, когда на публичной арене господствовали светские власти, а религии запирались в четырех стенах церквей, мечетей, храмов и синагог. Для большинства активистов социальные проявления космического противостояния обретаются в самом сердце веры, так что они мечтают вернуть религии ее «законное место» в центре общественного сознания. Однако же быть пропитанной насилием ей вовсе не обязательно.

В первые десятилетия XXI века ответная реакция на политизацию религии наблюдалась во многих исламских странах. В частности, религия весьма любопытным образом вписалась в общую картину во время протестов 2011 года на площади Тахрир в Каире – то было самое начало движения «арабской весны». В некоторых случаях сочувствующие протестам муллы говорили верующим, что идти на улицы – их священный долг. Однажды, когда протестующие мусульмане пытались совершить молитву прямо на площади и подверглись нападению сторонников правительства, своих сограждан прикрыли, окружив их кордоном, египетские христиане-копты. В ту же неделю уже протестующие-мусульмане, выстроившись фалангой, защищали своих молившихся на городской площади сограждан-христиан. В ходе протестов в Иране студенты вышли на демонстрацию в поддержку умеренного богослова Абдолкарима Соруша, который отстаивал относительность религии и говорил, что со временем она может меняться[668]. Разводя идеологию и религию, он утверждал, что мусульманскому духовенству в политике делать нечего[669]. Схожие мысли высказывали такие мыслители, как Хасан Ханафи в Египте, Рашид Ганнуши в Тунисе и Мухаммад Аркун в Алжире. Образ противостояния для них относился к духовной битве или столкновению моральных позиций, а не вооруженных противников.

В определенной мере их точка зрения близка идеям Рене Жирара, который считал, что религия способна исцелять насилие, как бы вновь «упаковывая» религиозную драму в культурные символы. Обряд жертвоприношения он рассматривал как перенаправленное насилие – это похоже на то, что я называю «ритуализованной космической войной». По мысли Жирара, когда религия выполняет свою функцию должным образом, общество может проживать насильственные импульсы символически, не изливая их в реальный мир[670]. Как отмечал один из жираровских коллег Марк Анспах, поскольку в исламе нет развитой структуры жертвенных обрядов, присутствующей во многих других религиозных традициях, ему всегда угрожало «смешение обряда с историей», следствием которого было ритуальное – и вместе с тем реальное – насилие против «врагов веры»[671]. Однако именно такая исламская религиозность, какую отстаивали Соруш и согласные с ним мыслители, – мощная и одновременно символически насыщенная – могла бы сделать то, что Жирар и Анспах ждали от всех религий: перенаправить насилие в обрядовую сферу. Более того, предложенный Сорушем образ ислама позволяет тому перестать быть жандармом и сменить свою роль в обществе на иную, не менее важную – пророческую: это форма социального активизма, которая отвергает политическую силу в пользу нравственного увещевания и трактует борьбу как противостояние идей, а не политическое состязание.

Решения вроде сформулированного Сорушем в Иране не требуют, чтобы образ космической войны был изъят из общественной жизни или вообще забыт; он скорей переносится в идейную сферу. Однако же для такой трансформации требуется две вещи: члены религиозного сообщества активистов должны принять эту умеренную форму социальной борьбы как легитимную репрезентацию космической войны, а их оппоненты – признать, что та не представляет для них никакой угрозы. В связи с первым критерием светские власти почти бессильны, поскольку он предполагает коренные перемены в мышлении – и руководстве – самого религиозного движения; такие перемены могут прийти с осознанием, что выиграть в этой борьбе невозможно и что победа в космической войне – лишь надежда, проглядывающая где-то в далеком будущем. Однако они могут влиять на второй критерий, отказываясь действовать как враг в космической войне и относясь к социальному измерению религии не столь агрессивно-воинственно.

Правда, когда тебя считают врагом, достаточно велико искушение вести себя соответственно – и особенно когда тебя провоцируют столь жестоко. Тот же французский президент Франсуа Олланд после терактов в Париже в 2015 году инстинктивно заговорил о войне, а правительство США после 11 сентября 2001‐го почти что незамедлительно объявило «войну с терроризмом» и ринулось в полномасштабную военную контратаку. Однако мишени таких операций, как мы увидели, редко уничтожаются полностью, сами они провоцируют новые теракты, а кроме того, подыгрывают сценариям войны самих террористов, в которых простой компромисс невозможен. Понятно, что власти не могли не реагировать на теракты, но подход по принципу «око за око» обычно оканчивался неудачей по той единственной причине, что эти несколько правительств охотно опустились до такого же варварства и обратились к тем же грязным методам борьбы, что и террористические группы. Любые реакции на акты насилия, даже если это ответные удары, неизбежно будут делать в глазах их общин характерные для террористов идеи космической войны еще более правдоподобными.

Поэтому для десакрализации образа космической войны врагам террористов прежде всего следует перестать вести себя как враги. В качестве примера попыток ответить на терроризм невоенным путем можно привести опыт британцев в связи с насилием Ирландской республиканской армии – поскольку изначальная военная реакция обернулась катастрофой – или отдельные попытки Израиля преодолеть религиозную рознь и призвать палестинцев к мирным переговорам. Когда британский премьер-министр Тони Блэр встречался с Джерри Адамсом, предводителем партии «Шинн Фейн» (политического крыла ИРА), или когда израильский премьер Ицхак Рабин жал руку палестинцу Ясиру Арафату, многие в Великобритании и Израиле были убеждены, что те продались террористам. Точно такие же люди, решившие, будто «Шинн Фейн» и палестинские лидеры предали свои идеалы, нашлись также и в лагерях Адамса и Арафата. Жестоким выражением этого недовольства, как мы уже видели, стали трагедия в Оме и теракты хамасовских смертников, нацеленные в равной степени на правительство и умеренных лидеров внутри организации. Однако же благодаря осознанию, что конфликты разрешимы не только насилием, но и мирно, израильские и британские власти по большей части продолжили следовать путем примирения, вознаграждающим тех, кто стремится обратить террор в сотрудничество.

Держать высокую моральную планку

Наиболее удачные решения – те, что выстроены на фундаменте морали, с уважением к противникам, в соответствии с буквой закона, с привлечением совершителей насильственных действий к ответственности и без подыгрывания сценариям космической войны. Такой подход лишает религиозных активистов их любимого довода, что у светских властей-де отсутствуют нравственные принципы, затрудняет их демонизацию и повышает вероятность мирного исхода. Когда светские власти принимают ценности закона и морали, в том числе те, что ассоциируются с религией, – это и есть пятая реакция на терроризм.

Действенность такого подхода подтверждается на эмпирическом материале. Почти что хрестоматийный пример контрастных подходов к схожим терактам являет собой реакция правительства США на два крупнейших инцидента на их родной земле – 11 сентября и подрыв федерального здания в Оклахома-Сити. В обоих случаях активисты винили правительство США в извращении общественного порядка, и в обоих же исполнители (аль-каидские угонщики, с одной стороны, и Тимоти Маквей и Терри Николс – с другой) хотели одновременно наказать США и символически показать, что в мире бушует космическая война, и американское правительство в ней – враг. Реакция президента Буша-младшего и образ «войны с терроризмом» идеально вписывались в перспективу «Аль-Каиды» с ее предельным дуализмом: «Кто не с нами, тот против нас и на стороне террористов», – заявил, обращаясь ко всем странам мира, Буш в своем послании на совместном заседании Конгресса от 20 сентября 2001 года. Вскоре после этого, стремясь расправиться с «Аль-Каидой» силой оружия, он вторгся в Афганистан, однако Усаму бен Ладена удалось поймать и убить в хоте налета на его убежище в Абботтабаде (Пакистан) лишь годы спустя, уже при администрации Обамы. В отчете Комиссии 9/11 «мозгом» заговора назывался Халид Шейх Мохаммед, которого США взяли в 2003 году в Пакистане и заключили в тюрьму Гуантанамо, где больше десяти лет держали без суда и следствия. В случае же с подрывом федерального здания в Оклахома-Сити, напротив, не было ни вторжений, ни «войны с терроризмом»: нарушителей вычислили и арестовали в течение нескольких дней после инцидента. Представители власти и пресса единодушно рассматривали случившееся именно как преступление, а не в качестве акта войны, и оба заговорщика в итоге предстали перед судом. Маквея приговорили к смерти и в 2001 году наконец казнили; Николсу дали пожизненное без права на досрочное освобождение. После теракта не наблюдалось ни всплеска христианского терроризма, ни особенного сочувствия террористам, а после провозглашения общемировой «войны с терроризмом» исламский терроризм в поддержку «Аль-Каиды и связанных с нею организаций вырос по экспоненте. В чем-то различие, действительно, было: «Аль-Каида» – солидная организация, а Маквей хотя и был повязан с другими христианскими экстремистами, но слабо. Однако же реакции на два этих случая так отличались масштабами и накалом, что было удивительно, не окажи они существенное влияние на динамику террористической деятельности, связанной с исламскими и христианскими экстремистскими движениями соответственно.

Еще один пример соразмерного ответа со стороны правительства – реакция испанских властей на теракты в пассажирских поездах в 2004 году в Мадриде. Подозреваемых арестовали и предали суду; ответственность за взрывы следствие возложило не на крупную международную организацию вроде «Аль-Каиды», а на «локальные ячейки исламских экстремистов, черпавшие вдохновение из интернета»[672]. Годом позже правительство Испании организовало масштабное общественное мероприятие с акцентом на мультикультурализм, где были представлены самые различные группы испанского общества, включая недовольные меньшинства вроде марокканских иммигрантов, из среды которых и вышли террористы. На Шри-Ланке власти не только выследили и судили ответственных за теракты буддийских экстремистов, но и создали фонд для финансовой поддержки буддийских школ и социальных служб, а также Министерство по делам буддизма. Как сказал мне в связи с этими мерами один радикальный буддийский монах, некогда относившийся к светским властям довольно критически, теперь правительство наконец-то пошло навстречу религии и начало «следовать буддийским ценностям»[673]. Так же и в других случаях, вроде британской реакции на ирландский терроризм: правительство старалось действовать в рамках закона и не вестись на провокации со стороны террористов, тем самым демонстрируя высокую моральную планку. Благодаря этому религиозным активистам, за исключением разве что наиболее радикальных вроде преподобного Иана Пейсли, было труднее изображать правительство как дьявольского врага. Кроме того, стала более вероятной некая договоренность с религиозными активистами по обе стороны североирландского конфликта, что и привело в итоге в 1998 году к подписанию мирного соглашения.

Когда представители власти начинают мстить террористам, забывая о собственных моральных принципах, это служит невольным подтверждением самой разрушительной критики со стороны религиозных активистов: что секулярная политика всецело аморальна.

Исцеление политики религией

Учитывая, что породившие современные нации-государства идеи Просвещения отличались немалым моралистическим пылом, чрезвычайно горько, что их правительства столь часто воспринимаются как развращенные и духовно бедные. Жан-Жак Руссо писал, что любому стремящемуся к политической устойчивости современному обществу сущностно необходим духовно-моральный фундамент в форме так называемой гражданской религии. Такой религии, как утверждал философ, следует оформиться «не в качестве догматов религии», а исходя из «святости Общественного договора»[674].

Хотя риторика мыслителей Просвещения была в высшей степени благородной, тогдашние их оппоненты принижали светскую мораль в точности так же, как это делали и современные ее критики – и точно так же, как в свое время религиозные активисты честили секуляристов за лицемерие. Религиозные критики авторов вроде Руссо, как отмечал Даррин Макмахон, пеняли им – быть может, несправедливо, – что за покровом возвышенных абстракций они прячут собственный интерес[675]. Именно это предполагаемое лицемерие – и якобы присущая секулярному бытию внутренняя пустота – и не дает покоя религиозным активистам начиная еще с эпохи Просвещения и заканчивая сегодняшним днем.

Об этом мне со всей решительностью сообщили в не самом приятном месте – федеральной тюрьме строгого режима в Ломпоке, штат Калифорния, где осужденный террорист прочитал мне нотацию в том ключе, что у меня, дескать, нет морали и духовной цели. Именно в секуляризме Махмуд Абухалима обвинял американцев в целом и меня в частности. Наш идеал толерантности вызывал у него-де большие сомнения, ибо мы не желали терпеть религиозных энтузиастов вроде него самого. В отличие от меня и подобных мне, он, по его словам, знает «душу религии, которая от вас ускользает». И далее он заявил, что обитатели секулярного мира «просто живут день за днем в поисках работы и денег, чтоб прокормиться», – подобно, как он сказал, «стаду овец»[676].

Согласившись, что в словах Абухалимы есть доля истины, я возразил, что большинство людей как раз-таки пытаются жить не как овцы и стремятся, подобно ему самому, жить по совести и с тихим достоинством. То, что отстаивал Абухалима, я истолковывал не как религиозную доктрину или тем паче следствие «второго рождения» в форме религиозного обращения, а как стремление к полноценной жизни, исполненной смысла. Ему хотелось крепко стоять на ногах и дышать полной грудью, а не просто нестись вдаль по течению навстречу бессмысленной смерти – и я согласен с ним в том, что лучше всего это чувство осмысленности дает человеку именно вера.

Однако же я задался вопросом, насколько Абухалима был прав, что якобы секулярная политика и современные общественные ценности мешают людям вести такую полнокровную жизнь. Можно ли винить за эту нехватку духовности социальные и политические институты? Ответы разнятся. Те, кто придерживается модернистской идеи отделения публичной жизни от частной и считает, что ответственность за мораль и цельность лежит на самих индивидах, отвечают, как правило, «нет». Противоположную точку зрения – отвечая «да» – высказывают критики современности, отмечающие пагубное влияние культуры потребления, отупляющее действие бесконечного калейдоскопа медийных образов, а также цинизм, с которым большинство рассматривает нравственную ценность публичных личностей. Американский социолог Роберт Белла утверждал, что воцарившийся в США к началу XXI века пресный мультикультурный климат установился благодаря главным, по его мнению, агентам социализации – образованию и телевидению – и поощрялся государственной политикой[677].

Однако даже и тем, кто недоволен эстетической и этической бедностью современного общества, стоило бы задуматься, нельзя ли смягчить эти негативные влияния допущением религии в публичную жизнь. Некоторые проницательные авторы, наблюдавшие за западным обществом, утверждали, что действительно можно, но только если религия обойдется на публичной арене без навязывания собственных догм. Французский теоретик Марсель Гоше призвал западное общество вновь обрести свои духовные корни, которые оно утратило, отказавшись от Бога в пользу сакрализации нации[678]. В схожем ключе высказывался и американский богослов Рейнгольд Нибур, хотя и относясь ко вторжению религии в политику весьма настороженно.

Опасения Нибура вызывало то, что религия абсолютизирует и морализирует политические расчеты, в действительности предназначенные для реализации частного интереса. Однако он допускал, что так называемые иллюзии религии могут сыграть в политике определенную роль, сплачивая людей «вопреки социальным конфликтам». В этом, по его словам, заключается «уникальный дар, приносимый религией человеческому духу». Секулярное воображение, как полагал Нибур, неспособно творить связи между людьми, поскольку они требуют «утонченного безумия, отвергающего непосредственные видимости ради предельно-глубинного единения»[679].

Я согласен с Нибуром в том, что религия дает обществу не просто набор идей, но и заботу о качестве жизни – более возвышенную цель, чем банальное накопление власти и богатства. Поэтому религиозная риторика вторгалась в политический дискурс именно в период эрозии или же полного коллапса моральных и духовных основ того или иного сообщества. В эпоху глобализации транснациональные силы отрезáли традиционные общества от их корней, размывая привычные социальные идентичности, оспаривая старые иерархии и лишая общество той безопасности, какую давали ему традиционные институты. Все эти аспекты глобальной эры и тщетность современного секулярного бытия особенно яростно критиковались в религиозных культурах насилия, которые мы рассматривали в этой книге. Религия была нужна им как чудесный бальзам, способный исцелить их расколотые на части миры. Для некоторых – подобно искусству, книгам или спорту – религия может становиться убежищем от политических неурядиц: именно там они находят чувство самотождественности и уверенность в традиционных источниках авторитета.

Другие люди во времена общественных нестроений находят тихую гавань в иных формах публичной жизни: к примеру, в самый разгар войны в Боснии в середине 1990‐х мечети оставались открытыми, а филармонический оркестр Сараева продолжал давать концерты по расписанию, выступая перед смешанной в плане этнической идентичности аудиторией. В Палестине единство «по ту сторону» насилия и этнических склок символизировали высшее образование, спорт, а также религия. На мой вопрос, где могли бы сойтись будущие поколения палестинцев и израильтян, сторонник ХАМАС ответил: «Наверное, в универе». Он вполне допускал, что его сын когда-нибудь мог бы учиться и даже сдружиться с сыном или же дочерью его израильского оппонента на нейтральной арене – «может быть, в каком-нибудь кампусе вашего Калифорнийского университета», предположил он[680].

«Скучаю по футболу», – признался другой молодой хамсовец журналисту, бравшему у него в израильской тюрьме интервью для документального фильма Shaheed («Мученик»). Юноша хотел стать «живой бомбой», но, прежде чем он успел подорвать себя вместе с целью – толпой безвинных прохожих-израильтян, – его арестовала местная полиция. В интервью он сказал, что ненавидит евреев: «Я презираю их, они отняли нашу землю». Однако когда его спросили про сборную Израиля по футболу, он сказал, что многие тамошние игроки классные и он даже знает их по именам. Потом журналист спросил, что бы тот сделал, если бы ему приказали взорвать себя на футбольном стадионе, битком набитом врагами – сионистами и неверными, – и юноша серьезно забеспокоился: это явно было больное место. «На футбольном поле? – переспросил он. – Нет, я бы не смог»[681].

Подобно тому, как «нейтральными территориями» посреди этнических, религиозных и идеологических неурядиц были университеты и концертные залы, футбол для бывшего смертника был важнее террористической борьбы. Таким же нейтральным пространством может стать и религия: в Израиле раввины и муллы обменивались идеями почти столь же активно, сколь их единоверцы в политике. Несмотря на то что, в отличие от искусства, образования или спорта, религия редко воспринималась как что-то нейтральное, практически в каждой традиции находилось место образам гармонии – еще более глубоким и объединяющим. В конечном счете, именно к достижению гармоничного вселенского идеала священного преображения направлена и космическая война. Парадокс, но цель всего этого религиозного насилия – мир.

Как мы видели на изложенном в этой книге эмпирическом материале, религиозные идеи часто сообщали идеологическую ясность и глубину реальному во множестве случаев опыту экономической нужды, социального угнетения, коррумпированной политики и отчаянной потребности в надежде на вознесение над тщетой современной жизни, управляемой транснациональными силами глобальной эпохи. Образ космической войны придавал этому горькому опыту смысл; некоторых участие в глобальном конфликте могло возбуждать и давало им ощущение силы. Вовлеченные в такую борьбу люди и общественные движения находили в ней свои судьбы. В подобных обстоятельствах насилие, которое для внешнего наблюдателя могло выглядеть как чудовищные теракты, внутри связанных с ним культур считается оправданным и даже разумным.

Основной целью этой книги было попытаться понять, почему в ряде предельных случаев возвращение религии в политику сопровождалось насилием, и главный мой вывод таков, что это во многом обусловлено самой природой религиозного воображения, которое всегда было склонно к абсолютизации и проецированию образов космической войны. Немалую роль в этом сыграли и будто бы взывающая к абсолютным решениям социальная напряженность исторического момента, и чувство личной униженности мужчин, стремящихся восстановить свою целостность, якобы утраченную вследствие почти что глобальных социально-политических сдвигов.

В определенной мере это связано также с ролью, которую насилие играет в общественной жизни. В качестве демонстрации силы публичная жестокость – удобный инструмент для тех, кому нравятся драматичные заявления и кто желает отстоять свое место в публичном пространстве. В контексте социальных перемен и неопределенности оно может как служить разменной монетой в политике, так и заключать в себе религиозные смыслы. К нему обращаются, чтобы напомнить о питающей религиозные идеологии священной мощи или для отправления божественного возмездия. Так одни люди вселяют ужас в других во имя небес, как если бы точно знали, чего хочет Бог.

Одна из шуток истории: хотя религией пользовались, чтобы оправдать насилие, это же насилие способно ее усиливать. Поэтому, быть может, и неудивительно, что после пришествия секуляризма религия, которая долго плыла по течению, вновь заявила о себе в качестве идеологии социального порядка трагическим образом: путем насилия. Насилие когда-нибудь прекратится, но посыл никуда не денется. Религия одухотворяет жизнь общества и служит ему нравственным ориентиром. В то же время ей необходима толика рациональности и «честной игры», привитых ценностями Просвещения гражданскому обществу. Исходя из этого, конец религиозному насилию можно положить, лишь примирив между собою две вещи – некую умеренность в плане религиозного пыла и признание религии в качестве силы, возвышающей в жизни общества духовные и нравственные ценности. Еще один парадокс: исцелить религиозное насилие в конечном счете можно, только вернув самой религии подобающее ей уважение.

Список интервью и корреспонденции

Абдулла, Курдо. Генеральный директор, Директорат по борьбе с насилием против женщин, Региональное правительство Курдистана, Ирак (Эрбиль, 25 июля 2015 года).

Абдулла, Фарук, доктор (разговор). Главный министр, штат Джамму и Кашмир (Джамму, Индия, 20 января 1998 года).

Абе, Ёшия. Профессор религиоведения, Университет Кокугакуин (9 января 1996 года).

Абу-Амр, Зейд. Профессор философии и культурологии, Бирзейтский университет (Иерусалим, 15 августа 1995 года).

Абухалима, Махмуд. Политический активист, осужденный за соучастие в подрыве Всемирного торгового центра от 1993 года (тюрьма строгого режима Ломпок, штат Калифорния, 19 августа и 30 сентября 1997 года).

Он же. Корреспонденция из Ломпока от 25 сентября и 21 октября 1996 года; 3 января, 15 июня, 20 июля и 28 августа 1997 года; 7 января 1998 года. Из Ливенворта, штат Канзас, 20 мая 1999 года.

аль-Дхари, Мутанна Харет. Пресс-секретарь, Ассоциация исламского духовенства в провинции Анбар (Багдад, 6 мая 2004 года). Перевод – Ширук аль-Абайяджи.

аль-Кубаиси, Абдул Салам. Глава Отдела внешних связей, Совет исламского духовенства (сунниты) в провинции Анбар (Багдад, 6 мая 2004 года). Перевод – Ширук аль-Абайяджи.

аль-Малики, Нури. Генеральный секретарь, штаб партии «Дава» (позднее – премьер-министр, Багдад, 7 мая 2004 года).

аль-Машда, Джалал. Редактор, газета «Al-Nahdah» (Багдад, 9 мая 2004 года).

Асафи, Мухаммад. Врач (лагерь беженцев Джабалия, Газа, 14 января 1989 года).

Асфур, Габер. Профессор арабской литературы, Каирский университет (Каир, 26 мая 1990 года).

Ауда, Гехад. Исследователь, Институт аль-Ахрам (Каир, 31 мая 1990 года).

Ахмед, Шовкат. Студент, Алигархский мусульманский университет (Патханкот, Индия, 18 января 1998 года).

Ашур, А. К. Профессор, декан факультета образования, Университет аль-Азхар (Каир, 27 мая 1990 года).

Аяко (фамилия неизвестна). Коменеджер, книжный магазин «Сатиан», «Аум Синрикё» (Сибия, Токио, 11 января 1996 года).

Байсал, Нуран. Курдский активист и член Исполнительного комитета Диярбакырского Института политических и социальных исследований (Диярбакыр, Турция, 28 июля 2015 года).

Баланкар, Ферда. Главный редактор газеты на армянском языке Agos (Стамбул, 24 июля 2015 года).

бар Натан, Ари. Поселенец из Мицпе-Йерихо (Иерусалим, 16 января 1989 года).

Беженцы с территорий под контролем ИГИЛ в Ираке. Лагерь беженцев Барзани, лагерь беженцев Анкара и другие лагеря и убежища для беженцев в Эрбиле, Курдистан, и вокруг него (Ирак, 25 июля 2015 года). Перевод – Ибрахим Анли и Ардалан Джалал.

Беженцы с территорий под контролем ИГИЛ в Сирии. Центр социального обслуживания «Кимсе Йок Му» (Стамбул, 24 июля 2015 года). Перевод – Ибрахим Барлас.

бен Хорин, Михаэль. Менеджер офиса «Ках» (Иерусалим, 15 января 1989 года).

Бёрнс, Берта Мэй (разговор). Сотрудница, Мемориальная Свободная пресвитерианская церковь мучеников (Белфаст, Северная Ирландия, 30 июля 1998 года).

Брей, Майкл, преподобный. Пастор, Реформированная лютеранская церковь; также редактор Capitol Area Christian News (Боуи, штат Мэриленд, 25 апреля 1996 года; 20 марта 1998 года).

Он же. Корреспонденция из Боуи, штат Мэриленд, от 20 июля 1997 года; 9 марта 1999 года.

Виратху, Ашин. Основатель и предводитель «Движения 969» (монастырь Ма Со Ейн Тике Тхит, Мандалай, Мьянма, 3 сентября 2014 года). Перевод – Тхейн То Вин.

Гибни, Джим (разговор). Специалист по связям с общественностью, «Шинн Фейн» (Белфаст, Северная Ирландия, 30 июля 1998 года).

Давабшех, Абу. Родственник жертв поджога (Дума, Западный берег, 2 июня 2016 года).

Давабшех, Зохаир Ахмад. Родственник жертв поджога (Дума, Западный берег, 2 июня 2016 года).

Давабшех, Омар. Родственник жертв поджога (Дума, Западный берег, 2 июня 2016 года).

Десуки, Али. Член «Братьев-мусульман» (Каир, 11 января 1989 года).

Джамалуддин, Шейх. Шиитский политический активист (Багдад, 9 мая 2004 года).

Дигнан, Стюарт. Сотрудник офиса, Демократическая юнионистская партия (Белфаст, Северная Ирландия, 30 июля 1998 года).

Дхаман, Кулдип Кумар. Студент Университета Гуру Нанак Дев (Амритсар, Пенджаб, 11 января и 12 января 1991 года).

Езидские беженцы с территорий под контролем ИГИЛ в Ираке (лагерь беженцев Енисехир, неподалеку от Диярбакыра, Турция). Перевод – Ибрахим Анли и Хасан Илмаз.

Ёкояма, Минору. Социолог и профессор криминологии, университет Кокугакуин (10 января 1996 года).

Замлот, Салех. Лидер студенческого крыла ФАТХ, Организации освобождения Палестины (Университет аль-Азхар, Каир, 27 мая 1990 года).

Зильберман, Ифрах. Исследователь, Еврейский университет. (Иерусалим, 18 января 1989 года; 25 мая 1990 года).

Камаль, Мухаммад. Студент Исламского университета Газы, сторонник ХАМАС (Газа, 1 марта 1998 года).

Камуро, Сецуфуми. Генеральный секретарь офиса «Агон-сю» в Токио (Токио, 10 января 1996 года).

Каур, Сурджит. Президент женского отделения «Акали Дал» (группа Манна) (Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года).

Кахане, Меир, рабби. Бывший член Кнессета, лидер израильской партии «Ках» (Иерусалим, 18 января 1989 года).

Ламба, Навнит. Библиотекарь, «Сахитья Садан Бхай Вира Сингха» (Нью-Дели, 9 января 1991 года).

Левингер, Моше, рабби. Лидер «Гуш Эмуним» (Иерусалим, 16 января 1989 года).

Лернер, Йоэль. Директор Института Синедриона (Иерусалим, 20 января 1989 года; 17 августа 1995 года; 2 марта и 3 марта 1998 года).

Манн, Симранджит Сингх. Бывший член парламента и лидер «Акали Дал» (фракция Манна) (Чандигарх, Пенджаб, 4 августа 1996 года).

Марзель, Барух. Поселенец из Кирьят-Арба, Хеврон (Иерусалим, 17 января 1989 года).

Мерари, Ариэль. Центр по изучению терроризма и политического насилия, Тель-Авивский университет (Тель-Авив, 3 марта 1998 года).

Миллер, Дэви (разговор). Сторонник «Шинн Фейн» (Белфаст, Северная Ирландия, 30 июля 1998 года).

Мураока, Тацуко. Генеральный секретарь офиса «Аум Синрикё» в Токио (Аояма, Токио, 13 января 1996 года).

Мьинт, Хин Маунг. Национальная демократическая партия развития, поддерживающая рохинджа политическая партия (Янгон, Мьянма, 1 сентября 2014 года).

Накамура, Такеши (псевдоним бывшего члена «Аум Синрикё») (Токио, 12 января 1996 года). На английском и японском; перевод – Ами Араканэ и Сусуму Симадзоно.

Наранг, Сурджит Сингх. Профессор политологии, Университет Гуру Нанак Дев (Амритсар, Пенджаб, 11 января 1991 года).

Пандер, Сарабджит. Специальный корреспондент The Hindu (Джамму, Индия, 19 января 1998 года).

Пури, Хариш. Профессор политологии, Университет Гуру Нанак Дев (Дели, 10 января 1991 года; Амритсар, Пенджаб, 11 января 1991 года; 20 мая 1993 года; 20 января 1998 года).

Рабин, Лея (разговор). Вдова бывшего премьер-министра Ицхака Рабина (Тель-Авив, 2 марта 1998 года).

Раджагопал, Хари. Сотрудник офиса «Бхаратия Джаната Парти» (Дели, 9 января 1991 года).

Раджи, Даршан Сингх. Бывший джатедар, Акал Тахт, «Садан Бхай Вира Сингха» (Нью-Дели, 13 января 1991 года).

Рантиси, Абдель Азиз, доктор. Сооснователь и политический лидер ХАМАС (Хан-Юнис, Газа, 1 марта 1998 года).

Рей, Рон (разговор). Сотрудник, Мемориальная Свободная пресвитерианская церковь мучеников (Белфаст, Северная Ирландия, 30 июля 1998 года).

Рон, Йохай. Охранник, святилище Гольдштейна, поселение Кирьят-Арба (Хеврон, 18 августа 1995 года).

Саламех, Шейх. Духовный наставник в мечети аль-Нур (Каир, 28 мая 1990 года).

Салем, Мохамед Элмисилхи. Профессор психологии образования, Университет аль-Азхар (Каир, 27 мая 1990 года).

Салим, Ноор. Лидер мусульманской общины в Мандалае (Мандалай, Мьянма, 3 сентября 2014 года).

Саломон, Гершом. Глава «Верных Храмовой горы» (Иерусалим, 25 мая 1990 года).

Сехон, Кулдип Сингх. Адвокат по делам сикхских иммигрантов (Беркли, штат Калифорния, 1 июня 1996 года).

Симада, Хироми. Профессор религиоведения (Сугинами, Токио, 10 января 1996 года).

Сингх, Амрик, доктор. Член Всеиндийской федерации студентов-сикхов (группа Мехта-Чаула) (Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года).

Сингх, Бхагван. Мульгрантхи (главный духовный лидер), Золотой храм (Амритсар, Пенджаб, 11 января 1991 года).

Сингх, Гурмит. Президент отделения Всеиндийской федерации студентов-сикхов в Дели (группа Мехта-Чаула) (Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года). На английском и пенджаби.

Сингх, Гурнам. Профессор политологии, Университет Гуру Нанак Дев (Амритсар, Пенджаб, 11 января 1991 года).

Сингх, Даршан. Профессор и глава, Факультет исследований Гуру Нанака, Университет Пенджаба (Чандигарх, Пенджаб, 2 августа 1996 года).

Сингх, Джасвиндер. Член Всеиндийской федерации студентов-сикхов в Дели (группа Мехта-Чаула) (Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года).

Сингх, Мохиндер. Директор, Национальный институт по изучению Пенджаба, «Садан Бхай Вира Сингха» (Нью-Дели, 9 января 1991 года).

Сингх, Нариндер. Генерал-майор в отставке, индийская армия (Чандигарх, Пенджаб, 3 августа 1996 года).

Сингх, Раминдер Бир. Младший научный сотрудник, Университет Гуру Нанак Дев (Амритсар, Пенджаб, 20 января 1998 года).

Сингх, Сохан. Предводитель «Духовного совета Сохана Сингха» (Мохали, Пенджаб, 3 августа 1996 года).

Сингх, Харбиндер. Генеральный секретарь Всеиндийской федерации студентов-сикхов в Дели (группа Мехта-Чаула) (Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года). На английском и пенджаби.

Сингх, Харджап. Член Совета муниципальной корпорации Амритсара и брат Канварджита Сингха, лидера «Коммандоса Халистана» в 1987–1989 годах (деревня Султанвинд, Амритсар, Пенджаб, 20 января 1998 года). На английском и пенджаби; перевод профессора Хариша Пури, Раминдера Бир Сингха и Харбхаджана Сингха.

Сингх, Харчаран. Бывший джатедар Золотого храма (Гурдвара Ракабгандж, Нью-Дели, 13 января 1991 года).

Сингх, Яшвант Пал. Менеджер офиса в Дели, Всеиндийская федерация студентов-сикхов (группа Мехта-Чаула) (Гурдвара Ракабгандж, Нью-Дели, 13 января 1991 года). На английском и пенджаби.

Сорани, Саман. Политический советник при министре иностранных дел, Курдистан, Ирак (Эрбиль, 25 июля 2015 года).

Сутель, Сет. Корреспондент Associated Press (Токио, 9 января 1996 года).

Тейккха, У. Буддийский монах (духовный наставник Ашина Виратху) (Мандалай, Мьянма, 3 сентября 2014 года) Перевод – Тхейн То Вин.

Томоко (фамилия неизвестна). Коменеджер, книжный магазин «Сатиан», «Аум Синрикё» (Сибия, Токио, 11 января 1996 года).

Туби, Эзри. Бывший официальный представитель поселения Ицхар (поселение Ицхар, неподалеку от города Наблус на Западном берегу, 4 июня 2016 года).

Фалвелл, Джерри (разговор). Пастор, баптистская церковь Томаса Роуда (Линчбург, штат Вирджиния, 23 февраля 1997 года).

Фалуджи, Имад. Журналист и член политического крыла ХАМАС (Газа, 19 августа 1995 года).

Фруман, Менахем. Раввин из поселения Тукуа (Западный берег, Израиль, 14 августа 1995 года).

Халифа, Мухаммад. Профессор сравнительного религиоведения, факультет восточных языков Каирского университета (Каир, 9 января 1989 года).

Хамид, Мухсин Абдул. Генеральный секретарь, Исламская партия Ирака (Багдад, Ирак). Перевод – Ширук аль-Абайяджи.

Ханафи, Хасан. Лидер студенческого крыла «Братьев-мусульман», Каирский университет (Каир, 30 мая 1990 года).

Ханю, Тиэко. Специалист по связям с общественностью, офис «Агон-сю» в Токио (Токио, 10 января 1996 года).

Хартли, Том. Советник и предводитель «Шинн Фейн» в городском совете Белфаста (Белфаст, Северная Ирландия, 31 июля 1998 года).

Хассан, Али. Студент Исламского университета Газы, сторонник ХАМАС (Газа, 1 марта 1998 года).

Хин, У Кьяв. Генеральный секретарь, Мусульманская организация Мьянмы по национальным делам (Янгон, Мьянма, 1 сентября 2014 года).

Хирамацу, Ясуо. Специалист по связям с общественностью, офис «Аум Синрикё» в Токио (Аояма, Токио, 13 января 1996 года).

Хкам, Хаким. Глава миссии Premiere Urgence (Багдад, 8 мая 2004 года).

Хуссейни, Шерпа. Журналист и редактор в Myanmar Business Times (Янгон, Мьянма, 31 августа 2014 года).

Чандананда, Палипана, почтенный. Маханаяке, обитель Асигирия, сингальская буддийская сангха (Канди, Шри-Ланка, 4 января 1991 года).

Чандра, Рам. Сотрудник офиса «Бхаратия Джаната Парти» (Дели, 10 января 1991 года).

Шина, Абдул Хамид. Профессор, факультет Дар уль-Улюм Каирского университета (Каир, 27 мая 1990 года).

Шлайфер, Абдулла. Директор Центра коммуникаций, Американский университет (Каир, 7 января 1989 года).

Шохди, Нанси А. Директор по связям с общественностью и экуменизму, Коптская православная церковь (Каир, 28 мая 1990 года).

Эдвардс, Ханаа. Директор, правозащитная организация «Аль-Амаль» (Багдад, Ирак, 5 мая 2004 года).

эль-Ариан, Эссам. Врач, член Ассамблеи, член «Братьев-мусульман» (Каир, 11 января 1989 года).

эль-Генуши, Мухаммад Ибрахим. Декан факультета давата, Университет аль-Азхар (Каир, 30 мая 1990 года).

эль-Хамамси, Лейла. Директор, Центр социальных исследований, Американский университет (Каир, 10 января 1989 года).

Эскин, Авигдор. Писатель и «правый» еврейский активист (Иерусалим, 3 марта 1998 года).

Ягхи, Ашраф. Сторонник ХАМАС (Газа, 19 августа 1995 года).

Ясин, Ахмед, шейх. Основатель и лидер ХАМАС (Газа, 14 января 1989 года).

Избранная библиография

С целью упростить тематический поиск настоящая библиография разбита на несколько разделов: это религия и насилие, терроризм, а также насилие в связи с каждой из крупнейших религиозных традиций. В ней представлены как публикации, которые цитировались в книге, так и подборка иных работ, могущих представлять интерес для читателей.

Религия и насилие

Армстронг К. Поля крови. Религия и история насилия. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000.

Жирар Р. Козел отпущения. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010.

Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Фуко М. Археология знания. СПб.: Гуманитарная Академия, 2012.

Харрис С. Конец веры. Религия, террор и будущее разума. М.: Эксмо, 2011.

Юбер А., Мосс М. Очерк о природе и функции жертвоприношения // Мосс М. Социальные функции священного. СПб.: Евразия, 2000.

Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1994.

Aho J. This Thing of Darkness: A Sociology of the Enemy. University of Washington Press, 1994.

Audi R., Wolterstorff N. Religion in the Public Square: The Place of Religious Convictions in Political Debate. Rowman and Littlefield, 1997.

Avalos H. Fighting Words: The Origins of Religious Violence. Prometheus Books, 2005.

Bell Catherine M. Ritual Theory, Ritual Practice. Oxford University Press, 1992.

Block M. Prey into Hunter: The Politics of Religious Experience. Cambridge University Press, 1992.

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Harvard University Press, 1991.

Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge University Press, 1992.

Bourdieu P., Wacquant L. An Invitation to Reflexive Sociology. University of Chicago Press, 1992.

Brass Paul R. Theft of an Idol: Text and Context in the Representation of Collective Violence. Princeton University Press, 1997.

Brown Robert M. Religion and Violence, 2nd ed. Westminster Press, 1987.

Burkert W., Girard R., Smith Jonathan Z. Violent Origins: Ritual Killing and Cultural Formation / ed. Hamerton-Kelly Robert G. Stanford University Press, 1987.

Casanova J. Public Religions in the Modern World. University of Chicago Press, 1994.

Cavanaugh William T. The Myth of Religious Violence: Secular Ideology and the Roots of Modern Conflict. Oxford University Press, 2009.

Cross, Crescent, and Sword: The Justification and Limitation of War in Western and Islamic Tradition / eds. Kelsay J., Johnson James T. Greenwood Press, 1991.

Davis Nathalie Z. The Rites of Violence: Religious Riots in Sixteenth Century France // Past and Present. 1973. No. 59. P. 51–91.

Detienne M., Vernant J.-P. The Cuisine of Sacrifice among the Greeks. University of Chicago Press, 1989.

Disorder and Order: Proceedings of the Stanford International Symposium / ed. Livingstone P. Anma Libri, 1984.

Dupuy J.-P. Ordres et désordres: Enquêtes sur un nouveau paradigme. Eds du Seuil, 1982.

Entering Religious Minds: The Social Study of Worldviews / eds. Juergensmeyer M., Kanwal Sheikh M. Routledge, 2019.

Ferguson J. War and Peace in the World’s Religions. Oxford University Press, 1977.

Fine J. Political Violence in Judaism, Christianity, and Islam: From Holy War to Modern Terror. Routledge, 2015

Firestone R. Conceptions of Holy War in Biblical and Qur’anic Tradition // Journal of Religious Ethics. 1996. No. 24 (1). P. 99–123.

Foucault M. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings, 1972–1977. Pantheon Books, 1980

Fundamentalism and Gender / ed. Hawley John S. Oxford University Press, 1994.

Fundamentalisms and Society / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1993.

Fundamentalisms and the State / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1993.

Fundamentalisms Comprehended / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1995.

Fundamentalisms Observed / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1991.

Gauchet M. The Disenchantment of the World: A Political History of Religion. Princeton University Press, 1997.

Gelven M. War and Existence: A Philosophical Inquiry. Pennsylvania State University Press, 1994.

Girard R. Disorder and Order in Mythology // Disorder and Order: Proceedings of the Stanford International Symposium / ed. Livingston P. Anma Libri, 1984. P. 80–97.

Girard R., Anspach M. Reflections from the Perspective of Mimetic Theory // Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991. P. 141–148.

Hammoudi A. The Victim and Its Masks: An Essay on Sacrifice and Masquerade in the Maghreb. University of Chicago Press, 1994.

Hoffman B. «Holy Terror»: The Implications of Terrorism Motivated by a Religious Imperative. RAND Corporation, 1993.

Hurd E. Beyond Religious Freedom: The New Global Politics of Religion. Princeton University Press, 2015.

Ingebretsen Edward J. Maps of Heaven, Maps of Hell: Religious Terror as Memory from the Puritans to Stephen King. Continuum, 1994.

Juergensmeyer M. Sacrifice and Cosmic War // Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991. P. 101–117.

Juergensmeyer M. Is Religion the Problem? // Hedgehog Review. 2004. No. 6 (1). P. 21–33.

Juergensmeyer M. Thinking about Religion and Violence // Harvard Divinity School Bulletin. 2008. No. 36 (1). P. 6–7.

Juergensmeyer M. Global Rebellion: Religious Challenges to the Secular State. University of California Press, 2008.

Juergensmeyer M. Entering the Mindset of Violent Religious Activists // Religions. 2015. No. 6 (3). P. 852–859.

Juergensmeyer M. Cosmic War // Oxford Encyclopedia of Religion. Oxford University Press, 2016.

Juergensmeyer M., Griego D., Soboslai J. God in the Tumult of the Global Square: Religion in Global Civil Society. University of California Press, 2016.

Juergensmeyer M., Kanwal Sheikh M. A Sociotheological Approach to Understanding Religious Violence // The Oxford Handbook of Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M., Jerryson M. Oxford University Press, 2013. P. 620–643.

Just War and Jihad: Historical and Theoretical Perspectives on War and Peace in Western and Islamic Tradition / eds. Kelsay J., Johnson James T. Greenwood Press, 1991.

Kaplan J. Radical Religion and Violence: Theory and Case Studies. Routledge, 2015.

Kimball C. When Religion Becomes Lethal: The Explosive Mix of Politics and Religion in Judaism, Christianity, and Islam. Jossey-Bass, 2011.

Kippenberg H. Violence as Worship: Religious Wars in the Age of Globalization. Stanford University Press, 2011.

LaBarre W. The Ghost Dance: Origins of Religion. Allen and Unwin. 1972.

Laitin David D. Nations, States, and Violence. Oxford University Press, 2007.

Larsson J. P. Understanding Religious Violence: Thinking outside the Box on Religious Terrorism. Ashgate Publishing, 2004.

Lawrence B. Defenders of God: The Fundamentalist Revolt against the Modern Age. Harper & Row, 1989.

Lewis J. Violence and New Religious Movements. Oxford University Press, 2011.

Lewy G. Religion and Revolution. Oxford University Press, 1974.

Lincoln B. Death, War, and Sacrifice: Studies in Ideology and Practice. University of Chicago Press, 1991.

Lincoln B. Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11. University of Chicago Press, 2006.

McMahon D. Enemies of the Enlightenment: The French Counter-Enlightenment and the Making of Modernity. Oxford University Press, 2001.

Millenialism and Violence / Ed. M. Barkun. Frank Cass, 1996.

Nandy A. The Savage Freud and Other Essays on Possible Retrievable Selves. Princeton University Press, 1995.

Pearse M. The Gods of War: Is Religion the Primary Cause of Violent Conflict? InterVarsity Press, 2007.

Questioning the Secular State: The Worldwide Resurgence of Religion in Politics / ed. Westerlund D. Hurst. 1966.

Rapoport David C. Observations on the Importance of Space in Violent Ethno-Religious Strife, неопубликованная статья, 1995.

Reeder John P., Jr. Killing and Saving: Abortion, Hunger, and War. Pennsylvania State University Press, 1996.

Religion, Rebellion, Revolution: An Interdisciplinary and Cross-Cultural Collection of Essays / ed. Lincoln B. St. Martin’s Press. 1985.

Rethinking Secularism / eds. Calhoun C., Juergensmeyer M., VanAntwerpen J. Oxford University Press, 2011.

Reza A. How to Win a Cosmic War: God, Globalization, and the End of the War on Terror. Random House, 2009.

Riesebrodt M. Pious Passion: The Emergence of Modern Fundamentalism in the United States and Iran. University of California Press, 1993.

Ritual, Performance, Media / ed. Hughes-Freeland F. Routledge, 1998.

Robbins T. Religious Movements and Violence: A Friendly Critique of the Interpretive Approach // Nova Religio: The Journal of Alternative and Emergent Religions. 1997. No. 1 (1). P. 13–29.

Routledge Handbook of Religion and Politics / ed. Haynes J. Routledge, 2016.

Sagan E. The Lust to Annihilate: A Psychoanalytic Study of Violence in Ancient Greek Culture. Psychohistory Press, 1972.

Sagan E. Cannibalism: Human Aggression and Cultural Form. Psychohistory Press, 1974.

Selengut C. Sacred Fury: Understanding Religious Violence. Altamira Press, 2003.

Sells Michael A. The Bridge Betrayed: Religion and Genocide in Bosnia. University of California Press, 1996.

Shani G. Religion, Identity, and Human Security. Routledge, 2014.

Sproxton J. Violence and Religion: Attitudes towards Militancy in the French Civil Wars and the English Revolution. Routledge., 1995.

Studies in Religious Fundamentalism / ed. Caplan L. State University of New York Press, 1987.

Svensson I. Ending Holy Wars: Religion and Conflict Resolution in Civil Wars. University of Queensland Press, 2013.

Tambiah Stanley J. Leveling Crowds: Ethnonationalist Conflicts and Collective Violence in South Asia. University of California Press, 1996.

Theology and Violence: The South African Debate / ed. Villa-Vicencio C. Skotaville, 1987.

The Ethics of War and Peace: Religious and Secular Perspectives / ed. Nardin T. Princeton University Press, 1996.

The Oxford Handbook of Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M., Jerryson M. Oxford University Press, 2013.

The Politics of Cultural Performance / eds. Parkin D., Caplan L., Fisher H. Berghahn Books, 1996.

The Princeton Readings in Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M. Princeton University Press, 2011.

The Spirit of Violence: An Annotated Bibliography on Religious Violence / comp. Candland C. Harry Frank Guggenheim Foundation, 1993.

Toft Monica D., Philpott D., Shah T. God’s Century: Resurgent Religion and Global Politics. Norton, 2011.

Transnational Religion and Fading States / eds. Rudolph Susanne H., Piscatori James P. Westview Press, 1997.

Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991.

Violence and Truth: On the Work of René Girard / ed. Dumouchel P. Stanford University Press, 1988.

Walzer M. Just and Unjust Wars. Basic Books, 1977.

Терроризм

Alexander Y., Carlton D., Wilkinson P. Terrorism: Theory and Practice. Westview Press, 1979.

European Terrorism Today and Tomorrow / eds. Alexander Y., Pluchinsky Dennis A. Brassey’s, 1992.

Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East / ed. Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1997.

The Violence Formula: Why People Lend Sympathy and Support to Terrorism / ed. Arnold Terrel E. Lexington Books, 1988.

Aslan R. How to Win a Cosmic War: God, Globalization, and the And of the War on Terror. Random House, 2009.

Terror from the Extreme Right / ed. Bjørgo T. Frank Cass, 1995.

Brian J. International Terrorism: A New Kind of Warfare. RAND Corporation, 1974.

Brian J. International Terrorism: Trends and Potentialities. RAND Corporation, 1978.

Violent Persuasions: The Politics and Imagery of Terrorism / eds. Brown D. J., Merrill R. Bay Press, 1993.

Combs Cundy C. Terrorism in the Twenty-first Century. Prentice Hall, 1997.

The Politics of Pain: Torturers and Their Masters / eds. Crelinsten Ronald D., Schmid Alex P. Westview Press, 1994.

Crelinsten Ronald D., Szabo D. Hostage Taking. Lexington Books, 1979.

Crenshaw M. Revolutionary Terrorism: The FLN in Algeria, 1954–1962. Hoover Institution, 1978.

Crenshaw M. Terrorism and International Cooperation. Institute For East-West Security Studies; distributed by Westview Press, 1989.

Crenshaw M. How Terrorists Think: Psychological Contributions to Understanding Terrorism // Terrorism: Roots, Impact, Response / ed. Howard L. Praeger, 1992. P. 120–137.

Encyclopedia of World Terrorism / eds. Crenshaw M., Pimlott J. Sharpe Reference, 1997.

Cronin Audrey K. How Terrorism Ends: Understanding the Decline and Demise of Terrorist Campaigns. Princeton University Press, 2008.

Social Movements, Political Violence, and the State / ed. della Porta D. Cambridge University Press, 2015.

Dietze C., Verhoeffen C. The Oxford Handbook of the History of Terrorism. Oxford University Press, 2016.

Erikson Richard J. Legitimate Use of Military Force against State-Sponsored International Terrorism. Air University Press, 1989.

Grabosky P., Stohl Michael S. Crime and Terrorism. Sage Publications, 2010.

Guelke A. The Age of Terrorism and the International Political System. I. B. Tauris, 1995.

The New Terrorism / ed. Gutteridge W. Mansell, 1986.

Hoffman B. An Agenda for Research on Terrorism and LIC [Low-Intensity Conflict] in the 1990s. RAND Corporation, 1991.

Hoffman B. Terrorism Targeting: Tactics, Trends, and Potentialities. RAND Corporation, 1992.

Hoffman B. «Holy Terror»: The Implications of Terrorism Motivated by a Religious Imperative. RAND Corporation, 1993.

Hoffman B. Inside Terrorism. Columbia University Press, 1998.

Terrorism: Roots, Impact, Response / ed. Howard L. Praeger, 1992.

Jones J. Blood That Cries Out from the Earth: The Psychology of Religious Terrorism. Oxford University Press, 2008.

Kurz A., Merari A. ASALA – Irrational Terror or Political Tool. Westview Press, 1985.

Laqueur W. The Age of Terrorism. Little, Brown, 1987.

Laqueur W. Postmodern Terrorism // Foreign Affairs. 1996. No. 75 (5). P. 24–36.

Larsson J. P. Understanding Religious Violence: Thinking outside the Box on Religious Terrorism. Ashgate Publishing, 2004.

Terrorism and Public Policy / ed. McCauley C. Frank Cass, 1991.

Merari A., Kurz A. International Terrorism in 1987. Jerusalem Post and Jaffee Center for Strategic Studies, 1987.

Political Violence and Terror / ed. Merkl Peter H. University of California Press, 1986.

Encounters with the Contemporary Radical Right / eds. Merkl Peter H., Weinberg L. Westview Press, 1983.

Nasr Kameel B. Arab and Israeli Terrorism: The Causes and Effects of Political Violence, 1936–1993. McFarland, 1997.

Oliver A.-M., Steinberg P. The Road to Martyrs’ Square. Oxford University Press, 2005.

Olson-Raymer G., with Ryder Ann J. Terrorism: A Historical and Contemporary Perspective. American Heritage, Custom Publishing Group, 1996.

Pape R. Dying to Win: The Strategic Logic of Suicide Terrorism. Random House, 2005.

Rapoport David C. Assassination and Terrorism. Canadian Broadcast Corporation, 1971.

Rapoport David C. Inside Terrorist Organizations. Columbia University Press, 1988.

Rapoport David C. Comparing Muslim Fundamentalist Movements and Groups // Marty M., Appleby Scott R. Fundamentalisms and the State. University of Chicago Press, 1993. P. 158–172.

The Morality of Terrorism: Religious and Secular Justifications / eds. Rapoport David C., Alexander Y. Pergamon Press, 1982,

Origins of Terrorism: Psychologies, Ideologies, Theologies, States of Mind / ed. Reich W. Woodrow Wilson International Center for Scholars and Cambridge University Press, 1990.

Religion, Terror, and Violence: Religious Studies Perspectives / eds. Rennie B., Tite Phillip L. Routledge, 2008.

Reuter C. My Life Is a Weapon: A Modern History of Suicide Bombing. Princeton University Press, 2004.

Richardson L. What Terrorists Want: Understanding the Enemy, Containing the Threat. Random House, 2007.

Robins Robert S., Post J. Political Paranoia: The Psychopolitics of Hatred. Yale University Press, 1997.

The Routledge Handbook of Terrorism Research / ed. Schmid A. Routledge, 2011.

Snow Donald M. Distant Thunder: Patterns of Conflict in the Developing World. M. E. Sharpe, 1997.

Sprinzak E. The Process of Delegitimization: Towards a Linkage Theory of Political Terrorism // Terrorism and Public Policy / ed. McCauley C. Frank Cass, 1991. P. 98–111.

Sterling C. The Terror Network: The Secret of International Terrorism. Holt, Rinehart & Winston, 1981.

Stern J. The Ultimate Terrorists. Harvard University Press, 1999.

Stern J. Terror in the Name of God: Why Religious Militants Kill. Ecco, 2003.

Sutherland Charles W. Disciples of Destruction: The Religious Origins of War and Terrorism. Prometheus Books, 1987.

Turrettini U. The Mystery of the Lone Wolf Killer: Anders Behring Breivik and the Threat of Terror in Plain Sight. Pegasus, 2015.

Warner M., Crisp R. Terrorism, Protest, and Power. Grower, 1990.

Wieviorka M. The Making of Terrorism. University of Chicago Press.

Wilkinson P. Political Terrorism. Macmillan, 1974.

Wilkinson P. Terror and the Liberal State. Macmillan, 1977.

Wilkinson P. The Media and Terrorism // Terrorism and Political Violence. 1997. No. 9 (2). P. 51–64.

Contemporary Research on Terrorism / eds. Wilkinson P., Stewart A. M. Aberdeen University Press, 1987.

Zulaika J., Douglass William A. Terror and Taboo. Routledge, 1996.

Насилие в христианстве

Аслан Р. Zealot. Иисус. Биография фанатика. М.: АСТ, 2014.

Abanes R. American Militias: Rebellion, Racism, and Religion. Inter Varsity Press, 1996.

Aho J. The Politics of Righteousness: Idaho Christian Patriotism. University of Washington Press, 1990.

Alexander Y., Pluchinsky Dennis A. European Terrorism Today and Tomorrow. Brassey’s, 1992.

Ammerman Nancy T. Bible Believers: Fundamentalists in the Modern World. Rutgers University Press, 1987.

Balmer R. Mine Eyes Have Seen the Glory: A Journey into the Evangelical Subculture in America. Oxford University Press, 1989.

Bangstad S. Anders Breivik and the Rise of Islamophobia. Zed, 2014.

Barkun M. Religion and Racist Right: The Origins of the Christian Identity Movement. University of North Carolina Press, 1994.

Barkun M. A Culture of Conspiracy: Apocalyptic Visions in Contemporary America. University of California Press, 2003.

Millenialism and Violence / ed. Barkun M. Frank Cass, 1993.

Barron B. Heaven on Earth? The Social and Political Agendas on Dominion Theology. Zondervan, 1992.

Baumgarten G. Paranoia as Patriotism: Far-Right Influences on the Militia Movement. Anti-Defamation League, 1995.

Bennett David H. The Party in Fear: The American Far Right from Nativism to the Militia Movement. Vintage Books. 1995.

Berlet C. John Salvi, Abortion Clinic Violence, and Catholic Right Conspiracism. Political Research Associates, 1996.

Berlet C. The Increasing Popularity of Right Wing Conspiracy Theories. Political Research Associates, 1996.

Eyes Right: Challenging the Right Wing Backlash / ed. Berlet C. South End Press. 1995.

Berlet C., Lyons Matthew N. Too Close for Comfort: Rightwing Populism, Scapegoating, and Fascist Potentials in US Political Tradition. South End Press, 1996.

Berwick A. [Anders Breivik] 2083 – A European Declaration of Independence (публикация на странице Брейвика в фейсбуке от 22 июля 2011 года). Полная версия доступна в интернете по адресу: URL: [https://www.deism.com/images/breivik-manifesto-2011.pdf].

Blanchard Dallas A., Prewitt Terry J. Religious Violence and Abortion: The Gideon Project. University Press of Florida, 1993.

Borchgrevink A. A Norwegian Tragedy: Anders Behring Breivik and the Massacre on Utoya. Polity Press, 2013.

Brandon S. F. G. Jesus and the Zealots: A Study of the Political Factor in Primitive Christianity. Charles Scribner’s Sons, 1967.

Bray M. A Time to Kill: A Study Concerning the Use of Force and Abortion. Advocates for Life, 1994.

Bray M. Thoughts on Tiller, Justified Homicide, and Persisting Abortionists // Army of God website. 2009, May 31. URL: [http://www.armyofgod.com/MikeBrayThoughtsOnTillerJustifiableHomicide.html].

Buc P. Holy War, Martyrdom, and Terror: Christianity, Violence, and the West. University of Pennsylvania Press, 2015.

Capps Walter H. The New Religious Right: Piety, Patriotism, and Politics. University of South Carolina Press, 1990.

Clarke Sister Sarah. No Faith in the System. Mercier Press, 1995.

Cline L. The Lord’s Resistance Army. Praeger, 2013.

Coates J. Armed and Dangerous: The Rise of the Survivalist Right. Hill & Wang, 1987.

Cooke D. Persecuting Zeal: A Portrait of Ian Paisley. Brandon, 1996.

Coppola V. Dragons of God: A Journey through Far-Right America. Longstreet Press, 1996.

Corcoran J. Bitter Harvest: Gordan Kahl and the Posse Comitatus: Murder in the Heartland. Penguin Books, 1990.

Crabtree H. Onward Christian Soldiers? The Fortunes of a Traditional Christian Symbol in the Modern Age // Bulletin of the Center for the Study of World Religion (Harvard University). 1989–1990. No. 16 (2). P. 6–27.

Crabtree H. The Christian Life: Traditional Metaphors and Contemporary Theologies. Fortress Press, Harvard Dissertations in Religion, 1991.

Dees M., with Corcoran J. Gathering Storm: America’s Militia Threat. HarperCollins, 1996.

Diamond S. Spiritual Warfare: The Politics of the Christian Right. South End Press, 1989.

Diamond S. Roads to Dominion: Right-Wing Movements and Political Power in the United States. Guilford, 1995.

Dillon M. God and the Gun: The Church and Irish Terrorism. Routledge, 1997.

Dunlop J. A Precarious Belonging: Presbyterians and the Conflict in Ireland. Blackstaff Press, 1995.

Flynn K., Gerhardt G. The Silent Brotherhood: Inside America’s Racist Underground. Free Press, 1989.

Religion and Politics in the American Milieu / ed. Griffin L. Office of Policy Studies, University of Notre Dame, 1989.

Hoffman David S. The Web of Hate: Extremists Exploit the Internet. Anti-Defamation League, 1996.

Hoffman David S. The Oklahoma City Bombing and the Politics of Terror. Feral House, 1998.

Nationalism and Religion in America: Concepts of American Identity and Mission / ed. Hudson Winthrop S. Harper & Row, 1970.

Ingersoll J. Building God’s Kingdom: Inside the World of Christian Reconstruction. Oxford University Press, 2015.

Jarman N. Material Conflicts: Parades and Visual Display in Northern Ireland. Berg, 1997.

Jenkins P. Laying Down the Sword: Why We Can’t Ignore the Bible’s Violent Passages. HarperOne, 2012.

Johnson James T. Ideology, Reason, and the Limitation of War: Religious and Secular Concepts, 1200–1740. Princeton University Press, 1975.

Kaplan J. The Context of American Millenarian Revolutionary Theology: The Case of the ‘Identity Christian’ Church of Israel // Terrorism and Political Violence. 1993. No. 5 (1). P. 30–82.

Kaplan J. Right-Wing Violence in North America // Bjørgo T. Terror from the Extreme Right. Frank Cass, 1995. P. 44–95.

Kaplan J. Radical Religion in America: Millenarian Movements from the Far Right to the Children of Noah. Syracuse University Press, 1997.

Lienesch M. Redeeming America: Piety and Politics in the New Christian Right. University of North Carolina Press, 1993.

Macdonald A. [William Pierce] The Turner Diaries. National Vanguard Books, 1978. см. также репринтные издания: National Alliance, 1985; Barricade Books, 1996.

War and the Christian Conscience: From Augustine to Martin Luther King Jr. / ed. Marrin A. Henry Regnery, 1971.

Marsden George M. Fundamentalism and American Culture: The Shaping of Twentieth-Century Evangelicalism, 1870–1925. Oxford University Press, 1980.

McVeigh J. A Wounded Church: Religion, Politics, and Justice in Ireland. Mercier Press, 1989.

Merton T. Faith and Violence: Christian Teaching and Christian Practice. University of Notre Dame Press, 1968.

Niebuhr R. Why the Christian Church Is Not Pacifist. Student Christian Movement Press, 1940.

Noble K. Tabernacle of Hate: Why They Bombed Oklahoma City. Voyageur, 1940.

North G. Backward Christian Soldiers? An Action Manual for Christian Reconstruction. Institute for Christian Economics, 1984.

North G. Conspiracy: A Biblical View. Dominion Press, 1986.

North G. Dominion Covenant: An Economic Commentary on the Bible. Institute for Christian Economics, 1987.

North G. Millenialism and Social Theory. Institute for Christian Economics, 1990.

North G. The Judeo-Christian Tradition: A Guide for the Perplexed. Institute for Christian Economics, 1990.

North G. Lone Gunners for Jesus: Letters to Paul J. Hill. Institute for Christian Economics, 1994.

North G. Is the World Running Down? Crisis in the Christian Worldview. Institute for Christian Economics, 1998.

North G., DeMar G. Christian Reconstruction: What It Is, What It Isn’t. Institute for Christian Economics, 1991.

O’Brien Conor C. Ancestral Voices: Religion and Nationalism in Ireland. Poolbeg Press, 1994.

Paisley I. Sermons on Special Occasions. Ambassador Productions, 1996.

Paneth D. The Literature of the Apocalypse: Far-Right Voices of Violence. Anti-Defamation League, 1996.

Ramsey P. The Just War: Force and Political Responsibility. Charles Scribner’s Sons, 1968.

Rose D. The Jubilee: New Voice of the Far Right. Anti-Defamation League, 1996.

False Patriots: The Threat of Antigovernment Extremists / ed. Roy Joseph T. Southern Poverty Law Center, Klanwatch Project, 1996.

Rushdoony Rousas J. The Institutes of Biblical Law, 2 vols. Craig Press, 1973.

Rushdoony Rousas J. Christianity and the State. Ross House Books, 1986.

Shaeffer F. A Christian Manifesto. Crossway Books, in Association with Nims Communication, 1982.

Smith Brent L. Terrorism in America: Pipe Bombs and Pipe Dreams. State University of New York Press, 1994.

Solnin Amy C. William L. Pierce: Novelist of Hate. Anti-Defamation League, 1995.

Stern Kenneth S. A Force upon the Plain: The American Militia Movement and the Politics of Hate. Simon & Schuster, 1996.

Strozier Charles B. Apocalypse: On the Psychology of Fundamentalism in America. Beacon Press, 1995.

Strozier Charles B., Flynn M. Two Thousand: Essays on the End. New York University Press, 1997.

Suall I. The Skinhead International: A Worldwide Survey of Neo-Nazi Skinheads. Anti-Defamation League, 1995.

Tabor James D., Gallagher Eugene V. Why Waco: Cults and the Battle for Religious Freedom in America. University of California Press, 1995.

Turrettini U. The Mystery of the Lone Wolf Killer: Anders Behring Breivik and the Threat of Terror in Plain Sight. Pegasus, 2015.

Walter J. Every Knee Shall Bow: The Truth and Tragedy of Ruby Ridge and the Randy Weaver Family. HarperCollins, 1995.

Whitsel B. The Turner Diaries and Cosmotheism: William Pierce’s Theology of Revolution // Nova Religio: The Journal of Alternative and Emergent Religions. 1998. No. 1 (2). P. 183–197.

Wills G. Under God: Religion and American Politics. Simon & Schuster, 1990.

Armageddon in Waco: Critical Perspectives on the Branch Davidian Conflict / ed. Wright Stuart A. University of Chicago Press, 1995.

Zeskind L. The «Christian Identity» Movement: Analyzing Its Theological Rationalization for Racist and Anti-Semitic Violence. Division of Church and Society of the National Council of Churches of Christ in the U. S. A., 1986.

Насилие в иудаизме

Agus Jacob B. Banner of Jerusalem: The Life, Times, and Thought of Rabbi Abraham Isaac Kuk. Bloch, 1946.

Aran G. From Religious Zionism to Zionist Religion: The Roots of Gush Emunim // Studies in Contemporary Jewry / ed. Medding P. Oxford University Press, 1986. P. 221–234.

Aran G. Jewish Zionist Fundamentalism: The Bloc of the Faithful in Israel (Gush Emunim) // Fundamentalism Observed / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1991. P. 272–286.

Aran G. The Smile of the Human Bomb: New Perspectives on Suicide Terrorism. Cornell University Press, 2018.

Violence and Defense in the Jewish Experience / eds. Baron S., Wise George S., Goodman L. Jewish Publication Society of America, 1977.

Biale D. Power and Powerlessness in Jewish History. Schocken Books, 1987.

Cromer G. The Debate about Kahanism in Israeli Society, 1984–1988. Occasional Papers no. 3. Harry Frank Guggenheim Foundation, 1988.

Ettinger M. Meir Ettinger, in His Own Words: The Delicate Bridges // Hakol Ha Yahydi (English version). URL: [www.hakolyehudi.com].

Jews and Messianism in the Modern Era: Metaphor and Meaning / ed. Frankel J. Oxford University Press, Institute of Contemporary Jewry, Hebrew University of Jerusalem, 1991.

Friedman R., Hecht R. To Rule Jerusalem. Cambridge University Press, 1996.

Friedman R. The False Prophet: Rabbi Meir Kahane – From FBI Informant to Knesset Member. Faber and Faber, 1990.

Friedman R. Zealots for Zion: Inside Israel’s West Bank Movement. Random House, 1992.

Gelvin J. The Israel-Palestine Conflict: One Hundred Years of War. Cambridge University Press, 2016.

Grossman D. The Yellow Wind. Farrar, Straus & Giroux, 1988.

Halevi Yossi K. Kahane’s Murderous Legacy // Jerusalem Report. 1994, March 24. P. 12–18.

Halevi Yossi K. Torn between God and Country // Jerusalem Report. 1995, August 10. P. 12–17.

Hoffman B. Anonymous Soldiers: The Struggle for Israel, 1917–1947. Knopf, 2015.

Kahane M. Listen World, Listen Jew. Institute of the Jewish Idea, 1978.

Kahane M. They Must Go. Institute of the Jewish Idea, 1981.

Kotler Y. Heil Kahane. Adama Books, 1986.

Lustick Ian S. For the Land and the Lord: Jewish Fundamentalism in Israel. Council on Foreign Relations, 1989.

Mergui R., Simonnot P. Israel’s Ayatollahs: Meir Kahane and the Far Right in Israel. Saqi Books, 1987.

Metzger Alter B. Z. Rabbi Kook’s Philosophy of Repentance: A Translation of «Orot Ha-Teshuvah». Yeshiva University Press, 1968.

Nasr Kameel B. Arab and Israeli Terrorism: The Causes and Effects of Political Violence. McFarland, 1997.

Pappe I. The Ethnic Cleansing of Palestine. Oneworld Publications, 2007.

Paz R. Ha-‘imma ha-islamit umichma’utah ‘iyyon rechoni utargum (The Covenant of the Islamicists and Its Significance – Analysis and Translation). Dayan Center, Tel Aviv University, 1988.

Sprinzak E. Gush Emunim: The Politics of Zionist Fundamentalism in Israel. American Jewish Committee, 1986.

Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. Oxford University Press, 1991.

Sprinzak E. Brother against Brother: Violence and Extremism in Israeli Politics from Altalena to the Rabin Assasination. Free Press, 1999.

Weisburd D. Jewish Settler Violence: Deviance as Social Reaction. Pennsylvania State University Press, 1989.

Wilson N. Duma Attack: ‘Israeli Settlers Are Burning Everything’ // Al-Jazeera. 2015, August 2.

Zadka S. Blood in Zion: How Jewish Guerillas Drove the British out of Palestine. Brassey’s, 1995.

Насилие в исламе

Вайс М., Хасан Х. Исламское государство. Армия террора. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Abu-Amr Z. Islamic Fundamentalism in the West Bank and Gaza: Muslim Brotherhood and Islamic Jihad. Indiana University Press, 1994.

Ahmad M. Islamic Fundamentalism in South Asia: The Jamaat-i-Islami and the Tablighi Jamaat // Marty Martin E., Appleby Scott R. Fundamentalisms Observed. University of Chicago Press, 1991. P. 457–530.

Amarsingam A. What Twitter Really Means for Islamic State Supporters // War on the Rocks (сайт с новостями и комментариями, пост от 30 декабря 2015 года). URL: [https://warontherocks.com/2015/12/what-twitter-really-means-for-islamic-state-supporters/].

Argentino M.-A. Terrorism on the Internet: The Use of Social Media by the Islamic State, неопубликованная статья, 2016.

From Nationalism to Revolutionary Islam / ed. Arjomand Said A. State University of New York Press, 1984.

Political Dimensions of Religion / ed. Arjomand Said A. State University of New York Press, 1993.

Asad T. On Suicide Bombing. Columbia University Press, 2007.

Aslan R. Global Jihadism as a Transnational Social Movement, Ph. D. diss., Department of Sociology, University of California, Santa Barbara, 2009.

Benjamin D., Simon S. The Age of Sacred Terror: Radical Islam’s War against America. Random House Trade Paperbacks, 2003.

Comolli V. Boko Haram: Nigeria’s Islamist Insurgency. Hurst, 2015.

Dahlby T. Allah’s Torch: A Report from behind the Scenes in Asia’s War on Terror. William Morrow, 2005.

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World: Terror Comes to America – The Conspiracy behind the World Trade Center Bombing. Crown, 1994.

Esposito J. Unholy War: Terror in the Name of Islam. Oxford University Press, 2003.

Friedman Robert I. Sheik Abdel Rahman, the World Trade Center Bombing and the CIA. Open Media, 1993.

Gerges F. The Rise and Fall of Al-Qaeda. Oxford University Press, 2014.

Ghamari-Tabrizi B. Islam and Dissent in Postrevolutionary Iran: Abdolkarim Soroush, Religious Politics and Democratic Reform. Taurus, 2008.

Haddad Yvonne V. Sayyid Qutb: Ideologue of Islamic Revival // Esposito John L. Voices of Resurgent Islam. Oxford University Press, 1983. P. 67–98.

Heikal M. Autumn on Fury: The Assassination of Sadat. Andre Deutsch, 1983.

Hiro D. Holy Wars: The Rise of Islamic Fundamentalism. Routledge, 1989..

Humphreys Stephen R. Between Memories and Desire: The Middle East in a Troubled Age. University of California Press, 1999.

The Politics of Islamic Revivalism: Diversity and Unity / ed. Hunter Shireen T. Indiana University Press, 1988.

Jansen Johannes J. G. The Neglected Duty: The Creed of Sadat’s Assassins and Islamic Resurgence in the Middle East. Macmillan, 1986.

Juergensmeyer M. ’What Kind of Religion is That?’ Talking with Refugees from ISIS // Religion Dispatches. 2015, September 4.

Juergensmeyer M. How ISIS Will End // Cairo Review of Global Affairs. 2016. URL: [https://www.thecairoreview.com/essays/how-isis-will-end/].

Religion and Politics in Iran: Shi’ism from Quietism to Revolution / ed. Keddie Nikki R. Yale University Press, 1983.

Kelsay J. Islam and War: A Study in Comparative Ethics. Westminster/John Knox Press, 1993.

Kepel G. Jihad: The Trail of Political Islam. Belknap Press, 2003.

Kepel G. The Revenge of God: The Resurgence of Islam, Christianity and Judaism in the Modern World. Pennsylvania State University Press, 1994.

Khomeini Ruhollah M., Imam [Ayatollah]. Islam and Revolution: Writings and Declarations. Mizan Press, 1981; репринт – Routledge & Kegan Paul, 1985.

Kippenberg H., Seidensticker T. 9/11 Handbook: Annotated Translation and Interpretation of the Attackers’ Spiritual Manual. Equinox Publishing, 2006.

Shi’ism: Resistance and Revolution / ed. Kramer M. Westview Press, 1987.

Lawrence Bruce B. Shattering the Myth: Islam beyond Violence. Princeton University Press, 1998.

Message to the World: The Statements of Osama bin Laden / ed. Lawrence Bruce B. Verso, 2005.

Lean N., Esposito J. The Islamophobia Industry: How the Right Manufacturers Fear of Muslims. Pluto Press, 2012.

Legrain J.-F. A Defining Moment: Palestinian Islamic Fundamentalism // Islamic Fundamentalisms and the Gulf Crisis / ed. Piscatori James P. Fundamentalism Project, American Academy of Arts and Sciences, 1991. P. 221–234.

Marsden P. The Taliban: War, Religion, and the New World Order in Afghanistan. Oxford University Press, 1998.

Martin Richard C. Religious Violence in Islam: Towards an Understanding of the Discourse on Jihad in Modern Egypt // Contemporary Research on Terrorism / eds. Wilkinson P., Stewart A. M. Aberdeen University Press, 1987. P. 87–99.

McCants W. The ISIS Apocalypse: The History, Strategy, and Doomsday Vision of the Islamic State. St Martin’s Press, 2015.

Merari A., Elad S. The International Dimension of Palestinian Terrorism. Westview Press, 1993.

Mitchell Richard P. The Society of the Muslim Brothers. Oxford University Press, 1969.

Global Islamophobia: Muslims and Moral Panic in the West / eds. Morgan G., Poynting S. Ashgate Publishing, 2012.

Munson H., Jr. Islam and Revolution in the Middle East. Yale University Press, 1988.

Nasr Kameel B. Arab and Israeli Terrorism: The Causes and Effects of Political Violence. McFarland, 1997.

Nasr Seyyed Vali R. The Vanguard of the Islamic Revolution: The Jama’at-i-Islami of Pakistan. University of California Press, 1994.

O’Balance E. Islamic Fundamentalist Terrorism, 1979–95: The Iranian Connection. New York University Press, 1997.

Oliver A.-M., Steinberg P. The Road to Martyrs’ Square: A Journey into the World of the Suicide Bomber. Oxford University Press, 2005.

Peters R. Islam and Colonialism: The Doctrine of Jihad in Modern History. Mouton, 1979.

Piscatori James P. Islam in the Political Process. Cambridge University Press, 1983.

Islamic Fundamentalisms and the Gulf Crisis / ed. Piscatori James P. Fundamentalism Project, American Academy of Arts and Sciences, 1991.

Qutb S. This Religion of Islam (Hadha ‘d-Din). Al-Manar Press, 1967.

Rashid A. Taliban: Militant Islam, Oil, and Fundamentalism in Central Asia. Yale University Press, 2010.

Rekhess E. The Iranian Impact on the Islamic Jihad Movement in the Gaza Strip // The Iranian Revolution and the Muslim World / ed. Menashri D. Westview Press, 1990. P. 123–135.

Roberts H. Radical Islamism and the Dilemma of Algerian Nationalism: The Embattled Arians of Algiers // Third World Quarterly. 1988. No. 10 (2). P. 567–575.

Roy O. Globalized Islam: The Search for a New Ummah. Columbia University Press, 2006.

Sheikh Mona K. Guardians of God: Understanding the Religious Violence of the Pakistan Taliban. Oxford University Press, 2016.

Sivan E. Radical Islam: Medieval Theology and Modern Politics. Yale University Press, 1985.

Sivan E. The Islamic Resurgence: Civil Society Strikes Back // Journal of Contemporary History (London). 1990. No. 25. P. 353–364.

Stalinsky S. Faces of Death: On Twitter, Jihadis Distribute Posters of ‘Martyrs’. Middle East Media Research Institute, Inquiry and Analysis Series. Report no. 939. 2013, February 22.

Stern J., Berger J. M. ISIS: The State of Terror. Ecco, 2015.

Subcommittee on Crime and Criminal Justice, Committee on the Judiciary, United States Congress. World Trade Center Bombing: Terror Hits Home. Hearing before the subcommittee. U. S. Government Printing Office, 1994.

Taheri A. Holy Terror: Inside the World of Islamic Terrorism. Alder and Alder, 1987.

Tibi B. The Challenge of Fundamentalism: Political Islam and the New World Disorder. University of California Press. 1998.

Five Tracts of Hasan al-Banna (1906–1949) / trans. Wendell C. University of California Press, 1978.

Winter C. The Virtual «Caliphate»: Understanding Islamic State’s Propaganda Strategy. Quilliam Foundation, 2015.

Wood G. The Three Types of People Who Fight for ISIS // New Republic. 2014, September 10.

Wright R. The Last Great Revolution: Turmoil and Transformation in Iran. Simon & Schuster, 2000.

Насилие в индуизме и сикхизме

Afzal Muhammad M. Bharatiya Janata Party and the Indian Muslims. Oxford University Press, 2013.

Akbar M. J. Riot after Riot: Reports on Case and Communal Violence in India. Penguin Books, 1988.

Banerjee S. Warriors in Politics: Hindu Nationalism, Violence, and the Shiv Sena in India. Westview Press, 1999.

Basu A. Violence Conjunctures in Democratic India. Cambridge University Press, 2015.

Berenshot W. Riot Politics: Hindu Muslim Violence and the Indian State. Hurst, 2012.

Bhatt C. Hindu Nationalism: Origins, Ideologies and Modern Myths. Berg, 2001.

Bhindranwale Sant Jarnail S. «Two Lectures», проповеди, произнесенные в стенах Сикхского религиозно-образовательного союза, Дублин, штат Огайо / trans. Ranbir Singh S. 1983.

Bhindranwale Sant Jarnail S. «Address to the Sikh Congregation», расшифровка проповеди, произнесенной в Золотом храме, ноябрь 1983 года / trans. Ranbir Singh S. Sikh Religious and Educational Trust, 1985.

Bhindranwale Sant Jarnail S. Struggle for Justice: Sermons and Speeches of Sant Jarnail Singh Khalsa / trans. Ranbir Singh S. Sikh Religious and Educational Trust, 2000.

Fundamentalism, Revivalists, and the Violence in South Asia / ed. Bjørkman James W. Riverdale, 1986.

Brass Paul R. The Production of Hindu-Muslim Violence in Contemporary India. University of Washington Press, 2005.

Bunsha D. Scarred: Experiments with Violence in Gujarat. Penguin Books, 2005.

Chopra V. D., Mishra R. K., Singh N. Agony of Punjab. Patriot, 1984.

Citizens for Democracy (1985) Oppression in Punjab. Sikh Religious and Educational Trust, 1985.

Mirrors of Violence: Communities, Riots and Survivors in South Asia / ed. Das V. Oxford University Press, 1990.

Embree A. Utopias in Conflict: Religion and Nationalism in Modern India. University of California Press, 1990.

Engineer A. The Gujarat Carnage. Orient Blackswan, 2003.

Ethnic Conflict and Secessionism in South and Southeast Asia: Causes, Dynamics, Solutions / eds. Ganguly R., Macduffi I. Sage Publications, 2003.

Ganguly S. The Crisis in Kashmir: Portraits of War, Hopes of Peace. Cambridge University Press, 1997.

Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat: Hindu Nationalism and Anti-Muslim Violence in India. Princeton University Press, 2012.

Gupta L. Indian Secularism and the Problem of the Sikhs // Benavides G., Daly M. W. Religion and Political Power. State University of New York Press, 1989.

Communal Riots. / ed. Gupta N. L. Gyan Publishing House, 2000.

Hansen Thomas B. The Saffron Wave: Democracy and Hindu Nationalism in Modern India. Princeton University Press, 1999.

Sati, the Blessing and the Curse: The Burning of Wives in India / ed. Hawley John S. Oxford University Press, 1994.

Houben Jan E. M., Van Kooij Karel R. Violence Denied: Violence, Non-Violence and the Rationalization of Violence in South Asian Cultural History. Brill, 1999.

Jaffrelot C. The Hindu Nationalist Movement in India. Columbia University Press, 1993.

Jaffrelot C. Religion, Caste and Politics in India. Columbia University Press, 2011.

Bhindranwale Sant / ed. Jalandhary S. Punjab Pocket Books, 1985.

Jeffrey R. What’s Happening to India? Punjab, Ethnic Conflict, Mrs. Gandhi’s Death and the Test for Federalism. Holmes and Meier, 1986.

Juergensmeyer M. Gandhi vs Terrorism // Daedalus. 2005. No. 136 (1). P. 30–39.

Juergensmeyer M. Gandhi’s Way: A Handbook of Conflict Resolution, rev. ed. University of California Press, 2005.

Juergensmeyer M. From Bhindranwale to Bin Laden: A Search for Understanding Religious Violence // Cady L., Simon S. Religion and Conflict in Asia. Routledge, 2006. P. 21–30.

Sikh Studies: Comparative Perspectives on Changing Tradition / eds. Juergensmeyer M., Barrier Gerald N. Graduate Theological Union, 1979.

Kapur Rajiv A. Sikh Separatism: The Politics of Faith. Allen & Unwin, 1986.

Kashmeri Z., McAndrew B. Soft Target: How the Indian Intelligence Service Penetrated Canada. J. Lorimer, 1989.

Kaur A. The Punjab Story. Roli Books International, 1984.

Religion, Violence, and Political Mobilisation in South Asia / ed. Kaur R. Sage Publications, 2005.

Khurshid S. Beyond Terrorism: New Hope for Kashmir. UBS, 1994.

Kinsley D. The Sword and the Flute: Kali and Krsna, Dark Visions of the Terrible and the Sublime in Hindu Mythology. University of California Press, 1975.

Political Hinduism: The Religious Imagination in Public Spheres / ed. Lal V. Oxford University Press, 2009.

Madan T. N. The Double-Edged Sword: Fundamentalism and the Sikh Religious Tradition // Marty Martin E., Appleby Scott R. Fundamentalisms Observed. University of Chicago Press, 1991. P. 345–358.

Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation: Dialogues with Sikh Militants. University of Pennsylvania Press, 1996.

Mann Gurinder Singh. Sikh Rebellion and the Hindu Concept of Order // Asian Survey. 1989. No. 29 (3). P. 326–340.

Mann Gurinder Singh. The Making of Sikh Scripture. Oxford University Press, 2001.

Mashwah V. Uncivil Wars: Pathology of Terrorism in India. Indus (HarperCollins India), 1995.

McLeod W. H. Who Is a Sikh? The Problem of Sikh Identity. Clarendon Press, 1989.

Global Islamophobia: Muslims and Moral Panic in the West / eds. Morgan G., Poynting S. Ashgate Publications, 2012.

Mukherjee B., Blaise C. The Sorrow and the Terror: The Haunting Legacy of the Air India Tragedy. Viking Press, 1987.

Mukhoty G., Kothari R. et al. Who Are the Guilty? Report of a Joint Inquiry onto the Causes and Impact of the Riots in Delhi from 31 October to 10 November. People’s Union for Democratic Rights and People’s Union for Civil Liberties, 1984.

Mulgrew I. Unholy Terror: The Sikhs and International Terrorism. Key Porter Books, 1988.

Nandy A. The Intimate Enemy: Loss and Recovery of Self under Colonialism. Oxford University Press, 1983.

Nandy A. An Anti-Secularist Manifesto // Hick J., Hempel Lamont C. Gandhi’s Significance for Today: The Elusive Legacy. Macmillan, 1989. P. 118–130.

Nandy A. The Discrete Charm of Indian Terrorism // The Savage Freud and Other Essays. Oxford University Press, 1995. См. также в: Princeton Readings in Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M. Princeton University Press, 2011.

Nayar K., Singh K. Tragedy of Punjab: Operation Bluestar and After. Vision Books, 1984.

Nussbaum M. The Clash Within: Democracy, Religious Violence, and India’s Future. Harvard University Press, 2009.

O’Brien Conor C. Holy War against India // Atlantic. 1988. No. 262. P. 78–86.

Sikh History and Religion in the Twentieth Century / eds. O’Connell Joseph T., Israel M., Oxtoby Willard G. Centre for South Asian Studies, University of Toronto, 1988.

O’Flaherty Wendy D. Tales of Sex and Violence: Folklore, Sacrifice, and Danger in the Jaiminiya Brahmana. University of Chicago Press., 1984.

Oberoi Harjot S. Sikh Fundamentalism: Translating History into Theory // Fundamentalisms and the State / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1993. P. 356–385.

Pandey G. Remembering Partition: Violence, Nationalism, and History in India. Cambridge University Press Foundation Books, 2005.

Pettigrew J. In Search of a New Kingdom of Lahore // Pacific Affairs. 1987. No. 60 (10). P. 78–92.

Pettigrew J. The Sikhs of the Punjab: Unheard Voice of State and Guerilla Violence. Zed Books, 1995.

Pettigrew J. Martyrdom and Political Resistance: Essays from Asia and Europe. VU University Press, 1997.

Secessionist Movements in Comparative Perspective / eds. Premdas Ralph R., Samarasinghe S. W. R. de A., Anderson Alan B. Pinter, 1990.

Puri H., Judge Paramjit S., Sekhon Jagropp S. Terrorism in Punjab: Understanding Reality at the Grass-Roots Level // Guru Nanak Journal of Sociology. 1997. No. 18 (1). P. 5–12.

Sarin R. The Assassination of Indira Gandhi. Penguin Books, 1990.

Shani O. Communalism, Caste and Hindu Nationalism: The Violence in Gujarat. Cambridge University Press, 2007.

Punjab in Indian Politics: Issues and Trends / ed. Singh A. Ajanta Books, 1985.

Singh J. Khalistan Struggle: A Non-Movement. Aakar Books, 2011..

Singh M. Gandhi, Sikhs, and Non-Violence // Khera: The Journal of Religious Understanding. 1990. No. 9 (3). P. 72–87.

Tambiah Stanley J. Leveling Crowds: Ethnonationalist Conflicts and Collective Violence in South Asia. University of California Press, 1996.

Tully M., Jacob S. Amritsar: Mrs. Gandhi’s Last Battle. Pan Books, 1985.

van der Veer P. Religious Nationalism: Hindus and Muslims in India. University of California Press, 1994.

Varshney A. Ethnic Conflict and Civic Life: Hindus and Muslims in India. Yale University Press, 2002.

Political Dynamics and Crisis in Punjab / eds. Wallace P., Chopra S. Guru Nanak Dev University Press, 1988.

Насилие в буддизме

Abeysekara A. Colors of the Robe: Religion, Identity, and Difference. University of South Carolina Press, 2002.

Abeysekara A. The Saffron Army, Violence, Terror(ism): Buddhism, Identity and Difference in Sri Lanka // Numen. 2001. No. 48 (1). P. 1–46.

Asahara S. Beyond Life and Death. Aum, 1992.

Asahara S. Declaring Myself the Christ: Disclosing the True Meanings of Jesus Christ’s Gospel. Aum, 1992.

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun: Shoko Asahara’s Apocalyptic Predictions / trans. and ed. Aum Translation Committee. Aum, 1995.

Bartholomeusz T. In Defense of Dharma: Just-war Ideology in Buddhist Sri Lanka. Routledge Curzon, 2002.

Brackett D. W. Holy Terror: Armageddon in Tokyo. Weatherhill, 1996.

Buddhist Warfare / eds. Jerryson M., Juergensmeyer M. Oxford University Press, 2010.

Deegalle M. Buddhism, Conflict and Violence in Modern Sri Lanka. Routledge, 2009.

Hardacre H. Aum Shinrikyo and the Japanese Media: The Pied Paper Meets the Lamb of God. East Asian Institute Report, 1995.

Ibrahim A. The Rohingyas: Inside Myanmar’s Hidden Genocide. Hurst, 2015.

Kapferer B. Legends of People, Myths of State: Violence, Intolerance, and Political Culture in Sri Lanka and Australia. Smithsonian Institution Press, 1988.

Kaplan David E., Marshall A. The Cult at the End of the World: The Terrifying Story of the Aum Doomsday Cult. Crown, 1966.

Keyes C. Millennialism, Theravada Buddhism, and Thai Society // Journal of Asian Studies. 1977. No. 36. P. 53–67.

Kitabatake K. Aum Shinrikyo: Society Begets an Aberration // Japan Quarterly. 1995. No. 42 (4). P. 376–383.

Manor J. Organizational Weakness and the Rise of Sinhalese Buddhist Extremism // Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements / eds. Marty Martin E., Appleby Scott R. University of Chicago Press, 1994. P. 347–360.

May John D. Transcendence and Violence: The Encounter of Buddhist, Christian and Primal Traditions. Continuum, 2003.

Nakamura H. Violence and Nonviolence in Buddhism // Violence and Aggression in the History of Ideas / eds. Wiener Philip P., Fischer J. Rutgers University Press, 1974. P. 173–186.

Reader I. A Poisonous Cocktail? Aum Shinrikyo’s Path to Violence. Nordic Institute of Asian Studies, 1996.

Shimazono S. Aum Shinrikyo no kiseki. Booklet no. 379. 1995. Iwanami.

Shimazono S. The Expansion of Japan’s New Religions into Foreign Cultures // Religion and Society in Modern Japan / eds. Mullins M., Shimazono S., Swanson P. Asian Humanities Press, 1993. P. 273–300.

Shimazono S. In the Wake of Aum // Japanese Journal of Religious Studies. 1995. No. 22 (3–4). P. 381–415. Сокращенная версия работы: Shimazono S. Aum Shinrikyo no kiseki / trans. Kisala R.

Shimazono S. New ‘New Religions’ and This World: Religious Movements in Japan after the 1970s and Their Beliefs about Salvation // Social Compass. 1995. No. 42 (2). P. 193–202.

Tambiah Stanley J. Buddhism Betrayed? Religion, Politics, and Violence in Sri Lanka. University of Chicago Press, 1992.

Tambiah Stanley J. Leveling Crowds: Ethnonationalist Conflicts and Collective Violence in South Asia. University of California Press, 1996.

Tambiah Stanley J. Sri Lanka: Ethnic Fratricide and the Dismantling of Democracy. University of Chicago Press, 1991.

Tikhonov V., Brekke T. Buddhism and Violence: Militarism and Buddhism in Modern Asia. Routledge, 2015.

Walton Matthew J., Hayward S. Contesting Buddhist Narratives: Democratization, Nationalism, and Communal Violence in Myanmar. East West Center, 2014.

Yosino K. Cultural Nationalism in Contemporary Japan. Routledge, 1992.

Сноски

1

Здесь и далее непереводимое на русский язык слово empowerment, означающее одновременно символическое вдохновение, осознание собственной силы и реальное укрепление движения, будет систематически передаваться как «усиление». Это технический термин, но эту его многозначность необходимо иметь в виду. – Прим. перев.

2

Juergensmeyer M. Global Rebellion: Religious Challenges to the Secular State. University of California Press, 2008.

3

Здесь и далее понятие justification систематически переводится как активное «обоснование» в противоположность более пассивному «оправданию» как отрицанию некой вины. – Прим. перев.

4

Аналогично, понятие militia во избежание лишних коннотаций будет переводиться как «ополчение», будь то христианское, исламское, сикхское и так далее. – Прим. перев.

5

Global Terror // Los Angeles Times. 1998, August 8: A16.

6

Hoffman B. Inside Terrorism. Columbia University Press, 1998. P. 91.

7

Christopher W. «Fighting Terrorism: Challenges for Peacemakers», address to the Washington Institute for Near East Policy. 1996, May 21. Цит. по: Christopher W. In the Stream of History: Shaping Foreign Policy for a New Era. Stanford University Press, 1998. P. 446.

8

См., напр., доклады с организованной Международным научным центром имени Вудро Вильсона конференции по психологии терроризма: Origins of Terrorism: Psychologies, Ideologies, States of Mind / ed. Reich W.Woodrow Wilson International Center for Scholars, Cambridge University Press, 1990.

9

Барух Гольдштейн, письмо в редакцию New York Times (30 июня 1981 года).

10

Интервью с преподобным Майклом Бреем (Боуи, штат Мэриленд, 25 апреля 1996 года).

11

Интервью с Соханом Сингхом (Мохали, Пенджаб, 3 августа 1996 года).

12

Интервью с Махмудом Абухалимой (тюрьма строгого режима Ломпок, штат Калифорния, 30 сентября 1997 года).

13

Интервью с доктором Абдель Азизом Рантиси (Хан-Юнис, Газа, 1 марта 1998 года).

14

Turrettini U. The Mystery of the Lone Wolf Killer: Anders Behring Breivik and the Threat of Terror in Plain Sight. Pegasus, 2015.

15

Я осознаю, что используемая мною фраза «культуры насилия» кому-то может напомнить термин «культуры бедности», предложенный в 1960‐х Оскаром Льюисом и другими антропологами для описания настроений, царивших в латиноамериканских баррио и афроамериканских гетто в США. Льюиса обвиняли в том, что представленный им статичный набор ценностей, сложившихся в этих отчаянных условиях, с одной стороны, оправдывал кучу интеллектуальных и моральных изъянов вышедших из этих культур людей, с другой же – предполагал, что им уже ничем не помочь. Мое понятие «культур насилия» этого не предполагает.

16

Подробнее об идее эпистемического анализа мировоззрения и более широком повороте к социотеологии в социальных науках см. нашу статью: Juergensmeyer M., Kanwal Sheikh M. A Sociotheological Approach to Understanding Religious Violence // eds. Juergensmeyer M., Kitts M., Jerryson M. The Oxford Handbook of Religion and Violence. Oxford University Press, 2013. P. 620–643.

17

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: A-cad, 1994. С. 195.

18

Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge University Press, 1977. P. 95.

19

См. главы «Идеология как культурная система» и «Религия как культурная система» в сборнике: Гирц К. Интерпретация культур. М.: РОССПЭН, 2004. С. 225–267, 104–148.

20

Laqueur W. Terrorism. Little, Brown, 1977; переработанное издание: Laqueur W. The Age of Terrorism. Little, Brown, 1987; Hoffman B. Inside Terrorism. См. также: Dietze C., Verhoeffen C. The Oxford Handbook of the History of Terrorism. Oxford University Press, 2016; и Schmid A. The Routledge Handbook of Terrorism Research. Routledge, 2011.

21

Origins of Terrorism / ed. Reich W; Robins Robert S., Post J. Political Paranoia: The Psychopolitics of Hatred. Yale University Press, 1997.

22

Richardson L. What Terrorists Want: Understanding the Enemy, Containing the Threat. Random House, 2007; Crenshaw M. Revolutionary Terrorism: The FLN in Algeria, 1954–1962. Hoover Institution, 1978; Merkl Peter H. West German Left-Wing Terrorism // Terrorism in Context / ed. Crenshaw M. Pennsylvania State University Press, 1995. P. 73–97. См. также статью Креншоу об инструментальном и организационном подходах к изучению терроризма: Crenshaw M. Theories of Terrorism: Instrumental and Organizational Approaches // Rapoport David C. Inside Terrorist Organizations. Columbia University Press, 1998. P. 13–31.

23

Wilkinson P. Political Terrorism. Macmillan, 1974; Jenkins B. International Terrorism: Trends and Potentialities. RAND Corporation, 1978. См. также: Contemporary Research on Terrorism / eds. Wilkinson P., Stewart A. M. Aberdeen University Press, 1978; Hoffman B. An Agenda for Research on Terrorism and LIC [Low-Intensity Conflict] in the 1990s. RAND Corporation, 1991.

24

Ingersoll J. Building God’s Kingdom: Inside the World of Christian Reconstruction. Oxford University Press, 2015; Aho J. The Politics of Righteousness: Idaho Christian Patriotism. University of Washington Press, 1990; Dillon M. God and the Gun: The Church and Irish Terrorism. Routledge, 1997; Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation: Dialogues with Sikh Militants. University of Pennsylvania Press, 1997; Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. Oxford University Press, 1991; Oliver A.-M., Steinberg P. The Road to Martyrs’ Square: A Journey into the World of the Suicide Bomber. Oxford University Press, 2005; и Kanwal Sheikh M. Guardians of God: Understanding the Religious Violence of the Pakistan Taliban. Oxford University Press, 2016. См. также статьи в сборнике Entering Religious Minds: The Social Study of Worldviews / eds. Juergensmeyer M., Kanwal Sheikh M. Routledge, 2019; и мою статью: Juergensmeyer M. Entering the Mindset of Violent Religious Activists // Religions. 2015. No. 6 (3). P. 852–859.

25

Berwick A. [Anders Breivik] 2083 – A European Declaration of Independence (публикация на странице Брейвика в Фейсбуке от 22 июля 2011 года). P. 811.

26

Berwick A. [Anders Breivik] 2083 – A European Declaration of Independence (публикация на странице Брейвика в Фейсбуке от 22 июля 2011 года). P. 811.

27

Bray M. Running with Rudolph // Capital Area Christian News. 1998–1999. No. 28. P. 2.

28

Ibid.

29

Dees M., Corcoran J. Gathering Storm: America’s Militia Threat. HarperCollins, 1996. P. 2. Свидетельства о том, что Маквей бывал в Элохим-Сити, приводятся в: Hoffman D. The Oklahoma City Combing and the Politics of Terror. Feral House, 1998. P. 83–84.

30

Macdonald A. [William Pierce] The Turner Diaries. National Vanguard Books, 1978; см. также репринтные издания: National Alliance, 1985; Barricade Books, 1996.

31

Dees M., Corcoran J. Gathering Storm. P. 154.

32

Ibid. P. 158.

33

Несмотря на то что Пирс, автор «Дневников Тёрнера», отрицал, что был знаком с Маквеем или говорил с ним, два независимых правоохранительных органа заявляют о наличии записей телефонных разговоров, доказывающих, что Маквей совершил длинный звонок на отсутствующий в телефонном справочнике номер Пирса в Западной Вирджинии за несколько недель до взрыва. Эту информацию впервые привели CNN, она фигурирует также в: Dees M., Corcoran J. Gathering Storm. P. 165.

34

Solnin Amy S. «William L. Pierce: Novelist of Hate», research report of the Anti-Defamation League. Anti-Defamation League, 1995. P. 8.

35

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 64.

36

Barkun M. Religion and the Racist Right: The Origins of the Christian Identity Movement. University of North Carolina Press, 1994.

37

Ibid. P. 7.

38

Zeskind L. The «Christian Identity» Movement: Analyzing its Theological Rationalization for Racist and Anti-Semitic Violence. Division of Church and Society of the National Council of Christ in the U. S. A., 1986. P. 12.

39

Ibid. P. 14.

40

Kaplan J. Radical Religion in America: Millenarian Movements from the Far Right to the Children of Noah. Syracuse University Press, 1997. P. 175.

41

Zeskind L. The «Christian Identity» Movement, 1986. P. 45.

42

Baumgarten G. Paranoia as Patriotism: Far-Right Influences on the Militia Movement. Anti-Defamation League, 1995. P. 17.

43

Памфлет под названием «Знай своего врага», 1982 год, автор – Гордон «Джек» Мор (основатель Христианской патриотической лиги защиты). Цит. по: Aho J. The Politics of Righteousness. P. 96.

44

Aho J. The Politics of Righteousness. P. 91.

45

Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan // Los Angeles Times. 1999, January 10, 1999: A1.

46

Murphy K. Hate’s Affluent New Godfathers // Los Angeles Times. 1999, January 10: A14.

47

Bray M. A Time to Kill: A Study Concerning the Use of Force and Abortion. Advocates for Life Publications, 1994. P. 9.

48

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года и 20 марта 1998 года). Все слова Брея, если особо не указано обратное, взяты из этих двух интервью.

49

Nightline, выпуск от 9 марта 1998 года.

50

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года). Цитата взята из личного письма от 9 марта 1999-го, в котором тот разъяснил мне свою позицию.

51

Bray M. Thoughts on Tiller, Justified Homicide, and Persisting Abortionists // Army of God website. 2009, May 31. URL: [http://www.armyofgod.com/MikeBrayThoughtsOnTillerJustifiableHomicide.html].

52

Bray M. A Time to Kill. Книга была написана еще до убийства Бриттона и Барретта. В ней приводятся доводы в защиту Майкла Гриффина, который убил доктора Дэвида Ганна, также во Флориде (p. 124). Как свидетельствуют статьи Брея на тему поступка Пола Хилла, представленные в книге аргументы распространяются и на него тоже и могут рассматриваться как обоснование его действий pre factum.

53

Hill P. Why I Shot an Abortionist, 22 декабря 1997 года, открытое письмо преподобному М. Брею и всем присутствующим на Благотворительном Обеде Белых Роз (White Rose Banquet). Получено из рук Брея.

54

См. Niebuhr R. Moral Man and Immoral Society. Scribner’s, 1932; а также Niebuhr R. Why the Christian Church is not Pacifist? Student Christian Movement Press, 1940.

55

Несколько спорную постановку вопроса о том, что современники первых христиан воспринимали их как политическое движение, см. в: Brandon S. F. G. Jesus and the Zealots: A Study of the Political Factor in Primitive Christianity. Charles Scribner’s Sons, 1967. Более современный взгляд на Иисуса как на революционера представлен в: Aslan R. Zealot: The Life and Times of Jesus of Nazareth. Random House, 2013.

56

См.: War and the Christian Conscience: From Augustine to Martin Luther King, Jr. / ed. Marrin R. Henry Regnery, 1971; Turner James J. Ideology, Reason, and the Limitation of War: Religious and Secular Concepts. Princeton University Press, 1975. См. также мою статью «Ненасилие» (Nonviolence) в: The Encyclopedia of Religion / ed. Eliade M. Macmillan, 1987. P. 463–467.

57

См.: См.: Potter R. War and Moral Discourse. John Knox Press, 1969; Ramsey P. The Just War: Force and Political Responsibility. Charles Scribner’s Sons, 1968; Merton T. Faith and Violence: Christian Teaching and Christian Practice. University of Notre Dame Press, 1968.

58

См.: Brown R. M. Religion and Violence, 2nd ed. Philadelphia: Westminster Press, 1987. P. 56–61; Gutierrez G. A Theology of Liberation: History, Politics, and Salvation, rev. ed. Maryknoll. Orbis Books, 1988; Cabastrero T. Revolutionaries for the Gospel: Testimonies of Fifteen Christians in the Nicaraguan Government. Orbis Books, 1986.

59

Niebuhr R. Why the Christian Church is not Pacifist.

60

См.: Niebuhr R. Moral Man and Immoral Society.

61

«Manifesto for the Christian Church», Crosswinds. Цит. по: Berlet C. John Salvi, Abortion Clinic Violence, and Catholic Right Conspiracism. Political Research Associates, 1996. P. 8.

62

См. книгу Джулии Ингерсолл: Ingersoll J. Building God’s Kingdom: Inside the World of Christian Reconstruction. Oxford University Press, 2015.

63

North G. Lone Gunners for Jesus: Letters to Paul J. Hill. Institute for Christian Economics, 1994. P. 2.

64

Книгой, определившей теологию реконструкции в качестве движения, стал двухтомный труд Русаса Джона Рашдуни «Основания библейского закона» (Rushdoony R. J. Institutes of Biblical Law. Craig Press, 1973). Изложение основных идей ван Тиля можно найти в его книге «Какой мерою мерить?» (Rushdoony R. J. By What Standard? Thoburn Press, 1978), а также в работе Ричарда Прэтта «Всякое плененное помышление» (Pratt R. Every Thought Captive. Presbyterian and Reformed Publishing, 1982). Главный печатный орган реконструкционистов – выходящий два раза в месяц журнал Chalcedon Report («Халкидонский вестник»), позднее сменивший название на Faith in All of Life («Вера в любую жизнь»), – был основан в 1965 году и позднее вытеснен блогом на сайте www.chalcedon.edu. Прочие оригинальные источники движения цитируются в книге Ингерсолл.

65

North G. Backward, Christian Soldiers? An Action Manual. Institute for Christian Economics, 1984. P. 267. По Норту, четыре столпа христианского реконструкционизма – это библейский закон, эсхатологический оптимизм, предопределение и «предпосылочная апологетика», которую он определяет как «философскую защиту веры» (Ibid. P. 267). Норт был автором или редактором свыше двадцати томов, включая «Введение в христианскую экономику» (An Introduction to Christian Economics, 1973), а также книг «Милленаризм и социальная теория (Millennialism and Social Theory, 1990) и «Безоговорочная капитуляция: как Бог победит» (Unconditional Surrender: God’s Program for Victory, 1988, здесь и везде – Institute for Christian Economics).

66

North G. Lone Gunners for Jesus. P. 25.

67

Ibid. P. 6–8.

68

Hill P. Paul Hill Speaks. Reformation Press, 1997. P. 1.

69

Ibid. P. 2.

70

Bray M. A Time to Kill. P. 158.

71

Aho J. Politics of Righteousness. P. 85.

72

См.: Adams G. Before the Dawn: An Autobiography. Mandarin Paperbacks, 1996. P. 246, 274–275.

73

Интервью с Томом Хартли (Белфаст, Северная Ирландия, 31 июля 1998 года).

74

Cooke D. Persecuting Zeal: A Portrait of Ian Paisley. Brandon Book Publishers, 1996. P. 23.

75

Paisley I. The Preaching of Ian Paisley. Martyrs’ Memorial Recordings, 17 ноября 1985 года. Цит. по.: Cooke D. Persecuting Zeal. P. 1.

76

См. The Battle Standard: The Journal of the European Institute of Protestant Studies. 1997, No. 1 (1). P. 8.

77

Ibid.

78

Цит. по: Miller M. Two Northern Ireland Leaders Share Nobel Peace Prize // Los Angeles Time. 1998, October 17: A1.

79

Интервью со Стюартом Дигнаном (Белфаст, 30 июля 1998 года).

80

Проповедь Иана Пэйсли см. в The Revivalist, сентябрь 1983. Цит. по: Cooke D. Persecuting Zeal. P. 42. Как справедливо отмечает Кук, Пэйсли проявляет к католикам еще бóльшую нетерпимость, чем цитируемые им протестантские реформаторы: в отличие от Пэйсли, Жан Кальвин считал католиков христианами, а Джон Уэсли, хотя и отрицал авторитет папы, все-таки признавал принадлежность к более широкому и сокровенному христианскому братству (p. 47–53).

81

Paisley I. Swearing Allegiance to King Jesus, проповедь от 24 марта 1991 года, Белфаст. См.: Paisley I. Sermons on Special Occasions. Ambassador Productions, 1996. P. 47–53.

82

Dillon M. God and the Gun: The Church and Irish Terrorism. Routledge, 1997.

83

Dillon M. God and the Gun. P. 64–65.

84

Интервью с Хартли (31 июля 1998 года).

85

Dillon M. God and the Gun. P. 89–90.

86

Ibid. P. 93.

87

O’Brien Conor C. Ancestral Voices: Religion and Nationalism in Ireland. Poolbeg Press, 1994. P. 3–4.

88

Ibid. P. 4.

89

Редакторская колонка Иана Пэйсли в: Protestant Telegraph. 1972, August 12. P. 5. Цит. по: Cooke D. Persecuting Zeal. P. 57.

90

Интервью с Хартли (31 июля 1998 года).

91

Dillon M. God and the Gun. P. 93.

92

Ettinger M. Meir Ettinger, in His Own Words: The Delicate Bridges // Hakol Ha Yahydi (English version). URL: [www.hakolyehudi.com] (в настоящий момент сайт недоступен. – Прим. перев.).

93

Интервью с Зохаиром Ахмадом Давабшехом (Дума, Западный берег, 2 июня 2016 года).

94

Интервью с Абу Давабшехом (Дума, Западный берег, 2 июня 2016 года).

95

Wilson N. Duma Attack: Israeli Settlers Are Burning Everything // Al-Jazeera. 2015, August 2.

96

Цит. по: Lazaroff T. Netanyahu on Duma Attack // Times of Israel. 2015, July 31.

97

Levinson C. Video Shows Jewish Radicals Celebrating Wedding by Stabbing Photo of Dawabsheh // Haaretz. 2015, December 24.

98

Kershner I. Israel Faces New Brand of Terrorism, This Time from Young Settlers // New York Times. 2016, January 11.

99

Интервью с Эзри Туби (неподалеку от города Наблус, Западный берег, 4 июня 2016 года).

100

Там же.

101

Интервью с рабби Меиром Кахане (Иерусалим, 18 января 1989 года).

102

См.: Friedman R. The False Prophet: Rabbi Meir Kahane; From FBI Informant to Knesset Member. Faber and Faber, 1990.

103

Речь Михаэля Эйтана в одной из комиссий Кнессета цит. по: Cromer G. The Debate about Kahanism in Israeli Society, 1984–1988 // Occasional Papers. Harry Frank Guggenheim Foundation, 1988. P. 37–38.

104

Kotler Y. Heil Kahane. Adama Books, 1986.

105

Kifner J. A Militant Leader, Fiery Politician and Founder of Anti-Arab Crusade // New York Times. 1990, November 7: B12.

106

Sprinzak E. Violence and Catastrophe in the Theology of Rabbi Meir Kahane: The Ideologization of Mimetic Desire // Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991. P. 48–70; Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. Oxford University Press, 1991. P. 220–223. См. также работы самого Кахане: Kahane M. Listen World, Listen Jew. Institute of the Jewish Idea, 1978; Kahane M. They Must Go. Institute of the Jewish Idea, 1981, и Sprinzak E. Brother against Brother: Violence and Extremism in Israeli Politics from Altalena to the Rabin Assasination. Free Press, 1999; Cromer G. The Debate about Kahanism in Israeli Society, 1984–1988.

107

См.: Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right; а также Lustick Ian S. For the Land and the Lord: Jewish Fundamentalism in Israel. Council on Foreign Relations, 1989.

108

Metzger Alter B. Z. Rabbi Kook’s Philosophy of Repentance: A Translation of ‘Orot Ha-Teshuvah’ // Studies in Torah Judaism 11. Yeshiva University Press, 1968. P. 111. См. также: Agus Jacob B. Banner of Jerusalem: The Life, Times, and Thought of Abraham Isaac Kuk. Bloch, 1946.

109

In ‘Rebel Manifesto’ Meir Kahane’s Grandson Calls to Bring Down State // Times of Israel. 2016, January 1.

110

Интервью с Кахане (18 января 1989 года).

111

Как пишет Шпринцак, Кахане не повторяет стандартного националистического довода, что право евреев на эту землю обусловлено тем, что это их древняя родина: евреи, по его словам, «изъяли ее во имя Господне и по Его суверенной воле» (Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. P. 225. Курсив автора).

112

См.: Landsbaum M., Litschblau E. Pair Suspected in Bombings Held in Israel // Los Angeles Times. 1991, March 25: A1. Приношу свою искреннюю благодарность Риме Хури, студентке Программы глобального мира и безопасности в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, за информацию о расследовании, связанном с убийством ее дяди Алекса Оды.

113

Интервью с Кахане (18 января 1989 года).

114

Там же. См. также схожие комментарии из интервью Кахане, опубликованном в приложении к Mergui R., Simonnot P. Israel’s Ayatollahs: Meir Kahane and the Far Right in Israel. Saqi Books, 1987. P. 43, 44, 68, 76–77, 150 (оригинальное изд.: Meir Kahane: Le rabbin qui fait peur aux juifs, Éditions Pierre-Marcel Favre, 1985).

115

Интервью с Йоэлем Лернером (Иерусалим, 20 января 1989 года).

116

Интервью с Кахане (18 января 1989 года).

117

См.: Biale D. Power and Powerlessness in Jewish History. Schocken Books, 1987; Violence and Defense in the Jewish Experience / eds. Baron S., Wise George S., Goodman L. Jewish Publication Society of America, 1977.

118

Речь Кахане в Иерусалиме (18 января 1989 года). Я глубоко признателен профессору Шпринцаку и его студентам за синхронный перевод мероприятия на английский. Обобщающий анализ дискуссии на тему насилия в «Гуш Эмуним» см. в: Lustick Ian S. For the Land and the Lord: Jewish Fundamentalism in Israel. P. 93–100.

119

Речь Кахане в Иерусалиме (18 января 1989 года).

120

Интервью с Лернером (20 января 1989 года).

121

Mergui R., Simonnot P. Israel’s Ayatollahs: Meir Kahane and the Far Right in Israel. P. 52.

122

Mergui R., Simonnot P. Israel’s Ayatollahs. P. 50.

123

Ibid. См. также: Kotler Y. Heil Kahane.

124

The Legacy of Hate // New York Times. 1990, November 7: A30.

125

Слова Аарона Домба, еврейского поселенца на Западном берегу, приводятся по: Kempster N. Arafat, Netanyahu Sign Pact // Los Angeles Times. 1998, October 24: A1.

126

Dudkevitch M. Settlers: Netanyahu No Longer Our Leader // Jerusalem Post. 1998, October 26.

127

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года).

128

Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. P. 278. О Лернере и его взглядах см.: Ibid. P. 274–279.

129

Интервью с Лернером (20 января 1989 года).

130

Интервью с Лернером (17 августа 1995 года).

131

Sprinzak E. The Ascendance of Israel’s Radical Right. P. 278.

132

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года).

133

Из беседы с Леей Рабин (Тель-Авив, 2 марта 1998 года).

134

Цитата премьер-министра Ицхака Рабина приводится по: Schmemann S. Rabin Assassinated in Jerusalem // New York Times. 1995, November 5: A1.

135

Цитата Игаля Амира приводится по: Greenberg J. Rabin’s Assassin // New York Times. 1995, November 5: A1.

136

Schmemann S. Rabbinic Justification for Killing Rabin // New York Times. 1995, November 11: A1.

137

O’Sullivan A. Netanyahu Flies to Capital to Avoid Protestors // Jerusalem Post (international edition). 1998, October 26; Sontag D. Israelis Get an Eerie Reminder That Words Do Kill // New York Times. 1998, November 1: D3.

138

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года).

139

Halevi Klein Y. Kahane’s Murderous Legacy // Jerusalem Report. 1994, March 24. P. 12.

140

Интервью с Йохаем Роном (Хеврон, 18 августа 1995 года).

141

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года). Бен-Гурион – через молодого тогда еще Рабина – отдал приказ атаковать судно «Альталена», на борту которого находилось нелегальное оружие, привезенное в Израиль праворадикальной военизированной организацией «Иргун». Как опасался Бен-Гурион, это оружие может быть использовано для подрыва его собственного довольно умеренного авторитета в новом государстве. Корабль был обстрелян неподалеку от Тель-Авива, в бою погибло пятнадцать человек. См.: Hoffman B. Anonymous Soldiers: The Struggle for Israel, 1917–1947. Knopf, 2015.

142

Sprinzak E. Ascendance of Israel’s Radical Right. P. 90.

143

Слова Ривки Зербиб приводятся по: Miller M. Hebron’s Fifty Jewish Families Unsettle Mideast // Los Angeles Times. 1996, October 20: A1.

144

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

145

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World: Terror Comes to America – The Conspiracy behind the World Trade Center Bombing. Crown, 1994. P. 112.

146

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 111. Примечательно, что Нуссар получил тюремный срок не за убийство Кахане, а по менее серьезному обвинению в незаконном хранении оружия.

147

См. полную версию моего доклада по мотивам интервью с беженцами: Juergensmeyer M. ’What Kind of Religion Is That?’ Talking with Refugees from ISIS // Religion Dispatches. 2015, September 4. URL: [https://religiondispatches.org/what-kind-of-islam-is-that-talking-with-refugees-from-isis/].

148

Интервью с Абдул Саламом аль-Кубаиси (Багдад, 6 мая 2004 года). За помощь в переводе благодарю Ширука аль-Абайяджи.

149

Интервью с Нури аль-Малики (штаб партии «Дава» в Багдаде, 7 мая 2004 года).

150

Цит. по: Levy R. Muslims Say ISIS Has Nothing to Do With Islam // Jewish Press. 2014, September 17.

151

Agarwal P. 70,000 Clerics Issue Fatwa against Terrorism // Times of India. 2015, December 9.

152

Wood G. The Three Types of People Who Fight for ISIS // New Republic. 2014, September 10.

153

McCants W. The ISIS Apocalypse: The History, Strategy, and Doomsday Vision of the Islamic State. St Martin’s Press, 2015.

154

Amarsingam A. What Twitter Really Means for Islamic State Supporters // War on the Rocks (сайт с новостями и комментариями, пост от 30 декабря 2015 года). URL: [https://warontherocks.com/2015/12/what-twitter-really-means-for-islamic-state-supporters/].

155

Argentino M.-A. Terrorism on the Internet: The Use of Social Media by the Islamic State, неопубликованная статья, 2016. О категории «принадлежности» см.: Winter C. The Virtual «Caliphate»: Understanding Islamic State’s Propaganda Strategy. Quilliam Foundation, 2015.

156

McCants W. The ISIS Apocalypse.

157

Aslan R. How to Win a Cosmic War: God, Globalization, and the End of the War on Terror. Random House, 2009. См. также его диссертацию на соискание докторской степени: Aslan R. Global Jihadism as a Transnational Social Movement: A Theoretical Framework. Department of Sociology, University of California, Santa Barbara, 2009.

158

См. мою статью: Juergensmeyer M. ISIS Inspired – or Branded? // Huffington Post. 2016, June 20.

159

Интервью с Абухалимой (19 августа и 30 сентября 1997 года).

160

См., напр.: Behar R. The Secret Life of Mahmud the Red // Time. 1993, October 4. P. 54–64.

161

Weiser B., Sachs S., Kocieniewski D. U. S. Sees Brooklyn Connection to Embassy Bombings // New York Times. 1998, October 22: A1.

162

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 192.

163

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 1–5.

164

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года). Схожий рассказ о произошедшем в суде изложен в: Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 278–279. О своей невиновности он повторно заявлял в личном письме от 20 мая 1999-го.

165

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

166

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года). Тема взаимоотношений между исламом и общественным порядком затрагивалась в обоих интервью и дополнительно прояснялась им в письме от 20 мая 1999-го.

167

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

168

Behar R. The Secret Life of Mahmud the Red. P. 58.

169

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

170

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

171

Newstand, новостная передача на канале CNN, выпуск от 20 декабря 1998 года.

172

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 148. Что его цели были «сугубо гражданскими», Абухалима дополнительно подчеркнул в письме от 20 мая 1999-го.

173

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

174

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 148; см. также: Behar R. The Secret Life of Mahmud the Red. P. 60.

175

Цитата шейха Омара Абдель Рахмана приводится в британской газете The Independent. Цит. по: Murphy K. Have the Islamic Militants Turned to a New Battlefront in the U. S.? // Los Angeles Times. 1993, May 5: A20.

176

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

177

Там же.

178

Слова судьи Майкла Б. Мукасея приводятся в: Goldman John J. Defendants Given 25 Years to Life in N. Y. Terror Plot // Los Angeles Times. 1996, January 18: A1.

179

Olivier Anne M., Steinberg P. The Road to Martyrs’ Square: A Journey into the World of the Suicide Bomber. Oxford University Press, 2005.

180

Видеозапись ХАМАС из собрания Анн-Мари Оливер и Пола Штайнберга.

181

Там же. Приведенные в цитате слова произнес Абдуллах Аззам.

182

Beyer L. Jerusalem Bombing // New York Times. 1995, August 21.

183

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

184

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

185

Интервью с Имадом Фалуджи, ХАМАС (Газа, 19 августа 1995 года). Впоследствии Фалуджи оставил ХАМАС и примкнул к сторонникам Палестинской автономии.

186

Интервью с Рантиси (2 марта 1998 года).

187

Интервью с Рантиси (2 марта 1998 года).

188

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года).

189

Там же.

190

Интервью с шейхом Ахмедом Ясином (14 января 1989 года).

191

Там же.

192

Обзор движения ХАМАС в целом см. в: Friedland R., Hecht R. To Rule Jerusalem. Cambridge University Press, 1996. P. 366–384; Juergensmeyer M. Global Rebellion. P. 69–77.

193

Цит. по: Legrain J.-F. The Islamic Movement and the Intifada // Intifada: Palestine at the Crossroads / eds. Nassar Jamal R., Heacock R. Praeger, 1990. P. 182.

194

Интервью с Рантиси (2 марта 1998 года).

195

См.: Rekhess E. The Iranian Impact on the Islamic Jihad Movement in the Gaza Strip // The Iranian Revolution and the Muslim World / ed. Menashvi D. Westview Press, 1990. P. 155–170. Выдержка из статьи под заглавием The Growth of Khomeinism in Gaza была опубликована в Jerusalem Post Magazine, 26 января 1991 года, с. 12.

196

Интервью с Хасаном Саламехом и Мохаммедом Абулварди были взяты Бобом Саймоном для фильма Suicide Bomber (продюсер Майкл Гавсон). Пущен в эфир 5 октября 1997 года в рамках передачи «60 Minutes».

197

Интервью с Ариэлем Мерари (Центр по изучению терроризма и политического насилия, Тель-Авивский университет, 3 марта 1998 года).

198

Интервью с Ашрафом Ягхи (Газа, 19 августа 1995 года).

199

Цит. в переводе И. Ю. Крачковского.

200

Jenkins P. Laying Down the Sword: Why We Can’t Ignore the Bible’s Violent Passages. Harper One, 2012; сравнение Корана и Библии см. также в: The Princeton Readings in Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M. Princeton University Press, 2011.

201

Омар Абдель Рахман, цит. по: Mann J., Jackson Robert L. Motives behind Trade Center Bombing Remains a Mystery // Los Angeles Times. 1993: A16.

202

Kifner J. Suspect in Kahane Case Is Muslim Born in Egypt // New York Times. 1990: A1.

203

Khomeini Ruhollah M., Imam [Ayatollah]. Collection of Speeches, Position Statements. Joint Publication Research Service, 1979. P. 7.

204

См.: Peters R. Islam and Colonialism: The Doctrine of Jihad in Modern History. Mouton, 1979; Martin Richard C. Religious Violence in Islam: Towards an Understanding of the Discourse on Jihad in Modern Egypt // Contemporary Research on Terrorism / eds. Wilkinson P., Stewart A. M. Aberdeen University Press, 1969. P. 54–71; Kelsay J. Islam and War: A Study in Comparative Ethics. Westminster/John Knox Press, 1993.

205

См.: Rapoport D. Assasination and Terrorism. Canadian Broadcasting Corporation, 1971. P. 3–4.

206

Интервью с Ясином (14 января 1989 года) и Рантиси (2 марта 1998 года).

207

Интервью с шейхом Одехом цит. по: Islam and Palestine, Leaflet 5. Limasol, Cyprus, 1988.

208

14 декабря 1981 года памфлет был опубликован в египетской газете Al-Ahrar. Перевод на английский и обзорную статью об этом тексте см. в: Jansen J. G. The Neglected Duty: The Creed of Sadat’s Assassins and Islamic Resurgence in the Middle East. Macmillan, 1986. Весьма полезным представляется также анализ Дэвида Рапопорта, представленный в его неопубликованной статье Sacred Terror: A Case from Islam, зачитанной как доклад на ежегодном собрании Ассоциации американской политической науки (Вашингтон, 1–4 сентября 1988 года). Политический смысл документа рассматривается в работе: Heikal M. Autumn of Fury: The Assassination of Sadat. Andre Deutsch, 1983.

209

Фарадж, § 84, в: Jansen J. G. The Neglected Duty. P. 199.

210

Фарадж, §§ 102, 109, в: Ibid. P. 210–211.

211

Фарадж, § 113, в: Ibid. P. 212–213; см. также § 109. P. 211.

212

Как указывает египетский исследователь, бравший в тюрьме интервью у членов группы, ответственной за убийство Садата, творчество Маудуди «оказало на их идеи мощное влияние». См.: Ibrahim Saad E. Islamic Militancy as a Social Movement: The Case of Two Groups in Egypt // Islamic Resurgence in the Arab World / ed. Dessouki Ali E. H. Praeger, 1982. P. 125.

213

Обсуждение биографии и работ Сейида Кутба см. в: Martin Richard C. Religious Violence in Islam; Kepel G. Muslim Extremism in Egypt: The Prophet and Pharaoh. University of California Press, 2003; Haddad Yvonne V. Sayyid Qutb: Ideologue of Islamic Revival // Voices of Resurgent Islam / ed. Esposito John L. Oxford University Press, 1983. P. 67–98; Nettler Ronald L. Past Trials and Present Tribulations: A Muslim Fundamentalist’s View of the Jews. Pergamon Press, 1987.

214

Кутб учился в Вашингтоне и Калифорнии с 1949‐го по 1951‐й; см.: Haddad Yvonne V. Sayyid Qutb: Ideologue of Islamic Revival. P. 69.

215

Qutb S. This Religion of Islam (Hadha ‘d-Din). Al-Manar Press, 1967. P. 87.

216

Интервью с Рантиси (2 марта 1998 года).

217

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

218

Цит. по: Sinha M. Gujarat Riots: The Death Dance at Naroda Patiya // Truth of Gujarat, публикация от 2 августа 2013 года. В настоящий момент сайт недоступен. – Прим. перев.

219

См., напр.: Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat: Hindu Nationalism and Anti-Muslim Violence. Cambridge University Press, 2012.

220

Nussbaum M. The Clash Within: Democracy, Religious Violence, and India’s Future. Harvard University Press, 2009. P. 50–51.

221

Как пишет Гассем-Фаханди в: Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat. P. 59, это заявление вывесили на первой полосе гуджаратской газеты Sandesh. Ему же принадлежит перевод написанной на гуджарати статьи на английский.

222

Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat. P. 59

223

«Human Rights Watch» report, цит. в: Ibid. P. 99.

224

Свидетельство очевидцев фигурирует в документальном фильме 2004 года Final Solution (режиссер Ракеш Шарма), см. в: Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat. P. 101.

225

Сообщение о смерти Джафри основано на отчетах местного Трибунала обеспокоенных граждан и Human Rights Watch, приводится в: Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat. P. 101–103.

226

Цитата из текста решения суда приводится в: Sinha M. Gujarat Riots.

227

20 апреля 2018 года Высший суд Гуджарата снял с Коднани все обвинения. Текст на First Post, на который ссылается автор, был обновлен в соответствии с новой информацией. См.: Maya Kodnani Acquitted in Naroda Patiya Riot Case: A Look Back at RSS Poster Girl’s Journey // First Post. URL: [https://www.firstpost.com/politics/maya-kodnani-acquitted-in-naroda-patiya-riot-case-a-look-back-at-how-rss-poster-girls-journey-436232.html]. – Прим. перев.

228

Из текста решения суда, см.: Sinha M. Gujarat Riots.

229

Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat. P. 278.

230

Times of India. 2002, March 2. P. 1.

231

Vinayak R. Striking Terror // India Today. 1995, September 30. P. 27.

232

Ibid. P. 34.

233

Sarin R. The Assassination of Indira Gandhi. Penguin Books, 1990. P. 125–133.

234

Интервью с Симранджитом Сингхом Манном (Чандигарх, Индия, 4 апреля 1996 года).

235

Симранджит Сингх Манн, письмо Заилу Сингху, июнь 1984 года. Приводится в: Mulgrew I. Unholy Terror: The Sikhs and International Terrorism. Key Porter Books, 1988.

236

Juergensmeyer M. The Logic of Religious Violence // Inside Terrorist Organizations / ed. Rapoport D. P. 172–193.

237

Бхиндранвале Джарнаил С. «Обращение к сикхской общине», расшифровка проповеди, произнесенной в Золотом храме, ноябрь 1983 года (перевод – Сандху Ранбир С., апрель 1985-го, распространение – Сикхский религиозно-образовательный союз, Дублин, штат Огайо); «Две речи», произнесенные в стенах Сикхского религиозно-образовательного союза, Дублин, штат Огайо (расшифровка с оригинальных видеозаписей – тот же, распространение – теми же).

238

Бхиндранвале Джарнаил С. «Обращение к сикхской общине». Среди прочих источников проповедей Бхиндранвале см.: Bhindranwale Sant / ed. Jalandhary S. Punjab Pocket Books, 1985; Pettigrew J. In Search of a New Kingdom of Lahore // Pacific Affairs. 1987. No. 60 (1). P. 78–92.

239

Интервью с Джасвиндер Сингх, Всеиндийская федерация студентов-сикхов, отделение в Дели (группа Мехта-Чаула; Ракабгандж гурдвара, Нью-Дели, 13 января 1991 года).

240

См.: Khurshid S. Beyond Terrorism: New Hope for Kashmir. UBS, 1994.

241

Sarin R. The Assassination of Indira Gandhi. P. 149.

242

Интервью с Харджапом Сингхом (Султанвинд, Амритсар, Пенджаб, 21 января 1998 года), на английском и пенджаби. За помощь в переводе благодарю профессора Хариша Пури, а также Раминдера Бир Сингха и Харбхаджана Сингха.

243

Интервью с Харджапом Сингхом (Султанвинд, Амритсар, Пенджаб, 21 января 1998 года).

244

См., напр.: O’Flaherty Wendy D. Tales of Sex and Violence: Folklore, Sacrifice, and Danger in the Jaiminiya Brahmana. University of Chicago Press, 1984.

245

Цит. в переводе В. С. Семенцова.

246

О насилии в позднейшей индуистской мифологии см.: Kinsley D. The Sword and the Flute: Kali and Krsna, Dark Visions of the Terrible and the Sublime in Hindu Mythology. University of California Press, 1975.

247

Gandhi M. Discourses on the Gita / trans. V. G. Desai. Navajivan Publishing House, 1960.

248

См.: Juergensmeyer M. Gandhi’s Way: A Handbook of Conflict Resolution, rev. ed. University of California Press, 2005.

249

Именно этот случай, по-видимому, подтолкнул Ганди к написанию книги «„Хинд сварадж“, или Индийское самоуправление», когда он на корабле возвращался в Южную Африку позднее в том же году. См. мой текст: Juergensmeyer M. Gandhi vs Terrorism // Daedalus. 2007. No. 136 (1). P. 30–39.

250

Indian Sociologist, September 1909. Цит. по: Hunt James D. Gandhi in London. Promilla, 1973. P. 134. Приношу свою благодарность Ллойду Рудольфу за то, что напомнил мне об этом случае.

251

Gandhi’s Letter to Ampthill, October 30, 1909 // Collected Works of Mahatma Gandhi, Vol. 9. Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting. P. 509.

252

Gandhi M. Hind Swaraj; или: Indian Home Rule, 2nd ed. Navajivan Publishing House, 1938. P. 69.

253

Сайт «Вишва хинду паришад». URL: [www.vhp.org].

254

История сикхского национализма рассматривается в книге: Juergensmeyer M. Global Rebellion. P. 115–124.

255

См. наиболее авторитетную научную работу о гуру Нанаке: McLeod W. H. Guru Nanak and the Sikh Religion. Clarendon Press, 1968. См. также: Singh Mann G. The Making of Sikh Scripture. Oxford University Press, 2001; и введение в тексты Нанака в: Hawley John S., Juergensmeyer M. Songs of the Saints of India. Oxford University Press, 1988.

256

Этот переход описан в: McLeod W. H. Evolution of the Sikh Community. Clarendon Press, 1976. P. 1–19. См. также: McLeod W. H. Who Is a Sikh? The Problem of Sikh Identity. Clarendon Press, 1989.

257

Идея, что округлая форма в этом символе – предмет кухонной утвари, предложена в работе: Singh Mann G. Your Sikh Neighbors. Sikh Cultural Society, 1999. P. 8.

258

См.: Embree A. A Sikh Challenge to the Indian State // Utopias in Conflict: Religion and Nationalism in Modern India. University of California Press, 1990. P. 113–132.

259

Кризис 1980‐х в Пенджабе рассматривается в: Tully M., Jacob S. Amritsar: Mrs. Gandhi’s Last Battle. Pan Books, 1985; Kaur A. The Punjab Story. Roli Books International, 1984; и Nayar K., Singh K. Tragedy of Punjab: Operation Bluestar and After. Vision Books, 1984.

260

См.: Tully M., Jacob S. Amritsar: Mrs. Gandhi’s Last Battle.

261

См.: Mukhoty G., Kothari R. et al. Who Are the Guilty? Report of a Joint Inquiry into the Causes and Impact of the Riots in Delhi from 31 October to 10 November. People’s Union for Democratic Rights and People’s Union for Civil Liberties, 1984.

262

Обсуждение политических следствий концепта каум в Пенджабе см. в: Juergensmeyer M. Religion as Social Vision. University of California Press, 1982. P. 45.

263

Бхиндранвале Джарнаил С. «Обращение к сикхской общине». С. 9.

264

О этом понятии у Бхиндранвале см.: Pettigrew J. In Search of a New Kingdom of Lahore.

265

Бхиндранвале Джарнаил С. «Две речи». С. 2.

266

Бхиндранвале Джарнаил С. «Обращение к сикхской общине». С. 1.

267

Об этике ненасилия в сикхизме см.: Cole Owen W., Singh Sambhi P. The Sikhs: Their Religious Beliefs and Practices. Routledge and Kegan Paul, 1987. P. 138; Singh A. Ethics of the Sikhs. Punjabi University Press, 1975; и Kohli S. S. Sikh Ethics. Munshiram Manoharlal, 1975.

268

См.: Singh M. Gandhi, Sikhs, and Non-Violence // Khera: The Journal of Religious Understanding. 1990. No. 9 (3). P. 72–87.

269

Бхиндранвале Джарнаил С. «Две речи». С. 21.

270

Из речи Бхиндранвале, цит. по: Pettigrew J. In Search of a New Kingdom of Lahore.

271

Интервью с Соханом Сингхом (Мохали, Пенджаб, 3 августа 1996 года). О роли этого координационного органа, также известного как «Второй духовный совет», см.: Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation: Dialogues with Sikh Militants. P. 159–161.

272

Интервью с Соханом Сингхом (3 августа 1996 года).

273

Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation. См. также интервью с сикхскими воинствующими активистами в: Pettigrew J. The Sikhs of the Punjab: Unheard Voice of State and Guerilla Violence. Zed Books, 1995.

274

Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation. P. 149.

275

Интервью с Соханом Сингхом (3 августа 1996 года).

276

Интервью с Нариндером Сингхом (Чандигарх, Пенджаб, 3 августа 1996 года).

277

Интервью с Нариндером Сингхом (Чандигарх, Пенджаб, 3 августа 1996 года).

278

Интервью с Ашином Виратху (монастырь Ма Со Ейн Тике Тхит, Мандалай, Мьянма, 3 сентября 2014 года). За помощь в переводе благодарю Тхейна То Вина.

279

Интервью с Ноором Салимом (Мандалай, Мьянма, 3 сентября 2014 года).

280

Интервью с Кхином Маунг Мьином (Янгон, Мьянма, 1 сентября 2014 года).

281

Интервью с Шерпой Хуссейни (Янгон, Мьянма, 31 августа 2014 года).

282

Jerryson M. Buddhist Fury: Religion and Violence in Southern Thailand. Oxford University Press, 2011.

283

1 февраля 2021 года в Мьянме случился переворот, в результате которого к власти вернулась военная хунта во главе с генералом Мин Аун Хлайном. На момент подготовки русского перевода этой книги государственный советник и министр иностранных дел Аун Сан Су Чжи находится под арестом; ей предъявлены обвинения в незаконном обогащении, нарушении правил карантина в связи с COVID-19 и нарушении закона о предотвращении стихийных бедствий. – Прим. перев.

284

Kaplan David E., Marshall A. The Cult and the End of the World: The Terrifying Story of the Aum Doomsday Cult. Crown, 1996. P. 2.

285

Ibid. P. 246.

286

Интервью с Тацуко Мураокой и Ясуо Хирамацу (Аояма, Токио, 13 января 1996 года).

287

Watahabe T., MacGregor Hilary E. Plan to Rein in Religious Groups Worries Japanese // Los Angeles Times. 1995, October 16: A1.

288

Интервью с Хирамацу (13 января 1996 года).

289

Интервью с Томоко и Аяко (фамилии неизвестны; книжный магазин Satian, Сибия, Токио, 11 января 1996 года).

290

Интервью с «Такеши Накамурой» (Токио, 12 января 1996 года). За помощь в переводе благодарю Эми Эрекейн и профессора Сусуму Симадзоно. По просьбе информанта я заменил его имя псевдонимом и опустил все личные данные, благодаря которым его могли бы идентифицировать нынешние члены движения.

291

Интервью с «Такеши Накамурой» (Токио, 12 января 1996 года).

292

Brackett D. W. Holy Terror: Armageddon in Tokyo. Weatherhill, 1996. P. 60.

293

Ibid.

294

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

295

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun: Shoko Asahara’s Apocalyptic Predictions / trans. and ed. Aum Translation Committee. Aum, 1995. P. 190.

296

Ibid. P. 135–136.

297

Ibid. P. 136.

298

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

299

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun. P. 190.

300

Ibid.

301

Brackett D. W. Holy Terror: Armageddon in Tokyo. P. 183.

302

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

303

Там же.

304

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

305

Tambiah Stanley J. World Conqueror and World Renouncer. Cambridge University Press, 1987.

306

Nakamura H. Violence and Nonviolence in Buddhism // Violence and Aggression in the History of Ideas / eds. Wiener Philip P., Fisher J. Rutgers University Press, 1974. P. 173–186. См. также: Saddhatissa H. Buddhist Ethics. George Alien and Unwin, 1970.

307

См.: Jerryson M. Buddhist Fury.

308

Интервью с Почтенным Палипаной Чанданандой (Канди, Шри-Ланка, 4 января 1991 года).

309

Там же.

310

Обсуждение буддийского насилия на Шри-Ланке и роли сингальского национализма см. в посвященном Шри-Ланке разделе моей книги: Juergensmeyer M. Global Rebellion. P. 125–135.

311

Mohan R. Sri-Lanka’s Violent Buddhists // New York Times. 2015, January 2.

312

См. кейсы, представленные в работе: Jerryson M., Juergensmeyer M. Buddhist Warfare. Oxford University Press, 2010.

313

См.: Reader I. A Poisonous Cocktail? Aum Shinrikyo’s Path to Violence. Nordic Institute of Asian Studies, 1996. P. 17.

314

Об этом мне рассказал Сусуму Симадзоно, преподаватель религиоведения (Факультетский клуб Токийского университета, 9 января 1996 года).

315

Иан Ридер, личная переписка (12 января 1999 года).

316

Интервью с Хироми Симадой (Сугинами, Токио, 10 января 1996 года).

317

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun. P. 274.

318

Ibid. P. 275.

319

Ibid. P. 169.

320

Reader I. A Poisonous Cocktail. P. 17.

321

Интервью с Симадзоно (9 января 1996 года). См. также его статьи: Shimazono S. In the Wake of Aum // Japanese Journal of Religious Studies. 1995. No. 22 (3–4). P. 381–415 (представляющую собой выжимку из книги Aum Shinrikyo no kiseki / trans. Robert Kisala); и Shimazono S. (1995) New ‘New Religions’ and This World: Religious Movements in Japan after the 1970s and Their Beliefs about Salvation // Social Compass. 1995. No. 42 (2). P. 193–202.

322

Resurgence of Interest in Aum Shinrikyo // New York Times. 1998, October 28: A3.

323

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

324

Хотя большинство новостных СМИ по всему миру приняли этот видеоролик за чистую монету, некоторые утверждали, что он постановочный и что огонь – это компьютерная графика. См., напр.: Helton S. Misfire: On Burning of Captures Jordanian Pilot, Staged Propaganda and Coalition Airstrikes // 21st Century Wire. URL: [https://21stcenturywire.com/2015/02/08/misfire-the-burning-of-captured-pilot-kasasbeh-staged-propaganda-coalition-airstrikes/]; Wictor T. The Jordanian Pilot Was Not Burned to Death. URL: [http://www.thomaswictor.com/the-jordanian-pilot-was-not-burned-to-death].

325

Just Terror Tactics // Rimiyah (журнал ИГИЛ). December 2016: 13; цитата из Кенни Макклинтона приводится в: Dillon M. God and the Gun. P. 27.

326

Макклинтон, цит. в: Ibid.

327

Ibid.

328

Brackett D. W. Holy Terror: Armageddon in Tokyo. Weatherhill, 1996. P. 184.

329

Цитата из Мо Моулама приводится в: Apology Comes as First Victims Are Buried // San Francisco Chronicle, 1998, August 19: A3.

330

Из видео, опубликованного на сайте New York Times 5 мая 2014 года. URL: [https://www.nytimes.com/video/world/africa/100000002863071/boko-haram-leader-releases-video.html].

331

Brackett D. W. Holy Terror. P. 157.

332

Laqueur W. The Age of Terrorism. Little, Brown, 1987. P. 72. Обсуждение дефиниции терроризма см. в: Hoffman B. Inside Terrorism. P. 13–44; Weiviorka M. Terrorism in the Context of Academic Research // Weiviorka M. Terrorism in Context / ed. Crenshaw. Pennsylvania State University Press, 1995. P. 599–600; Thornton Thomas P. Terrorism as a Weapon of Political Agitation // Internal War: Problems and Approaches / ed. Eckstein H. Free Press, 1964. P. 222–240; Rapoport D. The Politics of Atrocity // Terrorism: Interdisciplinary Perspectives / eds. Alexander Y., Finger S. John Jay, 1977. P. 89–102

333

Mullen J., Haddad M. ’France Is at War’, President Francois Hollande Says after ISIS Attack // CNN. 2015, November 16. URL: [https://edition.cnn.com/2015/11/16/world/paris-attacks/index.html].

334

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года). Цитата из высказывания Хасана Саламеха – оперативника ХАМАС, который планировал теракты смертников в Иерусалиме и Тель-Авиве в 1996 году, – фигурирует в его телеинтервью с Бобом Саймоном для фильма Suicide Bomber (продюсер Майкл Гавсон). Пущено в эфир 5 октября 1997 года в рамках передачи «60 Minutes».

335

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

336

Crenshaw M. The Logic of Terrorism: Terrorist Behavior as a Product of Strategic Choice / ed. Reich W. Origins of Terrorism. P. 7–24

337

См.: Bell C. Ritual Theory, Ritual Practice. Oxford University Press, 1992; Schechner R. The Future of Ritual: Writings on Culture and Performance. Routledge, 1993; The Politics of Cultural Performance / eds. Parkin D., Caplan L., Fisher H. Berghahn Books, 1996. Я благодарю Шона Ландреса за то, что помог мне сориентироваться с новейшими работами в этой активно развивающейся области.

338

Jarman N. Material Conflicts: Parades and Visual Displays in Northern Ireland. Berg, 1997.

339

См.: Остин Д. Как совершать действия при помощи слов // Избранное. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999.

340

Там же.

341

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Harvard University Press, 1991. P. 117.

342

Дэвид Ч. Рапопорт, введение к работе: The Morality of Terrorism: Religious and Secular Justifications / eds. Rapoport David C., Alexander Y. Pergamon Press, 1982. P. xiii.

343

DeLillo D. Mao II. Penguin Books, 1991. P. 157.

344

Goldman John J., Rempel William C. Blast Rips World Trade Center in N. Y. // Los Angeles Times. 1993, February 27: A1.

345

Вопрос о том, был ли взрыв совершен сообщниками Юсефа в отместку за его задержание, обсуждается в: Wright R. Suspect Search Is Wide Open and Baffling // Los Angeles Times. 1996, July 22: A1.

346

Colonel Gaddafi ‘Ordered Lockerbie Bombing’ // BBC News. 2011, February 23. URL: [https://www.bbc.com/news/uk-scotland-south-scotland-12552587].

347

Интервью с Симранджитом Сингхом Манном (4 августа 1996 года). Два автора, писавших о взрыве на рейсе Air India, пришли к ошеломительному заключению, что поскольку общественное мнение сразу же приписало этот теракт сикхам, его, по всей вероятности, спланировали агенты индийского правительства с целью дискредитировать сикхское движение. См.: Kashmeri Z., McAndrew B. Soft Target: How the Indian Intelligence Service Penetrated Canada. J. Lorimer, 1989

348

Hoffman B. «Holy Terror»: The Implications of Terrorism Motivated by a Religious Imperative. RAND Corporation, 1993. P. 10.

349

Мохаммед Сидик Хан, см.: London Bomber: Text in Full // BBC News. 2005, September 1. URL: [http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk/4206800.stm].

350

Шейх Омар Абдель Рахман, цит. по: Murphy K. Militant Mullah Speaks Out // Los Angeles Times. 1993, March 5: A1.

351

Hoffman B. Holy Terror. P. 13. См. также: Hosenball M. Another Holy War, Waged on American Soil: Al-Fuqra, a Muslim Sect with a Dangerous Agenda // Newsleek. 1995, February 28. P. 29–31.

352

Rapoport David C. Observations on the Importance of Space in Violent Ethno-Religious Strife, доклад на семинаре «Конфликт религиозный и этнический», Калифорнийский университет в Риверсайде, 28 апреля 1995 года.

353

Friedland R., Hecht R. The Bodies of Nations: A Comparative Study of Religious Violence in Jerusalem and Ayodhya // History of Religions. 1998. No. 38 (2). P. 101–149; Hassner R. War on Sacred Grounds. Cornell University Press, 2010.

354

Berwick A. [Anders Breivik] 2083 – A European Declaration of Independence (публикация на странице Брейвика в Фейсбуке от 22 июля 2011 года), раздел 3.11.

355

Noble K. Tabernacle of Hate: Why They Bombed Oklahoma City. Voyageur, 1998. P. 206.

356

Ibid. P. 207. Как пишет Нобл, продюсеры передачи Канадской радиовещательной корпорации под названием The Fifth Estate получили видеозапись с камер наблюдения, позволившие подтвердить информацию, что Маквей в разговоре упомянул именно 19 апреля.

357

Ibid. P. 9.

358

Ibid. P. 225.

359

Halevi Yossi K. Kahane’s Murderous Legacy. P. 17.

360

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года). Аналогичную идею в беседе со мной высказал доктор Абдель Азиз Рантиси (1 марта 1998 года).

361

Death Toll in Algeria Rises to 52 in Pre-Ramadan Violence // Los Angeles Times. 1998, December 27: A7. Я также многим обязан неопубликованной статье по теме: Zimney M. Ramadan’s Killing Fields: Sacrifice and National Struggle in Algeria.

362

Groups Attack Two Algerian Villages // Los Angeles Times, December 29, 1998.

363

Bray M. A Time to Kill.

364

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года).

365

Там же.

366

Там же.

367

Hill P. Why I Shot an Abortionist.

368

Пол Хилл, цит. по: Chu H., Clary, M. Doctor, Volunteer Slain Outside Abortion Clinic // Los Angeles Times. 1994, July 30: A1.

369

«Letter from Michael Bray to Scott Roeder», Michael Bray. URL: [http://michaelbray.org/?p=639].

370

Israel Orders Deportation of 11 Cult Members // Los Angeles Times. 1999, January 5: A4. См. также: Wilkinson T. Israel Has Eye on Christians Who Have Their Eyes on 2000 // Los Angeles Times. 1999, January 10: A1.

371

Geertz C. Centers, Kings, and Charisma: Reflections on the Symbolics of Power // Culture and Its Creators: Essays in Honor of Edward Shils / eds. Ben-David J., Nichols T. University of Chicago Press, 1977. См. также переиздание этого текста в: Geertz C. Local Knowledge: Further Essays in Interpretive Anthropology. Basic Books, 1983. P. 121–146.

372

Geertz C. Centers, Kings, and Charisma. P. 151.

373

DeLillo D. Mao II. P. 157.

374

«UN Commission of Inquiry: Syrian Victims Reveal ISIS’s Calculated Use of Brutality and Indoctrination», United Nations Human Rights. Office of the High Commissioner. URL: [https://www.ohchr.org/EN/NewsEvents/Pages/DisplayNews.aspx].

375

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года).

376

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

377

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World.

378

Книга Эгавы Сёко о движении «Аум Синрикё»: Shoko E. Kyuseishu no yabo. Kyoikushiryo Shuppankai, 1995.

379

Интервью с Сетом Сутелем (Токио, 9 января 1996 года).

380

Артур Окс Сульцбергер – младший, цит. по: McFadden Robert D. Unabomber Manifesto to Be Published // Ney York Times News Service (опубликовано в America Online), 1995, September 18.

381

Цит. по: Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000. С. 111.

382

Там же. С. 112.

383

В настоящее время страница недоступна. – Прим. перев.

384

Нил Хорсли, цит. по: Internet Provider Shuts Down Anti-Abortion Site // Los Angeles Times. 1999, February 6: A17.

385

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

386

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. P. 117.

387

Khan Mohammed S. London Bomber: Text in Full, английская расшифровка видеозаписи на арабском языке, вышедшей в эфир на телеканале «Аль-Джазира» и опубликованная на сайте BBC News 1 сентября 2005 года. URL: [http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk/4206800.stm].

388

Предисловие к № 13 Dabiq (электронного журнала ИГИЛ), опубликовано 16 января 2016 года на сайте Clarion Project (в настоящее время страница недоступна. – Прим. перев.).

389

World Islamic Front Statement, «Declaration of Jihad», 1998, February 23. Перевод на английский опубликован на сайте Программы разведывательных ресурсов Федерации американских ученых. URL: [https://fas.org/irp/world/para/docs/980223-fatwa.htm]. См. также выдержки из декларации в: Lawrence B. Messages to the World: The Statements of Osama bin Laden. Verso, 2005.

390

Noble K. Tabernacle of Hate. P. 206.

391

Ibid. P. 215.

392

Боб Мэтьюс, цитата из эфира от 5 октября 2005 года в передаче Turning Point на канале ABC; Journal Graphics Transcript 150. P. 7.

393

Майкл Тиг, цит. по: Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A14.

394

Aho J. The Politics of Righteousness. P. 85.

395

This Is Aryan Nation (дата, издатель, место издания не указаны), цит. по: Hoffman B. Holy Terror. P. 7. Слово «Веруем» с прописной буквы – в оригинале.

396

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года).

397

The Battle Standard: Journal of the European Institute of Protestant Studies, No. 1 (1), October 1997. Редактором издания значится Dr. Ian R. K. Paisley MP, MEP.

398

Билли Райт, цит. по: Dillon M. God and the Gun: The Church and Irish Terrorism. Routledge, 1997. P. 64.

399

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

400

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года).

401

Интервью с Ясином (14 января 1989 года).

402

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

403

Behar R. The Secret Life of Mahmud the Red. P. 59.

404

Ayatollah Khomeini, Collection of Speeches, Position Statements, перевод с: Najaf Min watha ‘iq al-Imam al-Khomeyni did al-Quwa al-Imbiriyaliyah wa al-Sahyuniyah wa al-Raj’iyah («Труды имама Хомейни против империалистов, сионистов и реакционных сил»), Translations on Near East and North Africa, no. 1902, 1977. Joint Publications Research Service, 1979. P. 6.

405

Lawrence B. Shattering the Myth: Islam beyond Violence. Princeton University Press, 1998. Р 181.

406

Бхиндранвале Джарнаил С. Две речи.

407

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun. P. 190.

408

Проблеме разрешения конфликтов посвящена необъятная литература. Мои собственные идеи на сей предмет основаны на учении Махатмы Ганди, хотя в ряде моментов наши взгляды и расходятся. См. мою работу: Juergensmeyer M. Fighting with Gandhi. Harper, 1984; переизданную как: Juergensmeyer M. Gandhi’s Way.

409

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года).

410

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года).

411

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun. P. 265.

412

Ibid. P. 279.

413

Это краткое изложение учения «Христианской идентичности» я заимствую из следующих работ: Barkun M. Religion and the Racist Right: The Origins of the Christian Identity Movement. University of North Carolina Press, 1994; Aho J. The Politics of Righteousness.

414

Aho J. The Politics of Righteousness. P. 90.

415

Интервью с Эзри Туби (поселение Ицхар неподалеку от города Наблус на Западном берегу, 4 июня 2016 года).

416

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

417

Shragai N. An Amalek of Out Times? // Haaretz. 2008, March 26.

418

Сара Нахшон, цит. по: Miller M. Hebron’s Fifty Jewish Families Unsettle Mideast // Los Angeles Times. 1996, October 20: A1.

419

Коммюнике ХАМАС № 64 от 26 сентября 1990 года, цит. по: Legrain J.-F. A Defining Moment: Palestinian Islamic Fundamentalism // Islamic Fundamentalisms and the Gulf Crisis / ed. Piscatori James P. Fundamentalism Project, American Academy of Arts and Sciences, 1991. P. 75–76.

420

Bush George W. Address to the Nation. 2001, September 12.

421

Цитата из выдержки из текста Taha A. The Final Days, опубликованной в приложении к работе: McCants W. The ISIS Apocalypse.

422

Banisadr A. The Fundamental Principles and Precepts of Islamic Government. Mazda, 1981. P. 28–35.

423

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года).

424

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

425

Брюс Пирс, член «Ордена» (часть «Арийской нации»), цитата из эфира от 5 октября 2005 года в передаче Turning Point на канале ABC; Journal Graphics Transcript 150. P. 8.

426

Надхурам Годзе, показания, апелляционный суд, правительство Индии, 1948 год. Его свидетельство в суде легло в основу скандальной пьесы Mee Nathuram Godse Boltoy («Так говорю я, Надхурам Годзе»), запрещенной властями штата Махараштра в 1998 году под давлением возглавляемого БДП федерального правительства.

427

Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A15.

428

Денвер Парментер, член «Арийской нации», обвиняемый в заговоре с целью убийства радиоведущего Алана Берга, цитата из эфира от 5 октября 2005 года в передаче Turning Point на канале ABC; Journal Graphics Transcript 150. P. 2.

429

Davis Natalie Z. The Rites of Violence: Religious Riots in Sixteenth-Century France // Past and Present. 1973. No. 59. P. 52–53.

430

Ibid. P. 81–82.

431

Tambiah Stanley J. Leveling Crowds: Ethnonationalist Conflicts and Collective Violence in South Asia. University of California Press, 1996. P. 310–311.

432

Tambiah Stanley J. Leveling Crowds. P. 311.

433

Подборку избранных описаний войны и религиозного насилия в ряде религиозных текстов см. в: The Princeton Readings in Religion and Violence / eds. Juergensmeyer M., Kitts M.

434

В этом разделе я воспроизвожу некоторые свои аргументы о взаимосвязи насилия и религии, впервые представленные в книге The New Cold War? Впоследствии книга была переиздана в пересмотренном издании: Juergensmeyer M. Global Rebellion. P. 153–170.

435

Анализ Onward Christian Soldiers и других гимнов ривавейлистов на американском фронтире см.: Sizer S. Gospel Hymns and Social Religion: The Rhetoric of Nineteenth-Century Revivalism. Temple University Press, 1978.

436

Crabtree H. The Christian Life: Traditional Metaphors and Contemporary Theologies. Fortress Press, 1991. Harvard Dissertations in Religion. Идеи автора на тему войны вкратце изложены в статье: Crabtree H. Onward Christian Soldiers? The Fortunes of a Traditional Christian Symbol in the Modern Age // Bulletin of the Center for the Study of World Religion (Harvard University). 1989–1990. No. 16 (2). P. 6–27.

437

Wallis A. Into Battle: A Manual of Christian Life. Harper, 1973. P. 10. Курсив в оригинале.

438

Crabtree H. Onward Christian Soldiers? Р. 7.

439

Бхагавадгита 1:45. Правда, с моральной точки зрения двоюродные братья были не равны: Пандавы считались более развращенными, чем Кауравы.

440

Бхагавадгита 2:19–34.

441

Becker E. The Denial of Death. Free Press, 1973. См. также его работу: Becker E. Escape from Evil. Free Press, 1975.

442

Juergensmeyer M. The Logic of Religious Violence // Inside Terrorist Organizations / ed. Rapoport David C. Columbia University Press, 1988. P. 185–190.

443

LaBarre W. The Ghost Dance: Origins of Religion. Allen and Unwin, 1972.

444

Заявление Андерса Брейвика в суде, цит. по: Orange R. Anders Breivik: I Was Defending the Norwegian People // The Independent (London). 2012, June 22.

445

Тимоти Маквей, цит. по: Serrano Richard A. McVeigh Speaks Out, Receives Death Sentence // Los Angeles Times. 1997, August 15: A1.

446

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

447

Скриншоты твита и постера можно найти в: Stalinsky S. Faces of Death: On Twitter, Jihadis Distribute Posters of ‘Martyrs’ // Middle East Media Research Institute, Inquiry and Analysis Series. Report no. 939. 2013, February 22.

448

The Capture of the 4th Regiment Base // Dabiq. No. 9. June 2015: 30.

449

Перевод на английский оригинального сообщения из немецкой газеты см. в: German Twins Die Fighting for ISIS in Iraq // The Local de: Germany’s News in English. 2015, May 26. URL: [http://www.thelocal.de/20150526/german-twins-die-fighting-for-isis-in-iraq].

450

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

451

Интервью с Джасвиндер Сингх (Нью-Дели, 13 января 1991 года).

452

Интервью с Харджапом Сингхом (21 января 1998 года).

453

Bray M. The Impending Execution of Paul Hill // Capitol Area Christian News. 1997. No. 25. P. 1–7.

454

Билли Райт, цит. по: Dillon M. God and the Gun. P. 65.

455

Усама бен Ладен, цит. по: Jihad Is an Individual Duty // Los Angeles Times. 1998, August 13: B9.

456

Frits Staal J. Agni: The Vedic Ritual of the Fire Altar. Asian Humanities Press, 1983.

457

Bloch M. Prey into Hunter: The Politics of Religious Experience. Cambridge University Press, 1992; Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010; Жирар Р. Козел отпущения. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010; Burkert W. Homo Necans: The Anthropology of Ancient Greek Sacrificial Ritual and Myth. University of California Press, 1983; Burkert W., Girard R., Smith Jonathan Z. Violent Origins: Ritual Killing and Cultural Formation / ed. Hamerton-Kelly Robert G. Stanford University Press, 1987; Sagan E. The Lust to Annihilate: A Psychoanalytic Study of Violence in Ancient Greek Culture. Psychohistory Press, 1972; Sagan E. Cannibalism: Human Aggression and Cultural Form. Psychohistory Press, 1974. Обзор этих и других исследований см. в: Hecht R. Studies on Sacrifice, 1970–1980 // Religious Studies Review. 1982. No. 8 (3). P. 13–19.

458

Жирар Р. Насилие и священное. С. 52.

459

Girard R. Disorder and Order in Mythology // Disorder and Order: Proceedings of the Stanford International Symposium /ed. Livingston P. Anma Libri, 1984. P. 97.

460

Обсуждение жираровской теории и замечания к некоторым ее аспектам см. в моей статье: Juergensmeyer M. Sacrifice and Cosmic War // Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991. P. 101–117; ответную реплику самого Жирара см. там же.

461

См. публикации в сборнике: Sati, the Blessing and the Curse: The Burning of Wives in India / ed. Hawley John S. Oxford University Press, 1994.

462

Wallace Anthony F. C. The Death and Rebirth of the Seneca. Random House, 1969. P. 102–107.

463

Обзор результатов проекта см. в предисловии редактора к сборнику: Saints and Virtues / ed. Hawley John S. University of California Press, 1987. P. xi – xxiv.

464

Kramer M. Sacrifice and Fratricide in Shiite Lebanon // Violence and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. P. 38–40

465

Aho J. This Thing of Darkness: A Sociology of the Enemy. University of Washington Press, 1994. P. 6.

466

Tambiah S. Leveling Crowds. P. 310–311.

467

Твиттер-аккаунт пользователя Абдуллаха Салиха @Abdul_Salih1997, 25 мая 2016 года.

468

Твиттер-аккаунт пользователя @7layers_, 20 июня 2016 года.

469

Интервью с Виратху (3 сентября 2014 года).

470

Asahara S. Disaster Approaches the Land of the Rising Sun. P. 281.

471

См., напр.: Takashi H., Takashi A. The Structure of Japan and Jewish Conspiracy. Tokuma Press; Magami U. If You Understand the Jewish Situation, You Can Understand the World Situation. Tokuma Press.

472

Capitol Area Christian News. September 1992: 5.

473

Мэтью Хейл, цит. по: Simon S. Leader of Hate’s Church Mourns «One White Man» // Los Angeles Times. 1999, July 6: A1.

474

Роберт Мэтьюс, цит. по: Views of a Racist Anti-Government Leader // Washington Post. 1984, December 26. P. 3.

475

Ричард Батлер, цит. по: Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A1.

476

Денвер Парментер, цитата из эфира от 5 октября 2005 года в передаче Turning Point на канале ABC; Journal Graphics Transcript 150, p. 2.

477

Jewish Radicals Celebrate Wedding by Stabbing Photo of Dawabsheh Baby // Haaretz. 2015, December 23 (video).

478

Рабби Ицхак Гинсбург, цит. по: Halevi Klein Y. Kahane’s Murderous Legacy. P. 17.

479

Halevi Klein Y. Kahane’s Murderous Legacy. P. 17.

480

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

481

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года).

482

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 42.

483

Бхиндранвале Джарнаил С. Обращение к сикхской общине. С. 1.

484

Бхиндранвале Джарнаил С. Две речи. С. 22.

485

Sprinzak E. Right-Wing Terrorism in a Comparative Perspective: The Case of Split Delegitimization // Terror from the Extreme Right / ed. Bjørgo T. Frank Cass, 1995. P. 20.

486

Иан Пэйсли, редакторская колонка: The Revivalist. January 1983. P. 10.

487

Бхиндранвале Джарнаил С. Обращение к сикхской общине. С. 1.

488

Ричард Батлер, цит. по: Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A15.

489

Интервью с рабби Кахане (18 января 1989 года).

490

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

491

Paisley I. The Preaching of Ian Paisley. Martyrs’ Memorial Recordings, 17 ноября 1985 года. Цит. по: Cooke D. Persecuting Zeal. P. 1.

492

Halevi Yossi K. Kahane’s Murderous Legacy. P. 18.

493

Список терактов по всему миру основан на двухлетнем статистическом анализе, проведенном Национальным консорциумом по изучению терроризма и реагирования на терроризм, см. в: Harper J. As a Target for Terrorists, U. S. Ranks No. 41 in World // Washington Times. 2012, December 4.

494

Wright R. Prophetic ‘Terror 2000’ Mapped Evolving Threat // Los Angeles Times. 1998, August 9: A16.

495

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

496

Goldman John J. Defendants Given 25 years to Life in New York Terror Plot // Los Angeles Times. 1996, January 18: A1.

497

Усама бен Ладен, интервью каналу ABC News, повторная трансляция от 9 августа 1998 года.

498

Фетва Усамы бен Ладена: Jihad as an Individual Duty // Los Angeles Times. 1998, August 13: B9.

499

Ibid.

500

Шейх Омар Абдель Рахман, цит. по: Murphy K. Have the Islamic Militants Turned to a New Battlefront in the US?: A20.

501

Khomeini Ruhollah M., Imam [Ayatollah]. Collection of Speeches. P. 7.

502

Ibid. P. 30.

503

Интервью с рабби Менахемом Фруманом (израильское поселение Тукуа, Западный берег, 14 августа 1995 года).

504

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

505

Khomeini Ruhollah M., Imam [Ayatollah]. Islam and Revolution: Writings and Declarations. Mizan Press, 1981; репринт – Routledge & Kegan Paul, 1985. P. 27–28.

506

Khomeini Ruhollah M., Imam [Ayatollah]. Collection of Speeches. P. 3.

507

Ibid. P. 25.

508

Интервью с Рантиси (2 марта 1989 года).

509

Sprinzak E. The Process of Delegitimization: Towards a Linkage Theory of Political Terrorism. P. 98–111 // Terrorism and Public Policy / ed. McCauley C. Frank Cass, 1991. См. также его статью: Sprinzak E. Right-Wing Terrorism in a Comparative Perspective.

510

Sprinzak E. The Process of Delegitimization. P. 55.

511

Ibid. P. 56.

512

Ibid.

513

Рабби Меир Кахане, речь в честь объявления о создании независимого государства Иудея (Иерусалим, 18 января 1989 года, из моих записей).

514

Интервью с Лернером (20 января 1989 года).

515

Абу Мухаммад аль-Аднани, официальный спикер ИГИЛ, заявление от мая 2016 года, цит. по: Hassan H. Is the Islamic State Unstoppable? // New York Times. 2016, July 10, Section SR, 3.

516

Абу Бакр аль-Багдади, «Послание моджахедам и исламской умме в месяц Рамадан», опубликовано онлайн на сайте Alihayat Media Center. В настоящий момент веб-сайт заблокирован, цитаты из речи см. здесь: URL: [https://english.alarabiya.net/en/News/middle-east/2014/07/01/-Caliph-urges-skilled-jihadists-to-join-ISIS].

517

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

518

Там же.

519

Malloy A. British ISIS Fighter in Syria Says He Is Willing to Die // The Independent. 2014, July 7.

520

Интервью с Джасвиндер Сингх (13 января 1991 года). См. также: Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation. P. 188.

521

Интервью с Накамурой (12 января 1996 года).

522

Интервью с Виратху (3 сентября 2014 года).

523

Шейх Омар Абдель Рахман, цит. по: Murphy K. Have the Islamic Militants Turned to a New Battlefront in the US?: A20.

524

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года).

525

Флойд Кокран, цит. по: Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A15.

526

Franklin J. Timothy McVeigh, Soldier // Playboy. October 1995, 78 ff.

527

Сообщение в передаче Dateline на канале NBC, расшифровка Burrelle’s Information Services, Livingston, New Jersey, 15.

528

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. Р. 148.

529

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

530

Неизвестный лидер мечети, куда ходил Махмуд Абухалима, цит. по: Behar R. The Secret Life of Mahmud the Red. P. 60.

531

Интервью с Нариндером Сингхом (3 августа 1996 года).

532

Sarin R. The Assassination of Indira Gandhi. P. 149.

533

Свидетельство Шарифа Заде, который совершал там молитву, цит. по: Greenberg J. Sounds of Chanting and Gunfire Echo in a Town Awash in Blood // New York Times. 1994, February 26: A1.

534

Из сводки, составленной профессором Гуриндером Сингхом Манном на основании изучения двадцати некрологов, опубликованных в World Sikh News в течение 1988 года.

535

Sivan E. Why Radical Muslims Aren’t Taking over Governments // Middle East Quarterly; перепечатано в: Middle East Review of International Affairs. 1998. No. 2. P. 2.

536

Murphy K. Islamic Party Wins Power in Algeria // Los Angeles Times. 1991, December 28: A15.

537

Noble K. Tabernacle of Hate. P. 206.

538

Подробнее о неприкасаемых в Пенджабе см.: Juergensmeyer M. Religion as Social Vision: The Movement against Untouchability in 20th Century Punjab. University of California Press, 1982. P. 11–21.

539

Vinayak R. Striking Terror. P. 27.

540

Malloy A. British ISIS Fighter in Syria Says He Is Willing to Die. P. 1.

541

Winter C. The Virtual «Caliphate»; Argentino M.-A. Terrorism on the Internet: The Use of Social Media by the Islamic State, неопубликованная статья.

542

Мой термин «интернет-этничности» отсылает к более раннему понятию «имейл-этничностей», которым, быть может, пользовались и другие исследователи, но я впервые услышал его в комментарии антрополога Бенедикта Андерсона на конференции по национализму в Центре исследований Германии и Европы, Калифорнийский университет в Беркли, 15 мая 1992 года.

543

Более подробно понятие глобальной диаспоры религиозных культур я рассматриваю в статье: Juergensmeyer M. Thinking Globally about Religion // Global Religion: A Handbook / ed. Juergensmeyer M. Oxford University Press, 2006. P. 3–12.

544

Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 89–101.

545

Dillon M. God and the Gun. P. 138, 143–157.

546

Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation. P. 215.

547

Ibid. P. 218.

548

Ibid.

549

Riesebrodt M. Pious Passion: The Emergence of Modern Fundamentalism in the United States and Iran. University of California Press, 1993. P. 176. См. также сборник: Fundamentalism and Gender / ed. Hawley John S. Oxford University Press, 1994.

550

Murphy K. Algerian Election to Test Strength of Radical Islam // Los Angeles Times. 1991, December 26: A19.

551

Murphy K. Islamic Party Wins Power in Algeria: A15.

552

Stephenson J. It’s Not Muslims or People with Mental Health Problems Who Are Most Likely to Kill You in a Terrorist Attack – It’s Men // The Independent. 2016, July 27.

553

Рашид Сакхер, исламский джихадистский террорист-смертник, из интервью с Дэном Сеттоном в документальном фильме Shaheed («Шахид»); беседа была расшифрована и опубликована в текстовом виде: A Terrorist Moves the Goalposts // Harper’s. August 1997. P. 19–22.

554

Салман аль-Хашими, пост в Твиттере @_SalmanHashimi_ (29 мая 2016 года).

555

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 45.

556

Ghassem-Fachandi P. Pogrom in Gujarat.

557

McMahon D. Enemies of the Enlightenment: The French Counter-Enlightenment and the Making of Modernity. Oxford University Press, 2001. Об истории того, как менялось отношение христиан к гомосексуальности, см.: Boswell J. Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality: Gay People in Western Europe from the Beginning of the Christian Era to the Fourteenth Century. University of Chicago Press, 1980.

558

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 45.

559

Lane D. Race, Reason, Religion, неопубликованная рукопись, цит. по: Aho J. The Politics of Righteousness. P. 86.

560

Интервью с Авигдором Эскиным (Иерусалим, 3 марта 1998 года).

561

Paisley I. Swearing Allegiance to King Jesus. P. 124.

562

Ibid. P. 120.

563

Noble K. Tabernacle of Hate. P. 216.

564

Интервью с Бреем (25 апреля 1996 года и 20 марта 1998 года).

565

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 45; курсив в оригинале.

566

Murphy K. Last Stand of an Aging Aryan: A15.

567

Видеозапись ХАМАС из собрания Анн-Мари Оливер и Пола Штайнберга.

568

Mahmood Cynthia K. Fighting for Faith and Nation. P. 149.

569

Ibid. P. 201.

570

Сант Джарнаил Сингх Бхиндранвале, цит. по: Gupta S. Temple Intrigue // India Today. 1984, May 15. P. 56–57.

571

Ibid. Содхи обвинялся в убийстве Х. С. Манчанды в Дели и Харбанса Лал Кханны в Амритсаре, а также в многочисленных грабежах.

572

Бхиндранвале, цит. по: Gupta S. Temple Intrigue. P. 56. Содхи застрелили, когда тот сидел в чайной за территорией храма вместе с Балджит Каур – женщиной из низшей касты, работавшей на Суриндера Сингха, известного также как Чхинда. Ранее Содхи обвиняли в соучастии в организованных Чхиндой преступлениях, однако между ними произошла размолвка. Бхиндранвале заявлял, что Чхинда и Балджит Каур были убийцами, нанятыми главарями «Акали». В течение нескольких часов после гибели Содхи обоих пытали и убили – наряду с владельцем чайной, где тот получил пулю.

573

Kripal Jeffrey J. Kali’s Child: The Mystical and the Erotic in the Life and Teachings of Ramakrishna. University of Chicago Press, 1995.

574

Sil N. Re: Vahbharambhe Laghurkriya // Religion in South Asia, онлайн-рассылка от 10 мая 1998 года; цитата приводится с разрешения профессора Сила.

575

Данный случай, основанный на информации Syrian News Agency и свидетельских показаниях бежавшего из региона сирийца, описан в: Teeman T. The Secret, Hypocritical Gay World of ISIS // Daily Beast. 2016, January 5.

576

Hosseini K. The Kite Runner. Riverhead Books, 2003.

577

Caldwell Sarah L. Re: Kali’s Child – Reply // Religion in South Asia, онлайн-рассылка от 5 мая 1998 года; цитата приводится с разрешения профессора Колдуэлл.

578

См.: Kripal Jeffrey J. Kali’s Child. P. 301–302.

579

См.: Nandy A. The Intimate Enemy: Loss and Recovery of Self under Colonialism. Oxford University Press 1983; Alter J. The Wrestler’s Body. University of California Press, 1992; Sinha M. Colonial Masculinity: The «Manly Englishmen» and the «Effeminate Bengali» in the Late Nineteenth Century. Manchester University Press, 1995; Chowdhury I. Frail Hero and Virile History: Gender and the Politics of Culture in Colonial Bengal. Oxford University Press, 1998.

580

Nandy A. The Intimate Enemy.

581

Lal V. The Cultural Politics of Indian Nuclearism // Los Angeles Times. 1998, May 18 («От редакции»).

582

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 42.

583

Интервью с Эскиным (3 марта 1998 года).

584

Hill P. Why I Shot an Abortionist.

585

Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.

586

Там же. С. 115.

587

Crenshaw M. Theories of Terrorism. P. 13–31.

588

Интервью с Харджапом Сингхом (21 января 1998 года).

589

Paisley I. This is My Life (Martyrs’ Memorial Recordings, без даты), цит. по: Cooke D. Persecuting Zeal. P. 77.

590

Wieviorka M. The Making of Terrorism. University of Chicago Press, 1993.

591

Ibid. P. 291.

592

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года).

593

С ним же (25 апреля 1996 года).

594

Пол Хилл, цит. по: Clary M. Suspect in Abortion Slayings Acts as Own Attorney at Trial // Los Angeles Times. 1995, October 5: A5.

595

Салман аль-Хашими, пост в твиттере @_SalmanHashimi_ (29 мая 2016 года).

596

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года).

597

Bourdieu P., Wacquant Loïc J. D. An Invitation to Reflexive Sociology. University of Chicago Press, 1992. P. 131.

598

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года).

599

Барух Гольдштейн, письмо в редакцию New York Times (30 июня 1981 года).

600

Интервью с Роном (18 августа 1995 года).

601

Интервью с Лернером (17 августа 1995 года).

602

Zeskind L. The «Christian Identity» Movement. P. 35–42.

603

По сообщению Arkansas Gazette от 27 апреля 1987 года; цит. по: Hoffman B. Holy Terror. P. 8.

604

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года).

605

Там же.

606

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

607

Интервью с доктором Мухаммадом Ибрагимом эль-Гейуши (Каир, 30 мая 1990 года).

608

Интервью с Даршаном Сингхом Раджи (Нью-Дели, 13 января 1991 года).

609

Там же.

610

Интервью с Соханом Сингхом (3 августа 1996 года).

611

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

612

Fanon F. The Wretched of the Earth. Grove Press, 1963.

613

Абу Бакр аль-Багдади, «Послание моджахедам и исламской умме в месяц Рамадан». См. также примеч. 1 на с. 359 к главе 10 «Воинская мощь».

614

Видеозапись ХАМАС из собрания Анн-Мари Оливер и Пола Штайнберга.

615

Интервью с Бреем (20 марта 1998 года).

616

Докинз Р. Бог как иллюзия. М.: КоЛибри, 2008. С. 318.

617

Харрис С. Конец веры. Религия, террор и будущее разума. М.: Эксмо, 2011. С. 21.

618

Avalos H. Fighting Words: The Origins of Religious Violence. Prometheus Books, 2005.

619

Lawrence B. Shattering the Myth: Islam beyond Violence. Princeton University Press, 1998

620

Pearse M. The Gods of War: Is Religion the Primary Cause of Violent Conflict? InterVarsity Press, 2007.

621

Cavanaugh William T. The Myth of Religious Violence: Secular Ideology and the Roots of Modern Conflict. Oxford University Press, 2009.

622

Мою точку зрения на истоки просвещенческих идей относительно секуляризма и религии см. в предисловии к этой книге, а также в статье: Juergensmeyer M. Rethinking the Secular and Religious Aspects of Violence // Rethinking Secularism / eds. Calhoun C., Juergensmeyer M., VanAntwerpen J. Oxford University Press, 2011. P. 3–30, 185–203. Мой ответ на книгу Кавано (и на его неверное изложение моих взглядов на религию как причину насилия) см. в статье: Juergensmeyer M. Thinking about Religion and Violence // Harvard Divinity School Bulletin. 2008. No. 6 (1). P. 6–7.

623

Армстронг К. Поля крови. Религия и история насилия. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

624

Там же.

625

Мою рецензию на «Поля крови» Армстронг см. в Washington Post от 24 октября 2014 года.

626

См. мою статью: Juergensmeyer M. Is Religion the Problem? // Hedgehog Review. 2004. No. 6 (1). P. 21–33.

627

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

628

Письмо Багдади, опубликовано в сентябре 2014 года на сайте: [http://www.lettertobaghdadi.com].

629

Poushter J. In Nations with Significant Muslim Population, Much Disdain for ISIS // Pew Research Center. 2015. URL: [https://www.pewresearch.org/fact-tank/2015/11/17/in-nations-with-significant-muslim-populations-much-disdain-for-isis/].

630

Интервью с Сецуфуми Камурой и Тиэко Ханю (Токио, 10 января 1996 года).

631

Anders Breivik Wants Acquittal or Death Penalty // BBC News. 2012, April 18. URL: [https://www.bbc.com/news/world-europe-17752189].

632

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 64.

633

Ibid. P. 63.

634

Ibid. P. 64.

635

Интервью с Лернером (2 марта 1998 года).

636

О планах по захвату мечети см.: Dwyer J. et al. Two Seconds under the World. P. 140–156.

637

Cortright D. Ending Obama’s War: Responsible Military Withdrawal from Afghanistan. Routledge, 2011. P. 3.

638

Ibid. См. также: Popalzai M. What Do Ordinary Afghanis Think about the Taliban’s Resurgence? // CNN. 2015, October 2. URL: [https://edition.cnn.com/2015/10/02/asia/afghanistan-people-react-taliban-kunduz/index.html].

639

Интервью с Ягхи (19 августа 1995 года).

640

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

641

Интервью с Абухалимой (19 августа 1997 года).

642

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

643

Macdonald A. [William Pierce] Turner Diaries. P. 42.

644

Ibid. P. 73.

645

Ibid. P. 74. «Слово», «Дело», «Миссия», «Клятва», «Вера» и «Орден» – с прописных в оригинале.

646

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. P. 72–76. См. также: Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge University Press, 1977. P. 171–183.

647

Хабермас Ю. Проблема легитимации позднего капитализма. М.: Праксис, 2010.

648

McMahon D. Enemies of the Enlightenment.

649

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. P. 116.

650

Ibid.

651

Dudkevitch M. Settlers: Netanyahu No Longer Our Leader.

652

К созданию постколониальной культуры призывали также и некоторые исследователи. См.: Chatterjee P. The Nation and Its Fragments: Colonial and Postcolonial Histories. Princeton University Press, 1993.

653

Juergensmeyer M. Global Rebellion. P. 11–17.

654

Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 40–51.

655

О различии между постмодерном как социальным феноменом и аналитическим форматом см.: Lyon D. Postmodernity. University of Minnesota Press, 1994.

656

См., напр.: Friedland R. When God Walks in History: The Institutional Politics of Religious Nationalism // International Sociology. 1999. No. 14 (30). P. 301–319.

657

Casanova J. Public Religions in the Modern World. University of Chicago Press, 1994. P. 211.

658

Sprinzak E. The Process of Delegitimization; Sprinzak E. Right-Wing Terrorism in a Comparative Perspective.

659

Пресс-конференция с госсекретарем США Мадлен Олбрайт, Nightline на канале ABC, выпуск от 21 августа 1998 года.

660

Serle J. Almost 2500 Now Killed by Covert US Drone Strikes since Obama Inauguration Six Years Ago: The Bureau’s Report for January 15 // Bureau of Investigative Journalism. 2015, February 2. URL: [https://www.thebureauinvestigates.com/stories/2015-02-02/almost-2-500-now-killed-by-covert-us-drone-strikes-since-obama-inauguration-six-years-ago-the-bureaus-report-for-january-2015].

661

Речь Сёко Асахары в апреле 1994 года, цит. по: Reader I. A Poisonous Cocktail. P. 69.

662

Цит. по: Hoffman B. Inside Terrorism. P. 192.

663

Jehl D. Despite Bluster Qaddafi Weighs Deal // New York Times. 1998, November 1: A8.

664

Noble K. Tabernacle of Hate. P. 146.

665

Интервью с Рантиси (1 марта 1998 года).

666

Там же.

667

Casanova J. Public Religions in the Modern World. P. 40.

668

Wright R. Islamist’s Theory of Relativity // Los Angeles Times. 1995, January 27: A1.

669

Ghamari-Tabrizi B. From Liberation Theology to State Ideology – Modern Conceptions of Islam in Revolutionary Iran: Ali Shari’ati and Abdolkarim Soroush, неопубликованная статья, 1997; также: Ghamari-Tabrizi B. Islam and Dissent in Postrevolutionary Iran: Abdolkarim Soroush, Religious Politics and Democratic Reform. Taurus, 2008.

670

Жирар Р. Насилие и священное.

671

Anspach M. Violence against Violence: Islam in Comparative Context // Religion and the Sacred in the Modern World / ed. Juergensmeyer M. Frank Cass, 1991. P. 25.

672

Расшифровка комментариев судьи во время слушаний была опубликована в мадридских газетах El Mundo и El Pais 17 февраля 2007 года.

673

Интервью с Чанданандой (4 января 1991 года).

674

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 1998. С. 320–321.

675

McMahon D. Enemies of the Enlightenment. Ch. 1.

676

Интервью с Абухалимой (30 сентября 1997 года).

677

Bellah Robert N. Is There a Common American Culture? // Journal of the American Academy of Religion. N0. 66 (3). P. 614, 616.

678

Gauchet M. The Disenchantment of the World: A Political History of Religion. Princeton University Press, 1997.

679

Niebuhr R. Moral Man and Immoral Society. P. 255.

680

Интервью с Фалуджи (19 августа 1995 года).

681

Рашид Сакхер, исламский джихадистский террорист-смертник, из интервью с Дэном Сеттоном в документальном фильме Shaheed («Мученик»); беседа была расшифрована и опубликована в текстовом виде: A Terrorist Moves the Goalposts // Harper’s. August 1997. P. 19–22.

Content

Марк Юргенсмейер
«Ужас Мой пошлю пред тобою». Религиозное насилие в глобальном масштабе

Предисловие к русскому изданию

Предисловие и благодарности

1. Введение. Террор и Господь Бог

Смысл религиозного терроризма

Культуры насилия: взгляд изнутри

Часть первая. Культуры насилия

2. Христово воинство

«Поборник» христианского мира Андерс Брейвик

Тимоти Маквей и подрыв федерального здания в Оклахома-Сити

Майкл Брей и взрывы в абортариях

Обоснования насилия в христианстве

Иан Пейсли и Смута в Белфасте

3. Поруганный Сион

Тень Меира Кахане – Меир Эттингер

Йоэль Лернер и убийство Ицхака Рабина

Барух Гольдштейн и теракт в Пещере Патриархов

4. «Забытый долг» мусульман

Халиф ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади

Махмуд Абухалима и взрыв во Всемирном торговом центре

Абдель Азиз Рантиси и «живые бомбы» ХАМАС

Обоснования насилия в современном исламе

5. Трезубец Шивы и меч сикхизма

Майя Коднани и гуджаратская бойня

Симранджит Сингх и соблазн Халистана

Обоснования насилия в индуизме и сикхизме

6. Обличья террора в буддизме

Ашин Виратху и защита бирманского буддизма

Такеши Накамура и теракт «Аум Синрикё»

Можно ли обосновать буддийское насилие?

Часть вторая. Логика религиозного насилия

7. Театр террора

Насилие как перформанс

Подготовка сцены

«Время убивать»

Работа с аудиторией

8. Космическая война

Грандиозные сценарии

Символическая война

Когда символы убивают

9. Мученики и демоны

Приносимые в жертву

Изобретение врагов

Вражеская Америка

Демонизация и стадии усиления

10. Воинская мощь

Усиление для мужчин-маргиналов

Зачем парни кидают бомбы

Битва за Царствие Божие

11. Чего хочет Бог

Усиление религии

Постмодерный террор

Как совладать с насилием

Исцеление политики религией

Список интервью и корреспонденции

Избранная библиография

Сноски