Сазанович Елена

Город призраков

Елена Сазанович

Город Призраков

роман

Отдельной книгой опубликован в 2002 г. издательством «Вече»

Я посмотрел в окно и подумал, что терпеть не могу осень. Хотя на сей раз она ни чем не отличалась от всех других вместе взятых. Те же грязные лужи. Те же почерневшие листья. Та же туманная завеса из мелкого дождя… Я терпеть не мог осень. Если бы я был поэт, или художник, или, на крайний случай, оставался артистом. Тогда, возможно, к осени я относился бы по-другому. Но от профессии у меня сохранилась разве что внешность — черные жгучие глаза и элпачиновская улыбка. Вот, пожалуй, и все.

Впрочем, с той же долей ненависти я терпеть не мог и свое прошлое. В нем тоже было много грязи, почерневших листьев и дождливого тумана. Мое прошлое всегда ассоциировалось с осенью. В моем прошлом была сплошная осень и сплошной туман. Поэтому мне его не за что было любить. Прошлое и осень слились воедино.

Но нельзя отрицать, что и осень, и прошлое мне подарило друзей. А их из своей жизни я не мог вычеркнуть.

Вано. Лысый беззубый парень с квадратной челюстью и добрыми глазами. Мой товарищ и коллега. В прошлом — сыщик на государственной службе. И ныне — тоже сыщик, но частный. Именно с ним мы вошли в дело. И организовали детективное агентство (благодаря моим деньгам, оставшимся мне в наследство). Именно с ним мы не раз рисковали жизнью и отмечали этот риск. После того, как оставались живы.

Вася. Милая девушка. Остроносенькая, как лисичка. Умненькая и проницательная. Когда-то безумно влюбленная в меня. А нынче — не очень. Мы с ней расстались по обоюдному согласию. Как влюбленные. Но не как друзья. Мы решили предоставить друг другу свободу. И сочли это правильным. Вася вновь занялась карьерой танцовщицы. И только иногда, от случая к случаю, питая ко мне самые добрые чувства, добровольно помогала нашему агентству. Чем я был полностью удовлетворен. Я тоже ценил свободу. Поскольку узы брака меня пугали. После того, как моя жена оказалась и преступницей, и сумасшедшей. Я решил некоторое время не рисковать. И нисколечко не жалел о своем выборе.

Сегодня я вглядывался в дождливое окно, думая в который раз, что терпеть не могу осень. И не печалясь о том. Что она меня не любила взаимно. Единственное, о чем я жалел — это о том. Что осень нагрянула внезапно. В середине лета. Хотя не имела на это права. Но разве я имел права думать о том, что ее не люблю? Ведь моя нелюбовь фактически незаконна. Хотя потому, что осень вступает в свои права по праву. И я на эти права не имел права посягать…

И вдруг мне пришла в голову мысль — а почему бы и нет? А еще я подумал. Что все лето пахал, как проклятый. Что все лето копался в грязи, хотя было совсем сухое лето. Что все лето надо мной сгущались грозовые тучи. Хотя ни раз не хлынул дождь, а грозой и не пахло. Разве теперь я не имею права обмануть осень. И хоть на пару недель отодвинуть ее? И если она меня не любит настолько же, насколько и я ее. Она меня поймет и простит. Как я всегда прощаю ее за то, что она наступает…

По этому случаю и в связи с этой гениальной идеей. Которая пришла ко мне впервые за все последние месяцы. Я и вызвал своего давнего и проверенного товарища Вано. Впрочем, вызвать его было не трудно. У нас не было секретарши. Но у нас было два кабинета на первом этаже четырехэтажного дома старой постройки. И я, находясь в двух с половиной метрах от Вано, не замедлил ему позвонить. И заявить серьезным деловым тоном.

— Товарищ Зеленцов, я вас жду.

И он не замедлил явиться.

— Привет, Ник, — первое, что сказал он, ввалившись своей громоздкой тушей в мой кабинет. — Ты что-то хотел?

— Вообще-то, на службе всегда чего-то хотят. Если хотят, чтобы служба продолжалась.

— Да, ну, — отмахнулся Вано. — Твоя игра слов мне ни к чему. Я отвык от сложностей. Скажи лучше сразу: что-то наклюнулось?

— Ну, зачем так примитивно, Вано? Почему я не могу позвать своего товарища ради простой душевной беседы? Вот скажи, Вано, так ли мы уж часто с тобой разговаривали по душам?

— Ну-у, Ник, — густо протянул Вано, — разговор по душам может состоятся только не здесь. Души разговаривают в другом месте.

— Не надо философии, Вано. Тем более от тебя. Ты ведь никогда не отличался философским уклоном.

— И слава Богу. Тем более я этого не хочу. Я просто думаю, наклюнулось ли еще одно дело?

— Ты не устал от дел, Вано?

— Я скорее устал от того, что мы почему-то занимаемся этими делами. Согласись, Ник. Ведь мы способствуем тому, чтобы человек оказался не в самом хорошем месте. В лучшем случае — за решеткой. В худшем — там, где как раз и можно мило поговорить по душам. А почему именно мы должны этому способствовать? Не проще ли оставаться в стороне? И не кажется ли тебе, что оставаясь в стороне, мы бы выглядели честнее? Согласись, что такие дела должен вести чуть ли не сам господь Бог. Ты ведь не претендуешь на это место, Ник? Чтобы решать: умереть человеку или нет? Послать человека к черту или оставить его в покое?

— Я вижу, что ты все-таки устал, Вано. Философские настроения обычно посещают только тогда, когда сильно устаешь. Уж это я точно знаю.

— Наверное, ты прав, Ник. И на твоем месте… Просто я подумал, что профессия актера — не самая худшая в этом мире. Во всяком случае, ее грязь не так уж и грязна. И не так уж и прилипчива. Особенно к совести.

— К совести прилипает многое, Вано. Независимо от профессии. Скорее в зависимости от самого человека. Но не в этом дело. Просто…

Я задумался и вновь перевел взгляд за окно. Грязные лужи. Темные ботинки. Мокрые зонты. Туманная пелена. Тоска. Все-таки я ненавидел осень. И все печали мог с чистой совестью списать на нее. В том числе и печали моего трезвомыслящего друга Вано.

— Наверно, это осень, Вано.

— Ты о чем? — он меня не понял. Хотя многое в жизни понимал. В том числе и осень. Просто, в отличие от меня, пора года никогда не влияла на его настроение.

— Просто это осень, — повторил я для себя.

— До осени еще две недели. — Вано машинально посмотрел на часы.

— Я так не думаю. И при чем тут часы?

Вано пожал плечами. Часы тут были ни при чем. И время года наступает независимо от нас.

— Или ты веришь, что завтра вновь всплывет солнце? — я вызывающе посмотрел на Вано.

Но он не ответил на вызов.

— Нет, Не верю, Ник, — усмехнулся он. — Осень — она и есть осень. Она, как ни какая другая пора года, приходит в любое время.

Я тут же согласно кивнул.

— И зимой бывает дождь, и летом, и осенью, и весной. Вот снег… Согласись, Вано. Снег же не пойдет летом. Или осенью. А осень… Она в любое время может случиться. И я за это ее не люблю. Почему-то именно она на все имеет право. Почему-то грязные лужи, блеклые тучи, хмурость утра может возникнуть в любой день. Но почему, Вано?

Вано пожал плечами. Хотя он в этот осенний день и был склонен к философии. Он не знал ответа.

— Возможно, это и неплохо. Осень, — лучшее, что выдал он мне.

Но мне это не понравилось. Я по-прежнему не любил осень. И по-прежнему хотел ее оттянуть.

И я оттянул.

— У нас нет никаких дел, Вано?

Он пожал своими широченными плечами. У нас не было никаких дел.

— К сожалению, у нас нет дел, Вано. Опять же к моему глубочайшему сожалению, все они случились летом. Почему-то именно летом всех тянет убивать, грабить и обворовать государство. Обидно, что не осенью.

— Ну-у, — протянул Вано. — Летом теплее. Согласись, что и преступнику хочется проворачивать свои делишки, когда светит солнышко и блестит утренняя летняя роса.

— Соглашаюсь. Но не могу согласится, что мне, человеку, выслеживающему преступников. Хочется делать это именно летом. Когда светит солнышко. Когда я не прочь позагорать… Как ты думаешь, мы не сможем договориться со всеми негодяями на этот счет?

— Если бы мы с ними договорились… Наверно, ты бы давно катался на мерседесе, а я наконец осуществил свое заветное желание — побывать в Италии.

— Я никогда не договорюсь с негодяями. И тебе не советую это делать. Иначе бы твои бессонные ночи в Италии обернутся для тебя психозом.

— Ладно, зачем ты меня вызвал, Ник? Ты что-то хотел предложить?

— Я? Нет… Впрочем… Впрочем, наверное… Если нет работы — это гораздо хуже, чем она есть. Поэтому, чтобы не развивать худшее в наших душах… Отдохнем, а, Вано? — предложил я на одном дыхании.

И Вано сразу же ответил. Он давно хотел отдохнуть.

— Отдохнем, Ник. Только там, где нам не светит работа. Даже если за нее будут предлагать бешеные деньги.

— Я не хочу много денег, Вано. Я хочу много отдыха.

Место для отдыха нам не пришлось долго выбирать. Во-первых, мы точно знали, что это должен быть юг. Много моря, много солнца и мало дождя. Там, где осень вступает в свои права позднее всего. Во-вторых, это должно быть самое чистое место не только в плане экологии. И даже не столько в этом плане. Главное, что там должно быть много законопослушных и морально устойчивых граждан. И мало бандитов. Сейчас они нам были ни к чему.

Поэтому уже через несколько минут после нашей болтовни, Вано трезвонил своим старым приятелям в прокуратуру.

— Да, да, — орал он своим басом в трубку, — самый низкий уровень преступности на черноморском побережье! Как — такое невозможно! Вы уж постарайтесь! Да хоть у черта на куличках! Да, да! Ник работает над диссертацией «Возможность невозможного в наиболее опасных уголках страны». Ник, может, и идиот, но тема диссертации вполне актуальна! Да, мы подождем.

Вано бросил трубку. И довольно потер руки.

— Спасибо, дружище, — оскалился я. — Теперь на меня будут еще и пальцем показывать. И крутить у виска. Мало того, что артист подался в сыщики, что само собой ненормально. Так еще метит и в доктора юридических наук. Хотя любой идиот знает, что для меня — наука, тоже самое, как для тебя — сцена.

Мой возмущенный монолог перебил телефон. И Вано, радостно кивая трубке, быстро стал что-то записывать корявым почерком в своем помятом блокноте.

— Прекрасно! — заключил он. — А вы говорили, что Ник идиот. Он просто очень дальновидный юноша. Без пяти минут ученый. Ведь только ученые могут предугадывать ход истории.

— И что же на сей раз я предугадал, — обратился я к Вано, когда тот повесил трубку.

— А то, Ник, что на черноморском побережье, кишащем вдоль и поперек социально опасными элементами, есть-таки тихий, мирный, почти райский уголок. Усек? Маленький закрытый поселок. Там занимаются науками и искусствами. Там кроткие, добропорядочные граждане и гражданки вежливо кланяются при встрече, а вечерами читают вслух стихи при свечах. Этакая вершина добродетели.

— И чем, если не секрет можем мы их привлечь? И открыть двери этого закрытого поселка? Не думаю, что они рассыплются в любезностях, увидев на пороге их райского уголка твой лысый череп и беззубую улыбку. Рай не для таких рож.

— Ты, Ник, тоже не совершенство. Хотя именно ты и поможешь. Они обожают заезжих столичных артистов. Тебе, правда, наверняка придется выступить. Но это пустяк по сравнению с тем, что мы наконец-то сможем отдохнуть, — хитро подмигнул Вано.

Это меня окончательно убедило. И мы тут же бросились собираться в дорогу.

За пару часов до отъезда я решился позвонить Васе. Я тянул с прощанием до последнего. Когда шансы на то, что она увяжется за нами, уже равнялись нулю. Южные красавицы с бронзовым загаром вряд ли поняли бы меня, появись я на пляже с бледнолицей девушкой.

— Васька, Вась, Вась, — замурлыкал я в трубку. — Представляешь, такой срочный отъезд, такие непредвиденные обстоятельства, такое…

— Ой, Ник, — не менее ласково замяукала она в трубку, — мне так жаль, что я не смогу поехать с вами. Я понимаю, что вы так этого хотели. Но эти дурацкие репетиции. Ты, надеюсь, не обижаешься?

Я нарочито обиженно вздохнул.

— Как жаль, Васек. Без тебя и море покажется всего лишь канализацией.

— Я знаю, Ник. Но все равно передавай морю привет. Скажи, что я еще туда загляну. Там, наверно, очень красивые девушки с бронзовым загаром, — не выдержала она.

— Да ну, Васек! — Я отчаянно замахал руками. — Это какой-то жалкий поселок для престарелых. Они крайне добропорядочны. Гуляют под ручку и все как один в панамах. Какие уж там девушки!

— Бедный Ник! Море — канализация. Девушки — престарелые. Как печальна твоя судьба. И ты так желал, чтобы я непременно поехала с тобой, что он нетерпения позвонил за пару часов до вылета.

Вася не выдержала и расхохоталась. Своим хрипловатым, приглушенным смехом. Черт побери, мне так всегда нравился ее смех! Но богатое воображение, рисующее смуглых красавиц на пляже, не позволило мне насладиться Васиным смехом до конца. И мы, пожелав друг другу удачи. И посетовав на предстоящее одиночество. Мило распрощались.

После полудня мы уже были в Джеркое. Слава Богу наш самолет удачно приземлился. И Крым нас встретил вполне радушно. Южным испепеляющим солнцем, духотой и пылью. Мы удачно вписались в стремительный поток отдыхающих, жаждущих как можно скорее сжечь свою кожу, упав на раскаленных песок пляжа. Нам постоянно приходилось уворачиваться и отбиваться от громоздких чемоданов и сумок. Поскольку с собой мы взяли только по небольшому рюкзаку, необходимость такого слалома нас обижала. Однако вскоре наши обиды мгновенно улетучились и мы поняли, что родились под счастливой звездой.

Едва прибыв на автостанцию. Нам торжественно сообщили, какие мы везунчики. Оказалось, что автобус в поселок Жемчужный, куда мы следовали, ходит только раз в неделю. В один из выходных дней. И то, этот день должен быть непременно нечетным. И ни в коем случае не совпасть с праздниками. А уж вообще недопустимо — с числом тринадцать, независимо от названия месяца. В общем, довольно сложная арифметика. В которой я и так туго смыслил.

Но Вано, у которого было юридическое образование, в отличие от моего — артистического, был гораздо сообразительней. И не преминул мне сообщить, что сегодня выходной день — суббота. К тому же — пятнадцатое. И к тому же — не праздник. И совсем слава Богу — не тринадцатое. Следовательно, через пятнадцать минут наш автобус сорвется с места. И если будем стоять, как полные идиоты, разинув рот и вычисляя время маршрута, то до следующих нечетных выходных его не увидим. Говоря «идиоты», он, естественно, подразумевал только меня. Так толком и не решив этот ребус, я ринулся за Вано в поисках нашего автобуса.

Нашли мы его на последней платформе, вскочив почти на ходу. И только тогда перевели дух. И, устроившись на заднем сидение, огляделись.

Автобус был совсем маленький и довольно пошарпанный. Но на удивление, все сидения были целы. Еще большим дивом явилось то что, он был битком набит пассажирами.

Я внимательно, насколько позволяло мое положение человека, сидящего на заднем сидении. Оглядел пассажиров, чуть пристав с места. И решил что самым достойным внимания из них является маленький сухонький старичок, восседавший по правую руку неподалеку от нас. Он был очень аккуратненький. В чистейших белых хлопковых штанах. Белой тенниске. И белой панаме. И к тому же — на его коленках торжественно возлежала кожаная черная папка. Что особенно впечатляло. И не позволяло усомниться в интеллигентности этого пассажира. А следовательно, к нему без особой опаски можно было обратиться, не услышав в ответ пожелания увидеть меня не в столь лестных местах.

Я толкнул локтем Вано. И кивнул на старичка. Товарищ меня понял без слов. И откашлялся. Но по собственному опыту я знал. Кто разговор с подобными стилизованными старичками лучше всего начинать мне. Рык Вано можно не так понять. Поэтому, только Вано откашлялся, я начал сам.

— Добрый день, — мило улыбнулся я старичку.

Он еще более мило улыбнулся в ответ. И даже слегка поклонился. Черт побери, и впрямь здесь обитают очень добропорядочные граждане.

— Добрый день, — ответил мне старичок. — Чем могу быть полезен.

Я давно отвык от такого общения. И даже бросил растерянный взгляд на Вано. Но поддержки от него ждать было бы нелепо. Поэтому пришлось вспоминать волшебные слова в одиночку.

— А у вас здесь красиво, — я вспомнил, что для гостя святое дело похвалить дом хозяев. И я кивнул за окно. — Одно наслаждение любоваться таким пейзажем.

Впрочем, я практически не лгал. За окном действительно было красиво. Наш автобус мчался по узкой горной дороге. Мимо махровых эвкалиптов. Запах которых просачивался через открытые окна. Мимо пальм и кипарисов. Сверкающих в южном солнце. И вдали синий-синий цвет неба плавно переходил в мягкую голубизну морских волн.

Старичок улыбнулся моим словам. И вслед за мной посмотрел за окно. И, уже не оборачиваясь, вежливо спросил.

— Простите за столь нескромный вопрос, куда изволите держать путь?

— Изволю… В поселок Жемчужный изволю… — запинаясь ответил я. Все еще не привыкнув к нужному ритму беседы.

— Ах, вот как! — всплеснул он руками. И удивленно на меня посмотрел. — Любопытно, любопытно.

Я, не понимая, пожал плечами.

— Ну, насколько я знаю, этот автобус следует в поселок Жемчужный.

— Правильно знаете, молодой человек. Но это конечный пункт следования автобуса. В основном люди выходят в райцентре Песочный. Вы сможете совсем скоро в этом убедиться сами. И до Жемчужного, смею полагать, будем попутчиками только мы втроем.

— А я слышал совсем другое о ваших местах. И смел полагать, что желающие сюда будут ломиться толпами.

— Будут ломиться толпами, — повторил за мной старичок, недовольно при этом поморщившись. — Какой неудачный подбор слов! Вы хотели сказать — хлынут толпы?

— Я хотел сказать только то, что сказал, — с легким раздражением в голосе ответил я.

— Ах, прошу вас, не обижайтесь! Я понимаете ли — местный учитель. А точнее — уже много лет пребываю на посту директора школы. Поэтому замечания в некотором роде стали моей профессией.

Автобус резко притормозил. И меня слегка отбросило назад. Пользуясь случаем я решил на время остаться в таком положении. Не собираясь больше перегибаться через сидение ради продолжения интеллигентной беседы, которая уже меня утомила.

Старичок оказался действительно прав — в Песочном вышли почти все пассажиры. За исключением нас с Вано, старичка-учителя, и еще мужчины и женщины, сидевших поодаль друг от друга. На остановке женщина обернулась, видимо, чтобы удостовериться в том, кто еще держит путь в Жемчужное. Заметив старичка, она тут же приветливо улыбнулась. И слегка кивнула головой. Видно, легкий поклон являлся древнейшей традицией Жемчужного, которую там все поддерживали.

— Здравствуйте, Модест Демьянович.

— Добрый день, Лариса Андреевна, — в свою очередь поклонился учитель.

Лариса Андреевна взглянула на нас без особого интереса. И тут же отвернулась. Но я сумел ее разглядеть. Но запомнить — вряд ли. Она относилась к тому типу женщин, черты лица которых очень правильны. И настолько же невыразительны. Соразмерность и правильность всегда запоминаются с трудом. И всегда мало о чем говорят.

На вид ей было лет сорок — сорок пять. Светлые волосы, собранные сзади в аккуратный «пучок». Маленький прямой нос. Тонкие губы. Вот, пожалуй, и все. Ах, да. Еще белый кружевной воротничок. «Тоже, наверняка, учителка,» — промелькнула у меня мысль.

И я был недалек от истины. Только автобус тронулся с места, старичок тут же повернулся ко мне, приблизил свое лицо и тихо сказал. В его голосе отчетливо слышалась гордость.

— Это наш библиотекарь. Прекраснейшая женщина! А какая умница! Вы знаете, благодаря ей выросло блестящее новое поколение в Жемчужном. Это особый дар — умение подбирать нужные книги для формирующейся личности. Согласитесь, этот дар дан не всякому. И согласитесь. Работа библиотекаря давно превратилась в некую формальность. А она является одной из важнейших среди воспитателей неокрепших юных умов. И если бы каждый библиотекарь работал не как заводная машина. Но и советовал, подбирал книги с учетом ума, таланта, характера отдельного индивидуума… О, общество сделало бы огромный шаг вперед. Но, увы. Теперь людей заменяют машины. И это тоже, увы, происходит совсем безболезненно. Поскольку разницы в общем-то никакой и нет. Вы согласны со мной, молодой человек?

Я пожал плечами.

— Вообще-то я не задумывался об этом.

— В том-то и дело! — старичок поднял указательный палец. — Мы отучились думать. И поэтому нас так легко заменить бесчувственными механизмами.

Мне порядком надоел этот высокообразованный старичок. И я за поддержкой обернулся к Вано. Который вальяжно раскинулся в кресле, прикрыв глаза. Я со злостью толкнул его локтем. Он недоуменно захлопал ресницами.

— Поговори с пожилым человеком, Вано, — оскалился я. — Наберись опыта общения.

Вано оглянулся на старичка. И насколько позволял его беззубый рот, приветливо улыбнулся.

— Гм, — начал он приветливую беседу. — А чего нас так мало едет?

Вано кивнул на практически пустой автобус. Как я и предполагал, его рожа и лексикон мало понравились учителю. Но Модест Демьянович, помня о своем воспитании, решил поддержать непринужденную беседу.

— Извините, молодой человек, — обратился он непосредственно к Вано. — Откуда путь держите? Если не секрет, с какой, так сказать, целью?

Вано сосредоточенно наморщил лоб. Видимо, подыскивая подходящие слова. Хотя выбор у него был не так уж и велик.

— Вообще-то мы столичные. На отдых к вам решили заехать. Знаете ли, у вас море, солнце, пляж. Для восстановления сил, можно сказать.

Старичок нахмурился. И покачал головой.

— Боюсь, вы ошиблись адресом, молодые люди. Я было думал, что вы в гости пожаловали. Что у вас здесь имеются родственники. А так… Уж и не знаю, что вам посоветовать. Вы понимаете, у наш поселок в некотором роде закрытый. Разумеется не в прямом смысле. Мы не военные и не секретные службы. Но уж издавна… Это можно сказать традиция Жемчужного. И каждый мэр эту традицию поддерживает. А жители свято чтут. Я постараюсь быть краток. Дело в том, что у нас малочисленный поселок. Каждый можно сказать — на виду. И все как один — почтенные граждане. Вот поэтому уже много лет у нас не наблюдается преступности. Да что там говорить! У нас никто и бумажки-то на тротуар не посмеет бросить. И Жемчужный всегда крайне чистый. И море не загрязнено. Трудно поверить? А вот так оно и есть! А представьте, если бы нахлынули туристы? Но мы стараемся не допускать столь несуразной оплошности. И каждый приезжий у нас на виду. В основном приезжают близкие родственники, реже — друзья. Но каждый обязательно регистрируется в мэрии. И за каждого, так сказать, поручается гражданин, который у себя приютил гостя. Увы, таковы правила. Может быть, несколько жесткие. Но, поверьте, мы живем, как в раю. И за много времени мы все стали друг другу почти родными. Мы живем тихо, мирно, не испытывая страха. В некотором роде напоминает общину, не так ли? Я не хотел бы вас разочаровывать, но поверьте: неподготовленному, просто заезжему и делать-то у нас просто нечего. Люди стремятся к развлечениям. К бурному, веселому, так сказать, времяпрепровождению. Но у нас это — увы! — невозможно. В Жемчужном нет ни ночных клубов, ни казино, ни других увеселительных заведений. Да что там говорить! И спиртное у нас продается крайне редко. Разве что по большим праздникам. Так что вам, столичным гостям… Уж и впрямь не знаю, что здесь вы будете делать.

Честно говоря, я это тоже уже не знал. И, покосившись на Вано, тут же заметил его зверскую рожу. Он тоже не ожидал такого. И сидел вылупившись на старичка, а вся его поза говорил о том, что пора как можно быстрее отсюда сматываться. Подальше от этой святой благодати. Не пустить же весь отпуск чертям под хвост!

— М-да, — печально протянул я. — Пожалуй, вы правы. Конечно, неплохо побывать в раю. Но как после рая возвращаться в ад? Это же просто издевательство! Так что уж лучше сразу домой, в ад. В привычную обстановку. К тому же, смею вас уверить, там не так уж и плохо.

Не скажу, чтобы старичку понравилась моя шуточка, но он не показал виду.

— В таком случае, молодые люди, почему вы выбрали именно это место. О нем знает не так уж и много людей.

— В прокуратуре знают, — радостно ответил Вано. Желая отомстить старичку.

— О! — воскликнул учитель. — Неужели вы с прокуратуры! Замечательно! Вы вполне можете здесь почерпнуть положительный опыт. Наш поселок, смею вас уверить, — несомненный образец для подражания.

— Не сомневаюсь, — хмуро ответил я. Поскольку проводить образцово свой отпуск я не собирался. И с тоской подумал, что не солгал Васе. Когда говорил, что красавицами-смуглянками здесь и не пахнет. А только старички и все в белых панамах. Но разве Васька поверит, когда я ей расскажу, что проводил солнечные дни за интеллектуальными беседами. Потягивая томатный сок. И прочитывая одну за другой книжки из местной библиотеки. Которые мне подберет сама библиотекарша. Учитывая мои умственные способности. И клянусь — там не будет ни одного детектива. Да Василиса меня просто на смех поднимет. И я в жизни не докажу, что — не распутник и не пьяница. А в очередной раз выйду наглым-пренаглым лгуном.

Когда мы мило вели беседу с учителем, в ходе которой я черпал все больше сведений о преимуществе здорового образа жизни. Краем глаза я замечал, как библиотекарша оглядывалась. И пялилась именно в мою сторону. Это меня совсем не обрадовало. Может, они и образцы для подражания, но наверняка человеческие страсти им не чужды, а возможно и любовь совсем не порицаема. Правда, наверняка в самом благопристойном виде. Чтоб сразу — под венец. А меньше всего в жизни мне хотелось венчаться с библиотекаршей. Разве затем я сбежал от Василисы, чтобы пожениться в этом чудовищном месте! И когда она резко вскочила с места и подбежала к нам. Я ненароком повернулся к окну и стал разглядывать проплывающий пейзаж.

— Ах! — воскликнула дамочка. — А я вас знаю! Пару лет назад вы были моим кумиром. Вы Задоров! Ведь правда! Никита Задоров! Боже, сколько профессионализма было в вашей игре! А какой талант! Вы безусловно внесли большой вклад в развитие отечественного кинематографа! Боже, какая удача для Жемчужного что вы оказали честь своим посещением! Вы непременно должны у нас выступить!

Ну вот тебе раз! Еще этого не хватало. Да, самое время было сматываться.

— Я конечно, благодарю вас за столь лестные слова. Но… Но, к сожалению, вышла ошибка. Мы понятия не имели об этом прекрасном городе. И насколько я понимаю, нас здесь не ждали. И поэтому…

— Что вы, — замахал руками старичок. — Это уж вы меня извините, старого невежду. Знаете, я-то в кино бываю редко. Да и телевизора у меня нет. Он поглощает столько времени! Но поверьте, знаменитостям мы всегда рады. Поэтому, милости просим!

— Нет! — дружно выкрикнули мы с Вано. И были готовы уже сорваться с места. И мчаться со всех ног. Подальше от этого рая. Который мне все меньше нравился.

— Вы нам отказываете? — обиделся учитель. И тут же печально вздохнул. — Но, боюсь, у вас нет выбора. И вам недельку придется здесь отдохнуть.

— А разве этот же автобус не отправится назад, в Джеркой? — с плохо скрываемым страхом промычал Вано.

— Увы. Только через неделю. Такой здесь порядок.

— Ну, в таком случае, мы на попутках, — уже решительно заявил я.

— Тоже, боюсь не получится, — еще печальнее вздохнул Модест Демьянович. — Мы уже давно переехали ту зону, где свободно ходят автомобили. Я же вам объяснял, что к нам никто не заглядывает. Да через часок мы будем на месте.

— Но у вас… У вас же есть автомобили! Хоть у кого-нибудь! Или это тоже противоречит вашему миропониманию? — не унимался я.

— В некотором роде — да. Знаете ли, задымленность, выхлопные газы. У нас безупречно чистое экологическое пространство. Правда, мэру положена машина, не буду лгать. Но она давно в ремонте. Да и к чему она? Автобуса вполне достаточно.

— А если какое-нибудь ранение, смертельный случай, катастрофа, землетрясение, черт побери! — уже почти кричал я.

— Ну и что? — невозмутимо ответил учитель. — У нас прекрасная клиника. Прекрасная прокуратура. Прекрасная спасательная служба. У нас все. Повторяю. Абсолютно все есть. И все на высочайшем профессиональном уровне. Вы еще сможете в этом убедиться. Нам чужого не надо. Наш поселок, если хотите — это и город, и государство. И мы не посягаем на чужие границы. И в свою очередь никто не трогает нас. Это своего рода соглашение. И нас оно вполне устраивает.

Вот так влипли! Неужели здесь придется торчать еще неделю! Только этого не хватало.

— И все-таки мы попытаемся взять машину у мэра. Если надо, я сам ее починю.

— Ради Бога! — умиленно проворковал учитель. — И все-таки меня, старейшего жителя поселка обижает, что вы, столь уважаемые, столь талантливые люди отказываетесь принять наше приглашение. Поверьте, эту честь мы оказываем не каждому.

— Охотно верю, — недовольно пробурчал я.

— Но мы бы обошлись и без этого, — довольно резко ответил Вано.

Создавалось ощущение, что мы в ловушке. Правда, пока что не верилось, что из нее нет выхода. Это же не каменный век!

Мы с Вано демонстративно откинулись на сиденьях. Давая понять, что разговор закончен. Впрочем, злиться нам было не на кого. Кроме самих себя. Разве мы не мечтали вырваться из сумасшедшего города? Из надоевшего круговорота работы! Разве мы не подыскивали самое экологически чистое и самое нравственное место на земле. Что ж! Мы вполне могли себя поздравить. Мы его успешно нашли.

Через несколько минут мне стало жаль и старичка, так гордившегося своей маленькой родиной. И библиотекаршу, так искренне восхищающуюся моим талантам. В конце концов не они же силой нас сюда затащили. И они имеют права устраивать свою жизнь по своему разумению. Кого волнует, что это не устраивает меня. В конце концов неделя отпуска это еще не весь отпуск. А поправить здоровье нам тоже не помешает.

— Ладно, Вано, — подбодрил я товарища. — Не на всю же жизнь. В конце концов это нам хотя бы поможет глубже разобраться в природе преступности. Вернее, в причинах ее отсутствия.

Вано ничего не понял. И хмуро промолчал. Он менее моего был склонен к альтруизму и смирению.

Старичок, услышав меня, обернулся. И часто заморгал ресницами. Ему так хотелось поболтать. Мне в очередной раз стало его жаль. И я приветливо ему кивнул. Он с готовностью начал беседу. Если бы я не понимал, что он просто старый интеллигент, я бы подумал, что он просто старый сплетник. С богатым словарным запасом.

— Напрасно вы так, Никита… Это, наверно, моя вина. Я вас почти напугал. Я же понимаю, вы люди молодые. Но поверьте, я могу даже поклясться. Что у нас вам скучать не будет! Разве, чтобы не скучать, обязательно напивается или посещать сомнительные заведения?

— Не обязательно, — на всякий случай согласился я, хотя не во всем был согласен.

Меня тоже раздражали и игорные дома, и ночные клубы, и публичные притоны. Более того — я был их ярым противником. Но меня всегда настораживала и чрезмерная чистота и стерильность. За которой всегда обязательно что-то скрывалось. Как правило, далеко не чистое. И не стерильное. Мне гораздо симпатичнее были обычные люди со своими слабостями и ошибками, нежели холодные манекены. Но вслух я об этом не сказал, решив не перечить Модесту Демьяновичу. И заметил, что тоже терпеть не могу увеселительные мероприятия. Предпочитая узкий круг людей.

— Вот и замечательно! Вы познакомитесь с прекраснейшими людьми! Более того, вы познакомитесь с одним гением! О, это человечище в науке! Он в некотором роде скрывает свое пребывание здесь. Вы знаете, он стоит на грани величайшего открытия века! И поверьте мне, скоро его имя прогремит на весь мир! Впрочем, вы вскорости сами от него все узнаете!.. Но он не единственный! Какой замечательный человек — муж Ларисы Андреевны! Он кстати, коллега вашего друга. Юрист. Не менее — ученый. Каждая его лекция — маленькое произведение искусства. Кстати, сегодня же вы сможете в этом убедиться. Ну, а взять нашего мэра! Разве не его стараниями, его усилием, терпением и неуклонным следованиям традициям Жемчужный является едва ли не единственным в стране, если не в мире, местом, где можно жить без страха и опасения не только за свое здоровье, благополучие. Но и быть уверенным в нравственности своего ближнего. И любить своего ближнего. Искренне любить. Вот вы, Ник, положа руку на сердце, часто встречали на своем жизненном пути людей, в которых можно быть уверенным до конца? Молчите. Я так и знал.

— Да, Модест Демьянович, я не раз сомневался в людях. Но это не значит, что я их не любил. Даже когда они совершали ошибки. Возможно. На ваш взгляд, безнравственные поступки. Но я их старался понять. У меня же создается впечатление, что вам трудно понять тех, кто на вас не похож.

— И в этом вы не правы! И тоже сможете убедиться, побывав у нас.

— Значит и у вас не так уж все гладко? — я с любопытством взглянул в светлые глаза учителя.

— Но вы же боитесь безупречной жизни, Ник. Поэтому я и пытаюсь вам втолковать, что и у нас не все уж так безупречно. И мы пытаемся понять тех, кто не всегда следует моральным принципам. Более того. Не просто понять. Простить. И перевоспитать. Ведь истина, согласитесь одна.

— Неужели? И вам знакома ее формула?

— Я думаю, она знакома всем. Но не каждый — даже себе — признается в этом. Абсолютное знание истины накладывает на человека определенные обязательства. А именно — следовать ей. Но не всякому этого хочется. И люди стараются доказать и себе, и другим, что есть множество других истин. И одновременно находят множество опровержений истины, единственной и настоящей.

— И кто же если не секрет в вашем кристально чистом Жемчужном пытается эту абсолютную истину опровергнуть?

— Тут далеко ходить не надо. Вот эта заблудшая овца, — и старичок кивнул на человека, сидящего впереди нас.

Этот парень за всю поездку не проронил ни словечка. Ни одним движением не привлек к себе внимания. Так, что я даже на время забыл про его существование. А теперь оказывается, что он — основной ниспровергатель единственной истины. Может, он не такой уж плохой парень на самом деле? Как ни странно, но мне, уже год копающемуся в криминальной грязи, все равно были симпатичны люди ошибающиеся. Конечно, если они не законченные подлецы.

— Видите его, Никита? Вот он такой всегда. Угрюмый, со злобным недоверчивым взглядом. Словно всегда смотрит на вас, а в кармане держит кулак. Заранее предполагая, что вы этот кулак можете и заслужить. Его так у нас и прозвали Угрюмый. Знаете, многие уже плохо помнят и имя его, и фамилию. Просто — Угрюмый. Согласитесь, прозвище прилипает не просто так. Когда человек фактически теряет свою индивидуальность. И остается лишь обобщенное понятие.

— Но в таком случае, что ему делать в вашем поселке. И зачем он вам нужен?

— И это не такой уж простой вопрос. Он уехал с нашего поселка сразу же после окончания школы. Что-то его видите ли здесь не устраивало.

— Ну, это вполне логично. Он, возможно, хотел продолжить учебу. Или у вас учения тоже не почитаются? Ведь они зачастую ведут к моральному разложению. «Собрать бы книги все, да сжечь».

— Ну, зачем столько иронии, Никита. Ведь вы уже знакомы с нашей библиотекаршей. И знаете с моих слов методы ее работы. И потом… Разве я не упоминал, что у нас есть и колледж, и университет. Где работают прекрасные специалисты.

— Ну да! — искренне удивился я. — А говорили, что это поселок.

— Так и есть. Ограниченное количество жителей. В некотором роде — община. Нас мало. Мы работаем на себя и своих детей. Нам достаточно того, что имеем.

— Но, возможно, ему, — я кивнул на угрюмого пассажира, — этого не хватало. Он рвался увидеть другие города. Возможно, ему импонирует жить в столице. Где масса не только притонов и увеселительных заведений, но и, к вашему сведению, — музеев, театров, библиотек. Где можно получить пинка под зад. А можно и поймать свой шанс. Разве не так?

— Ну, что ж. Он свой шанс и поймал. И это результат его любви, скорее, к грязным местам, нежели к библиотекам. Его на первом же курсе выгнали из института. А затем — вполне закономерный путь. Пьянство, разгул, опасные делишки и в итоге — тюрьма. Лучшие годы вычеркнуты из жизни. Потом женитьба, запоздалое и сомнительное раскаяние. В результате — он здесь. В результате — его дочь тоже не образец для подражания. А сам он — опустившийся до самого дна человек.

— И все-таки вы его приняли.

— Мы не имели права его не принять. Он здесь вырос. Он имеет право на свой дом, в котором умерли его родители. Так и не дождавшись его. И потом… Потом он дал нам слово.

— И неужели сдержал? — я чуть не расхохотался нелепости этого предположения.

Учитель бросил на меня недовольный взгляд.

— Конечно, наполовину. Не все сразу. Во всяком случае, он не ворует, почти не дерется. И меньше пьет. Поймите, он сын нашего города. И мы обязаны его наставить на истинный путь. Хотя… Хотя если честно, я слабо верю в его полное исправление. Мы его упустили. Скорее всего он — конченый человек. И в этом и наша вина. И поэтому мы не имеем права теперь от него отказаться. Это было бы антигуманно. Во всяком случае, у его дочери есть шанс.

— Неужели она так плоха?

— Более того — она крайне дурна!

Насколько крайне она дурна, учитель так и не договорил. Неожиданно раздался такой гром, что казалось наш автобус вот-вот перевернется. Учитывая, что мы как раз мчались по склону большого оврага, эта вероятность возрастала. Мы, слава Богу, удержались. Но хлынул ливень. Он отчаянно хлестал по стеклам. И все немногочисленные пассажиры бросились закрывать окна.

— Да уж, — выдохнул я, вновь усевшись на место. И вглядываясь в затуманенное дождем окно.

Еще одна радость! Я спасался от осени. Я рассчитывал на продолжение лета. Которое вполне заслужил. Но она и здесь нас достала. Мало того, что мы попали в какое-то идиотское место. Более того нас ждала перспектива проторчать в какой-нибудь дурацкой гостинице, не высунув даже носа из-за дождя. Мне уже не нравился отпуск. И я проклинал всех вместе взятых смуглых девиц, на которых польстился. Вано согласился с моим немым отчаянным монологом. Но вслух.

— Все, Ник. Нам кранты. Ну и влипли же мы! Теперь останется от скуки только повеситься. Хотя бы Васька была с нами.

— Не с нами, а со мной, — поправил я Вано. — Впрочем, у нас есть единственный шанс отдохнуть.

— Ну? — глаза Вано зажглись надеждой. Но я тут же залил холодной водой этот огонь.

— Все очень просто, Вано. Мы отдохнем, хорошенько отоспавшись в течении целой недели. Такой шанс тоже не всегда выпадает. То работа, то пустые развлечения. А здесь — ни того, ни другого. Так что крепись друг.

— Спасибо за утешение, — скривился Вано. — И все-таки я не собираюсь здесь впадать в спячку. Я не медведь. Мне хватит и одной полноценной ночи. А завтра же мы прижмем этого мэра к стенке. И двинемся в обратный путь. Клянусь, я это сделаю. Даже если мне придется угнать машину.

— Ты единственный за долгие годы совершишь здесь преступление. И наверняка тебя впишут в книгу Гиннесса этого паршивого городка…

— Ну вот и почти все, — торжественно заявил старичок, вновь обращаясь к нам. — Почти приехали, молодые люди.

Мы как по команде повернулись к окну. Чтобы разглядеть этот райский уголок. Но это было практически невозможно. Из-за запотевших стекол и внезапно наступивших сумерек.

Автобус резко притормозил. И мы, прихватив рюкзаки, двинулись к выходу. Пропуская угрюмого парня, и милую библиотекаршу. За нами еле поспевал стерилизованный старичок. Неплохая компания, учитывая что нам с ней придется провести целую неделю. Нет, Вано прав. Лучше уж угнать автомобиль.

— Вы назад не изволите ехать, — на всякий случай спросил я у шофера.

Он молча мотнул головой.

— Ну хотя бы завтра с утреца, — не сдавался я.

— Это невозможно, — поспешил на помощь водителю неугомонный старичок. — Он здесь живет. И только раз в неделю подрабатывает ездой на этом вот собственном автобусе.

Ну, что ж. Во всяком случае утешало, что кроме единственной машины мэра можно еще угнать и автобус. А поскольку шофер редко разговаривает, возможно, он и не броситься с криками за нами.

Мы вышли на воздух. Дождь заметно уменьшился. Фонари в бронзовой оправе позволили нам оглядеть каменную круглую площадь, на которой мы стояли.

— Это наш центр, — с гордостью поведал старичок. — Отсюда легко добраться в любую точку поселка.

— И куда нам следует добираться?

Старичок посмотрел на часы, прикрепленные цепочкой к карману его белоснежной тенниски.

— А знаете что! — радостно воскликнул он. — Можно прямиком в наш местный клуб. Там как раз муж Ларисы Андреевны читает лекцию. Там вы и сможете увидеть всех жителей нашего городка. К тому же, у вас нет шансов попасть даже в гостиницу. В это время все у нас закрыто. Поскольку все граждане спешат в клуб. Искренне вам советую. Не пожалеете.

Я был готов задушить этого задорного старикашку. Промокшие, продрогшие, голодные и уставшие как тысячу чертей, мы почему-то бодрячками должны теперь скакать в какой-то идиотский клуб. Да еще на лекцию. Чушь какая-то.

— С великолепным началом отпуска тебя, Ник, — мрачно и одновременно торжественно произнес Вано.

— Взаимно, Вано, — не менее мрачно выдавил я, свирепо поглядывая на Модеста Демьяновича.

Однако мой взгляд несколько смягчился, как только я заметил поодаль Угрюмого. Но не он меня заинтриговал.

Угрюмый очень оживленно беседовал с какой-то девушкой, которая, судя по всему, его встречала. О, что это была за девушка! Именно ее я рисовал в своем воображении, когда, послав к черту сумасшедший город и удрав от Васи, бросился в эту райскую дыру.

Стройная, гибкая, босоногая… Ее кожа отливала бронзовым загаром. Ее огненно рыжие волосы сверкали капельками дождя в освещении уличных фонарей. Ее длинно хлопковое платье насквозь промокло, подчеркивая совершенные линии ее тела. Она жгучими черными глазами смотрела на меня, вовсе не слушая Угрюмого. И вызывающе улыбалась белозубой улыбкой. Этакая сумасбродная дикарка. Она так была непохожа на этот благочестивый городок, что я ненароком подумал, будто учитель просто надо мной подшутил. Мой отпуск постепенно приобретал смысл.

От этих сладких мыслей меня оторвал голос Модеста Демьяновича.

— Что ж, двинемся в путь, молодые люди?

Я уже был готов идти куда угодно. Если в Жемчужном все девушки такие. Мне Жемчужное начинало нравиться.

Вано мгновенно понял смену моего настроения. Не ускользнула это и от цепкого взгляда учителя.

— Я же вам говорил, — кивнул он на девушку.

— Вы говорили, что она крайне дурна, — улыбнулся я. — Но положа руку на сердце, мне такие дурнушки по вкусу.

— Значит у вас не все в порядке со вкусом, — недовольно поморщился старичок.

Но моему другу Вано так не показалось. И он заговорщицки мне подмигнул.

Клуб был маленький, но довольно уютный. Кремовые жалюзи, керамические светильники, кожаные кресла и полукруглая сцена.

Места были уже все заняты скромными жителями Жемчужного, жаждущих как можно скорее вкусить плоды познания. Никогда в жизни не видел, чтобы люди с такой охотой желали послушать лекцию.

Мы примостились в последних рядах. Но это не помешало окружающим нас заметить. И слушатели, повернув головы от сцены, дружно и с любопытством оглядывали нас с Вано. Мне их любопытные взгляды ничего не сказали. В них не было ни настороженности, ни чрезмерной радости. Просто обыкновенное человеческое любопытство. Во всяком случае мы ведь пришли с учителем. И никакой опасности поэтому для их чести и морали не представляли.

Вскоре на сцену вышел лектор. Как я понял — муж нашей недавней попутчицы Ларисы Андреевны. Лысоватый и худощавый. Его близорукие глаза скрывались за толстыми линзами очков в толстой роговой оправе. Он, как и его жена, относился к типу не запоминающихся людей. И с виду казался довольно спокойным. Но я все же уловил, что под этим нарочито показным спокойствием скрывается довольно нервная, импульсивная натура. И чем более он старался делать медлительные жесты, говорить тихим и спокойным голосом. Создавалось впечатление, что этот человек на грани срыва. И я стал прислушиваться к его лекции. И чем больше прислушивался, тем больше убеждался, что учитель не солгал. Утверждая, что это незаурядная личность.

Он действительно блестяще читал лекцию. Лаконично, кратко. Без излишнего пафоса. Но и не без утонченной проникновенности. Похоже, он хорошо был знаком с принципами древних ораторов. Да и тема лекции была незаурядна, и похоже — выстрадана. Многие столичные ученые могли бы позавидовать мастерству этого человека.

Лектор излагал не просто проблему одного из тягчайших преступлений — убийства. Его мысль была гораздо глубже. Потому что во главу угла ставился не закоренелый преступник. И даже не просто человек, ставший убийцей по воле обстоятельств. В центре внимания была личность. Высоконравственная, талантливая личность. И вопрос ставился так — как поступить правосудию, если присутствует факт, что убийцей стал человек, который все годы служил образцом для подражания. И не только. Благодаря этому человеку общество достигло определенного прогресса. И без которого, к примеру, развитие науки либо искусства было бы практически немыслимо. Впрочем, речь могла идти не только о выдающейся личности. Но, к примеру, просто о честнейшем, благородном гражданине. Который, к примеру, во время войны или стихийного бедствия спас не одну жизнь?

Следовательно, ставился вопрос, да — это человек совершил сегодня тягчайшее преступление. Но способны ли его предыдущие дела перевесить этот страшный поступок? К тому же, если и после преступления он не изменился. Он по-прежнему нужен обществу. Он по-прежнему — будет и далее двигать прогресс. И в будущем его вновь ждут блестящие победы. Что в таком случае есть это единственное преступление? И кто в этом случае должен выносить приговор? Несколько судей, следующих штампованным истинам буквального закона. Либо все должен решать высший суд?

Впрочем, одними голословными рассуждениями лектор не ограничился. Он привел блестящий пример. О котором ни я, ни мой друг Вано понятия не имели. Оказывается, что книгопечатание впервые изобрел не Иоганн Гуттенберг. Когда в середине XV века напечатал в Майнце 42–страничную Библию. А некий француз. Который умер еще в XIV веке. Но к несчастью для всего человечества. Сразу же после своего открытия, так и не успев его обнародовать, он убил человека. Которого подозревал в связи со своей женой (при чем его подозрения не оправдались и были основаны лишь на болезненной мнительности ученого, что еще больше отягощало его вину). И его казнили. Его открытию тогда не придали никакого значения. И человечество в своем развитии оказалось отодвинутым на век назад.

— Безусловно, это была большая потеря для науки! Безусловно! Особенно, когда мы смотрим на это дело спустя столетия. В разрезе истории. И нам этот человек представляется великой личностью своей эпохи. А несчастную жертву преступления мы не видим и не хотим видеть. Поскольку он не представлял никакой ценности для человечества. Это был обыкновенный парень. И мы забываем, что он тоже имел права на жизнь. На полноценную долгую жизнь. Мы закрываем глаза на то, что он стал невинной жертвой, пусть и выдающейся личности. Прошло немало веков. И тем неинтереснее нам становится его смерть. И тем мы больше печалимся о трагичной судьбе ученого. Из-за казни которого, историю отбросило на пару веков назад. Но скажите, дорогие мои земляки! Разве для вас имело бы значение, если бы вы или ваш близкий несправедливо погиб от руки закоренелого преступника или выдающегося человека? Смерть — она всегда смерть. Несправедливая смерть — тем паче. Поэтому несмотря на победы науки. На достижения и открытия. Наш долг не обобщать историю и прогресс. Мы прежде всего должны видеть отдельного человека в этой истории и в этом прогрессе. И никто не имеет права посягать на жизнь ближнего. И в случае совершения преступления знак равенства между закоренелым негодяем и благородной личностью может стоять. К тому же, если учесть, что и жертва могла бы принести пользу обществу. Следовательно… Следовательно буквальный суд, писаные обществом законы справедливы. А высший суд… Он существует независимо от них. И я более, чем уверен, что если бы А. уклонился от наказания, его открытие все равно не принесло бы пользы людям. И рано или поздно его настигло бы божье наказание. Поэтому наш суд на земле ни в коем разе не отделим от суда на небе. Просто он свершается быстрее. А божий суд как бы контролирует, корректирует, упорядочивает его. Но об этом мы поговорим в следующий раз. Спасибо за внимание.

И лектор, слегка поклонившись, с тем же невозмутимым спокойствием, с которым он обманул всех слушателей (но только не нас с Вано) скрылся за сценой.

— Ну как? — глаза Модеста Демьяновича блестели во мраке полутемного зала.

— Блеск, — искренне ответил я.

— Только что-то я не пойму, — прибавил Вано. — Какое отношение эта тема имеет к вашему городку. Где никто даже курицу у соседа не сворует. Не то что — убийство. Да еще с такой крайне философской направленностью.

— Чем больше знаешь о преступлениях, чем больше вникаешь в их подробности. В психологию преступника. Тем меньше шансов, что оно произойдет. Разве не так, молодые люди? Каждый с помощью лектора как бы прокручивает его. Ставит себя на место убийцы и его жертвы. И тем самым ограждает себя он страшных случайностей и от страшных мыслей. Которые наверняка посещают каждого смертного.

У меня лично на этот вечер вообще уже никаких мыслей не осталось. Разве что одна — поскорее избавиться от этого назойливого старичка. И приткнуться к какой-нибудь подушке. На большее я не рассчитывал.

Вано угадал мои мысли. И мы собрались вежливо смыться. Но это было сделать не так-то просто, поскольку Модест Демьянович вызвался нас провожать. От этого гостеприимства можно было чокнуться. Однако мы милостиво согласились. Потому что понятия не имели, куда идти в поисках этой долгожданной подушки.

Модест Демьянович еще пытался уговорить нас познакомиться с цветом Жемчужного. Но мы наотрез отказались, ссылаясь на крайнее переутомление. И поспешили поскорее покинуть клуб во избежание дружеских рукопожатий и вежливых знакомств.

— Но ничего, у вас еще будет время познакомиться с нашими уважаемыми гражданами, — радостно заключил уже на свежем воздухе учитель. Чему мы и вовсе не обрадовались. Поскольку предпочитали. Чтобы времени у нас на это не оставалось вообще.

Дождь уже закончился. И опьяняющий свежий воздух ударил нам в голову. Похоже, здесь и впрямь с экологией все в полном порядке.

Мы шли быстрым шагом по прямой улице, освещенной фонарями. Обычный стандартный поселок. Правда, чрезмерно чистенький и аккуратненький. Дома по левой стороне выкрашены в розовый цвет. А по правой — в голубой. Большие богатые особняки, утопающие в пышной цветущей зелени. Огороженные изящными металлическими заборами. Скорее, в целях порядка, а не в целях самозащиты. Защищаться в Жемчужном было не за чем.

— Вы остановитесь в нашей гостинице, — тараторил неугомонный Модест. — В общем-то, гостиница — это громко сказано. У нас мало приезжих. Если кто и приезжает, то останавливается у родственников. И гостиница скорее предназначена для гастролеров или районного начальства. Но и они к нам наведываются крайне редко. Поэтому это условное название — гостиница. А вообще это исторический памятник архитектуры конца XIX века. Верхние этажи предназначены для гостей. Но там пока живет только профессор Заманский, о котором я уже имел честь вам сообщить. Он у нас проживает меньше года. И не успел еще толком обосноваться. Да и времени у него фактически нет. Впрочем, его вполне устраивают апартаменты нашей усадьбы. А внизу — холл. Там в основном и проходят наши, так сказать, увеселительные мероприятия.

— М-да? — я с любопытством взглянул в лицо Модесту.

Он захихикал.

— О, это не то, что вы думаете! Ваша фантазия работает только в одном направлении. И вы скорее судите по своему образу жизни. Увеселительные — для нас это нечто другое. Мы пьем чай, очень много философствуем, более молодые танцуют. Более пожилые играют в карты.

— Карты — это азартная игра, Модест Демьянович, — Вано шутливо погрозил ему пальцем. — Да будет вам известно — это один из пороков человечества.

Модест тут же согласно кивнул.

— Да, но не в нашем случае. Порок рождается из конечной цели игры. Мы же играем только на мысли. Не понятно? Что ж. Вы сможете убедиться. Каждый проигравший обязан в течении пяти минут придумать афоризм. Который потом долго цитируется жителями нашего поселка. И записывается в нашу местную книгу премудростей. А карты… Разве вы станете отрицать, что они развивают логику и память. К тому же кроме карт у нас есть уйма других развлечений. И шашки, и шахматы, и бильярд. Вы знаете, мы порой засиживаемся до утра. Время летит поразительно быстро! Счастливые часов не наблюдают. Что доказывает, что счастье можно найти не только в пороках. Но и в добродетельных невинных занятиях. Главное, чтобы это исходило от чистого сердца. Недаром к нам ни разу не заглянул Угрюмый. Ему эти удовольствия непонятны.

— А его дурнушка дочка? — полюбопытствовал я.

— Ее мы сами там не желаем видеть, — нахмурился Модест. И тут же перевел разговор на другое. — Вот так, молодые люди. И сегодня, в выходной, да еще после лекции, нам будет что обсудить. Не желаете присоединиться?

— Нет! — дружно выкрикнули мы с Вано. — Мы желаем только одного — отдохнуть.

— Вот видите! Вы проделали не такой уж большой путь со столицы. А уже утомились. Это доказывает, что ваш образ жизни ведет к преждевременной старости. И мне вас искренне жаль, молодые люди.

Нам тоже было себя жаль. Поскольку, казалось, мы никогда в жизни больше не увидим подушки.

Но, благо, на горизонте, в самом конце поселка засветились огни так называемой гостиницы, на которую нам указал Модест. И название — гостиница — действительно имело довольно условное понятие. Как и говорил старичок, это был великолепный памятник архитектуры начала столетия. Усадьба, вобравшая в себя весь высокопарный дух того времени. Который, казалось, навечно поселился в стенах этого здания. Мы это сразу же почувствовали, как только перешагнули порог гостиницы.

Модест широко распахнул дверь. И перед нами предстал просторный холл. В центре его стоял круглый стол из красного дерева, покрытый кружевной белой скатертью. Над ним низко свисала бронзовая люстра, обрамленная такими же бронзовыми подсвечниками. Впрочем, подобные старинные подсвечники были расставлены повсюду. На черном рояле. На низком буфетике. На секретере. А на бежевых стенах были развешаны картины в громоздких солидных рамах.

И мне показалось, что сейчас нам навстречу выйдет лакей в белых панталонах и расписных башмаках, прижимая к груди чистую белоснежную салфетку.

Впрочем, я был недалек от истины. Нас встречали. Конечно, не лакеи. Еще чего не хватало! Но по тяжелой высокой лестнице. Судя по всему, ведущей в верхние апартаменты для гостей. Спускались хозяева. Аккуратности и почтительности им было не занимать.

Она была довольно миловидной дамой лет тридцати пяти. Ее белокурые волосы были уложены в пышную прическу. Над пухлыми алыми губами отчетливо виднелась весьма пикантная родинка. Пышную фигуру хозяйки подчеркивало строгое облегающее коричневое платье в том же стиле прошлого века, делая акцент на осиной талии и крупных бедрах.

Вано даже вздохнул от восхищения, поскольку подобные дамочки были в его вкусе. Но я грубым толчком локтя прервал этот похотливый вздох. Указав на мужа хозяйки. Как и подобает прошлому веку и подобному особняку, ее муж был толстеньким коротышкой с тремя волосинками на круглой голове. К тому же его щеки горели румянцем, а глаза — нескрываемой ненавистью к нам.

Однако вопреки взгляду его толстые губы расплылись в милой улыбочке. И он пропищал тонким голоском.

— Добро пожаловать, дорогие гости. Мы всегда рады приезжим! Мы уже имели честь вас видеть в клубе, на лекции. И поспешили, не дождавшись ее окончания сюда, в свою гостиницу. Что бы встретить вас подобающим образом.

Мы с Вано улыбнулись ему в ответ с той же долей откровенности. А Модест тут же поспешил нас представить друг другу. Они действительно были хозяевами гостиницы. И хозяевами особняка. Который, видимо, в свое время успели приграбастать к своим рукам. Дамочку звали Лилия Аркадьевна. Но она попросила называть ее просто Ли-Ли. А ее симпатягу-муженька величали Кирилл Леонидович. Но он попросил называть его просто Ки-Ки. А совместная их фамилия была Котовы. Но тут уж они никакие сокращения не допускали. Хотя я уже хотел было предложить величать их просто супругами Кис-Кис. Но вовремя сообразил, что они ненароком могут и обидеться.

Супруги Кис-Кис любезно провели нас в номер на второй этаж. И вежливо откланявшись, удалились, заметив на прощание, что пригласят нас к ужину.

Мы огляделись. В отличие от старинного холла, номер был оборудован вполне современно. И был рассчитан явно на приезжих. Которых не обязательно должен радовать стиль XIX века, не отличающийся большими удобствами. Наш новый приют был вполне удобен и главное — с душевой комнатой и балконом.

Жизнь мне показалась не такой уж и плохой. Когда я вслед за Вано принял душ. И разрумянившийся, ослабевший, бухнулся на мягкий диван. Жизнь мне показалась очень даже милой. Когда я заметил на журнальном столике бутылочку коньяка.

— Ну, Вано, ты и плут, — я рассмеялся.

— Я, конечно, не мог предположить, что мы окажемся в плену у сухого закона. Но разве это когда-нибудь помешает? — он указал на бутылку. — Мне лично нет!

— Мне лично тоже. Но не думаю, что этому обрадуются наши гостеприимные хозяева, учуяв за ужином экзотический и давно забытый запах.

— Ну, выпить перед ужином — святое дело! — торжественно заявил Вано, суетливо разливая коньяк по чашкам, явно предназначенным не для него. — И потом, Ник, как еще мы можем отметить переход к новому, здоровому образу жизни.

На это мне нечего было возразить. И я долго не сопротивляясь, чокнулся с Вано полно налитой чашкой.

Но не успели мы вдоволь насладиться прелестями отдыха. Как в дверь постучали. И мы, как школьники наспех спрятав бутылку. Выслушали приглашение семьи Кис-Кис к ужину. Нам ничего не оставалось, как спуститься в холл. Мы договорились поменьше болтать, дабы не испугать своим благовонием наших новых друзей.

А друзья, судя по всему, в полном сборе в ожидании сидели за круглым столом. В холле царил полумрак. Электрический свет сменился мерцанием зажженных свечей. И их аромат распространялся по всей комнате. Его дополнял аппетитный запах дичи, жареного картофеля, овощных салатов.

Невольно сглотнув слюну в предвкушении вкусненького. Мы понимали, что прежде всего нужно познакомиться. Эту миссию вновь взвалил на себя Модест Демьянович.

Кроме знакомых нам уже четы Кис-Кис и библиотекарши Ларисы Андреевны с мужем-адвокатом Кириллом Николаевичем, лекцию которого мы совсем недавно прослушали. Мы имели честь познакомиться с семьей мэра Жемчужного.

Глава города — Соколов Глеб Александрович, весьма симпатичный, мускулистый мужик из серии «агент-007». Ему бы в рекламах сниматься. Уж очень его внешность была далека от представлений о морали. Впрочем, внешность зачастую обманчива. Жена его, Диана, весьма подходила этому красавчику. Будь это любой другой город на планете, где существуют рекламные или модельные агентства. Я бы голову дал на отсечение, что она бывшая супермодель. По-прежнему молодая, несмотря на то, что ей уже наверняка за сорок. Длинноногая, с огромными слегка раскосыми глазами и томным взглядом. Их дочь, Полина, была полной копией матери. С тем отличием, что у нее все еще было впереди. Очень хорошенькая куколка, правда с тем же напускным равнодушием на холодном, слегка бледноватом лице. Впрочем, я поклялся бы на чем угодно, что за этими холодностью и равнодушием скрывается вполне импульсивная, непредсказуемая натура.

Здесь так же был местный врач — Ступаков Леонид Борисович. Худощавый долговязый мужик. Без конца протирающий линзы очков носовых платком, словно ему некуда было девать руки. Рядом с ним восседала его племянница Галя, низкорослая пухленькая пампушка с потупленным взглядом. Без конца краснеющая от чрезмерной скромности и неловкости.

По правую сторону от нас сидел, еле вмещаясь своей тушей в кресло, шеф местной милиции Гога Савнидзе. Усатый чернющий грузин. Подчеркивающий свой грузинский акцент.

А по левую — редактор местной газеты Сеня Горелов. Совсем молоденький паренек. Веснушчатый и лопоухий. В меру смазливый и в меру веселый. И очень неподходящий к холодной атмосфере Жемчужного.

Судя по всему, в этот вечер собрались сливки городского общества. Конечно, с первого раза я не смог их запомнить, поскольку вообще плохо запоминал фамилии, не говоря уже об отчестве. Но мою задачу облегчил Модест Демьянович, предложив всех называть по именам. Поскольку люди были не старые. Кроме него. А имена их были вполне простые. Кроме него. А Модеста Демьяновича после нашего путешествия я сумел запомнить на всю жизнь.

Неловкое молчание после успешного знакомства нарушил неутомимый Модест.

— А что, профессор Заманский не выйдет к ужину? — обратился он к чете Кис-Кис.

Ли-Ли жеманно пожала плечиками.

— А то вы его не знаете, Модест Демьянович. Все в трудах, да в трудах. Так он сам может чем-нибудь заболеть, при такой-то нагрузке.

Беседа заметно оживилась. И все дружно стали выражать сожаления по поводу усталости некого профессора Заманского. Говорили о нем с заметным уважением и почтением. И сетовали на то, что он практически не бывает в обществе.

Моя мысль продолжала работать в одном направлении — поскорее смыться. Поскольку мне было плевать на усталость какого-то профессора. И на сетования этих скучнейших, уже порядком перебродивших сливок Жемчужного. К тому же нас с Вано поджидала начатая бутылка коньяка. И я думал, как можно смыться, все сожрав и не обидев гостеприимных хозяев. Но они без конца вежливо обращались к нам. Судя по всему — не желая отпускать.

И я от злости стал фантазировать. Специально представляя этих благовоспитанных и сверх порядочных моралистов в ином свете.

Модест наверняка старый сплетник, интриган и завистник. К тому же бобыль и пройдоха, втайне от всех посещающий сомнительные заведения и игорные клубы, которые он втайне содержит на собственные сбережения.

Начитанная труженица библиотекарша Лариса наверняка является хозяйкой этих увеселительных мероприятий. И вместо книжек сама подбирает девиц с учетом вкусов и интеллекта клиентов.

Ее муженек Кирилл, блестящий оратор-юрист, осуждающий всякого рода преступления. После каждой нравоучительной лекции втихоря отводит душу. И в местных магазинчиках с блестящим профессионализмом крадет вещи.

А шеф милиции Гога Савнидзе его покрывает. Вдобавок занимаясь рэкетом с увеселительных подпольных заведений.

Мэр города и по совместительству тяжелоатлет Глеб — гуляка и выпивоха, срывает неплохой куш от доверчивых жителей Жемчужного, занимаясь подпольным бизнесом спиртных напитков. А в свободное время не прочь приударить за мадам Ли-Ли, хозяйкой местного отеля с фигурой Венеры Милосской. Которая в свой очередь втайне от мужа Ки-Ки щедро и безотказно дарит свою пылкую любовь мэру Жемчужного.

Ки-Ки же просто подпольный миллионер. Стукач и шантажист. Скопивший деньжат на подслушивании и подглядывании пикантных историй, ежеминутно приключающихся с жителями городка. И целомудренно закрывающий глаза на похождения своей жены с мэром. Который в свою очередь его щедро одаривает за наблюдательность.

Жена мэра, богиня Диана, давно уже крутит бурный роман с мальчишкой-редактором местной газеты Сенечкой Гореловым, который гораздо младше ее, как и подобает любовнику-альфонсу, имеющую крупную выгоду от стареющей жены мэра.

Их дочь, неприступная красавица Полина, со своей скромнягой подружкой-пампушкой Галкой, племянницей местного доктора, известны всему мужскому населению Жемчужного. А особенно местным и заезжим фотографам, которые способны воочию оценить их целомудренную красоту.

А местный доктор Леня Ступаков просто жемчужный алкоголик. Он начинает пить с утра, на приеме, и поскольку у докторов нет нехватки в крепких жидкостях, он продолжает до вечера. А вечером заканчивает уже дома. Чтобы вновь начать с утра…

Так я, неблагодарный, за горячее гостеприимство с удовольствием перемывал косточки всем жителям городка. Единственно я не тронул профессора Заманского. Поскольку никогда его не видел. Моя бурная фантазия так разыгралась, что в каком-то месте ее полета я не выдержал и расхохотался.

За столом воцарилось гробовое молчание. И все дружно уставились на меня. И в лицах моих новых знакомых было столько невинности, непонимания и детской доверчивости. Что мне стало стыдно за свое болезненное, извращенное воображение. И я решил, что просто им завидую. Потому что никогда не научусь жить так, как они.

Мы с Вано дружно переглянулись. Мы друг друга отлично поняли. Пора было отчаливать. К тому же я не на минуту не забывал, что нас ждет бутылка непочатого коньяка. А оставлять ее надолго одну было не в моих правилах. Поэтому мы, горячо поблагодарив за любезное гостеприимство. И ссылаясь на трудно прожитый день и нервное переутомление. Поспешили удалиться. Правда, при этом не забыв упомянуть, что еще обязательно встретимся. Хотя я был уверен, что такой встречи не состоится. Поскольку мы собирались завтра послать этот городок ко всем чертям собачьим.

Проходя по узкому длинному коридору второго этажа, ведущего к нашим покоям, я заметил пробивающийся свет в одном из номеров.

— Не иначе, как профессору не спиться, — заметил я. — Но почему он столь демонстративно отказывается от общества?

— Может, он и впрямь занят, — равнодушно буркнул Вано. Его не интересовал профессор Заманский.

— Любопытно только, чем он так усердно занимается.

— Надеюсь, нам это никогда не придется узнать.

Я на это надеялся тоже. Не иначе, как завтра мы должны от сюда сделать ноги.

Едва я приоткрыл дверь своего номера, как сразу же почувствовал, что у номере кто-то есть. Не иначе, к нам пожаловали гости. Мне это совсем не пришлось по вкусу. И я резко надавил на выключатель. Вспыхнул свет.

Она сидела на нашем кресле. Курила наши сигареты. И пила наш коньяк. Вызывающе забросил ногу за ногу. И пуская дым нам прямо в лицо.

Девушка, которую мы недавно встретили на вокзале. И я в очередной раз заметил, что она чертовски хороша. И определение «дурнушка» из уст Модеста, звучало просто лживо и нагло.

— Выпьем за знакомство? — она кивнул на бутылку.

— Вообще-то наше знакомство не состоялось, — недовольно ответил я. Мне не нравилось, когда так безапелляционно распоряжаются моим имуществом.

— Ах, только, не лгите, пожалуйста, — она взмахнула тонкой рукой. — Вам уже давно насплетничал этот старый пройдоха Модест, кто я. Так зачем лгать? Ведь вы прекрасно знаете, что я дочь бывшего уголовника Угрюмого. Что я распутница и грубиянка. А я тоже все знаю про вас. Здесь сплетни, как комары. И день и ночь не дают покоя. Я даже знаю как вас зовут. Вы — знаменитый артист Ник Задоров, — кивнула она мне. И тут же перевела свой жгучий черный взгляд на Вано. — А вы — столичный Шерлок Холмс. Интересно, вы так же как и он, умеете обводить всех вокруг пальца.

Но мы не удовлетворили ее любопытство. И я ответил вопросом на вопрос.

— Кое-что нам о вас известно, безусловно. Но самого главного — имени, нам так и не посчастливилось узнать.

Она пожала острыми плечиками.

— А меня здесь никто и не называет по имени. Как и моего отца. Я — Белка и все. Они думают, что таким прозвищем унижают меня. И им, глупцам, не понять. Что жить без имени гораздо лучше и проще.

Она и впрямь была похожа на белку. Рыженькая, остроносенькая, шустренькая. Она напоминала ребенка. Хотя изо всех сил старалась представить из себя взрослую, независимую женщину. Может, она и могла провести чопорных аборигенов. Но только не меня.

— И как ты сюда попала? — меня так и подмывало добавить — девочка.

— Ну, уж конечно не через парадный вход, — она сморщила остренький носик.

— Ага! Значит тебя здесь не очень-то жалуют. В любой момент готовы вышвырнуть, как котенка.

— Не так уж просто им это сделать, — она гордо встряхнула рыжей лохматой копной волос. И неожиданно расхохоталась. Ее зубы были удивительно белыми, ровными. И на фоне бронзовой кожи выглядели ослепительно.

— Ха-ха-ха, — заливалась она. — Как вспомню! Ты знаешь, Ник. Они меня один раз пригласили! Это был великолепный вечер! Я никогда его не забуду! И они тоже! Их дамочки чуть с ума не сошли! Особенно, когда я запрыгнула этой горе мускулов — мэру — на колени. И попыталась его поцеловать. Ему чуть дурно не сделалось. Он так желал мне ответить горячим поцелуем! Аж потеплел кожей. Но его женушка чуть в обморок не хлопнулась! Вот было забавно! А когда их доченька, эта глыба льда, пыталась сыграть какую-то классическую чушь на пианино, я к ней подскочила. И запела! О, что я запела! Они даже затыкали уши! А потом я потащила танцевать этого очкарика-лектора, от умных фраз которого можно свихнуться. И самое интересное. Он от счастья чуть не умер. Клянусь вам! Он даже прижался ко мне. Но его сумасшедшая жена-библиотекарша чуть в волосы мне не вцепилась. Так я ей нечаянно пролила на платье жирный утиный соус. Вот смеху-то было! А потом, когда я при них закурила…

— Я догадываюсь, что было дальше, — прервал я ее. Может, это и было забавно. Но мне где-то стало жаль этих граждан, которые наверняка ничего смешного в этом не нашли. — Если тебя приглашают в гости, Белка, нужно вести себя так, как желают этого они. А не ты. Иначе незачем приходить. В чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Нравоучительно закончил я.

— Фу, — фыркнула она. — Неужели ты такой скучный, Ник? Или ты просто врешь, как и все они. Терпеть не могу вранья!

Я тоже не любил вранья. Но хамства еще больше не терпел.

— Так вы не хотите со мной выпить? — надулась девушка.

— Мы не пьем с молоденькими девушками. Кстати, которым и пить, и курить вредно.

— Ну, ты и ханжа! — выкрикнула она! — А я-то думала, что ты другой!.

— А что ты думала! — я тоже повысил голос. — Ты ждала столичного артиста, который научит тебя дурным манерам! Так таких парней и без меня хватает.

— Нет… Я просто ждала, — неожиданно тихо ответила она. И внимательно на меня посмотрела. — А вы что ждете? Что выпьете с местными призраками?

— Не понял, — я посмотрел на Вано. Он исподлобья разглядывал девицу. И не вступал в разговор. Он тоже ничего не понимал.

— Удивительно! — Белка всплеснула руками. — Ну, просто чудо какое-то! Вам успели насплетничать про все на свете! А про самое главное забыли! Или специально умолчали!

— Будь добра, разъясни. Мы действительно не понимаем, — поторопил я ее.

Она огляделась.

— Неужели вы рассчитывали на веселье, поселившись здесь! Впрочем, вам действительно здесь будет весело. Здесь по ночам шастают призраки. Но учтите, они непьющие. Так что вам компании не составят!

— О каких призраках ты говоришь, Белка! — я не выдержал и схватил ее за плечи. И слегка встряхнул.

— Пусти меня, Ник! И не смотрите вы на меня, как на сумасшедшую! Я чистую правду вам говорю! И вообще я никогда не лгу! — она честными глазами посмотрела на меня. И я еще больше убедился, что лжет она все время.

— Этот дом… Вернее — усадьба. Она очень старая. И как только ее построили в начале века. Так сразу здесь стали появляться трупы! Все время кто-то умирал. При загадочных обстоятельствах. Но никто и не разбирался особенно в этих обстоятельствах, потому что смерть выглядела довольно естественной.

Я смотрел на Белку. И мне все меньше нравился наш разговор. Если она лжет. То зачем?

— Ну, поверьте же мне, черт побери! — она стукнула кулачком по столу. И задребезжали кружки. — Даже теперь… Все время кто-то умирает! И именно здесь!

Похоже она либо начиталась детективов. Либо собирается проверить наши дедуктивные способности. Но я на ее уловки поддаваться не собирался. Мы приехали в самое тихое место на земле. Которое зарегистрировано в статистических справочниках. И поверить этой чертовке было равноценно тому, что поверить…

Она все поняла по моему взгляду. Не такой уж она была дурочкой, как хотела представиться. И пожала плечами.

— Как хочешь, Ник. Потом сам убедишься. Хоть ты и такой… Ты мне все равно нравишься. Возможно, я даже в тебя скоро влюблюсь.

Еще чего не хватало. Или она думает меня этим осчастливить?

— Давай поцелуемся, Ник? — неожиданно предложила она с детской наивностью. Хотя в ее наивности я очень сомневался.

— А если я не хочу?

— Опять лжешь? Интересно, который раз за этот час ты врешь? Я же тебе нравлюсь! И прекрасно это знаю!

М-да. Может она мне и нравилась, но не настолько, чтобы…

Белка неожиданно подскочила ко мне. И обвила мою шею руками. И прикоснулась губами к моим губам. Не скажу, чтобы мне это пришлось не по вкусу. Скорее, не так уж ей был нужен этот поцелуй. Ее губы были безжизненны. И холодны. Значит, она вновь врет…

За дверью послышались голоса. Белка резко от меня отпрянула. И машинально посмотрела на дверь. И бросилась бежать… Но, на наше удивление, не к двери. Она выскочила на балкон. Когда мы выбежали за ней, то только успели заметить светлое платьице на водосточной трубе. Белка ловко вскочила наземь. Помахала ручкой. И бросив на ходу: «Привет призракам!» Скрылась в густых мокрых зарослях.

— Ну и штучка! — заключил Вано. — Я даже язык проглотил от возмущения. Как ты думаешь, она сумасшедшая?

— Честно? Я думаю, что здесь все чокнутые. И твой дружок с прокуратуры специально подсунул адресок этого городка. Где вдали от здравомыслящих людей держат умалишенных. Представляю, как он теперь потешается над нами! И чешет на всех углах языком. Что мы угодили в лапы душевнобольным. И поздравляет нас с успешным началом отпуска!

— Не злись, Ник! Ты сам хотел обрести тихую гавань. И потом, не так уж все и плохо. Ты посмотри только! Какое море!

И действительно. На балконе можно было увидеть черное-черное море. Которое сливалось с черным-черным небом. Вновь начинался дождь. Покачивались ветви деревьев. Покачивались волны. На которых покачивался белый парусник. А в воздухе одурманивающе пахло магнолиями, ночными фиалками и чайными розами. Вано прав. И в дурном можно отыскать свою маленькую красоту.

Неожиданно кусты роз шевельнулись. И мне это не понравилось. И сердце невольно сжалось в дурном предчувствии.

— Это Белка, — предположил я себе в утешение.

— Или кошка, — пошутил Вано.

Это была ни белка и ни кошка.

Кусты раздвинулись, и показалась фигура в черном. То ли женщина, то ли мужчина — разобрать было трудно. Черный длинный балахон. И сдвинутый на лоб капюшон. Вот и все. Фигура крадучись приблизилась к окнам. И приподнялась на цыпочки.

— Может, это призрак, о котором упоминала Белка? — вяло улыбнулся я.

— Призраки ходят в белом. А это…

Вдруг распахнулась с шумом дверь усадьбы. И нечто, напоминающее призрак, вновь скрылось в кустах. И из-за черноты ночи, которая бывает только на юге, мы больше его не видели.

Из гостиницы медленно выходили ночные посетители. Они мило прощались. Жали друг другу руки. И громко говорили: «До скорой встречи». Вскоре и они скрылись в кромешной мгле.

Нам с Вано ничего не оставалось, как покинуть балкон. И усесться за столик. И поднять бокалы.

— Первый раз я так растягиваю удовольствие, — ухмыльнулся я, глотая горький напиток.

— А я так и вообще не чаял, что его сегодня допью. Это бы случилось со мной впервые.

Мы очень устали. Болтали нехотя. И пили только потому, что оставлять коньяк было не в наших правилах. И изменять им мы не хотели.

За дверью было тихо. Только несколько раз мы услышали легкие щелчки соседнего замка. Похоже, профессору Заманскому по-прежнему не спалось. И он выходил покушать. Или подышать воздухом.

И все же сегодня нам пришлось изменить правилу. Когда на дне бутылки оставалось всего ничего. И когда нам уже грезилась мягкая подушка. И мы искоса поглядывали на постель. На улице раздался истошный вопль. Мы подскочили на месте. И Вано от неожиданности ляпнул.

— Ну, все, Ник. Нам и впрямь суждено стать трезвенниками.

— Главное, чтобы нам во время отпуска не пришлось стать детективами.

И мы, выскочив за дверь, стремглав бросились с лестницы. На улицу. Откуда уже раздавались какие-то печальные звуки, похожие на стон. Но уже не на крик. Какие-то всхлипывания, причитания, бормотание и еще черт знает что.

И все же я не ожидал увидеть такое. Хотя за последнее время привык к трупам. Но в Жемчужном они мне никак не представлялись. Вано только присвистнул. И мрачно пошутил.

— Надеюсь, Ник, это не связано с нашим приездом.

На земле, распластав руки, лежал человек, его я сразу узнал. Очки были отброшены в сторону. На горле — красные полосы от удушья. Похоже, Кирилл Николаевич, уважаемый юрист и блестящий оратор, никак не ожидал. Что его задушат. Поскольку на его бескровном лице навеки застыла гримаса удивления. И отвращения одновременно.

Возле трупа, причитая во все горло, суетилась, как курица, хозяйка отеля Ли-Ли. А ее муженек Ки-Ки, крепко держал за руки человека в черном балахоне, которого мы недавно приняли за призрака. Похоже, мы ошибались. Я приблизился к нему. И резко сбросил с его головы капюшон. И почему-то удивился.

— Угрюмый?

Хотя, похоже, удивляться здесь было нечему. В Жемчужном единственной неисправимо отрицательной личностью являлся отец Белки. И я тут же утвердительно кивнул, убедив сам себя.

— Ну, конечно, Угрюмый.

А Ли-Ли по-прежнему всхлипывала.

— Господи, этого не может быть. За столько лет! Это просто невероятно! Это просто чудовищно!

— Вызови лучше врача, дорогая, — спокойно сказал ее муж.

— Врача? Ах, да, конечно, врача. Но зачем врач?

Впрочем, вопрос был уместен. Врач уже был ни к чему. Бедному Кириллу Николаевичу уже никогда не прочесть своих оригинальных лекций.

И все же я удивился, почему наш сосед, профессор Заманский не выскочил на эти истошны вопли. Не мог же он так крепко уснуть! А ведь он, судя по всему, по профессии врач.

Вано со знанием дела подошел к трупу. Присел возле него на корточки. Взял его руку. Я поморщился. Я так и не научился за время своей практики осматривать труп. Я в нашем деле был теоретик. Практику я оставлял за Вано.

— Ему действительно врач уже не поможет. Но нам…

Он оглядел всех присутствующих.

— Но нам он очень может пригодиться. Чтобы досконально определить обстоятельства смерти. А вам, — он кивнул на бьющуюся в истерике Ли-Ли. — А вам он даст успокоительное. Так где же наш дорогой профессор Заманский?

— Наверное, спит крепким сном, — предположил я.

— Обычно он так рано не ложится, — пожал плечами Ки-Ки. — Позвольте я его позову. Только придержите вот этого, — он кивнул на Угрюмого.

Хотя тот, судя по всему, и не собирался вырываться.

— Почему вы его задержали? — спросил я Ки-Ки.

— Я его подловил в то момент, когда он шарил по карманам Кирилла. Судя всего, прикокнул его, а потом собирался ограбить.

— Неужели Кирилл настолько богат?

— Я не считаю деньги соседа, — резко оборвал меня Ки-Ки. И поручив мне Угрюмого, почти бегом направился за профессором.

Как только он скрылся за дверьми. Вано тут же проявил участие в судьбе его жены. Плут! Он пытается воспользоваться таким трагичным событием в своих личных целях. И я метнул на Вано зверский взгляд. Но он его умышленно не уловил.

— Ну, что, милая, — он нежно обхватил своей лапищей Ли-Ли за талию. — Вам я вижу, плохо? Ну, не надо. Вытрите свои распрекрасные глазки. Для дамочки это, безусловно, пренеприятное зрелище.

Вано промокнул глазки Ли-Ли своим помятым платком не первой свежести. И усадил под дерево.

— Вот так, красавица. Так-то лучше.

Ли-Ли перестала всхлипывать. И благодарно улыбалась своему утешителю.

— Так что же случилось, дорогуша?

Она вновь всхлипнула. Но уже ради приличия.

— Мы… Мы… То есть я и мой муж каждый вечер проверяем все вокруг дома. Ну, понимаете… Гости ушли, нужно запирать дверь…

— Не понимаю, — ласково промурлыкал Вано, как полоумный. — А зачем вам все проверять, если в вашем городишке и воров-то нет?

Она взмахнула пухленькой ручкой.

— Я и не говорю про воров. Но… Осторожность никогда не бывает излишней. Да и эта девица, — она со злобой кивнула на Угрюмого. — Его эта распутная дочка! Она все время здесь шастает. То яблоки ворует, то персики. Мне конечно не жалко. У нас богатый урожай. Но почему бы не попросить? Это же неприлично!

— Неприлично, — тут же согласился Вано. Ему Белка определенно не нравилась.

— Вот я и говорю. И сегодня вечером, когда разбрелись гости. Мне послышался какой-то шум в саду. И хруст веток. Вот я и подумала… И мы вышли на всякий случай с мужем…

— Ну и? — вежливо поторопил ее Вано.

— Мы прошлись вдоль дума. И тут я увидела, — Ли-Ли вновь всхлипнула. И выхватив у Вано платок, сама уже вытерла глазки. — Возле него на корточках шарил Угрюмый. И мой муж сзади подскочил к нему. И задержал. А я, заметив труп, закричала.

— Зачем было задерживать, — неожиданно раздался хриплый голос Угрюмого. — Я и так никуда не собирался бежать.

Я отпустил Угрюмого. У меня, впрочем, и не было полномочий силой удерживать его. Я вообще был здесь никто. Но на всякий случай я стал позади его. Так, на случай побега. Но Угрюмый действительно никуда не собирался бежать. Он как вкопанный прилип к одному месту. И казалось, пребывал в оцепенении.

К этому времени успел подойти Ки-Ки с каким-то мужчиной.

— Профессор Заманский, — представился он и крепко пожал руки мне и Вано.

Впрочем, он мог и не представляться. Издалека было видно, что это профессор. Очень высокий, статный, седовласый, с умным проникновенным взглядом и мужественными чертами лица. Мне он сразу понравился. В нем было что-то от благородного героя.

Профессор перевел взгляд на Угрюмого. И мне показалось, что он внутренне напрягся, хотя внешне оставался спокойным. Угрюмый же в свою очередь опустил взгляд. Какие-такие делишки могут связывать светило науки и бывшего заключенного? Впрочем, мне это могло только показаться.

Обстановка продолжала оставаться нервной. Всхлипывала неутешная Ли-Ли. Ежился ее муж. На земле по-прежнему находился труп.

— Ему нечем помочь, — твердо сказал Заманский, профессионально посмотрев тело. — Смерть наступила внезапно. От удушья. Судя по всему насильственная смерть. Хотя по-моему жертва особенно не сопротивлялась. Но, конечно, более точную характеристику преступления даст судебная экспертиза.

— Они сейчас подъедут, — кивнул Ки-Ки.

Я же тем временем решил осмотреть место преступления. И прогуляться вдоль дома. Рассчитывая на удачу.

Вслед за мной пошел профессор.

— Я уже наслышан о вас, — сказал он мне, оглядываясь по сторонам. — Какими судьбами вы попали в столь забытое богом место?

— Напротив, оно насколько я знаю не было забыто Богом вплоть до сегодняшнего вечера.

— М-да, похоже, — неопределенно протянул он. — Странно все это. Я уверен был, что здесь ничего подобного случиться не может.

— А вы разве не слышали истошные крики хозяйки отеля, профессор? — я внимательно на него посмотрел.

Он не отвел взгляд.

— Нет, Никита. Вы знаете, я принял сильную дозу снотворного. У меня до сих пор голова кругом. Я с трудом воспринимаю происходящее.

Неожиданно он резко остановился.

— Смотрите! Он кивнул на куст роз, в котором виднелось что-то белое.

Мы подскочили к месту.

— Ничего не трогайте, профессор, — резко выкрикнул я. Но было уже поздно.

Заманский в своих руках держал черный шелковый шнурок. От моего крика он вздрогнул и бросил его наземь.

— Что вы наделали! — закричал я. — Вы же прекрасно знаете, что ничего нельзя трогать!

— Боже мой, — пробормотал растерянно он, — я машинально. Вы знаете, я никогда не сталкивался с судебной практикой. Я ученый. И после снотворного, я же говорил, плохо соображаю.

Мне стало его жаль.

— Ладно, — примирительно ответил я. — В любом случае, вы при мне схватили улику. Поэтому ваши отпечатки пальцев можно исключить. Хуже, если там других не окажется.

— Для кого хуже? — в его голосе послышалась тревога.

— Для кого? Для следствия, разумеется. Впрочем, возможно, и для вас…

Послышалась сирена милицейской машины. И мы поспешили на место преступления.

Там уже находился шеф милиции Гога Савнидзе со своими крутыми ребятками. А так же врач Леня Ступаков.

Похоже, они больше возмущались самим фактом насилия в Жемчужном. Чем расследовали этот факт. Хотя единственное, что они оперативно сделали, это затолкали Угрюмого в каталажку. И только потом принялись за дело.

Я отозвал Гогу в сторону. И рассказал ему про находку, не забыв упомянуть, что профессор Заманский по растерянности, свойственной великим ученым, успел подержать эту улику в руках, следовательно его отпечатки пальцев можно исключить.

— Он что — идиот! — зарычал Савнидзе, начисто забыв про хорошие манеры, которые обязаны блюсти горожане Жемчужного. — Нет, ну полнейший кретин! А может он намеренно хочет запутать следствие?

Я усмехнулся нелепости предположения.

— Да уж, непременно, чтобы взвалить вину на себя. Или у вас есть основания так полагать?

— Ни черта у меня нет! Теперь и отпечатков не будет! Благодаря вам! Кто дал вам право лазить по кустам, в поисках улик!

— Во-первых, не обязательно в поисках улик. Я мог просто прогуливаться, дыша озоном.

— Да уж! — вскипел Гога. — Дыша озоном рядом с местом преступления. Или дыша трупным запахом! Может это доставляет вам удовольствие!

— Ну, в любом случае, вы уже задержали подозреваемого номер один.

— Угрюмый еще поплатится за то, что обесчестил наш город!

И Гога, резко повернувшись, пошел прочь. Бросив мне на ходу:

— Вам пора отдохнуть, дорогие гости. Завтра не иначе как в путь!

Ага! Теперь они уже нас выпроваживают. Где их пресловутое гостеприимство?! Даже забыли, что и уехать-то отсюда не на чем. Впрочем, в этом Савнидзе прав. К черту все! Пора на покой. Нам нет никакого дела до этого убийства. Тем более, что убийца найден. Наверняка, моралист Кирилл достал его своими нравоучительными лекциями. И он его ненароком придушил.

Вано со мной целиком согласился. Хотя в нем еще горел азарт охотника. Он помнил, что мы в отпуске. А в отпуске нужно только отдыхать.

И мы, даже ни с кем не попрощавшись, поспешили в свой номер. И даже не посмотрели на остатки коньяка. Судя по всему, бутылка была плохим знаком. Стоило к ней прикоснуться, как нас тут же начинали тревожить. Видно, высшие силы стояли на страже сухого закона в Жемчужном. Только почему они не защитили Жемчужный от преступления — оставалось загадкой, которую мы разгадывать не собирались.

Я проснулся от яркого солнца, лучи которого настойчиво прыгали по моему лицу. И сладко потянулся. Из открытого балкона по-прежнему доносился сладковатый запах чайных роз и утренней свежести. Все-таки недурно вот так просыпаться, в уютной комнате, в теплой постели, в лучах южного солнца. Если бы не странная мораль Жемчужного. Если бы не преступление, свершившееся вопреки ей. Меня бы, пожалуй, отсюда с пушкой не выгнали. К тому же и девушки здесь ничего. По крайней мере одна. Но нет. Южное солнце, запах сладких роз и теплую постель я могу отыскать в любом другом месте южного полуострова. Да и девушки там, я уверен, не хуже. А, возможно, в тысячу раз лучше.

С такими мыслями я вскочил с постели. И окликнул Вано. Он долго мычал, бормотал, ругался. И окончательно проснулся только когда я, набрав в рот холодной воды, брызнул ему прямо в лицо.

— Ну, ты и свинья, Ник! А обещал, что здесь мы по крайней мере можем выспаться!

— Выспимся в другом месте, Вано! Пора линять.

И я быстро набрал номер мэра, отыскав его в телефонном справочнике.

Мэр, похоже, спал этой ночью плохо. Его голос охрип. И он сонно пробормотал.

— Кто-кто?

Видно, он начисто забыл о нашем существовании.

— А… Да-да… Какая машина… А, машина… Так она на ремонте… Что, вы почините? Не думаю… Хотя, мне все равно…

Мы договорились заехать к нему и взять ключи от гаража.

В холле нас поджидала Ли-Ли. Ее глаза вспухли от бессонной тревожной ночи. И, наверное, от слез. Но завтрак она, несмотря на глубокие переживания, сумела приготовить на славу.

На столе дымились жареные баклажаны с плавленым сыром. И из пузатого глиняного кувшина пахло парным молоком.

Казалось, ничто не могло испортить наш волчий здоровый аппетит. Но Ли-Ли умудрилась это сделать.

— Это ужасно, — продолжила она вчерашнюю тему. — Бедняжка Ларочка! Вы бы слышали, как она убивалась, узнав о смерти своего мужа! А какой он был человек! Какая личность! Знаете, его лекции были как бы частью жизни нашего городка. И теперь… Теперь словно у каждого из нас вырвали с корнем что-то самое дорогое. Я даже не знаю, что будет, когда наступит суббота… Куда нам всем теперь деваться?

Она всхлипнула. Я попытался перевести разговор на другую тему.

— А профессор почему-с не завтракают-с?

— Профессор? — очнулась она от мрачных мыслей. — Ах, да! Он уснул крепчайшим сном! Он даже нарушил свой график работы. А так он встает раньше всех. Но сегодня, сегодня… Сами понимаете, привычный распорядок дня нарушил не только он.

— Видимо, на него так подействовала сильная доза снотворного.

— Снотворного? — удивилась Ли-Ли. — Я вас не понимаю!

— Что тут не понимать, — махнул я рукой. — Он пожаловался, что не мог уснуть и поэтому принял несколько транквилизаторов.

— Вы шутите! — всплеснула она пухлыми ручками.

— Отнюдь. И что тут удивительного?

— Все, все удивительно! Профессор принципиально никогда не принимает подобные лекарства. У него по этому поводу выстроена целая теория! Да и зачем ему нужно было поскорее уснуть, если он в такой-то час и не ложиться!

— А в этот вечер он, возможно, плохо себя чувствовал и захотел уснуть, — упрямо настаивал я.

— Да, но он крайне принципиальный человек! Он борется с такими методами лечения, как снотворное. Он считает, что это крайне отрицательно воздействуют на психику и мешает нормальной работе мозга. А у него умственная работа. Требующая четкого и логического мышления. Он не стал бы себя подвергать риску. И потом… Он сам не раз публично заявлял, что лучше в случае бессонницы или дурного самочувствия принять грамм сто коньяка.

Вано не выдержал и расхохотался. И ласково потрепал Ли-Ли по кругленькой щечке.

— Милая, вы сами себе противоречите. У вас же коньяка днем с огнем не сыщешь!

Ли-Ли обижено пожала плечами, приняв слова Вано за насмешку. И печально посмотрела своими глазками на моего товарища. У меня закралось подозрение, что чувства Вано к Ли-Ли не лишены взаимности.

— Зря вы так, Иван Демьянович. К тому же, профессор Заманский и не пьет вовсе. Он целиком придерживается нашей морали. Хотя и не заявляет об этом вслух. И все-таки это странно… — и Ли-Ли внимательно посмотрела на меня. Чувствуя, что к ее предположениям я отношусь более терпимо. — Вам так не кажется, Ник? Профессор именно в этот вечер нарушил свой распорядок и принял дозу снотворного, которого у него, кстати, нет.

— А вы откуда знаете, милая?

Вопрос Вано застал ее врасплох.

— Я? Я вовсе не знаю. Откуда мне знать наверняка? Но предположить я могу, поскольку не раз слышала от Заманского, что транквилизаторы — это яд замедленного действия. Убивает незаметно, но верно.

Я махнул рукой. В конце концов теория Заманского меня не интересовала. Мыслями я уже был далеко от этого идиотского места. И мне мои мысли нравились.

— Знаете, что я вам скажу, Ли-Ли. Даже если Заманский солгал? Ну и что? Может, он не хотел выбегать на эти крики. Может, он был увлечен работой. А, возможно, уже улегся в теплую постель. В этом случае я его понимаю. Вот он и ляпнул первое попавшееся, чтобы я не подумал, что он бесчувственный чурбан. И никаким образом не реагирует на ваши трогательные душераздирающие крики. Ученые вообще народ рассеянный. Они увлечены только собственным делом.

Вано нежно прикоснулся к пухленькой ручке Ли-Ли.

— Ну, что вы так волнуетесь, красавица. Слава Богу, не вашего же мужа убили, — неудачно ляпнул Вано.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — перекрестилась Ли-Ли. — Что вы такое говорите, Иван Демьянович.

И при этом ее глазки как-то подозрительно блеснули. Похоже, мысль про кончину мужа не раз приходила в ее прелестную головку.

— Вы как, счастливы со своим благоверным, — не унимался Вано, откровенно и восхищенно оглядывая хозяйку отеля.

Ли-Ли покраснела и потупила взгляд.

— Он мой супруг, как же иначе, — целомудренно заявила она. — Кстати, он скоро должен прийти. Ушел за покупкам. Эту работу выполняет он.

— Он великодушен! — восхищенно причмокнул Вано языком. И краем глаза я заметил, как его рука вновь подкрадывается к ручке Ли-Ли. Впрочем, небезнадежно. Но в этот пикантный миг дверь гостиницы распахнулась. И в холл ввалился шеф милиции Савнидзе. И заорал прямо с порога.

— Куда это вы намылились, приятели?

Он даже не удосужился с нами поздороваться.

— Погостили, пора и честь знать, — хмуро ответил я.

— А вот я так не думаю! Или вы не знакомы с законом? До закрытия дела никто не имеет права покидать Жемчужное.

— Именно потому, что мы знакомы с законом, мы и собираемся покинуть ваш город. Поскольку по делу даже не будем проходить как свидетели.

— Так не пойдет, — замотал он своей черной кудрявой головой. — В день вашего приезда произошло убийство. И вы находились недалеко от места преступления. Советую, ребятки, об этом подумать. К тому же мне еще необходимо всех опросить. И вас в том числе. Так, что — увы. Позагорайте пока на нашем пляже. Он, кстати, очень хорош. Чистота — райская!

— Нам ваш рай уже вот где, — и Вано провел ладонью по своей бычьей шее.

Но Гога его не услышал. Его взгляд с жадностью пробегал по столу. И вскоре шеф милиции уже вовсю уплетал баклажаны.

Нам было не интересно смотреть за его двигающейся челюстью и любоваться, как струйки молока стекают по его чернющим пышным усам. Жалея о парном свежем молочке, которое нам так и не довелось испробовать. Мы молча поднялись на второй этаж.

Едва мы поравнялись с комнатой профессора, дверь тот час отворилась. Судя по всему, Заманский прислушивался к нашим шагам.

— Молодые люди, — тихо сказал он. — Мне нужно с вами срочно поговорить.

Однако только мы попытались сделать шаг навстречу, как профессор закрыл грудью дверной проем.

— Нет-нет, только не у меня. Если вы позволите, я пройду ваш номер.

Нам ничего не оставалось, как позволить.

Профессор вел себя неспокойно. На наше любезное предложение присесть он так и не отреагировал. Он нервно пересекал комнату вдоль и поперек своими крупными шагами. При дневном свете я его разглядел более точно.

Он был не так молод, как мне показалось вчера вечером. Глубокие морщины исполосовали его красивое лицо. Но не испортили, напротив, они делали его более мужественным и привлекательным.

— Я, право, не знаю с чего начать, — наконец произнес он. — Вам может это показаться глупостью, но… Мне бы хотелось высказать предположения по поводу этого несчастья.

— Мы бы с удовольствием выслушали вас, профессор, но, боюсь, это ничего не даст. Мы собираемся покинуть ваш город.

— Да? — он сделал вид, что удивился. Но, по-моему, он уже давно знал об этом. Или по крайней мере догадывался. И я оказался прав.

— Дело в том. Я бы хотел попросить вас… Конечно, вы вольны поступать, как угодно. Но… Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. В этом городе крайне отрицательно относятся к Угрюмому. Кроме его дочери, безусловно. И на мой взгляд, следствие будет вестись необъективно. Город только свободно вздохнет. Если Угрюмого осудят. А вы — люди незаинтересованные. Вот я и подумал…

Слишком уж осторожно он выражался. Судя по всему, он не верил, что преступление совершил Угрюмый. Или был лично заинтересован в его оправдании. И я резко повернулся к профессору и прямо спросил, глядя ему в глаза.

— Скажите, профессор, вы знали Угрюмого раньше?

Едва заметная тень пробежала у него по лицу. Но он тут же взял себя в руки.

— Я не понимаю, о чем вы? И как я мог быть с ним знаком? Мы совершенно разные люди. У нас совершенно противоположные интересы и круг общения. Просто… Просто мне жаль этого человека, к которому все относятся с предубеждением. И потом… Вы знаете. В последнее время он, как мне показалось, в некотором роде подружился с убитым адвокатом.

Я искренне удивился этому заявлению. А Вано саркастически отметил:

— Но, насколько я понимаю, Угрюмый и адвокат тоже совершенно разные люди. И у них тоже противоположные интересы и круг общения. Что их могло связывать?

— Людей, бывает, связывают совершенно неожиданные вещи. Независимо от их интеллекта.

— Вы что-то знаете, профессор?

— Я ничего не знаю, — сухо ответил он. — И поскольку вы все-таки решили уехать, думаю, меня ничего здесь больше не задерживает. Всего доброго, молодые люди.

— Ох, что-то темнит этот ученый, — заметил Вано, когда тот скрылся за дверью. — Интересно, чем он тут занимается целыми днями?

— Похоже, он не любит распространяться на эту тему. И, если честно, нас это нисколечко не должно интересовать. Я вообще считаю, что чем меньше мы будем знать, тем проще будет отсюда смыться. Удивительно, что Модест еще молчит. Как этот сплетник упустил возможность обсудить такое событие.

Напрасно я это сказал. Дурак. Я ведь давно знал, что мысли частенько материализуются. Особенно дурные. И действительно. Затрезвонил телефон. И я с опаской взял трубку.

Ну, конечно. Это уважаемый учитель наконец-то решился потрепать языком!

— Ох-ох-ох, — долго и протяжно вздыхала трубка. — Не представляю, чтобы такое могло случиться именно в нашем городе. Просто невероятно. Какой позор! Какое бесчестье! Я знал, что пребывание в городе людей подобных Угрюмому не приведет к добру. И все же… Все же к людям нужно относиться милосердно. Не могли же мы изгнать его из своей родины.

— Главное, что убийца найден, — коротко ответил я. Желая поскорее завершить разговор.

— Вы так думаете! — воскликнул он. — Нельзя ни в чем быть до конца уверенными молодые люди!

— Вы себе противоречите, Модест Демьянович! Вы сами только что сказали, что Угрюмый…

— Вы меня не правильно поняли. Безусловно. Без Угрюмого здесь не обошлось. Но он слишком примитивен для преступления. И неужели вы смеете полагать, что в нашем городе произошло настолько примитивное преступление! Убийство ради денег!

— Так значит деньги все-таки были?

— А ради чего тогда Угрюмому убивать, — хохотнул Модест, поражаясь моей глупости. — Такие люди и за рубль удушат кого угодно. И потом… Вы знаете, что у нас не любят Угрюмого. Но в последнее время единственный, кто о нем хорошо отзывался — это наш бедный адвокат. Да и Угрюмый ему единственному иногда улыбался, если, конечно, это можно назвать улыбкой. Нет, мои дорогие, здесь не так все просто. Я считаю, что это крайне сложное, неординарное дело!

— Вы со мной не согласны, Никита? — торжественно заключил он.

— Право, не знаю, — промямлил я. — Но от всей души желаю вам всем удачи в поисках истины. И еще желаю, чтобы это преступление стало преступлением века.

— Вы что, собираетесь уезжать! — Модест чуть не захлебнулся от негодования. — В такое трудное время! Это же крайне эгоистично! Вы собираетесь покинуть людей, которые так радушно приняли вас и теперь находятся в беде! Это не делает вам чести, молодые люди.

— Может быть, — резко ответил я. — Но у нас есть свой город, в котором мы можем проявить свою честь. И там на каждом углу случаются несчастья. Я думаю, мы там нужнее. Всего доброго, дорогой учитель.

Я со злостью бросил трубку. Но она тут же подскочила от звонка. Нет, здесь действительно можно рехнуться.

На сей раз звонил мэр города. Он крайне извинялся, что не может предоставить машину в наше распоряжение. Поскольку она, оказывается, уже давно разобрана на детали. Вот через недельку ему выделят новенький «форд», так что если мы подождем всего каких-то семь жалких дней…

Вано поблагодарил его и заверил, что в таком случае мы угоним милицейский автомобиль. На что мэр расхохотался, заявив, что всегда ценил юмор. И тут же добавил, что ему все-таки жаль Угрюмого.

Также пожалел Угрюмого и местный докторишко, который не преминул позвонить сразу же после мэра. Он так же намекнул, что Угрюмого что-то связывало с убитым. В хорошем смысле слова. И похоже, он знал, что именно. Но нам не захотел говорить.

Вслед за этим звонком тут же последовал следующий. От редактора местной газетенки Горелова. Сенечка довольно бодрым голосом (если не назвать это ликованием) выразил надежду, что его газета наконец-то дождалась звездного часа. Поскольку теперь наконец-то есть написать о чем-то стоящем. И мы непременно должны стать героями его репортажа, поскольку он не сомневается, что мы будем вести расследование. Ко всему прочему, он невзначай заметил, что перед смертью адвокат очень хорошо о нас отзывался. Поэтому мы просто обязаны оправдать доверие убитого и помочь найти преступника.

Звонок Сенечки был последним. Поскольку Вано со злостью швырнув трубку на рычаг и отключил телефон.

— Все, Ник, все! — вздохнул он. — На сегодня хватит! Такое ощущение, что все только и поджидали момента, когда мы приедем, чтобы подсунуть нам под нос этот труп.

— В том случае, они могли поджидать этот момент всю жизнь. У тебя не сложилось впечатление, что происходит что-то странное? Почтенные горожане терпеть не могли Угрюмого. Но вдруг все как один начинают намекать, что он, возможно, и не виновен. Он в то же время преспокойно находится за решеткой. Все что-то знают, на что-то намекают, но всех вполне устраивает положение вещей. Парадокс какой-то!

— В этот парадоксе пусть они сами и разбираются. По-моему, для них главное, чтобы преступление не оказалось заурядным. Вот они и хотят нас привлечь. Чтобы сделать имя своему городу с помощью столичных сыщиков. На Гогу у них надежды мало.

Вано не успел не закончить свой монолог. Как через открытый балкон, прямо нам под ноги влетел камешек, завернутый в бумагу. Это была записка. И я уже догадывался, что таким путем может прийти сообщение только от одного человека.

Я не ошибся. Мелкий корявый почерк. Масса глупых орфографических ошибок. Конечно, Белка. В своем кратком послании она просила о немедленной встрече. И я уже знал, что это будет за разговор. У меня невольно сжалось сердце. Ей отказать будет труднее всего.

Вано хмуро вглядывался в корявые буквы.

— Надеюсь, ты не пойдешь, Ник? — наконец выдавил он.

— Пойду, Вано, пойду.

— Но это же глупо!

— Не волнуйся, в любом случае мы сегодня же отсюда смотаемся.

— В таком случае — ты еще больший глупец, чем я думал! Идти, чтобы отказать в помощи! Не проще было бы просто проигнорировать приглашение! Это было бы честнее.

Вано, пожалуй, прав. И все же я не мог не пойти. Мне очень хотелось увидеть Белку. Я знал, что она станет помочь ее отцу. И я знал, что мне придется ей отказать. Но я, противореча здравому смыслу, поскорее направился к выходу. Чтобы здравый смысл не смог победить мое желание повидать девушку.

— Я скоро вернусь, Вано, — бросил я своему другу, широко распахнув двери. — И мы поедем.

— А в этом теперь я очень сомневаюсь, — пробурчал мой товарищ в ответ.

От нашей гостиницы только одна дорожка вела к морю. Белка довольно приблизительно и неумело описала место нашей встречи. Судя по всему хромало у нее не только правописание. В географии она разбиралась не лучше.

Однако долго искать мне не пришлось. Я сразу же заметил огромный камень и светлую фигуру, прислонившуюся к нему.

Погода резко портилась. Осень уверенно и нагло добиралась и до этих южных мест. Поднимался ветер. Море начинало беситься. Тяжелые тучи обволакивали небо.

Белка сидела, прислонившись к камню. Поджав под себя ноги. И уткнувшись подбородком в колени. Она сосредоточенно вглядывалась в неспокойное море. И, казалось, ничего вокруг не замечала. И, казалось, совсем меня не ждала.

Когда я легонько прикоснулся к ее плечу, она вздрогнула от испуга. Но тут же облегченно вздохнула, увидев, кто перед ней.

— Ник, — прошептала она. — Как хорошо, что ты пришел.

Она заметно изменилась с того момента, как мы с ней расстались. Хотя прошло не так уж много времени. Всего какая-то жалкая ночь. Ее лицо осунулось. Ее прекрасные черные глаза уже не сверкали так вызывающе. И сквозь бронзовый загар проступала бледность. И все же она была по-прежнему необычайно хороша.

Я молча уселся рядом. Заранее подбирая слова, которыми мне придется объяснить ей причину своего отказа. Отказа в помощи. Но ничего так и не успел подобрать. Поскольку она резко повернулась ко мне. И в ее взгляде была только детская беспомощность. И тут же уткнулась лицом в мою грудь. И заплакала.

— Ну, девочка, — я гладил ее рыжие густые волосы. Я понятия не имел. Чем могу ее успокоить. Меня вообще всегда сбивали с толку женские слезы. И я уже проклинал себя, что явился к ней на свидание. Вано, как всегда, оказался прав. Если не можешь помочь, лучше промолчи. И исчезни.

Белка наконец подняла на меня зареванное личико.

— Ник, Ник! Все, понимаешь, все они против моего отца! А я знаю: он ни в чем не виноват! Абсолютно ни в чем! Они специально хотят от него избавиться! Они все врут! Они все время врут!

— Ну, успокойся, девочка, — я по-прежнему гладил ее по волосам. Якобы успокаивая. Хотя мне это было просто приятно. — На сей раз они, возможно, не врут. Как ни странно, но на мой взгляд, никто до конца не верит в виновность твоего отца.

— Да? — она была удивлена. Но тут же упрямо покачала головой. — Все равно врут. И если они делают вид, что не верят в вину папы, то значит это им для чего-то нужно.

— Даже если это и так? Тебе-то что? Главное есть шанс, что Угрюмого признают невиновным.

— Боже, как ты наивен, Ник! — она слегка отпрянула от меня. И мне пришлось оторвать ладонь от ее прекрасных волос.

— Ты ужасно наивен! Я здесь живу, и я представляю, что это за люди! Они же просто играют в человеколюбие, понимаешь? Они прекрасно знают. Что, учитывая прошлое отца, никакой суд его не оправдает. К тому же — его ведь словили на месте преступления. И теперь они могут вдоволь поиграть в милосердие! Чтобы потом остаться чистенькими. Мы, мол, старались до конца помочь этому заблудшему человеку, но — увы! За преступление нужно нести ответ. Вот и все! Это же так просто, Ник!

Мне это не казалось таким простым. Возможно, Белка права. А, возможно, были правы и все остальные. Как знать, что за человек Угрюмый. И как можно быть в нем уверенным. Учитывая, что он сам особенно и не отпирался. Тогда в его взгляде было больше от некоего смиренного обреченности, чем от справедливого протеста. Но не мог же я сказать это Белке.

— Ты же не уедешь, Ник. Правда? Все только кругом и болтают, что вы собираетесь отсюда удрать, хоть пешком. Но я знаю — это не так. Ты же меня не сможешь оставить… Вот так… Одну… Против всего города.

Я неестественно откашлялся. И отвел взгляд. Именно это я и собирался сделать. В самое ближайшее время. Тучи нависли настолько низко, что казалось, вот-вот упадут в море. Ветер разбушевался вовсю, поднимая в воздух мелкий морской песок. Становилось очень холодно. Прекрасный предлог, чтобы расстаться на этой печальной ноте. И я этим предлогом не преминул воспользоваться.

— Сейчас хлынет дождь, Белка. И мы промокнем до нитки. Поганая у вас погода. Я надеялся на продолжение лета. А приехала в самый пик осени. Как обидно, что я ошибся.

Я поднялся и протянул руку девушке.

Она не пошелохнулась. Она неотрывно смотрела мне в лицо. И ее глаза вновь вызывающе блестели. И в них было столько ненависти перемешанной с отчаянием, что мне стало не по себе.

— Пойдем, Белка. Я тебя умоляю, пойдем.

— Ты… Ты… Я думала, что ты…, — она закричала, глотая слова. И не находя слов. — Я только на тебя надеялась. Я думала, что только ты… Теперь я одна… Теперь мне все равно…

Она резко вскочила с места и побежала к морю.

— Белка! — закричал я! — Не делай глупости! Умоляю!

Я бросился за ней. Но не догнал. Она очень быстро бегала, эта чертовка. И пока я подбежал к морю, она уже барахталась в воде. Не сопротивляясь бушующим волнам. Не хватало, чтобы на моей совести была ее смерть. Я был настолько зол на нее. Что мне фактически было все равно — утонет она или нет. Но мне пришлось подумать о себе. Чтобы в будущем спокойно спать по ночам, не опасаясь ночного появления утопленницы. Я бросился за ней в море. И безжалостно, с преогромным удовольствием схватил ее за волосы. И рассекая второй рукой волны, потащил за собой к берегу. И уложил на песок.

Она тяжело дышала. Ее бил озноб. Через мокрое платье просвещалась стройная фигурка. Однако я был так зол на эту девчонку, что не обратил даже внимания на это. К тому же меня самого трясло от холода.

— Ну, все! — заорал я. — Ты прекрасно можешь двигаться. Поэтому вставай, если не хочешь умереть от воспаления легких!

— Мне все равно от чего умереть, — тихо ответила она. — Если ты мне не поможешь, мне все равно… И я в любой момент могу утопиться.

— Ах, как трагично! — съязвил я. — Боже мой! Так чего же ты не бросилась в море после того, как я ушел. Нет же! Тебе нужно было непременно сделать это на моих глазах! Чтобы я успел тебя спасти!

Она этого даже не отрицала. И с непосредственностью ответила.

— Конечно. Если бы ты не видел, как я утонула, тебя бы никогда не мучила совесть. И потом… Должна же я была попытаться и выжить, и уговорить тебя остаться.

— Это наглый шантаж, — заключил я.

— Пусть так. Но я тебе клянусь, если ты уедешь, я обязательно утоплюсь. Перед этим написав тебе предсмертное письмо, полное упреков и отчаяния. Как ты потом сможешь жить? Я умру такой молодой и красивой, в расцвете сил. И тебя всегда будет мучить совесть.

Если бы она не смотрела на меня глазами, полными мольбы и наивности, я бы решил, что эта девчонка просто надо мной издеваться.

— Ник, прошу, поклянись, что ты не уедешь. Ну, хотя бы задержишься еще на пару дней.

Поскольку мне надоело с ней спорить. Поскольку я чувствовал, что эта чертовка действительно способна на безрассудство. И поскольку мои зубы уже выбивали чечетку от холода. И мне хотелось поскорее в тепло. Я ответил.

— Клянусь. Но мы задержимся только на пару дней.

— Ты не обманываешь?

Я тяжело вздохнул. Помог ей подняться. И мы почти бегом направились в сторону гостиницы.

Завидев нас на пороге. Жалких, промокших, дрожащих, покрытых гусиной кожей. Ли-Ли всплеснула руками.

— Бог мой! Что вы делали!

— А что, разве не видно? — усмехнулся я. — Соревновались, кто сможет быстрее утонуть в шторм.

— И кто победил? — захлопала ресничками Ли-Ли.

— А что, разве не видно? Победила дружба, — сквозь зубы процедил я. И только было направился наверх в свой номер, как Ли-Ли тут же преградила нам путь.

— Ей запрещено находиться в гостинице, — она кивнула на Белку. И при этом ее личико брезгливо сморщилось.

— Ну, вы же такая милосердная. Не позволите ведь, чтобы девушка заболела и умерла? И потом… Поскольку я здесь решил задержаться на пару деньков, кстати по многочисленным просьбам ваших почтенных граждан. Вы должны идти мне навстречу. Я помогу следствию, а вы… Окажите любезность и приготовьте нам чего-нибудь горяченького.

Когда мы с Белкой ввалились в наш номер. Вано, оглядев нас с ног до головы, тут же все понял.

— Так я и думал. Ты все-таки решил провести свой отпуск именно здесь. Да, Ник? Ты, вижу, зря времени не теряешь. Уже успел искупаться с прелестной девушкой. А дальше что — казино, ночной клуб, бильярд? Или все проще — мне просто нужно выйти подышать свежим воздухом?

— Никуда уходить не нужно, дружище, — сказал я, отправив Белку в ванную комнату. Переодевшись в сухие джинсы и клетчатую рубаху, я уселся на кровать и накрылся пледом. — Сейчас мы отогреемся и примемся с тобой за работу.

— У меня, между прочим, отпуск. Или ты готов платить сверхурочно?

— Лучшая наград за нашу работу — это торжество справедливости. И благодарность от несправедливо подозреваемых.

— С каких это пор ты решил работать за «спасибо»? Или за «спасибо» буду работать исключительно я. А тебя все же ждет приятная наград, — и Вано кивнул на дверь. За которой шумела вода и раздавались радостные восклицания Белки.

— Ты все опошляешь, Вано. Но все не так страшно, как ты себе представляешь. Меня силой вынудили дать слово. Но это слово имеет силу только пару-тройку дней. А потом, когда мы убедимся, что дело безнадежно. Что Угрюмый действительно виновен. Мы отсюда спокойно смоемся. Но заметь, при этом наша совесть будет чиста. Разве я не прав? Гораздо приятней проводить отпуск с чистой совестью!

— Ох, Ник! Ловко ты все переворачиваешь. Но запомни, ты никогда не покинешь это место с чистой совесть. Лишь подтвердив вину Угрюмого. Ты сделаешь еще хуже этому Хомяку или как ее — Белке. Сам роешь яму для своей совести, Ник. И учти, поскольку мы заинтересованы поскорее отсюда смотаться. Нам лучше вести следствие в одном направлении — в подтверждении вины Угрюмого.

— Мы будем работать только с фактами, Вано, — хмуро ответил я.

Понимая, что как всегда мой товарищ был прав. Я сам себе подстроил ловушку. Но слово уже было дано. А я, как правило, верен данному мной слову, отступать было некуда.

Поскольку проще было вести следствие с официального согласия, мы первым делом позвонили в прокуратуру, рассчитывая на явный отпор. Я по собственному опыту знал, что правоохранительные органы не любят, когда в их дела вмешиваются частные детективы. А учитывая, что мы еще и приезжие, плюс столичные, это наверняка ударит по их самолюбию.

Но на удивление, разговор вышел проще, чем мы ожидали. Я бы сказал, что Гога Савнидзе был польщен, что мы решили помочь следствию. И пригласил нас к себе для ознакомления с делом. Правда, в конце разговора не преминув заметить, чтобы мы не зарывались. И не старались запутать или усложнить следствие. В общем, насколько я понял, держались подальше от подробностей частной жизни граждан Жемчужного. Поскольку у них в городе право на личную жизнь строго охраняется.

Мы заверили, что нам глубоко плевать, чем дышат ребята из Жемчужного. Тем более, если это не касается данного преступления.

Белка выскочила из ванны веселой и бодрой. Ее щечки горели румянцем. И в ее черных глазках мелькали задорные огоньки. Словно она совсем недавно и не помышляла о самоубийстве. И словно не ее отец сейчас является главным подозреваемым в убийстве. Впрочем, к перемене настроения я отнесся спокойно. Белка фактически была еще девчонкой. И как всякое юное существо, она умела забывать неприятности, пусть и не на долгое время. Укутавшись в одеяло, она примостилась в кресле. И прикрыла глаза. По-моему, она собиралась уснуть.

— Ну нет, милая, — я потрепал ее по щеке. — Пока твое платьице высохнет, ты успеешь нам рассказать, что происходит в этом чертовом городе!

Белка вздохнула и вытерла кулачками глаза.

Начала она с того, что жизнь в этом городке не такая уж приятная. В ней достаточно много проблем. К которым она никак не может привыкнуть.

Вано, по всей видимости, не собирался помогать мне с расспросами. Он принял тактику выжидания. Всем видом показывая, что ему это дело не интересно. Он повернулся к нам спиной, и закурил. Пуская дым в приоткрытый балкон. Я не него не обижался, не нуждаясь пока в его помощи. Я знал, что они с Белкой не питают друг к другу особой симпатии. И поэтому мне проще будет разговаривать с ней один на один. Я ее перебил.

— Белка, слушай меня внимательно.

Она сморщила лобик, видимо пытаясь показать, что умеет сосредоточиться.

— Ты утверждаешь, что твой отец никаким образом не причастен к этому преступлению. Так?

Она утвердительно кивнула.

— В таком случае, убийство совершил кто-то другой. Ты можешь предположить, кто бы это мог быть?

— Кто-то другой? — переспросила она. — Ну, конечно, кто-то другой!

— Кто бы это мог быть, — я слегка подался вперед.

— Все! — уверенно заключила она. — Абсолютно все! Никто не любил моего отца! И все его с удовольствием бы подставили!

— Фу!

Я перевел дух. Пожалуй, от нее мало чего добьешься. Эта девчонка ополчилась против всего города.

— Белка, ты говоришь ерунду. Я понимаю, ты имеешь зуб на своих земляков. Возможно, они несправедливо обошлись с вами. Но пойми, Белка, даже если они вас терпеть не могли — это еще не повод для преступления. Выходит, для того, чтобы вам отомстить, они убили адвоката, которого кстати очень уважали. Ты ведь не можешь отрицать, что он был уважаемым гражданином?

Белка и не отрицала. Она пожала плечами и взглянула на меня. И мне показалось, что в ее глазах наконец-то промелькнуло некое подобие ума. Но, видимо, я ошибся.

— Что значит уважаемым гражданином? Они все друг друга здесь уважают. Но это не значит, что они уважаемые.

— Это с твоей точки зрения. Тебе не нравится их мораль. Вот и все.

— А тебе нравится, Ник?

— Во всяком случае, в ней есть рациональное зерно. Конечно, не без перебора.

— А перебор к добру не приводит! — Белка вызывающе встряхнула копной рыжих волос, в которых заиграли лучики солнца. Солнце так неожиданно появилось из-за туч, как и исчезло часом раньше. Лето еще боролось с осенью. И у него был шанс победить.

Я не знал за что зацепиться. Эта девчонка была настроена явно необъективно. И хотела только выгородить своего отца. От нее было мало толка.

— Белка, скажи, ты знаешь, зачем твой отец в тот вечер крутился возле гостиницы?

— Что значит крутился? Может, он просто прогуливался мимо и заметил труп.

— Не говори ерунды! Мы с Вано его видели. После того, как ты выскочила от нас через балкон, как сумасшедшая. Появился твой отец. Он был в черном дождевике и, как я понял, прятал за капюшоном свое лицо. И мы его вначале не узнали. Только потом, когда увидели возле трупа…

— Ник! — выкрикнула Белка и вытянула перед собой руку, словно защищаясь от моих слов. — Ник! Надеюсь, ты не станешь об этом рассказывать на всех углах!

— Вот тебе раз! Уж не считаешь ли ты, что я взялся за это дело исключительно с целью запутать следствие в пользу Угрюмого? Нет, милая, да будет тебе известно, что наше агентство пользуется такой популярностью за то, что истина для нас превыше всего. И не меньше!

— Но, Ник, — Белка растерялась. — Пойми, это не имеет к делу никакого отношения. Я тебе скажу… Честное слово! Он тогда был у гостиницы потому, что хотел меня разыскать. Он подозревал, что я могу пойти к вам. Он же видел, как я на тебя смотрела на вокзале. Он же не слепой! Вот и все! Он просто за меня боялся. Но к тому времени, как он подошел, я уже убежала. И мы разминулись. Но он же не мог знать этого. Это все — стечение обстоятельств! Честное слово! И если ты об этом расскажешь в милиции. Они неправильно все растолкуют. Это же ясно, как Божий день! Они просто подумают, что отец выслеживал адвоката. Чтобы убить.

Возможно, Белка говорила правду. А возможно, и нет. Я не мог верить до конца этой взбалмошной девчонке. Но и не верить ей я тоже не мог. Я всегда склонен был верить людям, которые мне симпатичны.

— Значит, ты говоришь, отец беспокоился за твою нравственность?

Она с готовностью закивала головой.

— Да, да, Ник! Я у него единственное, что осталось в жизни. И я единственная, кто теперь сможет ему помочь. Конечно, с твоей помощью.

— В таком случае, скажи, почему Угрюмый не позвал на помощь, как только заметил труп? Почему первым делом он стал шарить у него в карманах? Ответь честно, глядя мне в глаза. И еще: скажи, в прошлом за ним числятся такие делишки?

— Наш милый старикашка Модест уже тебе успел сообщить! Так-так… Да, мой папа сидел в тюрьме. Но не за воровство! А за хулиганство! — сказала она почти с гордостью. Словно он отбывал наказание как борец за свободу и независимость несчастных колониальных стран.

— Случайно ударил кого-то камнем по голове? Или кого-то так же случайно задушил шнурком от ботинок?

Конечно, говорить этого мне не следовало. Как бы то ни было, она была его дочерью. И она тут же это продемонстрировала.

Белка вскочил с места, отшвырнув в сторону плед. Она стояла передо мной в моей рубашке, едва достающей до острых коленок. И была прекрасна как никогда. К ее бронзовому загару удивительно подходила моя светлая рубашка. Но я не успел сделать ей этот комплимент. Поскольку она, как разъяренная кошка, подскочила ко мне и вцепилась своими острыми коготками в мои плечи. И начала их трясти. И ее личико перекосилось от гнева. И стало еще прекрасней. И я словил себя на мысли, что мне почему-то нравятся такие бурные сцены. Особенно когда их устраивают такие прелестные дикарки.

Однако надо было вовремя остановить новое возможное кровопролитие. И мне это не составило большого труда. Белка была сильной и цепкой. Но не настолько, чтобы я не смог легко отшвырнуть ее в сторону. И силой вновь усадить в кресло. Склонившись над ее перекошенным личиком, я прошептал.

— Запомни, девочка. Если хочешь, чтобы я тебе помогал, постарайся держать себя в руках. Ты поняла? Не думаю, чтобы бурные проявления твоих чувств пошли на пользу Угрюмому. В ином случае можно легко сопоставить ваши темпераменты. Неконтролирующая свои чувства дочка такого же эмоционального отца. Люди, способные в порыве гнева на многое… Ты меня поняла?

Она меня прекрасно поняла. Но злиться не перестала.

— Если ты взялся за это дело, это еще не значит, что можешь оскорблять всех подряд. Мне этого в жизни и так хватает. Во — по горло!

Мы настолько увлеклись выяснением отношением, что начисто забыли о Вано. И только когда он угрожающее кашлянул, мы на удивление дружно повернули к нему головы.

Вано так же стоял у приоткрытого балкона, но уже повернувшись к нам лицом. Он явно решил произнести речь.

— Та-а-ак, — не очень обнадеживающе начал мой друг. — Я лично не вижу ничего такого, за что можно было бы уцепиться. К тому же у меня ощущение, что эта девочка и не собирается нам помогать. Явно она что-то не договаривает. Но что? — вот вопрос.

— А вы… — возмутилась Белка, — а с вами вообще никто не собирается разговаривать!

— Где ты училась, девочка? — вскипел Вано. — В какой-такой школе учат правилам дурного тона!

— Я почти не училась. Мне и так хорошо, — огрызнулась Белка.

— Оно и видно, — грубо ответил Вано. — Иначе ты бы поняла, что я не уехал из этой мерзкой дыры только потому, что решил поддержать своего выжившего из ума друга. И два-три дня я согласен помочь ему в бредовых идеях. Но если ты по-прежнему будешь вешать лапшу на уши… Ты никак не могла разминуться со своим отцом! Прошли считанные минуты, как ты исчезла в кустах. Там же появился и он. Судя по всему, он шел по той же единственной протоптанной дорожке, по которой бежала ты. А я видел, что ты по ней бежала! Кругом заросли, густые заросли, милая! И если бы он пробирался через них, мы бы это услышали! К твоему сведению, была ангельски тихая ночь! Значит, он либо уже находился в кустах, в которые ты спрыгнула, либо встретился с тобой на дорожке! В любом случае, ваше свидание состоялась. И хватит так нагло врать!

Глаза Белки светились ненавистью, перемешанной с удивлением. Похоже, она не ожидала от моего неуклюжего, громоздкого и такого топорного на вид друга этакой внимательности и проницательности. Она лихорадочно соображала, что ответить.

— Ну, хорошо! — постаралась равнодушно произнести Белка. Словно это был пустяк, о котором она забыла упомянуть. — Да, я действительно встретила отца. Ну и что с того? Он приказал мне немедленно отправляться домой. Сказав, что пойдет за мной следом. Видимо, его что-то задержало.

— Да, так, пустяк, — издевательски продолжил за нее Вано. — Его задержал маленький пустяк. Какой-то некстати путающийся под ногами труп.

Но я тут же перебил саркастическое замечание моего грозного друга.

— Скажи, Белка, почему твой отец задержался? И кого он пытался увидеть через окно в гостинице?

Белка жалобно посмотрела на меня. Весь ее облик говорил: Ник, спаси меня от этого чудовища!

— Ник, честное слово, я понятия не имею, почему он не ушел со мной. И что ему было нужно. Честное слово, я это не рассказала только потому, что боялась. Ведь и так ясно, что все, все против моего отца. А тут еще и это… Честное слово…

— Твое слово ничего не стоит, — буркнул Вано.

— Может, твое что-нибудь стоит?

Назревал конфликт. И он был некстати. Поэтому я, схватив товарища за рукав его ярко пестрой майки с надписью «Привет!», потащил к выходу. У двери я обернулся и бросил Белке.

— Сиди здесь и не высовывай носа. Ты меня поняла? Платье твое все равно еще не высохло. А мы за это время попытаемся переговорить с твоим отцом и узнать, как вообще продвигается дело.

Последнее слово решил оставить за собой Вано.

— Да, девочка, кстати. Ты не боишься приведений, которые шастают по гостинице? Смотри, веди себя хорошо в наше отсутствие. И не сцепись с каким-нибудь призраком. Иначе, если он тебя ненароком пришьет, разыскать убийцу будет невозможно. Призраков не судят!

— Ну, и не верьте мне! Вам же хуже! А призраки все равно есть! Вы потом сами увидите! И за этой гостиницей числится не одна смерть! Можете у кого угодно спросить!

Мне было стыдно за Белку. И как мне могла понравиться такая дурочка? Впрочем, я давно ловил себя на мысли, что после моей сверхумной жены Оксаны, которая когда-то использовала свой ум исключительно на подготовку преступления, мне нравятся девушки поглупее. И чем глупее, тем лучше. Тем больше я проникался к ней симпатией. Все без исключения женщины способны на многое. Но умные способные на все. Этому научил меня собственный горький опыт. И из чувства самосохранения я давно решил себя обезопасить. Потому мои симпатии были целиком на стороне Белки. Может, она и наглая лгунья, но ее вранье опасным быть не может. Так я себя уверял. Но мои самоувещевания тут же опровергнул Вано.

— Знаешь, Ник, ты неисправимый идиот! — от всего сердца сказал он, когда мы вышли из номера. — Ты вечно влюбляешься! И вообще, по-моему, тебе по большому счету наплевать на следствие. Главное — поиграть в рыцарство. Ты все время словно пытаешься себе что-то доказать. Что ты благородный, что ты пылкий, что ты сильный. Но зачем, Ник? Ты все время с собой споришь. Такое ощущение, что ты себя недолюбливаешь. И каждое раскрытое дело — это еще один шаг к твоему самоутверждению. И не более того. Согласись, что если бы не было Белки, тебе было бы скучно заниматься этим делом. Какой-то бывший уголовник Угрюмый, какой-то убитый местный адвокатишка. Ну и что? И без нас разберутся. Даю все сто, что ты бы и не глянул в сторону следствия. Так нет! Здесь совсем другое! Здесь несчастная девушка, которую терпеть не может весь город. Так же, как и ее отца. Они одни против всех. И тут появляется рыцарь без страха и упрека по имени Ник. Он их конечно спасет от несправедливого наказания. Как романтично! К тому же девушка необычайно хороша собой. И конечно — испорчена. Все что надо! Но скажи честно, дружище, если бы она была чучелом, высохшей старой девой, морализирующей ученой крысой? Что бы ты сделал? Ох, Ник. Все же я думаю, что тебе лучше было играть на сцене. И зачем ты бросил актерство? Там можно каждый день доказывать себе, что ты благороден. Даже если ты последняя сволочь. На сцене все равно себя оправдаешь. И еще можешь и другим сказать: да, я — подлец, но зато, черт побери, талантлив! А талант, ох, как многое оправдывает!

Я молча слушал Вано. Мой товарищ разошелся на славу. И я его не перебивал. Не потому, что он был во многом прав. Просто я хорошо знал Вано. Он был упрям до невозможности. И если ему втемяшилось в голову, что мы должны отсюда уехать и не браться за это дело, то так и должно быть. И когда я попытался переиграть, ему необходимо было выпустить пар мне прямо в лицо. В такие минуты Вано становился необычайно красноречив и мудр. По большому счету, он, обижая меня, пытался доказать, как он всегда оказывается прав. Но я не держал зла на своего товарища. Этот длиннющий монолог говорил о многом. И не иначе означал, что в скором времени мой товарищ со всей серьезностью возьмется за это дело. Значит, у нас вновь был шанс его выиграть.

Вано перевел дух. И даже покраснел от чрезмерной словообильности. Он сам от себя не ожидал столько ума, бьющего через край его лысой башки.

— Ну, что разве я не прав, Ник? — закончил он.

— Абсолютно прав, дружище, — я похлопал его по плечу. — Кроме одного. Законченные негодяи не бывают талантливы. Их талант придумывают глупцы. И сами же верят в это. И в этом убеждают других.

Вано посмотрел на меня с недоумением. По-моему, он начисто забыл про свою высокопарную речь. Он уже опустился на землю. И мои слова были некстати.

— Ты это чего, Ник? — Вано почесал лысую голову. — При чем тут талант? Хотя, конечно. Он нам сейчас очень пригодится в разговоре с этим дураком Гогой.

Да, Вано окончательно спустился на землю. И успокоился. Его взгляд принял осмысленное выражение. Его большой лоб наморщился. Вано входил в роль детектива. И эта роль была ему очень близка. Вскоре мы сидели в кабинете нашего старого приятеля Гоги Савнидзе.

Гога принял нас как старых закадычных друзей. Он громко и взахлеб убеждал нас, как преклоняется перед столичными сыщиками. Особенно, если некоторые из них — в прошлом актеры. В конце концов Гога заверил, что мы будем работать плечом к плечу. И откопаем истину. После слова истина, я тут же перебил Гогу.

— Насколько я понимаю, эта «истина» у вас уже за решеткой?

Гога оценил мою дурацкую шутку. И захохотал на весь кабинет.

— Ох, Ник! Ну, и шутник же вы! За решеткой не истина! За решеткой всего лишь ее малюсенькая частичка!

Гога остался доволен своей метафорой. И покрутил черный пушистый ус. И заговорил с еще большим восточным акцентом. Я подозревал, что он может прекрасно изъясняться по-русски. Но Гога упорно акцентировал внимание на своем произношении. Как и многие недалекие люди, он считал, что акцент придает больше значимости и оригинальности. Тупость всегда прикрывают либо заумными штампованными фразами, либо необычным произношением. Гога выбрал второе, поскольку выучить сложные словесные конструкции был не в состоянии.

Впрочем, я не был настроен против шефа милиции. Гога не был ни хитер, ни властолюбив. Он был таким, каким был. И не скрывал этого. Слегка нагловатым, задиристым и довольно простодушным.

— Так ты считаешь, что Угрюмый не убивал, — прямо спросил у него Вано.

Гога пожал своими квадратными плечами.

— В общем-то я пока ничего определенного не могу сообщить. У меня есть показания всех, кто находился в тот вечер в гостинице. Вроде бы картина ясна, но… — Гога почесал свой затылок, — кто его знает. Вы, впрочем, можете ознакомиться с делом.

И он, протянув нам кожаную папку, тотчас уселся за стол, принявшись что-то писать. Он хотел произвести на нас впечатление делового человека, который не зря протирает штаны на работе. Хотя что еще можно было делать все эти годы шефу милиции, если кража полудохлой курицы становилась в Жемчужным великим событием?

Мы принялись за чтение. Показания жемчуженцев были довольно краткие и похожие друг на друга.

Все одновременно покинули гостиницу. Вместе пошли по улице в одну сторону, поскольку гостиница находилась на краю городка. Затем быстро разошлись по домам, в том числе и адвокат. Ничего подозрительного они не заметили. На пути им никто не повстречался, поскольку в это время горожане уже спят мирным сном. Вот, пожалуй, и все. В общем, каждый из них имел возможность, едва дойдя до дома, вернуться назад.

Чета Кис-Кис дала более распространенное объяснение. Но не выходящее за рамки того, что мы уже от них слышали. Они, проводив гостей, вернулись в дом, убрали со стола, успели помыть пол и посуду. На это ушло не менее часа. Затем, как всегда вышли во двор, проверить все ли в порядке, поскольку частенько здесь шастала Белка, промышляя воровством персиков и груш. И действительно, они услышали какой-то шорох и решили обойти дом. У угла особняка они и заметили Угрюмого, шарившего в карманах лежащего человека, коим впоследствии оказался адвокат. Убитый. Они тут же схватили Угрюмого на месте преступления и вызвали милицию.

Наибольший интерес представляли показания жены убитого — библиотекарши Ларисы Андреевны. Они действительно вместе с мужем, как и все остальные, благополучно добралась до своего дома. Однако уже там адвокат вдруг вспомнил, что забыл в гостинице папку со своими трудами по юриспруденции. Естественно, Лариса Андреевна пыталась отговорить мужа возвращаться в особняк, поскольку было довольно поздно. Но он в ответ только рассмеялся и заверил, что с ним ничего не случиться, так как в Жемчужном вообще ничего не случается. А папка ему очень нужна, потому что он собирается еще поработать, а без материалов ему это будет сделать крайне трудно. Лариса Андреевна не удивилась — ее муж часто работал по ночам. И ложился с рассветом. Она, правда, предложила пойти с ним, но он наотрез отказался. Заверив ее, что ему это будет сделать проще, поскольку он ходит гораздо быстрее. И это правда — Лариса Андреевна давно страдает сильными болями в ногах и быстро устает. А ее муж не хотел терять драгоценное время (он вообще очень ценил каждую минуту) и поэтому ушел один. Она легла спать, не дожидаясь его. И крепко уснула. И только когда ее разбудил звонок в дверь (это был Гога Савнидзе) и она взглянула на часы, то поняла, что что-то случилось, потому что муж еще не вернулся.

— М-да, негусто, — протянул густым басом Вано как только мы закончили чтение. — Но впрочем и так все ясно.

— И что же вам ясно? — полюбопытствовал Гога.

— Угрюмый, видимо, шастал возле дома в поисках своей непутевой дочери. Тут к несчастью вернулся адвокат. Вот они и встретились.

Я благодарно взглянул на Вано. Молодец, что не рассказал о том, что мы видели Угрюмого, который не просто шастал в поисках Белки. А вынюхивал что-то совсем другое. Почему он все не рассказал Гоге — было загадкой. Наверное, просто Вано очень хорошо относился ко мне и знал, что такая правда в его устах мне не понравится.

— Вопрос только, как они встретились, — вставил я свои пять копеек. — Либо Угрюмый встретился с живым адвокатом, либо — совсем наоборот.

— Так ты, Ник, сомневаешься в вине Угрюмого? — Гога посмотрел на меня с интересом.

Я пожал плечами.

— Если он убил адвоката, то мне хотелось бы знать мотивы этого убийства. А мотив тут может быть только один — деньги. Поскольку Угрюмый никак не мог предположить, что адвокат вернется за папкой. Впрочем, он не знал, есть ли вообще у адвоката с собой деньги. Неужели он убил просто так. Рассчитывая на халяву, или, может, он решил стащить его костюм? Хотя сомневаюсь. Где бы он его носил?

Гога тут же согласно кивнул.

— Вот именно мотив и для меня неясен.

— Возможно, все гораздо проще, — предположил Вано. — У них были какие-то давние счеты. И тут — благоприятное стечение обстоятельств. Если бы он не убил его в этот вечер, он убил бы в любой другой.

Мне не очень-то пришлось по вкусу простенькое предположение Вано. Я предпочитал, чтобы Угрюмый никого вообще не убивал. И я свирепо взглянул на друга. Но тот проигнорировал мой взгляд. И мило спросил у Гоги.

— А что говорит сам Угрюмый?

Гога махнул безнадежно рукой.

— А что они могут говорить в таких случаях? Надеюсь, вы не рассчитывали, что он бросится на колени и покается? Он все отрицает: никого не убивал, в карманах не шарил, просто хотел удостовериться, дышит ли еще адвокат, поэтому пытался нащупать пульс, а Ли-Ли не разглядела и подумала, что он обыскивает убитого. Вот и все объяснения.

— Вполне логично, — заметил я. — Впрочем, нам стоит еще раз переговорить с ним. А потом, с вашего позволения, мы займемся свидетелями. Возможно, они что-то упустили. Сам понимаешь — шоковое состояние не способствует концентрации внимания.

— Отлично! — тут же согласился Гога. Вообще-то, я впервые встречался с представителем закона, который с такой охотой помогал бы частным сыщикам. — Я об этом тоже подумал. Они от страха могли ничего дельного и не вспомнить. Но теперь, когда успокоились, хорошенько поразмыслили…

— Могут вообще ничего не вспомнить, — перебил его Вано. — Или вернее, после хорошенького размышления — не захотят вспоминать.

Гога нахмурился. На сей раз ему не понравилась ирония моего товарища.

— Ты, Вано, всегда такого дурного мнения о людях? Впрочем, это не удивительно. Ты живешь там. В том мире, где всегда лгут и стараются обвести вокруг пальца. Но запомните, ребятки. Здесь, в Жемчужном, вы имеете дело совсем с другими людьми. Они свято чтут закон. И если вы хотите докопаться до правды, советую им доверять.

Мы не были настроены так же оптимистично, как Гога. Но мудро промолчали. Полностью доверять людям, имеющим хоть малейшее отношение к преступлению, означало не продвинуться ни на шаг в его раскрытии. Мы привыкли исходить от обратного. И эта привычка всегда успешно оправдывала себя.

С Угрюмым мы встретились в комнате для свиданий. Гога настолько доверял столичным сыщикам, что удалился вместе с охранником, оставив нас с подозреваемым наедине. Я, конечно, не был уверен, что в комнате отсутствует подслушивающее устройство. Но склонялся к мысли, что Гоге незачем подслушивать наш разговор, поскольку мы не были ни родственниками Угрюмого, ни просто знакомыми. Поэтому он вряд ли немедленно раскроет нам свои объятия и выложит все как было.

Так оно и случилось. Угрюмый сказал нам то же самое, что и шефу милиции. И не более. Вообще за сутки пребывания в камере он стал еще более угрюмым, и, насколько я понял, еще менее разговорчивым. Хотя, видимо, он и раньше не отличался многословием. В отличие от его шустрой дочки, которая была полной его противоположностью. И не только по разговорчивости. Внешне они тоже разительно отличались друг от друга. Насколько была красива Белка. Настолько был некрасив Угрюмый. И сейчас, при дневном свете, я смог это хорошенько разглядеть.

Крупный перебитый нос, впалые щеки, отчетливо выделяющиеся скулы, чуть выпяченный подбородок, на широком лбу — шрам. Пожалуй, только глаза… Такие же иссиня-черные и выразительные. Да, он далеко не походил на совершенство. И все же для мужика он был вполне ничего. За умеренной уродливостью скрывалась некая мужская привлекательность. Которую бы смогла углядеть не каждая женщина. На нее бы польстилась скорее женщина, способная на риск и сильную страсть. Меня почему-то этот вопрос заинтересовал. И прозвучал он совершенно неожиданно после кратких фраз Угрюмого, не имеющих к этому никакого отношения.

— У вас, наверно, была очень красивая жена?

Он вздрогнул. И не смотря на хладнокровие, присущее ему, смутился.

— При чем?… При чем тут моя жена?…

— Просто я видел вашу дочь. Она на вас совсем не похожа.

Его глаза гневно сверкнули. Точь в точь, как у Белки.

— Не трогайте… Слышите, не трогайте мою дочь! Держитесь от нее подальше!

— К сожалению, этого мы обещать не можем, — невозмутимо ответил Вано.

Угрюмый подался вперед, крепко стиснув кулаки.

— Спокойно! — я остановил его жестом руки. — Не создавайте себе лишних проблем. У вас их и так предостаточно. И чтобы вы окончательно пришли в себя, хочу заметить, что мы остались в этом паршивом городке исключительно по просьбе вашей драгоценной дочери.

Он машинально отпрянул назад и разжал кулаки. В его взгляде читалось недоумение.

— При чем тут Белка?

— Не знаю почему, но она вбила себе в голову, что именно мы поможем вам выпутаться из этой скверной истории. И не знаю почему, но мы согласились ей помочь. Ваша дочь умеет уговаривать.

Он усмехнулся. Он знал, как умеет уговаривать его дочь.

— Наверняка, устроила очередную провокацию, — при воспоминании о Белке его взгляд потеплел. — Она немножко сумасбродная, но очень хорошая девочка.

— Ваши земляки так не считают.

Его лицо вновь приняло отчужденную маску.

— Они все врут, — повторил он излюбленную фразу Белки. — Конечно, я не отрицаю, что их понятие о морали близко к идеалу. Но что они могут знать о моей дочери? Она болтает бог весть что. Вот они с ее слов и напридумывали про нее всяких небылиц.

— Хорошо, — кивнул я, — мы отвлеклись. Но все же я вас очень попрошу. Если хотите, от имени вашей дочери, — я уже знал его наиболее чувствительно место. И поэтому давил на него. — Поймите вы, ради Бога! Мы остались здесь не потому, что нам очень по вкусу Жемчужное! Мы бы с удовольствием сейчас проводили свой отпуск в любом другом уголке полуострова. Но Белка… Нам ее искренне жаль. И мы с вами в этом солидарны. Вы бы знали как она переживает! без конца плачет, ничего не хочет есть, она так похудела за это время! Вы же у нее единственный дорогой человек. И если вас не станет… Бог знает, что будет… Я хочу заметить, что ваша девочка крайне неуравновешенная натура. И совсем недавно, при мне она бросилась в бушующее море. Если бы не я… Теперь она пытается найти шанс для вашего спасения. Поэтому мы согласились ей помочь. И если вы себя не жалеете, хотя бы пожалейте ее…

Конечно, я изрядно преувеличил, расписывая чувствительную натуру Белки. Вспомнив, как совсем недавно она барахталась под душем, задорно напевая веселую песенку. А потом с жадностью уплетала жареную картошку. Но на Угрюмого это могло подействовать. Хотя, если честно, я не понимал, чего я от него добиваюсь своими слезными небылицами. Скорее я подбиваю его на ложь, нежели на правду. Поскольку, услышав о своей несчастной дочери, он в жизни не признается в содеянном. Если, конечно, он виноват.

Вано, естественно, не мог предположить ход моих мыслей, и незаметно покрутил пальцем у своего виска. Но на Угрюмого, как я и предполагал, мой монолог подействовал. Его маска отчужденности тотчас слетела с лица. И в одно мгновение он превратился в доброго, заботливого папочку.

— Бедная моя девочка, — с дрожью в голосе произнес он. — Да, конечно. Она без меня совсем пропадет. Но что я могу вам сказать… Разве поклясться… Ну, я не знаю… Если хотите Богом могу поклясться, что я не убивал! Не убивал, черт возьми!

— Вы верите в Бога? — спросил Вано.

— Во всяком случае не в того, который есть здесь. Я верю в Бога более милосердного и более прощающего.

— Ага! Значит ваша клятва Богом не так уж много и стоит. Даже если вы солгали, ваш всепрощающий Бог все равно простит.

Он отрицательно покачал головой.

— Вы меня не правильно поняли. Но я повторяю — я не убивал! И зачем мне понадобилось бы это убийство? Во имя чего? Вы же не дураки. И понимаете, что я крайне привязан к Белке. И вряд ли бы мне захотелось оставлять ее одну на растерзание этим придуркам.

— Не высокого же вы мнение о своих земляках.

— Ах, оставьте! Можно подумать вы высокого. Вы же не идиоты. И понимаете, что крайняя позиция, которую они заняли, не является результатом большого ума. Скорее — это страх за собственную шкуру. Они ведут здоровый образ, чтобы не заболеть. Они ведут порядочный образ жизни, чтобы их не покарал Всевышний. Они просто зарылись в своих склепах и дрожат за себя. И это не от чистого сердца. А от трусости. А трусость не многого стоит. И потом… Если бы я надумал совершить это преступление, я бы его во всяком случае более тщательно продумал.

— Вы умеете продумывать преступления? — заинтересовался Вано.

— А вы нет? Думаю, что это может каждый человек, более или менее знакомый с логикой. Я с ней знаком, смею вас уверить. И если бы мне понадобилось совершить это убийство и у меня был бы на это веский мотив. Я бы не разгуливал возле трупа, как дурак, прекрасно зная, что хозяева гостиницы еще не ложились. Но согласитесь, мое поведение было алогично. И только потому, что я не ожидал увидеть труп. Трупы не так часто валяются на дороге. Я был взволнован и первым делом, конечно, решил проверить: дышит ли еще адвокат. И стал нащупывать пульс. Но эта глупая мышь Ли-Ли вообразила себе Бог знает что. И потом, она все это видела издалека. А когда приблизилась, я уже, разумеется, отдернул руку от трупа. Поэтому доверять ее зрению и ее воображению я бы не стал.

— А почему вы думаете, что мы должны доверять вам? — нахмурился я.

— Хотя бы потому, что в ином случае вам не следовало бы здесь задерживаться. Преступник найден, и вы могли преспокойно уехать. Но насколько я понял, вы остались по просьбе моей дочери, которая мне полностью доверяет.

Да, его замкнутость и немногословие окончательно исчезли. Перед нами предстал совсем другой Угрюмый, какого вряд ли знал Жемчужный. Оказалось, он достаточно красноречив и умен. И я в очередной раз подумал, что Белка пошла в мать.

— Хорошо, — кивнул Вано. — Но мы вам сможем помочь только в том случае, если вы будете с нами до конца откровенны.

— Я разве что-то утаил?

— А разве нет? — Вано стал раздражаться. И я незаметно толкнул ногой товарища. Напомнив, что раздражение — не лучший помощник в разговоре с человеком. У которого только что развязался язык.

— Допустим. В таком случае объясните нам. Что вы делали в тот вечер возле гостиницы. Насколько я знаю, вас там не ждали.

— Я искал свою дочь. У меня сложилось впечатление, что она заинтересовалась этим молодым человеком, — он кивнул на меня.

— А случайная связь со столичными артистами… — тут он запнулся. И отвел взгляд в сторону.

Ага! Значит он меня знал! Что ж, этот парень не настолько прост. Оказывается в столице он не просто занимался хулиганством и отсидками по тюрягам. Он каким-то образом успевал еще и смотреть фильмы с моим участием. А я снимался в довольно неглупых фильмах. Поскольку моя кинодеятельность закончилась довольно давно, то можно с уверенностью сказать, что тогда еще существовало приличное отечественное кино. Которое не особенно жаловали недалекие люди, увлеченные западной чепухой.

— Вы значит любите кино?

— Не то чтобы очень, — нашелся он. — Просто ваша физиономия частенько мелькала на плакатах и на журнальных обложках. У вас довольно запоминающийся тип лица. Вы напоминаете Эл Пачино. А Эл Пачино, я думаю, знают все.

Он сделал комплимент американскому актеру. Чего нельзя было сказать обо мне. Я был всего лишь его неудавшейся копией. Не поэтому ли я бросил кино?.. Пожалуй. Элпачиновский комплекс будет меня преследовать до конца моих дней. Хотя теперь модно быть похожим на какого-нибудь голливудского актера. Только не быть самим собой. Меня такая мода не устраивала.

— Значит, вы решили разыскать в тот вечер свою дочь, — перевел Вано разговор на другую тему, поскольку в кино не разбирался вообще. И считал, что мне сделали в очередной раз несправедливый комплимент.

— Да, именно так все и было.

— Вы ее разыскали?

— Увы, мы, насколько я понял, разминулись.

— Что ж, — удовлетворенно кивнул Вано. — Иного от вас я и не ожидал услышать. Поэтому мы сейчас же собираем монатки и — вон из этой хатки. У меня лично нет желания помогать человеку, который все время лжет. Если он лжет — значит он виновен. Я умываю руки.

И Вано даже встал с места в решимости покинуть кабинет.

— Я вас не понимаю, — Угрюмый опустил взгляд.

— Ради Бога, только не стройте из себя идиота! Если в это поверили жемчужане, то мы не настолько глупы. Вы прекрасно знаете, о чем идет речь. Кстати, тогда был прекрасный тихий вечер. А как приятно вечерком постоять на балконе, подышать озоном и покурить.

— Ах вот вы о чем! — нахмурился Угрюмый. — Кстати, здесь запрещено курить. У нас действительно экологически чистое место. Если бы вы курили, я бы почуял запах дыма.

— Когда сидели в кустах? — продолжил за него мой товарищ. — Впрочем, нас это уже не касается.

— Погодите, — Угрюмый жестом остановил нас. — Конечно, это не вся правда. Я действительно искал Белку. Но… Но у меня было еще одно дело.

Вано вновь бухнулся на место. И в упор уставился на Угрюмого.

— Да, было. И если я вам скажу правду, думаю, она обернется не в мою пользу. Но вы же жаждете правды… Хорошо… Мне нужно было встретиться с адвокатом, — выпалил он на одном дыхании.

Та-а-ак. Даже я такого не ожидал. Действительно, это признание было не в пользу Угрюмого. К тому же, если в комнате есть жучок… Не думаю, правда, что он бы он действительно был виновен, он бы навел на себя подозрения. Хотя… Хотя бывает, что специально выстраивают против себя подозрения. И чистосердечно в них признаются. Как один из методов отвлечь от себя главное подозрение — в убийстве. Так поступают обычно умные люди. И Угрюмый был далеко не глуп. Поэтому я не знал, как расценивать его признание.

— Так все и было, — продолжал Угрюмый. — Я искал момент, чтобы вызвать его из гостиницы. Но мне это не удалось. Поскольку я не хотел, чтобы меня видели другие.

— Вы сами назначили ему встречу?

Угрюмый отрицательно покачал головой и с жадностью посмотрел на сигарету, которой затягивался Вано. Я словил его взгляд и предложил закурить.

— Покрепче не будет? Впрочем, ладно. В моем положении выбирать не приходится.

Он глубоко затянулся сигаретой и посмотрел мимо нас в окно.

— В том-то и дело, что встречу назначил мне адвокат. Но почему-то в назначенное время не вышел. Вот я и высматривал его через окно. Первым делом я хотел удостовериться, есть ли он вообще в гостинице. Он там был. Вот я и стал его поджидать недалеко от входа. Конечно, желая оставаться незамеченным. Они все вышли одновременно. Адвокат огляделся по сторонами, слегка замедлил шаг. Из-за кустов я ему сделал знак и он заметил меня. И рукой показал, чтобы я его подождал.

— Ну и? Дождались?

Угрюмый криво усмехнулся.

— Да уж. Дождался. Его труп.

— Странно. Очень странно. И за это время вы не увидели ничего подозрительного? Ведь кроме вас там должен был быть еще кто-то, черт побери! Кто убил адвоката! Если конечно исключить вас! — Вано приблизился к Угрюмому и пристально на него посмотрел. — Это же невероятно! Чтобы вы ничего не видели! Его душили, понимаете, душили! Он должен был издавать хоть какие-то звуки!

— Возможно, он кричал, стонал, я не знаю! — выкрикнул Угрюмый. — Я был недалеко от входа и мог не услышать, что происходит в заднем крыле усадьбы! Ради Бога, не путайте меня! Я и так запутался по уши!

Он перевел дух. И уже ровным голосом продолжил. Его лицо вновь стало непроницаемым и холодным.

— Я ждал адвоката. И мне показалось странным, что его долго нет. За это время он мог уже десять раз вернуться. И я решил уходить…

— Почему же вы не ушли? Насколько мы знаем, труп нашли не у входа в сад. А гораздо левее. Значит все-таки что-то привлекло ваше внимание?

Угрюмый с шумом вздохнул. И уже без разрешения, скорее машинально, вытащил сигарету из моей пачки. Его руки слегка дрожали.

— Я действительно уже уходил… Но услышал позади себя шум. Не стоны, не крики. А просто какой-то шлепок о землю. Словно что-то упало. Я не знаю… я ни о чем тогда не думал. Возможно, какие-то мысли пронеслись в голове. То ли это моя дочь еще здесь шастает, то ли где-то меня поджидает адвокат. Я не знаю, но я мигом бросился на звуки. И тут я увидел его…

— Труп? — заключил Вано. — Или кого-то еще?

Угрюмый отвел взгляд. Наморщил свой лоб.

— Или кого-то еще, — повторил он. — Я ничего не могу утверждать. Но мне показалось, что за угол промелькнула чья-то тень. Нет… Я утверждать не могу…

— Опять привидения, — усмехнулся Вано.

Угрюмый вздрогнул. И изменился в лице.

— О чем вы, не понимаю?

— Да так… Ваша дочь нам рассказывала о каких-то привидениях.

— О Боже! Не слушайте вы ее! Она давно верит в эти сказки! Она ужасная фантазерка!

Угрюмый очень разволновался. Значит, какие-то приведения все-таки есть.

— Хорошо, пусть сказки, — согласился я на всякий случай с Угрюмым. — Но эта тень… Возможно, вы заметили какую-то деталь одежды. Ну, я не знаю, шарф, шляпу, плащ или еще что-нибудь?

Глаза Угрюмого сузились, он нахмурился и решительно ответил.

— Нет, я ничего не заметил. И это все, что я могу вам сообщить.

Эта решительность была чрезмерной. И наводила на мысли, что он что-то не договаривает.

В кабинет заглянул Гога Савнидзе. И дал понять, что свидание подошло к концу и что в любом случае он позволил нам слишком многое. Что ж, на сегодня было достаточно, и мы с Вано направились к выходу. У дверей я резко оглянулся. Угрюмый сидел, сцепив руки перед собой и сосредоточенно вглядывался в пол.

— Да, кстати, а вы не знаете, зачем вы понадобились адвокату в этот вечер?

Он вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса. А возможно, этот вопрос просто перебил его мысли.

— Зачем? Понятия не имею.

— И все же. Говорят, в последнее время вы были с ним в приятельских отношениях.

— Говорят, — хрипловато протянул Угрюмый. — В этом городе слишком много говорят. Впрочем, пожалуй, именно поэтому адвокат в последнее время проникся ко мне симпатией. Он тоже любил много поговорить. И из разговоров выстраивал целые теории. И если хотите, он использовал меня, как подопытного кролика. В городе я единственный человек с дурной репутацией. Вот он мною и заинтересовался. Если хотите, я был примером падения человека. И не удивился, если бы следующая лекция была целиком посвящена мне. Психология заблудшей овцы.

Я кивнул. Его объяснение на сей раз меня вполне устраивало.

С Гогой мы перемолвились несколькими фразами. Он куда-то спешил по неотложным делам. Хотя какие могут быть неотложные дела в таком месте? Если самое ужасное дело уже свершилось. Почему-то шефа милиции не заинтересовало, что именно нам рассказал Угрюмый. И у меня вновь закрались подозрения, что он уже все прекрасно знает. Похоже, жучок в кабинете все-таки был.

— Удачи вам, — хитро подмигнул Гога, выпроваживая нас из прокуратуры. — Надеюсь вы докопаетесь до истины.

Почему он взваливал на нас раскрытие истины — оставалось загадкой. Сомневаюсь, что ему самому не хотелось купаться в лучах славы. А возможно, это был просто хитрый ход тупого начальника: выжать из нас все что можно, и, отправив ко всем чертям, увенчать себя лавровым венком победителя.

Выскочив на свежий воздух, мы тут же наткнулись на редактора местной газеты Сенечку Горелова. Конечно, здесь был совершенно другой мир. Тихий и спокойный. Мир, так с первого взгляда не похожий на нашу бестолковую, сумасшедшую столицу. Но со второго, более проницательного взгляда, и ослу становилось понятно, что этот маленький мир — только копия большого. Те же хитрющие блюстители закона, те же пронырливые журналисты, вынюхивающие жареное, те же подозреваемые, отрицающие свою вину. Пожалуй, только горожане были другими. Им была свойственна мораль, приближенная к идеалу. И оттого они становились похожими на картонных персонажей. Сенечка Горелов в этом отношении выгодно отличался от всех них.

Мне сразу понравился этот парень. Он был веселый, живой, немножечко сумасбродный и шумный. Похоже, в нем бурлили настоящие чувства. И я скоро смог в этом убедиться.

Сенечка бросился к нам прямо под ноги, как под танк. И улыбнулся широкой улыбкой. Он был очень симпатичный паренек. Лохматый, веснушчатый и слегка лопоухий. Он относился к тому типу людей, с которыми всегда легко. И которые любую проблему превращают в шутку. Мне нравились такие люди, потому что я никогда таким не был.

— Привет! — заорал он нам. — Здорово, что мне удалось вас все-таки подловить! Ну и как? Преступление века? Наконец-то! Хоть разок в жизни наши читатели не уснут за газетой. И не станут использовать ее по другому назначению, — он расхохотался во весь голос.

На улице покрапывал дождь, грозя в скором времени перерасти в ливень. И несмотря на мою симпатию к Сенечке. Мне хотелось побыстрее смыться в гостиницу. К тому же я помнил, что там нас ждет Белка. К тому же неплохо было бы поподробней расспросить чету Кис-Кис. Они, пожалуй, нам еще много могут порассказать. Я заметил, что в этих благовидных жителях Жемчужного есть одно бесценно качество для детектива. Они все чрезмерно болтливы. И обожают перебирать чужое белье.

Но Сенечка и не думал спрашивать, куда мы направляемся. Он все уже давно решил за нас. Он посмотрел на небо. И звонко присвистнул.

— Фу ты, ну ты! Ну и дождина наклевывается! Пожалуй, прежде чем вы доберетесь до гостинице — изрядно промокните, — и он уже лукаво посмотрел только на меня. — Ты же, Ник, не хочешь за день превратиться в мокрую курицу во второй раз!

Да уж, этот город славился не только чистотой экологии и нравов. И даже не столько. В скорости распространения слухов, пожалуй, ему не было равных.

— Я знаю одно славное местечко! Вот туда мы и направимся!

И не дав нам раскрыть рта, Сенечка потащил нас за собой. Впрочем, мы уже особенно и не сопротивлялись. Дождь действительно усиливался. Да и в конце концов, Сенечка тоже находился в день преступления в гостинице. И он был так же болтлив, как и все. Так не все ли равно — с кого начинать опрос свидетелей?

Меня, правда, не особенно радовала перспектива отдыха в каком-то «местечке». Наверняка, придется потягивать томатный сок. Даже закурить не будет возможности. Поскольку я был знаком с местными правилами пребывания в общественных местах. Но выбора у нас не было. И мы еле поспевали за Сенечкой, который всю прогулку без умолку болтал. И все по пустякам, не имеющим отношения к делу. О трудностях своей газетенки, об отсутствии занимательной информации, о прекрасной экологии, о целомудрии горожан и о прочей чепухе. С которой мы уже были знакомы.

Вообще, за два дня пребывания в Жемчужном у меня создалось впечатление, что я здесь родился. И мне был знаком не только каждый угол городка, но и каждая его рожа. Я даже успел узнать, что Модест Демьянович парит ноги по ночам, чета Кис-Кис терпеть не может помидоры, а мэр спит только на правом боку, потому что все время храпит. Чушь какая-то! И зачем нам все это нужно?!

Наконец Сенечка притормозил возле маленького аккуратненького домика из кирпича, окрашенного в цвет кофе с молоком. Домик утопал в кустах роз и жасмина. И на его двери было написано золотистыми буквами: Кафе «Белый жасмин».

Как будто кроме белого жасмина есть еще какой-то. Но у меня появилась надежда, что здесь хотя бы подадут нам кофе, поскольку это кафе. Хотя я не забывал, что кофеин в этом городе не в почете. И судя по всему здесь нас угостят кофейным напитком, сваренным на молоке.

Сенечка довольно потирал руки. И суетливо открывал перед нами дверь. Ему хотелось нам понравиться. Впрочем, он относился к тому типу людей, которые хотят быть приятны абсолютно всем без исключения. И, похоже, ему это удавалось. Поскольку официант ему широко улыбнулся. И крепко пожал руку.

— Привет, Сеня! Здорово, что ты к нам забежал! Наконец-то будет хоть с кем поболтать, — и он обвел руками пустой зал, вернее маленький зальчик. Посетители, похоже, не спешили отдохнуть в этом уютном местечке.

Сенечка хитро подмигнул своему приятелю.

— Ну, и погодка, Левушка! Прямо закачаешься. Давненько в нашем местечке не было такого августа. То жара до умопомрачения, то дождина. И все за один день! Из-за этой резкой смены погоды не удивительно, что у некоторых нервишки стали пошаливать. Наверное, не выдержали они и у убийцы.

Официант Левушка понимающе кивнул.

— Я тебя отлично понимаю, Сеня. После таких перепадов настроения и погоды лучшее лекарство — отдых в кафе.

Мы с Вано не понимали, куда они клонят. И уже давно морально приготовились к кофейному напитку. В любом случае — он согревает. Каково же было наше удивление, когда Сенечка потащил нас за барменом Левушкой. Который в свою очередь уверенно шагал в служебное помещение.

— Здесь нам никто не помешает! — воскликнул восторженно Сенечка, потирая довольно руки.

Мы по-прежнему ничего не понимая, уселись за маленький столик у окна. И искренне удивились, когда вместо долгожданного кофейного напитка, на столе появилась бутылка хорошего коньяка.

Вот тебе и сухой закон! Да уж. Пожалуй, это мы с Вано невинны и наивны, как дети. Раз так поверили в чистоту нравов Жемчужного. Пожалуй, за картонными персонажами скрывались вполне живые люди. Со своими слабостями и грехами. Или это был просто Сенечка.

— Надеюсь, это останется исключительно между нами, — хохотнул журналист. И проворно разлил коньяк по рюмкам. Судя по всему, он частенько занимался этим.

— Нет, нет! — он тут же поспешил нас уверить в обратном. — Это не так часто случается. И сомневаться в остальных горожанах не следует. Я — это совсем другое дело. Вы понимаете, творческая натура нуждается иногда в расслаблении организма. Ты меня должен понять, Ник.

— Я хотя и разбираюсь в искусстве, как свинья в апельсинах, поверь, понимаю тебя не меньше, — заверил его Вано, глаза которого возбужденно блестели. И он даже ерзал на стуле в предвкушении приятного застолья.

— Ну что ж, — Сенечка залпом выпил и нанизал вилкой морскую капусту. — Думаю, следует совместить приятное с полезным. Так что вы добились от Угрюмого? Или он как всегда с головой спрятался в свою скорлупу? Хотя, на мой взгляд, она довольно у него хрупкая.

Вообще-то вопросы собирались задавать мы. Но поскольку мы были в гостях. То как гости мы не хотели обидеть Сенечку. И поначалу решили удовлетворить его любопытство.

— Собственно, ничего особенного мы от Угрюмого не добились, — осторожно начал Вано. — Но общее впечатление, что он не виноват. Во всяком случае, похоже, что убивал не он.

— Так я и знал! — уверенно ответил Сеня. — Я просто чувствовал, что не может это преступление быть настолько примитивным! Ну, сами посудите! В кои века здесь совершается убийство! И просто не может быть, чтобы оно оказалось настолько простым. И убийца был пойман через пару минут на месте преступления. Чушь какая-то! Нет, приятели, здесь все гораздо запутаннее. Гораздо.

Сенечка вновь шустро наполнил бокалы. Похоже, ему не терпелось надраться. То ли чтобы развязать нам языки, то ли чтобы поддержать разговор, то ли просто он устал от долгого трезвого образа жизни.

— Я сразу скумекал, что здесь что-то не так. Конечно, Угрюмый далеко не подарочек. Вы видели его взгляд! Пожалуй, парень с таким взглядом ни перед чем не остановиться! — тараторил Сенечка. — И все-таки… Все-таки какая-то неувязочка получается. Зачем, скажите пожалуйста, Угрюмому смерть адвоката? Деньжат у покойника, царство ему небесное, похоже не водилось. Ну, в общем, как у всех. Не больше и не меньше.

— А мы слышали, что они последнее время довольно сблизились. И это при том, что Угрюмый ни с кем не водил дружбу!

Сенечка почесал за ухом. И крякнул.

— М-да, было дело. Но адвокат мне говорил, что он хочет на примере Угрюмого показать, к чему может привести отступление от моральных принципов. Так он кажется выразился. Тьфу ты! Сам черт ногу сломит! Но разве это — повод для убийства?

— Не повод, — согласился я. — Но, бывает, убивают еще по более ничтожным поводам. Да, кстати, ты бы не мог рассказать что-нибудь об адвокате. Что он был за человек.

— Неплохой человек, — глазки Сенечки блеснули после очередной опрокинутой рюмашки. — Большой трудяга. И талантлив был, черт побери, в своем деле! С Ларисой Андреевной, библиотекаршей, жили прекрасно. Она замечательный человек. И поскольку они оба люди и умные, и интеллигентные, у них не было размолвок. И было много общего.

Да уж, Сенечка дал такую исчерпывающую характеристику, что нечего и добавить. Прямо идеальная семья. Я и то мог бы больше придумать. Возможно, они жили настолько же прекрасно, насколько и Сенечка вел трезвый образ жизни.

Вано недоверчиво хмыкнул. И покосился на Сенечку.

— Но были же у него какие-то недостатки, ну, к примеру, сидя на стуле, он любил забрасывать ноги на стол. Или грыз ногти.

Сенечка расхохотался во весь голос. Хотя ничего смешного сказано не было. Наверное, он хотел сделать Вано приятное, демонстрируя, что оценил его шутку.

— Да уж! Я вас понимаю! Человек без недостатков всегда наводит на подозрение. Поэтому, уж мне-то поверьте, в нашем городе каждый прячет за пазухой что-то, не имея привычки показывать. А адвокат… Пожалуй, он был слишком тщеславен и честолюбив. Так, его крайне обижало, если человек без уважительной причины не посещал лекции. Он мог даже пару дней с ним не здороваться. Обидчивый был, как индюк! Он, по-моему, поэтому и не взлюбил профессора Заманского.

— Заманского? — переспросил я, переглянувшись с Вано. — Скажи, Сенечка, а это еще что за фрукт.

Сенечка пожал плечами.

— Да вроде нормальный парень. Насколько я знаю, он довольно известная личность в мире науки. И очень уважаемая. Он получил какие-то премии за какие-то свои открытия. А теперь, по слухам, стоит у порога чего-то грандиозного, что должно перевернуть мир.

— Все без конца твердят о каком-то открытии профессора, но никто ничего толком не объясняет! Или это секрет?

— Вот! — Сенечка поднял указательный палец. — В самую точку. Он потому год назад сюда и перебрался. В самое тихое местечко. Чтобы ему не только не мешали, но и не узнали, что он собирается такого великого здесь совершить. В столице же это довольно трудно сделать. А здесь люди тихие и не особенно любопытные.

Ну, насчет не особенно любопытных Сенечка, пожалуй, перегнул палку. Но я оставил при себе это замечание.

— Вот Заманский и обосновался здесь. Ведет довольно скрытую жизнь. Никто про него ничего не знает. На лекции он не ходил. И это крайне обижало адвоката. Он считал это столичным снобизмом. Иногда, правда, Заманский спускался ужинать, когда мы собирались после лекции в гостинице… Да, странно, что он в тот проклятый вечер не спустился.

— Что тут странного? — я постарался говорить непринужденно. — Человек был занят. Да и голова у него разболелась. К тому же ты сам говоришь, что не всегда он ужинал вместе со всеми.

— Это, конечно, возможно. Но… Но насколько я знаю, он человек обязательный…

— Что ты этим хочешь сказать? — Вано подался вперед, словно желая получше услышать ответ Сенечки.

— Да в общем-то ничего особенного. Если не учитывать… В общем, тогда у многих создалось впечатление, что адвокат ждал Заманского. Он несколько раз спрашивал про него. Поглядывал в нетерпении на часы. Недоуменно пожимал плечами. Ли-Ли даже как-то не выдержала и со всей своей непосредственностью спросила, уже не Заманского ли он ждет. И тут… Тут он как-то вздрогнул и поспешно. Слишком поспешно ответил, что нет. Ну, даже если его ждал, зачем это скрывать?

— И что, Заманский больше нигде не появляется в обществе? — спросил я.

Сенечка рассмеялся. Словно внезапно что-то вспомнил.

— Один раз я его видел. Правда, в таком обществе, где ни каждый захочет появиться!

Мы с Вано вопросительно уставились на него. И все же такого ответа не ожидали.

— Я как-то на кладбище с ним столкнулся! — торжественно объявил Сенечка в предвкушении нашей реакции. — Да, да! Мы с ним столкнулись на дорожке. Я тогда ходил на могилу своей тетушки. Там и встретил Заманского. Он с любопытством разглядывал памятники и читал надписи на них.

— Странно, очень странно, — Вано вытер платком вспотевший лысый череп. — У него что, здесь похоронены близкие?

— Ну, уж это исключено! Заманский впервые в нашем городе. Уж это я точно знаю!

— Что ты еще знаешь, Сенечка? Все, что ты рассказал — для журналиста непростительно мало.

— Да разве можно узнать о человеке, который как улитка спрятался в своей раковине. Мне он и не интересен вовсе. Уже когда он что-нибудь совершит! Тогда — да! Тогда конечно! Может славный получиться очерк.

— Но хоть в какой области науки работает Заманский?

— Он вроде бы врач по профессии. Следовательно — в медицине. Но могу вас заверить, он и с нашим доктором не общается. Опять же, наверно, столичный снобизм.

В общем, от Сенечки, как я понял, было мало толку. Хоть он и журналист. Поэтому мы решили уходить. Но, оказалось, Сенечка только-только разогнался. И слезно стал нас умолять остаться еще хоть на чуть-чуть. Аргументируя, что в этом городишке и выпить-то не с кем. А одному пить — это грех.

— Сенечка, — ответил я на его жалобные просьбы. — Поскольку мы задержались в Жемчужном по делу, нам дорога каждая минута. Но если ты еще хочешь что-нибудь рассказать. Мы, пожалуй, сможем совместить приятное с полезным.

— Ну, ладно, — махнул рукой наш собеседник. — Как знаете! Но если что — только намекните. Левушка все устроит. Только еще раз прошу, никому ни слова. Трезвость — это свято! И еще, — тут Сенечка почему-то запнулся и слегка покраснел. — Не очень-то доверяйте этой Белке. Насколько я знаю, вы остались по ее просьбе. Она чистейшей воды лгунья! Уж я-то знаю. К тому же дрянная девка. По рукам ходит. Сама к мужикам липнет. Это отвратительно.

И Сенечка, поморщившись, махнул рукой. Указывая нам на дверь. Больше от него ничего нельзя было добиться. И не потому, что он хотел что-то утаить. Все было гораздо проще. Сенечка просто хотел поскорее выпить. А тут уж было не до разговоров. И мы решили подождать более подходящий момент. Когда Сенечка захочет вспомнить что-либо существенное.

В зале мы наткнулись на Левушку. Он хитро нам подмигнул. И мило спросил.

— С собой возьмете?

Не сговариваясь, мы дружно отказались. Хотя это так не было на нас похоже. Что за чертовщина! Скоро окажется, что в этом городе мы единственные трезвенники. Но к выпивке почему-то не тянуло. Наверное, Жемчужное не располагало к этому. К тому же мы не привыкли пить чуть ли не под столом, из-под полы разливая коньяк и со страхом поглядывая на дверь.

Поэтому я молча указал Левушке на дверь, за которой в одиночестве остался сидеть Сенечка. Левушка понимающе кивнул.

По пути в гостиницу мы с Вано вкратце обсудили ситуацию. Хотя обсуждать фактически было нечего. Жемчужане были чересчур болтливы. И при этом ничего толком не рассказывали. Такое ощущение. Что они с годами выработали прекрасный метод ведения беседы. Говорить много, чтобы не обидеть собеседника. Но акцентировать внимание на незначительных вещах, которые никому вреда не причинят.

— И что мы узнали, — вяло спросил Вано. — Что адвокат — примерный семьянин. Белка — страшная лгунья, о чем и без него не трудно догадаться. А профессор — большой любитель кладбищенских памятников.

— Довольно оригинальное хобби, не правда ли?

— Ах оставь, Ник. Не думаешь ли ты, что известный профессор прибыл из столицы с целью убить какого-то местного адвокатишку? В этом и заключается его величайшее открытие? Насколько смертны благопорядочные Жемчужане? Или насколько смертна мораль? Мотив, Ник! Прежде всего нам нужен мотив! Кому необходима смерть адвоката?!.. А от этих олухов ничего, похоже, не добьешься. Хотя они и мертвого могут заговорить. Но о своих, заметь, они не говорят плохо. Все почему-то дружно стали даже жалеть Угрюмого. Прямо какое-то братство по оружию!

Уже начинало темнеть. И это тоже было одно из преимуществ юга. Я любил, когда рано наступал вечер. В теплых краях острее чувствовались запахи цветов и моря. Особенно оглушительно слышалась тишина. И обостреннее чувствовалось одиночество. Что я так любил.

Мы шли по аккуратно заасфальтированной дорожке. По пути нам никто не встретился. И создавалось впечатление, что здесь вообще редко гуляют. Хотя, возможно, все были просто напуганы смертью адвоката. Мы чувствовали на себе только пристальные взгляды из окон. Наверное, на нас смотрели с любопытством, как на чужаков. С приездом которых в этом тихом и уютном местечке стали твориться немыслимые дела. Но высунуть носа из своих кирпичных, утопающих в зелени домов никто не желал. Никто не желал идти навстречу неприятностям. Все надеялись, что неприятности обойдут стороной их дом. На сегодняшний день, похоже, этими неприятностями были мы с Вано. И нам это не особенно льстило.

Постепенно мы приближались к усадьбе. Уже видны были яркие огни в ее окнах. Уже слышался скрип калитки. И показалась фигура человека в светлом костюме и широкополой шляпе, низко надвинутой на лоб. Он быстрым шагом пошел в противоположную от нас сторону. Туда, где уже не было домов. Поскольку гостиница замыкала улицу в поселке. Мы машинально ускорили шаг. Но было поздно. Человек проворно скрылся за поворотом. Догонять его было бессмысленно. Он запросто мог исчезнуть в густом лесу, который начинался прямо за усадьбой.

— Высокий, стройный, гордая осанка. Достойный вид. В меру щегольский костюм. В меру дорогая шляпа, — Вано принялся за перечисление примет, хотя давным-давно, как и я, догадался, кто это может быть. — Столичная штучка.

— Профессор, похоже, обожает прогулки по вечерам.

— Зря столько иронии, Ник. Я посмотрел бы я на тебя, торчи ты целыми днями в лаборатории за умопомрачительными вычислением и идиотскими опытами. Да еще, когда рядом плещется море. Грех не подышать свежим морским воздухом для прочистки мозгов.

— Не проще ли к морю выйти по главной дороге. А не тащиться через заросли, где ненароком могут и шлепнуть.

— Оно, конечно, может и проще. Если есть гарантия, что не встретится по пути какая-нибудь жемчужная рожа. Которая тут же начнет без умолку трепаться. О достоинствах своих соседей. После этого даже море покажется болотом.

Я хлопнул Вано по широченному квадратному плечу. И подтолкнул его к двери.

— Похоже, дружище, тебе приглянулся этот профессор. Впрочем, и мне он вполне симпатичен. Как-то не похоже, чтобы он шнурком из ботинка задушил адвоката.

На пороге, сияя и кланяясь, нас встречала чета Кис-Кис. Ли-Ли шутливо возмущалась, почему мы не вернулись к обеду. Поскольку она специально для нас приготовила суп из акульих плавников. Вано при виде ее расплылся в добрейшей улыбке, хотя отсутствие передних зубов придавало ей несколько сомнительный вид. Однако, похоже, Ли-Ли этого не замечала. Я отметил, что на ней было новенькой платьице, темно-синее, с кружавчиками на воротнике и манжетах. Ну, прямо, школьница-отличница.

Мой товарищ таял на глазах. Даже его массивная квадратная фигура стала уменьшаться. И я боялся. Как бы он вообще не исчез. И предусмотрительно ущипнул его за локоть.

Вано бросил на меня озверевший взгляд. И тут же вновь повернулся к хозяюшке. И даже что-то промурлыкал. Совершенно дурацкое, типа:

— Акульи плавники от нас никуда не уплывут.

В общем, Вано глупел на глазах. И я, дабы предотвратить этот необратимый процесс, громко кашлянул. И обратился к мужу Ли-Ли.

— У вас прелестная жена! Надеюсь, вы счастливы. Я сразу же понял, что вы огромный ценитель невинности и целомудрия.

Вано тут же надулся, как индюк. А Ли-Ли опустилась на землю. И наконец вспомнила, что у нее есть муж. И послала ему воздушный поцелуй. После чего побежала на кухню подогревать акульи плавники.

Мы поднялись наверх умыться. Я очень хотел, чтобы в номере нас ждала Белка. Но увы. Комната была пуста. Моя рубашка валялась на полу. А ее платьице упорхнуло с веревки вместе с Белкой. Я грустно вздохнул.

— Слава Богу, что этой мыши здесь не оказалось, — отомстил мне Вано. — И что у тебя за вкус, Ник? Как может нравиться такая круглая дура. Да еще костлявая, как скелет.

— Ли-Ли тоже не блещет умом, — заметил я.

— Пусть, — согласился мой друг. — Зато она — как на ладони! Я вообще люблю простых барышень, чтоб без хитрости. А этот твой хомяк самого черта вокруг пальца обведет. Да так, что никто и не заметит.

— Зато она единственная, кто плохо отзывается о своих земляках. А нам это сейчас на руку. Чем больше узнаем о них гадостей, тем больше шансов понять мотив преступления.

— Не волнуйся, дружище, — Вано похлопал меня по плечу, — если раскрутить Ли-Ли, она в тысячу раз больше гадостей наговорит о земляках, чем твоя крыса. Уж мне-то поверь! Она с удовольствием перемоет косточки всем своим соседям! И не только! Собственного муженька не пожалеет!

— А тебе только это и нужно! Похоже, Вано, ты решительно настроен поразвлечься.

— Ну, Ник! Ты же сам недавно сказал этому безмозглому журналистику, что мы намерены сочетать приятное с полезным. Так что не волнуйся! От меня не убегут ни эта цыпочка Ли-Ли, ни факты.

Меня мало волновало, убежит ли эта цыпочка от Вано или нет. Но если Вано с ее помощью собирается добыть информацию, что ж. Я готов был закрыть глаза на этот абсолютно абсурдный флирт. Но на всякий случай я все же предупредил Вано, что Ки-Ки хоть и толстый коротышка, но кулак у него — будь здоров.

После душа мы вновь встретились с четой Кис-Кис. Внизу в гостиной. Со стола разносился ароматный запах несчастной акулы, с которой безжалостно срезали последние плавники. Сенечка нас щедро угостил прекрасным коньяком. Но на закуске, похоже, решил сэкономить. Поэтому мы с жадностью набросились на еду.

— А что, к ужину никто не подойдет? — спросил я с набитым ртом.

Ли-Ли томно вздохнула.

— Сейчас в городе траур. Сами понимаете, не до развлечений. Да, наверное, и бояться сейчас сюда заходить. Ведь совсем недавно, прямо у нас… — Ли-Ли громко всхлипнула. Вспомнив недавнюю трагедию.

Ки-Ки по-медвежьи ласково положил лапу на ее плечо.

— Ну-ну, дорогая. Это, конечно, несчастье. Но прошу, береги свои нервы. Ты так чувствительна.

Вано при этих словах утвердительно хмыкнул. Ему, похоже, пришлась по вкусу девичья чувствительность хозяйки отеля.

— А как вдова, держится? — Вано при этих словах попытался выразить на лице скорбь. Но у него это как всегда не получилось.

— Ах, бедная Ларочка! — затараторила Ли-Ли. — Как она это переживет! Я забегала к ней днем. Она все время плачет. Говорит, еще совсем недавно они с Игорьком обсуждали заготовку продуктов на зиму. У них в этом году прекрасный урожай помидоров. И адвокат вычитал в каком-то заграничном журнале, что их можно солить с яблоками. Получается оригинальное сочетание. Может быть, нам попробовать, милый?

Последнюю фразу она адресовала мужу, начисто забыв с чего начала свой монолог.

Нет, с этими людьми определенно невозможно разговаривать. Их информация не стоит и ломаного гроша. Разве что для рубрики «Мещанство и целомудрие».

Я громко откашлялся, пытаясь перебить болтовню супругов. Которые уже увлеченно спорили о том, какие яблоки следует класть с помидорами — недозрелые или слегка перезрелые. Я вообще смутно представлял такое сочетание. И мне надоело прислушиваться к идиотскому спору двух голубков. Начисто забывших, что где-то плачет безутешная вдова адвоката, которому так и не придется попробовать соленые помидоры с яблоками. Хоть в этом ему подфартило!

— Лилечка, — ласково промурлыкал Вано, вызвав на себя зверский взгляд Ки-Ки. — Дорогуша, а что, супруга адвоката даже не предполагает, кто бы мог желать зла ее мужу?

— Что вы! — отчаянно замахала ручками Ли-Ли, словно Вано оскорбил память убитого. — Как вы можете такое говорить! Его просто обожали в нашем городе! Это же очевидно! Такой интеллигентный мужчина! На его лекциях училась вся молодежь Жемчужного. И во многом его заслуга, что у нас нет наркомании, прелюбодеяния, преступности, пьянства.

— Ну, на счет последних двух добродетелей я бы на ее месте не был так категоричен, — шепнул я на ухо Вано.

— Его просто боготворили! Сколько такта! Вежливости! Воспитания! — продолжала тараторить Ли-Ли.

— И тем не менее при его благородном воспитании, он иногда не здоровался.

— Ох уж эти наши сплетники! — возмутилась она.

А я про себя заметил, что они обожали называть друг друга сплетниками, категорично исключая себя из их числа. Кстати, это был единственный, по их мнению недостаток земляков.

— Ну, да, — уже запинаясь говорила Ли-Ли, пытаясь подбирать слова, дабы не бросить тень на покойника. — Конечно, иногда он не здоровался. Но разве это грех? Просто тем самым он хотел показать человеку, что тот зря пропустил лекцию. Это неуважение к лектору, который из шкуры вон лезет, да еще забесплатно.

— Получается, он вообще не здоровался с профессором Заманским?

Ки-Ки вздрогнул и вопросительно посмотрел на Ли-Ли.

— Ну, я бы не сказала, — неопределенно протянула Ли-Ли. — Конечно, его крайне обижало, что профессор игнорирует лекции. Но адвокат был человеком высокой души. И он понимал, что Заманский — личность.

Опять — никакого ответа, словно толчет воду в ступе. Да, если Вано хочет ее заарканить, пусть и поднатужится. Я незаметно скривил рожу своему приятелю. Который, казалось, пропускал все мимо ушей. Зато его глазки напряженно бегая по личику и фигурке мадам Отель.

— Так они здоровались или нет, милая, — пропел Вано охрипшим голосом. Ну, прямо как лиса из басни.

— Но я же ответила, — Ли-Ли захлопала глазками. Похоже, в этом городе понятия не имели, что такое ответ.

— Черт побери, — не выдержал я. — Адвокат говорил профессору «здрасте» и жал при этом руку?

Я почти кричал, медленно чеканя слова. Словно общался с глухонемыми.

— Ах, вот вы о чем! Ну да. Конечно, он говорил «здрасте». Но вот руку… По-моему, они никогда не обменивались рукопожатиями. А что — это так важно для расследования?

— Это как раз абсолютно не имеет к делу никакого отношения. И вообще, мне плевать, жал он ему руку или нет! — я окончательно рассвирепел. — Просто мне интересно, в этом городе понимают вопросы? Или у вас и язык особенный? Свой, жемчужный? И кстати, почему нет профессора? Он что на диете!

Похоже мой тон произвел впечатление. Чета Кис-Кис испуганно глазела на меня. И Вано, с некоторых пор взявший на себя миссию защитника чужих жен, попытался разрядить обстановку.

— И впрямь, жаль что профессор не спустился к ужину. С ним, пожалуй, есть о чем поболтать. О медицине, к примеру.

— Вы разбираетесь в медицине? — восхищенно спросила Ли-Ли.

Вано самодовольно кивнул. Хотя он так же разбирался в ней, как и в балете.

— О, да, вам тогда есть о чем побеседовать с профессором, — продолжала Ли-Ли. — Но, к сожалению, его сейчас нет.

— Вышел подышать свежим воздухом? — невинно полюбопытствовал Вано.

Глазки Ли-Ли сузились и как-то подозрительно заблестели. А сама она подалась вперед, в направлении Вано. Чтобы он получше разглядел ее формы. И загадочно зашептала.

— Вы знаете, профессор Заманский… Он такой чудак. Впрочем, как и все гении. Он почему-то обожает гулять по кладбищу, и в основном по вечерам.

— Ну да! — я сделал вид, что удивился. — Возможно, он проверяет силу характера?

— Возможно… Только тогда, спрашивается, зачем это скрывать от остальных?

— Он это скрывает?

Ли-Ли победоносно кивнула. Она была довольна, что сумела нас наконец заинтриговать.

— Именно! Скрывает! Иначе зачем он спускается через черный ход? И старается проходить по саду незамеченным? И только, когда стемнеет. Тут и дураку ясно, что ночью на кладбище и черта не загонишь.

— Ну, на счет черта я сомневаюсь. А в остальном… Вижу его попытки сделать из этого тайну увенчались успехом.

— Вы что же, думаете, я слежу за ним? — возмутилась хозяюшка. — Еще чего! Я женщина воспитанная. И в чужие дела нос не сую.

— Что вы, милая! — замахал лапами Вано. — Мы в вас нисколечко не сомневаемся! Вы, видимо, случайно его там заметили.

— И не только я, — с достоинством ответила Ли-Ли.

— Ну, в таком случае, может быть, вы случайно увидели — какое место особенно притягивает профессора?

Она в ответ только развела своими пухлыми ручками.

— А черный ход у вас всегда открыт?

— Конечно! А зачем его закрывать! Он прямо выходит из комнаты профессора. И тот частенько им пользуется. Вообще, он человек замкнутый и старается всегда проходить незамеченным. Знаете, у меня ощущение, что ему вообще лень шевелить языком. Вот поэтому он нас и избегает.

В этом я отлично понимал Заманского. Я бы на его месте обходил этих людей за сто верст. Но, увы, расследование вынуждает меня делать исключительно обратное.

— Скажите, милая, — ручьем зажурчал вновь Вано. — А в ночь убийства… Может вы случайно заметили… Выходил ли профессор?

Ли-Ли тяжело вздохнула.

— Если и выходил, увы, этого никто бы не увидел. В холле играла музыка. Мы все оживленно болтали. В общем, я ничего не слышала. Потом… Потом мы вышли провожать остальных. И возились на кухне. Музыку я также не выключала. Гремела посуда… — Ли-Ли наморщила лобик, словно пыталась припомнить. Но тут же встряхнула своей пышной прической. — Нет! Ничего подозрительного я не слышала.

И вдруг. Словно гром среди ясного неба. Короткая фраза.

— Выходил.

Ее произнес казавшийся до этого глухонемым Ки-Ки. При чем так непосредственно, тихо и уверенно, что только усилило эффект. Все удивленно вытаращились на него. А Ки-Ки тем временем невозмутимо пережевывал тушеную рыбу, осторожно вынимая изо рта косточки. Чем окончательно меня взбесил. Но я решил мудро промолчать. Все выжидали. А Ки-Ки как назло медленно и тщательно пережевывал эту чертову акулу, которую так искусно приготовила Ли-Ли на второе.

— Милый! — первой не выдержала Ли-Ли. — И ты все это время молчал!

Ки-Ки наконец отставил тарелку в сторону. И промокнул жирные губы салфеткой.

— А с какой стати я должен был об этом трубить на каждом углу? Профессор частенько выходит подышать свежим воздухом. И это не новость. Он действительно пользуется черным ходом. Чтобы не встречаться с нами. У него много дел и он, видимо, желает отдыхать в одиночестве.

— И в котором часу, если не секрет, он выходил подышать воздухом в ту ночь?

— Как всегда. Где-то около двенадцати. Да, пожалуй, без пяти двенадцать. Я как раз вышел на кухню. Заварить чай из мяты для гостей. У нас чай из мяты — некий ритуал. Мы его пьем на десерт вместе с ореховым щербетом. Знаете, это сочетание, как установил лично я, весьма благоприятно влияет на организм. Мята является успокаивающим средством. А орехи с медом — укрепляющим. На ночь — это то что надо. Поверьте, если вы будете каждый вечер пить чай с мятой и ореховым щербетом. Ваше сердце будет отлично справляться с психологическими нагрузками…

В таком роде он мог продолжать бесконечно. Я уже зверски скалился на него. А Вано беспокойно ерзал на стуле.

— И вы заметили профессора, — поторопил я Ки-Ки.

Он недоуменно на меня посмотрел.

— Как я его мог заметить? Я же был на кухне. Но черны ход как раз проходит через кухню. И я слышал, как хлопнула дверь. И послышались шаги на лестнице.

Ничего особенно от Ки-Ки мы так и не добились. Профессор выходил тогда, когда адвокат в нетерпении ждал чая с мятой. Следовательно, Заманский прихлопнуть его в тот момент не мог.

— Но вы, как хозяева гостиницы, надеюсь в курсе, чем занимается профессор Заманский? Над какой проблемой он работает?

Чета Кис-Кис понятия не имела об этом. Более того — профессор не допускал их в свой номер. Где и располагалась его лаборатория. А предпочитал убирать все сам. Действительно, чудак! Он что — эликсир бессмертия изобретает? К чему столько загадок?!

Мы встали со стола. Горячо поблагодарив гостеприимных хозяев. Вано по-прежнему украдкой косился на Ли-Ли. И этого не замечал по-моему только ее муж.

— Кстати, — попросил я, уже поднимаясь по лестнице, — если профессор-таки проголодается и соизволит спуститься к ужину. Пожалуйста, попросите его, чтобы он заглянул на минутку к нам.

В номере нас ждал сюрприз. Для меня — приятный. Для моего друга — очень даже наоборот.

На диванчике, поджав ноги, полулежала Белка. Она даже не услышала, как мы вошли. Она спала, как ребенок. И мне эта спящая красавица показалась еще прекрасней. Ее щечки порозовели на фоне загара. Ее пухлые губки были поджаты. Ее огненно-рыжие волосы были разбросаны по подушке.

— Богиня Солнца, — прошептал я.

— Жалкий заморыш, — поморщился Вано.

А богиня Солнца и по совместительству жалкий заморыш тем временем сладко потянулась во сне и демонстративно перевернулась на другой бок, спиной к нам.

— Ну что ж, Ник, — неожиданно начал Вано тихим загадочным тоном. — Пора обсудить операцию под кодовым названием «Кладбище», пока эта замарашка спит. Профессора мы подловим после похорон адвоката. За раскопками очередной могилы. В этом городишке, похоже, давно не умирали. Вот Заманский и пришил адвоката. К тому же у того с интеллектом было все в порядке, и профессору понадобились именно его мозги. Скорее всего — для опыта. Или он просто ими питается, чтобы стать еще гениальнее. Хотя куда уже гениальнее? Но ничего, Ник. Одно успокаивает, что этой безмозглой мыши ничего не грозит. Ее мозги мало весят и мало стоят. Если они вообще у нее имеются…

Вано так и не успел закончить монолог. Поскольку Белка внезапно вскочила с дивана. И с кулаками бросилась на Вано.

— Это уже слишком! — орала она. — Сам ты безмозглый индюк! И безмозглый осел! И…

Вано легко от нее увернулся, и она машинально упала мне в руки.

— Ага! Так я и знал! — воскликнул мой приятель. — Мало того, что она все время врет. Так еще притворяется спящей и подслушивает.

Белка вырвалась из моих рук. И, надувшись, уселась на диван.

— Просто я хотела узнать, какие гадости вы про меня болтаете.

— Ага, нам больше делать нечего, чтобы все время только и вспоминать о тебе. Не зарывайся, малышка, — не на шутку рассердился Вано.

— А вы что и впрямь в чем-то подозреваете доктора? — полюбопытствовала Белка.

— Не волнуйся, — я положил руку на плечо девушки. — Мы еще далеки от того, чтобы подумать, что он занимается раскопками могил. Кстати, Белка, ты его хоть раз видела на кладбище.

Она тут же утвердительно кивнула.

— Один раз. Вечером. Мы столкнулись с ним нос к носу у выхода. Я уже выходила, потому что становилось темно. И страшно. А он входил. Шляпа надвинута низко на лоб. И я его не сразу узнала. И даже громко вскрикнула. Но он тут же схватил меня за руку. И сказал, что мне нечего бояться. Что он мне не враг. И даже попросил подождать немного возле ворот. Если бы мне не было так страшно, я бы точно за ним проследила. Но я боялась кладбища и поэтому сказала Заманскому, что не буду его ждать. И если он захочет, то сможет меня всегда найти у моря в семь утра или в шесть вечера. Я там все время купаюсь. Вот так.

— И он тебя нашел? — я пристально посмотрел на Белку.

Она отвела взгляд.

— Если вы подозреваете Заманского, то зря теряете время. Он не убивал — это точно.

— Интересно получается, — не выдержал Вано. — Угрюмый не убивал, он не убивал. А все остальные — убийцы, по-твоему?

— Я просто не люблю остальных, а эти мне симпатичны.

— А убийцы, если они не идиоты, то тоже могут быть вполне симпатичными людьми, если хочешь знать.

— Меня это не касается. Но Заманский не убивал. Он профессор! Он знаменитый человек! Он талант!

— Успокойся Белка, — прервал я Вано. — Я и мысли не допускаю, что он мог убить. Просто у этого человека слишком много тайн. Может быть, ты мне о нем что-нибудь расскажешь?

— Никаких в нем тайн нет! — упрямо замотала головой Белка. — Абсолютно никаких! Он просто приехал сюда совершить какое-то открытие. Чтобы ему не мешали. Вот и вся тайна. Эту тайну, если хотите, даже у них там, в столице, тщательно скрывают.

— Это тебе профессор сказал?

Белка не ожидала подвоха. И вздрогнула. И пробормотала.

— Ну да, он что-то мне говорил в этом роде.

— Значит, ты с ним все-таки встретилась у моря? Утром или вечером?

— Ну да! Встретилась! — взвизгнула девушка. — И что такого! Он часто прогуливается у моря. Он подошел ко мне. Мы и поболтали немного.

— О чем, если не секрет? — мягко спросил я. Чтобы не испугать ее. — Пойми, Белка, если ничего особенного, то тебе и нечего скрывать. В ином случае ты только усилишь наши подозрения.

Белка удобнее уселась на диване и вновь поджала под себя ноги. И забросила руки за голову. И вся ее поза говорила. Что ей скрывать нечего. А это означало, что она вновь начинает врать.

— Да, мы поболтали. Очень недолго. Заманский мне сказал, что в этом городе я могу рассчитывать на него. Что у меня здесь врагов хватает. Но он сможет меня всегда защитить.

— Белка, теперь я задам тебе вопрос, — осторожно начал я. — Но ты… Ты, прошу, пойми меня правильно. И не обижайся, пожалуйста, потому что мне просто необходимо…

Белка неожиданно расхохоталась во весь голос. И даже потрепала меня по щеке.

— Какой ты славный парень, Ник. Давно я не слышала такой вежливой тирады. Меня ведь все всегда напрямую спрашивают об этом… Я же знаю, о чем ты хочешь спросить, Ник. Не подваливал ли ко мне Заманский? Ведь так?

Я вздохнул. А Вано даже одобрительно хмыкнул.

— Ты, девочка, еще не самый безнадежный случай.

Белка проигнорировала кваканье Вано. И продолжала, приблизившись совсем вплотную ко мне. И дыша прямо в лицо. И мне это было приятно.

— Да, Ник. Мне вначале тоже так показалось. Ну, что он ко мне не ровно дышит. Тем более, я прекрасно знаю, что в этом скверном местечке обо мне болтают. Вот я и решила, что он прислушался к их болтовне и подумал, что меня легко подцепить. Я даже возмутилась. Про себя. Такой старый! И туда же. А еще интеллигент. Хотя он вполне еще ничего… Но потом… Потом я почувствовала, что он просто… Просто решил мне помочь.

— Как ты могла это решить? — усмехнулся я. — Под видом невинной помощи может скрываться…

— Ах оставь, ради Бога! — вскипела Белка. — Я женщина. И я чувствую, когда помощь, а когда нет. Он совсем по-другому ко мне отнесся. Совсем! Как к беззащитному ребенку, что ли. Но я тут же ему заметила, что я вовсе не такая и беззащитная. Даже наоборот. И что ни в чьей помощи не нуждаюсь.

— А что потом?

— Потом? — Белка пожала плечами. — Отец увидел нас вместе. И силой уволок домой. И так разорался! Чтобы я не смела даже приближаться к этому Заманскому.

— Почему он не хотел, чтобы ты виделись с профессором?

— Здесь все очень просто. Он не хотел, чтобы я вообще с кем-либо встречалась. И всегда закатывал скандалы. Он меня жутко бережет.

— И, как видно, безуспешно, — оскалился Вано.

Белка бросила на него злобный взгляд. Но промолчала.

— Белка, а что ты делала на кладбище, да еще под вечер? — полюбопытствовал я.

Она опустила взгляд. И даже слегка от меня отодвинулась.

— У тебя там кто-то похоронен? — не унимался я.

— Мама, — просто и тихо ответила она. Продолжая сверлить взглядом пол.

Я тактично замолчал. В надежде, что она сама продолжит эту печальную тему.

— Она умерла два года назад. Я до сих пор не могу смириться с ее смертью. Она была такой молодой. И такой красивой.

— Такой же, как ты, наверное, — я нежно потрепал девушку по щеке. — Ну, не надо, девочка. Я больше ни о чем не спрошу.

Белка отклонила от меня голову. И с вызовом ответила.

— Нет, надо. Я хочу, чтобы мы продолжили эту тему.

— Но Белка, — растерянно пробормотал я.

— Она умерла здесь, Ник. Вот в этой комнате. И на этом диване, где сейчас сидишь ты. И я.

Я невольно вздрогнул. Мы с Вано переглянулись. Его взгляд спрашивал у меня: «Это что еще за новости? Небось, эта наглая девчонка опять врет?» А мой взгляд отвечал: «Слишком кощунственная ложь. А если это — не ложь, то она довольно печальна.»

— Я не вру, — твердо ответила Белка на наши немые вопросы. — О таком я никогда не совру. Можете спросить у кого угодно. Она умерла здесь. И я не зря вам говорила про призраки. И про то, что в этой усадьбе происходят странные вещи еще с прошлого века.

— Как умерла твоя мать, Белка.

— От сердечного приступа, — Белка скривилась. — Такой диагноз. Но я… Но я не верю! Слышишь, Ник, не верю!

Она вцепилась пальчиками в ворот моей рубахи. И вновь зашептала прямо в лицо. Ее губы слегка побелели. И в ее больших раскосых глазах скапливались слезы.

— Ник, я же не зря попросила вас остаться. Вначале мать… Теперь отец… Нет, Ник. Что-то здесь не так! Я знаю, мой отец не мог убить. И я точно знаю, моя мать не могла умереть от инсульта.

— Она когда-нибудь жаловалась на боли в сердце?

— Никогда, — буркнула Белка. И вновь стала сверлить взглядом пол. — Они все придумали.

— А почему она жила в гостинице, а не дома?

— Да не жила она там! Просто накануне они сильно повздорили с отцом. А мама… Она была довольно взбалмошная и упрямая. Да, ты прав, Ник, как и я. Вот она и прибежала сюда… За смертью… Отец до сих пор не может простить себе этого. Он во всем винит себя.

— Когда это случилось?

— Два года назад. За год до этого здесь же, только в номере профессора, умер от передозировки снотворного наш местный поэт. А через год после смерти мамы, в прошлом году неподалеку от вашего номера скончался наш известный цветовод-биолог. Вроде бы говорят, что у него был рак легких. Наверно, от избытка аромата растений, — уже с явным сарказмом подытожила Белка.

— А что они все делали здесь, в гостинице? Или они все беспризорники?

— Это не смешно, Ник. Поэт частенько тут ночевал. Убегал от своей тещи, которая его доставала. Что он вместо того, чтобы копать картошку, пишет какой-то бред. Вот он здесь и отрывался. И работал. А биолог… Здесь, возле усадьбы растут очень древние цветы. Каждое утро, они в определенное время на секунду приоткрывают свои бутоны и издают удивительный аромат. Просто неповторимый. А потом вновь закрываются. И уже раскрываются гораздо позднее. Но пахнут уже по другому. Так он хотел подловить этот момент, определить время и тому подобное, не знаю. Поэтому и поселился здесь на недельку. Впрочем, если покопаться, я думаю это еще не все смерти в Жемчужном. Но я приехала сюда с отцом только три года назад. Так что… Так что знаю только про это…

М-да, то что рассказала Белка, становилось весьма любопытным. Если не более. И все же принимать за чистую монету ее слова было бы глупо. Я уже знал гениальную способность девушки делать из мухи слона. Не говоря уже о том, что ее фантазия не знала границ. И я уже собирался это высказать Белке, но не успел, поскольку в дверь постучали.

Я любезно пригласил войти. На пороге оказался профессор Заманский. Он был уже без шляпы, но в том же довольно изящном костюме.

Заманский широким шагом вошел в наш номер. И увидев Белку застыл на месте. И пробормотал что-то невразумительное. Он был явно смущен ее присутствием.

— Я думал вы одни, — наконец он выдавил более менее понятную фразу. — Что ж, извините, я видимо, помешал…

— Нет, что вы! — замахала руками Белка, — я как раз собралась уходить. Уже поздно…

— Именно потому что поздно, — пробормотал профессор. — Таким молоденьким девушкам не стоит гулять одним по вечерам.

Белка хохотнула и ударила себя по острой коленке.

— Чушь какая-то! Я ничего не боюсь! Я все время гуляю одна!

— И все же, после того, что произошло, — не унимался Заманский, — я думаю было бы правильнее вам остаться в гостинице. Полагаю, здесь найдется свободный номер. Впрочем, здесь все номера свободны, не считая наших. Думаю, молодые люди согласятся со мной.

А мы, то бишь молодые люди, с любопытством наблюдали эту сцену.

— Вы что, с ума сошли? — Белкины и без того огромные глаза увеличились в два раза. — Я и в гостинице? Да ни в жизнь! К тому же, меня тут не особенно жалуют. Нет уж, увольте!

И она подбежала к балкону, явно желая смыться привычным для нее ходом.

— Погодите! — воскликнул профессор. Он был явно взволнован. И даже не пытался этого скрыть. — Позвольте, я хотя бы вас провожу!

— Еще чего! — фыркнула Белка. — Только мне телохранителя не хватало.

Профессор стали убедительно ей объяснять, что уже довольно поздно, что если произошло одно убийство, то вполне может произойти и другое, что на улице довольно пустынно и страшно. Я внимательно наблюдал за профессором, который, казалось, уже совсем себя не контролировал. Его голос дрожал. Он беспокойно мял свои руки. А Белка еще смела утверждать, что он к ней ничего не питает кроме дружеских чувств. Чушь! За друзей так не беспокоятся. Так беспокоятся только за любимых. Впрочем, я был согласен с Заманским. И поэтому поспешил перебить его, поскольку уговоры не действовали на эту сумасбродную девицу. Которая уже намылилась скатиться по водосточной трубе.

Я приблизился к Белке. И слегка пожал ее локоть. И подтолкнул к выходу.

— Здесь есть еще и другие пути на свободу. В частности — обычная дверь. Может, этот выход и не столь оригинален, зато вполне надежен. К тому же рядом с тобой будет неплохой парень. Который умеет драться и отбивать словесные нападки приятной четы Кис-Кис.

— Это ты что ли? — фыркнула Белка.

— Ну, если ты предпочитаешь кого-то еще… Перед тобой три достойных джентльмена. На выбор.

— Тогда уж лучше ты, — сдалась Белка.

— Я скоро вернусь, — бросил я на прощание профессору и Вано. — Надеюсь вам есть о чем поговорить до моего возвращения.

И я незаметно подмигнул моему приятелю. Впрочем, это не трудно было сделать. Поскольку моя персона профессора нисколечко не интересовала. Он как-то задумчиво смотрел на Белку. И в его глазах читалась грусть и отблеск слабой надежды. Только надежды на что? Этого я понять пока не мог.

Мы с Белкой выскочили из гостиницы незаметно. Слава Богу, чета Кис-Кис находилась на кухне. Оттуда раздавался звон посуды и слабые голоса. Что ж, хотя бы в этом повезло. Честно говоря, я уже порядком устал от говорливости хозяйки. К тому же ей пришлось бы объяснять свой уход. Да еще с девушкой, которую здесь далеко не считали образцом нравственности.

Дом Белки находился на противоположном краю города. И стоял так же на окраине. Почти у самого моря. Мы порядком замерзли, пока добрались до него. И все же ночь была великолепной. И мы не могли не остановиться у моря, чтобы полюбоваться его ночной красотой. Мелкая россыпь ярких звезд отражалась в воде. Оглушительную тишину только изредка нарушал всплеск волн. Белка сбросила с себя шлепанцы и окунула ноги в прохладную воду. И у меня от холода пробежали мурашки по телу.

— Надеюсь, ты не собираешься вновь утонуть у меня на глазах?

— Нет, Ник. Это уже ни к чему. Глупо было бы умереть не узнав всей правды.

— А какую правду ты хочешь узнать?

— Любую. Мне любая правда не страшна.

Я приблизился к девушке и слегка обнял ее за плечи. Она не вырывалась. Мы молча стояли вглядываясь в зеркальную воду. Свежесть морского воздуха кружила мою голову. Пахло водорослями и ночными фиалками. Мерцание звезд освещало наши лица. И, как всегда, перед бесконечностью моря казалось, что мы одни в этом мире. И я не мог представить уже другой мир, в которым совсем недавно жил. Считая это жизнью. Мне давно не было так хорошо. И этот кусочек земли, омываемый волнами моря, замыкался для меня в целую планету высшего блаженства. Высшей идеи. Высшей гармонии. И мне хотелось, чтобы так было всегда. Отражение звезд в зеркальной воде. Неправдоподобная тишина. И прекрасная рыжеволосая богиня. Совсем близко. И я чувствую ее тело. И я чувствую запах ее загорелой кожи. И я слышу ее горячее дыхание.

— Пойдем, Ник, — тихо попросила Белка. И мой идиллический мир рухнул. И я почувствовал холод. И съежился.

Мы шли к ее дому. И на морском оранжевом песке после нас оставались отчетливые следы. Маленькие, легкие следы босоногой Белки. И рядом — мои, тяжелые и большие. И мне показалось, что на этом песочном берегу моря мы оставляем следы наших, еще пробуждающихся чувств.

Мы остановились у дома. И Белка как-то смущенно, по-детски поцеловала меня в щеку. Короткий, еле слышимый поцелуй.

Она уходила. И я молча смотрел ей вслед. Она замедляла шаг. Ей так не хотелось уходить. А я так хотел чтобы она осталась. Но не окликнул ее. Я противился своим чувствам. И боялся их. Так же, как и она. Зная, наверное, что чувства будут сильнее нас.

Белка легко вбежала в дом. А я медленно пошел прочь. Но не сделав и пару шагов, я услышал протяжный крик. И мигом очутился на крыльце. И распахнул дверь дома. Она стояла в темноте, прислонившись спиной к стене у двери. И дрожала. Я резко включил свет. В ее глазах застыл испуг. И ее лицо побледнело.

— Здесь кто-то был, Ник. Честное слово, здесь кто-то был.

Я зашел в ее комнату. И тут же заметил распахнутое окно.

— Оно было открыто?

— Оно всегда открыто, — вздохнула Белка. — Я только на ночь его запираю. А так… У нас ведь нечего воровать.

Я выглянул в окно. Но кроме слабого шелеста деревьев и кустарников ничего не услышал. И никого не заметил.

Я плотно его закрыл. И посмотрел на Белку.

— Я боюсь Ник, — зашептала она. — Я так боюсь.

Я постарался поддержать девушку.

— А кто утверждал, что ничего не боится на свете? Или это была какая-то другая девчонка?

— Я правду ничего не боюсь, — упрямо повторила она. — Но теперь… Теперь все по другому. Здесь кто-то был, Ник.

М-да, я оказался совершенно в дурацком положении. Оставаться здесь с ней, вдвоем, меня особенно не прельщало. К чему лишний раз было компрометировать Белку, и без того не пользующуюся хорошей репутацией. Но с другой стороны, оставлять ее одну было еще менее правильно. Вдруг с ней что-нибудь случиться? Я выбрал менее опасный вариант из приемлемых. Я выбрал второе. К тому же мне это было не в тягость.

— Может быть, ты останешься, Ник? — окончательно разрешила мои сомнения Белка своей на первый взгляд невинной просьбой.

Я сделал вид, что думаю, и наморщил лоб.

— Остаться? М-да, пожалуй, это просто необходимо. Ты живешь в довольно заброшенном местечке. Пожалуй, не следует оставлять тебя одну в пустом доме.

Правда, я не забывал, что меня ждут в гостинице Вано и Заманский. Но я тут же себя утешил, что мой приятель умеет задавать вопросы.

Наконец я огляделся. В доме было все очень просто. Круглый столик, кресло-качалка, мягкий диван, букет фиалок на низком буфетике, фотографии на стене. Правда, меня несколько удивило пребывание рояля в этом бедном домишке. Он никак не вязался с образом бывшего уголовника и его взбалмошной доченьки с сомнительной репутацией, пишущей с массой ошибок и не богатой на словарный запас.

— А это чудовище откуда? — я кивнул на рояль. — Никогда не поверю, что ты по вечерам играешь Бетховена.

— И правильно не поверишь, — улыбнулась Белка. — Это мамин.

Я невольно посмотрел на фотографии на стене. И мой взгляд остановился на цветном портрете рыжеволосой смуглой женщины с огромными черными глазами. Она улыбалась обаятельнейшей улыбкой. И в ее глазах прыгали чертики. Без сомнений, Белка была копией своей матери. Она настолько не походила на своего отца, что я невольно подумал, что Угрюмый среди этих двух огненно рыжих красавиц выглядел Квазимодо.

Белка заявила, что нам следует подкрепиться. И выскочила на кухню. А я тем временем продолжал рассматривать снимки. Выпускной вечер. Ага! Я и не подозревал, что Угрюмый учился с женой в одном классе. А вот и Модест Демьянович, умиленно скрестивший руки на груди. Судя по всему — их классный руководитель. А вот и их свадьба. Интересно! Вот Угрюмый чуть-чуть повернулся назад. Его взгляд жесток, он, наверное, хочет что-то нелицеприятное сказать человеку, стоящему за спиной. Лицо его не в кадре. Однако отчетливо видны руки. Сцеплены изо всей силы. Стоп. Я внимательно вглядываюсь в снимок. И что-то в этих сцепленных руках, в этом жесте мне кажется до боли знакомым. То ли слегка скривленный мизинец. То ли сам жест. И я невольно вспоминаю лекцию адвоката. Эти же сцепленный пальцы, этот же скривленный мизинец… Неужели?

На моем лбу даже выступила испарина. А почему бы и нет? Возможно, они все учились в одном классе. Черт, так и есть — я мгновенно нашел на фото выпускников и адвоката. Он мог быть и на свадьбе. В последнее время они сблизились, жена Угрюмого умерла и ревновать уже не было смысла. Вполне возможно, у них были общие воспоминания. Вполне возможно, их связывала прошлая любовь. И вполне возможно, что-то не поделили они в этом прошлом. Что-то, касающееся жены Угрюмого. И он решил его…

Черт! Я вытер платком лоб. И тяжело вздохнул. Тогда какого черта я взялся помогать Белке. Чтобы окончательно утопить ее отца? Нет, эта версия меня не устраивала. Хотя, возможно, она и могла быть правдой. Но Белке я решил пока ничего не говорить. Если только очень осторожно.

Из кухни раздавался звон посуды, потрескивание сковороды и запах жаркого. А Белка пела во весь голос. И надо сказать, пела она прекрасно. Песня, правда, была какой-то вульгарной и вызывающей. Но великолепный голос вполне компенсировал эту безвкусицу.

Наконец она вышла с полной сковородой жареной картошки с мясом и миской салата из помидор. Ее глаза сияли от удовольствия. И ее пухлые губы расплылись в милой нагловатой улыбке.

— Пальчики оближешь! — заявила она. — Я вообще классно готовлю. Не сравнить с этой общипанной курицей Ли-Ли.

— Она может и общипанная курица, но в остальном ты несправедлива. Я во всяком случае еще не разу не отравился. А если бы это и случилось, то спокойно принял бы смерть, блаженно вспоминая о божественной пище.

— Ну, и ешь у нее, — надулась Белка, — а к моему не прикасайся.

Белка, придвинув к себе сковороду, стала уплетать за обе щеки, причмокивая и сладко вздыхая.

— А не много ли будет для такой хрупкой девушки.

— Ха! Для меня? Да это совсем ничего. Я обожаю поесть. У меня даже бывают мучительные приступы голода. Когда я будто бы заболеваю… Знаешь, есть такая болезнь обжорства? Но я рада, что у меня такая болезнь. Она очень приятная.

— Булемия называется, — просветил я девушку. — И все же, не хватало, чтобы ты у меня на глазах умерла от обжорства. Пожалуй, я этого не допущу.

И я силой передвинул сковороду на середину стола. И с такой же жадностью принялся за еду.

— А что, твои родители учились в одном классе? — спросил я, пытаясь в то же время не подавиться куском мяса.

— Угу, — с не менее набитым ртом промычала Белка. — Отец учился за двоих. Он за маму все контрошки решал. И сам за это расплачивался двойками.

Вот это была новость! Оказывается, Угрюмый еще и вундеркинд.

— Я вижу на фотке еще и рожу адвоката, прости господи, земля ему пухом.

— Ага! Они учились все вместе. Он был круглым отличником. И круглым дураком. К тому же безответно влюблен в мою маму. Но она даже не смотрела в его сторону. Он не умел драться и у него потели руки.

— Приятные воспоминания о покойном, — ухмыльнулся я. — Но насколько я знаю, он потом влюбился в библиотекаршу. И у них был прочный союз.

— Ну да! Если посмотреть, то у них у всех тут образцовые семьи.

— А что, это не так?

— А кто его знает? Я сплетен не собираю. Но сам посуди, как можно влюбиться в эту библиотекаршу? Когда она без умолку болтает о философии какими-то заумными фразами. И при этом корчит такую рожу — обхохочешься.

— Ну, Белка. Хорошие манеры, прекрасный язык и знания философии — это не так уж и дурно.

— Ну да! Если этого в женщине чересчур, от нее можно свихнуться. И сбежать при первом удобном моменте.

— Ну, тебе это не грозит, — съязвил я. Но она приняла это за комплимент.

— Правильно, Ник! Вот поэтому в меня все влюбляются. Тебе разве не рассказывали, что меня знают все парни Жемчужного.

Слово «знают» она нарочито подчеркнула. И мне стало от этого неприятно. Судя по ее беззаботному игривому тону. И тому, как она мгновенно забыла, что кто-то недавно побывал в ее доме. Я стал склоняться к мысли. Что Белка все это выдумала. С единственной целью — удержать меня на ночь. От этой мысли мне стало еще более неприятно. Эти сплетники, хоть и много болтают, бывают во многих случаях правы. И я нахмурился.

— Знаешь, Белка, — решительно заявил я. — Пожалуй, во второй раз этот наглец не осмелиться посягнуть на неприкосновенность твоего жилища. И мне, пожалуй, пора уходить. Возможно, я уже и не застану профессора. Но шанс выспаться у меня еще есть.

И я резко поднялся с места. Тем более, что сковорода была уже пуста. И я ничего не терял.

Белка тут же встрепенулась и вскочила с места.

— Ник, ты что, собираешься оставить меня одну?

— Именно это я и собираюсь сделать, — я резко повернулся и направился к выходу. Меня раздражало, что я ужасно не хочу уходить. И ужасно хочу, чтобы она слезно молила меня остаться. Желание сбылось наполовину. Она попросила, но слезами тут и не пахло.

— Ник, — как-то вкрадчиво, тихо позвала она меня. И я оглянулся, — Ник…

Белка полулежала на диване. Ее платье слегка закасалось, наверняка умышленно, но мне было уже все равно. В ее чернющих ночных глазах пылал огонь. Ее пышные волосы небрежно сбились в одну кучу. И она своим тоненьким пальчиком невзначай чертила какие-то фигуры на своем лице. От пухлых губ — к носу, от носа — к острому подбородку, от подбородка — к щеке. И так бесконечно. И я подумал, что я вполне могу вместо нее чертить эти фигуры. И я подумал, что такого идиота, как я, может легко соблазнить любая девчонка. И я подумал, что такому идиоту, как я, это всегда приятно. И у такого идиота никогда нет сил отказаться. Потому что он полный идиот.

Я резко подошел к Белке. И успел заметить в ее глазах неподдельный испуг. Но списал его на кокетство. И со всей силы обнял и нашел ее губы. Ее губы были плотно сжаты, ее губы были холодны и безжизненны. Как в момент первого поцелуя. И она оттолкнула меня. И прошептала.

— Не надо, Ник, я тебя прошу, не надо…

А что ей, черт побери, надо? Если она откровенно соблазняет меня, развалившись на диване. А потом резко отталкивает? И я отпрянул от Белки. И внимательно посмотрел ей в лицо.

Она сидела, съежившись, поправив на коленках платье. Она была красной, как рак. И слегка дрожала.

— О Боже, Белка, — тихо сказал я. Меня осенило. — Белка, черт побери, ты даже не умеешь целоваться! Да у тебя не было ни одного парня! Ну же, посмотри мне в глаза, девочка!

Она смотрела на пол, слегка склонив голову. И пробурчала.

— А вот это тебя не касается.

О времена! О нравы! Что говорить об остальных, если самая порочная девушка Жемчужного оказалась святошей?

— Но скажи, Белка…. Зачем тебе это понадобилось? Ну, чтобы я остался?

Она вздохнула.

— Это же так просто. Я испугалась. А как тебя еще можно было удержать, если ты мне не поверил.

Мне и сейчас не особенно верилось, что кто-то шарил в ее домишке. Но в любом случае, уходить уже не имело смысла. Выспаться я бы все равно не успел. На юге светает рано. И это тоже одно из его достоинств.

— Спокойной ночи, Ник, — буркнула Белка и скрылась в смежной комнатушке. И мне ничего не оставалось, как пролистав парочку старых журналов, за ними же и уснуть.

Спать мне пришлось недолго, поскольку в скором времени раздался громкий настойчивый стук в дверь. От неожиданности, еще не до конца проснувшись, я вскочил с дивана. Озираясь по сторонам и недоумевая, где я провожу эту ночь.

Из комнаты показалась Белка в пижаме. Ободряюще мне подмигнула. И поспешила к двери.

В дом ворвался Сенечка. Заметив меня, он резко притормозил и присвистнул.

— Ни фига себе! — только и выдавил он, стараясь изобразить на своей веснушчатой физиономии улыбку.

— С добрым утром, — сказал я единственные слова, которые мне пришли в голову. И тут же поспешил объяснить ситуацию. Но Белка мне и не дала раскрыть рта. Она подскочила ко мне и закрыла ладошкой мои губы.

— Спокойно, милый, — мяукнула она. — В нашем городишке все равно ничего не утаишь.

— А мне и нечего утаивать! — разозлился я, слегка оттолкнув Белку в сторону. — Черт побери, я не виноват, что…

— Ну ты, как несовершеннолетний, Ник, — расхохоталась Белка. И сладко потянулась. — В конце-концов, мы же не маленькие. И свое свободное время имеем права проводить как нам заблагорассудится.

Сенечка кисло усмехнулся.

— Не сомневаюсь, что сегодняшнее свободное время вы провели в свое удовольствие.

Меня эта сцена стала определенно раздражать. Что я вообще здесь делаю?! Как круглый идиот, слушаю бредни этой девчонки. Которая старается изобразить из себя дитя порока. Когда и парня то у нее никогда не было. К тому же эти подозрительные взгляды рыжего репортеришки! Зачем вообще они мне нужны. И почему я должен перед кем-то оправдываться?! И, не сказав больше ни слова, я выскочил из дома. Не забыв при этом громко хлопнуть дверью.

На улице я огляделся. К нашим вчерашним следам на песке прибавились свежие следы Сенечки. Решив сократить путь, я обошел дом. И каково же было мое удивление, когда я заметил с обратной стороны дома еще чьи-то следы. Похоже, вчерашние, уже слегка запорошенные песком. Они тянулись от окна через густой сад. Прямо к песочной тропе. Значит — Белка все-таки не лгала. Значит — незваный гость был вчера в ее доме. Но что ему там понадобилось? Во всяком случае, моя совесть окончательно успокоилась. И я не зря переночевал в ее доме.

Сенечка, наверняка, растрындит на весь белый свет об этом. Да и Белка, похоже, подольет масла в огонь. Но в любом случае я уже большой мальчик. И меня это ни коим образом не должно волновать.

Было еще довольно рано. Но поселок уже бурлил. Горланили петухи, стучали ведрами горожане, палило раннее солнце. Из распахнутых окон доносились аппетитные запахи жареной яичницы и парного молока.

По пути я неожиданно встретил местного доктора Ступакова, который направлялся в клинику. Как всегда он неуверенно семенил мелкими шажками, сгорбившись он чрезмерной худобы.

— А, это вы? — кисло улыбнулся он мне и приподнял свою поношенную кепку. — Откуда это вы в такую рань?

О Боже, им непременно нужно все знать!

— Люблю искупнуться ранним утром, — вежливо ответил я.

— Ага, — он многозначительно подмигнул. — Так я и думал. Вы наверняка купались во-он там.

Он кивнул в сторону дома Белки.

— Там самые красивые места.

Мне захотелось послать его ко всем чертям сразу. Но я вовремя умерил свой пыл. Я подумал, что раз уж судьба свела нас сегодня утром, неплохо бы кое-что у него вынюхать.

— Там действительно места великолепные, — поддержал я разговор. — И Белка там тоже купается. Кстати, эта девушка весьма впечатлительная натура. И фантазия у нее работает отлично.

Ступаков поморщился. И почесал за ухом.

— Весьма беспутная девица, — заключил он. — Ни одних штанов не пропустит.

— И вас в том числе, — так же многозначительно подмигнул ему я.

Он замахал своими длиннющими руками.

— Что вы такое говорите! Да я… Я до сих пор не могу оправиться от смерти жены. Да и Галку, мою племянницу, воспитываю в строгих нравах. Как и подобает порядочному человеку. Этой девице следует поучиться у моей племянницы! Но она же игнорирует порядочных девушек Жемчужного.

— В таком случае неувязочка получается, — нагло ухмыльнулся я, желая разозлить этого Айболита. — Если в Жемчужном все такие же порядочные, как и вы. А я смею полагать, что это именно так. То о каких-таких штанах вы упоминали, говоря о Белке?

Он скрежетнул зубами. Но при этом вежливо поклонился.

— Извините, но мне пора, — и все же любопытство взяло верх. — А о каких фантазиях этой девицы говорили вы, молодой человек?

Я как можно равнодушнее пожал плечами.

— Да она плетет невесть что. Говорит, что в этом особняке, ныне — гостинице, шастают приведения. А люди там ни с того ни с сего умирают.

Доктор расхохотался, обнажив острые редкие зубки.

— Да, да! Я слышал, конечно! Этой девушке, видимо, нечем заняться. Да и сами понимаете, большим умом она не отличается. А люди подобного уровня мышления, компенсируют отсутствие ума ерундовыми выдумками.

— Оно, возможно, так и есть. Но девушка искренне переживает смерть матери.

— Да, это было несчастье, — вздохнул Ступаков. — Красивая была женщина. Но, увы. С этим ничего нельзя было поделать.

— С чем с этим?

— А она разве вам не сообщила? Вот видите. А вы ей верите на слово. Она прекрасно знала, что у ее матери был врожденный порок сердца. И ей были противопоказаны любые волнения. В тот раз она серьезно поругалась с мужем, которого, кстати, очень любила. И ушла жить в гостиницу. Даже не захватив лекарств, которые периодически принимала. Вот ее сердце и не выдержало. Несчастье. Большое несчастье…

Да, Ступаков похоже не лгал. И видно было, что ему действительно было жаль мать Белки.

— А остальные?

— Что остальные? — не понял доктор.

— Был еще какой-то поэт и садовник.

— Биолог, — поправил он меня. — Замечательный человек. И огромный талант. А поэт… Поэтом он, конечно, был так себе, прости Господи… Но что вы хотите про них узнать?

— Их смерть не показалась вам странной? Ведь это вы делали медицинское освидетельствование?

— Да, я. Но ничего тут странного не было. Извините, Ник. Я вас не понимаю. Вы же не глупый человек. И вы, должно быть, в курсе, что люди умирают, и зачастую не только естественной смертью. И это случается не только в гостинице. Но и в любом другом доме Жемчужного. А гостинице тоже своего рода дом. Где живут, а значит и там могут умирать люди. Конечно, смертные случаи у нас редки, город-то маленький. И все же… Поэт был довольно впечатлительной натурой, необузданной, неугомонной. И он сам к этому шел. Он уже давно сидел на транквилизаторах. Ему от этого, похоже, легче писалось. А тогда… Он принял не так уж и много. Однако этого было достаточно, чтобы умереть. Учитывая, что его здоровье было уже подорвано. Это случилось в гостинице и рядом с ним не было жены, которая его контролировала. А биолог… Это конечно нелепая смерть. Из-за глупой неосторожности… Впрочем, видно судьба. Люди, бывало, умирали, подскользнувшись на банановой корке…

То, что говорил доктор было вполне логично и вполне оправданно. Белка рассказала мне о трех смертях. Не так уж и много. Учитывая, что люди — действительно смертны. Тут, пожалуй, действительно взыграла необузданная фантазия Белки. К тому же мы здесь расследуем вполне конкретное преступление. И копаться в прошлом этого городишки просто нелепо. Мы же не собирались жить здесь вечно. К счастью.

— Скажите, доктор, — вновь обратился я к Ступакову, не надеясь на ответ. — Может быть, вы все-таки знаете, почему в последнее время сблизились адвокат и Угрюмый? Они ведь учились в одном классе. Но никогда особо не дружили.

— А как они могли дружить, если любили одну и ту же женщину! Впрочем, здесь возможно и следует искать причину их сближения в последнее время.

— Но ведь жена Угрюмого умерла два года назад!

— М-да, — протянул Ступаков. — Сразу же после ее смерти они и вовсе не разговаривали. Только в последнее время… Но вы знаете, молодой человек. Возраст — тоже может быть причиной. Люди стареют. И чем старше они становятся, тем больше предрасположены к воспоминаниям. Воспоминания — великий утешитель старости. И если по молодости разбрасывался друзьями, то потом… Потом их зачастую хочется вновь собрать в своем сердце. Потому что это — частички прошлого. Возможно, подобная метаморфоза произошла и в отношениях Угрюмого и адвоката. Хотя… Хотя это могут быть просто мои домыслы.

Не успел я появиться на пороге гостиницы и даже взяться за ручку двери, как она распахнулась. И в проеме показались Ли-Ли и Ки-Ки. Похоже они целую ночь не спали, караулив меня. Желая узнать свежие новости. Впрочем, я ошибся. Новости они уже знали.

— Как это возможно, Ник! — всплеснула руками Ли-Ли, едва я оказался в холле. — Не ночевать в номере — это не входит в правила нашего отеля. Мы отвечаем за наших постояльцев. Особенно теперь, когда так неспокойно в Жемчужном.

Она без умолку тараторила. Пытаясь вызвать меня на откровенный разговор. И подозрительно заглядывая в глаза.

— Я — частный сыщик, милая. А сыщики иногда вообще не спят. Они и по ночам ведут расследование. Если вы читали детективные романы…

— Да я терпеть не могу детективы! А что, в них сыщики тоже без конца врут?

Я вопросительно взметнул брови.

— Ах, ради Бога не притворяйтесь! Мы уже давно все знаем! Вы провели ночь у этой беспутной девки! Конечно, молодые люди любят поразвлечься на стороне. Но Жемчужный — не курортное место, где позволительны такие аморальные вещи. У нас приличный город! И если бы не эта девчонка… Конечно, вы клюнули на легкую добычу. И это еще раз доказывает…

Но я ей не дал договорить. Я подскочил к ней. И задышал прямо в лицо.

— Это никого не должно волновать! Слышите, никого! И если этот жалкий репортеришка, как безмозглая сорока, уже принес на хвосте свежие новости…

— При чем тут Сеня? — пробасил Ки-Ки. — Это нам Белка позвонила. И просила не волноваться. Сказала, что вы уже покинули ее дом.

— Ты слишком мягко сказал! — вскипела Ли-Ли. — Эта наглая девка даже не постыдилась упомянуть о пикантных подробностях. И при этом так мерзко хихикала.

— Она действительно наглая девка! — в сердцах выпалил я. — И если я вам скажу, что она все врет. Вы все равно не поверите! Но я вам ничего объяснять и не собираюсь. И запомните. Я в этом идиотском городишке пребываю по милости вашего мэра. По его официальной просьбе. Поэтому отчитываться ни перед кем не собираюсь. Вы уяснили? И еще. Если будет надо. То Белка все равно поселиться здесь! Под моими присмотром!

— Что!!! — возмущению Ли-Ли не было предела. Она побагровела, как рак. — Да как это… Да что это… Чтобы в моей гостинице… Какой-то публичный дом… Да я этого не потерплю! Да я….

Но я уже не расслышал, что она еще сделает, если я поселю здесь Белку. То ли пришьет меня, то ли отравит. Я уже взбегал по лестнице наверх. Настроение у меня было ужасное. Эта наглая девчонка, действительно чокнутая. Трезвонить на весь поселок про себя всякие гадости?! Я подозревал, что мужики частенько врут про любовные победы. Но чтобы подобным занималась невинная молодая девушка! Это уже слишком!

В отличие от меня Вано пребывал в отличнейшем расположении духа. Он был гладко выбрит и свеж. В чистой голубой рубахе в яркие дурацкие розы. От него пахло каким-то одеколоном, напоминающим запах соленых огурцов. При этом он нагло напевал во весь голос какую-то мерзкую песенку. Учитывая, что вслед за медведем ему на ухо наступил еще и слон, это было невыносимо. Да еще эти соленые огурцы… Я откровенно поморщился.

— Ты что, Вано, вылил на себя полбанки рассола?

— О, Ник! Привет, дружище! Рад тебя видеть! Что, нравиться? Это я прихватил с собой из дому. Знаешь, в жизни бывают всякие моменты. Когда хочется благоухать. Думаю, тебе это тоже пригодиться.

Он протянул мне пузатую бутылку вонючего одеколона.

— Мы теперь должны быть в форме.

— Почему мы и почему в форме? И почему «формой» ты называешь этот вонючий рассол?

— Ой, Ник! Уже вся гостиница знает, где ты ночевал, — он хитренько мне подмигнул.

— А ты чего радуешься? Или тебя так трогают сплетни местных болтушек? Приводят в соответствующее расположение духа?

— Да ну! Плевать я на них хотел! Да, если честно, и на то, с кем ты провел ночь. И если тебя не устраивает мой одеколон. Бог с тобой. Мне больше останется.

— А тебе он к чему, Вано.

Вано порозовел. И потянулся.

— Здесь славный городишко, Ник. По-моему мы не промахнулись. Знаешь, в этом есть особый кайф, когда изображают одно, а поступают совсем наоборот.

— Мне это знакомо. Ну и как же с тобой поступили.

— Только тс-с-с, — Вано приложил палец к губам. — Она умоляла ничего никому не говорить. Но поскольку дело мы ведем вместе, думаю, от компаньона ничего нельзя утаивать.

— Кто она? Можно покороче.

— Моя Венера, моя Ли-Ли. Она приходила этой ночью. Видно, как-то разнюхала, что ты не явишься на ночь. Вот она ко мне и прибежала. Что за женщина, Ник! Богиня! Пока ее толстый индюк спал, она была со мной. Какие здесь пылкие женщины! Знаешь, по-моему, это южное солнце на них так действует…

Я оторопело смотрел на Вано. Я такого не ожидал. И эта наглая курица Ли-Ли, которую Вано почему-то окрестил Богиней. Смела еще читать мне нотацию о беспутном поведении. Ну и ведьма! При случае надо будет ей отомстить.

— Ник, только я тебя умоляю, — пробасил Вано. — Как товарища. Никому ни слова. И не дай Бог — ей. Я не хочу ее потерять. Во всяком случае — пока мы здесь. Должен я же хоть как-то компенсировать неполноценность отпуска.

Ох, как мне хотелось отомстить Ли-Ли. Подколоть ее. Но, увы, я дал другу обещание, что буду молчать.

— Ладно, Вано. Думаю, ты знаешь, что делаешь. И если честно — уж кто-кто, а Ли-Ли меньше всего меня интересует. Лучше расскажи, как прошел разговор с профессором? Ты узнал, зачем он ходит на кладбище?

— Нет, конечно! Я даже и не спрашивал!

— Ты что! — вскипел я. — О чем ты думал, об этой курице!

— Во-первых, не курице. А Венере. А во вторых, будь умнее, Ник. Если бы я напрямую спросил его о кладбище, то сразу же вспугнул бы. И мы уже никогда ничего не узнали. А так у нас, думаю, еще будет возможность проследить за ним. Ну, хотя бы сегодня вечером. Усек?

Я ободряюще кивнул. Хотя и не особенно любил прогуливаться по вечерам среди могил.

— Я умница, Ник! — Вано похлопал себя по лысому черепу. — К тому же я раскопал кое-что интересное. Ты знаешь, профессор долго думал и высказал предположение, почему в последнее время сблизились Угрюмый и адвокат.

— Ну и…? — мои глаза загорелись.

— Он, конечно, утверждать не может. Но как врач… Он предположил, что адвокат уже давно болел раком. Все симптомы были налицо, конечно, заметные профессионалу. А Заманский подозревал, что раком болен и Угрюмый. Возможно, в начальной стадии… Вот именно поэтому они могли и сблизиться. Их сближала болезнь! Ты усек! Когда люди больны, они часто находят общие темы для разговора: о смерти, о вечности, о семье. В общем, о высоких материях…

— М-да, — протянул я, нахмурившись. — Вполне возможно. Но… Какое это отношение имеет к преступлению? И почему мне об этом не сказал Ступаков.

— А ты у него спрашивал?

Я утвердительно кивнул. И подробно рассказал о прошедшей ночи, начиная с моего ухода с Белкой и заканчивая встречей с доктором. Естественно, некоторые подробности, касающиеся только меня и девушки я упустил.

— И все же… Если адвокат и Угрюмый были связаны не только прошлым, но и сегодняшней болезнью… Как это все связать с преступлением? — закончил я вопросом.

— Более того, — Вано потер свой огромный лоб. — Я же тебе обещал приятное с полезным. Я, конечно, без ума от Венеры. Но не настолько, чтобы окончательно потерять голову. Потому я попытался у нее кое-что выпытать.

— И что же? — поторопил я Вано.

— И что же… Откуда мне знать, как вообще все это связано! Но в любом случае, я же тебе говорил, что от этой милашки можно многое узнать. Она имеет прекрасную привычку везде совать свой прелестный носик.

— И куда на сей раз она его сунула?

— В лабораторию профессора! Усек? Она, естественно, долго извинялась и доказывала, что все произошло совершенно случайно…

— Ради Бога, Вано, не уподобайся гражданам Жемчужного. Давай покороче.

— Это можно. Тем более, что ничего выдающегося я тебе не сообщу. Впрочем, как знать… Она ни бум-бум не рубит в науке, но все же, случайно заметив какие-то записи на столе доктора, скумекала. Что он занимается ничем иным, как злокачественными опухолями.

— Ну и ну! — выдохнул я. — Весьма любопытно. Ты думаешь, здесь есть какая-то связь? Впрочем… Конечно, он мог это скрывать в чисто научных целях. Но не настолько же он глуп, чтобы не догадаться. Что в его лабораторию не так уж и сложно попасть? Хотя… Хотя, возможно, он и делал расчет на то, что в этом тихом, заброшенном Жемчужном никому не будет дела, чем он занимается. Почему он именно сюда и приехал… М-да, Вано. Теперь самое время прощупать главного сплетника Жемчужного — Модеста. Что-то он подозрительно затаился. Во-первых, он должен знать, чем занимается профессор. Раз об этом знает твоя курица. А во-вторых, именно он-то и может пролить свет на историю печальной любви адвоката к жене Угрюмого.

Не долго думая, мы выскочили на улицу. И прямиком направились в колледж. Где сейчас по нашим расчетам и должен был находиться Модест Демьянович.

— Ты заметил, Вано, что у него довольно редкое на сегодняшний день отчество? Кстати, напоминающее твое. Случайно, он не приходится тебе старшим братом? О котором ты и не подозревал?

Вано хотел было ответить на мою шутку. Но не успел. Его взгляд метнулся в сторону.

— Смотри, Ник! — прошептал он.

Мы шли по узеньком переулку, сбегающему вправо от главной улицы по холму. В его конце, рядом с лесом, и находился колледж. Внимание Вано привлекла стройная, высокая фигурка в обтянутых белых джинсах и желтом топике. Волосы девушки были спрятаны под косынку в желтый горошек. Она направлялась мимо колледжа к лесу, все время опасливо озираясь по сторонам. Половину лица девушки закрывали большие солнцезащитные очки. Трудно сказать, заметила ли она нас. Но в ее походке чувствовалось напряжение.

— Судя по фигуре супермодели — миссис Полина, — усмехнулся Вано. — Решила прогуляться. Только непонятно зачем дочке мэра гулять одной по лесу после таких трагических событий? Или в ее утренний моцион входит каждодневный сбор грибов? В таком случае белые джинсы здесь вовсе некстати…

Я резко перебил своего товарища.

— Вот я это сейчас и выясню. А ты иди к Модесту. Я присоединюсь к вашему дуэту чуть позже.

— Ну, конечно. Где красотка — там и Никитка. Вечно выбираешь себе приятную работенку, — шутливо надулся Вано. — К тому же в лесу… Среди не проснувшихся влажных сосен.

— Я бы с удовольствием предоставил тебе такую радость — подглядывать и подслушивать. Но, увы, твоя фигура больно неподходящая. Боюсь, что будь даже каждое дерево толще в трое, ты не смог бы за ним спрятаться. К тому же твою вызывающую рубашку в алые розы и слепой увидит.

Вано, махнув рукой, взбежал, как медведь-балерун, по лестнице белого колледжа, чем-то напоминавшего больницу. А я поспешил за красоткой. Не хватало, чтобы она успела скрыться в дремучей чаще. И аукать ей — не входило в мои планы.

Несмотря на то, что Полина была шустренькой девочкой, я легко ее нагнал. По лесу она шла очень уверенно, явно к определенному месту. Следить за ней было уже не сложно, поскольку девушка больше не оглядывалась. Считая, что здесь ее никто не сможет увидеть.

Остановилась она на маленькой полянке, усыпанной мелкими полевыми цветочками. От которых исходил дурманящий аромат. Вполне подходящее место для свиданий. Не успела эта мудрая мысль пронестись у меня в голове. Как тут же нашла свое подтверждение.

Действительно, через несколько минут с другой стороны на полянку выбежал резвый и нетерпеливый молодой человек. Им оказался ни кто иной, как Сенечка Горелов. Они бросились друг другу в объятия. И их губы застыли в долгом, как и положено влюбленным, поцелуе. А я, как и положено случайному прохожему, отвел взгляд в сторону.

Когда я вновь на них посмотрел, мне захотелось свистнуть на весь лес от удивления. Косыночка вместе с темными очками оказались на траве. И перед моими глазами предстала вовсе не молоденькая девушка Полина. А вполне зрелая женщина. Но не менее привлекательная. А возможно и более. Боже, как они все-таки похожи. Я с удовольствием разглядывал восхитительную Диану, жену мэра и мать Полины. Непонятно, правда, чем ее красавец-атлет с рекламной улыбкой оказался хуже этого смазливого веснушчатого паренька. Хотя он вполне мил и свеж. Что ж, во всяком случае теперь понятно, как этот молокосос оказался редактором местной газеты. Да еще с неограниченными полномочиями.

Черт побери, нравы этого городка меня все больше поражали своим хамелеонством!

А голубки все обнимались, вздыхали и целовались. Пора было смываться. Мне не улыбалось выступать в роли извращенца, подглядывающего пикантные сцены, к чему, судя по развитию событий, все и шло.

— Боже, как я по тебе скучала, мой милый, мой любимый, мой славный мальчик, — не переставала вздыхать ранее неприступная, как айсберг, жена мэра. Впрочем, я всегда подозревал, что под ледяной маской зачастую скрываются необузданные и страстные натуры.

— Тебя никто не видел? — спросил не по годам осторожный Сенечка, видно боясь за редакторское место.

— О, нет! Я была осторожна. Правда, я по пути встретила профессора. Но он такой рассеянный. Он все время о чем-то думает. Он меня даже не заметил.

— Тем не менее он заметил тебя в ночь убийства. Разве не так? — усмехнулся Сенечка.

— Боже, как я боюсь! Я никогда этого не забуду! Какие у него были глаза! Я даже через окно заметила. А он, сверкнув на меня жестким взглядом, тут же ринулся в сторону. Как ты думаешь, он чего-то боялся? Я никогда не замечала у него такого взгляда. Всегда такой интеллигентный, любезный. Что он делал в ту ночь под окном гостиницы и почему не зашел в холл?

— В любом случае нас это не касается. А ты… милая, — Сенечка в порыве нежности прижал Диану к своей груди. — Я прошу, не надо об этом рассказывать. Это может быть очень опасным.

— Но почему? Почему? Ведь он не может быть…

— Тс-с-с, — Сенечка слегка зажал ее рот ладонью. — Не надо… Не зря поговаривают, что он работает над проблемой рака. А адвокат… Он был болен…

— О, Боже, как все запутанно. Но… Но Сенечка, милый, главное, это ты… Главное, что я люблю тебя. И, знаешь, с этим убийством… Во всяком случае на нас могут и не обратить внимание. Все заняты его расследованием. И мы может почаще видеться…

— Как бы не так! — неожиданно, с противоположной от меня стороны, раздался громкий, почти злобный крик.

И тут же на сцене появился еще один персонаж местной шекспировской трагедии. Это была уже настоящая Полина, дочка мэра. О, как мало походила она в этот миг на ту неприступную, строгую девицу, по-светски равнодушную и чрезмерно горделивую. Теперь ее лицо было красным от слез. Глаза метали молнии. Губы перекосились от ярости.

Она подскочила к матери. И стала трясти ее за плечи.

— Как… Как ты могла… Ты… Знаешь, кто ты… Я же собираюсь за него замуж… А ты… Ты использовала меня… Ты воспользовалась тем, что мы так похожи. Вот почему весь город судачил, что мы встречаемся. А это ты с ним встречалась. А я не понимала… Ты и папу так ловко обвела вокруг пальца. Ты самая подлая из всех, кого я…

Я примерно догадывался, чем закончится эта сцена. Две несостоявшиеся фотомодели наверняка передерутся. А местный Дон Жуан Сенечка втихоря, деревце за деревцем, пенек за пеньком — и его как и ни бывало. Я также последовал его примеру и что есть мочи рванул к колледжу. Перевел дух только на ступеньках. Пригладил взъерошенные волосы. И как ни в чем не бывало вошел в храм науки Жемчужного, где преподавал Модест Демьянович.

Гимназия была настолько же чистенькой и стерильной, как и ее обитатели. Белые стены, белые двери, белые столы. Белые бантики девочек, белые рубашечки мальчиков. Я заглянул в класс, в котором вел урок Модест. И успел заметить, что он тоже был весь в белом. Белые хлопковые штаны, белая тенниска, белые туфли. Вано сидел за последней беленькой партой. Я уже хотел было поддержать товарища, усевшись с ним за одну парту. Но прозвенел звонок. Так что вкусить жемчужных знаний на сей раз мне не посчастливилось.

Наконец мы остались втроем и расположились, как гимназисты-отличники, поближе к учителю. Положив даже по старой забытой привычке руки на парту. Оставалось разве что только поднять руку, чтобы задать вопрос. Но Модест Демьянович нас опередил.

— Очень раз вас видеть, молодые люди, — приветливо улыбнулся он, расположившись за учительским столом перед нами. — Конечно не смею надеяться, что вас сюда привела жажда знаний.

— Именно она родимая и привела, — кивнул я.

Модест рассмеялся приглушенным смешком.

— Но вы понимаете, я не то имею ввиду.

Но Вано, дабы поддержать теплую беседу, тут же уверил учителя, что более умной, трогательной лекции он нигде и никогда не слышал. А я тут же выразил сожаление. Что так и не успел сесть за парту рядом с товарищем. Ибо не сомневался, что учительский талант Модеста Демьяновича превосходит все ожидания.

Модест был явно польщен. Его голубые глаза сияли. И он, похоже, уже готов был выложить всю информацию на блюдечке с голубой каемочкой.

— Вы это здорово заметили, — начал Вано басом, — что юные сердца наиболее уязвимы. С возрастом сердце черствеет. Камни брошенные в него отскакивают и зачастую попадают в того, кто их же и бросил.

Я вытаращил на Вано глаза. Вот это да! Похоже он и впрямь старательно записывал лекцию. А Модест, казалось, расплывется сейчас от удовольствия по столу. Еще бы! Его уже цитируют!

— Так оно и есть, молодые люди. Существует мудрая поговорка. Не бросай в другого камни, когда у самого дом стеклянный.

— Скажите, Модест Демьянович, у ваших учеников с годами тоже черствеет сердце? И они так же легко разбрасываются камнями?

Похоже, Вано решил стать поэтом. Но разве у поэтов бывают такие рожи?

— Кого вы имеете ввиду? — нахмурился Модест. — Впрочем, я могу и сам ответить. Угрюмого. Не так ли? Но поверьте, в любом деле бывают изъяны.

— Про Угрюмого мы уже все поняли, — продолжал вкрадчивым голосом мой товарищ. Хотя это ему только так казалось, что он говорит вкрадчиво. На самом деле он гудел, как всегда, только более невнятно. — А что вы скажете об адвокате? Неужели и его сердце с возрастом оставалось пушистым и мягким? А прожитые годы, а неудачи в любви?

Модест пожал плечами. И посмотрел за окно.

— Любого человека можно сломать. Но это не значит, что он тут же начнет бросать камни в другого. Адвокат скорее относился к мазохистом, чем ко мстителям. Он переживал все в себе. Это было еще с детства. Как я понял, вы уже знаете, что он учился в одном классе с Угрюмым и Верой, их общей любовью. Я не знаю, почему она предпочла Угрюмого. Женщин трудно понять. Адвокат был утонченной натурой. Я бы сказал поэтичной. Но женщины почему-то предпочитают грубость и хамство. Особенно такие, как Вера.

— Она была так же дурна, как и ее дочь? — не выдержал я, вспомнив как Модест отзывался о Белке.

Модест пристально на меня посмотрел.

— Именно, — подчеркнуто ответил он. — И я продолжаю считать, что никакая внешняя красота не способна заменить душевную. И никакое внешнее обаяние не способно прикрыть душевную червоточину. Она была такая же взбалмошная, легкомысленная, как и ее дочь. Она плохо училась, хотя, спешу заметить, была неглупа. Но, как зачастую бывает, внешне красивые люди ленивы, поскольку всегда могут рассчитывать на других. Вот Вера и пользовалась и Угрюмым, и адвокатом. В своих целях. И довольно успешно закончила школу. Хотя все это время вела недостойный образ жизни. Вы знаете, на мой взгляд, именно она и искалечила жизнь Угрюмому. Он был очень способным мальчиком… Нет, не побоюсь этого слова, он был очень талантливым. Он вполне мог закончить университет и стать почтенным гражданином нашего города. Вы знаете… Мне даже кажется, что адвокату повезло, что Вера выбрала не его.

— Ну, о везении адвоката еще стоит поспорить.

— Неудачная ирония, — строго заметил Модест. — Его убийство никоем образом не связано с этой историей. И я повторюсь, ему действительно повезло, что он не связал жизнь с этой женщиной. Как видите, он не сломался, став блестящим юристом, и нашел свое счастье с Ларисой Андреевной. А Угрюмый… Это именно Вера заставила его уехать в столицу. Видите ли ей здесь было скучно! Ее тянула другая жизнь, полная блестящей мишуры. Которая закончилась довольно трагично. Если бы они не уехали… Видимо, несмотря на то, что она выбрала Угрюмого, она не сделала его счастливым. Напротив. Ее поведение в столице наверняка не осчастливило парня.

— Он, насколько я знаю, поступил в институт? — вежливо спросил Вано. В отличие от меня он на удивление держался чересчур тактично. Неужели на него и в самом деле так благотворно подействовала лекция Модеста?

— Да, он поступил в институт. Но недолго там проучился.

— А вы не знаете в какой?

Модест пожал плечами.

— На удивление — нет. Он об этом не говорил, да никто и не интересовался. Какое это имеет значение, если человек его не закончил?

— Но все же… Вы как их классный руководитель, можете хотя бы предположить, к чему у него были особенные наклонности?

Модест наморщил лоб, словно вспоминая.

— Круг его интересов был довольно обширен. Хотя… Хотя он обожал биологию. Даже проводил всяческие опыты на лягушках. Мне это было не совсем по вкусу. И я не раз замечал, что опыты на живых существах — не очень-то благородное дело.

— Скажите, Модест Демьянович, вы случайно не знаете, был ли адвокат на свадьбе у Угрюмого?

Модест улыбнулся.

— Вы слишком от меня много хотите, молодые люди. Моя память не совершенна. Да и откуда мне было знать?

— Но во всяком случае это было возможно?

— Адвокат тогда частенько навещал столицу. Он учился здесь. Но ездил туда за нужными книгами, журналами. Да… Насколько я помню, один раз он упомянул, что встретил там Угрюмого. Но больше… Увы, я ничего не могу сообщить.

— Вы знали, что в последние годы адвокат болел раком?

Модест вздрогнул от неожиданности. И его руки по инерции стали перелистывать школьный журнал.

— Так знали или нет?

Он поднял на нас спокойный взгляд. И тихо ответил.

— Откуда мне было знать о таких сугубо личных вещах? Даже если это так и было, об этом бы никто не сказал. У нас соблюдается врачебная тайна. И я не понимаю, почему вы предположили такую нелепость.

— Это не такая уж нелепость, — возразил Вано. — Профессор Заманский — знаток в этом деле. Он не мог ошибиться.

Модест Демьянович поднялся с места. И посмотрел на часы.

— Увы, молодые люди, больше ничем помочь не могу. Я уже и так опаздываю на урок. А это не в моих правилах. Если учителя имеют привычку опаздывать, какой пример они покажут детям. Ошибки в нашем деле исключаются, они очень дорого стоят.

Мы поднялись вслед за ним.

— Модест Демьянович, последний вопрос. Так, ради любопытства. А что, Сенечка Горелов — жених Полины?

Модеста этот вопрос устроил. И он потеплел взглядом. Все-таки даю голову на отсечение, что он обожал сплетни.

— А что тут удивительного. Прекрасная пара! Мэр обожает своего будущего зятя.

— А его жена… Она не против их союза?

Модест непонимающе захлопал ресницами.

— А по какой причине она должна быть против? Сеня Горелов подает большие надежды. И я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что вскоре его имя будут знать за пределами Жемчужного. Он прекрасный литератор. Кстати тоже мой ученик! Впрочем, я могу гордиться всеми своими учениками, правда, за редким исключением. Вы понимаете, о ком я говорю. И тем не менее, все мои ученики вырастают настоящими гражданами общества. Достойными своих предков! Кстати, мэр города — тоже мой воспитанник. И с ним вы тоже можете побеседовать. Он умный человек.

— Мы так и сделаем, — я кивнул на прощание Модесту.

И он, приветливо откланявшись, удалился.

Нам ничего не оставалось, как удалиться вслед за ним. И надо сказать, нас это обрадовало. Мы с Вано не любили больниц. И их стерильных правил.

На свежем воздухе, показавшимся особенно свежим после школьного разговора. Вано тут же принялся взахлеб рассказывать, что лекция и впрямь произвела на него особенное впечатление. Учитывая что лекций он на дух не переносит, эта… Не только он, но и все ученики Модеста слушали его, затаив дыхание. Столько изящества, мастерства. И ненавязчивых моральных нравоучений. Не удивительно, заметил Вано, что в Жемчужном царит дух высокой нравственности. О котором давно уже позабыли в больших городах.

Я смотрел на своего товарища и удивлялся. Не хватало, чтобы он заразился этим сомнительным духом. И не иначе как продолжил бы свой жизненный путь в духовной семинарии. Поэтому, чтобы окончательно не потерять друга, я тут же поспешил опустить его на землю. И не с меньшим воодушевлением рассказал о высоконравственной встрече жены мэра и местного журналиста. Не забыв красочно описать реакцию на это дочери мэра Полины.

Мне удалось спасти друга от духовной семинарии. Он смотрел на меня, вытаращив глаза и причмокивая языком.

— Ай да люди!

— Люди, как люди, — пожал я плечами. — И это не удивительно. В белых стенах можно услышать все что угодно. И даже проникнуться этим. Но когда вырываешься из этой стерильности, хочется побольше жизни.

Вано полностью опустился на землю. Ему вообще было несвойственно долго парить над землей, он был слишком тяжел для полета. И поэтому он, почесав лысый затылок, прогудел.

— А от Модеста мы так практически ничего и не узнали. Во всяком случае того, что хотели.

— А мы хотели отвести подозрения от Угрюмого, — продолжил я за Вано — Но почему-то получается все наоборот. Он был связан с адвокатом. И имел все причины его придушить.

— И все же, почему никто не хочет говорить о болезни адвоката?

— Во всяком случае, может быть, мэр окажется более разговорчивым на эту тему. Модест не зря посоветовал нам сходить к нему.

Уже через минут десять мы были возле здания мэрии, построенном безо всяких излишеств, в форме четырехугольного куба серого цвета. Тем самым мэр, наверное, хотел подчеркнуть свою близость к народу.

Мы попали к самому обеду. В холле торчал один единственный охранник с пустой кобурой и абсолютно пустыми глазами, равнодушно бегающими по книжке. Которую, судя по всему, он за годы службы перелопатил вдоль и поперек… Поскольку охранять в принципе было нечего и некого. Завидев нас, в его пустых глазах промелькнуло нечто похожее на вопрос. Но это «нечто» мгновенно исчезло, когда мы представились.

— Он обедает у себя в кабинете, — буркнул он. И вновь уткнулся носом в книжку.

Я про себя подумал, что зря мы не натянули на свои головы чулки, чтобы слегка встряхнуть этого читателя. Хотя не думаю, чтобы это его взволновало. Или испугало.

Мы поднялись на второй этаж и без проблем нашли кабинет мэра. Приемная была пуста, поскольку секретарши обычно предпочитают обедать на стороне. Из кабинета мэра раздавались какие-то странные голоса. Я прильнул ухом к дубовой двери, но так ничего и не понял. Решив поэтому рискнуть. И заглянуть в кабинет без стука. Поскольку уже понял, что самое интереснее здесь можно узнать, только действуя внезапно.

Не ошибся я и на этот раз. И в очередной раз едва сдержал себя, чтобы не присвистнуть от удивления на всю мэрию.

На мягком голубом диване спиной к нам в углу кабинета восседал мэр. В обнимку с какой-то девицей. Они развлекались просмотром видеофильма. Такие непристойные сцены, происходящие на экране, даже меня заставили бы покраснеть, находись я в дамском обществе. Но ни мэр, ни его девица краснеть не собирались. И меня они тоже не собирались замечать. Поскольку были слишком увлечены. Воспользовавшись этим, я решил так же незаметно слинять. Не забыв, правда, при этом повнимательнее разглядеть подружку мэра.

Это была ни кто иная, как племянница доктора Ступакова! Толстушка Галка. Которая ранее беспрестанно опускала глаза долу и без всякого повода краснела.

— Почему ты не заходишь, — шепнул мне Вано.

— Потому что если я туда зайду, то умру от стыда.

И я потащил Вано за собой. Рассказав ему по дороге все увиденное. Упустив разве что пересказ некоторых сцен из порнофильма. Поскольку мой язык не привык к пошлятине. При выходе я заметил охраннику, что мэр так увлечен обедом, что, видимо, не слышал нашего стука. Поэтому не стоит ему сообщать, что мы заходили. И что мы хотим сделать ему сюрприз. И зайдем чуть позже.

Впрочем это было излишне, поскольку охранник все равно ничего не понял. Он все еще пребывал во власти прочитанного. Я бы не удивился, увидев, что он читает какой-нибудь порнороман с картинками. Поэтому похлопал его по плечу и пообещал в ближайшее время подарить полное собрание сочинений Льва Толстого.

На улице Вано дал волю своим чувствам. Он так долго хохотал, схватившись за живот, что я подумал, не треснуть ли его разок. К счастью обошлось без насилия. Вано успокоился и вытер рукавом цветастой рубашки слезы.

— Ну и ну! Бедный Модест. Знал бы он про интересы своих учеников!

— Да ну их! Я даже рад, что это обычные люди. Со своими дурными наклонностями. Во всяком случае их идеальность все время казалась мне подозрительной. А теперь все становится на свои места. Не могу только взять в толк, как можно променять свою красавицу Диану на эту дурнушку-пампушку Галочку. У него что, извращенный вкус?

— Дурак ты, Ник! А я очень даже понимаю мэра. У него как раз со вкусом все в порядке. Как можно жить с такой жердей как Диана! А эта пышечка вполне ничего. Мэру просто надоело спать с вешалкой.

Я решил, что о вкусах не спорят. Тем более с Вано. Он считал, что всего должно быть много. И еды, и выпивки, и женщины. Иначе не насытишься. Поэтому чтобы не продолжать бессмысленную дискуссию, мы решили на время разойтись. Вано отправился к Ступакову, чтобы попытаться расколоть его на тему рака. А я решил повидаться с Сенечкой. Чтобы посплетничать, как подружки. Сенечка был открыт более всех остальных, и ему, наверняка, доставляет удовольствие перемывание косточек остальных жителей Жемчужного.

Мне уже даже нравился этот городок. И не только из-за его слабостей. Здесь не надо тратить много времени на поиски кого-либо. За день только на центральной дороге, ведущей в гостиницу, можно запросто несколько раз встретить нужных тебе людей. И когда мне повстречался Сенечка, бодро шагающий, размахивающий руками и весело напевающий что-то вполголоса, я обрадовался. И схватил его за воротник клетчатой рубашки.

— Попался дружок?

Сенечка остановился и подмигнул.

— А что, я должен был непременно попасться.

— Во всяком случае, дружок, — продолжал ворковать я, — ты мне более всех симпатичен в вашем паршивом городке.

— Весьма польщен, — хохотнул Сенечка. — Но я предпочитаю женщин.

— Вот о женщинах мне бы с тобой и хотелось поговорить.

— Я подозревал, Ник, что ты старый бабник! — Сенечка довольно потер руки. — Ну и на кого ты запал? Я могу посодействовать. Только если это паршивая девчонка, у которой ты прохлаждался этой ночью, то я умываю руки. С ней сам разбирайся. И смотри — не попади в неприятную историю. Она уже всему городу растрепалась, что вы с ней не просто друзья. Это же надо, я пришел поддержать эту сумасбродку. Но как оказалось, ей болельщики уже ни к чему.

Ох уж мне эта Белка! Пусть только попадется мне под руку! И желательно — тонущей в море. Уж теперь я ее точно спасать не стану. А напротив, помогу побыстрее пойти на дно.

— Нет, Сенечка. Это не про Белку. Да и к чему мне она? Ну, если западать, то по крупному. Как ты считаешь? Например, как тебе жена мэра?

Бодрое настроение Сенечки мгновенно улетучилось. Он даже нахмурился. Что крайне не шло к его милому веснушчатому личику.

— При чем тут жена мэра? Жена мэра замужем за мэра.

— Ну об этом я догадываюсь. Но разве замужние женщины не влюбляются?

— Ладно, Ник. Я понял, к чему ты клонишь. Только не могу взять в толк, какая паршивая свинья тебе об этом растрепалась. В любом случае, давай выпьем по стаканчику. А там я, может, тебе и объясню, что с замужними связываться опасно. Хотя это и придает связи пикантность.

Мы пропустили по стаканчику в уже знакомом местечке. Официант Левушка услужливо разлил нам того же коньячку. И предложил той же морской капусты. Про себя я отметил, что сегодня опять приду в гостиницу голодным пожирать акульи плавники.

Сенечка смачно крякнул, опрокинув рюмашку. И развалился на стуле.

— Все-таки жизнь прекрасна, Ник? Ты это не находишь? И прекрасной ее делают совсем незначительные вещи. Чуть коньячку, чуть закусочки, чуть любви. А рядом — синее-синее море. Разве это не рай?

— Мне уже говорили, что ты поэт. Только как насчет рая, который проповедует ваш уважаемый учитель Модест Демьянович. Мне кажется, он его представляет иначе?

— Вот тут-то все и дело! Модеста меньше всего хотелось бы обидеть! Он так в нас верит! И мы его надежды вполне оправдываем. Мы серьезно относимся к делу, мы не напиваемся на улицах, у нас нет притонов. У нас всего понемножку.

— И все шито-крыто…

— А даже если это и так? О, я знаю, ты назовешь это ханжеством и цинизмом! Но ты не прав, Ник! Тысячу раз не прав! Это далеко не так. Это обычные человеческие слабости. Которые не выставляются напоказ, дабы не принести вред окружающему миру. Поверь, много бед происходит из-за чрезмерной открытости. Которую все привыкли называть правдой. А правда небезопасна. Если бы человек не выставлял напоказ свои пороки, было бы меньше бед. Было бы меньше вероятности, что ими заразиться другой. Во всяком случае — дети. Представь, если бы наш город кишел ночными клубами, если бы на каждом углу продавалась водка и женщины, если везде шастали алкаши, а пляж оккупировали сомнительные туристы? Ага! Молчишь! Вот именно! Уже бы любой подросток видел рядом эту свободную, разгульную жизнь и мог так же свободно, безо всякого контроля пользоваться ее плодами. И для него она была бы мечтой. Впрочем, это и происходит в других городах. А у нас…

Нет, у нас каждый имеет права выбора. Человек взрослеет, он все уже знает. Он может выбирать. Но к этому времени он уже являет собой сформировавшуюся личность. Которая морщит нос, видя по телевизору пьяные рожи. Читая в книжках о продажных женщинах. У человека уже есть дело. Но, безусловно, он только человек, и не более. И когда-нибудь у него обязательно откроется потайная дверца его слабостей. Но эти слабости будут настолько ничтожны. Что будут касаться только его одного. И с ними будет бороться только он. Вот и вся философия, Ник. И это не ханжеский цинизм. Это просто чистота нравов. Вернее, борьба за чистоту нравов. И места, в котором мы живем.

— Любопытная философия, — усмехнулся я. — А Модест… Он знает про эти потайные дверцы, где живут маленькие слабости и пороки?

Сенечка пожал плечами.

— Он же не настолько глуп. Хотя… Я думаю, он об этом не хочет задумываться. Ему нравиться жить в идеальном мире. И он идеализирует людей. И верит в них. К тому же, поговаривают, что его прошлое не настолько уж идеально. Он тоже имел слабости, хотя, наверняка, гораздо меньшие, чем мы…

Я вопросительно взметнул брови. Модест и слабости мне казались несовместимыми вещами.

— Да, да, Ник. Он безумно любил одну женщину… И насколько любил, настолько же ее мучил. Без конца подозревал, ревновал. Это была болезненная, ненормальная любовь. Поговаривают, что он даже поднимал на нее руку. Вот она и не выдержала. И смоталась отсюда. И где-то родила от него сына, которого он даже ни разу не видел. От порочной связи незаконнорожденный сын.

— Сын? — искренне удивился я. Модест Демьянович производил впечатление человека, у которого не может быть детей. — Действительно странно. И что, этот парень ни разу так и не наведался к своему отцу?

— Насколько мне известно — нет. Да и к чему ему это? Сколько несчастных ребят растут без отца. И если на то пошло, вырастают не такими уж плохими людьми. Думаю, тоже случилось и с сыном Модеста. Он уже совсем взрослый. Где-то твой ровесник, Ник. Наверняка уже завелся семьей. И к чему ему какой-то учителишка из провинциального городка? Даже если он и его отец.

— Но Модест… Он судя по всему должен был его разыскать?

— Он вообще очень сильно переживал эту историю. После отъезда этой женщины пил несколько дней подряд. А потом… Потому перед ним встал выбор. Либо загубить свою жизнь. Либо сделать ее красивой. И он выбрал второе. Начисто перечеркнув прошлое. И целью его жизни стало преподавание. Не формальное, а истинное. Он посвятил себя воспитанию сильных людей. Тех, которые, как и он, сумеют преодолевать свои пороки. Так что не считай его таким уж закостенелым монстром. Он вполне может понять любого. Но главное, чтобы этот любой сумел бороться со своими слабостями. И ему это удалось. У него крепкие ученики.

— Печально будет, если он когда-либо узнает правду о своих учениках. Которые не всегда побеждают пороки.

— Он ее никогда не узнает, потому что он не хочет ее знать! Ему важно, что он воспитал порядочных людей. И я не иронизирую. Здесь живут вполне порядочные люди. И Модест гордится нами и своим городом. И он видит его чистым: и экологически, и морально. Это прекрасная иллюзия не только для него, но и для всех нас. Потому что это не просто иллюзия. Это иллюзия, основанная на правде. И уже не отделимая от нее. И то, и другое — прекрасно.

Я смотрел на Сенечку и все более поражался. Он был очень уж юн для таких серьезных мыслей. Почти мальчишка. И хотя Модест и говорил о его литературном таланте. О котором, наверняка, можно спорить. Я все-таки ловил себя на мысли, что вовсе не знал этого парня. За открытой веселостью и некоторым легкомыслием которого скрывалась вполне философская, вполне утонченная натура. Впрочем веселость тоже зачастую сопутствует философии. А чрезмерная серьезность — легкомыслию. Так уж устроен мир. Мы скрываем свои настоящие чувства. Потому что это нам дорого…

— А где твой дружок. Кстати не в обиду будет сказано. Он похож на прожженного уголовника, — рассмеялся Сенечка, повторив со мной по рюмашке. Он вновь превращался в беззаботного рубаха-парня.

— Скорее он напоминает бегемота, — защитил я, как умел, своего друга. — Он кстати решил провести время в обществе доктора Ступакова.

— Дай Бог ему удачи!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего. Просто Ступаков занятой человек. И не очень-то любит, когда его тревожат.

Сенечка явно что-то не договаривал. Но я и не настаивал на полной откровенности. Во всяком случае я надеялся, что Вано сможет что-нибудь узнать у доктора.

— А как его племянница поживает, Галка? — и я в свою очередь подмигнул Сене.

— Ах вот оно что! Ты и об этом знаешь! Ну что ж. Сам посуди, Ник… Она долго работает секретаршей у мэра. Возможно, поначалу они и не помышляли о близости. Но… Совместные обеды, совместные заседания, общие темы для разговоров. Тут и женоненавистник не выдержит, если его поставят в такие условия.

— Так она к тому же еще и секретарша мэра? Это для меня новость.

— Именно! Этим все и объясняется. Уверен, не будь она секретаршей, он бы ни разу и не взглянул в ее сторону. Но секретарши — народ особенный. Вот ты бы удержался?

— Перед такой, точно скажу — да!

Сенечка расхохотался во весь голос.

— А ты плут! Чем Галка — то тебе не угодила.

— Ну, вот если бы была секретаршей Диана… Это другое дело. Тут есть о чем подумать. Но как можно бежать к этой квашне от такой красавицы?

— Бежишь не от красавицы. А от сложности, Ник. Диана… Она очень сложная женщина. И от этого быстро устаешь. А Галка — она как на ладони. Не очень умна. Очень сговорчива. И по-детски наивна.

Я тут же вспомнил с какой «наивностью» Галка увлеченно пожирала глазами сомнительную киношку. И решил, что о наивности еще можно поспорить. А вот со сговорчивостью, похоже, все в порядке.

— И Галку понять можно, — продолжал Сенечка. — Ей всегда не везло на мужиков. А тут вдруг попался сам мэр, у которого жена тянет на супермодель. Конечно, ей это польстило. Вот и вся философия, Ник. У каждого свои слабости. Но это не те слабости, о которых стоит говорить всерьез. Разве ты с подобным не сталкивался. И разве ты можешь это осуждать.

— Ты что, Сенечка, — я замахал руками. — Я вообще не претендую на роль судьи. И все же… Подобные слабости могут привести и к трагедии.

Сенечка замотал оживленно лохматой головой.

— А вот здесь ты как раз и ошибаешься. Не могут. Именно потому что здесь срабатывает психология воспитания, которую долгие годы проповедует Модест. Сдержанность, глубина, порядочность. Я думаю, даже если бы кто и узнал о пороках другого, не стал бы делать из этого трагедию. И если бы Диана знала о Галке, она бы всего лишь ушла от мэра. Но без всякого скандала.

— А если бы мэр узнал о тебе? — откровенно спросил я.

— Уверен, и он бы не устроил скандала. Но не ушел бы от Дианы. Возможно, они бы просто повздорили. Я знаю здешнюю публику. Поверь мне, Ник. Мы порой поступаем аморально. Но воспитание наше не искоренить. Оно — внутри нас. Вырвать его будет слишком болезненно. И каждый знает, что это перевернет жизнь. Никто не хочет доводить свою жизнь до трагедии. Она нам нравится. И именно такая, какая есть.

— Ты очень любишь Диану? — я разлил коньяк для поддержания искренности.

Сенечки глаза блеснули.

— Эта любовь без будущего, — вздохнул он.

— А как же Полина?

— Полина… Знаешь, Ник, я вряд ли полюблю кого-нибудь кроме Дианы. А Полина — ее повторение. У меня нет выбора. И я надеюсь, что моя жизнь будет счастливой, если я женюсь на Полине. Со временем я обязательно перенесу свою любовь на нее. Тебя это шокирует? Меня тоже. Но, поверь, женившись на Полине я обязательно порву с женой мэра. И она это знает. Вот почему мы поскорее хотим этой свадьбы. Мы чертовски устали ото лжи. И женись я на любой другой, эта ложь не имела бы конца. Только Полина может нас спасти…

Я посмотрел за окно. Уже темнело. Мне нужно было спешить в гостиницу. Сегодня нам предстояла охота за доктором. И я боялся на нее опоздать.

Я ободряюще похлопал Сенечку по плечу. И оставил его разбираться со своими женщинами. В конце-концов такой случай вполне оправдывает и пьянство.

До гостиницы я бежал что есть силы. И мои мысли едва поспевали за мной. Но все же, несмотря на такую спешку, они были вполне ясны и логичны. Я думал о Сенечке. Пожалуй, в Жемчужном это был самый симпатичный персонаж. Самый живой среди этих картонных персонажей. Тут, конечно, нельзя не учитывать, что Сенечка — начинающий, юный литератор. И его свойство романтизировать родное Жемчужное вполне оправданно.

Впрочем я тоже не мог не признать симпатичной и даже правильной философию городка. И мне не меньше, чем жемчужанам, было отвратительно все то, что сегодня преподносилось как завоевание демократии. Вся эта чернушная аморальность и развращение малолетних, общий разгул и поголовная безвкусица. И так называемая свобода. Какое прекрасное, однако, слово — свобода! И до какого цинизма нужно было дойти. Чтобы так опошлить его значение. Чтобы это слово ассоциировалось не иначе как с грязью, пошлостью и — просто элементарной преступностью.

Меня такая свобода не устраивала. Вот потому-то в душе я и был согласен с философией Жемчужного. В идеале. Потому что в идеале я тоже мечтал о городе, утопающем в саду. О городе, где нет места для наглости, воровства и убийств. О городе, где существует истинное искусство и истинная духовность. Где у детей есть — безмятежное детство. И где старики умирают в положенный им свыше срок. Не от войн, не от голода, и не от самоубийств. К чему их привело сейчас такое исключительно страшное слово — свобода. Да, я был согласен со столь близкой к идеальной философией Жемчужного. Единственное, что меня не устраивало в этом случае — конкретные носители столь прекрасной идеологии. Я просто не верил им. Все время не покидало ощущение, что они жили не ради идеи, а исключительно ради присутствия ее иллюзии. Но пока я не мог понять — с какой целью. В этих людях было так мало искренности, так мало души и чистоты. И дело тут даже не в их двуличии. Дело — в другом. И это другое я был просто обязан вычислить.

Создавалось впечатление. Что все доброе, что делали жемчужане, они делали не от сердца, и даже не от разума. У них это происходило машинально, как у роботов, участвующих в научном эксперименте. Я допускал, что они, как обычные люди, имеют право на ошибки. Однако люди, во всяком случае — многие, совершив ошибку, мучаются, даже порой очень жестоко расплачиваются за них. У жемчужан же все было настолько рассчитано и продуманно. И грех, и его количество, и его мера. Что вся эта прекрасная по сути философия переворачивалась с ног на голову. И пожалуй. Единственным живым человеком среди них оставался Сенечка Горелов. И то, возможно, временно, просто по глубокой молодости, которая так скоро пройдет…

Вот с такими недоверчивыми и суматошными мыслями я ворвался в холл. Взмокший и запыхавшийся.

Ли-Ли всплеснула руками, завидев меня. И испуганно спросила.

— За вами кто-то гнался, Ник?

— Увы, милая. Просто я настолько проголодался, что воспоминания об акульих плавниках заставили меня прибегнуть к этому марш-броску. Но возраст, увы, уже не тот, так что…

У Ли-Ли было туговато с юмором. И она искренне расстроилась за мой пустой желудок.

— Но на ужин у нас, к сожалению, не акульи плавники. Жареная треска вас устроит?

— Не то чтобы… Но не умирать же мне с голода.

И я бросился вверх по лестнице, уже не обращая внимания на заботливое кваканье Ли-Ли.

Вано был в номере. И тут же с порога загудел.

— Ну и дела, Никита. Ты упадешь, когда я расскажу.

— Я и так сейчас упаду. От усталости. Лучше скажи, доктор еще не покидал гостиницу.

— Нет, слава Богу. Мы только что с ним отужинали. И на мой вопрос, что он теперь намеревается делать, Заманский ответил, что, конечно же, работать. Вот такие дела. Возможно, он врет, а возможно…

— В любом случае, Вано, нам предстоит провести этот славный темный вечерок на кладбище. Здесь мы его можем упустить. И рисковать ни к чему. А там ты мне все и расскажешь.

Когда мы спустились в холл, там к счастью никого не было. Потому не пришлось отвечать на назойливые расспросы Ли-Ли, куда мы собрались в столь поздний час. Учитывая, что она могла ненароком заикнуться о нашем уходе профессору. Нам не хотелось спугнуть его.

Из кухни неслись аппетитные запахи жаренной рыбы с луком и перцем. Я жадно вдохнул эти ароматы. Вспомнив, что какой-то умник писал, что компенсировать голод можно острыми запахами еды. Наверняка специально придумал для голодающих. И естественно, этот метод мне не помог. Когда мы с Вано пробирались сквозь густой лес к кладбищу. Мой пустой желудок так вызывающе урчал, что никакие лесные звуки не могли заглушить его песен.

Если не считать, что мы направлялись к кладбищу. Если не принимать во внимание тревожный шелест листьев и отдаленный плеск морских волн, нагоняющих легкую дрожь по телу. То в лесу было прекрасно. В этот вечер было полнолуние. Чистое черное небо. И золотая луна. Настолько полная, что казалось она вот-вот лопнет. Ее золотистые блики блуждали по кронам деревьев, по мягкому, усыпанному мелкими цветами, мху.

Мне стало жаль, что мы шли к кладбищу. Неплохо было бы, чтобы мы просто гуляли. И я поразился смелости доктора, которыйкаждый вечер совершает этот путь. Он был небезопасный. За любым деревом мог скрываться кто угодно. Таинственные шорохи опять же не способствовали спокойному вечернему моциону. Значит у Заманского были более веские причины прогуливаться здесь каждый вечер. В то, что он закаляет свою силу воли, мне верилось с трудом.

Сразу за лесом мы увидели кладбище. В ярком свете луны оно было как на ладони. Типичное кладбище. И ничего более. Типичное место где хочется выть от тоски. И где назойливо лезут в голову мысли о смерти. О том, что так не хочется когда-нибудь здесь очутиться. А если в такие моменты и находишь в себе мужество признаться, что это неизбежно. То хотелось бы, чтобы это случилось нескоро.

Мы спрятались за огромным раскидистым дубом, недалеко от главного входа. Если профессор появиться, то мы его сразу заметим. Даже если он перелезет через ограду, ему все равно придется пройти мимо нас.

Чтобы перебить мрачные мысли, мы закурили. И одновременно попытались завести разговор. Скорее от желания, чтобы просто звучали слова. Напоминая о том, что мы еще живы. И заглушая гнетущую и мертвую в прямом смысле слова тишину.

— Ну и отпуск, — вздохнул Вано, глубоко затягиваясь сигаретой. — Вместо того, чтобы развлекаться в каком-нибудь баре на берегу моря с красотками, мы проводим лучшее время на кладбище. Да еще по собственной воле. Забесплатно.

— Да уж, — согласился я. — Мне уже начинает казаться, что профессия актера не так уж и плоха. Хотя…

Я неожиданно рассмеялся. Хотя мой смех был здесь настолько же уместен, как траурный марш на свадьбе.

— Надо же, вспомнил! Мы как-то снимались на кладбище. В такое же полнолуние, да еще в начале зимы. Малоприятное занятие! Вся съемочная группа так перепугалась и перенервничала, что помогла только водка. Надрались абсолютно все! Режиссера привезли в гостиницу мертвецки пьяного. Один оператор был на ногах, поскольку оказался язвенником. У него был выбор, либо умереть от водки. Либо от страха. Он выбрал второе. И один снял этот эпизод. Самое смешное, он оказался самым удачным в картине. В стельку пьяный главный герой выглядел на экране бесстрашным суперменом. И даже получил за это какую-то премию. Как самый мужественный герой-любовник. Все потом очень долго хохотали.

— Возможно, и нам бы не помешали грамм сто пятьдесят. Хотя, представь картину. Профессор медицины откачивает на кладбище мертвецки пьяных детективов. Нет, это уже не смешно. Лучше, пока мы здесь окончательно не свихнулись, расскажи, что тебе поведал наш славный мальчик-журналист.

Я подробно пересказал Вано свою встречу с Сенечкой. Он вовсе не удивился, в очередной раз узнав о тайных увлечениях жемчужан. И даже пожалел Горелова, которому, судя по его темпераменту, тяжело приходится в этом болоте.

Затем настала моя очередь быть слушателем. И в отличие от Вано я был искренне удивлен, хотя, казалось, уже был готов ко всяким сюрпризам.

Вано, расставшись со мной, прямиком направился к доктору Ступакову. Но серьезной беседы не получилось. Поскольку в его доме он увидел весьма интересную картину.

За круглым столом, по пояс обнаженный, но с галстуком на шее, сидел Ступаков. А напротив него восседал Ки-Ки. В дорогом клетчатом пиджаке доктора, наброшенном на квадратные плечи поверх собственного пиджака. Они так увлеченно резались в карты, и их глаза настолько азартно блестели. Что не слышали ни стука в дверь, ни появления гостя. Вано уже было подумал, не присоединиться ли к ним. Учитывая, что в центре стола стояла пузатая бутыль самогона.

Заметив его в конце концов, они поначалу испугались. Но потом вежливо пригласили присоединиться к ним. Взяв с него честное слово никому ничего не рассказывать. И уже по ходу дела объяснили, что раз в неделю отводят душу за картами, играя на вещи. Но это не более, чем шутка. Потому что вещи потом безусловно возвращаются проигравшему.

Поскольку самогон уже развязал их язычки, Вано попытался выведать у доктора что-нибудь на счет болезни адвоката. Но Ступаков остался непоколебим. Сработала профессиональная привычка. Он заметил, что давал клятву Гиппократа, и о болезнях своих пациентов ничего не скажет даже под угрозой пыток.

Вано попытался перевести разговор на его племянницу Галку. Но и тут ничего не вышло. Ступаков определенно ничего не знал. Он так восхищался своей племянницей, ее скромностью и порядочностью. Что Вано подумал, уж не святая ли она дева Мария.

Вот пожалуй и все. На прощание картежники еще раз взяли с Вано клятву ничего не болтать. Хотя он заметил, что ему это ни к чему. Поскольку мужиков он не осуждает. А напротив — даже рад, что в этот городишке живут вполне нормальные люди. В ином случае их чрезмерная целомудренность уже было наводила на страшные подозрения.

— М-да, — присвистнул я. — Бедный Модест! Хотя, возможно, в чем-то они и правы. Ну посуди, Вано. Если бы каждый не держал свои пороки в тайне, чтобы случилось? Ли-Ли бы расстроилась, узнав, что муж — заядлый картежник. Сам Ки-Ки был бы в трансе, проведав, что его жена обожает здоровых, но беззубых столичных парней. У доктора разрушилась бы иллюзия о невинности племянницы, у племянницы — на счет доктора. У мэра бы…

— Ладно, можешь не продолжать. Я все понял. Впрочем, возможно, именно этими маленькими тайнами и внешними приличиями они просто сохраняют жизненное равновесие друг друга.

— Возможно, — задумчиво протянул я. — И все таки, что-то мне в истории этого городишки не нравится. Понимаешь, они как бы попытались мораль возвести в рамки закона. Но в этот виде мораль перестает быть моралью. Она превращается попросту в страх. Страх перед наказанием. Нравственность, чистота должны быть заложены в душе. А душа всегда вне рамок закона. Закон — это прежде всего разум, логика и справедливость. Но не душа. А они словно пытаются материализовать саму душу. Чтобы ей было легче манипулировать…

Ветер усилился. Сигареты кончались. Зубы начинали постукивать от холода. Тишина на кладбища становилась все более осязаемой. А профессор не появлялся. Быть может, он о чем-то пронюхал?

— В любом случае, думаю Заманский здесь не при чем, — внезапно заявил Вано, желая поскорее отсюда смыться. — Единственная причина убить адвоката была у Угрюмого.

— А это мы сейчас и посмотрим, — прошептал я и прижал палец к губам.

Вано навострил уши. Среди мертвой тишины отчетливо раздавался звук шагов. Наконец луна отчетливо осветила фигуру в широкополой шляпе. Она двигалась не то чтобы крадучись, но достаточно осторожно, опасливо озираясь по сторонам. Наконец фигура ступила на заасфальтированную кладбищенскую аллею. Это был профессор.

Выждав пару минут, мы не менее осторожно, последовали за ним. Не оглядываясь по сторонам, потому что были уверены, что в такое время никто сюда больше не сунется. Мы шли вслед за профессором, спотыкаясь о могильные плиты и прячась за мраморными памятниками. И мне уже начинало казаться, что покойникам все это может не понравиться. К тому же запах сырой земли и увядших цветов не прибавлял нам бодрости. Наконец, где-то на середине кладбища, профессор остановился. Я в очередной раз порадовался, что сегодня полнолуние. Место хорошо просматривалось. И утром мы с легкостью сможем уточнить, кто здесь погребен. На всякий случай я посоветовал Вано запомнить расположение могилы. На что он заметил, что пора сматываться.

Когда мы уходили, Заманский положил на мраморную плиту маленький букетик полевых беленьких цветов. Растущих по дороге на кладбище, в лесу. Лучших цветов он конечно принести не мог, поскольку держал свои посещения в тайне.

В гостиницу мы почти бежали. И когда распахнули дверь, у нас был такой счастливый вид, что Ли-Ли наверняка решила, что мы выиграли в лотерею. Ну, в лотерею, не в лотерею, но кое-что нам сегодня все-таки удалось сделать.

В гостиной по-прежнему витал аппетитный запах. И Ли-Ли выразила надежду, что на сей раз мы никуда не сбежим. На что я резонно заметил, что побег от жареной трески с луком и перцем — большой и непоправимый удар по нашему желудку. Наспех умывшись, мы уселись за стол. Набросившись на несчастную рыбу. Надо сказать, пребывание на кладбище не испортило наш аппетит.

— А что, доктор уже поужинал? — между прочим спросил я у хозяйки отеля.

— Да, вместе с вашим дружком, — указала она на Вано. — Но в отличие от вашего друга, он вторично ужинать не собирается.

И уже понизив голос на два тона загадочно добавила.

— Он опять ушел. Наверняка, на кладбище.

Мы сделали вид, что ее замечание нас никоим образом не взволновало. Ли-Ли с любовью украдкой поглядывала на Вано, а тот отвечал ей такими же страстными взглядами. Вообще, эта парочка суетливой курицы и ленивого бегемота годилась только для шаржа. Но я решил, что это не мое дело. Хотя тем не менее ненароком спросил.

— А что это ваш муженек не трапезничает?

Ли-Ли вздохнула, выражая тем самым печаль по поводу его отсутствия.

— По четвергам он проводит вечера у доктора Ступакова.

— И чем они, если не секрет, занимаются?

— Да какой уж секрет, — махнула она пухленькой ручкой. — Хотя вы знаете, он очень стесняется говорить об этом. Ну, о своем хобби.

— Хобби? — я взметнул бровями.

— Вы понимаете, Ки-Ки увлекается медициной. Конечно, не имея должного образования… Хотя, вы знаете, он закончил медицинское училище. Но на большее его не хватило. Вот он и совершенствует свои знания у Ступакова. Доктор настолько любезен, что согласился ему помогать.

Меня распирало от смеха. Совершенствовал знания в медицине! В перерывах между пульками. И за бутылью самогона. Я бросил взгляд на Вано. Он сидел, красный как рак, уткнув нос в тарелку, на которой валялись рыбьи потроха. Казалось, его красные щеки сейчас тоже не выдержат. И лопнут от смеха.

— Они там допоздна трудятся, — неосознанно продолжала испытывать наше терпение Ли-Ли. — Он приходит весь пропахший спиртом и йодом.

Ну, это уже было слишком. Я резко вскочил из-за стола, чтобы не грохнуться на пол от смеха. И, пробормотав что-то типа «Уже поздно, и нам пора». Потащил за собой упирающегося товарища. Но мне это не удалось. Он остался еще на пару слов с милой хозяйкой отеля.

В номере я прямо в кедах упал на диван. Вано тоже не пришлось долго ждать. В номере он вовсю дал волю своему смеху. Впрочем, он и смеялся, как бегемот. И хотя я никогда не видел, как смеются бегемоты, думаю, что именно так, как мой друг.

— Ну и глупенькая же моя Венера! Но это мне только кстати. Теперь, даже если Ки-Ки что-то заподозрит, ему придется смириться. Я просто могу его шантажировать. И в случае чего — рассказать Ли-Ли, какой он занимается медициной.

— Ты хороший мальчик, Вано. Только, думаю, не стоит рисковать.

— Стоит, Никита! Еще как стоит! Сегодня же я и рискну. Мы уже обо всем с ней договорились. Здесь есть малюсенькая комнатка, освещенная тусклой лампой. Это то, что надо! Через полчаса мы с ней там встречаемся. А пока давай решим, что нам делать. Не наведаться ли к доктору?

— Не думаю. Мы мудро поступили, что не стали заламывать ему руки прямо на кладбище. Наверняка бы его тотчас хватил удар. И теперь не следует спешить.

— Но мы его сразу бы приперли к стенке.

— И что? Откуда ты знаешь, у какой могилы он останавливался. Может, это к делу вообще не имеет никакого отношения. А может, там похоронена его прабабушка. К примеру, она была уличной девкой. И профессор, зная нравы этого городка, не спешит афишировать свои родственные связи. Так же он может заявить, что каждую ночь поочередно останавливается у разных могил и кладет на них цветы. Дабы почтить память умерших. Может, у него такое хобби? И попробуй потом докажи, что ты не осел.

— М-да, — вздохнул Вано. — Пожалуй, ты прав. Из-за своей Венеры я вообще голову потерял. Туго стал соображать. Конечно, Никита, на месте завтра все и узнаем.

— Думаю, скоро придется звонить Васе, — я почесал затылок. Не скажу, чтобы мне этого не хотелось. Просто не хотелось лгать.

— Ага! — засмеялся Вано. — Боишься. Васька не глупая девочка, сразу догадается что ты втюрился. Кстати, что-то давно не видно твоего хомяка.

— Она прекрасно знает, что если в ближайшее время попадется мне на глаза. В Жемчужном появится второй труп. А это слишком много для такого порядочного города. Вот девочка и притаилась. А Ваське все-таки звонить придется. Неплохо бы побольше узнать о прошлом Угрюмого. И главное — был ли адвокат на его свадьбе. Похоже, что все нити ведут к отцу Белки. Как это ни печально. Хотя и профессор небезынтересен с его непонятной любовью к кладбищенским местам. Ну что ж, нужно потерпеть до завтра. А там, глядишь, мы все и выясним. Учитывая, что завтра же и похороны адвоката.

Вано поморщился.

— И что у тебя за талант портить людям настроение. Нужно быть идиотом, чтобы напоминать другу о похоронах перед свиданием.

Вано, наспех взбрызнувшись одеколоном из соленых огурцов, поспешил удалиться. А я тут же открыл настежь балкон. Хотя этот запах не в состоянии был перебить даже чистый озон Жемчужного.

Пока я рассуждал, из какой гадости могли приготовить такую парфюмерию и кто это так ненавидит своих покупателей, в дверь постучали. Я позволил войти. На пороге показался профессор Заманский. Похоже, он успел переодеться, но забыл про ботинки. И я заметил на них прилипшую грязь. Профессор перехватил мой проницательный взгляд. И заметно смутился.

— Гуляли, профессор? — вежливо и без задней мысли спросил я.

— О, да! Я обожаю в это время ходить к морю. И вам советую. Это укрепляет нервную систему. Исчезают все дурные мысли.

Я вспомнил, в каком месте могут исчезнуть дурные мысли. И позавидовал выдержке профессора.

— Вы просто так, на чай, или по делу?

— И да, и нет. Но от чая, пожалуй, откажусь. Мне бы хотелось узнать, вам что-нибудь удалось раскопать по этому делу?

— И да, и нет, — повторил вслед за ним я. — Но, похоже, все нити ведут к Угрюмому.

Профессор нахмурился. И стал мять свои сильные жилистые руки.

— Я думаю, это не те нити, которые вам нужны. Боюсь, что вы можете ошибиться.

Я пожал плечами.

— Во всяком случае, пока мы выяснили, что только у Угрюмого была причина задушить адвоката. Ведь несчастный покойный был долгое время влюблен в его жену.

— Да?! — воскликнул профессор. Искренне удивившись. — М-да, не знал, не знал. Впрочем, и откуда мне было это знать? Я мало с кем здесь общаюсь.

Разве что с покойниками, по ночам. Отметил я про себя.

— Охотно верю. Но все же… Вы здесь около года. Может быть, вы заметили что-нибудь необычное в поведении адвоката.

— Нет, — твердо ответил он. — Ничего. Кроме того, что он и Угрюмый больны раком. Но не думаю, чтобы это могло быть причиной для убийства.

— А вам не показалось странным, что адвокат слишком уж скрывал свою болезнь. Даже теперь о ней все умалчивают.

— Ну, о том, что умалчивают, это не так уж и странно. Больные зачастую держат в тайне свои недуги. Это их право. А особенно гордые, честолюбивые люди. Каким и был убитый. Я думаю, что он боялся больше всего на свете жалости и сочувствия. Вот кроме Ступакова никто и не знал. А после смерти… Возможно, он взял с него слово, что и после смерти тот будет молчать. Учитывая, что свой недуг он наверняка скрывал и от жены. Так что… Хотя, я профессионал и от меня это скрыть было невозможно. Я как-то попытался завести разговор об этом с доктором. Но тот почему-то категорически отверг мои предположения. Возможно, я и сам виноват. Если бы я рассказал ему, что кое-что смыслю в этом… Я чувствую свою вину. Но я не думал, что адвоката убьют. Я думал, что у него еще есть время…

— Вы занимаетесь непосредственно этой проблемой? — я пристально посмотрел на профессора.

Он достойно выдержал мой взгляд.

— То, чем я занимаюсь, — моя профессиональная тайна. Поэтому я и оказался в это тихом местечке, где никому нет дела до заезжего столичного доктора. Поймите меня правильно. Если взялся за дело, лучше чтобы об этом никто пока не знал. До его завершения. И это не только предрассудок, примета. Просто чем меньше знают, тем больше возможностей успешно это дело завершить. Тем меньше мешают лишними вопросами, замечаниями. И потом… Если это дело провалиться, люди об этом не узнают. И это их в очередной раз не разочарует. Обманутые надежды на выздоровления гораздо хуже самой болезни. Это все, что я могу вам сказать.

— И все же… Меня не покидает мысль, что вы проявляете участие в судьбе Угрюмого.

— Участие? — он сделал вид, что удивлен. — Поймите, этот человек болен. И вряд ли тюрьма способствует его выздоровлению. Мне его просто жаль.

— И Белку вам тоже жаль?

— Конечно, она же останется сиротой, — отрывисто ответил он. И пошел к выходу. И у дверей задержался. — Так что советую вам хорошенько подумать, молодые люди. Человеку мало осталось. И если его незаслуженно держат в тюрьме…

— Доктор, — неожиданно спросил я, — а вы завтра будете на похоронах адвоката?

Он вздрогнул. И побледнел. Он не всегда умел держать себя в руках.

— А почему нет? Я здесь жил некоторое время. И традиции горожан уважать обязан. Всего доброго.

Заманский махнул на прощание рукой. Как-то странно. Одной кистью. На миг этот жест мне показался знакомым. Что это уже было когда-то. И нечто подобное я уже видел. Вот так же профессор стоит у двери. Так же недоволен моим последним вопросом. И так же взмахивает рукой на прощание. Одной кистью.

Тьфу ты, похоже вечернее посещение кладбища плохо влияет на мою психику. Я встряхнул головой. Мне не хотелось думать. Мне хотелось спать. И все же перед сном. Уже укутавшись в теплое одеяло. Я успел на секунду подумать, что профессор, как и все эти жители, лжет. Похоже, и в этом он соблюдает их традиции. Впрочем, лично мне он был симпатичен. На этой альтруистской мысли я погрузился в глубокий сон.

И мне снились могилы, целующийся Сенечка с адвокатом, Модест с топором, и прощальный жест профессора, поправляющего при этом галстук. Этот глубокий бред сменяющихся картинок не позволил мне проснуться, когда скрипнула дверь и Дон Жуан, похожий на бегемота, проник на цыпочках в номер. И лег на соседнем диване, при этом сладко вздыхая, наверняка, при воспоминании о жарких поцелуях верной жены Ки-Ки.

Это утро, как и следовало ожидать, выдалось довольно печальным. Даже погода не выдержала и расплакалась проливным дождем, словно скорбя по безвременно погибшему адвокату.

Мы с Вано надели строгие костюмы, которые взяли с собой в расчете на то, что во время отпуска хоть разочек сходим в дорогой ресторан, куда не пускают в кедах и джинсах. И конечно, никак не ожидали, что это пригодится совсем для другого случая. Вот уж правду ничего нельзя планировать в этой жизни. И ничего в этой жизни нельзя предугадать.

На кладбище мы шли через тот же лес. И наша прогулка была ничем не веселее предыдущей. Собирались на похороны горожане. И когда мы наконец пришли, то возле гроба уже было порядком людей. И это зрелище было не из приятных.

Взахлеб рыдала жена адвоката Лариса Андреевна. В черном костюме и в черной повязке обрамляющей ее аккуратненькую прическу, она все равно походила на учительницу. Модест Демьянович, который на сей раз белое без колебаний сменил на черное, поддерживал ее за руку. По другую сторону от нее стоял доктор Супаков и машинально шептал вдове слова утешения. Почти одновременно с нами подошли мэр и его семья. Женщины мэра и в трауре выглядели великолепно. Словно из каталога мод для деловых женщин. К ним сразу же подскочил Гога Савнидзе, вырядившийся словно для грузинского национального праздника. Он, покручивая пушистые усы, что-то взахлеб говорил мэру, видимо намечая план проведения похорон. А чета Кис-Кис скромно стояла в стороне, под руку, со скорбной миной на лице. Мы подошли к Сенечке, который в траурном костюме выглядел довольно карикатурно. Он оживленно болтал с пампушкой Галкой. И нам пришлось перебить их разговор.

— Вот так бывает, — грустно заметил Сенечка. — Никогда не знаешь, что произойдет в следующую минуту. Но если об этом задумываться, придется жить в вечном страхе. Но в таком случае зачем вообще жить? Лучше об этом не думать.

— Не думать об этом на кладбище невозможно, — возразил я.

— А я согласна с Сеней, — пропищала румяная Галка, которая вообще не привыкла ни о чем думать. — Надо просто жить, и все.

Мэр города, как и полагается, стал говорить первым. Он был действительно красив, этот здоровый мускулистый парень с рекламного плаката зубного порошка. Но речь не соответствовала его внешности. Он говорил стандартные фразы, которые, видимо, с трудом выучил. И при этом частенько запинался, подыскивая нужные слова. Впрочем, это никоим образом не умаляло его достоинства в глазах его подружки Галки. Которая заворожено смотрела на своего кумира, начисто забыв по какому поводу он выступает.

Поскольку речь мэра не способствовала созданию трагического настроения. Я шепнул Вано, что теперь самый момент незаметно отойти и взглянуть на могилу, к которой вчера подходил профессор. Сегодня, впрочем, профессор так не появился, так что никто ничего и не заподозрит.

Мысленно попросив прощения у покойного, мы потихоньку стали двигаться в нужном направлении. И наконец увидели нужный нам памятник четырехугольной формы, у подножия которого лежали беленькие цветы. На удивление они выглядели абсолютно свежими, словно их только что сорвали. Похоже профессор вдохнул в них всю свою любовь, подарив тем самым долгую жизнь. Мы приблизились к памятнику и с нетерпением взглянули на фотографию.

Сердце мое подпрыгнуло и оборвалось. С фотографии на нас смотрела Белка. Рыжеволосая грива, черные задорные глаза, горделивый подъем головы.

— О Боже! — захрипел Вано. — Это же Белка.

— Не хватало! — одернул я его. — Ты что читать не умеешь? Вера Степановна Шмелева.

— М-да, не отличить. Как удивительно они похожи. Значит, наш гениальный профессор не просто так появился в Жемчужном.

Я не успел ответить, потому что услышал позади себя торопливые шаги. И резко оглянулся.

— Что вы тут делаете! — крикнула на ходу Белка. — Не хватало, чтобы вы добрались и до могилы моей матери.

Я ужасно был зол на нее, вспоминая, с каким воодушевлением она распускала про нас грязные слухи. Но выяснять отношения на могиле ее матери было бы слишком. Поэтому, сделав каменное лицо, я процедил сквозь зубы.

— Нам наскучило слушать дежурные фразы вашего мэра. Вот мы решили немного прогуляться. Впрочем, мне незачем перед тобой оправдываться. Хотя бы на могиле матери подумай о своем поведении.

И я, дернув Вано за рукав, зашагал прочь.

— Никита! — тихо и спокойно окликнула она меня. — Это вы принесли эти цветы?

Я оглянулся. И не ответил. Мне хотелось, чтобы до поры до времени она не знала про ночные прогулки профессора.

Белка приняла мое молчание за согласие. И так же тихо и спокойно сказала.

— Спасибо. Здесь кроме меня теперь никто не бывает, — и она, чтобы не расплакаться, отвернулась. Нам же ничего не оставалось, как только уйти.

Когда мы вернулись на траурную церемонию, свою речь уже заканчивал Ступаков. Она была последней. Гроб покойного молча опустили в могилу. И присыпали землей. И только тогда как-то резко и даже некстати успокоилась Лариса Андреевна. Она стояла с бедным лицом, сцепив со всей силы перед собой руки. И бессмысленными глазами смотрела на могилу.

Как и положено, люди еще немного постояли у свежей могилы, а потом стали медленно разбредаться. А Лариса Андреевна все еще продолжала стоять, бессмысленно вглядываясь в маленький холм. К ней подходили и мэр, и Ступаков, и Гога Савнидзе. Но она отрицательно качала головой, видимо, отказывая им в просьбе проводить ее домой.

Когда стало совсем пусто, мы с Вано тоже решили сделать попытку. Хотя были уверены на все сто, что нам она откажет тем более, поскольку побоится лишних вопросов, отвечать на которые она еще не готова. Но вопреки всему она неожиданно согласилась. Мы попытались вежливо взять ее с обеих сторон под руки, поскольку было похоже, что она может упасть. Но жена адвоката с достоинством ответила.

— Спасибо, я способна еще ходить самостоятельно.

Некоторое время мы шли молча. Падал мелкий дождь, под ногами растекалась грязь. В мертвой тишине живым был только шелест деревьев.

— Не надо меня щадить, — первой нарушила она молчание. — Я знаю, о чем вы хотите меня спросить. И теперь… Когда уже все кончено, я могу ответить. Вы ведь хотите знать причину, по которой могли убить Кирюшу.

— Мы говорили со многими, кто его близко знал. Никто этих причин не назвал, — в тон ей ответил я.

— Они вам не лгали. Потому что никто ничего не знал. А Кирилл… Он был идеальный человек, настоящий талант. Он бесплатно помогал людям, читал эти лекции, пытаясь воззвать к разуму и добру. И его попытки не прошли даром. Он ненавидел преступность. От рук преступника же и погибнув. Это ужасно.

В таких ситуациях слова утешения, как это бывает, частенько застревают в горле. Поскольку кажутся фальшивыми. И несоразмерными горю.

— Вы знаете, он любил эту женщину… Жену Угрюмого… Вам наверняка уже об этом рассказали, — она невольно поморщилась. — Но меня он полюбил по-настоящему. И мы с ним прекрасно жили, поверьте. Но к этой женщине он по-прежнему испытывал какое-то болезненное чувство. О, нет, это была уже не любовь. Скорее это была навязчивая идея. В которой основным было — оскорбленное самолюбие: почему она выбрала Угрюмого, а не его? Игорь был достаточно тщеславен. И, наверное, это не давало ему жить.

— Вы считаете, что смерть Веры была неслучайной?

— Я этого не сказала, — Лариса Андреевна поправила повязку, словно она давила ей на голову и мешала думать. — Конечно, эта женщина умерла от болезни сердца. Это не секрет, что у нее был врожденный порок. В тот вечер она поругалась с мужем. И убежала в гостиницу, забыв про свои лекарства, которые регулярно принимала. И в тот вечер…

Библиотекарша неожиданно всхлипнула. И продолжала уже словно задыхаясь.

— Мне больно об этом говорить, и, возможно, мой муж не одобрил бы это. Но когда он мертв, главное для меня — найти убийцу. Так вот, в тот вечер он не выдержал. Он знал, что она там одна и прямиком направился к ней. Он мне потом все сам рассказал. Он проник через черный ход, чтобы его не видели Ли-Ли и Ки-Ки, и встретился с ней. Он говорил ей, что расскажет ее мужу какую-то тайну… В общем, фактически шантажировал ее.

— Вы знаете, что это за тайна?

— О, нет! Кирилл хранил ее до конца своих дней. И до конца своих дней считал себя виновным в смерти Веры. Вы меня понимаете? У нее не выдержало сердце, но она умерла уже после его ухода, клянусь вам. Он же не знал, что у нее нет лекарств. Боже, как он рыдал, когда она умерла. Он клялся, что это единственный бесчестный поступок в его жизни! Что его толкнуло на это безумная страсть и уязвленное самолюбие. Он плакал, положив мне голову на колени. Целую ночь плакал. Хотел пойти и во всем сознаться. Но я его, конечно, отговорила. Это было стечение обстоятельств. И в любом случае его никто бы не признал виновным. Никогда не признал. Хотя это могло навсегда бы лишить его репутации. И нам бы пришлось покинуть Жемчужное. А это — выше моих сил, в любом другом месте мы бы просто пропали. И я его отговорила. Он все это время пытался искупить свою вину. Его лекции стали более яркими, более эмоциональными. Каждая становилась настоящим произведением искусств. И каждой лекцией он себя и наказывал, и оправдывал одновременно. У правды ведь две стороны. Разве не так?

— Вам, наверное, тяжело было выслушать его признание.

— Да, конечно! — она гордо встряхнула головой. — Но я его очень любила. И могла простить ему все. Я ни разу его не упрекнула. И он был благодарен мне до конца дней.

— Скажите, Лариса Андреевна, — прогудел Вано, — а у вашего мужа остались записи его последних лекций?

Она молча утвердительно кивнула.

— А вы могли бы…

— Конечно могла, но… Только не сейчас. Прошу вас. Я очень устала, — она провела ладонью по своему лицу. И я вновь отметил насколько оно не запоминающееся.

Мы уже подошли к ее дому. И остановились возле забора.

— Последний вопрос, — сказал Вано. — Вы думаете, это Угрюмый отомстил за смерть своей жены, каким-то образом узнав про это.

Казалось она была искренне удивлена.

— Угрюмый? Ах, да, конечно, он под подозрением. Но я право не знаю… Они так сблизились с Кириллом в последнее время. И он о нем так хорошо отзывался. Единственный в этом городе он ценил Угрюмого, несмотря на то, что их разделяло прошлое. Нет, ничего конкретного я сказать не могу.

Я хотел было ляпнуть о болезни адвоката, но вовремя придержал язык. Вспомнив, как он не хотел, чтобы о ней знала даже жена.

И мы, распрощавшись и договорившись о скорой встрече, зашагали в гостиницу. Обсуждая по пути сложившуюся ситуацию.

— Что-то начинает проясняться. Скорее всего, адвоката убили исключительно за то, что он был виновен в смерти жены Угрюмого, — заключил Вано. Хотя это и последнему дураку было ясно.

— М-да… Но она почему-то особенно не верит в вину Угрюмого. Похоже… Похоже что все-таки теперь придется звонить Василисе. Может ты это сделаешь Вано, по-товарищески?

Вано рассмеялся и помотал бычьей шеей.

— Уж нет, расхлебывайся со своими девицами сам. Мне и своих хватает. И потом, если это сделаю я, Васька сразу же заподозрит неладное. А так у тебя еще есть шанс солгать, невинно дыша в трубку.

— А ты знаешь, как это — невинно дышать?

Вано улыбнулся и ободряюще хлопнул меня по плечу.

В гостиничном номере я долго еще крутил в руках телефонную трубку, пока осмелился набрать номер Васи. Мне не посчастливилось. Она как назло сидела дома. Не хватало еще, чтобы — в ожидании моего звонка.

— Никита! — радостно защебетала она. — Почему вы так долго не звонили! Неужели море и впрямь канализация! И неужели по пляжу гуляют одни старички в панамах!

— Ты почти права, Васька, — как можно естественнее вздохнул я. — Но твои догадки всего лишь капля в море. Здесь все гораздо хуже. Хоть море и не канализация, но старички попадаются в основном мертвые.

— Ну да! — Василиса аж задохнулась от возмущения. — Неужели ваш отпуск коту под хвост. Это уже кажется подозрительным. Где вы — там и трупы. Может, это вы сами всех пришиваете, чтобы потом получать солидные гонорары за успешное расследование.

— Это не так. Но я подумаю над твоими идеями.

— Ну ладно, Никита, не крути, рассказывай.

— Если я все расскажу, то наша фирма разориться на телефонные разговоры. А мне бы этого не хотелось. Поэтому слушай, постараюсь быть кратким. Мы с твоим дружком Порфирием к несчастью переругались из-за последнего трупа, если помнишь. Не поделили его. А ты с ним в прекрасных отношениях, так что не ссылаясь на нас, попроси его об одном отдолжении. Скажи, что тебе это нужно по важному делу. Соври что-нибудь, правдоподобно, конечно. Поняла? Ну и умница. А теперь записывай…

И я кратко, но вполне исчерпывающе изложил суть дела. И мы договорились, что я буду сегодня же ждать ее звонка. И чтобы ни случилась, где бы я ни был, она должна меня из-под земли достать. Она в ответ сплюнула три раза и заметила. Что не хочет искать меня под землей.

— Ну что, — промычал Вано. — Все прошло гладко?

— Как всегда помогли трупы, — вздохнул я.

И мы отправились обедать. Еще наверху услышав какой-то рев. И сразу же догадавшись, что так реветь может только Гога Савнидзе.

— А, вот и вы наконец! — заорал он нам.

— На трапезу пожаловали? — любезно спросил я у шефа милиции.

— К черту трапезу! Как бы не так! Эти идиоты все пропустили! Повыгоняю всех ко всем чертям! Ведь у нас уже все было в руках!

— И что у вас было в руках? — полюбопытствовал я.

— Я, конечно, уважаю покойного, — продолжал гудеть Гога. — Но не настолько, чтобы упускать важную информацию. И какого черта я отправился на похороны!

— Что-то сегодня черт частенько упоминается в вашем лексиконе.

— К черту, — зарычал Гога. — Мне не до твоих идиотских шуточек. Сейчас и ты рогатого вспомнишь, уж мне-то поверь. Пока мы развлекались на похоронах, Угрюмый премиленько болтал с профессором Заманским!

— Черт! — неожиданно выругался Вано. — С какой стати?

— Вот я и говорю, эти идиоты даже жучка им в камеру не подсунули. Угрюмому стало плохо, а Ступаков прохлаждался на кладбище. Вот они и вызвали профессора. Но чую, здесь что-то не так!

И Гога постучал по своей могучей груди.

— Но ведь, возможно, Угрюмому впрямь стало плохо. И понадобился врач. А профессор не был на похоронах. Вот он и попался под руку, — я попытался успокоить разъяренного Гогу.

— Что-то уж все гладенько получается! — не успокаивался он. — Почему-то Угрюмому стало плохо именно тогда, когда никого не было на месте.

— Ну, это вполне логично, — я как можно равнодушнее пожал плечами. — Если Угрюмый виновен, он мог расстроиться, вспомнив, что сегодня хоронят его жертву.

— Смотри, Задоров, — Гога погрозил мне пальцем. — Мы разрешили тебе вести это следствие. Потому что считали, что столичные мозги в два раза перевешивают наши, провинциальные. Но судя по всему у вас их вообще нет!

И Гога как вихрь выскочил из гостиницы. Не забыв при этом со всей силы хлопнуть дверью.

— М-да, — протянул я, как только смолкли звенеть люстры после Гогиного ухода. — Похоже, все становится на свои места. Похоже, что Угрюмый что-то видел и не зря вызвал профессора.

— Но почему он об этом не захотел рассказать Гоге? О том что видел.

— Как знать, что их связывает. И как знать, захочет ли он вообще говорить о Заманском. Но, думаю, к вечеру все проясниться. Сегодня здесь состоятся поминки по адвокату. И будет вся компания. А нам с тобой придется поиграть в Ниро Вулфа и Арчи Гудвина. Хотя ты такой же Вулф, как я Гудвин. Но в любом случае до вечера никто ничего не должен знать. Чтобы не спугнуть преступника.

— Если преступник в тюрьме, его ничего не спугнет.

— Ты прекрасно знаешь, Вано, что это не так.

— Знаю, — мрачно промычал он. — И все же, если бы нужно было выбирать из двух подозрительных, я бы выбрал Угрюмого. Все равно у него отвратительная рожа.

— Ну, положим, у тебя рожа тоже не супер. Но ты неплохой парень.

— Если ты говоришь комплименты, это не к добру.

— Скорее — к дождю. А дождь вон какой, — и я кивнул на окно, по которому хлестал резкий косой ливень…

До вечера у нас оставалось не так уж много времени. Главное сейчас, чтобы скорее позвонила Вася. Мне бы не хотелось пропустить этот звонок. Поэтому за записями адвоката к Ларисе Андреевне отправился Вано. Вскоре он притащил целую кипу папок. Однако сейчас нас интересовали только последние записи. Долго нам не пришлось трудиться, потому что за последний год адвокат фактически интересовался одной темой. Просто по-разному ее интерпретировал. И в итоге у него получились довольно увлекательные и убедительные вариации на одну тему. Которые многое проясняли. Правда, нам понадобилось еще раз потревожить вдову для выяснения некоторых деталей.

Затем мы узнали у четы Кис-Кис не появлялся ли Заманский. И после их отрицательного ответа, я беспрепятственно проник в его номер-лабораторию, оставив Вано на шухере. Удивительно, но сделать это оказалось не так уж и сложно. Хотя профессор по-своему охранял свое одиночество и никому не позволял заходить в свой номер. Похоже, он с присущей ему интеллигентностью был уверен, что без его ведома никто не посмеет переступить порог его временного пристанища.

Я не особенно любил шарить по чужим вещам, но выбора не было. Впрочем, долго копаться мне не пришлось. Довольно скоро я обнаружил там все, что хотел.

Но без Васиного звонка многое еще оставалось неясным, и пасьянс никак не складывался. Вано на всякий случай еще раз сбегал на свидание к Угрюмому. Но, как мы и ожидали, безуспешно. Угрюмый настаивал на том, что ему стало плохо и он вынужден был обратиться за помощью к профессору, поскольку Ступаков был на похоронах.

Спустя некоторое время после возвращения Вано, раздался долгожданный звонок. И я взволнованно схватил трубку. Результат был ошеломляющим и превзошел все наши ожидания. Васька узнала гораздо больше того, что мы ожидали от нее услышать. В порыве чувств я даже чмокнул телефонную трубку. Но что, смеясь, она ответила, что этот поцелуй не доставил ей должного удовольствия. И она хотела бы приехать за настоящим поцелуем к нам в Жемчужное. К тому же она заинтригована тайной и не сможет спать по ночам, не зная деталей. Она так же заметила, что мечтает воочию увидеть Заманского, эту живую легенду отечественной науки, открытие которого, возможно, вскоре перевернет весь мир. В ответ на это я ответил, что уже через пару дней мы вернемся домой. И на месте ей все подробненько расскажем. И пару бессонных ночей никоим образом не повлияют на ее красоту.

— Когда ты так нагло льстишь, Никита, — надулась Василиса, — это означает одно. Ты встретил девушку гораздо красивее меня.

Но я тут же попытался убедить ее, что это не так. Что ни о чем, кроме дела, я сейчас и не могу думать. И еще раз поблагодарив свою подружку за отличные новости, не применул передать привет Порфирию. На чем мы и распрощались.

— Ну, если Порфирий узнает, что помог нам, то следующий труп будет твой, Никита, — оскалился Вано. — Меня он, надеюсь, пощадит, поскольку не забывает, что сидит на моем месте.

— Думаю, больше всего его обрадует сам факт, под кого мы копаем, — радостно заключил я. И в предвкушении победы радостно потер руки.

Мы решили спуститься в холл до прихода гостей. Чтобы тщательно обдумать ситуацию и предугадать все неожиданности. К тому же нас волновало, что еще не появлялся профессор Заманский. Присутствие которого на поминках было бы весьма кстати.

Чета Кис-Кис суетилась на кухне, и оттуда раздавались аппетитные запахи. По их просьбе мы расставили подсвечники, с нетерпением поглядывая на дверь. Наше ожидание было вознаграждено. Наконец широко распахнулась дверь. И на пороге появился профессор. Он промок с ног до головы. На его красивом лице читалось нескрываемое волнение. Ни на кого не взглянув и даже не поздоровавшись, он торопливо прошел вдоль холла, к лестнице, оставляя после себя грязные мокрые следы. Но его остановил хриплый голос Вано.

— Добрый вечер, профессор!

Он резко остановился. И оглянулся. И удивленно взметнул брови, словно не ожидая нас здесь увидеть.

— Да, да, добрый вечер, молодые люди. Извините, я вас не заметил. Прошу прощения, — растерянно пробормотал он.

— Не очень-то приятно гулять в такую погодку, — невзначай продолжал мой товарищ. И кивнул за окно, за которым по-прежнему хлестал дождь.

— М-да, — глухо ответил Заманский. — Решил прогуляться к морю, да забыл зонт. А возвращаться не хотелось.

— Да уж. Возвращаться — дурная примета, — не унимался Вано. — Мы ожидали вас увидеть на похоронах. Хотя вы и не были близко знакомы с убитым. Но, сами понимаете, городок маленький. Свои обычаи, правила. Им не понравилось.

— Да, да. Я опоздал на похороны, сами понимаете, работа… Но тут неожиданно стало плохо Угрюмому. А никого не оказалось на месте. Так что пришлось выбирать между мертвым и живым. Я выбрал второе, чтобы он не оказался на месте первого, — как-то уж слишком торопливо стал оправдываться профессор.

— Ну, насколько я знаю, рак неизлечим, — заметил я.

— Но это не означает, что больному не надо оказывать помощь, — хмуро ответил Заманский.

— Надеюсь, вы придете на поминки, — я взглянул на часы. — Через полчаса собираются друзья адвоката.

— Да, да, безусловно, — профессор с готовностью кивнул головой. — Непременно. Только переоденусь.

И не сказав больше ни слова, он пошагал вверх по лестнице. Некоторое время мы молча смотрели ему вслед, пока за ним не захлопнулась дверь.

— Похоже, опять был на кладбище, — предположил Вано.

— Похоже. Главное, чтобы ему не стукнуло вновь исчезнуть. Во время нашей трапезы. Он вполне может это сделать через черный ход. Придется мне там подежурить. А ты встречай гостей. И не забудь указать Гоге его почетное место.

У черного входа мне пришлось дежурить с полчаса. Но профессор по-видимому не собирался никуда выходить. И все же было небезопасно оставлять свой пост. Я продрог до посинения. И когда Вано позвал меня, казалось за моей спиной выросли крылья, на которых я и влетел в гостиницу.

Там уже царил полумрак. Подсвечники освещали холл. Их мягкий растерянный свет придавал всему загадочность. Похоже, все гости были уже в сборе. Они сидели за круглым, богато сервированным столом. В центре его высилась высокая ваза из старинного червленого серебра, в которой стояли четыре желтые розы. Царило гробовое молчание.

Мой приход все восприняли довольно сдержанно, даже учитывая тот шум, с которым я ввалился, оставляя после себя грязные следы. Сам же я облегченно вздохнул, заметив сидящего за столом Заманского, по обе стороны от которого виднелись Гога Савнидзе и Вано. Заманский был в строгом темно-синем костюме в черную полоску и голубой рубашке. И в мерцании свечей его лицо казалось моложе, красивее и благороднее.

Я примостился на свободном стуле напротив профессора. Он посмотрел на меня, слегка приподняв подбородок. И мне показалось, что в его взгляде был вызов.

На сей раз слово держал Модест Демьянович, который был в таком же черном костюме. Похоже мэру города на сей раз решили не давать слово, зная, что он на нем каждый раз спотыкается. А поминки, похоже, намечалось провести в строгости и почете к умершему.

— Я сожалею, что мы собрались в этот вечер по столь печальному поводу, — торжественно и грустно начал Модест Демьянович. — Я сожалею, что в этот вечер нет с нами нашего друга. Хотя вроде бы все по-прежнему. Такой же вечер. Так же зажжены свечи. Те же знакомы лица. Но я думаю каждый из нас уже почувствовал утрату. Ощутил, что уход одного человека способен перевернуть душу, вызвать в ней всплеск горечи и отчаяния. Впрочем… Впрочем, я думаю, наше отчаяние бы не пришлось по сердцу адвоката. Он был сдержанным и утонченным человеком. И главное — очень мудрым. И он наверняка говорит нам с небес: жизнь продолжается! И мой уход не должен на нее повлиять. Напротив, мой уход должен еще раз дать всем нам почувствовать, насколько все непредсказуемо в этом мире. И насколько велико зло. Но добро гораздо сильнее. И чтобы на свете было больше добра, необходимо самим стать добрее. Ведь каждый из нас в ответе за беды и трагедии. И каждый из нас в состоянии улучшить мир своим поведением. Своей нравственностью, своей душевной гармонией. Которая безусловно рождается из веры в справедливость, из веры в добро. Просто из веры…

И я верю, мои дорогие друзья. Нет, гораздо больше — мои дорогие ученики. Я верю что каждый из вас так же прекрасен и мудр, каким был покойный. И я верю, что где-то на небе сегодня зажглась еще одна звезда. И мы должны к ней присмотреться, прислушаться. Возможно, она и подскажет нам, как жить дальше…

Вы знаете что я категорический противник выпивки, как и покойный. Но обычаи народа… Их не перечеркнешь. Поэтому сегодня исключительный день. И, думаю, не грех, а напротив — истинный жест памяти будет, если мы поднимем бокалы…

И Модест Демьянович высоко поднял налитый до краев бокал красного вина. Женщины вытирали слезы платком. Мужчины сосредоточено смотрели в тарелки, чтобы не расплакаться. Наконец, выдержав минуту молчания, все вслед за Модестом подняли свои бокалы и выпили.

Первая минута траура — самая тяжелая. Но после нее вновь ощущается дыхание жизни. Которая состоит из бытовых мелочей. И эти бытовые мелочи в трагичные минуты как-то особенно украшают жизнь.

Раздалось постукивание вилок, звон тарелок. Причмокивание и глотание. Правда, слов еще не было произнесено. Слова были еще некстати.

После второй рюмки, которую уже поднял мэр, как всегда заикаясь и спотыкаясь на каждом слове, трапеза пошла более оживленно. Уже можно было похвалить великолепную жареную индюшку в черносливовом соусе и непревзойденные кулинарные способности Ли-Ли. После третьей рюмашки Диана уже влюблено смотрела на Сенечку Горелова. Ее дочь Полина одновременно стала метать на них гневные взгляды. А мэр, блаженно развалившись на стуле, стал слащаво пожирать глазами пампушку Галку.

После четвертой начали раздаваться уже откровенные смешки. А Ки-Ки и доктор Ступаков в нетерпении принялись подливать. Чувствовалось, что все потихоньку стали забывать, по какому поводу здесь собрались. И поминки грозили превратиться в праздник. Единственный, кто сидел молча, не поднимая глаз, был профессор Заманский. Создавалось даже впечатление, что он единственный на этом балагане, кто искренне жалел адвоката. Переглянувшись с Вано, мы поняли, что пришло время нашего выхода.

Я привстал, разлил вино по бокалам и откашлялся, дабы прервать оживленную беседу. Мой кашель возымел действие, и все разом утихли. И уставились на меня.

— Здесь было сказано много красивых слов о покойном, — начал я так же торжественно и грустно как и Модест. — Вряд ли я выскажусь красивее и мудрее. Учитывая к тому же, что я здесь человек новый, можно сказать — случайный. И с убитым не был близко знаком. И тем не менее я думаю, что имею право на слово. Хотя бы потому, что свершилось зло. И убит человек. И не важно насколько близко я его знал. Важно другое. Важно то, что этот человек мог еще жить. И виновник его преждевременной смерти не найден. А я, как и мой товарищ Вано, являюсь человеком не всеми любимой профессии. Но профессии, которая, невзирая ни на близость или дальность знакомства, прежде всего позволяет увидеть перед собой человека. Пострадавшего человека. И попытаться вскрыть причины, приведшие его к смерти. Поэтому, мне кажется, что достойным жестом памяти о покойном будет то, если сегодня мы с моим другом попытаемся окончательно вычислить: кто же был убийцей. Думаю, мы тем самым не оскорбим память адвоката. Более того, думаю, он будет нам благодарен. Вы согласны со с мной, Лариса Андреевна?

И я повернулся к вдове. Она молча кивнула. Раздался шум. Но скорее это был шум одобрения. Послышались выкрики, что давно пора кончать с этим делом. И надо наконец наказать убийцу. И все в таком же духе.

— Насколько я понял, вы готовы указать на убийцу? — спросил, покручивая пушистые усы, Гога Савнидзе.

— Не будем забегать вперед, шеф, — пробубнил в ответ Вано. И поднял свою огромную лапу.

— Прошу тишины! — прогудел он басом. — Надеюсь вы уже насытились? Поскольку неудобно было бы перед покойным решать такие вопросы с набитым ртом.

Все как по команде отложили вилки. В том числе и Заманский, который по-прежнему сидел, уткнувшись взглядом в пустую тарелку. Только его лицо стало бледнее обычного.

— Начинай, Никита. У тебя лучшие ораторские способности, — предложил мне Вано.

— Ну что ж, попробуем начать издалека.

— А не проще бы сразу указать на убийцу, — пропищала пампушка Галка.

— Я не являюсь представителем местной власти. Нас попросили расследовать это дело. И мы на добровольных началах взялись за это. Поэтому мы не имеем права категорично указывать на преступника. За нас это вполне может сделать ваш шеф милиции. Мы же только попробуем последовательно изложить все факты. И, как я уже говорил, начнем издалека…

Мне действительно пришлось начать издалека. Но в другом смысле. Поскольку при моих последних словах дверь гостиницы широко распахнулась. И в холл вместе с дождем и ветром ворвалась Белка. Я шумно перевел дух. Меньше всего мне хотелось, чтобы она присутствовала при этом разговоре. Мое откровение могло ей прийтись не совсем по вкусу. И неизвестно, какую бурю вызвало бы в ее взбалмошном сердечке.

Белка тем временем подскочила к столу. И ее милое личико перекосила злость. Гости взволнованно зашумели, кто-то выкрикивал, что это порядочное место и она не смеет здесь появляться. Кто-то говорил, что она порочит память покойного. Кто-то — попроще — чтобы она убиралась ко всем чертям.

Белка заткнула уши. И когда все потихоньку угомонились, опустила руки. И, гордо встряхнув рыжей шевелюрой, заявила.

— Вы не имеете права обсуждать дело без меня. Потому что оно касается моего отца. И я обязана знать всю правду.

— Расследование ведется в строгой секретности. И я имею права вышвырнуть тебя за дверь, девочка! — зарычал Гога Савнидзе.

— Секретность! — расхохоталась во весь голос Белка. И в ее смехе послышались металлические нотки. — Столько зевак — и секретность! По секрету всему свету! К тому же, насколько я знаю, Никита это дело расследует в частном порядке. И у него нет никаких полномочий выгонять меня. Поэтому я остаюсь. А если вы посмеете применить силу, я заявлю в суд! За насилие над личностью!

Сенечка Горелов неловко откашлялся и заметил.

— А Белка… Думаю, она где-то права. Почему она не имеет права знать имя убийцы, если это вскоре будут знать все?

— Вот именно! — громко выкрикнула пампушка Галка и ее румяное круглое лицо стало еще краснее. — Может, Белка и не образец нравственности, но я ее понимаю! Если бы, не дай бог… С моим дядей… Да она в первую очередь должна все знать!

— А я протестую! — прогудел Гога. — Именно потому, что она дочь подозреваемого! Если она узнает имя убийцы… Это грозит скандалом!

Белка в ярости затопала ногами. И, похоже, готова была с кулаками броситься на Гогу.

М-да, похоже, Гога где-то прав. Поминки, не превратившись в праздник, постепенно превращаются в скандал. Это было некстати. Да и времени было мало, и заварухой запросто мог воспользоваться преступник. И хотя появление Белки разрушало наш план, мне пришлось замолвить за нее слово. Из двух зол я выбрал меньшее.

Я поднял руку. И строгим тоном, не терпящим возражений, голосом заявил.

— Не трогайте девушку. Пусть остается. Это дело действительно ее касается больше, чем кого-либо.

— А у вас тут не дурно, — с вызовом сказала Белка, оглядев стол. — С каких это пор жемчужане занимаются коллективным пьянством. Может по программе потом предполагается что-нибудь более интересное и пикантное.

Я приблизился к ней, и с трудом сдерживая себя, ответил сквозь зубы.

— Запомни, девочка, если ты еще раз посмеешь произнести хоть слово без моего ведома, я лично сам вышвырну тебя отсюда. И можешь потом подавать во все суды мира вместе взятые. Усекла?

Она правильно поняла мой тон. И покорно уселась на стул. Хотя в ее черных глазках по-прежнему светилась вызывающая непокорность.

— Продолжай, Никита, — хмуро кивнул мне Вано, с ненавистью покосившись на Белку. Давая тем самым понять, что чуть что — он ее сумеет приструнить должным образом.

Я поудобней уселся на место, забросив ногу за ногу. И начал.

— Поскольку сегодняшнее собрание достаточно исключительное и необычное для вас, надеюсь, никто не будет против, если я закурю.

Я демонстративно вытащил сигарету, прикурил. И глубоко вдохнул ее едкий запах. Все как по команде поморщились. Скорее всего от зависти, потому что многие из них наверняка втайне тоже баловались табаком. Но все они промолчали. А я вообще в этот вечер был на коне. И представлял себя не меньше, чем полководцем, при команде которого солдаты готовы сделать все, что угодно.

Это напоминало спектакль, в котором я играл главную роль. И, имея за своей спиной долгие годы работы в этой области искусства, мне данная обстановка была привычной. Создавая благоприятную почву для работы. Полумрак. Дрожание огня в бронзовых подсвечниках. Завывание ветра за окном. Устремленные на меня лица зрителей.

— Это случилось давно, — таинственно начал я, как добрая няня, рассказывающая малышам сказку. И «малыши» с первых же слов жадно стали прислушиваться к моему монологу.

— Это случилось давно, когда еще совсем юные Угрюмый и адвокат учились в одном классе у Модеста Демьяновча и были влюблены в одну очень красивую девушку Веру.

Лариса Андреевна попыталась сделать какой-то протестующий жест. Но я тут же пресек его. И уже тоном полководца, а не доброй няни, произнес.

— Я хочу сразу предупредить всех присутствующих. Если вы хотите выслушать историю до конца, оставьте все свои прошлые обиды и амбиции. И будьте предельно терпеливы. Даже если что-то вам придется не по вкусу. А я постараюсь быть кратким, чтобы не испытывать вашего терпения.

Так вот, они были влюблены в одну прекрасную девушку, взбалмошную и веселую. Но по своему весьма неординарному характеру она предпочитала Угрюмого, не отличающегося красотой, но обладающего всеми качествами настоящего мужчины. Адвокат казался для нее слишком мягким, нерешительным и амбициозным. Девушка всеми силами мечтала вырваться из этой гнетущей среды, где люди частенько напоминали марионеток. Где каждый вынужден был лгать, скрывая свои пороки и недостатки. Вера была прямолинейна и мечтала о жизни, где не надо ходить по струнке, с оглядкой. Где можно жить полноценной жизнью, не боясь ошибаться.

Недовольный ропот прошел по гостиной. Но я не стал обращать на него внимания, разве что слегка повысил голос.

— Я не смею судить были ли она права, мечтая о столице. Где зачастую так называемая правда оборачивается грязными сплетнями. Где открытый образ жизни зачастую перерастает в бессмысленный разгул. Где талант и искренность порождают зависть и злобу. Там, как ни в каком другом месте, годы летят молниеносно и почти всегда бессмысленно, проваливаясь в пустоту. Оставляя позади себя шлейф из неприятных воспоминаний.

На это поэтическом месте я словил на себе веселый взгляд Вано, который говорил мне, что, пожалуй, пора мне занимать место Модеста Демьяновича или читать лекции за адвоката. Но я проигнорировал его взгляд. Мне не так часто приходилось выступать в роли оратора. И из этого положения я пытался выжать все.

— Девушка увлекла за собой в столицу своего любимого парня — Угрюмого. Он был смышленый малый, увлекался биологией и без проблем поступил в медицинский.

— Неужели? — воскликнул удивленный Ступаков. — Надо же, никто и не подозревал, что Угрюмый мой несостоявшийся коллега.

Я наблюдал за профессором, который так и не поднял свой взгляд от тарелки.

— Вера никуда не поступила. Ей не хватило ни терпения, ни умения. Но она вместе с Угрюмым поселилась в общежитии. И вскоре пригодилась этому институту. У нее был прекрасный голос, она в Жемчужном закончила музыкальную школу. И стала петь в студенческой группе института. Одновременно подрабатывая репетитором по музыке. Впрочем, это не столь важно. Это детали, которые могут пригодится, а могут и нет.

В этом же институте на одном курсе с Угрюмым учился парень, подающий блестящие надежды. И по внешности выгодно отличающийся от Угрюмого. Высокий красавец и немножко ловелас, родившийся, как говорят англичане, с серебряной ложкой во рту. Ему все давалось легко в этой жизни. Учитывая ко всему прочему, что родился он в известной профессорской семье. Ради справедливости замечу, что от природы этот парень был необычайно талантлив. Впрочем, как и Угрюмый. Возможно, поэтому они и подружились. И, возможно, поэтому они естественно не могли не влюбиться в одну и ту же девушку. С обнадеживающим именем — Вера… Но, пожалуй, больше всего на тот период их объединяла работа.

— Ну, про Угрюмого мы уже поняли, — перебил меня мэр города. — А этот второй, его благополучный дружок, какое отношение имеет к вашему рассказу?

— Самое непосредственное. Потому что это ни кто иной, как профессор Заманский.

— Заманский?!

— Не может быть!

— Угрюмый дружил с самим профессором?!

Мои «малыши» наперебой загалдели. И дружно уставились на профессора. Он по-прежнему не поднимал взгляд. И на его лбу отчетливо выступили три глубокие морщины. Словно он о чем-то сосредоточенно думал, не обращая внимания на удивленные вопли.

— Все было именно так, — невозмутимо продолжал я. — Их связывало общее увлечение. Очень сильное, почти фантастическое как тогда казалось. Отец Заманского был серьезно болен — раком. И они в те студенческие годы поклялись во что бы то ни стало избавить человечество от этой страшной болезни. В институтском архиве сохранились даже бумаги с заседаний студенческого общества, где есть и их клятва, в которой, правда, всего две подписи. И уже потом, в интервью, в статьях, посвященных этой проблеме, упоминалось только одно имя — Заманский. Имя же его друга исчезло, словно он и не имел никакого отношения к этому. Хотя по рассказам их сокурсников наиболее удачные идеи принадлежали именно Угрюмому. Впрочем, то что Угрюмого не связывали с этими разработками, закономерно вытекало из всех последующих событий. Он угодил в тюрьму и, естественно, автоматически был исключен из института.

— И с какой стати этого юного гения упекли за решетку, — с профессиональным любопытством спросил Гога Савнидзе.

— За драку, последствия которой были весьма печальны. Он избил одного аспиранта, который присвоил себе научные труды, принадлежавшие уже умершему к тому времени отцу Заманского. Этот парень, которому бесконечно доверял Заманский-старший, уничтожил черновики, предварительно переписав их своей рукой. И единственным способом наказать подлеца по мнению Угрюмого, всегда довольно прямолинейного по своему характеру, — было применение силы. По-видимому, свою силу он и не рассчитал. В результате этот прохвост стал инвалидом. Единственный положительный момент в этой истории тот, что у него начисто отпала охота работать с материалами Заманского-старшего.

— И все-таки это странно, — неожиданно подала голос Диана, встряхнув своими пышными волосами. — Очень странно. Ведь логичней было бы, чтобы Заманский отомстил сам за своего отца.

— Хоть вы и женщина, с логикой у вас все в порядке, — улыбнулся я ей. — Действительно, в начале по делу проходил и младший Заманский. Но впоследствии его фигура отошла на второй план, а потом и вовсе исчезла. Не знаю по какой причине, но Угрюмый взял всю вину на себя. Может быть, нам профессор Заманский сам расскажет, почему так произошло?

Заманский, услышав свою фамилию, вздрогнул. И медленно поднял голову. И растерянно оглядел всех присутствующих, словно не понимал, что они тут делают. Наконец его взгляд остановился на моей скромной персоне.

— Я вас внимательно слушаю, — глухо выдавил он.

Похоже, он пребывал в шоке. И ждать от него более-менее вразумительного ответа было пока бессмысленно.

— Что ж, это дело давнее. Профессор по причине занятности вполне мог забыть его детали. Поэтому я попытаюсь предположить, почему все-таки Угрюмый взял на себя всю вину. Я считаю, что это был не просто благородный жест. Здесь скрывалось гораздо большее. Угрюмый понимал свое положение. Без родни, без гроша, без крыши над головой он фактически ничего не стоил в этой жизни. Цена же Заманского была несравненно выше. И главное — он имел возможность продолжать эксперименты над проблемой раковых заболеваний. У него для этого было все. И лаборатория отца, и деньги, и связи в науке. Угрюмый прекрасно понимал, что если они вдвоем окажутся за решеткой, то труды их бессонных ночей, их первые положительные результаты полетят ко всем чертям. И он спас Заманского от тюрьмы. Он все взял на себя. А еще… Еще, я думаю, причиной была Вера.

— Неувязочка получается, — усмехнулся Сенечка Горелов, делая пометки в своем блокноте. — Никита, разве такое возможно? Получается, что Угрюмый добровольно отдал Заманскому свою женщину? Преподнес на блюдечке, так? Мол, на тебе и работу, и результаты нашего совместного труда, и мою любимую в придачу!

— Не торопись, Сеня! — я остановил его. — Во-первых, он верил Вере. Смешное сочетание слов. Но так оно и было. Не думаю, чтобы он когда-либо вообще разговаривал со своим другом на эту тему. Он был настолько увлечен работой и настолько любил Веру, что на подозрения у него не было ни времени, ни сил. К тому же Угрюмый — это большое дитя. И во много вел себя именно так — как большое, но неразумное дитя. Поэтому… Он прекрасно знал, что не сможет помочь Вере. И, думаю, попросил об этом Заманского. Надо сказать, что тот сдержал слово. Девушка не пропала в столице. Девушка ни в чем не нуждалась. Хотя ей пришлось очень нелегко. Потому что примерно спустя девять месяцев после того, как Угрюмого арестовали, у нее родился ребенок. Да, следует добавить, что к этому времени Вера была уже законной женой Угрюмого. Я видел фотографию их свадьбы у Белки. И мне показалось, что запечатленный на заднем плане жест некоей расплывчатой фигуры — это жест адвоката. Но я ошибся. На заднем плане был никто иной как профессор. И недавно, при встрече с ним, я это окончательно понял. Когда вновь увидел этот жест. Жест нетерпения и раздражения.

Я посмотрел на Белку. Она не отводила от меня взгляда. И ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она была удивительно спокойна. Если бы не сжатые кулачки, никто со стороны не догадался бы о той буре, которая бушует в ее душе.

— Белка, может быть ты все-таки уйдешь? Я бы не хотел продолжать при тебе.

— Продолжай, Никита, — тихо и спокойно ответила она. — Продолжай. Мне не страшно. И главное — прошу: скажи правду. Всю правду, какой бы она ни была.

Я кивнул и продолжал.

— Через девять месяцев у Веры родилась девочка. И наверное, с этого начинается история, которая и привела адвоката к гибели. Пожалуй, ответить на вопрос, чья это была дочь смогла бы только Вера. Но ее уже нет. И, думаю, это к лучшему. Белка любит своего отца, который ни под каким предлогом не отказался от нее. Хотя она фактически воспитывалась без него, потому что Угрюмому дали на полную катушку — пятнадцать лет. Заманский же все это время думал, что Белка — его дочь. Но, смею полагать, он даже не пытался расторгнуть брак Веры и Угрюмого и сделать ей предложение. Ему подвернулась более блестящая партия. Женщина из очень богатой семьи. В то время семья Заманского после смерти отца была на мели (впрочем, об этом не знал Угрюмый). И младший Заманский, фанат своего дела, решил поступиться совестью. И выбрать работу. Для продолжения которой он нуждался в деньгах. И их ему дала жена… Я не могу не отдать должного профессору. Он полностью, и даже более того, обеспечил Веру и ее дочь. Они ни в чем не нуждались. Белка закончила самый престижный колледж столицы. С золотой медалью…

Последние мои слова имели эффект взорвавшейся бомбы. Эта безграмотная дикарка, невежа и грубиянка — медалистка престижного столичного колледжа. Не может быть!

— Так оно и было. Зачем она играла роль беспутной необразованной девицы?… Как знать. Скорее, это был юношеский максималистский протест окружающему миру. С возрастом это пройдет, — я повернулся к Белке. — Ты хотела услышать всю правду, девочка, какой бы она ни была.

Но Белка на меня уже не смотрела. Она повернулась к Заманскому. И пожирала его глазами. И в ее взгляде было столько отчаяния, ненависти, злобы, что мне показалось — она сейчас раздерет профессора на части. И я не ошибся.

Она резко сорвалась с места. И с кулаками бросилась на профессора. И вцепилась в него с такой силой, что даже богатырь Вано оторвал ее не с первого раза. Усадив ее на место, он слегка похлопал Белку по щекам, приводя в чувство. Но даже когда она наконец-то пришла в себя, ее взгляд по-прежнему был полон ненависти к профессору. И ее губы не переставали шептать.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Мне пришлось еще раз напомнить, что если Белка все-таки не в состоянии спокойно реагировать на ситуацию, то мы ее попросим удалиться. В ином случае применим силу. Она тут же заверила, что уже успокоилась. И больше не проронит ни слова. Однако до конца разговора в ее глазах так и не исчезла откровенная злоба и ненависть к профессору.

— Угрюмый вышел из тюрьмы через десять лет. На его биографии можно было поставить точку. Но он по-прежнему любил Веру. И Вера всю жизнь была ему благодарна. Впрочем, думаю, что всю жизнь она и любила только его. Несмотря на то, что он стал опускаться, все чаще пить, ввязываться в пустые разборки и драки без всякого повода. Тюрьма ожесточила и надломила его. И Вера, едва дождавшись, когда дочь закончит колледж, три года назад увезла Угрюмого на родину. В надежде, что там все будет по-другому. Частично ее надежды оправдались. И хотя земляки приняли их не очень-то дружелюбно, у Угрюмого появился шанс на спасение. К этому располагала мораль города. И действительно, Угрюмый стал меньше пить, поскольку достать спиртное здесь не так уж и просто. Угрюмый перестал ввязываться в драки, поскольку никто с ним драться и не собирался…

И вот тут-то на авансцене появляется новый, вернее давно забытый персонаж — адвокат. Ко времени возвращения Угрюмого и его семьи жизнь адвоката сложилась довольно удачно. В городе его уважали, жена его страстно любила. И если бы не Вера… Вновь она. Вновь она пытается разрушить его жизнь. Разворошить прошлое. Бьет по его уязвленному самолюбию своим равнодушием. Она не давала ему жить. Он мучается, страдает, возможно, не любя, но и не смиряясь. И в его голове зарождается план.

— Нет! — выкрикнула Лариса Андреевна, — Прошу вас! Пожалейте мертвого! Не тревожьте его! Он был хорошим человеком!

Она не выдержала и расплакалась.

— Я охотно верю. И смею заверить всех присутствующих, что они были знакомы действительно с талантливым и хорошим человеком. Но… Но все же он был просто человеком, и не более. И имел права на свои слабости. И главной слабостью была навязчивая идея, доходящая до болезни — страсть к Вере. Разве мы можем винить человека за его болезнь? Эта болезнь и привела его в столицу. Я уточнял у Ларисы Андреевны, когда адвокат надолго покидал Жемчужное. Все совпало. Это случилось вскоре после возвращения Веры. И ездил он туда не столько по делам юриспруденции, сколько по личным. Он собрал всю информацию, которую я вам сейчас изложил. Только отмечу, единственное что он скорее всего не знал — это над какой проблемой работает Заманский. Это была тайна. Думаю, адвоката эта тайна особенно и не интересовала. Так вот, с этой информацией он и вернулся в Жемчужное.

Я повторюсь, он был просто человеком с повышенной чувствительностью и тщеславием. До конца дней он не мог простить Вере, что она его когда-то отвергла. И он принялся за шантаж. Нет, не ради денег. Это был шантаж ради шантажа. Он хотел сделать больно людям, которые когда-то давно сделали больно и ему. Вот поэтому он когда-то и проник тайно в гостиницу, куда пришла Вера после ссоры с мужем. И пригрозил, что все расскажет Угрюмому. Главное — что дочь не от него. Он вряд ли что-либо требовал от Веры. Думаю, что ему уже не нужна была и ее любовь. Главное — причинить ей боль. Заставить ее страдать.

Это ему удалось. Но он не мог знать, какими тяжелыми последствиями обернется этот визит. У Веры было слабое сердце, оно тогда и не выдержало. Так до конца дней адвокат себе этого и не простил. И наказывал себя своими же лекциями. Каждая из которых — своего рода мазохистские упражнения. Он говорил про преступления, моральные и физические. Про муки совести и жизненные случайности. Но в любом случае каждая лекция была посвящена самому себе. Этот человек жил с тяжелым камнем на сердце. Который с каждым днем давил все сильнее и сильнее, постепенно раздавливая саму его жизнь. Но вместе с этим, он хотел найти оправдание. И, как бы оправдывая себя, он пытался найти виновников трагической жизни Веры. Он винил Угрюмого, он винил Заманского. Он не хотел расплачиваться в одиночку. Думаю, это самоедство, доходящее до душевной болезни, привело его к болезни физической.

— Что вы имеете ввиду? — встревожено спросила жена адвоката.

Я взглянул на доктора Ступакова.

— Думаю, доктор, если сегодня пошла такая игра в правду, вы должны открыть тайну.

Ступаков, промычал, дрожащей рукой протер очки, стараясь оттянуть время. Наконец безнадежно махнул костлявой рукой.

— Извините, Лариса Андреевна. Это была воля покойного. И я давал клятву Гиппократа. В общем, ваш муж был серьезно болен… Злокачественная опухоль мозга. Правда на ранней стадии. Но в любом случае — безнадежный случай.

— О, Боже! — как-то даже не выдавила, а икнула библиотекарша и, закрыв лицо руками, глухо заплакала.

— Адвокат знал, что безнадежно болен. Как известно, некоторые люди, зная, что дни их сочтены, становятся еще более уязвимыми и подчас просто одержимые злобой. Почему именно на них выпала эта трагедия? Они ищут себе врагов… Так среди врагов оказался Заманский. И адвокат не преминул послать ему письмо, в котором указал, что его любимая женщина умерла при весьма странных обстоятельствах.

Заманский к тому времени уже находился на пороге величайшего открытия века. Он нуждался в уединении. Он нуждался в месте, где бы можно было сохранить свое инкогнито, где бы никому не было до него никакого дела. И это письмо с массой соболезнований, за строчками которого он, возможно, и не почувствовал подвоха, послужило для профессора толчком к выбору. И он выбрал Жемчужное. Он уехал в город, где родилась его возлюбленная. Где теперь живет его дочь. И где он наконец-то мог спокойно работать.

Но для профессора все оказалось гораздо сложнее… Впрочем, далее моя история будет строится скорее на предположениях, нежели на фактах. Но предполагаю, что в итоге они сольются воедино.

Скорее всего адвокат незамедлительно встретился с профессором. И рассказал ему, почему умерла Вера.

— Бред какой-то! — не выдержал Ки-Ки.

— Вы сами себе противоречите! — пропищала Ли-Ли.

Возмущенные восклицания в таком же духе, ставящие под сомнение мое предположение, полились со всех сторон.

— Я попрошу успокоится, — прервал я их кудахтанье и мычание. — Я не сошел с ума, сказав, что адвокат рассказал о причине смерти Веры. Более того, он несомненно подчеркнул, со свойственным ему мазохизмом, что причиной является именно он, и никто другой. И пожалуйста — успокойтесь.

Я пришел к этому выводу только потому, что мне показалось довольно алогичным, когда профессор, узнав, что адвокат болен раком, над проблемой излечения которого он и работает, более того — стоит на грани ее разрешения, тем не менее даже не сказал больному, что у него есть шанс на выздоровление. А ведь это был хороший материал для его исследований. Великолепная возможность проверить свое открытие. Но Заманский не сделал этого. И, наверняка, не сделал этого только потому, что уже знал: адвокат виновен в смерти его любимой женщины. И он решил отомстить адвокату. И оставил его один на один со смертельной болезнью. Хотя прекрасно знал, что эта смерть вскоре наступит.

Модест Демьянович крякнул. И поднял руку, словно школьник.

— Хм, это возможно, конечно, — заметил он. — И все же я никогда не поверю, что адвокат таким способом решил нажить себе врага. Он же не настолько был глуп. Скорее он стал бы действовать тайно.

— В том то и дело, Модест Демьянович, что он не хотел действовать тайно! — я поднял вверх указательный палец. — Более того, он не желал физической смерти профессору. На его совести уже была одна смерть. И он хотел просто духовного уничтожения. Понимаете? И еще… Поскольку он был человеком неординарным, то не мог свыкнуться с мыслью, что уйдет из жизни так неприметно. Так примитивно. Просто из-за весьма распространенной болезни. Он знал, что умрет. И решил для себя, что если это неизбежно, так пусть его смерть будет необычной, наделает шумихи и явится событием года. Для этого ему и понадобился Заманский, величайший профессор, гений века.

Вот тут-то у него и появилась идея фикс. Впрочем, он и раньше интересовался этой проблемой. Но теперь, с появлением профессора, она приобрела особенное значение и особенный смысл. К тому же появилась прекрасная возможность отомстить Заманскому. И провести эксперимент, последствия которого ему было не суждено было узнать. Поскольку он решил его провести на своей собственной жизни!..

Сенечка Горелов не выдержал и от удивления вскочил с места. И стал шагами измерять холл вдоль и поперек. За ним повскакивали другие и разбрелись по гостиной, выкрикивая на ходу слова удивления и возмущения. В холле уже стало довольно темно, поскольку свечи уже догорали. Это свидетельствовало только о том, что мой монолог был не таким уж и кратким, как я предполагал вначале. Возможно, в темноте моя красноречивая речь была бы более эффектной, но нам следовало бы следить за профессором. Хотя по его усталому и равнодушному виду нельзя было бы утверждать, что он собирается всех нас перестрелять и смыться. И все же я предложил Ли-Ли зажечь дневной свет. Вскоре в гостинице стало совсем светло. И вся прелесть тайны, перемешанной со страхом, рассеялась вместе с темнотой.

Я попросил всех успокоится и спокойно продолжал.

— Конечно, на первый взгляд это может показаться абсурдным. Но если бы вы внимательно изучили последние лекции адвоката, вам бы мое предположение предстало в ином свете. Сквозь эти лекции четко прослеживается одна идея. Будет ли верным судить гения, совершившего преступление, который, возможно, совсем скоро спасет не одну человеческую жизнь. И что важнее: справедливый суд, который приведет всего лишь к уничтожении жизни этого гения. Или суд несправедливый, который сохранит жизнь гению и тем самым спасет еще множество человеческих жизней. Например, от страшной болезни, лекарство от которой может изобрести исключительно этот ученый. И второе. Чья жизнь важнее — этого гения, совершившего тяжкое преступление. Или безродного никчемного парня, на жизни которого можно уже ставить точку. И не только из-за его никчемности. Но и из-за того, что он вскоре все равно должен умереть. От этой же страшной болезни.

Это и была идефикс адвоката. И разрешать ее, искать правильный ответ он и предоставил правосудию после своей смерти. Рассчитывая тем самым увековечить свое имя. К тому же он знал, что это и будет настоящая месть. И Угрюмому, и Заманскому.

Потому он и стал постоянно провоцировать Заманского на убийство. Встречаясь с ним, он с каким-то нездоровым смакованием рассказывал подробности смерти Веры. Еще более рассжигая этим в душе профессора ненависть. Наконец он его не раз шантажировал фактами из прошлой жизни. И намекал, что совсем скоро расскажет Угрюмому и его дочери правду о ее рождении. Он довел этого невозмутимого гения до точки.

И в тот вечер, когда совершенно случайно в ваш город приехали мы, столичные сыщики, он и решил осуществить свой план. Наш приезд был ему на руку. Поскольку он знал, что мы способны докопаться до истины, не в обиду местным властям будет сказано. Которые слишком субъективно относились к Угрюмому и могли ошибиться, и махнуть на все рукой, запрятав его за решетку.

Поэтому этим самым злополучным вечером, он написал две записки, одну Угрюмому, другую профессору. В них адвокат убедительно просил их о встрече по очень важному делу. Угрюмый нам рассказал об этом послании. А второе послание мы обнаружили в номере Заманского. Прошу прощения, но нам пришлось туда тайно проникнуть. В записке к Заманскому адвокат намекает, что сегодня наконец-то он расскажет всю правду. Вот почему адвокат в тот вечер с нетерпением спрашивал, почему профессор не спустился к ужину. Опасаясь, что тот образумится и сорвет всю игру.

Но адвокат все рассчитал четко. И игра, закончившаяся для него фактически добровольной смертью, состоялась. После того как все разошлись по домам, он вернулся в гостиницу. Он знал, что возле входа его ждет Угрюмый, и поэтому проник в дом через черный ход. Не знаю точно, что произошло между Заманским и адвокатом. Но последний сумел выманить профессора из дому. Видимо, он сказал, что их ждет Угрюмый и теперь самый подходящий момент для правды. Возможно, Заманский ему не поверил и решил убедиться сам. И спустился в сад вместе с адвокатом. И заметив вдалеке фигуру Угрюмого. Понял, что тот не блефует.

Заманский испугался. Не знаю, какие слова нашел адвокат, чтобы окончательно привести профессора в бешенство. Эта тайна ушла вместе с убитым в могилу. Но в любом случае Заманский не выдержал… Под рукой у него ничего не оказалось. И он, сделав вид что поправляет шнурок в ботинке, вытянул его и задушил им адвоката. Кстати парный шнурок, идентичный орудию убийства, также был обнаружен в его номере…

Не знаю, почему он вообще его не уничтожил. Скорее всего профессор был в шоке, плохо соображал, что случилось, и по инерции выбросил этот шнурок в кусты. И только позднее, когда пришел в себя, понял, что совершил грубую ошибку. Чтобы ее как-то исправить, Заманский использовал меня. Он прошел вместе со мной к нужному месту и сделал вид, что нечаянно обнаружил какой-то предмет. И тут же его схватил. Введя следствие таким образом в заблуждение.

Впрочем, никто профессора и не подозревал. Это же гений, случайно оказавшийся в Жемчужном. Конечно, если бы он предвидел ход событий, то, возможно, отказался бы от мысли каждый вечер посещать могилу Веры. Именно эти визиты на кладбище и выдали его с ног до головы.

— И все же, парень, ответь. С какой такой стати Заманский побежал к Угрюмому, когда все были на похоронах? — загудел Гога Савнидзе на весь холл. — Не прощу своим идиотам, что они не подбросили тогда в камеру «жучка»!

— Думаю, пора их простить, — успокоил я Гогу. — Все очень просто. Угрюмый наверняка видел, что Заманский вышел через черный ход вместе с адвокатом. Возможно, свидетелем самой сцены убийства он и не был. Но надо быть круглым дураком, чтобы в конце концов не понять, кто убийца!

— Тогда какого черта, Угрюмый молчит! Он что — уже успел соскучиться по тюряге!

— Думаю, он не соскучился. Но… Угрюмый болен. И он прекрасно знает, над какой проблемой продолжает работать его бывший друг. Вот поэтому он его и не выдавал. Но когда понял, что ему не сносить головы. То, наверняка, решил, что лучше умереть от рака, чем получить «вышку» за убийство, оставив на дочери несмываемый позор. Вот он и вызвал Заманского, чтобы предупредить, что расскажет обо всем. А предупредить он его решил только потому, что по натуре — честный человек. Не желая, чтобы это выглядело местью за то, что когда-то он отсидел за него. Второй раз отдуваться за Заманского у него наверняка не было никакого желания. Так что, думаю, завтра все подтвердится, когда вы получите признание Угрюмого. И совсем скоро он будет на свободе. Жаль что адвокат мертв, иначе следующую лекцию он наверняка бы посвятил справедливому возмездию от судьбы.

Заманский в прошлом избежал тюрьму благодаря Угрюмому. Теперь же, благодаря Угрюмому, он в нее попадет. Все возвращается на круги своя. И как оказалось, жизнь подарила ему всего лишь отсрочку.

Я перевел дух. И взъерошил мокрые от пота волосы.

— Вот, собственно, и вся история. В которой возможно присутствуют много вымышленных фрагментов. Но факты из нее не исключить. Поэтому теперь мы можем умыть руки. И предоставить все следствию.

В холле царила полнейшая тишина. Казалось, даже некогда возмущенные и удивленные лица теперь приобрели оттенок усталости и некоторого равнодушия. Все стало на свои места. Теперь городу ничто не угрожало. И Жемчужное вновь превращалось в чистое и высоко моральное место. Поскольку преступление совершил приезжий человек. Что явилось еще одним доказательством, что к гостям города нужно относиться с крайней осторожностью.

Я смотрел на профессора. Он уже поднял голову от тарелки и в упор смотрел на меня. Не знаю почему, но под его взглядом в мою душу закрались сомнения: а прав ли был я, отдав этого гения на людской суд. В его взгляде не было ни страха, ни ненависти. Скорее какая-то обреченность. И благодарность. И это еще более смутило меня. Это был взгляд не негодяя, а человека, загнанного в угол. Человека, которому теперь, благодаря нам, возможно, никогда так и не удастся совершить великое открытие. И спасти человечество от страшной болезни.

Наконец Заманский глухо произнес.

— Скажите, можно мне посмотреть записи адвоката.

Это походило на последнее желание человека, которого скоро должны казнить. И я как палач, молча кивнул головой в знак согласия.

Папки адвоката лежали на рояли. Профессор, окруженный с двух сторон Гогой и Вано, приблизился к нему. Вместе с ними у рояля сгрудились и все остальные жители Жемчужного. Все склонились над роялем, вглядываясь в аккуратный почерк адвоката.

Это была моя главная ошибка. Не всегда следует исполнять волю обреченного. Поскольку обреченный всегда верит в свой шанс на спасение. И Заманский им воспользовался.

Неожиданно погас свет. Началась нервная суматоха, кто-то закричал, несколько человек упало. И поскольку одновременно несколько человек пытались нащупать выключатель и зажечь свет, то это не сразу удалось сделать.

Свет осветил взволнованные лица горожан Жемчужного. Но среди них уже не было профессора Заманского. Распахнутая настежь дверь, через которую врывался сильный ветер с дождем в звуковом сопровождении грома, указывала на путь его бегства. Все по инерции бросили на улицу. Но, естественно, Заманского и след простыл. А грязь, ливень и гром служили ему надежным прикрытием.

В этой ситуации не растерялся только Гога Савнидзе. Он сразу же стал названивать в участок и требовать людей для поиска преступника. Наконец он бросил трубку. И властным тоном прогремел.

— Не беспокойтесь, друзья. Можете спокойно расходиться по домам. Профессор от нас не уйдет, — он повернулся к нам с Вано. — А вам — отдельное спасибо от всех жемчужан. Хотя до субботы еще два дня, я завтра же предоставлю вам милицейскую машину. И вы спокойно сможете уехать, чтобы с чистой совестью наслаждаться законным отпуском.

Уже в своем номере, завалившись в обуви на диван и забросив руки за голову, я ответил заботливому Гоге. Хотя выслушал это Вано.

— На счет чистой совести еще можно поспорить. Как ты считаешь, Вано? Что-то у меня какая-то кошка скребет по сердцу. Представь, совсем скоро профессор мог бы осчастливить мир своим открытием. И ни кто иной, а мы ему в этом помешали. Не слишком ли много мы взяли на себя?

— Да ну тебя, Никита! — махнул рукой Вано. — Какое нам дело. Мы выполнили свой долг, и не более того. А потом, откуда тебе знать наверняка, что профессор стоял на грани величайшего открытия. Возможно, он просто блефовал. Так, пожалуй, оно и было. Блеф чистой воды!

— Но зачем ему понадобилось лгать? — не согласился я с ним. — Он же не мог предположить, что совершит убийство.

— Ты хорошую рассказал сказочку, Никита. Эти олухи тебя слушали, выпучив глаза и вникая каждому слову. И главное — веря в каждое слово. Но я-то знаю, что половина из рассказанного тобой, есть только твои творческие фантазии. Конечно, факты ты не извратил, но в остальном… А вдруг все-таки профессор приехал только для того, чтобы замочить адвоката? Разве такое не возможно? А если адвокат давно шантажировал его, и профессор решил с ним рассчитаться. И выдумал про какое-то открытие века, чтобы потом на суде, на всякий случай, ему смягчили наказание.

— Скорее это твои фантазии, Вано, — я упрямо покачал головой. — Профессор не такой человек. И ты это прекрасно знаешь. Он не способен на заранее спланированное убийство. Его к этому вынудили. Об этом же говорят и записи адвоката. И если честно, где-то мне этот Заманский симпатичен.

— И убийцы бывают вполне симпатичными людьми. Только на их обаяние попадаются глупые сыщики.

— Спасибо на добром слове. И все же… Меня не покидает мысль, что у профессора был сообщник. А это не вписывается в рамки моего рассказа, понимаешь? Кто-то же выключил этот дурацкий свет!

— Ну, во-первых, кто-то из сердобольных жемчужан, возможно, пожалел профессора. Или, возможно, этот спаситель сам болен раком, или один из его родственников. И он не был заинтересован, чтобы спаситель человечества оказался за решеткой. Но я тебе это объясняю не потому, что это могло быть. Этого быть не могло!

— Почему ты в этом уверен?

— А потому что скорее всего Заманский сам же и выключил этот свет. Он ближе всех находился к выключателю. А в это время все, как бараны, опустили головы, вглядываясь в записи, как будто они в этом что-то смыслили. И заметь, профессор сам предложил просмотреть записи, заранее зная, что они расположены недалеко от выключателя, на рояле. Вот и вся арифметика.

— Ты относишься к этому стаду баранов?

— Увы, — Вано развел руками. — Согласен и каюсь — ошибся. Во-первых, я не обратил внимания, что там выключатель. Во-вторых, профессор был окружен кучей бдительных жемчужан. И я расслабился. Мне плевать было на эти лекции адвоката, я и так растратил на них уйму времени. Но, понимаешь, сработал стадный инстинкт. И профессору стоило только протянуть руку в сторону… Поэтому, Никита, собирай чемоданы. Завтра мы пошлем ко всем чертям собачьим этот паршивый город! И у нас еще будет целых три недели, чтобы прекрасно провести отпуск в каком-нибудь милом городке, кишащем преступностью, ночными клубами и девицами сомнительного поведения. Я с удовольствием окунусь в этот сумасшедший и далекий от совершенства мир.

Я был согласен с Вано. Но во мне не чувствовалось радости. Что-то не давало мне покоя. Казалось, что где-то я совершил грубую ошибку, пытаясь поскорее развязаться с этим делом.

— Кстати, — сказал Вано, когда мы уже улеглись спать и выключили свет. — Как ты думаешь, стоит ли обращаться к мэру по поводу компенсации за часть отпуска, потраченную на благо Жемчужного?

— Думаю, об этом они сами догадаются. Мы же не благотворительная организация, — в моем голосе сквозило раздражение. И чтобы не заводить себя до конца, я пожелал Вано спокойной ночи. Но еще долго не мог уснуть. Вкравшаяся прямо в сердце назойливая кошка расцарапывала сомнения своими острыми коготками…

Утро выдалось замечательное. После ночного дождя в наше окно приветливо стучались яркие солнечные лучи. Запах чайных роз, растерявших свои лепестки после долгих ливней, одурманивающе разносился по комнате. Погода словно приветствовала нашу победу и наш скорый отъезд, призывая насладиться продолжавшимся отпуском.

И жизнь уже не казалась такой трагичной, как накануне вечером. Напротив, моя кошечка, видимо, погрузилась в долгий сон или просто умерла от бессмысленных мучений совести.

Из душевой раздавался бодрая песенка Вано. Если можно гудении водосточной трубы назвать песней. Вскоре мы с со спортивными сумками на плечах спускались в холл. Еще на лестнице мы услышали мычание и хрюканье Гоги Савнидзе, доносившееся из холла. Наверняка празднует победу. Он сам вызвался подвести нас до райцентра, чтобы уже самому уладить там дела в прокуратуре и повесить на себя лавровый венок победителя.

И действительно, спустившись вниз, мы заметили Гогу. Он чинно восседал за столом, уплетая горячие булочки с корицей. Но его лицо, вопреки нашим ожидания, не соответствовало румяным сладким булочкам и было слегка побледневшее и кислое. Неужели Гогу не тешат мечты о скором лавровом венке? Нет, скорее всего шеф милиции просто устал.

Завидев нас, он кивнул, приглашая разделить скромную трапезу.

— Что-нибудь случилось? — прогудел Вано, с ходу ухватив несколько горячих булочек, чтобы Гога не успел доесть их все.

— Да нет, — пробубнил тот. — Просто Заманского пока не нашли. Но вы не волнуйтесь, ребятки. Мы его обязательно разыщем. Городок небольшой. Дороги все перекрыты. Никуда он от нас не уйдет.

Без особого оптимизма Гога продолжил.

— А вы спокойно поезжайте, я вас сам довезу. И по дороге мы рассчитаемся. Мэр отвалил вам из городского бюджета кругленькую сумму. Так что вы теперь сможете сорить деньгами и на красоток, и ночные клубы. В другом месте, вы ведь знаете, в Жемчужном такие развлечения не проходят.

От его любезностей у меня создалось впечатление, что Гога мечтает поскорее отправить нас ко всем чертям собачьим только бы подальше от этого благословенного места. Впрочем, мы этому не собирались противиться. И я решил, что ни землетрясение, ни наводнение, ни еще что-либо не поколеблет наше решение убраться отсюда. Пусть даже окажется, что к утру маньяк перерезал всех жемчужан. К счастью ни землетрясения, ни наводнения, ни маниакальных преступлений не произошло. Да и жемчужане пребывали в полном здравии. Но, не смотря на это, по моему здоровому оптимизму все-таки был нанесен сильный удар.

Когда я дожевывал последнюю булочку, чуть ли не силой вырванную из лап Гоги, дверь настежь распахнулась. И на пороге появилась Белка. Я с легкой грустью взглянул на нее. Моя несостоявшаяся любовь была в это утро удивительно хороша. Но скорее не радость за отца придавало ее румяному личику такое очарование. А скопившиеся в огромных черных глазах слезы.

Я приблизился к ней. И слегка потрепал по щеке.

— Ну же, не плачь, девочка. Ты обязательно встретишь хорошего парня. Достойного тебя и твоего колледжа, который ты закончила с отличием. У меня, к сожалению, не такое прекрасное образование.

Но похоже, она не была настроена на шутки. И похоже, не собиралась убиваться по поводу моего отъезда. Белка резко отпрянула от меня. И прошептала.

— О, Никита… Ты уже знаешь… И все равно… Все равно ты решил уехать…

Я ничего не понимал. И попытался что-то возразить. Но к нам подскочил Гога, который с чрезмерной любезностью схватился за мою сумку, выступая в роли носильщика.

— Все, Задоров, пора, — поспешно сказал он. — Кстати, я могу вам посоветовать отличный курорт — «Лазурный». Пальмы, море, персики валяются на дороге, а девушки…

Гога тащил меня за собой, тараторя на ходу и слегка отталкивая в сторону Белку. Которая настойчиво бежала за нами. Цепляясь за мой рукав и о чем-то прося. Однако я не мог разобрать о чем. Поскольку Гогин громовой тембр не мог заглушить и пушечный выстрел. На улице, окончательно обнаглев, он стал практически силой заталкивать нас в машину. Этого мои нервы уже не выдержали. Грубо оттолкнув его, я приблизился к Белке.

— Девочка, ни о чем не волнуйся. Заманского обязательно разыщут. Твой отец ни в чем не виновен. Он сегодня же будет на свободе…

— В том-то и дело, что не будет! — закричала она сквозь слезы.

— Не понял, — я оглянулся на Гогу. — Гога, ты что, чокнулся. А слово джентельмена!

— Никита, мотай-ка ты лучше отсюда. Дело слегка осложнилось, но, поверь, мы все уладим. Я прекрасно знаю, что Угрюмый невиновен. Остались только формальности.

Вано, который уже уютно разместился в машине, при слове «формальности», которое больше всего ненавидел, не выдержал и вылез из автомобиля.

— Какие-такие формальности? — обратился он к Гоге.

Гога тяжело вздохнул.

— Эх, ребятки, я же как лучше хотел. Вы и так нам здорово помогли. Так вот и не хотелось забивать вам голову пустяками. На разрешение которых уйдет пару дней. Я и девчонку просил ничего вам не говорить. Так она просто влюбилась, вот и нашла предлог, чтобы упросить Задорова остаться.

— Мне кто-нибудь может что-либо объяснить! — чуть ли не заорал я. — Почему в этом паршивом городе так и не научаться говорить по делу!

— Никита, — Белка сглотнула слезы. — Папа сегодня сделал чистосердечное признание. Он заявил, что это он убил адвоката.

Этого я не ожидал. И взглянул на своего товарища. Тот, вытаращив глаза, смотрел на Белку.

— Чушь какая-то, — пробормотал Вано.

— И я говорю — чушь, — с готовностью подтвердил Гога. — Очередные причуды Угрюмого. Заманский, сбежав, сам подписал себе приговор. Подтвердив свою вину. А Угрюмый всегда был чокнутым.

— Не смейте так говорить об моем отце! — закричала на него Белка. — Он никогда не был чокнутым. Или вы всегда великодушие называете сумасшедшим?

Я не выдержал.

— Извини, Белка. Но если это великодушие… Я согласен с Гогой. Нормальным это не назовешь. С какой стати ему проявлять великодушие к Заманскому? Или он что, метит в ранг святых? Не получится! Твой папочка повторяется. Один раз он уже взял на себя вину. Во второй раз это действительно выглядит сумасшествием. И, боюсь, в этом случае мы ничем уже помочь ему не сможем. Мы сделали все, что в наших силах. И поэтому с чистой совестью можем убраться из этого города, который, по-моему, просто кишит сумасшедшими. Кроме вас, конечно, Гога, — с иронией заметил я. Но тот не понял мою насмешку. И удовлетворительно хмыкнул.

— Правильно, Никита. Поехали. «Лазурный» и впрямь лучший курорт на побережье. Не пожалеете.

Я был не на шутку взбешен. Меня достала эта история, противоречащая всякой логике и здравому смыслу. Угрюмый вел себя, как недоумок. Даже если допустить, что он и впрямь мечтал помочь спасению человечества от страшной болезни. Но не ценой же собственной жизни! В конце-концов Заманский мог и впрямь лгать, что стоит на пороге великого открытия. В конце-концов, даже если это и так, есть тысячи способов помочь ему довести дело до конца. А потом уже судить.

— Поехали, — твердо сказал я. — Угрюмый рано или поздно скажет правду. Или споткнется на каком-нибудь факте. Я по собственному опыту знаю, что доказать и фактически обосновать свою выдуманную вину гораздо труднее, чем — свою невиновность.

И не обращая внимания на слезы Белки, одобренный Гогой, который за последний час стал для меня чуть ли не братом, я стал залезать в машину. Уверенный, что никто на сей раз не помешает нашему отъезду. Но в очередной раз я ошибся. Тем более в последнюю очередь ожидая этого от Вано. Который больше моего мечтал вырваться из этого местечка.

Но на сей раз мой товарищ поступил алогично. Схватив меня за рукав. И твердо сказав.

— До субботы еще два дня, Никита. Думаю за два дня «Лазурный» никуда от нас не денется. И не затеряется в тумане моря голубом. А мы в субботу спокойненько доедим туда на маршрутном автобусе.

— Ты что — чокнулся, — закричал я на него. — Зачем тебе это? Или ты собираешься встать на колени и умалять Угрюмого, чтобы он взял свои слова обратно? К черту! Если он хочет усложнить свою жизнь — это его дело!

— Нет, Никита. Просто я сильно сомневаюсь в твоем замечании на счет доказательств собственной виновности. Я по своему опыту знаю, что все наоборот. Если человек сознается, не важно — придумал он это или нет, никто не станет больше им заниматься. А если этот человек и раньше имел проблемы с законом… К тому же не стоит на пороге величайшего открытия века… А мы ведь знаем, что он не убивал. И просто не имеем права теперь остановиться на полпути, отдав человека на растерзание закону. Я уже на этом собаку съел, и ты это помнишь. И не хочу во второй раз переживать такое. И тебе не советую, даже в первый раз. Поверь, такой опыт не обогатит твою душу.

Вано вновь становился сентиментальным. Вано вновь отрывался от земли, если это возможно. Учитывая его девяносто килограммов. Но на сей раз я знал, чем это вызвано. Я отлично помнил ту историю, когда невиновного засадили за решетку. И Вано тогда промолчал. И после всю жизнь из-за этого мучился.

Поэтому сейчас мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть. И развести руками. Глядя на растерянного Гогу Савнидзе.

— Увы, Гога. Вам, конечно, надоело каждый день лицезреть наши рожи. Поверьте, нам так же приятно любоваться вашими. Но, боюсь, иного выхода нет. Вы просили нас остаться, чтобы найти истину. Истину мы нашли, но часть ее по-прежнему за решеткой. Теперь нам остается разрубить железные прутья. И, надеюсь, вскоре мы это сделаем.

— Тоже мне, поэты, — зарычал Гога и махнул своей обезьяньей лапой. — Вот и писали бы стишата вместо того, чтобы по канавам лазить.

— Вы не очень гостеприимны, — заметил Вано.

— Гость хорош, когда его немного, — бросил нам на прощанье Гога. Громко хлопнул дверцей автомобиля, и, сорвавшись с места, оставил вместо себя облако густой пыли.

Белка улыбалась. И глядя на ее румяное личико, на рыжие волосы, в которых путались яркие лучи солнца, я подумал, что два дня в этой дыре, возможно, пойдут мне даже на пользу.

— Спасибо, ребята, — кивнула нам девушка.

— Пожалуйста, — оскалился я. — Учитывая, что за последнее время у нас уже вошло в привычку расхлебывать ваше постоянное вранье. Надо полагать, у тебя это наследственное? Все время лгать. При этом, умудряясь обливать себя грязью. Твой милосердный папенька во второй раз попадает в тюрягу благодаря своему вранью. Ты выглядишь безграмотной, заблудшей овечкой, несмотря на престижный колледж и природную чистоту. Вы что, мазохисты? Чем хуже — тем лучше?

— Отстань от девушки, Никита, — заступился за Белку Вано. — Это ее личное дело.

— Прекрасно! Наконец-то сработал закон физики! Противоположные заряды притягиваются. Или, если хотите, философии. Единство и борьба противоположностей. Или…

— Заткнись, — оборвал меня Вано. — Два дня — это не так уж и много. А сейчас нам неплохо бы повидать Угрюмого.

Мне ничего не оставалось делать как согласиться с этим предложением. И мы, приказав Белке поджидать нас в гостинице, прямиком направились в городскую тюрьму.

Я бы слукавил, сказав, что в этот час Гога Савнидзе продолжал оставаться для меня родным братом. Скорее наши отношения теперь выглядели очень даже наоборот. Гога надеявшись, что сегодня наши рожи уже не будут мельтешить перед ним. Ошибся. И при этом горько разочаровался. Я его понимал. Дело было фактически раскрыто. И фактически нашими руками. И Гога мечтал побыстрее избавиться от нас, чтобы принимать солнечные ванны славы в одиночестве. Но поскольку мы остались и решили продолжить расследование, Гога подозревал, что славой придется делиться. Сейчас он вполне бы уже справился и без нас. Заманский практически подтвердил свою вину побегом, улик против него было достаточно. Так что оставалось только убедить упрямого Угрюмого не делать больше глупостей. И Гога рассчитывал, что это он способен сделать и самостоятельно.

Но мы решили не рисковать. Понимая, что в любую минуту может появиться некий важный дядя издалека. Который может попытаться спасти не только Заманского. Но и его высокий авторитет в научном мире. А Угрюмого упрятать за решетку. Уже навсегда. При чем с чистой совестью. Поскольку тот сам признался в этом преступлении. Поэтому мы с Вано не очень-то полагались на самостоятельность и честность Гоги. И решили сами довести дело до конца.

Естественно, Гога нас встретил далеко не с братскими объятиями. Но когда я, пытаясь успокоить Гогу, заметил, что если сегодня мы выудим у Угрюмого правду, то завтра обязательно смоемся. Шеф милиции слегка успокоился.

Мы уже прекрасно знали методы работы Гоги Савнидзе. И его слабость к подбрасыванию всякого рода жучков. Поэтому Вано тут же твердым голосом, не терпящим возражений, перешел в атаку.

— Гога, ты прекрасно знаешь, что я профессионал в своем деле, — загудел мой товарищ не без гордости. — Конечно, теперь я работаю в частном порядке, но это ничего не меняет. Я прекрасно прослежу за Угрюмым, если ты позволишь, чтобы мы его доставили на место преступления для проведения следственного эксперимента.

— Прекрасно проследишь, — усмехнулся в черные пушистые усы Гога. — Так же как проследил за Заманским? Когда он нажимал на выключатель.

— Гога, — погрозил ему пальцем Вано. — За Заманского мы оба в ответе. Так что… Поверь, Угрюмый никуда не смоется. Учитывая, что при эксперименте будем мы трое: я, Никита и Угрюмый. И куча зевак уже не сможет помешать ему сбежать. Ты согласен?

— Учитывая, что он никуда бежать и не собирается, — невинно добавил я. — Он же сам признался в убийстве и теперь спит и видит, как усядется на электрический стул. Может быть, об этом он мечтал с самого детства.

Гога отмахнулся от меня как от назойливой мухи-шалуньи. И обратился к Вано. Учитывая, что внешне они были очень похожи, здоровенные кабаны, издающие звуки, напоминающие гудение водосточной трубы. Было похоже, что отношение Гоги к моему другу слегка менялось в сторону потепления. Поэтому я решил понаблюдать их со стороны. Не вмешиваясь и не прерывая этого затяжного, ласкающего слух, мычания.

— Послушай, друг, — обращаясь к Вано загудел Гога. — Но почему тебе могут помешать парочка моих ребят?

— Я прекрасно отношусь к твоим ребятам, — ответила вторая водопроводная труба. — Но ты не учитываешь характер Угрюмого. Этот парень весь в себе. Он скрытен до ненормального. И если на месте будем только мы с Никитой, есть шанс, что он расколется. Тем более он-то понимает, что мы раскрыли дело. К тому же по просьбе его дочери. А твои ребята… Думаю, при них он и рта не раскроет.

Перекинувшись еще парой-другой реплик, две водосточные трубы наконец-то договорились. И вскоре мы втроем вышли из этого печального здания. Я, мой друг Вано и святой мученик Угрюмый.

Конечно, в первую очередь нам нужен был Угрюмый не для следственного эксперимента. Мы просто хотели остаться с ним наедине и в таком месте, где никакой жучок не способен засунуть свой электронный нос в частную беседу.

Но уже по дороге к гостинице (точнее — к месту преступления), когда мы попытались начать разговор. Угрюмый сразу же пресек наши душеспасительные беседы. И на прямой вопрос, зачем он взял вину на себя, он прямо ответил:

— Я сказал правду.

Нам ничего не оставалось, как положиться на задуманный эксперимент и там попытаться словить его на лжи. К тому же накануне мы очень внимательно изучили материалы дела, чтобы ориентироваться, что Угрюмый знает о преступлении, а что — нет.

Перед воротами мы резко притормозили. Я широко открыл массивные железные двери, пропуская Угрюмого вперед.

— Ваш выход, артист, — с пафосом сказал я. — Теперь вы нам и покажете, как пришили несчастного адвоката.

Угрюмый спокойно прошел вперед. И уверенно направился к месту преступления. Для преступника он вел себя уж слишком хладнокровно.

Он остановился точно на том месте, где лежал убитый адвокат. Этого и следовало ожидать, поскольку именно здесь его и подловила чета Кис-Кис.

— Значит вы поджидали адвоката у ворот и, увидев его, подкрались и задушили? — начал допрос мой товарищ.

Угрюмый пожал плечами. И уверенно ответил.

— Зачем у ворот? Я поджидал его у этого дерева. Я видел, как он прошел в гостиницу через черный ход, видимо, направляясь к Заманскому, и стал ждать, когда он выйдет обратно. Он и вышел. Я на него и напал.

— По всей видимости, у вас была веская причина убить его? Он вас шантажировал?

— Да. Именно так и было. Он шантажировал меня тем, что грозился расскажет все моей дочери. Ну, о связи моей жены и Заманского.

— Вы ведь об этой связи знали давно.

Угрюмый молча кивнул. И отвел взгляд.

— Мне неприятно говорить на эту тему. Я убил адвоката. И давайте с этим покончим.

— В таком случае, почему вы сразу отрицали это?

— Не знаю… Ну, скорее я рассчитывал на случай. Я думал, вы ничего не докажете.

— Против вас и не было явных улик. И логичнее, чтобы вы обрадовались, узнав, что вместо вас засудят Заманского. Вы, видимо, не питаете к нему самых лучших чувств.

Он опять утвердительно кивнул. У него на все был готов ответ.

— В начале я так и подумал. Возможно, подсознательно я мечтал, чтобы засудили Заманского. Но потом… Сегодня утром, когда я узнал, что якобы все улики против него Я почувствовал вину. Моя ненависть к нему в любом случае несравнима с моей совестью. Я бы не смог спокойно жить, зная, что невиновный — в тюрьме. Поэтому я выбрал правду, вместо вечного чувства вины. В общем, я раскаялся.

Разговаривать с Угрюмым было невыносимо тяжело. Он говорил уверенно, твердо и спокойно. Настолько правдиво глядя на нас своими честными глазами. Что мне на миг показалось. А почему бы и нет? Мы с Вано переглянулись. И по его глазам я понял, что он не верил ни единому слову Угрюмого. Пришло время доставать главный козырь. И Вано незамедлительно этим воспользовался.

— Чем вы задушили Угрюмого?

— Обычным шнурком. Это — первое, что попалось мне под руку.

— Первое, что попалось вам под руку — был шнурок из ботинка профессора Заманского?

Тут он впервые смутился. Но это длилось только мгновение, и мы едва смогли его уловить. Да, этот парень умел держать себя в руках. Он был силен, как бык. И, похоже, он отлично знал ради чего лжет. И, надо полагать, эта причина была очень веской.

— Хорошо, я украл этот шнурок у профессора, какое это имеет значение. Я же вначале сказал, что у меня была мысль подставить Заманского. Но теперь я от этой мысли отказался.

— Как выглядел этот шнурок, какого он был цвета?

— Я не помню.

— А вот здесь, парень, ты несешь чушь! — я не выдержал и повысил голос. — Я бы допустил, что ты мог это утверждать, если бы шнурок попал к тебе сразу перед преступлением. Ты бы придумал, что было темно, что ты находился в состоянии эмоционального стресса и всякую подобную чушь. Но в тот вечер ты не мог украсть этот шнурок! Тебя в тот вечер не было в номере Заманского! Заманский никуда не выходил. А если и выходил, то в то время, когда мы видели тебя под нашими окнами! Поэтому, если ты и украл этот злополучный шнурок, то мог это сделать только заранее. И поэтому ты имел возможность его разглядеть.

Угрюмый вызывающе встряхнул копной темных волос. И его глаза блеснули. Похоже, он не собирался отказываться от своей игры.

— Я не думаю, что следствие станет углубляться в такие незначительные психологические подробности, имея на руках признание в убийстве. Но в любом случае — спасибо. Теперь я всегда могу сказать, что нашел этот шнурок на дороге у гостиницы. И это было первое, что попалось мне под руку. И откуда мне знать, что этот шнурок принадлежит профессору Заманскому. С которым я давно дружил и верил в его научные эксперименты. И никогда в жизни не подвел бы его под вышку!

Угрюмый не отрываясь смотрел на нас. Слегка приподняв подбородок и по-прежнему сверкая чернющими глазищами. Это был вызов. Он все рассчитал правильно. Мы же ничего от него не добились.

— Вас бы надо было прозвать не Угрюмым, а Упрямым, — раздраженно заметил я, когда мы стали собираться назад.

Похоже, Вано оказался прав. Доказать свою вину, даже если она тысячу раз придуманна, гораздо проще. Люди больше склонны верить плохому. Ведь для них непривычно возводить на себя напраслину. Проще в эту напраслину поверить.

Сейчас нам ничего не оставалось, как вернуть Угрюмого в тюремную камеру. Но на обратном пути я все же решил отомстить ему за его упрямство.

— Ваша дочь очень переживает. Поверьте, очень. И, если честно, я не знаю, как она будет без вас жить. Вы единственный были для нее защитой в этом городе, где все настроены против нее.

Он поморщился, словно от невыносимой боли. Стиснул зубы. И процедил.

— Мне очень жаль. Но моя девочка очень сильная. Я это знаю. Она сможет это пережит. И я надеюсь, что ей повстречается достойный человек…

Гога поморщился, как только узнал, что мы так ничего и не вытянули из Угрюмого. И уверил нас, что его предложение на счет нашего отъезда остается в силе. В конце-концов, добавил он, расколоть Угрюмого — это дело пары-тройки дней. И не более. Так же, как и разыскать Заманского. А его ребятки обязательно разыщут профессора и без нас. Гога настолько переживал на счет нашего отпуска в «Лазурном», настолько мечтал, чтобы мы поскорее улеглись под пальму рядом с бронзовыми девушками, что я невольно подумал, какое у него доброе сердце. А вслух сказал.

— Мы не сомневаемся в прекрасной работе ваших сотрудников. И все же мы собираемся досмотреть этот спектакль до конца. Но не волнуйтесь, Гога, все равно аплодисменты достанутся исключительно вам.

Вано же был настроен по-деловому. И по-деловому поинтересовался у шефа.

— Вы допросили всех, кто присутствовал на том вечере, когда сбежал Заманский? Может быть, кто-нибудь видел, кто выключил свет?

Гога махнул рукой.

— Да ну вас! Вы что, думаете, что самые умные здесь? Конечно, я расспросил. Никто ничего не видел. А ближе всех к выключателю находился Заманский. А ваша подшефная, эта чертова Белка, вообще умудрилась утром устроить скандал по поводу нашей работы. Видите ли, она утверждает, что мы палец об палец не ударили, чтобы разыскать профессора. Ух, не завидую этому гению, если он попадется ей под руку. Жуть как она его ненавидит. Даже заявила, что сама станет разыскивать Заманского. Так что ребятки, мой вам совет. Мотайте отсюда, если не хотите окончательно испортить себе отпуск.

Мы поблагодарили Гогу за чрезмерную заботу о нас, и поспешили удалиться. И у выхода столкнулись с Сенечкой Гореловым. Его глазки возбужденно блестели. Веснушки стали еще ярче. И он радостно размахивал газетой.

— Читали?

Мы отрицательно кивнули.

Он сунул нам газету. И крепко пожав руку. С чувством заявил.

— Молодцы! Вы прекрасно распутали это дело! Это преступление действительно станет преступлением года! Жаль, что вы уезжаете, давно я не встречался с такими классными ребятами.

Мы тут же заверили Сенечку, что он не менее классный, и у него будет еще возможность с нами пообщаться.

На улице мы пробежали глазами по строчкам. Пожалуй, Модест Демьянович не солгал, утверждая, что Сенечка блестящий литератор. Статья была написана действительно талантливо, без лишнего пафоса, но пронизанная тонким психологизмом и умеренной эмоциональностью. И все же это не помешала мне со злостью скомкать газету и выбросить в мусорку.

Вано недоуменно на меня посмотрел.

— «Никакой талант не способен оправдать преступление. Талант служит всему человечеству. Но это не значит, что он имеет право распоряжаться жизнью одного человека», — процитировал я Сенечку.

— Ты что, с этим не согласен? — усмехнулся Вано.

— Слишком умно и запутанно. И такое ощущение, что он этим сказал то, что не хотел. А возможно, просто неверно высказал свою мысль, — я приостановился и слегка дернул Вано за рукав. — Слушай, дружище, может быть, ты мне точнее сформулируешь, зачем мы здесь остались? Неужели единственная причина — это Угрюмый. Но ты ведь не меньше моего знаешь, что все улики против Заманского. Вот и газета уже подтвердила: ему не отмыться.

— Я думал, что ты понимаешь, Никита, — нахмурился Вано.

Я кивнул.

— Значит все-таки не всегда факты способны возобладать над интуицией. Даже у такого толстокожего парня, как ты.

— У этого толстокожего парня, между прочем, очень ранимое сердце, — засмеялся Вано беззубой улыбкой. — Я, как впрочем и ты, окончательно не уверен в виновности Заманского. И если ты думал, что в ночь перед нашим несостоявшимся отъездом твоя дурацкая кошечка обошла меня, то ошибаешься. Она так же нагло влезла в мою душу и скреблась там, что было сил.

— Но если бы не признание Угрюмого, никакая кошка не помешала нам отсюда смыться, а, Вано?

— Как знать… К тому же главное — результат. Мы же остались. Слишком уж гладко выстроились улики против Заманского. Такое ощущение, что к ним очень осторожно, ненавязчиво, но очень целенаправленно нас подводили. Подталкивали. И мы клюнули, как полные идиоты. Потому что для нас — что было главным?

Вано хотел сам ответить на свой риторический вопрос. Но это сделал за него я.

— Для нас было главным — поскорее отправиться на законный отдых.

— Вот именно. К тому же успокоили свою совесть тем, что доказали невиновность Угрюмого. А с Заманским что-то упустили. Не думаю, что он такой идиот, чтобы оставить второй шнурок в своем номере. Так убийца не поступает. Даже если он тысячу раз рассеянный гений.

— Если это не Угрюмый и не Заманский, тогда кто же? — я вопросительно взглянул на Вано.

Он глубоко затянулся сигаретой и посмотрел мимо меня, куда-то вдаль. Там, на горизонте солнечные лучи слету пронзали бирюзовую морскую поверхность и уже было непонятно, где заканчивается море и начинается небо.

— Красиво, — задумчиво произнес я. — Однако кто же все-таки это мог быть?

— Это тот, кто более всего был заинтересован в смерти адвоката. Тот, кто ненавидел Заманского и попытался его подставить. Знаешь, в виновности профессора меня окончательно заставило усомниться признание Угрюмого. Даже если допустить, что он бестолковый романтик или идеалист, пекущейся обо всем человечестве. Он все равно не взял бы вину на себя по второму разу. Нет, этого просто не может быть. Он что-то видел. И он точно знал, что Заманский не убийца.

— Или у него были более веские причины, чтобы взять вину на себя.

— Я это тоже допускаю. Только какие? Допустим, он болен раком… Не думаю, чтобы он так пекся о собственной шкуре, мечтая избавиться от этой болезни с помощью профессора. Для чего? Чтобы здоровеньким взойти на эшафот?

— Пожалуй, более точные ответы могут дать только Угрюмый и Заманский. Только если первый молчит, но сидит поблизости, то где же черти носят последнего?

— Это нужно спросить у чертей, — Вано хлопнул меня по плечу. — Или у одного чертика, который спрятал профессора. Вот его поисками и следует, наверное, заняться. Для этого придется напрячь всю свою склеротическую память.

Напрягать память мы решили в гостинице. К тому же там нас должна была ожидать Белка. И мы туда незамедлительно отправились. Впрочем и в желудках у нас уже давно ворчал голод. И успокоить его могла только стряпня Ли-Ли.

Так оно и получилось. Мы подоспели к самому обеду. Ки-Ки уже восседал за столом, а возле него суетилась пухленькая хозяюшка Ли-Ли. Они дружелюбно поприветствовали нас. И Ли-Ли выразила крайнее сожаление, что мы так и не отправились на Лазурный берег. Где действительно смогли бы хорошенько отдохнуть.

— Неужели мы так вам надоели, — подмигнул ей Вано.

— Ну что вы! — Ли-Ли замахала ручками. — Напротив, мы так рады, что вы у нас поселились. Особенно после этой страшной трагедии. Гостиница сразу так опустела. Уже нет этих прекрасных вечеров, где все мы собирались за чашкой душистого мятного чая и играли в дурачка на мудрые высказывания. И все же… Просто мы очень вас понимаем. Вы провели сложную и тяжелую работу. И наверняка нуждаетесь в отдыхе.

Похоже о нашем здоровье пекся не только шеф милиции и Сенечка Горелов. Похоже забота о нашем здоровье и полноценном отдыхе становились смыслом жизни всех жемчужан.

Я огляделся. И хотел уже было направиться к себе в номер, за Белкой. Но все же остановился и решил спросить.

— Скажите, Ли-Ли, а где эта прекрасная рыжеволосая лгунья?

Ли-Ли нахмурилась, но тут же вновь изобразила на лице подобие дружелюбной улыбки.

— Ах, Белка, — ласково промурлыкала она, разве что не сказав «Белочка». — Она вас так долго ждала. Но вы же знаете, она ужасно нетерпеливая девочка… Несмотря даже на ее блестящее образование. Это, конечно, нас страшно потрясло… Мы были так не правы в отношении ее…

Похоже, престижный колледж произвел на всех должное впечатление, подумал я. И сразу же понял, что все-таки ошибся. Поскольку Ки-Ки вдруг буркнул, будто между прочим.

— Мы ее вышвырнули отсюда, — коротко сказал он. И вновь принялся шумно хлебать горячий супчик.

Ага! Изменить привычки все-таки удается не сразу. Особенно дурные.

— Ну, что ты, Ки-Ки, — закудахтала Ли-Ли, обращаясь к мужу. — Зачем же так грубо. Конечно, мы вынуждены были попросить ее…

— Мы ее вышвырнули за шкирку, — вновь коротко и невозмутимо промычал Ки-Ки, пережевывая кислую капусту.

— Ой, какой ты невыносимый, — всплеснула руками Ли-Ли.

Похоже комедия продолжалась. Прежде чем сказать несколько нужных слов, они по часу толкут воду в ступе. Неужели вновь придется на них рявкнуть. Но рявкнуть мне не довелось. Поскольку Ли-Ли, уловив мой гневный взгляд, тут же пресекла мои возможные грубости. Вновь защебетав.

— Вы знаете, эта девушка очень любопытна. Я ее застала в номере профессора. А Гога Савнидзе приказал мне туда никого не пускать. А она шарила там по шкафам. Вот я и попросила ее…

— Вот мы и вышвырнули ее, — вновь промычал Ки-Ки. Похоже, ему доставляло удовольствие вспоминать сам процесс вышвыривания Белки.

Мы с Вано переглянулись.

— Она ничего с собой не унесла? — спросил мой товарищ.

— В руках у нее ничего не было, — ответила Ли-Ли. — Но как знать… Мы же не могли ее обыскивать. А она носит такие широкие платья, не по размеру. Так что утверждать…

— Наверняка что-нибудь утащила, — крякнул Ки-Ки.

— А как она объяснила свое присутствие в номере профессора? — попробывал расспросить хозяев Вано.

— Никак. Она гордо заявила, что все работники органов правопорядка — тупоголовые чурбаны, — Ли-Ли не выдержала и поморщилась. — Она их еще как-то там называла. Но мое воспитание не позволяет… Так вот она заявила, что сама отыщет этого негодяя Заманского. Знаете, я до сих пор не перестаю удивляться тому, что эта девушка могла закончить такое престижное…

— Ну, в любом случае вам с нею, милая, не сравниться, — откровенно язвительно заметил я. Но Ли-Ли не поняла моего сарказма. И слегка покраснела, как и положено воспитанной дамочке, услышавшей комплименты в свой адрес.

Мы уселись за стол. И по примеру Ки-Ки принялись за горячие щи, причмокивая от удовольствия. Может, Ли-Ли и полная дура, но — надо отдать ей должное — готовила она превосходно.

— С вами уже говорил Гога Савнидзе по поводу вчерашнего вечера? — на всякий случай полюбопытствовал я.

— Да, да, — с готовностью ответила Ли-Ли. — Конечно. Но, увы, никто ничего не заметил. Но зато все подтвердили, что профессор ближе всех находился к выключателю. Похоже, он специально там стал. Это ужасно! Такой с первого взгляда интеллигентный и воспитанный человек. К тому же — выдающийся ученый. У меня просто в голове не укладывается. Хотя надо сказать, он всегда вел себя странно. Пропадал по вечерам. Пренебрегал нашими вечеринками. И даже блестящими лекциями адвоката, царство ему небесное. И вообще с неохотой с нами беседовал… Опять же эти его странные посещения кладбища.

Про себя я, впрочем, отметил, что с некоторыми странностями профессора сам был во многом солидарен.

— И вообще, — продолжала Ли-Ли кудахтать и махать крыльями. — Недаром его недолюбливал адвокат. Конечно, адвокат не был совершенством. Особенно после всего того, что мы о нем узнали. Но любой человек имеет право на слабости. И нельзя же из-за человеческих слабостей человека убивать. А потом еще так нагло бежать от правосудия. Мы, конечно, все виноваты, не досмотрели. Уткнулись как бараны в записи адвоката. Хотя они так любопытны. И все же… Зачем я побежала? Надо было мне затушить последнюю свечу, а не просить об этом у девчонки…

У меня уже начинала болеть голова от ее болтовни, но при последних словах я резко прекратил свой внутренний зубной скрежет. А Вано чуть не подпрыгнул на стуле.

— В чем дело? — испугалась Ли-Ли, заметя наши горящие выпученные глаза.

— Вы… Вы сказали, что попросили Белку затушить свечу? Значит, она не пошла со всеми к роялю.

— Ну, да, возможно. Да, да. Она и затушила. И пожалуй, осталась. А что такое? В этом нет ничего удивительного. Ей всегда было плевать на лекции несчастного адвоката. Она никогда ими не интересовалась. Так что с какой стати она должна была вместе со всеми бежать и смотреть на эти записи…

Информация была настолько ценной, что я сразу же простил этой общипанной курице ее несусветную болтовню.

— Значит осталась одна Белка. И значит — она могла видеть, кто…

— Ах вот вы о чем, — всплеснула руками Ли-Ли. — А я и не подумала сразу. Да, конечно, могла. Но… Но вряд ли видела. Иначе она бы об этом сказала. Наверняка бы сказала. Она так ненавидит профессора. И она наверняка бы подтвердила, что именно он нажал на выключатель.

Мы с Вано, не намереваясь больше наслаждаться ее болтовней, быстро поблагодарили за ужин и поднялись к себе наверх. Чтобы обсудить детали.

— Так, Никита, — Вано в предвкушении удачи потер руки. — Нам немедленно нужно ее разыскать. Если Заманский все-таки убийца, настолько хладнокровный, невозмутимый и даже талантливый, что даже нас ввел в заблуждение. Значит Белке может угрожать опасность. Учитывая, что она скорее всего ему никакая не дочь. Но наверняка она что-то знает. И наверняка что-то украла из номера Заманского. А возможно, даже знает где он.

— А если все-таки он не убийца? — вернулся я к нашим недавним сомнениям.

— В таком случае существует угроза Заманскому. Опять же — Белка. Если она находилась поодаль от рояля, ближе всего к выходу, вполне могла видеть в какую он побежал сторону. И затем, пошарив в его номере, окончательно выйти на след. Учитывая ее ненависть к Заманскому, эта бестолковая дура может выдать профессора. И мы уже ничего не сможем сделать. В городе ведь всех устраивает, что он — убийца. Во-первых, приезжий, значит горожане остаются чистыми. Во-вторых, гений, значит это преступление в чем-то сделает их паршивый городок знаменитым. А Гога, возможно, нам даже не позволит встретиться с Заманским. И наконец-то вышвырнет отсюда. И ничто уже не сможет помочь профессору… В любом случае нам сейчас нужна Белка. Либо для ее спасения, либо для спасения Заманского. Я склонен ко второму.

Куда бежать на поиски этой бестолковой девчонки мы не имели понятия. Оставался только ее дом. Может быть, там мы сможем найти след, ведущий к ней и Заманскому.

Не мешкая, мы бросились к окраине города, к берегу моря, где жила Белка. Эта рыжеволосая бестия, не раз заставлявшая громко стучать мое сердце.

К дому Белки мы шли, обсуждая сложившуюся ситуацию. Которая выглядела довольно странно. Белка явно что-то скрывала. Она определенно видела того, кто выключил свет, помогая тем самым профессору сбежать. Но почему она умолчала об этом? Я вполне допускал, что она не доверяла Гоге Савнидзе. Но она вполне могла все рассказать нам.

Либо она чего-то боялась. Либо сама решила разрешить эту задачу, желая отомстить за отца. Вполне возможно, что существовало еще третье «либо». Но мы его не могли сейчас вычислить. И нам оставалось только молиться, чтобы эта наглая девчонка оказалась дома.

Наши молитвы не были услышаны. Дом был заперт на ключ. На всякий случай мы постучали во все окна, но на стуки никто не откликнулся. Оставался единственный способ: Вано должен был вспомнить, что он прекрасно разбирается в замках. Этот был весьма незатейлив. И Вано, ковырнув пару раз отмычкой, легко его «откупорил».

Мы осторожно вошли в дом. В комнате витал запах жареной яичницы с луком — похоже, Белка совсем недавно отсюда убежала, не забыв перед этим перекусить.

— И что мы будем делать? — мрачно спросил Вано. — Очень уж сомневаюсь, что обыск этой лачуги нам что-нибудь даст. И уж тем более не верю, что здесь мы отыщем карту, на которой будет указан путь к убежищу профессора.

Я бухнулся на диван, который при этом вызывающе скрипнул.

— Эта девчонка сама нарывается на неприятности, — заметил я с раздражением. — Возможно, ей угрожает опасность. Но это не значит, что мы сейчас станем бегать по всему городу и разыскать Белку. Чтобы, как благородные рыцари, броситься в бой со злым профессором.

— Я все же склонен думать, что опасность грозит профессору, — возразил Вано. — И если Белка его вычислила, ему уже ничто не поможет. Гога с удовольствием предъявит ему обвинение. И твой гадкий хомяк в этом ему с удовольствием поможет. Даже если Угрюмый по-прежнему будет настаивать на своей виновности, никто его не признает виновным. Все шишки посыплются на Заманского.

— А это еще как сказать, — возразил я. — Заманский не глуп. Он легко может подготовить себе защиту, учитывая огромные связи. А уж если он и впрямь не виновен… Он приложит все силы, чтобы доказать свою непричастность к убийству. И никакой Гога не сможет воспрепятствовать этому. У Заманского наверняка среди знакомых есть прекрасные адвокаты. И он легко выйдет из игры. А кто останется? Только Угрюмый. Который добровольно сделал признание. И никому уже не будет дела — почему он взял вину на себя. Для Савнидзе ведь главное — повесить на свою башку лавровый венок и возвратить безукоризненную репутацию городу. А Модест Демьянович, наверняка, еще подготовит блестящую речь. В которой убедительно докажет, что их высоконравственный город приложил все усилия, чтобы спасти эту заблудшую душу. Но, видно, напрасно. Поскольку эта душа уже давно находилась на дне. А так как третьего не дано… И выбора нет тоже. Либо Заманский, либо Угрюмый…

Не успел я произнести последнюю фразу до конца. Как случилось непредвиденное. Неожиданно мы услышали шум в соседней комнате, в которую не заглянули по своей природной тупости. Этот шум был настолько внезапным. Что поначалу мы даже ничего не сообразили. Какой-то грохот, звон стекла, шлепок о землю…

Спотыкаясь, мы бросились на эти звуки. И вбежав в комнату, сразу же заметили открытое настежь окно и фигуру человека, шмыгнувшего за угол дома. Не сговариваясь, мы тут же распределили роли: я бросился к окну, легко перепрыгнул через него и упал в кусты, а Вано побежал к двери. Мы решили окружить незнакомца. И нам это удалось. Когда я обежал угол дома, то заметил Вано, который повалил наземь какого-то человека и чуть ли не уселся на него верхом. Я, перепрыгивая через кустарники и цветы, которых в Белкином саду было более чем предостаточно, в мгновение ока очутился возле своего приятеля. И тут же узнал поверженного врага.

— Ай да встреча, профессор! — улыбнулся я. — Вот уж никак не ожидал вас здесь встретить. Прекрасное вы подыскали убежище. Никто бы в жизни не скумекал, что вы прячетесь у девушки, которая вас ненавидит. А как же свое пребывание вы скрывали от нее самой? Прятались на время прихода Белки в кустах? А ночью, когда она засыпала, пробирались тайком в ее дом, чтобы прикорнуть на диванчике? Зря вы так рисковали профессор. Белка натура нервная, она плохо спит по ночам. Она могла вас запросто застукать. Или вы настолько боитесь холода и дискомфорта, что предпочитаете быть пойманным, нежели ночевать как бомж на улице. Я прекрасно вас понимаю! Южные ночи — такие холодные! А вы — такая утонченная натура…

Он не дал мне излить желчь до конца. И крикнул.

— Прекратите! Это уже не смешно!

— В убийстве я вообще нахожу мало смешного! — также резко оборвал его я.

Не знаю почему, но в эту минуту я был убежден на все сто, что Заманский и является убийцей. И доводы Вано, и мои подозрения, которые вселила в душу поганая кошка сомнений, показались в этот момент всего лишь нашими фантазиями. Профессор лежал на земле. И вид у него был отвратительный. Всклоченные немытые волосы. Грязный дорогой костюм. Красивое лицо скривлено, словно от зубной боли.

В этот момент он очень был похож на убийцу.

Наконец Вано помог ему подняться. Заманский даже не соизволил встряхнуть с одежды песок и пригладить свою шевелюру. Он неожиданно прямо посмотрел мне в глаза. Затем так же откровенно взглянул на Вано. И, уже обращаясь к моему товарищу, решив, видимо, что он более внушает доверия и менее похож на клоуна. Твердо заявил.

— Я должен идти.

Я не выдержал и расхохотался во весь голос.

— Как невинно и как наивно! Вы должны идти? А позвольте узнать, куда? У вас видимо срочное дело? Смею предположить, что вы еще кого-то не успели укокошить. Наверное, какого-то важного свидетеля и теперь пытаетесь наверстать упущенное. Может быть, вам помочь? Я могу, к примеру, подержать кирпич, пока вы будете связывать невинную жертву.

Заманский полностью проигнорировал мои насмешки. И даже не взглянул в мою сторону. Его взгляд по-прежнему был устремлен на Вано.

— Я хочу пойти в прокуратуру с признанием. Конечно, я могу позволить, чтобы вы сопровождали меня. Но тогда это уже будет выглядеть иначе. Вы, думаю, согласитесь со мной, что добровольное признание на данный момент — единственный для меня выход.

Вано хмурился, словно что-то соображая. Наконец он сказал.

— Профессор, вы сейчас бежали, чтобы отправиться в прокуратуру?

Заманский утвердительно кивнул. И я вновь рассмеялся.

— Вано, ты что спятил? Твое прямодушие меня поражает! Или ты впал в детство и стал верить всем людям на слово?!

— Прекрати, Никита! — грубо прервал меня товарищ. — Это не цирк. Мы должны разобраться…

— Не удивлюсь, что пока ты будешь разбираться, профессор успеет вытащить револьвер. И укокошит нас на месте.

Заманский в ответ на мои слова, покорно вывернул карманы, так же не смотря в мою сторону.

— Это уже лишнее, профессор, — ответил ему благородный Вано. — Лучше пройдемте в дом. Здесь нас могут увидеть. А там мы спокойно сможем поговорить.

Но профессор уперся как баран. Вновь доказывая, что его долг — немедленно явиться в прокуратуру. Иначе может быть поздно. К тому же он боялся, что вот-вот появиться Белка.

— О, вы стали чересчур пугливы! — по-прежнему изгалялся я. — Боитесь какой-то девчонки. Поверьте, пока вы с нами, она вас и пальцем не тронет. Мы сумеем вас защитить!

— Я ее не боюсь, — сухо отрезал профессор. — Я боюсь другого. Она может помешать мне пойти в прокуратуру.

Я присвистнул от удивления. А Вано, похоже, не удивился. Он по-прежнему морщил лоб, что-то соображая.

— Нет, профессор, — наконец строго и четко произнес мой напарник. — Пока мы от вас не узнаем всю правду, вы никуда не уйдете. И поверьте, ваше благородство никому не принесет пользы. Кроме настоящего убийцы. Думаю, вы не собираетесь ублажать преступника?

Заманский безнадежно махнул рукой, и торопливо направился в дом. Мы последовали за ним. На ходу я не переставал удивляться, бросая ехидные реплики.

— Благородство! С каких пор, Вано, убийство стало именоваться благородством. Не со времен ли Каина? Вполне возможно, что он тоже имел веские причины для убийства, если только капнуть поглубже…

Вано не слушал мой бред. Он по-прежнему хмурился и морщил свой большой лоб.

Тогда я принялся с жаром нашептывать своему товарищу, чтобы он немедленно раскрыл все свои карты, иначе я вообще не имею понятия, как себя вести и выгляжу полным дураком. С определением «полный дурак» Вано с радостной готовностью согласился. И заметил, что в моем случае («довольно тяжелом») самым верным будет молчание, так как времени на объяснения не было, а по ходу дела я обо всем догадаюсь сам, если не совсем полный кретин. Ну, если меня и можно было иной раз квалифицировать как «полный дурак», то определение «совсем полный кретин» — было уже слишком. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как полностью согласиться с приятелем. Замолчать, предоставив ему полную свободу действий.

Я уселся на тот же скрипучий диван, демонстративно забросив ногу за ногу. И поскольку меня так и подмывало съязвить что-нибудь этакое, я решил довольствоваться сигаретой. И жадно затянулся горьким дымом. Вано последовал моему примеру, хотя и собирался держать рот открытым. А профессор, конечно же, отказался. Он всю жизнь боролся с раковыми заболеваниями и не мог себе позволить такой пагубной привычки.

— Я вас слушаю, — наконец сказал Заманский. Его лицо вновь стало красивым и спокойным. — Вы хотели что-то узнать. Хотя я лично не имею малейшего понятия, что могу сообщить вам такого, что бы не мог рассказать в милиции.

— А мне кажется совсем наоборот, — возразил ему Вано. — Ответьте, профессор, с каким-таким признанием вы собираетесь явиться в прокуратуру?

Заманский пожал своими широкими плечами. И изобразил недоуменное лицо.

— Это же предельно ясно. Я хочу сделать признание в убийстве. Это я убил адвоката. Его убил я.

— Что же раньше вам мешало сделать такое признание? — продолжил вежливый допрос Вано.

— Пожалуй, страх. А еще… Я не думал, что Угрюмый возьмет вину на себя. Это уже слишком.

— И узнали о признании Угрюмого вы только сегодня. Не так ли? Подслушав наш разговор. Вы были в соседней комнате и все слышали.

Профессор молча кивнул.

— Но еще вы слышали другое. Например, что мой друг Никита заметил, что у обвинения нет выбора. Либо вы, либо Угрюмый?

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — растерянно пробормотал Заманский.

— Все вы прекрасно понимаете! — Вано слегка повысил голос. — Вы прекрасно слышали, как Никита разглагольствовал на эту тему. Как убеждал меня, что если вы выпутаетесь, Угрюмого запросто осудят. Поскольку он сомнительный тип с сомнительным прошлым и совершенно без связей. Если бы вы услышали, к примеру, что есть третье подозреваемое лицо, вы бы вряд ли стремглав бросили в милицию. Не так ли?

— Рано или поздно я бы сознался, — возразил ему Заманский. Но сделал это довольно неуверенно.

— Ах, ради Бога, не лгите! Вы не могли допустить одного, чтобы посадили Угрюмого! Вы не могли позволить, чтобы он второй раз за вас отдувался! Вы, как и Угрюмый, безусловно что-то скрываете и что-то знаете. Но вы не признавались в этом милиции, поскольку рассчитывали, что они докопаются до истины сами. К тому же, на ваше счастье, здесь оказались мы. Вот почему вы и настаивали на проведении расследования. Но вы никак не ожидали, что мы именно вас признаем виновным. Вы рассчитывали на что-то другое. На какую-то другую правду. Настоящую правду.

Вано сделал паузу, искоса посмотрел на Заманского и продолжил.

— И уж конечно, вы никак не ожидали, что Угрюмый возьмет вину на себя. Но дело приняло совершенно иной оборот. И слова Никиты о том, что выбора нет: либо вы, либо Угрюмый — подтолкнули вас к окончательному решению. Безусловно, вы понимаете, что можете выкрутиться. Особенно учитывая тот факт, что вы невиновны. Но тем не менее вы также четко осознаете, что Угрюмый, взявший вину на себя, сам не выпутается никогда. И поскольку третьего не дано… Вы приняли очень мучительное для себя решение, но, по-вашему, очень верное: признать себя виновным в свершении этого преступления.

— А вы считаете это решение неверным? — профессор не отрываясь смотрел на Вано.

— Безусловно. Более того, это чрезвычайно глупо с вашей стороны. Если не виноваты ни вы, ни Угрюмый, значит есть кто-то третий. И только остается выяснить: кто этот кто-то? Для этого мы с Никитой и задержались в этом паршивом городе. Где, поверьте, нам совсем не нравится наш отпуск.

Профессор вздохнул. И упрямо покачал головой.

— Вы никогда не найдете этого третьего. Но пока будете искать, Угрюмый может запросто умереть в тюрьме. Я же должен вернуть ему долг. Его здоровье уже один раз было подорвано из-за меня. И больше я не допущу, чтобы он хоть на один день там задержался. Поэтому я заявляю — адвоката убил я.

— Бред какой-то, — наконец не выдержал я. К тому же моя сигарета была уже выкурена, и я имел полное право высказать свое мнение. — Просто какой-то бред! Впервые такое вижу, чтобы двое дрались за право сесть на электрический стул. Ну, я слышал, что иногда дерутся за должность, за любимую девушку, за барахло. Но чтобы с пеной у рта доказывать свою виновность…

Наконец Заманский соблаговолил взглянуть на меня, и мне его взгляд не понравился. Он был одновременно и строгий, и обреченный.

— Вам этого не понять, молодой человек. Поверьте, чувство вины страшнее любой смерти.

— Ну, это для тех, у кого есть хоть капля совести. А у вас и у Угрюмого этого добра в избытке. Вот поэтому мы с Никитой и поможем вам. Но для этого вы должны рассказать, что произошло на самом деле в вечер убийства. Правда, предварительно я хочу задать вам другой вопрос. Почему вы в день похорон навестили Угрюмого? Зачем он вас вызвал?

— Честно я не смогу вам ответить. Я дал слово Угрюмому. Следовательно я не буду совсем отвечать.

Тут Вано не выдержал. Он раскалился до предела, как забытый на плите чайник, разве что не пускал пар. Но рожа его покраснела от негодования. И он даже стукнул своим кулачищем по столу.

— Черт с вами! — заорал он. — Идите, катитесь ко всем чертям! Бегите, расскажите Гоге, что это вы убийца. Вот он обрадуется! Но запомните, возможно, ваше признание не спасет Угрюмого! Он все изложил довольно четко, он далеко не глуп! А в вашу защиту поднимется вся общественность. Все ваши коллеги, уж мне поверьте. На Угрюмого всем плевать, а на вас нет! И если просочиться в прессу, что вы вот — вот спасете человечество от рака, всем уже будет глубоко плевать и на правду. Все, абсолютно все встанут на вашу защиту! А ваше признание будет расценено как благородный жест в защиту старого друга, которого вы когда-то несправедливо обидели! Запомните, ваше признание даже возвысит вас в глазах общественности! Вы станете для нее мучеником и героем! Но одновременно весь мир ополчиться против несчастного Угрюмого, и тогда его уже ничто не спасет! Так что давайте, бегите!

Профессор сидел, низко склонив голову и крепко обхватив ее руками. Он понимал правоту Вано. Но он колебался. Перед ним встал трудный выбор, и я это понимал. То, что ему предлагал Вано, было довольно рискованно. Вано не мог на все сто процентов утверждать, что будет пойман настоящий преступник. И если настоящего преступника не поймают. Профессор никогда не сможет себе простить, что у него был шанс спасти Угрюмого, но он им не воспользовался. Наконец он глухо выдавил. Скорее самому себе, чем нам.

— В конце-концов, я смогу покончить с собой.

Вано великодушно согласился, что в конце концов это тоже стоящий выход из возможного тупика.

— Вот именно. Но во всяком случае, прежде чем это сделать, вы доведете свою работу до конца. И многие люди будут спасены от этой страшной болезни. Но я вас уверяю, до такой крайности дело не дойдет. Мы обязательно разыщем этого подонка. И в этом сможете помочь только вы. Возможно, вы и дали слово Угрюмому. Но поверьте, мы тоже умеем хранить тайны. И к тому же, если вы примите наше предложение, возможно, на это пойдет и Угрюмый. Когда узнает, что мы намерены искать истинного убийцу. Поэтому я повторю вопрос…

— Не надо, — пробормотал профессор. — Я его прекрасно помню. Хорошо, я вам отвечу.

Профессор медленно поднялся. Тяжелыми шагами подошел к окну, за которым сгущались сумерки. И не поворачиваясь, глухо сказал.

— Почему ее так долго нет?

— Вы о Белке? — спросил Вано.

Он молча кивнул.

— Это была ее идея. Чтобы я скрылся… Все произошло так неожиданно, у меня не было даже времени подумать. В тот вечер… Когда некоторым образом меня разоблачили… Я и не собирался бежать, меня действительно интересовали бумаги адвоката. Мне казалось, там может быть скрыта разгадка этого преступления. И я с чисто профессиональным любопытством взялся читать его рукописи. Все столпились возле меня. Я помню, что Лили попросила девочку затушить последнюю свечу. По всей видимости она это сделала. А потом… Никто не обращал на нее внимания. И Белка обогнула толпу, подкралась к выключателю и выключила свет. Когда началась суматоха, Белка схватила меня за руку и потянула к выходу. Не знаю, почему ее послушался. Я уже говорил, у меня не было времени на размышления. Скорее, по инерции бросился к выходу. И укрылся в ее доме. Она меня умоляла не идти в милицию. Утверждала, что мне грозит опасность. Что нужно подождать, пока найдут истинного убийцу. Что ее отцу ничего не грозит. И я вынужден был с ней согласиться. Против меня было действительно много улик. К тому же и вы были уверены, что я убийца. Вы, на которых я больше всего надеялся. А утром девочка, по-видимому, узнала, что ее отец признал себя виновным. Но умолчала об этом. Она ни слова не сказала мне об этом! Это ужасно! Она так меня берегла!

— Видимо, она предполагала, что вы сразу же броситесь в милицию с признанием. И не хотела допустить этого, — заметил Вано. — Она вас очень любит. Даже не зная, вы ли ее отец.

Заманский вытащил из кармана носовой платок. И протер им влажные глаза.

— Об этом никто не знает. Эту тайну унесла с собой в могилу ее мать. Но я тоже… Тоже очень люблю эту девочку. И ради нее готов на все.

— И ради нее вы были готовы признать себя виновным?

— Да, конечно. Чтобы отпустили Угрюмого, человека, который не менее моего любит ее. И который тоже не знает, кто ее истинный отец. Но в этом он никогда не упрекал свою жену. Так что вы ошиблись, утверждая, что адвокат шантажировал меня и мать Белки тем, что все расскажет Угрюмому. Тот давно обо всем знал. Этим адвокат не мог его шантажировать.

— В таком случае, он мог шантажировать его тем, что все расскажет Белке, — опять вставил словечко я.

И вновь отрицательный ответ профессора.

— И этого быть не могло. Белка тоже давно обо всем знала. Когда Угрюмый сидел в тюрьме, я часто помогал им. И не только деньгами. Я поддерживал их морально. Вы можете упрекать меня во многих грехах. Но только не в этом. Я женился только потому, что знал, насколько Угрюмый любил свою жену. И она его любила не меньше. Я не хотел им препятствовать. Действительно чувствуя вину за то, что он сидит в тюрьме. Один. А ведь я должен был быть рядом с ним… Он сам настоял на этом. Он считал, что от того, что мы сядем вдвоем, легче никому от этого не станет. Напротив, будет прервана работа, семья окажется в нищете. Конечно, мой грех в том, что я тогда не настоял, чтобы посадили меня… А Белка давно обо всем догадывалась. Она не раз говорила об этом с Угрюмым. Когда я приехал сюда… Она редко виделась со мной, но она меня любила. Я это знаю. Угрюмый, конечно, ревновал меня к ней. И я старался не делать ему больно. Вот так… Адвокат ничем не мог нас шантажировать. А Угрюмый по-прежнему не хотел причинить мне боль. Он не мог убить адвоката, во-первых, потому, что они сдружились в последнее время. И для этого были веские причины. Во-вторых, он не мог подставить меня. Я был нужен его дочери.

— Да, это ясно, — кивнул Вано. — Я давно понял, что адвоката с Угрюмым сблизила их болезнь. И безусловно Угрюмый, зная о своей скорой смерти, нуждался в вас. Потому что вы оставались единственным на земле близким человеком для этой девочки.

Профессор Заманский вздрогнул. Приблизился к столу. И налил себе из графина воды. При этом его руки сильно дрожали.

— Вот мы и подошли к главному, — таким же дрожащим голосом произнес он. — К самому главному. Вы ошибаетесь, молодые люди. Угрюмый и адвокат были очень разными людьми и их бы вряд ли сблизила эта болезнь. Во всяком случае из-за этого Угрюмый не завел бы близкую дружбу с адвокатом. И не так уж он боится смерти. Все гораздо сложнее… Дело в том… — профессор громко сглотнул слезы. И вновь вытер мокрое от слез лицо. — Дело в том… Что я, как и вы, ошибался. Конечно, с моим опытом… Я находил все признаки болезни у Угрюмого. Но скорее, эти признаки были психологическими. Он как бы только чисто психически перенес их на себя. Словно хотел вызвать у себя эту болезнь, чтобы ее отвести от близкого человека…

— Что вы хотите этим сказать! — выкрикнул я. Мое сердце от волнения готово было выскочить из груди. Я не хотел этого услышать. Но я услышал.

— Да, именно этот так. Больна Белка. Больна этой страшной болезнью, — профессор повторил это два раза. И его слова прозвучали увереннее обычного. Словно он хотел раз и навсегда освободиться от этих слов, причиняющих ему невыносимую боль.

Наступила долгая пауза. Профессор, казалось, даже слегка успокоился. Он неподвижно стоял вглядываясь в одну точку на стене. Я сидел, до боли сжав кулаки. Пожалуй, только Вано был в состоянии соображать. И постарался поскорее нарушить эту мертвую тишину.

— Вы об этом узнали, когда Угрюмый вызвал вас в тюрьму, в день похорон адвоката?

— Да, именно так, — кивнул профессор. — Он сослался на острые боли. Но я чувствовал, что ему надо мне что-то сказать. Я чувствовал, что он что-то видел в тот вечер. Поэтому я приказал охранников оставить нас с «больным» наедине, поскольку вынужден был провести осмотр. При этом даже если больной и подозреваемый, он не нуждался в зрителях. Вот тогда Угрюмый мне все и рассказал. Я как и вы был шокирован, если не сказать больше — я был убит… Белка с виду очень здоровая девочка, в ней очень много жизни. И эта чрезмерное жизнелюбие не позволило мне подозревать о болезни. Но об опухоли знал только доктор Ступаков. Именно он сообщил об этом Угрюмому. И тот взял с него слово молчать. Ступаков сдержал слово. В отличие от меня…

— Не вините себя, — хмуро сказал Вано, — вы правильно сделали, что все рассказали. Возможно, отсюда и следует плясать.

— Я не понимаю, о чем вы, — профессор растерянно захлопал ресницами. — Но, во многом здесь кроются ответы на вопросы, которые возникли у вас. Вы шли по ложному следу. Угрюмый сблизился с адвокатом именно из-за болезни дочери. Но сказал, что болен именно он. Они подолгу беседовали об этом. О смерти, о физических недугах, вызванных болезнями, о шансах на спасение. Поэтому Угрюмый бы не посмел убить человека, страдавшего от рака. Человека, у которого была такая же болезнь, как и у его дочери. Он мне рассказал об этом в нашу последнюю встречу. И тогда он у меня прямо спросил, есть ли шанс на спасение Белки. Попросив ответить честно. Я честно ответил, что есть. Я ему сказал, что стою на грани большого открытия, что вот-вот найду лекарства от этой болезни. И смогу спасти эту девочку. И многих других тоже.

— И после этого Угрюмый взял вину на себя, что спасти вас от тюрьмы, — продолжил я за него.

— Да, но я случайно об этом узнал от вас. Хотя конечно, следовало предположить, что Угрюмый пойдет на это. Ведь именно поэтому он не рассказал всю правду в милиции.

— Он вас подозревает.

— Более того. Он уверен, что это я убил адвоката. Он видел меня в тот вечер. Но он скрыл этот факт из-за Белки. Он знал, что я продолжаю наше общее дело. И когда убедился, что я смогу совсем скоро завершить его, окончательно решил меня спасти.

— У него есть веские основания утверждать, что убили вы?

Профессор вяло кивнул. И рассеянно потянулся за сигаретой. Забыв что он давно бросил курить. Вытянув из пачки одну, тут же бросил ее на стол. И тяжело вздохнул.

— Но я за это на него зла не держу. Я бы на его месте, пожалуй, подумал так же. Слишком уж все очевидно выглядело.

Заманский вновь приблизился к окну. Слегка его приоткрыл и тут же плотно закрыл. Словно чего-то испугавшись. Словно боясь, что слова, которые он должен произнести, поглотит ветер и разнесет по всему городу.

За окном вечерело. На небе стали появляться первые звезды. Мы по-прежнему сидели, не зажигая свет. Не из-за конспирации. Просто казалось, что в темноте легче говорить правду, потому что правда, как правило, легче рождается в темноте…

Тогда был похожий вечер. Зажглись звезды. Дул прохладный южный ветер. В это время года юг обычно компенсирует дневную жару холодными ранними вечерами.

Профессор знал что внизу собралась компания почетных жемчужан. Но он к ним не хотел спускаться. Не потому, что не любил их. Просто эти люди казались ему чужими. Он неплохо относился к ним, к их высоким моральным принципам. Просто ему казалось, что люди не совершающие ошибок, гораздо реже способны понять других, на них непохожих.

Профессор, дождавшись, когда все соберутся внизу. Когда отужинают и наконец-то устанут интересоваться, почему он не спустился к ужину. Постарался незаметно выскользнуть через черный ход во двор гостиницы. И оттуда прямиком направился на кладбище. Он это проделывал каждый вечер с тех пор как поселился в Жемчужном.

Этот вечер был подобен тысячам других вечеров в этом городе. Профессор так же думал об этой страшной болезни, причины которой так и оставались неясными. Болезни, которую никто никогда еще не смог излечить. Он думал о Угрюмом, который долгое время провел в тюрьме и, возможно, поэтому заболел. Он думал об адвокате. И еще о многих людях, которые ушли безвременно, но которых можно было бы спасти. Если знать одну формулу. Формулу жизни.

Он, как и Угрюмый, всегда мечтал чтобы эта формула была найдена. И еще Вера… Которую он так любил. И всегда посещал ее могилу. Она умерла от болезни сердца. Но кто до сих пор может ответить, что такое болезнь сердца? И не связана ли она с раком. И это — не одно ли и то же? И не есть ли в мире только одна болезнь, которой дают разные названия и по-разному лечат? И насморк, и грипп, и гипертония, и гастрит, и рак… Не одна ли это болезнь? И не ее ли одну придумал Бог, чтобы мы со всем этим разобрались и привели под общий знаменатель. Если это так, то отчего она появляется?..

Об этом думал профессор Заманский, идя на кладбище. Такие же мысли приходили ему в голову и на обратной дороге.

Но он никогда не смог бы предположить, что в его комнате, где так уже все стало привычным, где повсюду царят его формулы и где он как всегда надеялся проработать до утра, его ждет нечто страшное. Оно всегда приходит, когда мы его не ждем.

В его номере лежал убитый адвокат. Профессор бросился к нему, но понял что того ничто уже не сможет спасти. Шею адвоката перетягивал какой-то шнурок или лента. Адвокат был мертв. Единственной мыслью Заманского была мысль о спасении, хотя он все уже понял. Он бросился звонить: не все ли равно куда, в скорую, милицию?.. Он плохо помнит. В конце концов он оставил телефонную трубку в покое. И стал лихорадочно соображать. Больные, бредовые мысли. И единственная отчетливая — мысль о наказании, о том, что все посчитают его причастным к преступлению, а, возможно, и самим убийцей.

А он очень хотел завершить свою работу. Конечно, это его не оправдывает. Но он очень этого хотел. Это была единственная мысль. Это была единственная ошибка. Это было молниеносное решение под воздействием сильнейшего стресса. Он, даже не оглядываясь по сторонам и не думая, что его могут заметить, вытащил труп через черный ход и оттащил к ближайшим деревьям. Он вновь посмотрел на шнурок, опоясавший шею задушенного, но не в состоянии что-либо соображать, бросился назад в гостиницу.

Вот тогда его, убегающего, заметил Угрюмый. И — лежащего на земле адвоката. Он бросился к нему и, приблизившись, увидел, что тот мертв. Он понял, что его убил Заманский. Но вспомнив о своей дочери, которой никто не может помочь кроме профессора. Он стащил с шеи убитого шнурок, который, по его разумению, наверняка принадлежал Заманскому, и забросил его подальше в кусты. Неизвестно на что рассчитывал Угрюмый. В любом случае надежда на спасение дочери была в руках одного Заманского.

А потом раздал душераздирающий крик Ли-Ли. И Заманский испугался. И не сразу выбежал на улицу, сославшись впоследствии на действие снотворного (которое он никогда не принимал). Позднее Заманский все-таки оказался среди людей, окруживших труп. К этому времени он уже осознал, что адвокат был задушен шнурком одного из его ботинка. Он видел, что арестовали Угрюмого. И понял, что вновь подставляет Угрюмого. Который в свою очередь вновь пытается его спасти…

В результате дурацкого поведения они оба оказываются в тупике. И оба — под подозрением. Сначала — Угрюмый. Затем — Заманский…

— Все остальное вы знаете, — устало произнес профессор, вглядываясь в ночную даль. Над которой так не кстати, жизнеутверждающим ярким фейерверком рассыпались звезды. — Возможно, вы мне не поверите, я не обижусь. В любом случае я хотел взять вину на себя… В любом случае мне терять нечего…

— Я вам верю, — тихо сказал Вано. — И вам есть, что терять… Это ваша дочь… Впрочем, и Угрюмому есть что терять. Потому что это и его дочь тоже…

— Она счастливая девочка, — вставил я глупую фразу, скорее чтобы перебить усиливающуюся гнетущую атмосферу. — У нее два отца. И обоих она очень любит…

Дверь с шумом распахнулась. С шумом ворвался вечерний ветер. С шумом наполнил комнату свежий вечерний воздух, перемешанный с запахом вечерних фиалок. С шумом в дом ворвалась Белка.

Она нас не заметила, нет она знала, что мы существуем. Но для нее мы не существовали. Она бросилась к профессору и со всей силы обняла его за шею. Словно пытаясь защитить. И наконец повернула голову к нам.

— Вы пытаетесь его арестовать, — закричала она. — Он ни в чем не виновен. Если бы я только знала… Я бы никогда не просила вас об этом… Вы!.. Это вы подставили моего отца!..

— Завидую девушке, у которой два отца, — не выдержал я. — Не каждая может этим похвастаться. И не каждая сможет с этим смириться. Ты, наверное, очень хорошая девушка. И несмотря на колледж, который ты закончила с отличием, смею предположить, что все-таки ты полная…

Белка не дала мне произнести это очень верное определение. Она подскочила ко мне. Схватила за плечи. И стала трясти со всей силы. Надо сказать, что сил в этой девушке было предостаточно, несмотря на всю ее обреченность.

— Ты сам полный дурак, — закричала она, — Ты идиот! Круглый придурок! Да, я просила тебя спасти отца. Но я не думала, что второго ты подставишь под пулю! Я тебя ненавижу!

В этот миг я ее тоже ненавидел. И, следуя показанному примеру, схватил ее за плечи. Не знаю, как получилось, но мы оказались в объятиях друг друга. И после того, как закончили трясти друг друга за плечи, все-таки крепко обнялись. С такой силой, что мне показалось, что еще немного и — задохнемся.

— Никита, — прошептала она, вырываясь из моих объятий. — Никита, ты же не арестуешь моего отца?

— Какого из них, — вновь некстати пошутил я.

Но она не ответила на мою шутку. И очень серьезно ответила.

— Обоих.

Я нарочито громко вздохнул.

— Ну, если хотя бы одного… Еще бы пожалуй был шанс. Но обоих арестовать я не в состоянии, поскольку у них мало общего. И вместе они вряд ли смогли душить адвоката, разве что один держал, в второй…

— Ты неисправим, Никита. И за это…

Она не закончила, не конкретизировав «это». Но я догадался. Об этом, наверное, догадались все. И все, по-моему, облегченно вздохнули. Поскольку наша любовная идиллия разрешала многие проблемы. У нас не оставалось иного выхода, как искать истинного убийцу. Третьего, кто никоим образом не связан с Угрюмым, Заманским и адвокатом. А поскольку я был уже почти влюблен в эту сумасшедшую девчонку, мне ничего не оставалось, как идти у нее на поводу и спасать двух ее отцов. Хотя я по-прежнему склонен был думать, что на свете должен существовать только один отец. Как и одна мать. Но Белка, похоже, в этом со мной не соглашалась.

Мы, как истинные заговорщики, укрывшиеся на подпольной квартире, стали составлять план дальнейших действий. Наконец, предусмотрев все детали, я и Вано распрощались с Белкой и профессором. Не забыв предупредить, чтобы Заманский не смел даже высовывать и носа на улицу.

Тем временем мы прямиком направились в городскую тюрьму. Нам необходимо было встретиться с Угрюмым. Поскольку я клятвенно пообещал Белке вытащить ее первого отца из тюрьмы. Чтобы она зажила весело и счастливо сразу с двумя папочками, подозреваемыми в убийстве.

Уломать Гогу на свидание с Угрюмым было довольно сложно, учитывая позднее время суток. И нам ничего не оставалось, как пообещать ему представить полный отчет о беседе с Угрюмым. Именно это окончательно подкупило Гогу, и он сломался. На всякий случай я попросил Гогу убрать из комнаты «для свиданий» нахальный «жучок». Гога даже изобразил негодование на своем милом лице: как, его так подло подозревают в подслушивании?! И мы сделали вид, что поверили в его чистые помыслы. Хотя давно приготовили домашние заготовки.

Угрюмый выглядел еще более угрюмым и уставшим. Казалось, ему уже вообще на все наплевать, лишь бы поскорее закончилось это дело. Рассчитывая однако, что письмо, принесенное мною, его немного взбодрит, я не ошибся. Так оно и получилось. Пока Угрюмый читал эпистолу профессора, в котором кратко, но достоверно и убедительно тот изложил все, что случилось с ним, начиная с вечера преступления и заканчивая нашим визитом. Мы с Вано тем временем делали вид что допрашиваем Угрюмого. И надо отдать должное он мгновенно сориентировался в ситуации и, читая, умудрялся одновременно отвечать на наши вопросы.

— Поскольку у нас есть некоторые основания предполагать, что Заманский непричастен к преступлению, — говорил я так нарочито громко, что у «жучка», по моим расчетам, должны были бы лопнуть перепонки. — Мы намерены искать истинного убийцу. И для этого вы должны нам рассказать всю правду. Только правда поможет не только вам и вашей дочери, но и ни в чем неповинному человеку. И я взываю к вашей совести. Я понимаю, что вы умолчали о том факте, как видели Заманского, отправлявшегося на кладбище. А в это самое время через черный ход некто проник в гостиницу и убил адвоката. Я понимаю, что вы скрыли о том факте, как видели потом вернувшегося Заманского, переносившего труп и оставившего его поодаль от гостиницы. Вы безусловно хотели, чтобы мы остановились только на моменте, когда Заманский тащил труп. Чтобы подставить ни в чем неповинного профессора. Вы ему мстили за Веру. И все же…

Я тут же черкнул пару слов Угрюмому. Тот прочел и молча кивнул. Этот парень все ловил на лету. Не знаю, поверил ли он в истинную невиновность Заманского. Но выбора у него не было. Поэтому Угрюмый не только поддержал мою ложь на счет того, что кого-то видел, но пошел даже дальше.

Его слова зазвучали настолько убедительно, что я сам готов был в них поверить. Осложняло ситуацию только то, что ложь, придуманная Угрюмым, создавала некоторые трудности и ограничивала круг подозреваемых. А я не хотел, чтобы под подозрение попали еще какие-то ни в чем невиновные люди.

— Хорошо, я вам скажу правду. Тем более, что вы уже итак многое знаете, — кивнул Угрюмый. — Действительно, все было так, как вы говорите. Почти так. Я в тот вечер в самом деле крутился у гостиницы. У меня была назначена встреча с адвокатом. И я в самом деле кое-кого видел… Заманский вышел и направился к кладбищу. После него вышли остальные. И якобы разбрелись по домам. Я спрятался, чтобы подождать, когда вернется адвокат. И тут за забором я заметил человека. Он незаметно прокрался к черный ходу гостиницы и зашел туда. Вскоре после этого вернулся адвокат и, стараясь так же остаться незамеченным, последовал за ним. Через некоторое я увидел, как первый посетитель вышел. Я так и не смог увидеть: мужчина это или женщина. Поскольку поверх одежды был наброшен широкий плащ с капюшоном, похожий на мой. Адвокат не появлялся. Вскоре я заметил профессора. Который возвращался основной дорогой, но почему-то так же зашел в гостиницу через черный ход. А через несколько минут он вытащил из гостиницы труп… Я уверен, что этот неизвестный, он или она, был одним из гостей. Собиравшихся в тот вечер в гостинице.

Я нахмурился.

— Вы не можете быть в этом уверены.

И тут же написал Угрюмому: «Вы ведь не видели этого незнакомца? Вы все солгали, чтобы спасти профессора? Какого черта вы стараетесь очернить тех, кто был в тот вечер в усадьбе?»

Он мне ответил, тоже в эпистолярном жанре: «Да, я не видел незнакомца, я видел только профессора с трупом на плече.»

— Тогда какого черта вы утверждаете, что это был кто-то из гостей?! — я гаркнул так, что слушатель «жучка» наверняка подскочил на месте. Угрюмый вновь обратился к эпистолярному жанру:

«Мы сможем помочь профессору только в том случае, если подозрение падет на другого. Самыми конкретными в этом случае является эта компания, которую, кстати, я не могу терпеть».

Похоже, Угрюмый и впрямь не верил в невиновность Заманского. Но вслух он высказал довольно дельную мысль.

— Вы спрашиваете, почему я это утверждаю? Что виновный кто-то несомненно из гостей? — язвительно переспросил Угрюмый. — Но вы же детективы. Удивительно, что вы не смогли прийти к столь логичному выводу. Посторонний бы так не поступил. Он бы сразу проник в комнату профессора, не дожидаясь, пока разбредутся гости. Это было бы безопаснее. Поскольку он не мог знать, когда вернется профессор. К тому же посторонний не мог знать, вернется ли адвокат. И вообще ему нужно было быть уверенным, что все разбредутся по домам. И он со всеми вышел на главную улицу. Убедился, что все разбрелись. Он знал, что у адвоката встреча с Заманским. Возможно, тот сам ему об этом сказал. Заметьте, все пришли к выводу, что адвокат ждал к ужину Заманского. И хотел с ним поговорить. Вот убийца и проник через черный ход, дождался адвоката и задушил его. И это мог быть только один из гостей. К тому же, если бы это был посторонний, я бы непременно его заметил. Он, наверняка бы, следил за этой компанией. Но убийца как ни в чем не бывало вышел со всеми.

Пожалуй, Угрюмый был прав. Я тоже склонялся к мысли, что это был один из гостей. В этом городе только эта компания была тесно связана с друг другом. И посторонний действительно поступил бы иным способом.

Оставался последний вопрос, который мог окончательно снять подозрения с Угрюмого. И который мы должны были задать специально для любопытного «жучка». Это был самый трудный вопрос. Для меня он тоже был очень болезненным. Поэтому я перевел взгляд на Вано. И взглядом попросил взять эту неблагодарную миссию на себя.

Вано вздохнул. И тоже чересчур громко пробасил. Чтобы его наверняка услышал наш друг «жучок».

— В таком случае ответьте. Вы не любили профессора. Вы даже не рассказали всю правду, чтобы подозрение пало на него. И все же в последний момент вы вдруг решили его спасти, взяв вину на себя. Чем это было вызвано?

Угрюмый вздрогнул, дрожащей рукой прикурил сигарету. И жадно затянулся едким дымом.

— Я обязательно должен на это ответить?

Я развел руками и отвел взгляд.

— Обязательно, — ответил за меня Вано. — Иначе ваши действия лишены всякого смысла. Иначе вам могут не поверить, равно как и не поверить Заманскому.

— Хорошо. Я отвечу, — твердо сказал Угрюмый, все-таки решившись на это. — Только вы должны мне пообещать, что это останется тайной. Во всяком случае для моей дочери.

Мы пообещали. И он рассказал про болезнь Белки. Про то, что он надеется только на профессора. Про то, что только Заманский может ее спасти.

На этом наше свидание закончилось. В коридоре нас поджидал Гога Савнидзе, который не мог скрыть своего волнения. И уж конечно не мог скрыть, что уже все знает о нашем разговоре.

— Черт побери! — рявкнул он. — Какого черта! Какого черта я должен доверять этому уголовнику!

— Он разве что-нибудь успел вам рассказать, — самым невинным образом спросил я.

— Достаточно того, что он вам наплел!

— Вы телепат, Гога?

— Пошел к черту, — шеф милиции покраснел от злости. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. И не пытайся разыгрывать передо мной комедию!

— По-моему, комедию разыгрывали вы, утверждая, что наш разговор не прослушивается.

— Ах ты, мой мальчик, — скривился Гога. — Святая невинность! Ты никогда в жизни не слышал, что мы обязаны прослушивать все разговоры. Чтобы такие умники, как вы, не смогли что-либо скрыть от следствия.

— Но раз тебе все известно, — вступил в нашу утонченно-философскую беседу Вано, — полагаю следует отпустить Угрюмого.

— Черта с два! — взревел Гога. — Он мог вам наплести, будто видел, что это я огрел адвоката кирпичом по голове. И вы бы тоже поверили?

— Во-первых, адвоката задушили, — невозмутимо возразил я. — Во-вторых, ты, насколько я помню, всегда сомневался в виновности Угрюмого. И скорее был склонен подозревать профессора. Или ты берешь свои слова обратно? Я думаю, весь город уверен в том, что Угрюмый не убивал. Сомневаюсь, что если еще некоторое время продержишь в тюрьме невиновного, особенно после его окончательного чистосердечного признания, это пойдет на пользу твоей репутации. Кстати, он может и заболеть. А может и нечаянно умереть в тюрьме. И что ты тогда станешь делать со своей совестью хранителя правосудия?

— К тому же, — заметил Вано. — Нам полагается некоторая сумма за то, что мы копаемся в этой грязи. И, заметь, частенько раскапываем важные факты. Так вот. Полагаю, эту сумму можешь пока взять под залог освобождения Угрюмого. А мы поможем тебе найти профессора. В этом нам помогут и Белка, и Угрюмый. Возможно, он к ним и обратиться, поскольку в городе у него больше нет близких людей.

— М-да, возможно, — промычал Гога, покручивая свой пушистый ус. — Где носят черти это светило науки! Ему уже давно пора занять местного Угрюмого!

— А вот в этом мы как раз сомневаемся, — заметил я. — Надеюсь, дружище, ваш «жучок» не переврал факты, пересказывая тебе, что видел в тот вечер Угрюмый!

— Нет! Не переврал! Но вполне мог приврать Угрюмый. Хотя я лично сомневаюсь, что он настолько влюблен в Заманского. И потом даже если он сказал правду. Этим убийцей все равно вполне мог оказаться и профессор! Он вполне мог выйти через черный ход, якобы по направлению к кладбищу. Затем набросив на себя этот чертов плащ, вернуться! Придушить адвоката. Снять плащ и уже идти по главной аллеи, как профессор Заманский. Разве нет, черт побери!

— Конечно, возможен и такой вариант, — кивнул я. — Если бы только Угрюмый не увидел две фигуры одновременно.

— Но он почему-то об этом не сказал, — съязвил Гога.

— Возможно, он был взволнован, возможно, не придал этому значения, а возможно, опять же в глубине души хотел, чтобы мы усомнились в невиновности профессора. В любом случае существует третий. И в любом случае мы отсюда не уедем, пока не разыщем его.

Гога мрачно смотрел на нас.

— Боюсь, ребятки, что вы гоняетесь за призраками. И все гораздо проще. Либо Угрюмый, либо его бывший дружок Заманский. А еще, возможно, что они просто сговорились. И настолько нас запутали, что нам теперь очень трудно выбраться из этого болота. Особенно, если туда влезать добровольно. И если вы там увязните, будьте уверены, я вам руки не подам.

— Спасибо на добром слове, — усмехнулся Вано. — И все же мы попробуем. И начнем с того, чтобы вновь побеседовать со сливками вашего общества. Может быть, что все-таки кто-то из них видел, как его сосед, так и не дойдя до дома, завернул обратно. Хотя я сомневаюсь, что они нам все выложат.

— Я тоже в этом сомневаюсь, — проворчал Гога. — Поскольку уверен, что никто из них не замешан в этом грязном деле. Я давно знаю этих людей, они у меня на ладони. К тому же не забывайте, что я тоже был в тот вечер со всеми. И могу вам определено отметить, что каждый отправился в сторону своего дома.

— Но это не значит, что вы каждого провожали домой за руку.

— Ладно, — Гога махнул рукой, не желая продолжать этот бессмысленный спор. — Так и быть. Устрою вам вечером свидание со всеми. Может, кто что и вспомнит.

И он резко повернулся к нам спиной, намереваясь сбежать.

— А как же Угрюмый? — ласково промурлыкал я.

— Надеюсь, вы не думаете, что я его отпущу на ночь глядя?

— В таком случае, вы сильно рискуете, Гога, — продолжать мяукать я. — А вдруг несчастный сегодня ночью скончается в тюрьме. Кто за это будет в ответе?

— Черт с вами!

И Гога бросился от нас прочь. Похоже, мы ему изрядно поднадоели. Впрочем, он нам не менее. Только на улице мы спокойно вздохнули. И Вано заметил.

— Все складывается довольно удачно. Они все сегодня соберутся и ничто, и никто не помешает потихоньку вытащить лабораторию профессора по частям, чтобы тот смог продолжать опыты. Хотя, я думаю, в целом эта встреча будет бесполезной.

Я молча согласился с другом. Жемчужане обожали поговорить. Но когда разговоры касались дела, они набирали в рот воды. Возможно, все они чего-то боялись. Или кого-то… Но тогда спрашивается: кого?

До назначенной встречи оставалось еще предостаточно времени. Поэтому мы успели предупредить Белку о том, чтобы она пришла вечером в гостиницу со своим отцом. Услышав о том, что Угрюмый скоро будет дома, Белка бросилась мне на шею. И расцеловала, правда совсем по по-детски и очень неумело. Похоже, она больше не намеревалась скрывать свои чувства, что меня далеко не радовало. Поскольку женитьба пока не входила в мои планы. А факт появления у Белки сразу двух отцов, безмерно пекущихся о ее будущем, грозил тем, что они могли бы силой потащить меня под венец. Дабы не портить репутацию дочери, которая сама себе ее испортила добровольно и уже давным-давно. Но все же мне безумно нравилась эта девушка. И я как всегда стал таять от ее жарких прикосновений. И чтобы окончательно не превратиться в лужицу, поспешил удалиться. Нам с Вано еще предстояло обдумать детали предстоящего вечера.

Все собрались вовремя. Сливки Жемчужного старательно делали вид, будто безмерно рады, что мы остались в их городе. Но поскольку мы не превратились еще в полных идиотов, то сообразили, что им настолько же это нравиться. Насколько и нам наш отпуск. К тому же я подозревал, что слух о том, что существует третий, истинный убийца, который к тому же наверняка находится среди них, уже вошел в массы. И каждый из жемчужан старался пожать нам руку. Путаясь в комплиментах о нашей честности и порядочности.

Последним прилетел Сенечка Горелов. Он сразу отвел меня в сторону. Его глаза возбужденно блестели.

— Никита! Здорово, что вы остались! — взахлеб затараторил он. Похоже он был единственный, кто искренне этому радовался. — Конечно, я где-то сожалею, что убийца — не профессор. Честно тебе скажу, было бы здорово, если им оказался все-таки он. Это была бы настоящая сенсация! Я уже даже придумал роман на эту тему. Человек, спасающий человечество от гибели. Сам же потихоньку мочит каждого из тех, кого собирается спасти. Здорово, правда? Правда, я еще не придумал, с какой целью он это делает.

— Тебе это уже и не понадобится, — ответил я.

— Увы, — вздохнул Сенечка. — Я уже слышал, что это не он. Более того, я слышал, что это кто-то из нас. Здорово! Расследование продолжается. Правда, честно тебе скажу, мало кому это нравится. Ты же сам знаешь, что здесь все предпочитают, чтобы пороки города были сокрыты. Иначе Жемчужному уже никогда не подняться. И он навсегда потеряет репутацию города высокой морали. Хотя, если честно, я этому даже рад. Наконец-то можно будет спокойно напиться, не оглядываясь на дверь.

— Ну, в этом есть и отрицательные стороны, — улыбнулся я. — Например, мэр уже сможет не сдерживать свои чувства. И только самому Богу известно, сколько их у него накопилось. В лучшем случае, он поставит крест на твоей карьере. В худшем — просто прибьет.

Сенечка расхохотался во весь голос и хлопнул себя по коленке.

— Черт побери, Никита! Ты подкинул прекрасную идею для моего романа. Люди, так долго скрывающие свои пороки, наконец не выдерживают. У них в душе накопилось столько всякой гадости, что они напропалую начинают друг другу устраивать всякие мелкие пакости, которые заканчиваются крупными — убийствами и отравлениями. В итоге этот город превращается в настоящее змеиное логово, рассадник преступности и разврата. Мораль: ложь всегда порождает грязную правду. Каково?

Я отрицательно покачал головой.

— В таком случае, уж лучше ложь.

В том, что ложь далеко не лучшее, я вскоре убедился. До ужина мы с Вано успели поговорить с каждым наедине. Как мы и предполагали, никто ничего стоящего не сказал. Ответы были односложными и практически одинаковыми. И сводились к одному. Жемчужане единодушно утверждали, что каждый из них ушел в тот вечер домой, и никто ничего подозрительного не заметил. Впрочем, возможно, они и не лгали. Я очень сомневаюсь, чтобы преступник на глазах у всех демонстративно развернулся на З6О градусов и бросился назад в гостиницу, не забыв при этом громогласно сообщить, что он бежит убивать адвоката. И все же напряжение витало в воздухе. И рассеялось только когда все уселись за стол и принялись за еду. Тогда пошел более менее непринужденный разговор, в основном о прекрасных кулинарных способностях Ли-Ли, которая прекрасно готовит чесночный соус и малиновое желе. В этом я был полностью солидарен с жемчужанами.

Волна напряжения вновь накатила, когда в гостиную вошли Белка и Угрюмый. Пожалуй, никто их не ждал. Все оторопело уставились на сомнительную парочку. И все же горожане вынуждены были проглотить и это. Поскольку каждый в некотором роде чувствовал свою вину перед Угрюмым. А некоторые даже сказали пару ласковых слов Белке и ее папаше, поздравив с освобождением.

И Угрюмый, и Белка, видно, не держали зла на своих земляков и вели себя очень дружелюбно. Белка даже вспомнила, что когда-то закончила самый престижный колледж. И в ее лексиконе появились новые слова, типа: «пожалуйста» и «извините». Чем она окончательно добила жемчужан. А уже когда зашла речь о профессоре, все окончательно признали Белку с Угрюмым и негласно включили их в свой коллектив. Поскольку Белка и Угрюмый полностью поддержали мнение земляков, что профессор — темная личность и его побег является ничем иным, как признанием прямой или косвенной вины. А при заявлении Белки о том, что она станет помогать правосудию в поисках преступника, кто-то даже умудрился ее ласково назвать «милая девочка». А дочь мэра, Полина, даже предложила ей сыграть в четыре руки дуэт Лизы и Полины из оперы Чайковского «Пиковая дама». Галка же, племянница доктора Ступакова невинно предложила Белке сходить с ней в киношку. Я мысленно представил, что это может быть за киношка, вспомнив, как она заворожено смотрела более чем неприличный фильм в компании мэра. Но в любом случае, молодежь Жемчужного наконец-то соизволила принять Белку в свою компанию. И я этим был вполне доволен.

В общем вечер получился довольно бессмысленным. Хотя нельзя и отрицать некоторых положительных моментов, которых мы достигли. Во-первых, после такой артподготовки уже вряд ли бы кто стал подозревать, что Заманский мог прятаться в доме Угрюмого. А во-вторых, мы с Вано поочередно и незаметно для всех вытащили все необходимые приборы профессора, упаковав их в большую коробку. Бумаги и папки мы сложили в Белкину сумку.

И все же на этом вечер не закончился. Во всяком случае для нас. Перед тем как разбрестись, чета Кис-Кис предложила всем выпить на дорожку традиционный мятный чай. В который раз подчеркнув, что он не только укрепляет организм, но и успокаивает. Похоже, в успокоении нуждались все. И все с воодушевлением согласились.

На стол был поставлен керамический чайник, расписанный замысловатыми узорами. И Ли-Ли своей пухленькой ручкой принялась разливать душистый ароматный чай. Жемчужане, разбившись на группки и беседуя каждый о своем, грубо говоря — как на базаре, принялись за чаепитие. Я же, едва поднеся чашку к губам, невзначай поморщился. Мята на меня не действовала никак: ни взбадривала, ни успокаивала. Я с детства не переносил ее запах. И меня всегда слегка от него мутило. Поэтому, чтобы не обидеть добродушную хозяйку, я незаметно отставил чашку. И вновь принялся тихо обсуждать с Вано план дальнейших действий. Вано, похоже, чаёк зашел на славу. Так как он опрокинул и мою чашку с душистой мятой. После этого, мы, пожелав всем спокойной ночи, поднялись к себе в комнату.

— Знаешь, — я устало бухнулся на диван и забросил руки за голову, продолжая начатый еще за столом разговор. — Слишком уж они мечтают, чтобы виновным оказался Заманский. Впрочем, это еще можно понять. Он — приезжий. И им выгоднее всего, чтобы преступление совершил именно чужак. Поскольку в этом случае не падает тень на репутацию их города. К тому же многие только спят и видят, чтобы преступление оказалось громким, сенсационным. А таковым его может сделать опять же профессор — светило науки, гений, попросту говоря. Ну, допустим в книгу Гиннесса это преступление не попадет. Но, событием года вполне может стать… Они ужасно бояться, что преступником может быть не Заманский. В таком случае, подозрение падает на каждого из них, а они не могут этого допустить. Даже в мыслях. Они боятся рушить свой иллюзорный мир, в котором и Жемчужный, и его жители — святоши… Ты как думаешь, друг?

В ответ я услышал вызывающий храп. И даже слегка обиделся на товарища. Нам еще столько предстояло обсудить. А он уснул как убитый. Да еще у меня на глазах, словно до этого осушил бутылку водки. На меня, похоже, запах мяты подействовал даже возбуждающе. И я не мог долго сомкнуть глаз, хотя тоже улегся в постель и вырубил свет. Бессонница — страшная штука. Особенно сопровождающаяся храпом соседа. Здесь уже уснуть не остается фактически никаких шансов.

Впрочем, мне этот шанс и не представился. Спустя некоторое время, когда я уже порядком устал от переворачивания с боку на бок. Я вдруг отчетливо услышал звук разбившейся посуды. Ночь было очень тихая, безветренная, и я не мог ошибиться. На верхнем этаже кроме нас никого не было. Этот звук раздался из номера профессора.

Я вскочил с постели. И бросился к постели Вано. Начав тормошить его изо всей силы. Но безрезультатно. Вано настолько крепко спал, что даже не пошелохнулся. Я даже подумал: не умер ли он? Поскольку никогда не замечал за товарищем такого беспробудно мертвого сна. В силу своей профессии Вано даже ночью оставался начеку. Но размышлять, почему вдруг товарищ изменил своим правила, у меня не было времени. Я выскочил в коридор и тихонько пробрался к номеру Заманского. И тут уже резко открыл дверь.

То, что я увидел, шокировало меня. Вначале я даже оторопел и потерял дар речи.

В номере был выключен свет. Посереди стояла фигура в чем-то белом. Собственно и фигуры-то я не видел. Просто ослепительно белое пятно. Это нечто вдруг издало какой-то звук похожий на нервный хохот. От которого у меня по всему телу пробежала стая мурашек. Передо мной определенно было приведение. А у меня, к сожалению, не было никакого абсолютно опыта общения с привидениями. Поэтому первое время я как вкопанный застыл на одном месте, раскрыв рот.

Призрак, не дожидаясь, когда я вступлю с ним в контакт, хохотнул в последний раз, повернулся и бросился через черный ход вниз по лестнице. Не раздумывая, почему он не воспользовался своими способностями растворяться в ночной темноте или не проходить сквозь стену, я бросился за ним. Справедливости ради, надо однако отметить, что создавалось впечатление, будто он не бежал. А как бы парил в воздухе. Поскольку звука шагов я не слышал. Также я успел разглядеть и длинные, разлетающиеся от бега, ярко рыжие волосы. Когда я выскочил вслед за ним на улицу. Его уже и след простыл. Впрочем, это выражение не совсем верно. Следов вообще не было никаких. Во всяком случае я не обнаружил абсолютно ничего. Хотя на песке следы должны были бы остаться. Все мои поиски закончились безрезультатно. Впрочем, у входа я столкнулся с четой Кис-Кис. Абсолютно сонные, они в недоумении терли глаза, пялясь на меня.

— Что, что случилось, — наконец испуганно закудахтала Ли-Ли. — Я услышала топот ног…

— Не хватало, чтобы кроме убийства наш город прославился еще и воровством, — недовольно пробурчал Ки-Ки.

Про себя я отметил, что воровство в любом случае лучше. А вслух сказал.

— Успокойтесь, это я наделал столько шума. Мне показалось, что кто-то пробрался в дом. В номер Заманского.

— О, Боже, — только и выдохнула Ли-Ли. — Я же запираю все двери.

— И черный вход?

— Конечно! В первую очередь. Особенно после убийства!

— Кроме вас у кого еще есть ключи от черного входа?

— У Заманского, — вздохнул Ки-Ки. — К сожалению, он сбежал вместе с ними.

Я опять же про себя отметил, что этот призрак менее всего был похож на Заманского. Но я уже знал, кого он мне напоминал. Высокий, стройный, рыжеволосый. Белка! Хотя я даже не хотел об этом думать. И если Белка решила так надо мной подшутить… Какого черта! Не собирается же она запутывать следствие!

Ли-Ли еще долго испуганно кудахтала. Наконец они с Ки-Ки решили, что пришло время обзаводиться собакой. В этом я был с ними полностью солидарен. И, посоветовав идти спать, обсудить это ночное происшествие утром.

Сам же я к утру только уснул. Мне не терпелось все рассказать Вано, но добудиться его я так и не смог. И мне это уже не показалось случайностью. Товарищ, погруженный в мертвецкий сон.

Утром мои сомнения подтвердились. Когда я проснулся, то заметил, что Вано продолжает спать. Правда, уже не так глубоко. Так что когда я на него вылил стакан холодной воды, он даже захлопал ресницами, явно ничего не соображая. Но на всякий случай обзывая меня всякими плохими словами. Я даже облегченно вздохнул. Похоже, он приходил в себя. Однако это была очередная иллюзия. Вано вновь заснул и еще часа два не просыпался.

Мне ничего не оставалось, как одному спуститься к завтраку. Там меня в нетерпении поджидала чета Кис-Кис. Дабы обсудить случившуюся неприятность.

— О, боже, когда же наконец закончится этот кошмар, — не унималась причитать Ли-Ли. — Такой был чудесный город! Мы никогда не знали беды! Конечно, от смерти никто не застрахован. Но чтобы насильственным путем… Это же кощунственно! Человек должен умирать только естественной смертью!

Я мгновенно сообразил, что если не придам беседе нужное русло, эта пухляшка так и не успокоится до вечера. Поэтому я тут же по-деловому спросил.

— Скажите, а раньше бывали случаи, когда в гостиницу проникал посторонний…

— О, Боже, — всплеснула хозяйка ручками, — я же вам говорила. В нашем городе это было исключено! Но… Ответьте, — она умоляюще на меня посмотрела влажными глазками. — Может быть, это вам показалось? И кого, кого вы конкретно видели?

— Если бы я конкретно кого-то заметил, я бы уже разговаривал с ним, а не с вами. К тому же… Такое ощущение, что это вообще было какое-то неконкретное существо… Я, безусловно, не верю в привидения, но ночной посетитель уж слишком на него смахивал.

— Привидение! — Лили вскочила с места. И забегала по гостиной, как курица, размахивая ощипанными крыльями. — Привидение! Только еще и не хватало! Чтобы в гостинице завелись призраки.

Ки-Ки как всегда был невозмутим. И как всегда просто, но достаточно неожиданно, добавил.

— Ну, если это приведение, тогда удивляться нечему. И никакая собака тут не поможет.

— Вы это о чем? — нахмурился я.

— О том же о чем и вы, — он спокойно отломал большой ломоть горячего, только что испеченного хлеба, и запил его парным молоком. — Приведения не так уж часто, но приходилось здесь наблюдать.

Я вытаращился на него, как баран. Неужели этот взрослый коротышка говорит всерьез о привидениях?

— Не хотите ли вы сказать, что здесь уже появлялись призраки?

Он так же невозмутимо кивнул. И проглотил очередной кусок хлеба.

— Именно это я говорю. Я сам видел однажды… Помню, был дождь, я не спал и услышал какой-то звон. Словно в гостиной кто-то разбил посуду. Я бросился туда и увидел это. Оно было в чем-то белом. Я побежал за ним, выскочил на улицу. Но оно исчезло бесследно. Именно — бес-след-но, — по слогам подчеркнул он. — Грязи у дома уйма, а следов никаких. Потом я все проверил в гостиной. К удивлению, ничего не разбилось. Никаких осколков, все на месте, все целехонько и невредимо.

— Как это нечто выглядело?

— Было темно. И я заметил только белое пятно. Ослепительно белое. И длинный волосы, по-моему, рыжие. Свет из окна падал только на волосы. Да, да, огненно рыжие. Так, Ли-Ли? Тебе с этим приведением повезло больше.

Она поежилась. И в ее глазах застыл страх.

— Да, да. Это ужасно. Я его видела, наверное, раза два. И тоже ничего не заметила, кроме белого одеяния и рыжих волос. И тоже всегда слышала при этом звон разбившегося стекла. Но не находила осколков. И следов тоже не видела.

Я наморщил лоб. Пожалуй, следовало хорошенько об этом подумать. Кому нужно наряжаться в белое и пугать жемчужан. В привидения я не верил. И не мог понять, почему в них верит чета Кис-Кис.

Ли-Ли откашлялась, словно решаясь о чем-то спросить. И, наконец решившись, спросила. Настолько невозмутимо, насколько и неестественно.

— А где ваш приятель? — и она потупила глазки.

К счастью Ки-ки на нее не смотрел. Но я очень сомневался, чтобы он ее не слышал. И подумал, что нужно быть либо полной идиоткой, либо страстно влюбленной. Чтобы спрашивать про своего любовника при муже. Я все же склонялся к первому.

— Вы о Вано, — я ей подыграл, изображая невозмутимость. Такую же неестественную. Хотя в отличии от Ли-ли был профессиональным актером. Но начисто про это забыл. — Мой друг еще спит.

— Спит? — удивилась она.

Я был удивлен этому обстоятельству не меньше. Но на всякий случай заметил.

— Видимо, на него так подействовал ваш чудесный чай с мятой. Хотя меня он лично только взбодрил.

Они либо не поняли моей откровенной иронии. Либо сделали соответствующий вид. А я побежал будить от спячки этого медведя. Решив, что на сей раз вылью на него целый графин холодной воды. Но этого мне делать не пришлось. Поскольку я застал Вано уже одетым и сидящим в какой-то странной позе. Он склонил голову и обхватил ее обеими руками.

— Еще зима не наступила, — язвительно заметил я. — А ты уже в спячку залег. Не рановато ли?

Он посмотрел на меня грустными-грустными глазами. И с трудом выдавил.

— Если моя голова сейчас не взорвется, как динамит, я буду счастлив.

— Послушай, Вано, ты случайно не прячешь под кроватью батарею водочных бутылок? Которые поглощаешь по ночам и втайне от своего товарища? А вчера, видимо, не рассчитал и перебрал от жадности. Лишь бы не делится с другом.

Но на сей раз Вано не был склонен шутить. Он по-прежнему грустил.

— Никита, чем закончился вчера вечер? Я с трудом помню, как мы поднялись в комнату. Помню, ты еще что-то болтал…

— Я рассказывал тебе на ночь сказочку. Кстати, если ты и дальше так будешь храпеть, я потребую, чтобы тебе предоставили другой номер. А лучше всего — погреб с железобетонными стенами.

— О Боже, я же обещал Ли-ли вчера спуститься, как только уснет ее олух. Как я мог такое пропустить!

— Бедняжка! Невеста тебя наверняка заждалась и чуть не умерла с горя. Ты что уже и соображать разучился. Неужели ты ничего не понял?

Соображать он действительно разучился.

— А что я должен был понять?

Мне пришлось ему втолковать, как слабоумному. И я начал с того, что нас пытались на эту ночь нейтрализовать. Подбросив в чашки с чаем лошадиную дозу снотворного. А так как Вано любезно выпил и за меня, ему досталась двойная порция. И он должен благодарить Бога за то, что вообще остался в живых.

После этого я рассказал все по порядку. Особенно красочно описав привидение в белом, которое нагло хохотало мне прямо в лицо. Похоже, на удивление у моего товарища не было сил. Он только и смог выдавить.

— Ты что, издеваешься?

— Увы, это надо мной издевались этой ночью. Когда ты так сладко дрыхнул.

Вано поежился, встряхнул по инерции башкой. И тут же вновь двумя руками обхватил голову. Только после трех таблеток аспирина, услужливо предложенных мною, он немного стал приходить в себя.

— Неувязочка получается, Никита. Если они рассчитывали, что мы вдвоем уснем, зачем понадобился весь этот маскарад с переодеванием в белое?

— Вполне возможно, что тот, кто нам это подсыпал, бдительно следил за тем, как мы это проглотим. И наверняка увидел, что я ничего не выпил. Но ему, пожалуй, было этого вполне достаточно. Одному изловить привидение гораздо сложнее. Вот на всякий случай он и придумал этот фарс. На тот случай, если я появлюсь. И если бы не разбитая посуда, я бы и не появился.

Вано тут же напомнил, что чета Кис-Кис тоже слышала звон посуды, а самих осколков не находила. Я с этим согласился и тут же решил проверить номер Заманского. Чтобы найти хоть маленький осколочек, который бы доказал, что это был не мираж, а реальность.

На этот раз я совершенно спокойно, без опаски проник в номер Заманского, поскольку был уверен, что привидения не прогуливаются по утрам.

В номере было абсолютно пусто и спокойно, словно никто сюда и не заявлялся. Ночью и без приглашения. Беспорядком здесь тоже не пахло. А если непрошеный гость и пытался что-либо найти в номере профессора, то надо ему отдать должное — обыск был произведен профессионально. На всякий случай я тщательно осмотрел номер. Если что-то разбилось, то вполне возможно, что хоть какой-то малюсенький осколочек куда-нибудь закатился. Но увы. Я ничего не нашел. В номере было полно всяких стеклянных и керамических предметов, которые имели привычку иногда разбиваться. И запомнить их все, чтобы потом с помощью профессора вычислить разбитый, я был не в состоянии. И все же наиболее крупные — типа ваз, больших реторт и бутылей, ламп — я постарался зафиксировать в памяти. По звуку разбитого предмета я точно определил, что это было стекло, а не глина или керамика. И явно предмет внушительного размера. Поскольку звук его я услышал в другом номере.

При свете дня я более тщательно осмотрел место, где застал привидение. Судя по всему, нечаянно что-то разбив, оно не убежало только потому, что ему было необходимо срочно собрать осколки. Дабы соответствовать прошлому имиджу. Вот тут я его и застукал. В правом углу комнаты. Возле высокого деревянного комода. На комоде ничего не стояло. И его поверхность была покрыта толстым слоем пыли. Похоже, профессор не особенно жаловал чистоту. Вот оно! Два ярко очерченных круга. Один большой, второй поменьше. Здесь явно находились два предмета, и судя по отпечаткам совсем недавно. Наверняка привидение, обыскивая комод, задело их рукавом. Но почему разбилось сразу два? Насколько я знаю по опыту, обычно умудряешься задеть один предмет. Или приведение настолько неуклюже и громоздко? Хотя, насколько я заметил, по его внешнему виду этого не скажешь. В темноте оно мне показалось довольно милым и хрупким существом.

Я решил не терять времени и узнать ответы на счет своих догадок по поводу этих недостающих предметов. А поскольку я был лично знаком с призраком. То и занялся этим делом, направившись прямиком в дом Белки. Вано, оказавшись жертвой отравления, занялся вчерашними гостями. Надо было аккуратно обзвонить их всех и, вежливо поинтересовавшись их самочувствием, осторожно выпытать насколько сладко спалось этой ночью?..

Я постучал условным стуком. Белка по оговоренной конспирации открыла дверь. Ее лицо при этом было так загадочно, что, пожалуй, любой идиот догадался бы: она что-то скрывает. Вместо приветствия я потрепал ее по рыжей гриве.

— Белка, увидев твою рожицу, даже у самого тупого из тупых, например, у Гоги Савнидзе, непременно закрадется подозрение.

— Ну, я же видела, что это ты, а не Гога, — надулась Белка.

Из укрытия вышел профессор. И я, больше не отвлекаясь, тут же перешел к вопросам. Решив на всякий случай пока умолчать о ночном приведении.

— Вы говорите на комоде? — профессор наморщил свой большой открытый лоб. — Черт! Я настолько рассеян… Вы не поверите, но я толком не знаю, что где у меня находится. Если честно… Даже комод…

— Он в правом углу, — помог я профессору.

— Ах, да! Недалеко от письменного стола. Вы спрашиваете, что на нем стояло? Так, так… Ну да, конечно! Большая ваза, возможно, из чешского стекла. Синяя такая… Я ее запомнил только потому, что она мне была абсолютно не нужна. И я все время собирался сказать Ли-ли, чтобы она ее убрала. Поскольку я не имел привычки покупать цветы. А дарить, как вы сами понимаете, мне их никто не горел желанием. И что? Вы говорите, она пропала? Ну так Ли-ли наверняка ее и забрала!

— А, может быть, вы ее когда-нибудь разбили по случайности, — я достал пачку сигарет, вытащил одну и закурил.

— Ну, это бы я наверняка запомнил, — рассмеялся профессор. — Хотя в моей лаборатории каждый день что-нибудь да и разбивается… У меня вообще с детства дурная привычка что-нибудь разбивать… Но вазу я бы точно запомнил, поскольку она была не моя. Я довольно щепетилен в этом вопросе. И знаете ли, имею дурную привычку всегда отдавать долг.

Ну что ж. В этом вопросе все становилось более-менее ясным. Эту синюю вазу наверняка разбило привидение. Тут же решив, что безопасней будет убрать осколки. Не побоявшись даже встречи со мной. Призрак почему-то рассчитывал, что Ли-Ли к случаю расскажет про прошлые видения и тем самым укрепит его призрачное статус кво.

Правда, тут получалась некоторая неувязочка. Чета Кис-Кис твердо уверена, что после звука разбитого стекла призрак исчезал. Не оставляя после себя никаких осколков. Хотя этому можно было найти логическое объяснение. Например, для создания некоего элемента ирреальности происходящего, привидение могло использовать диктофон. И имитировать с его помощью различные звуки, в том числе и — разбитого стекла. А прошлой ночью привидение скорее всего вазу разбило случайно. Хотя тогда какое это к черту привидение!?

— Скажите, профессор, — на всякий случай спросил я. Хотя это уже становилось неважным. — А кроме вазы какой еще предмет, гораздо меньший по размеру, стоял на комоде?

Профессор махнул рукой.

— Ну, этого, Ник, я уж точно не вспомню. Это выше моих сил. Да я сам, может быть, что-нибудь туда ставил. И, может быть, каждый раз — разное. Вещи же должны где-нибудь стоять. А комод не самое худшее для них место.

— Ну, что ж. Будьте осторожны, — я кивнул им на прощание. — Я пошел.

Так как в этом доме наблюдалось полное отсутствие пепельниц, я глазами поискал мусорное ведро. Оно стояло у дверей. Я прицелился и запустил в него окурок. «Два очка,» — отметив про себя точное попадание, я хотел было повернуться и уйти. Как внезапно отметил нечто необычное в мусорном ведре. Я приблизился и онемел от возмущения. Там преспокойненько покоились какие-то стеклянные осколки.

Я стал осторожно вытаскивать разбитый предмет. Основание его было цело. И можно было легко догадаться, что это колба. Форма ее дна точь в точь соответствовала окружности, запечатленной на пыльном комоде. Я резко обернулся. Профессор и Белка рассеянно уставились на меня.

— Кто это разбил?

Белка недоуменно пожала плечами.

— Ну, я. Ну, и что такого? Разве я не могу разбить что-нибудь. Мы ведь столько перетащили сюда этого барахла для опытов.

Профессор с укором на нее посмотрел. Хотя он очень любил эту девушку и готов был простить, что его приборы называют барахлом. Я же в упор глядел на Белку. Ее черные глазки при этом растерянно бегали.

— И когда ты, милая, умудрилась это разбить?

— Вчера, по-моему. А что, это так важно?

— И вы, профессор, при этом присутствовали?

Профессор явно ничего не понимал.

— Да нет, я и не знал, что она разбила эту колбу.

— Я боялась вам сказать, профессор. Откуда я знала, вдруг это важно! В этой колбе была какая-то жидкость! Вдруг это был эликсир спасения! — по-детски захныкала Белка. Но я уже не имел привычки верить всякому ее хныканью. В отличие от профессора, который, улыбаясь, погладил ее по голове. И успокоил тем, что никакого эликсира там не было. А если бы и был, то это не важно. Поскольку главное, чтобы его формула была на бумаге.

— Белка, припомни, не та ли это колба, которая стояла на комоде?

— Откуда мне знать! — закричала девушка. И положила голову на грудь профессора, пытаясь защититься от меня. — Может, и эта, а может, и нет! Знаешь, сколько там всяких колб и пробирок! Ты же помнишь, как я вчера спешила! Все бросала в сумку! Чтобы меня не застукали. А дома… Дома я ее случайно разбила. И испугалась…

Я кивнул. Такое вполне могло случиться. В конце-концов, если это Белка вчера вырядилась привидением, зачем ей понадобилось тащить эти осколки домой. Но с другой стороны, она спешила… Черт! Но зачем тогда ей это нужно! Зачем залезать ночью в номер профессора, если она и так могла взять все, что ей необходимо, вчера вечером?

На всякий случай я отвел профессора в сторону. И тихо спросил.

— Скажите, профессор. Белка вчера куда-нибудь отлучалась ночью?

— Мне не нравятся, молодой человек ваши вопросы! — уже строго ответил профессор. — Теперь вы переходите на мою дочь! Это крайне нелепо, смею вас уверить!

— Значит, отлучалась, — подытожил я. — Иначе бы вы ответили проще.

— О, Боже! Ну хорошо! Она вчера была у Угрюмого…

Черт! Я так привык, что Угрюмый находится в тюрьме. Что начисто забыл о его существовании. Профессор тут же пояснил, что Угрюмый временно решил пожить поодаль, в заброшенном доме. Который никому не принадлежал после смерти хозяина.

— Странное решение, — заметил я. И тут же добавил. — И ужасно глупое! Почему он остановился не в доме дочери. Это же сразу наводит на подозрения.

Профессор со мной целиком согласился. И уверил, что сегодня же Угрюмый вернется домой.

Не скажу, что в гостиницу я шел, приплясывая от радости. Мне не нравилась эта разбитая колба и история вокруг нее, в которой замешана Белка. Мне не нравилась, что ее в эту ночь не было дома. И все же Вано я решил рассказать всю правду. Особенно не акцентировать внимания на своих подозрениях. Со стороны он вполне мог дать объективную оценку происходящему.

Вано меня выслушал с интересом. И к глубокому сожалению не порадовал своими выводами. Мне было бы легче, если бы он категорически заявил, что мои подозрения — чушь собачья.

— Конечно это не чушь собачья. К тому же призрак вполне походил на девушку. И все же… Все же это маловероятно. Однако, как говориться, доверяй — но проверяй. Мы не раз спотыкались на женщинах, которым безгранично доверяли. Особенно ты, — довольно язвительно заключил он, припомнив историю с моей женой.

В свою очередь Вано рассказал, что обзвонил всех вчерашних посетителей гостиницы. Все они живы-здоровы, чего и нам желают. К тому же никто ничего подозрительного не заметил. Поскольку все были заняты болтовней и чаепитием. И в чашку к соседу не заглядывали, потому что это, по их мнению, попросту бескультурно.

Я предложил поскорее направиться к Угрюмому, чтобы узнать, где все-таки Белка провела ночь. Хотя не был уверен, что он все выложит нам на блюдечке. Вполне вероятно, что он попытается всеми силами отвести любые подозрения от своей обожаемой доченьки.

Но Вано жестом руки остановил меня.

— Погоди, Ник. Это еще не все. Хотя, может быть, это всего лишь мои подозрения. Но, если честно, мне все это не нравится.

— Ты можешь выражаться яснее? — нахмурился я. — Или ты перенял манеры ведения беседы у жемчужан.

Вано пропустил мимо ушей мои ехидные замечания.

— Понимаешь, Ник. Единственный человек, кому я так и не смог дозвониться — это жена адвоката.

— Ну и что? — я пожал плечами. — Может, она вышла подышать свежим воздухом.

— Вообще-то она должна быть на работе, в библиотеке. Она человек крайне обязательный, и сотрудники очень удивлены, что она не вышла без всякого предупреждения.

М-да, мне эта новость тоже не понравилась. А то, что Лариса Андреевна — человек обязательный, я нисколечки не сомневался.

— К тому же, — продолжал Вано, — когда я позвонил в первый раз, трубка была поднята, и тут же брошена, словно кто-то чего-то испугался. Хотя, конечно, я мог ошибиться номером.

— Подозреваю, что ты попал именно куда надо, — мрачно предположил я уже на улице, едва поспевая за своим приятелем.

Мы осторожно отворили дверь аккуратного кирпичного дома, выкрашенного в бежевый цвет. Едва мы переступили порог, под ногами чуть слышно скрипнула какая-то половица и одновременно мы услышали истошный вопль. И ворвались внутрь. В большой и просторной комнате, увешанной коврами, заставленной фарфоровыми статуэтками и заваленной книгами. В самому углу на полу сидела Лариса Андреевна, поджав под себя ноги. И зажмурив со всей силы глаза.

Вано громко кашлянул. Она вздрогнула. Съежилась еще больше, но глаз не открыла.

— Лариса, Андреевна, — прогудел Вано. — Это мы, Вано и Ник. Не бойтесь.

Наверное, она узнала рык моего приятеля. Потому что тут же открыла глаза и захлопала ресницами. И даже слегка расслабилась, разглядев нас должным образом.

— О, Боже, — дрожащим голосом выдавила она, поднимаясь с пола и опираясь руками о моего здоровенного товарища. — Неужели дверь была открыта… Мне казалось, я ее запирала… А, может и нет… Я ничего не помню… Это ужасно…

— Что ужасно, — мягко спросил я.

— Что? — она взглянула на нас уже более осмысленным взглядом. — Вы спрашиваете — что…

Она всхлипнула и громко икнула. Вано тут же принес ей воды. Залпом выпив полный стакан, она потихоньку стала успокаиваться.

— Это ужасно, молодые люди… Я видела это… Это!

Торопить ее не имело смысла. К тому же под нашим натиском она вообще могла замкнуться в себе. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как ждать, пока она не осушит целый графин с водой. И сама все не расскажет. А выговориться ей, похоже, было необходимо.

— Когда я вернулась домой после этой вечеринки в гостинице, было уже поздно. Немного почитала. Потом… Потом погасила ночник, но долго ворочалась с боку на бок. Меня одолела бессонница. Вы знаете, я и раньше очень чутко спала. Но после смерти мужа, — она вновь всхлипнула. — После смерти мужа мой сон стал особенно неспокоен. Я стала бояться ночей. Каждую ночь я молюсь о том, чтобы поскорее наступило утро. И только под утро я засыпаю. Уверяю вас, молодые люди, боязнь ночи — страшная болезнь. Практически треть жизни проводишь в страхе. Практически треть жизни вычеркнута.

— Ну, в таком случае треть жизни вычеркнута у каждого. Поскольку он ее просыпает, — философски промычал Вано.

— Я с вами категорически не согласна, — замотала головой Лариса Андреевна. — Отдых и страх это не одно и тоже. Отдых помогает жить. Страх эту жизнь разрушает. И в итоге получается не треть выброшенной жизни, а гораздо больше…

Похоже она собиралась философствовать на тему напрасно прожитых лет довольно долго. И я осторожно попытался перевести разговор в нужное русло.

— Я с вами целиком согласен, Лариса Андреевна. И искренне вам сочувствую. В эту ночь вы так же боялись? Или что-то еще более страшное напугало вас?

Она благодарно взглянула на меня.

— Может быть, вы не поверите, спишите это на усталость, бред воспаленной фантазии. Но уверяю вас, я это видела!

— Мы вам верим, честное слово, — совершенно искренне поспешил я согласиться. Потому что начинал догадываться, о чем она сейчас расскажет. Возможно, при других обстоятельствах я бы никогда не поверил этому, но поскольку сам с этим столкнулся…

— Я видела призрак! — она машинально схватила меня за руку, и ее лицо вновь исказил страх. — Не знаю, спала ли, дремала ли, но я не слышала ни шума открывающейся двери, ни иных посторонних звуков. Я очнулась под чьим-то пристальным взглядом. В темноте на меня смотрели чьи-то глаза!

Мы с Вано переглянулись. И она сочла это за сомнение.

— Я же говорила, что мне никто не поверит. Поэтому и не хотела никому звонить, звать на помощь. Меня бы вполне можно отправить в сумасшедший дом.

Я тут же крепко сжал ее руку. И заверил, что мы искренне верим в то, что она говорит. И главное — нас интересует, как выглядел этот призрак.

— О Боже! — она тяжело выдохнула и схватилась за голову. — Как выглядел… Это было очевидно… Это была я…

На этот раз я и впрямь подумал, что она слегка тронулась.

— Вы? Но этого не может быть!

— Может, молодые люди. Очень даже может. Это был мой двойник. Я сразу же это поняла.

— Но было же темно! Вы не могли это видеть наверняка!

Конечно, мне стало бы гораздо спокойнее на душе, если бы она сказала, что призрак был с длинными рыжими волосами. Но кроме белого одеяния ничего не совпадало.

— Да это была я, — упрямо повторила жена адвоката. — Может быть, чуть моложе. Я не могла себя не узнать, поверьте. Я же не сумасшедшая.

Сейчас в этом мы уже начинали сомневаться. Но она не уловила этого в наших глазах.

— Те же волосы, — продолжала она нас убеждать. — Та же прическа. Я всегда, с самой юности, укладываю волосы в пучок. Но более того — моя заколка.

Она встала, приблизилась к шкафу и вытащила оттуда шкатулку. И открыла ее.

— Вот она! — в своих руках Лариса Андреевна держала большую серебряную заколку. — Я всегда ее ношу. Она переходила из поколения в поколение. И досталась мне в наследство от моей прабабушки. Другой такой теперь днем с огнем не сыщешь! В этом я вас уверяю. И не узнать ее я не могла!

Я вытер ладонью потный лоб. Становилось все жарче и жарче.

— И потом… Возможно, я бы — как и вы — списала все эти призраки на свое нервное переутомление. Я иногда боюсь сама себя. Но здесь… Здесь все подтвердилось.

— О чем вы? — устало спросил я.

Светлые глаза Ларисы Андреевны зажглись нездоровым блеском и даже несколько потемнели.

— Незадолго до смерти… Мой муж рассказал мне, что к нему ночью являлся его двойник! — выпалила она на одном дыхании. — Вы понимаете?! Я тогда не поверила! Я посчитала, что он перетрудился. Эти бессонные ночи за работой, эти лекции, которым он отдавал всего себя… Я пыталась его успокоить, но он настаивал, что точно видел своего двойника. И теперь я уверена, что он не обманывал… Он рассказал, что проснулся якобы от звона разбитой посуды. И тогда увидел его…

— М-да, — протянул густым басом Вано. Искоса поглядывая на меня, словно спрашивая, чтобы это все значило. — Скажите, Лариса Андреевна, а ваш двойник тоже появился после звона разбитого стекла?

Она наморщила лоб и пробормотала.

— Трудно сказать. Но вполне возможно. Поймите, я была в полудреме. Хотя мне действительно послышался какой-то неясный звук, но что это было… Во всяком случае разбитых осколков в комнате я не обнаружила. Решив, что этот звук мне просто приснился. Хотя… Теперь я ничего толком не могу сказать. Ведь я долгое время была в обмороке, а когда очнулась… Призрак уже исчез.

— Скажите, а ничего не пропало?

— Пропало? — она искренне удивилась. — Я об этом и не подумала. Да ну! Что вы говорите! Это был настоящий призрак, а не обычный воришка. И потом. Я настолько испугалась, что у меня и в мыслях не было проверять вещи. Вы же видели мое состояние.

И все же мы уговорили ее проверить вещи. Наиболее ценные, как и предполагалось, все оказались на месте. Тогда Вано неожиданно для меня предположил.

— Вполне возможно, что появление призрака связано со смертью вашего мужа. Возможно, о чем-то он слишком много знал. Или, возможно, случайно узнал нечто лишнее. И это могло быть зафиксировано в его бумагах. Поэтому я очень прошу вас, Лариса Андреевна, просмотрите бумаги мужа, возможно, там вы обнаружите что-то…

Похоже, в отличие от меня, эта просьба Вано не явилась для библиотекарши неожиданностью. Напротив, ее словно что-то осенило. И она мигом очутилась возле письменного стола. По очереди начав выдвигать глубокие ящики и перелистывать бумаги. Она делала это настолько быстро, что создавалось впечатление: она определенно знает, что ищет.

Наконец она силой задвинула все ящики обратно. И долго сидела спиной к нам, словно в оцепенении. К сожалению, мы не видели в тот миг ее лицо. Когда она наконец повернулась к нам, то была неестественно спокойна. И глухо ответила.

— Нет, ничего не пропало.

— Вы лжете, Лариса Андреевна, — Вано явно сдерживал себя. — Вы лжете. Чего вы боитесь?

— Извините, — она поднялась с места и поправила волосы. — Мне нужно сейчас срочно уйти. Больше мне вам сказать теперь нечего.

— А позднее… Позднее вы сможете нам что-либо объяснить?

— Возможно. Скорее всего. В любом случае я вам перезвоню не позднее, чем в течение часа.

Нам ничего не оставалось, как покинуть ее дом. Она определенно что-то скрывала. Но выяснить это мы пока были не в состоянии. Она была настроена слишком решительно. А прибегать к пыткам мы не рискнули. Лариса Андреевна была слишком утонченной для этого. А к тому же оказалась далеко не дурочкой, как это мне показалось при нашей первой встрече. Когда я ее увидел в автобусе, несущим нас по краю пропасти в Жемчужное. Где она, скромно потупив глазки, восхищалась моим былым актерским дарованием.

Из женщины, перепуганной призраком, она в один миг преобразилась в решительную даму. Которая к тому же с вызовом заявила. Что если мы сейчас устроим за ней слежку, она ничего нам не расскажет вообще. Не без ехидцы заметив, что следить в поселке с тремя домами и одним деревом чрезвычайно трудно. И она несомненно заметит слежку. А потом великодушно добавила, что в любом случае скажет, где была.

Нам оставалось только уйти в гостиницу и ожидать ее звонка. И чтобы это время не тянулось скучно и бесполезно, мы решили скоротать его за чаем вместе с четой Кис-Кис. Которые наверняка больше знали о призраках, чем рассказали нам.

На сей раз Ли-ли выглядела прелестно. В темно-синем платье с неизменными кружевными воротничком, она, завидев Вано, разрумянилась и стала порхать по гостиной. Превратившись на миг из курицы в лебедя. Чего никак нельзя было сказать о ее муже. Который скорее напоминал толстого пожилого поросенка после даже не бодуна, а — пережора. Он каким-то чудом уместился на низком стуле, тяжело отдуваясь после обильного обеда.

Ли-Ли заботливо налила нам душистый чай. Вано долго и с опаской взирал на кружку. Вспоминая прошедшую ночь и утро после похожего чаепития. Но жажда взяла свое. И он, пригласив Ли-ли присоединиться к нам, стал с наслаждением пить горячий чай. Закусывая хрустящими сырными хлебцами. Мой товарищ настолько аппетитно это проделывал, что я тут же последовал его примеру. Ненароком подумав, что мы с Вано стали походить на престарелую добропорядочную пару, балующуюся чайком с булочками и начисто забывшую про коньяк и прочие сомнительные удовольствия. И нам это даже начинало нравиться. Уютный теремок, шум морской волны, за окном чайные розы. Осталось разве что приобрести в местном магазине чепцы и сачок для бабочек.

И все же Вано не забыл о правиле сочетания приятного с полезным. И тут же приступил к делу. В который раз прикинувшись полным дурачком.

— А что, — невинно начал он, пожирая глазами лебедушку Ли-Ли. — Эта библиотекарша, она всегда была такой чокнутой?

— Ах, — всплеснула ручками Ли-Ли, — что вы Иван Тимофеевич, разве так можно про Ларису Андреевну. Она самая образованная и начитанная в нашем городе. Не считая, безусловно, Модеста Демьяновича.

— Ну, начитанность и образованность — еще не показатель того, что у человека несъехавшая крыша. Есть достаточно много примеров, как начитанные и образованные люди сходили с ума.

Я мог дать голову на отсечение, что Вано не помнил ни одного подобного примера. Хотя Ли-Ли не придала этому значения. Она верила своему тайному воздыхателю на слово. Но вновь превратившись из лебедя в курицу, она закудахтала, что библиотекарша прелестная и умнейшая женщина и тронуться умом никак не могла.

Вано ничего не оставалось, как выложить на стол все карты. По-прежнему играя незамысловатую роль дурочка. С которой, надо признаться, он успешно и легко справлялся.

Печальным и трогательным тоном он сообщил, что несчастной библиотекарше сегодняшней ночью привиделся собственный двойник. И она уверена, что это к смерти.

В глазах Ли-Ли застыл неподдельный ужас. А Ки-Ки, как и подобает сытому поросенку, невозмутимо хрюкнул.

— Точно.

Мы вновь уставились на него. Хотя уже привыкли к его внезапным заявлениям. Которые он делал самым невинным образом.

— Не свихнулась она, эта ваша библиотекарша, — продолжал он, лихо орудуя зубочисткой. — Этот биолог, который здесь гонялся за каким-то чудо-цветком… Ну, этот, который помер в душе от короткого замыкания, тоже незадолго до смерти рассказывал мне, что ему явился его двойник. Да чего говорить. Мы и сами его видели, правда спиной. Так, милая?

Коротышка Ки-Ки ласково, насколько позволял его вид и голос, обратился к жене. Ли-Ли тяжело вздохнула. И промокнула носовым платком потное от волнения лицо.

— Да, конечно. Мы, правда, никому не говорили об этом. Любой, как и вы, могли подумать, что мы сошли с ума. Но мы видели… Вернее вначале услышали. Звон разбитой посуды. Мы еще не спали. Это было накануне какого-то праздника. И, как теперь помню, нужно было много приготовить. Чтобы в полдень достойно встретить гостей. Я долго варила холодец. Он, знаете ли, варится не менее четырех часов. Это чтобы получился настоящий, сочный. Если варить меньше, как поступают некоторые халтурщики…

Похоже, Ли-ли мог остановить только мой приятель. Нужно было догнать и притормозить ее гастрономические экскурсы. Иначе ее может занести так далеко, что мы просидим тут до самого вечера. И я незаметно под столом толкнул Вано ногой. Он понял меня с полуслова.

— Ну же, милая, в твоих кулинарных способностях никто не сомневается. Ты знаешь, моя воля, я бы увез тебя в столицу. Ты бы там покорила своим искусством весь город. И стала бы миллионершей — владелицей суперресторана. А то, знаешь ли, там пока одни проходимцы…

Ли-Ли зарделась от счастья. Но все же поняла моего приятеля.

— Да, так о чем я? Ну вот, мы не спали. Тогда и раздался этот звон разбитой посуды. Где-то наверху. Я еще помню, недовольно заметила, что эти растяпы-постояльцы вечно что-нибудь бьют, но не платят. И решила поднять наверх. Чтобы тут же, на месте, предъявить счет, пока они не спрятали концы в воду. Но когда мы с мужем поднялись, то заметили, что из номера этого биолога вышел, ну, сам биолог. Его костюм. Шляпа. Походка. Я его сразу узнала. И решив, что он намеревается смыться через черных ход, окликнула его. Но он вмиг как-то испарился. Мы бросились по коридору искать его. Но когда поравнялись с его номером, вдруг открылась дверь и оттуда показался… Опять биолог. Помню, он был белый, как смерть. А сам трясся осиновым листом. Мы еле его успокоили. И вот тогда он нам рассказал то, что видел. И, если бы мы сами не видели двойника, то в жизни бы не поверили. Но тут… Странно все это. Поэтому я вас уверяю, Лариса Андреевна не сошла с ума. Вот и в номере Заманского он появился… Может быть, несчастный уже мертв, — Ли-Ли сама испугалась своих слов и вздрогнула.

— Ага, — не выдержал я. — Только не понятно, почему он появился в номере профессора, если тот уже там не живет? Похоже, он его ищет? Сомневаюсь, чтобы он не знал местопребывания своего двойника. Кроме того, он почему-то явился в образе рыжеволосой красавицы. Профессор не был рыжим, и волосы у него были гораздо короче. Да и телом, пожалуй, он покрупнее.

Я посмотрел на часы. Пожалуй, Лариса Андреевна могла бы уже и позвонить. Мы поднялись к себе.

— Ну и что ты об этом думаешь, Ник? — спросил Вано, развалившись на диване и закуривая сигарету.

— Тут и думать нечего. Либо это они сами все выдумали про двойников. Правда, пока не ясно с какой целью и это надо все выяснять. Либо кто-то развлекается, а потом их всех подряд мочит. Я склоняюсь к первому варианту. Второй бессмысленен и опасен. Есть опасность, что застукают. К тому же довольно сложно изображать двойников… Нет, нелепость какая-то.

— Да, но ты же сам видел призрак.

— Это совсем другое. Кому-то явно понадобилось пошарить в номере Заманского. Возможно, искали результаты его исследований. И на всякий случай вырядились в привидение. А чета Кис-Кис тут же поддержала этот нелепый вымысел. При чем умудрилась сочинить про какую-то несуществующую разбитую посуду. Но мы же знаем, что в этом случае существуют вполне реальные разбитые ваза и колба. Кстати, разбитые по чистой случайности.

Вано утвердительно кивнул и уже продолжил за меня.

— Вполне вероятно. А у Ларисы Андреевной эта игра была продолжена. Опять кому-то нужно было обыскать и ее квартиру. Зная, что она женщина чувствительная. И для пущего страха убрали волосы в пучок. Нацепили ее старую заколку. Вот она и грохнулась в обморок…

— Вот именно, Вано. И заметь, это вполне объяснимо. А всякую чушь мы слышим в основном из уст четы Кис-Кис. Которая старательно поддержать весь этот бред.

— Ну, может, Кис-Кис… — нерешительно предположил Вано. И еще менее решительно добавил. — Но Ли-Ли тоже женщина чувствительная…

— Ты хочешь сказать — круглая дура. Но, Вано. Как правило, на дураках и попадаются. Учитывая еще, что она женщина, которая тебе нравиться, есть опасность попасться дважды. Не повторяй моих ошибок, дружок…

На слове дружок раздался звонок. Похоже, от нашей недавней подружки. Я успел схватить трубку первым.

Это действительно была Лариса Андреевна. Несмотря на то, что в трубке что-то верещало и верещало, в ее голосе я уловил нотки спокойствия. Какого-то настораживающего, почти пугающего спокойствия.

— Ник? Это Лариса Андреевна. Я позвонила, как и обещала. Но, боюсь, ничего вам сообщить не могу. Да и бессмысленно все это. Мужу уже не поможешь. А себе я помогу сама. Это все очень просто. Боюсь, что разочарую вас, но я нашла те бумаги, которые пропали. Никто их не украл. Просто они перепутались с другими рукописями. Но я, как и обещала, удовлетворю ваше любопытство… Там были размышления о смерти. Об этой страшной болезни из-за которой умер мой муж. О ее неизлечимости. И обреченности того, кого она выбрала. Мне очень жаль. Но, боюсь, что мой муж сам наложил на себя руки, хотя выбрал столь неэстетичный способ. И на это он тоже намекает в своих записях. Я никому об этом не рассказывала, потому что всегда считала самоубийство самым большим грехом. Но теперь думаю, он был прав. Прав тот, кто не дожидается мучительного конца… Я бы поступила так же. Пожалуйста, не приходите ко мне, я очень устала. Мне нужен покой. А насчет призрака… Спросите у Белки. Она любит подобные фарсы…

Я не успел вставить ни единого слова. Как раздались короткие гудки. Мне не нравился ее монолог, в котором тоже чувствовалась обреченность. И я как мог подробно изложил его своему приятелю.

— Интересное предположение, — вздохнул он. — Что адвокат покончил с собой. И умереть решил непременно в номере Заманского.

— Это как раз объяснимо, — возразил я. — Он наверняка ненавидел и Заманского, и Угрюмого. Из-за Веры. Вот и решил подложить им свинью. Свел их в одном месте, а сам наложил на себя руки. Вполне объяснимо. Не один попадется, так другой. А если повезет, так и сразу двое. Как и случилось. Сам-то он откуда-то сверху смотрит на нас и посмеивается: как лихо удалось обвести вокруг пальцев этих придурков. А мы, возможно, самые последние идиоты в этом ничтожном городишке.

— И какого черта мы тогда вообще здесь делаем? Ловим самоубийц и их призраков? Ну, увольте меня.

— С каких пор, дружище ты стал доверять женщинам? Не с тех ли, как связался с милашкой Ли-Ли? К тому же призрак я видел собственными глазами. Симпатичный такой, рыжеволосый и ужасно взбалмошный. Может быть, пройдемся к Угрюмому. Вдруг он нам ненароком подскажет, где ночами гуляет его дочка-дурнушка, как выразился любезный Модест Демьянович. Который кстати почему-то ушел в подполье.

— Ну, если не подскажет, то я его придушу. И для этого мне не понадобится шнурок профессора Заманского. Хватит и этого, — радостно заявил Вано и показал свои огромные кулачищи. Да, этот придушит кого угодно, дай только волю.

В доме Белки кроме профессора никого не было. А он понятия не имел где Белка. Угрюмый, по его словам, по-прежнему находился в пустом доме поэта. И мы, подробно расспросив адрес, прямиком туда и направились. И весьма удивились, что этот дом находился поблизости от дома библиотекарши. Правда, весьма невыгодно отличался от ее аккуратненького теремка. Точнее, являл собой полную его противоположность. Поникший, рассохшийся, облезлый, с окнами, заколоченными досками, к счастью он находился в стороне от центральной улицы. И не мог испортить вид преуспевающего городка.

Дверь дома так неприятно скрипнула, что мурашки пробежали по телу. Похоже, ее не смазывали лет сто. Запах стоял соответствующий виду. Завидев нас, Угрюмый лениво поднялся с дивана. Но поприветствовал нас вполне добродушно.

— Зря вы это, — с укором сказал я. — Пребывание в этом доме весьма подозрительно. Почему вы не живете у Белки?

— Два отца вместе не уживутся, — хмуро ответил он. Видимо, он никак не мог смириться с появлением Заманского. Что было вполне естественным.

— А вы откуда знаете, что два отца вместе не уживутся? Подобного примера, пожалуй, еще не было в истории. Вы станете зачинателем доброй традиции двухотцовства.

Но Угрюмый не был склонен к шуткам.

— Вы, как я понимаю, заглянули ко мне по пути?

— По пути к чему? — не понял я. — К более светлому и обнадеживающему будущему?

Он вновь проигнорировал мою иронию.

— Вы уже были, как я понимаю, у Ларисы? У Ларисы Андреевны.

— Вообще-то она не горит желанием нас видеть. Во всяком случае сегодня, — вставил пять копеек Вано.

Угрюмый искренне удивился. И пробормотал.

— Странно… Она прибежала сюда, чтобы позвонить вам. Была крайне взволнованна. Сказала, что у нее телефон не работает.

— Ну, во первых, она хотела нам сообщить, что не желает нас видеть. А во-вторых, она была предельно спокойна, — ответил я.

— Ничего не понимаю, — продолжал хмурится Угрюмый. — Она заявила, что ей нужно срочно с вами поговорить. И когда набирала номер, ее руки дрожали. У вас все время было занято. И она все время повторяла, что должна как можно быстрее встретиться с вами. Но так и не дозвонившись, пулей вылетела из дома. И сказала, что обязательно вернется позвонить еще раз. Было такое ощущение, что она не может найти себе места. Но потом она так и не пришла.

Тут явно что-то не клеилось. Я же помню, как библиотекарша категорически заявила, что в нашей помощи не нуждается. И голос ее был ровный, неестественно спокойный и даже пугающий.

— Ну, возможно, она вернулась домой, все хорошенько обдумала, успокоилась и наконец решила дать нам отбой, — предположил Вано, вопросительно глядя на меня.

— В любом случае в этом нет ничего хорошего. Значит она решила что-то от нас скрыть, — утвердительно кивнул я товарищу.

И мы, не сговариваясь, как по команде, направились к выходу. И все же у дверей я умудрился вспомнить, зачем мы явились к Угрюмому.

— Да, кстати, — обернулся я, глядя Угрюмому прямо в глаза. — Этой ночью ваша дочь ночевала здесь? Никуда не отлучалась?

Он не отвел взгляд.

— Да, здесь. И никуда не отлучалась. Ночью бродить в нашем городе становится небезопасно. Боюсь, вы не о том спрашиваете, молодые люди, — добавил он с явным укором.

Мы долго стучали и звонили в дом библиотекарши. Но нам так никто и не ответил. Я приложил ухо к двери, но ничего не услышал.

— Где ее черти носят!

— Возможно, она передумала. И решила все-таки рассказать нам всю правду? — предположил Вано.

— Хорошо бы! И все же мне все это не нравится. Знаешь, у нее был какой-то странный голос. Словно она на что-то решилась. В любом случае, нам бы не помешало посетить ее дом. И попытаться самим порыться в бумагах адвоката. Она женщина переменчивая. Вдруг опять раздумает разговаривать с нами. Тогда мы уж точно ничего не найдем.

Вано молча со мной согласился. Сразу вытащив связку ключей, которые всегда носил с собой. На всякий случай. А вдруг нам иногда приспичит оказаться непрошеными гостями. Вано же был специалистом по тайному проникновению в чужие дома. И я не раз предлагал ему сменить профессию. Мы всегда так удачно проникали в чужие владения, что не однажды могли бы стать миллионерами.

Конечно, сейчас мы, как и всегда, рисковали. Но в любом случае у нас было что ответить Ларисе Андреевне. Если она вдруг поднимет вой. Мы сошлемся на Угрюмого, который утверждал, что она была взволнованна до обморока и срочно хотела нас видеть.

И все же на сей раз Вано так и не удалось проявить свои способности отменного домушника. Он нашел нужный ключ. Но этот ключ оказался не нужен. Потому что когда мы стали открывать дверь, то внезапно увидели, что она была заперта на засов. Изнутри. И нам ничего не оставалось, как с достоинством удалиться. Не могли же мы поднят грохот на всю округу, выламывая дверь. Которая к тому же была дубовой. И даже такой бык, как Вано, вряд ли был в состоянии ее выломать.

Но на всякий случай я предложил обойти дом. Вдруг нам повезет. Вдруг Лариса Андреевна по растерянности не заперла окно. И это предположение подтвердилось. На задней стороне дома, выходящей в сад, густо заросший яблонями, одно окно было слегка приоткрыто. Лариса Андреевна и впрямь была сильно взволнованна, если после ночного визита привидения не удосужилась запереть окна. Но нам ее рассеянность была на руку. И мы беспрепятственно влезли на кухню. И сразу же услышали треск. Это начинал пригорать уже абсолютно пустой чайник.

— М-да, — промычал Вано, вдыхая слабый запах гари. — Она нам еще спасибо скажет, что мы спасли ее имущество от пожара.

— Ну, от пожара — слишком сильно сказано. От электрической плиты вряд ли бы мог начаться пожар. Но от копоти и дыма мы точно уберегли ее дом.

Мы выключили плиту и поставив чайник под холодную воду, направились для обследования дома.

Ларису Андреевну мы нашли в угловой спальне. Она, эта взволнованная дамочка спала, как ребенок. Раскинув руки на широкой постели. Даже не переодевшись. Не желая слушать наши громыхания в дверь и выключать чайник. Похоже, она последовала примеру Вано и приняла лошадиную дозу снотворного, чтобы успокоить свои нервишки.

— Знаешь, Вано, пожалуй наша утонченная библиотекарша решила, что сон ей подскажет как поступать в этой ситуации: раскрывать ли нам свою страшную тайну или молчать как рыба. Нам остается только надеяться, что сон станет играть на нашей стороне и подскажет ей правильное и мудрое решение вопроса. Может быть, нам попробовать направить ее сон в нужное русло? Я, например, могу тихим ровным голосом внушать ей правильные мысли. А ты — создавать фон с дождиком и легким порывом ветерка. Знаешь, под звуки природы гипноз более эффективен…

Но Вано не слушал мою болтовню. Он стоял и крутил в руках какой-то предмет. Затем низко склонился над спящей библиотекаршей, взяв ее руку в свою. Наконец он повернул ко мне побледневшее лицо. Его губы были плотно сжаты. В руках он сжимал пустой флакон из-под каких-то пилюль. Он процедил сквозь зубы.

— Она мертва, Ник. Слышишь, она мертва…

Я прекрасно слышал. И это он мог не говорить. Это я уже понял…

Ребятки из милиции во главе с Гогой Савнидзе прибыли почти одновременно с доктором Ступаковым. И если реакция Гоги была вполне естественной, типа: «Черт побери!.. Этого еще не хватало… Ко всем чертям!.. Чертов город!.. Чертово районное начальство наверняка теперь заявит, какой я к черту милиционер! И какой черт дернул ее умереть!» То реакция Ступакова меня удивила. Он долго и, я бы сказал, бережно и почти нежно держал в своей руке руку несчастной библиотекарши. Было заметно, что стекла его очков покрываются капельками пота. От слез. А он не собирался протирать очки. Он смотрел на Ларису Андреевну. Похоже, ему это было легче сквозь затуманенные линзы.

— Доктор, — окликнул я его. И кивнул на пустой пузырек от лекарства, который уже упаковывал в свой чемоданчик милицейский эксперт.

— Я ничего не могу вам ответить, Ник, — дрогнувшим голосом выдавил Ступаков. — Флакон от реланиума. Безопасное успокоительное лекарство, если, конечно, принимать в строго ограниченных дозах. И конечно, очень опасное, если за раз выпить весь флакон…

Ступаков неожиданно закрыл лицо ладонями и как-то неестественно всхлипнул. Надо заметить, что по убитому адвокату он так не убивался.

— Простите меня, доктор, — вклинился с вопросом Вано. — Но насколько я знаю, реланиум выдается исключительно по рецептам.

Ступаков оторвал руки от лица. Которое было мокро от слез. А очки настолько запотели. Что он вынужден был их снять. И отложить в сторону. Без очков его глаза выглядели гораздо меньшими и гораздо беспомощными. И он часто заморгал.

— Конечно, конечно, по рецептам. Я сам прописал эти таблетки Ларисе Ан… — и он не выдержал и вновь всхлипнул. Похоже, этот человек совершенно не умел держать себя в руках. Но все же решил закончить ответ. — После смерти мужа…. она не могла обходиться без этих лекарств. Во всяком случае, они помогали ей жить…

— Равно, как и помогли умереть, — не выдержал я.

Он вздрогнул. И отвел взгляд.

— Я ничего не понимаю, не понимаю… Как она могла… И зачем…

— Она покупала лекарства в аптеке? — резко перебил его Вано.

Ступаков достал носовой платок и промокнул им свое мокрое лицо. Похоже, он уже не собирался плакать. Похоже, он был напуган.

— Да, конечно, в аптеке. Конечно, — пробормотал он. — Какое это имеет значение… Извините, мне нужно поехать с экспертом. Я должен быть на месте, когда более подробно исследуют обстоятельства смерти Ларисы Ан… — и он вновь всхлипнул. И чтобы далее не продолжалась эта трагичная сцена. Быстро поднялся с места. И поспешил вслед за экспертом.

Когда все постепенно исчезли, включая труп несчастной библиотекарши, мы остались наедине с Гогой. Он стоял и глядел на нас в упор, слегка прищурившись. Считая, видимо, что легкое прищуривание и покручивание черных пушистых усов создает более тонкую психологическую атмосферу. И мы под его взглядом непременно станем чувствовать себя неуютно. Но Гога был таким же психологом, как я Гогой.

— И какого черта вы здесь делали, ребятки? — наконец после положенной паузы спросил он. — Замечу, с вашим приездом трупов в Жемчужном стало гораздо больше.

У нас не было желания отвечать на идиотские выходки Гоги, да и времени, пожалуй было в обрез. Поэтому мы честно рассказали, как оказались в доме Ларисы Андреевны. Упустив разве что разговор с Угрюмым. Поскольку посчитали, что Гоге вовсе и не обязательно знать, что Угрюмый живет не дома. А почему-то рядом с Ларисой Андреевной. Гога мог это превратно истолковать. Поэтому мы акцентировали внимание на звонке библиотекарши. И я, напрягая память, постарался более точно его восстановить.

— Тем более непонятно, — Гога еще более сощурил глаза и еще настойчивее стал крутить ус. Я уже собирался заметить, что он может ненароком его оторвать. — Так какого черта, вы сюда явились, если женщина вежливо попросила не приходить?

— Ты считаешь, что лучше, чтобы недельку здесь вообще никто не появлялся? — рыкнул Вано. — Пока труп несчастной библиотекарши смог успешно разложиться. Чтобы затруднить установление причин смерти.

— Ну ладно, извините, — Гога усилил грузинский акцент. — Только ребятки зря вы рассчитываете на медаль за своевременную находку трупа! Ну да ладно!

Гога великодушно махнул лапой, словно прощая нас.

— В любом случае мои предположения подтвердились. Она наложила на себя руки!

— Весьма неожиданное предположение, — съязвил я. — И все же не рановато ли делать заключения?

— Какого черта! — рявкнул Гога. — Вы же сами передали ее разговор. Женщина же ясно говорила, что ее муж покончил собой. И она пришла к выводу, что это совсем не самый плохой способ рассчитаться с жизнью, когда нет выхода!

Мы с Вано переглянулись. Похоже, одновременно нам пришла в голову одна и та же мысль. Гога может и тупой, но и его устами иногда глаголет истина. Хотя он далеко не ребенок.

Поэтому, уловив момент, когда Гога вновь стал проявлять к нам более или менее доброжелательные чувства. Конечно, если можно назвать доброжелательными его последние реплики. Мы решили обратиться к нему с просьбой.

— Ну да ладно, черт с вами… Главное, что я теперь окончательно убедился в причине смерти. Уже легче… Да, и спасибо, что помогли раскрыть смерть адвоката. Этот придурок тоже умудрился наложить на себя руки… А теперь можете катиться ко всем чертям собачьим…

И когда Гога выдал все это, в очередной раз продемонстрировав свое дружеское к нам отношение. В знак благодарности за то, что мы сыграли не самую последнюю роль в раскрытии причин смерти несчастной супружеской пары, я попросил его об одной любезности.

— Чего еще! — вытаращился Гога, поскольку щуриться ему уже надоело. Да, и не имело смысла.

— Ну, медаль за находку трупов просить довольно нескромно. Поэтому позволь, Гога, взять нам записи адвоката. Мы даже знаем, где они находятся. Лариса Андреевна сама хотела нам передать, но увы, не успела.

— Какого лешего они вам сдались! — зарычал Гога. — Ведь и так ясно — они все наложили на себя руки. И слава Богу! Мы не в ответе за то, что этим сумасшедшим стукнуло в голову помереть!

— Никто и не утверждает, что кто-то в ответе, — я преданно улыбнулся Гоге. Хотя был плохим дипломатом. И любой, имеющий хоть каплю мозгов, увидел бы на моем лице, что меня так и подмывало стукнуть Гогу по голове. И очень больно. Но я с той же идиотской улыбкой продолжал. — Нам эти записи дороги как память.

Пожалуй на счет памяти я перебрал. Гога искоса и с большим недоверием на меня поглядел.

— Заливай мне тут про память! Память о ком, если не секрет? Или ты был тайно влюблен в библиотекаршу, а твой дружок в ее мужа. Рассказывай!

— Что ты, дружище! — замахал я руками. — Ладно уж, честно откроюсь. Мой верный друг, — я кивнул на Вано, — давно уже пишет диссертацию по уголовному праву. И, конечно, записи адвоката нам бы очень пригодились. Уверяю, что Вано сделает все необходимые ссылки на покойного. Здесь не будет никакого обмана. И даю честное слово, что через денек мы тебе это вернем в целостности и сохранности.

— Зачем мне нужен этот бред! Конечно, я посещал лекции адвоката. Но скажу вам по секрету, ни одного слова из них не понял… Хотя, ладно, верните. Как знать, может, сгодятся для нашего краеведческого музея. А вдруг этот адвокат и впрямь окажется гением?

Мы убедили Гогу, что непременно окажется. И в присутствии шефа милиции изъяли из письменного стола все бумаги. После чего мирно разошлись в разные стороны. Заверив Гогу, что для дачи свидетельских показаний мы непременно явимся, как только он пожелает. Тот в свою очередь обещал пожелать совсем скоро. В отличии от Гоги с этим делом мы не спешили.

Когда он скрылся за поворотом, мы тут же решили изменить маршрут и заглянуть к Угрюмому.

— Ты тоже подумал о Ступакове? — спросил я Вано. — Ну, когда Гога так выразительно процитировал слова Ларисы Андреевны.

Вано утвердительно кивнул, прибавляя шаг.

— Именно. Мы, естественно, не придали этому значения, потому что понятия не имели, что она наложит на себя руки.

— Ты кого оправдываешь? Нас?

— Не собираюсь я никого оправдывать! — раздраженно ответил Вано. Он определенно злился. — И тем более нас! Мы полные идиоты! Мы должны были хорошенько подумать после ее звонка. Адвокат наложил на себя руки из-за болезни. Она это скрывала, потому что считала смертным грехом. И только теперь… Только теперь это поняла! Почему? Ей явился призрак, и она решила, что это к смерти. И тут же побежала к Ступакову. И по всей видимости он это подтвердил. Это же и козлу понятно! Но мы в тысячу раз тупее козла!

— Уже поздно об этом, Вано, — попытался я успокоить друга, хотя себя винил не меньше. — В любом случае Ступаков еще на вскрытии. А мы сейчас заглянем к Угрюмому. И поскольку мы стали такое большое значение придавать словам, то, пожалуй, следует вспомнить и другое. Лариса Андреевна по телефону ясно сказала, что про призраков следует расспросить у Белки. И добавила. Что она горазда на подобный маскарад. Вот мы и должны выяснить, что все это может значить. Мне не очень-то нравится, что эту ночь Белка провела здесь, в доме покойного поэта. Это так рядом с домом библиотекарши…

— Но далековато от гостиницы. Хотя, конечно, первым делом он могла направиться в гостиницу. Там напугала тебя, а потом побежала сюда…

Как мне хотелось убедить и себя, и Вано, что мы не на верном пути!..

Вскоре мы подошли к дому, где временно поселился Угрюмый. Дому, в котором когда-то жил поэт, смерть которого до сих пор оставалась загадкой. И разгадывать эту загадку никто в этом городе не рискнул. Мы не успели даже позвонить, как дверь сама распахнулась. И на пороге появился отец Белки. Он был крайне взволнован. Казалось, ему было тяжело дышать. И он, как бы в подтверждение тому, расстегнул первую пуговицу рубашки.

— Боже, — выдохнул он. — Я все видел. Ее вынесли из дому… Что случилось? Пожалуйста, не тяните.

— Но вы же не могли видеть, кого вынесли, потому что труп был накрыт простыней.

— Ради Бога! — раздраженно махнул он рукой. — Только не пытайтесь словить меня на слове. Вы же живы-здоровы и стоите передо мной. Значит вас не могли выносить. К тому же местные старушки уже давным-давно пробежали по улице. Голося, что она умерла. Пожалуйста, скажите, что случилось?

Мы с Вано присели на скрипучий диван, и я предложил для начала всем закурить. И только когда все прикурили. И жадно затянулись дымом. Вано мрачно произнес.

— Случилось то, что случилось… Она умерла. Гога уверен на все сто, что это самоубийство. Мы тоже склоняемся к этому. Поскольку она в телефонном разговоре ясно намекнула на это. И только такие олухи, как мы, могли не придать этому значения.

— Самоубийство? — я бы не сказал, что Угрюмый был поражен этому. Но нотки удивления все же проскальзывали в его хрипловатом голосе. — Конечно, она прибежала ко мне… Была страшно взволнованна, ее руки дрожали, голос срывался. Но она… Она очень хотела с вами поговорить. Она утверждала, что это крайне важно. Что у нее что-то пропало…

— Пропало? Что-что у нее пропало?! Постарайтесь вспомнить, ради бога! — я подался вперед, к Угрюмому, словно пытаясь этим стимулировать его память.

— Вроде бы какие-то бумаги… Или письма… Я точно не могу сказать. Но что-то в этом роде. Она все время говорила, говорила. Так запутанно, перескакивая от одного к другому. Она звонила вам. Но не могла дозвониться. Все время было занято.

— Бумаги, — я вновь откинулся на спинку дивана. — Конечно, бумаги. Все-таки она передумала. Все-таки решила унести эту тайну в могилу. Чертова баба!

— Погоди, — перебил меня Вано. — Тебе не кажется странным, что она нам так и не дозвонилась? А ведь у нас не было занято. Только один раз, когда мы с ней же и разговаривали?

Да, это мне не пришло в голову. Мы вернулись в номер после чаепития. И ждали ее звонка. И дождались. Больше звонков не было и телефон потому не был занят.

— К тому же, — продолжал делать выводы мой приятель. — Она сказала Угрюмому, что у нее телефон не работает. Поэтому позвонить она и прибежала к нему. Пообещав, что зайдет еще раз. Но мы совсем недавно убедились, что ее телефон в исправности. Когда сами же вызывали доктора и милицию.

— Может быть, она не хотела звонить со своего номера? — предположил я.

— Да ну! Глупость какая-то! Она что — тайный агент? У которого могут прослушивать телефон. Или она решила довериться первому попавшемуся соседу и при нем сообщить важную информацию?.. Кстати, она не удивилась. Увидев вас здесь? — Вано внимательно посмотрел на Угрюмого. Лицо которого было непроницаемо.

— Во-первых, я не первый попавшийся сосед. Во всяком случае для нее, — с достоинством ответил Угрюмый. — А во-вторых, она не могла удивиться, потому что ключи от этого дома были только у нее. Она и адвокат давно дружили с семьей поэта. И когда тот умер, его семья покинула город. А ключи оставила Ларисе Андреевной, чтобы та следила за домом. И одновременно искала покупателей.

Вот это была новость! Оказывается Лариса Андреевна была еще и подружкой Угрюмого! Только этого не хватало! И сама помогла ему укрыться в доме поэта. И не побежала сообщать об этом Гоге… Но что же их связывало? Этот вопрос я и задал. Вслух.

— И что же вас связывало? Извините за нетактичный вопрос.

— Вопрос про чувства всегда нетактичен, — ответил Угрюмый. Он поднялся с дивана. И направился к кривому буфетику. Он шел сгорбившись, втянув голову в плечи. Я вполне мог предположить, что в его глазах накопились слезы. Похоже, не один Ступаков оплакивал смерть этой женщины. Такой невзрачной и такой не запоминающийся на вид. Такой похожей на этот невзрачный и такой с виду спокойный городок. В котором, как оказывается, бушевали недюжинные тайные страсти.

Угрюмый вытащил из буфетика какую-то запыленную бутылку. И, не поворачиваясь к нам, спросил, не желаем ли мы выпить. Мы дружно ответили, что не желаем. Как ни странно, но нас давно уже не тянуло на выпивку. Несмотря на крайне нервную обстановку. В какой-то степени этот городок действовал на нас отрезвляюще. Впрочем, естественно, мертвое царство не располагало к выпивке. К выпивке располагала жизнь.

Угрюмый не обиделся. Может быть, даже наоборот. Поскольку в Жемчужном с выпивкой было туговато и делиться он не хотел. Угрюмый налил себе стопку и залпом ее осушил. И только тогда повернулся к нам лицом. Его глаза блестели. То ли от горя. То ли от выпитой настойки.

— От поэта осталось. У него тут в погребе батарея бутылок. Он их прятал от любопытных глаз. Так что, если что…

— Мы это учтем, спасибо, — поблагодарил я. — И все же… Что вас связывало с Ларисой Андреевной.

— А что, по-вашему, может связывать мужчину и женщину? Вы это и так прекрасно знаете. Любовь… Хотя это, наверное, громко сказано. Потому что любовь была только с ее стороны. Хотя разве невзаимное чувство нельзя назвать любовью. Пожалуй, любовью можно назвать любое чувство. Нам так и не дано узнать, где настоящая любовь, а где фальшь. Эти состояния так незаметно переходят одно в другое, что в конце концов отличить их становится невозможно. Лариса Андреевна полюбила меня из жалости. Хотя это смешно. И, возможно, жалость она и называла любовью. Но это не важно… В моей жизни была только одна женщины, вы это знаете. И я ни на кого не мог ее променять… И вышла довольно комичная ситуация. Если не сказать более грубо — комичная любовь.

Угрюмый вновь себе налил стопку и так же залпом выпил. И вытер губы рукавом клетчатой рубашки.

— Она думала, что меня здесь все ненавидят, презирают и после смерти жены я нуждаюсь в любви. Я же ответил ей любовью только потому, что уже жалел ее. Она так ко мне привязалась. Так поверила что ее жалость — это и есть любовь. И я тоже ее полюбил. Из-за жалости… Ее муж, этот адвокатишко, тоже ее жалел, а любил Веру. А ей не надо было такой жалости от собственного мужа. И она поверила в мою любовь. Хотя это было одно и тоже. Вот и получилась такая комическая любовь. Которой вполне могло и не быть… Впрочем. Любой любви могло и не быть… Потому что любая любовь — всего лишь наша мечта, выдумка. Мы любим за что-то и нас любят за что-то. Мы любим яблоко за его сочность. Клубнику за ее сладость. Апельсин за его кисловатый привкус. Так и в любви. Мы мечтаем о ней. А когда она приходит. Мы быстро от нее устаем. Это — как вдоволь наесться одними апельсинами. Мы уже не можем на них смотреть. Но нам нравиться клубника. Потому что мы ей еще не пресытились. Когда иная мечта тоже сбывается — и клубника надоедает. Самая настоящая любовь — это несбывшаяся мечта. Сбывшаяся — это уже не любовь. А самая красивая мечта — это несбывшаяся любовь…

Мы и не заметили, как быстро опьянел Угрюмый. Пожалуй, он этого не заметил тоже. И это неудивительно. Учитывая, что стопка была стограммовая. А в бутылке, наверняка, был самогон. Который бедный поэт гнал по ночам, в перерывах сочиняя стихи.

Но Вано с удивлением вытаращился на Угрюмого. Он мало что понял из его красивого монолога о комичной любви. Но в любом случае это ему понравилось. И мне показалось, что он даже захотел зааплодировать. Но я вовремя схватил его за руку.

Ко всему прочему нам не нужен был пьяный Угрюмый. Поэтому я попытался вежливо отобрать у него бутылку. Но он прижал ее к груди и не захотел отдавать. Убеждая нас, что он крепкий парень. Я его понимал. Жалел ли он библиотекаршу, любил ли ее, или еще что — неважно. Смерть в любом случае потрясла его. И я вдруг вспомнил, что впервые встретился с ними в автобусе, несущем нас в Жемчужное. Они действительно ехали, сидя на разных сидениях, на противоположных рядах. Но я сейчас уже догадывался, почему они одновременно оказались в райцентре. И у меня ненароком мелькнула мысль. А не догадывался ли об этом и Модест Демьянович, который тоже тогда ехал с нами? И не случайно ли он оказался там? Но пока ответы на эти вопросы не представляли большой важности. И сейчас ничего не оставалось, как призвать на помощь Вано и с помощью силы конфисковать бутылку у Угрюмого.

— Ладно, парень, — успокоил его Вано. — Когда мы уйдем, а это, поверь, произойдет совсем скоро, ты запросто сможешь напиться. К тому же это даже логично. Если тебя вдруг обнаружит здесь Гога, то всегда можно сказать, что ты еще отходишь от тюряги. И тебе нужно расслабиться, а при дочери это делать негоже. Но теперь потерпи. И ответь еще на пару вопросов.

Угрюмый наконец смирился с создавшимся положением. И покорно уселся на диван, обхватив двумя руками голову. Мы на этот раз не стали терять время на вопросы о Ларисе Андреевне, чтобы вновь не вызвать очередной монолог о любви. И сразу спросили о Белке. Но в этом он нам ничем не помог. Вернее ничем помочь не захотел. Он отвечал односложно и вяло. И мы так ничего и не выудили.

Он утверждал, что эту ночь Белка провела в этом доме и никуда не отлучалась. Когда же мы намекнули о маскараде, который по словам Ларисы Андреевны горазда устраивать его дочка. Угрюмый категорично заявил, что подобное Лариса Андреевна сказать не могла, тем более о его дочери. Это при всех она делала вид, что с пренебрежением относится к Белке. Но на самом деле очень ее любила и ни под каким предлогом не смогла бы ее подставить. Мы уже не стали с пеной у рта доказывать, что при создавшемся положении, в каком очутилась библиотекарша, при всем ее отчаянии, она вполне могла наболтать что угодно. Но Угрюмый прочел наши мысли. И решительно заявил.

— Вы, конечно, можете списать все это на шок. Но, уверяю, вы в чем-то ошиблись. Такое Лариса Андреевна не могла заявить. И, если хотите знать мое мнение, я не верю, что она покончила с собой. Во всяком случае, не переговорив с вами. Она горела желанием наказать убийцу.

— Какого убийцу?! — мы с Вано подскочили на месте.

— Обыкновенного убийцу, какого же еще, — чуть заплетающимся языком пробурчал Угрюмый. — Разумеется, убийцу ее мужа.

— Но этого не может быть! — воскликнул я. — Она категорично заявила, что сама убедилась — адвокат покончил собой!

Угрюмый не выдержал и расхохотался. Во весь голос. И смех его был немного пугающий.

— Я, честно говоря, думал, что вы умнее.

— Мы действительно умнее. И безусловно слепо не верим, что адвокат покончил собой. Но и эту версию отвергать не имеем права. Адвокат, судя по его последним лекциям, был одержим идеей убийства. Но безусловно не обычного убийства. Его теория заключалась в выборе. Кого признают виновным, гения, который действительно преступник. Или вас, потерянного человека, на кого падет подозрение. Он не любил вас обоих. Но понимал, что вас в любом случае трудно будет вызвать на преступление. Вот он и мог задумать этот чудовищный спектакль. В финале которого неизбежна должна быть смерть. И поскольку ему жить и так оставалось немного. Он и принес себя в жертву этому мщению.

Угрюмый шумно вздохнул, продолжая неприятно улыбаться.

— Возможно, если он был сумасшедшим… И возможно, в это могла поверить Лариса. Но только не сегодня. Если она раньше в это и верила, то сегодня, когда она прибежала сюда позвонить, она была уверена совершенно в ином. Она четко заявила, что ее мужа убили. И она хочет помочь вам найти убийцу. И не простит этого преступника. Как вы думаете, могла ли она после этого спокойно вернуться домой и наложить на себя руки. Зная, что преступник гуляет на свободе.

Конечно, это выглядело нелогично. Если она вычислила убийцу. Ей действительно не имело смысла спешить кончать с собой, даже если этого она страстно желала. Это она могла сделать в любой момент. Но учитывая, что она была в невменяемом состоянии, побывав у Ступакова и узнав о себе нечто страшное, она могла в итоге махнуть на все рукой.

— Скажите, в котором часу к вам прибежала Лариса Андреевна? — поинтересовался Вано.

— Без четверти два, — не раздумывая ответил Угрюмый.

— Откуда такая уверенность?

Угрюмый кивнул на огромные старинные часы, мерно отстукивающие минуты. Да, их трудно было не замечать. Тем более, что они каждую минуту притягивали ваш взгляд. Заставляя любоваться сваей красотой и монументальностью. И, наверное, напоминая, что с 1792 года, когда был запущен их механизм, нравы людей практически не изменились.

Огромные, из красного дерева и мрамора, эти напольные часы представляли из себя этакую старинную башню. На деревянном постаменте в виде комода с пластинками белого мрамора был установлен двухъярусный корпус часов. Облицованный зеркалами и завершенный парящим орлом из золоченной бронзы. Внутри корпуса был помещен орган, а в верхней части — циферблат с обозначением дней недели. На циферблате стояла подпись немецкого мастера: «G. G. Strasser Heneger & C».

— Ответьте, сколько раз вы на них взглянули за последнее время? — продолжал Угрюмый. — Вот именно! Вы постоянно смотрите на эту громадину, поскольку она больше всего привлекает внимание в этом полупустом доме. К тому же возле них — телефон. И я был рядом, когда звонила Лариса. И конечно, не мог не смотреть на часы. Она прибежала без четверти два и ушла ровно в два. Пятнадцать минут она боролась с этим идиотским аппаратом. Но безуспешно.

Мы с Вано стали рассуждать вслух. К сожалению, в нашем номере не было подобной громадины, которая бы привлекала к себе такое пристальное внимание. Но мы оба отлично помнили, как закончив чаепитие, посмотрели на часы. Ожидая звонка библиотекарши. Было без пяти два. Время, когда не могла нам дозвониться Лариса Андреевна. Мы еще перекинулись пару слов с четой Кис-Кис и только потом поднялись наверх. На это ушло минут пять. Наверняка, когда мы вошли в номер, она уже ушла от Угрюмого. Мы поболтали минут десять-пятнадцать. Время, за которое она могла не только спокойно вернуться домой. Но и обдумать сложившуюся ситуацию. Слегка успокоилась. Привела мысли в порядок. И махнула на все рукой. Четко зная одно — она была больна. Остальное уже не имело смысла. И вот тогда, обнаружив, что телефон уже исправен. Она и позвонила нам. Но сказала совершенно другое, чем то, что собиралась пятнадцатью минутами ранее. Когда, после визита к Ступакову, была в состоянии огромного возбуждения.

Что ж. Похоже, все сходится. И похожее, все логично. Дурацкое стечение обстоятельств — и нам вновь следует начинать с нуля. Вполне возможно, в то время, когда она звонила нам от Угрюмого, были какие-то неполадки с телефонной линией. Например, какая-нибедь перегрузка. А когда мы вернулись в номер, все стало на свои места.

Хотя такие штучки мне не нравились. Однако придумать что-то иное, более правдоподобное, я пока не мог. В любом случае — можно уточнить на телефонной станции: что было с линиями связи и не отключались ли в это время наши телефоны. Возможно, к нашему несчастью и несчастью библиотекарши, телефонная линия и в самом деле была неисправна.

Но теперь первым делом нужно было встретиться со Ступаковым. У нас была версия, пока не подтвержденная. Хотя вполне вероятная. И нам нужно было ее уточнить. Чтобы наверняка знать от какой печки плясать.

Мы уже собрались было уходить, чтобы оставить Угрюмого в более приятном для него обществе — наедине с бутылкой. Но на сей раз он сам нас остановил. Не спеша вышел из комнаты и тот час вернулся, держа в руках какую-то изрядно потрепанную школьную тетрадь. Он протянул ее нам и пробурчал.

— Взгляните на досуге, может быть, вас это заинтересует. Хотя по мне — это полная чушь. Бред тайного алкоголика.

Мы вопросительно взглянули на Угрюмого. Но он так же неторопливо продолжал.

— Случайно нашел здесь. Это дневник поэта. Но, учитывая, что он частенько спускался в погреб за очередной бутылкой, вполне возможно, что его фантазия не просто играла, а изрядно переигрывала. А теперь извините, ребятки. Мне нужно побыть одному.

И он, резко повернувшись к нам спиной, целеустремленно направился к буфету. Где его ждало утешение. Которое хотя бы на ночь поможет ему забыть о смерти близкой ему женщины.

Неожиданно раздались громкие удары напольных часов. Мы машинально отметили время. Ровно пять часов. Что ж, похоже, даже часы сделали нам довольно ясный намек, что в этом доме нам больше делать нечего. И пора навестить доктора Ступакова. Наверняка уже получившего первоначальные результаты вскрытия. И мы тихо удалились под оглушительный бой, равномерно отсчитывающий наши шаги.

Ступакова к счастью мы застали дома. Его состояние, правда, мало чем отличалось от состояния Угрюмого. Единственное отличие было в том, что доктор сидел за круглым столом, уткнув лицо в ладони. И никаким образом не прореагировал на наше появление. Похоже, не только у Угрюмого была тайна. Ступаков также не мог так сильно переживать смерть посторонней женщины. Чувствовалось, что Лариса Андреевна не была ему посторонней.

Мы уже собирались либо кашлянуть, либо потопать ногами, чтобы как-то намекнуть о своем существовании. Но не успели, потому что неожиданно запипикало радио. И спокойный голос диктора объявил время: «Семнадцать часов. Ноль-ноль минут.»

Мы с Вано недоуменно переглянулись. И машинально посмотрели на свои часы. Что ж. Все совпадало. Наши часы тоже показывали ровно пять. От дома Угрюмого до Ступакова минут пятнадцать — не больше. Похоже, древние часы поэта дали сбой.

Елки-палки! Это ведь означило только одно!.. Это означало, что вся ситуация приобретала уже совсем иное значение. И об этом следовало хорошенько подумать. Но так как мы находились у доктора. И он наконец удостоил нас своим вниманием, с удивлением разглядывая нас. Свои предположения и вычисления мы решили оставить на потом.

— Что вам нужно? — резко спросил Ступаков. Не скажу, чтобы он был приветлив и встретил нас с распростертыми объятиями. Его лицо было мокрым от слез. И, похоже, он не хотел, чтобы мы это видели.

— Нам нужна малость. Всего лишь узнать результаты вскрытия.

Ступаков вновь повернулся к нам спиной. И глухо ответил.

— Как и предполагалось. Она покончила собой, приняв большую дозу успокоительного. Смерь наступила между 14.20 и 14.40. У вас все?

— Не все! — резко ответил Вано. — И не пытайтесь нас выставить отсюда. Мы знаем гораздо больше. Но хотелось бы это услышать от вас.

Вано первым обогнул стол с другой стороны и демонстративно уселся напротив Ступакова. Я последовал его примеру. И сел рядом.

— Мы знаем, что вы питали самые добрые чувства к покойной. Но нас сейчас интересует не это, — начал Вано.

Ступаков протер очки носовым платком. Нацепив их на нос. Он залпом выпил стакан холодной воды. Он пытался успокоиться. Но сцепленные изо всей силы руки говорили о том, что ему это удавалось с трудом.

— Зачем к вам приходила Лариса Андреевна перед смертью? — хотя мы этого не знали наверняка, но Вано задал этот вопрос таким уверенным тоном, что Ступаков растерялся.

— Зачем? — он машинально снял очки. Часто заморгал близоруким глазками. Потом вновь их надел. — Какое это имеет отношение к делу? Ну, приходила — и приходила…

— Запомните, доктор, незадолго до того как пойти к вам, она говорила с нами.

Ступаков резко поднялся и попытался вновь налить себе воды из графина. Но его руки так дрожали, что ему это не удалось. Он быстрым шагом подошел к окну. И вновь оказался спиной к нам. Он по-прежнему не хотел, чтобы мы видели его слезы.

— Вы хотите сказать, что я виноват в ее смерти, — сказал он дрожащим голосом. — Впрочем, можете не говорить. Так оно и есть. Но клянусь…. Клянусь вам. Я не ожидал, что она так поступит. Напротив… Она спросила меня, есть ли шанс на спасение. И я ответил… Нет, пожалуй, я даже сумел ее убедить, что есть.

— Она и раньше была занесена в список больных раком. Почему вы сказали ей об этом только сегодня?

— Я не мог… Месяц назад она стала жаловаться на плохое самочувствие. Я послал ее анализы на исследование. Пришел положительный ответ. Это ужасно… Я любил ее… Впрочем вас это не касается… Когда умер ее муж… Я смел думать, что у меня есть шанс. Пройдет время, она успокоится. Но если бы я сказал ей правду, она бы ни о чем не смогла больше думать. Кроме смерти. И это естественно.

— Но что же случилось сегодня? Почему сегодня вы все-таки решились сказать правду?

— Она прибежала сюда… Меня не было. Я не знаю, как она сумела отыскать этот список. Но когда я вернулся, она уже держала его в руках. Она плакала… Я принялся ее утешать. И она… Нет, она ничего мне не говорила о самоубийстве. Напротив, она была полна решимости. И какого-то дикого, неестественного желания жизни. В ее глазах стоял какой-то нездоровый блеск. Я понял, что просто ей необходимо успокоиться. Привести мысли в порядок… И для этого ей нужен был прежде всего — хороший крепкий сон. Она мне сказал, что не спала всю ночь. Что ее мучили кошмары… И я ей дал сильное снотворное.

— Реланиум Ларисе Андреевне дали тоже вы?

Он схватился за голову. На миг мне даже показалось, что от отчаянья он хочет повыдирать свои последние жиденькие волосы.

— Да, это я… Она попросила… Но я даже не подумал… О, боже… Я не смел подумать… Я и раньше ей выписывал рецепт на успокоительные. Но теперь мне показалось, что она даже не сможет дойти до аптеки. И я сам дал ей лекарство…

Ступаков, шатаясь, вновь приблизился вновь к столу и как-то обмяк. Опустившись на стул всем телом. Его плечи тряслись. Его линзы вновь покрыла пелена слез.

Либо он действительно был непричастен к смерти библиотекарши. Либо был прекрасным актером. Я склонялся к первому, поскольку по первоначальной профессии сам был артистом. И знал, что, не будучи гением, так сыграть горе просто невозможно.

Я не знал, как утешить доктора. На наше счастье, пришла Галка, пухленькая племянница Ступакова. И мы с Вано облегченно вздохнули. Мне нравилась эта девушка. И прежде всего своей тупостью. Как правило недалекие и неглубокие люди способны помочь в горе. Я знал это по опыту. В них как правило много жизни, много жизнелюбия. Рядом с ними не хочется думать о смерти.

Галка всплеснула руками, увидев Ступакова. И бросилась к нему. И со всей силы обняла его за шею.

— Дядечка, ну, же, дядечка. Успокойся. Ну, пожалуйста. Не стоит так убиваться. Я уверенна, что Ларисе Андреевне так лучше. Ты же врач. Ты же знаешь, что я права! Иначе ей бы пришлось столько мучаться… Я уверенна, она непременно попадет в рай. Ты мне веришь, дядечка?

Она болтала без остановки, словно пытаясь заглушить мрачные мысли доктора. И лучшее, что она могла придумать — это сказать, что его ждет очередная пациентка. Которая скоро должна родить.

— Вот видишь, дядечка, жизнь продолжается. И ты нужен ей. Ты должен помогать живым. А я пойду с тобой. Мы будем вместе. Я тебя не оставлю…

Ступаков в знак благодарности сжал ее руки. И даже слабо улыбнулся. Хотя его улыбка на мертвенно бледном, неподвижном лице выглядела довольно жалко. Галка помогла ему подняться. И сама вытерла носовым платком его мокрое лицо.

— Ну вот, теперь все хорошо. Все обязательно будет хорошо… — твердила она.

— Насколько я знаю, доктор хранил список больных в тайне. Но видимо от вас у него не было секретов, — обратился я к девушке.

— Увы, — вздохнула она, — дядя мне не доверяет.

Она улыбнулась. И ее пухлые щечки залил румянец.

— Он считает меня болтушкой. Может, это и так. Но, если нужно, я могу хранить секреты. Но, если честно, мне это не нужно. Я сама не хочу об этом знать. Я не люблю думать о смерти. Уж если придет, так придет. Думаете, приятно было бы гулять по Жемчужному и, встретив какого-нибудь больного, который скоро должен умереть, разговаривать с ним и даже просто смотреть ему в глаза? К тому же — а вдруг и я попала бы в этот список? Ну нет! — она встряхнула толстенной косой, перевязанной атласным красным бантиком. — Ну уж нет! Ни за что в жизни! Пусть дядя сам занимается этими несчастными!

Я улыбнулся. Вообще, Галка всегда вызывала смех. Ей бы в сказках сниматься, правда, не в роли принцесс, а — незадачливых служанок.

— Но вы только что упомянули, что Ларисе Андреевне лучше было умереть, чем мучаться.

— Конечно, лучше! А как по-вашему? А, кажется я поняла. Вы интересуетесь, как я узнала про ее болезнь. Да когда я сегодня прибежала, тут было такое мертвое царство. Эти двое, ну мой дядечка и Лариса Андреевна, тряслись как в лихорадке. А она все время повторяла: «Я все равно не умру!..» Я и догадалась. И еще спросила: «Неужели и вы больны этим ужасной болезнью? Так много случаев на один маленький городок! Это просто ужасно!» А она посмотрела на меня. Как на дурочку…

Похоже, Галка сама не остановится никогда. И я решил сам прервать ее воспоминания. К тому же она действительно натолкнула меня на довольно умную мысль.

— Доктор, а вам не кажется удивительным, что у вас в самом деле слишком уж часты заболевания раком? Действительно, на такой маленький городок….

Ступаков, захлопнул свой чемоданчик. И взглянул на меня сквозь свои толстенные линзы. Слез уже не было. Ему повезло с племянницей.

— Это не удивительно, — сказал он. — Но, извините, молодые люди, мне нужно спешить к пациенту. А если вас интересует этот вопрос, можете обратиться к истории города. Всего доброго.

И все же ему пришлось задержаться еще минут на пять. Чтобы по нашей просьбе вспомнить: в котором часу ушла из дому Лариса Андреевна? Он ответил, что в 13.45. Он точно запомнил это время. Потому что дал ей лекарство. И, как всякий профессионал, посмотрел при этом на часы. Чтобы наметить время следующего приема таблетки. После этого она сразу же и убежала.

Ступаков быстрым шагом покинул дом. А нам пришлось еще ненадолго задержать Галку. Поскольку она могла кое-что нам рассказать.

— Ой, ребятки! Только по-быстрому. Он в таком состоянии. Что за ним нужен глаз да глаз! А то еще не хватало, чтобы и он на себя наложил руки. Он ведь так был влюблен в эту несчастную, — Галка глубоко вздохнула. — Правда безответно. Она его никогда не любила. И знаете, по-моему, она всегда предпочитала Угрюмого. Но это и понятно… Он такой сильный. Ведь правда, в нем есть что-то настоящее, мужское… Женщины от таких без ума…

Мне уже хотелось закрыть ей рот ладонью. Но я предпочел остановить ее болтовню, нежно взяв за руку. Она зарделась. Но болтать действительно прекратила. Похоже, ей понравилось мое целомудренное прикосновение.

— Галка, попробуй-ка вспомнить. Сегодня нам Лариса Андреевна намекнула о каких-то розыгрышах Белки, о каком-то маскараде…

Галка расхохоталась во весь голос. У нее были прекрасные белые зубы.

— Ой, ну вы и смешной! Да с тех пор как Белка появилась в городе, так всегда всякие розыгрыши и устраивала. То в гостинице без спросу появлялась и там очень неприлично себя вела. То… Знаете, мне кажется, она неплохая девушка. Просто все время делает все наоборот. Чтобы позлить всех. Где-то она и права. Здесь народ довольно скучный.

Чтобы не слышать, какой здесь скучный народ, про который я и так уже многое знал. Мне пришлось вновь слегка сжать руку девушки. И рассказать про привидение, которое видела в спальне Лариса Андреевна.

— Ой! Правда? Ничего себе! Вот это да! Неужели опять она так разыгрывает! Так можно и до инфаркта доиграться!

— Что значит опять? Ну же! Что это значит! — я не рассчитал силы и, наверное, слишком сильно сжал руку Галки. Она вскрикнула.

— Ну же, больно ведь, — она надула пухлые губы. — Да все знают про эту историю. Однажды мы собрались в гостинице. Как всегда, поболтать, поиграть в картишки, послушать игру на фоно Полины, дочери мэра. Знаете, она так здорово…

Галка тут же осеклась, заметив мой зверский взгляд.

— Между прочим, это важно! Зря вы так на меня смотрите! Тогда был день рождения Полины. В полумраке она села за рояль и заиграла. И вдруг откуда не возьмись появился ее двойник. Черные длинные волосы, ее розовое платье, ее беленькая шляпка. Этот двойник встал возле рояля и запел. Боже! Что было! Все просто оцепенели. Представляете себе картину! Полина играет, а ее двойник поет! Ну, Полина то ли по инерции, то ли от страха еще сыграла пару аккордов. Она словно боялась пошелохнуться. А потом как грохнется в обморок. Все закричали, бросились к ней. А ее папаша мэр оказался разумнее всех и бросился за двойником на улицу. Итаки догнал его. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Думать тут было нечего. Оставалось только тяжело вздохнуть и отпустить руку Галки.

— Точно — Белка! Ну и шуточки у нее, правда?! После этого случая ее еще больше не взлюбили. И правильно.

В этом я целиком согласен с Галкой. За такие шуточки нужно бить долго. И больно. Я как никогда злился на Белку. Но у меня хватило ума поблагодарить Галку и отпустить ее вслед за Ступаковым.

Вначале я хотел прямиком направиться к Белке и тряхануть ее так, чтобы она наконец созналась во всех своих шуточках. Но Вано меня пресек это мое желание. Решив, что этот вопрос может и подождать. А теперь нам необходимо составить более-менее точный временной график этих странных звонков Ларисы Андреевны. Для чего мы и направились в гостиницу. И отказавшись от назойливых просьб Ли-ли посидеть с ней за чашечкой чая, поднялись в свой номер. День был ужасным. В голове все путалось. А с математикойу меня всегда было не важно, а теперь и подавно. В голове — сплошная каша. Поэтому эти математические задачи стал решать Вано.

— Ну? ты хоть во что-нибудь врубился Ник? — спросил он, развалившись на кровати и подложив руки под голову.

Я последовал его примеру. И даже подумал, что неплохо бы вздремнуть. Но Вано мне этого не позволил.

— Я так и знал, что с часами ты так и не врубился, — с досадой сказал он.

— Почему? Я врубился, что у Угрюмого они отставали на пятнадцать минут. Разве это столь важно?

— Это не просто важно, Ник. Это дает основание для предположения, что нам звонила не Лариса Андреевна. А кто-то другой. Зачем? А затем, чтобы намекнуть, что она хочет и готова покончить с собой. И какой из этого вывод? Ее убили, Ник! Теперь я уверен — ее убили! Но убийца совершил ошибку. Вернее, он не думал ее совершать, но судьба сыграла не в его команде.

И хотя я не был расположен мыслить логически. Потому что моя голова была забита мыслями о Белке. Версию Вано я выслушал с большим интересом.

Мы расстаемся с Ларисой Андреевной приблизительно в час. И она прямиком направляется к Ступакову. Там подтверждаются ее догадки и она точно узнает, что смертельно больна. Доктор дает ей успокоительное и флакон с реланиумом. В 13.45 она уходит. До дома ей идти минут пятнадцать. А если быстрым шагом, то и того меньше. Она собирается срочно нам звонить, чтобы сообщить что-то важное. Скорее всего — по поводу пропавших документов ее мужа. Но у нее дома не работает телефон. И она бежит к Угрюмому. И звонит. Но не в 13.45, как утверждает Угрюмый, а где-то между 14.00 и 14.15. Именно в то время, когда нам звонили от ее имени! Вот почему у нас все это время было занято. Получается, звонили две Ларисы Андреевны одновременно! Но нам звонила не настоящая библиотекарша. Так как Угрюмый — свидетель, что настоящая не дозвонилась.

— Понимаешь, Ник! — глаза Вано горели. Он приподнялся на локтях, глядя на меня. — Хотя для твоих куриных мозгов это и сложно. Но — пойми! И сосредоточься. Убийца не рассчитывал, что она побежит к Угрюмому. Он был уверен, что она будет звонить от себя. А у нас будет все время занято, поскольку убийца намеренно занимал линию. Но случайно телефон библиотекарши в это время был отключен, и она побежала к ближайшему соседу! На наше счастье им оказался Угрюмый!

— Допустим, Вано, — кивнул я. — Но как все четко мог рассчитать преступник? Откуда ему знать, что именно в это время она будет звонить нам?

— И это довольно просто! Скорее всего он следил за домом Ступакова. Если, конечно, это не был сам Ступаков. И как только она выбежала, преступник сразу же стал занимать нашу телефонную линию. Возможно, или скорее всего, здесь действовало двое. Один занимал телефон, а второй следил за библиотекаршей. Она прибежала от Угрюмого домой не дозвонившись. И преступник скорее всего не всполошился. Потому как не знал, что в пустом доме поэта теперь живет Угрюмый. Скорее всего этот гад силой «накормил» ее всеми этими лекарствами. К тому же перед этим она приняла неслабую дозу снотворного и справиться с ней не представляло особого труда. Действовал он, конечно, в перчатках, и на бутылочке от лекарств остались только ее отпечатки пальцев. Все было продумано гениально. К тому же, этот звонок тебе. Вот ты смог бы утверждать на все сто, что звонила Лариса Андреевна?

Этого я утверждать не мог. Слышимость была плохая. Все время в трубке что-то трещало. А Ларису Андреевну я не знал настолько близко, чтобы сразу узнавать ее по телефону. И отличать ее голос от других. Тем более что голос у нее был самый стандартный.

— Вот видишь, Ник! — Вано торжествовал. Он даже вскочил с койки и стал обмеривать своими широченными шагами комнату. — Но преступник никак не мог рассчитать. Что она побежит к в пустой дом поэта. В котором к тому же оказался Угрюмый. Все сходится!

— Не проще ли было сразу ее прикончить, а потом позвонить?

— Может и проще. Но довольно рискованно. Реальное время смерти тогда могло бы не совпасть с высчитанным милицией. Рискованно, понимаешь?

Версия Вано была вполне аргументированной. И как составная часть преступленной цепочки, убийство Ларисы Андреевной было вполне закономерным звеном. Мы, естественно, не были идиотами, как охарактеризовал нас Угрюмый. И с самого начала не верили в возможное самоубийство адвоката и его жены. Но нам не доставало доказательств. Теперь же, когда время телефонных звонков было высчитано поминутно, мы окончательно убедились в том, что убийца действует продуманно и осторожно. И ума ему не занимать.

Меня все же настораживал один факт. Появление перед смертью двойника библиотекарши, учитывая что в эту игру с двойниками когда-то ловко сыграла Белка. Явно что этому привидению понадобились документы адвоката. Зная, что Лариса Андреевна — натура чувствительная, он воспользовался этим и напугал ее до обморока. Забрал при этом важные бумаги.

Но как увязать с этим Белку? Кроме того, что она уже устраивала подобные выходки. Конечно, ранее это было скорее баловство, при чем открытое, вызывающее. По словам четы Кис-Кис якобы существовал и двойник умершего ученого. И якобы они его видели.

Почти одновременно мы вспомнили про дневник, который нам дал Угрюмый. И Вано тут же вытащил потрепанную школьную тетрадь с записями покойного поэта. Мы уселись на диване и принялись за это сочинение. Опуская незначительные моменты: его стихи, воспоминания о юности, проблемы связанные с женой, тещей и его пристрастием к выпивке. Хоть и бегло, но перед нами вырисовывался портрет довольно измученного, раздираемого противоречиями человека. Который не мог принять мораль этого города. И всегда мечтал отсюда уехать. Но ему не хватало ни воли, ни сил.

Самые любопытные записи были в конце дневника. Сделанные незадолго до смерти.

…

«… Боже, что это со мной было? Конечно, я много выпил… А еще эта кошмарная ночь. Постоянный страх перед ней. Может быть, мне это всего лишь почудилось? Может быть, я действительно болен? Но я видел его… На нем была моя шляпа. Конечно, моя шляпа, я не мог ее ни с чем спутать. Я ее купил год назад у случайно приехавшего иностранца. Довольно глупая шляпа. Темно синяя в серую полоску. Таких шляп не найдешь нигде. Я ею гордился. Она была вызовом нашему идиотскому городу… Еще на нем была моя светлая майка и мои кеды. Но самое страшное — у него было мое лицо. Та же щетина, тот же мрачный взгляд из-под густых бровей. Себя я не смог бы ни с кем спутать. Себя я не мог не узнать. Конечно, это был я. Если, конечно, мое больное воображение не сыграло со мной злую шутку. Не знаю, почему, но после его визита, я остро почувствовал приближение смерти. Это дурная примета, увидеть своего двойника.

Я помню эти старые летописи. В которых упоминалось о появлении двойника перед смертью. Он являлся и графу, который жил в нашем особняке. И его дочери, и племяннику… Но я тешу себя мыслью, что меня просто настолько тронули эти записи. И настолько в них поверив, что, в конце — концов под воздействием выпитого, сам создал нарисовал свой портрет и оживил его своим воображением… Пожалуй, выпивка не доведет меня до добра… И пожалуй на время стоит переехать в гостиницу. Там во всяком случае живут люди. Там я попытаюсь бросить пить. Поскольку эти глупые Ли-ли и Ки-Ки постоянно будут за мной следить. Там я наконец смогу закончить свою поэму. И там я смогу избежать смерти. Наверное…»

— Он умер через день, в гостинице, — констатировал сей прискорбный факт Вано. Указав пальцем на последнюю дату в дневнике. — Пытаясь избежать смерти, он отправился прямо в ее объятия. Явившись в гостиницу, он кому-то сильно облегчил задачу.

— Значит, чета Кис-Кис не лгала, когда говорила о том, что видела двойника ученого. Значит кто-то забавляется подобными штучками… Больше всего меня тревожит Белка!

— Это, конечно, может быть и совпадением. Она могла забавляться подобным, но скорее всего не связана со этими смертями, — успокоил Вано. — Меня волнует другое. О каких-таких летописях упоминал поэт в своем дневнике? И где он их читал?

Я пожал плечами.

— В местном музее, наверное. Об этом упоминал и Угрюмый, и Ступаков. Нам следует немедленно туда наведаться. Похоже, все двойники избрали Жемчужное местом своего паломничества, раз появлялись с момента его основания. И, пожалуй, нам давно следовало заняться историей этого городишки. В котором не происходят преступления. Но в котором почему-то слишком часто все умирают естественной смертью.

За информацией о местонахождении музея мы прежде всего обратились к Сенечке Горелову. Он долго сетовал, что мы игнорируем его и не делимся с ним результатами следствия. Выразив в конце концов крайнее удовлетворение тем, что мы наконец-то заинтересовались историей Жемчужного.

— Ну, вот это по делу! — радостно восклицал он. — Молодцы, ребята! Я и сам, если честно, собираюсь писать книгу про Жемчужное. Вы знаете, здесь столько тайн. Несмотря на чистоту нравов нашего города, в нем всегда жили тайны. И, конечно, если напрячь воображение, можно придумать классный роман!

Сенечка загорелся желанием провести нас по городскому музею. Он к нашему удивлению примыкал к колледжу. И его директором по совместительству являлся Модест Демьянович.

Мы встретились у школы минут через двадцать. Сенечка провел нас к кирпичной постройке, выкрашенной, в отличие от беленького колледжа, в темно синий цвет. Вскоре к нам присоединился Модест Демьянович, которого успел предупредить Горелов. И мы вошли в сумрачное и сыроватое помещение. Вполне соответствующе таинственности, напущенной Сенечкой.

Модест Демьянович с гордостью рассказывал о своем маленьком городе. Показывал фотографии своих знаменитых земляков. Хотя надо отметить, история города была не так уж и великолепна. Он был сравнительно молодой — начала двадцатого века. И первой его постройкой была усадьба — теперешняя гостиница. Этот городок не тронули ни войны, ни стихийные бедствия, ни иные катаклизмы. Он как бы плавно переходил из одного десятилетия в другое. И казалось, вообще являл собой отдельное государство, с собственным уставом и собственными нормами жизни.

Основал его граф некий Дарелов. Совершенно на пустом месте. Довольно далеко от других городов. Как гласили летописи, граф желал уединения, и покоя. Он был довольно гордым. Но очень нравственным и совестливым человеком. Сохранились даже некоторые его высказывания. В которых он утверждает, что только уединение спасает от ошибок и разочарований. Любое общение неизбежно влечет за собой дурные мысли и дурные действия. Человек ищет легкого пути в своей жизни. А легкий путь, как правило, оказывается самым грешным. И спасти может только одиночество. Дружба порождает вражду. Любовь порождает ненависть…

Тем не менее граф не стал монахом. Он построил шикарный особняк. Обзавелся семьей. Сама жизнь вынудила его построить на этом месте город. И все же своим принципам граф изменять не собирался. Свою идею высокой морали и высоких нравственных принципов он решил воплотить в образе жизни этого города, назвав его Жемчужным.

«Город должен быть чистым, как жемчужина, только что выброшенная морем на берег, — писал граф. — И никакая цивилизация, влекущая за собой распри и ненависть, пороки и бездушие не должна коснуться его».

И действительно, пляжи и увеселительные заведения здесь были запрещены изначально. И автомобили, и телевизоры, и газеты здесь появились гораздо позднее. И то — в ограниченном количестве, по крайней необходимости. Со времен основания Жемчужного здесь не было зафиксировано ни одного крупного преступления. Кроме мелких краж и нескольких пьяных дебошей, которые тут же были пресечены органами правопорядка. А виновные выселены из города. По принуждению в Жемчужном никто не оставался. Но покидали его крайне малое количество горожан.

Похоже, им нравилось жить здесь. Возможно, они боялись другого образа жизни. Возможно, они боялись самой жизни…

Все это мы прочли на стендах музея. Под стеклом которых были не только оригиналы графских рукописей. Там можно было увидеть и фотографии потомков графа. Мягкий голос Модеста Демьяновича, поясняющий и объясняющий все и вся, сопровождал наш просмотр.

Возле одного стенда нам пришлось задержаться подольше. На месте, где должны быть какие-то фотографии, сияла пустота. Я провел пальцем по стеклу.

— Раз, два, три. Три фотографии. Где они, Модест Демьянович?

Он тяжело вздохнул и рукой пригладил свою седую шевелюру.

— Как знать… Они очень давно пропали. Лет двадцать назад.

— Ну, Модест Демьянович. Двадцать лет назад вы уже жили. И, смею полагать, пребывали не в младенческом возрасте, — съехидничал Вано. — Вы должны помнить эти фотки.

— Я помню, молодой человек, — сухо ответил Модест Демьянович. — Это единственные фотографии графа. Очень нечеткие фотографии… Это крайне неприятная история. И я сделал все, чтобы о ней не упоминалось в истории нашего города. Пропали они после посещения родственников графа, прибывших из-за границы. Это крайне интеллигентные люди. Сами понимаете — потомки древнего рода. И я сделал все, чтобы этот факт остался незамеченным. Конечно, мне это не удалось. Жемчужане сразу обнаружили пропажу. И потребовали, чтобы это было сохранено как память. Эти пустые места от фотографий. Я согласился. В любом случае печать неблаговидного поступка не могла пасть на наш город. Поскольку родственники графа были приезжими. Проведшими долгое время вне обычаев Жемчужного и, естественно, не сумевшие сохранить чистоту нравов нашего города. Это была кража, совершенная чужими… Хотя с тех пор мы крайне осторожно относимся к чужеземцам.

— Да, но что означает эта фраза, — я кивнул на большие прописные буквы, выделенные красным карандашом. — «Я не зря выбрал это место. Только здесь я смогу доказать, что все во власти Божьей. И каждому отпущен свой срок. Не больше и не меньше. И каждый во власти свой срок увеличить или укоротить. Бог на стороне праведных.»

— Это как бы — девиз нашего города, придуманный графом, — пояснил Сенечка Горелов. — Граф был убежден, что только моральные принципы спасут человека и удлинят ему жизнь. Вот он и старался привить их нашему городу. И надо сказать, ему это удалось.

И Сенечка за спиной Модеста хитро и лукаво нам подмигнул. Похоже, он не был фанатом этого как бы девиза.

После просмотра небольшого зала, где нашему вниманию были так же предоставлены старинные предметы, книги, ручки, тетради. Мы попросили Модеста Демьяновича показать летопись города. Как заметил учитель, ее писал сам граф, а потом и его потомки. И первое время — по причудам графа — летопись сознательно писалась старославянской кириллицей.

— Что-то ваш манускрипт меньше всего похож на старославянскую летопись. Уж больно почерк современный. Каллиграфический, — усмехнулся я.

— Это мой сын переписывал книгу, — Модест с гордостью встряхнул седой головой. — Он в университете изучал старославянский. И весьма преуспел в этом деле. Он удивительно талантливый молодой человек. И очень добросовестный. Увы, не многие ваши ровесники могут похвастаться сим бесценным качеством.

— А я терпеть не могу прошлое, — Сенечка скривил свой веснушчатый нос. — Современность — вот моя стихия. Наверное, поэтому я так и не дописал свою книгу про историю Жемчужного. А если бы корпеть над старославянским… Да еще в такую жару… Я бы совсем свихнулся…

— Сенечка, — Модест укоряюще его перебил и погрозил пальцем. Но со стороны и дураку было видно, как потеплел взгляд Модеста, глядя на своего любимого ученика.

— А что, — вступил в разговор мой друг. — Вы вместе с сыном работали над летописью?

Сенечка дернул его за рукав и шепнул.

— Не надо про это. Это самый больной вопрос Модеста. Он никогда не видел своего сына. Тот куда-то исчез, так и не сообщив ему свой адрес. Говорят женился — и прощай папочка.

— Не надо, Сеня, — Модест вытер носовым платком вспотевший от волнения лоб. Немного помолчал и продолжил. — Не знаю, что вам сказал Сенечка, но смею догадываться. Он прав. Мне тяжело говорить о сыне. И с вашего позволения давайте прекратим этот бессмысленный разговор. И перейдем к делу, с которым вы и пожаловали… Ну-с, и как вы находите эту великолепную книгу?

Книжка была толстенная. В хорошем кожаном переплете. На ее прочтение требовалось как минимум неделя, с учетом того, что тогда не оставалось бы времени ни на еду, ни на сон. Не говоря уже о прогулках по городу. И все же мы решили подержать ее хотя бы в руках. И слегка полистать. Чтобы ощутить высоко моральный дух города. Едва я собирался попросить ее на дом. Как Модест тут же прервал меня на первых звуках. Предупредив.

— На дом мы никому не даем, — строго заявил он. — Это крайне ценная вещь. И рисковать мы не имеем права. Потомки нам этого не простят.

Я сомневался, чтобы потомки вообще в нее заглядывали. Но решил не перечить. И попросил о маленькой услуге. Не преминув сообщить, что к покойной библиотекарше заглядывал некий призрак. А в дневнике поэта тоже упоминалось о неких двойниках. Который якобы существовали с момента основания Жемчужного. Поэтому я и попросил учителя, чтобы он нашел главу в книге. Где про это рассказывалось бы достаточно подробно. Модест Демьянович замешкался. И, мне даже показалось, несколько смутился.

— М-да, молодые люди. Про это здесь есть глава. Я, если честно, стараюсь при осмотре музея не затрагивать эту тему. Слишком неправдоподобной и необъяснимой она выглядит. Что бы я смог ответить нашим гостям, возникни у них вопросы по этому поводу? Но коль вы уже знаете… Не думаю, чтобы это вам помогло. Впрочем, судите сами.

Модест Демьянович недолго искал нужные страницы. Через пару минут нужная глава была перед нами.

Действительно, в ней описывались случаи с людьми, к которым перед смертью являлись их двойники. Описания были сделаны с слов самих этих людей. А также по рассказам свидетелей, которые по случайности столкнулись с двойниками позднее умерших. Не знаю, насколько это было фантазией или бредом. Но практически в каждом поколении упоминались случаи столкновения с двойниками перед смертью. При чем, как я успел заметить, такие умершие не достигли преклонного возраста и уходили из жизни раньше времени. Самое же странное было то, что все они умерли от заболевания раком! Черт побери! Похоже, что привидения являлись исключительно онкологическим больным.

Мы с Вано переглянулись. И, пожалуй, подумали об одном и том же. О самом месте основания этого города, про которое здесь почему-то никто не знал. И про которое ничего не было написано в этой летописи.

— И все же удивительно, — обратился я к Модесту Демьяновичу. — Я не верю, чтобы никто не знал, почему граф предпочел именно это место. Не преминув заметить, что именно здесь станет справедливым наказание божье. И вам самим не кажется странным, что здесь слишком велик риск заболевания раком?

Модест Демьянович на сей раз не смутился. Или сделал вид, что не смутился.

— Ну, этому, к сожалению, нет объяснения. Граф не упоминал об этом в записях. А если упоминал, то, возможно, они пропали при каких-либо обстоятельствах. Однако, он не раз делал акцент не на научном объяснении сего фактора. А именно на мистическом. Что именно здесь возможна божья кара. И именно здесь перед смертью являются двойники. Как предвестники смерти. Как ее символ. Понимаете, я изучал это явление. И смею заметить, что оно случалось не только здесь. Граф, пожалуй, несколько преувеличивал. Даже ученые теперь не отрицают, что человек имеет два тела — физическое и фантомное. Ученые склоняются к мысли, что некоторое время фантом сохраняется даже после смерти. Более того. Даже если у человека ампутирована конечность, ее фантом существует. Кажется невероятным? Но я изучал эту проблему в связи с историей нашего города. И наткнулся на подобные аномальные явления.

Подобное случилось и с императрицей Анной Иоановной, которая за несколько дней до смерти столкнулась со своим двойником. Более того — это произошло при свидетелях. Как-то вечерком она зашла в тронный зал. Часовые видели императрицу, но им показалось странным ее поведение. Когда она заложив руки за спину, прохаживалась по залу. Когда один из них направился узнать, что ей надобно. То столкнулся с бароном, утверждавшим, что императрица в опочивальне. Он самолично явился в зал и увидел восседающую на троне царицу. Затем бросился в спальню и вернулся с настоящей Анной Иоановной, в ночной рубашке. Она и двойник долго смотрели друг другу в глаза. И царица наконец воскликнула: «Это моя смерть»! Фантом исчез. Анна Иоановна вскоре умерла.

Примерно подобное случилось и с Екатериной II. Настоящая царица увидела на троне свой двойник. Она упала в обморок и совсем скоро умерла от апоплексического удара. Этому происшествию было много свидетелей.

Вот так молодые люди. И что это? Фантазии летописцев или реальность. С которой, как бы ни хотелось, но приходится мириться? Я могу продолжить. Граф Шувалов видел двойника Елизаветы прогуливающийся в Летнем саду тогда, когда сама царица находилась в ином месте. Конечно, царица вскоре умерла…

— Достаточно, — оборвал его Вано. — Мы конечно вам верим. В частности, что подобные исторические факты имели место. Но вам не кажется, что это случалось только с великими людьми…

Модест снисходительно улыбнулся.

— Молодой человек, просто о великих людях пишут книги. Откуда вам знать, что случалось с бедным людом? Просто про них нигде не упоминается. Людей интересуют жизни великих.

— Допустим, — кивнул Вано. — Но в любом случае, эти происшествия не так часты. А в вашем городе они происходят чуть ли не с каждым встречным. К тому же эти встречные почему-то оказываются онкологическими больными.

— Ну, возможно, это и есть то, о чем писал граф. Место, где наиболее наглядна Божья кара.

— А я думал, что кара Божья существует везде, — язвительно заметил я.

— Вы правы, — согласился учитель. — Но, возможно, в этом и состоял эксперимент графа. Чтобы сделать это место исключительно морально чистым. И доказать, что преждевременная смерть посылается не просто так, а именно за грехи.

Я перелистал страницу летописи. И вслух прочитал огромные печатные буквы заголовка новой главы: «История жизни умерших». И вновь перелистал страницу. Зная, что история жизни частенько говорит о причинах смерти. Но мне не суждено было узнать истории жизней умерших в этом городке. Поскольку остальные страницы были аккуратно вырваны. Я присвистнул от удивления.

— Вот это да! Похоже, что кто-то не желал, чтобы знали за какие-такие грехи умирали жемчужане.

Сенечка, Модест и Вано, о чем-то беседующие рядом, придвинулись ко мне. И были не менее поражены.

— Странно, — взволнованно пробормотал Модест. — Все это очень странно.

— Скажите, когда вы в последний раз видели эти страницы целыми и невредимыми?

Модест растерялся.

— Извините, но я давно уже не раскрывал эту книгу. Основные факты я знаю наизусть. А эту главу мы решили не вести. Более того, я решил не придавать особого значения фактам жизни умерших. Дабы не вызвать лишних разговоров и сплетен. Которые являются крайне опасными для морали людей. Поэтому… Поэтому эти страницы истории меня интересовали меньше всего. Не помню — заглядывал ли я в эту главу вообще когда-либо.

Сенечка смущенно откашлялся.

— Я тоже не помню точно… Но года четыре назад я решил писать роман. Помните, я говорил? Меня интересовали эти призраки. И я думал, что может выйти увлекательное чтение. Я просматривал эту книгу, делал записи, но не помню про эти страницы… Возможно, я что-то переписал. А, возможно… Нет, я не помню. Это было так давно. К тому же совет города постановил, чтобы я не писал эту книгу. Сами понимаете, таинственные, возможно, где-то пикантные истории. Это могло бы повредить репутации Жемчужного.

Я посчитал вырванные страницы. Пятьдесят три штуки. Что-то слабо верилось, чтобы на пятидесяти трех страницах были описаны только сомнительные нравы умерших. Не прихватил ли любитель истории города еще что-нибудь? Я поинтересовался у Модеста Демьяновича, но он уверил, что все главы, кроме этой, в целостности и сохранности. Однако я не собирался слепо ему верить. Во-первых, он лет сто не открывал эту книгу. Во-вторых, он мог забыть по старости. И в-третьих, он мог просто соврать. Если, конечно, вообще не сам их вырвал.

Что ж. Похоже, нам здесь больше делать было нечего. В этом городе если и происходят мистические вещи, то преступлений здесь совершается не меньше. И несомненно все это было связано с онкологическими заболеваниями. Которых здесь почему-то гораздо больше, чем в любом другом месте.

Честно говоря, мы понятия не имели как продолжать наше расследование. Похоже тайна всех преступлений, если таковые действительно имели место, находилась в начале XX века. Где-то в тайных помыслах графа. Но мы не тешили себя надеждой оживить графа и выпытать у него тайну. Равно как и проникнуть в прошлое. Самое реальное, что можно было бы сделать, — это отыскать вырванные страницы. Но и это представлялось маловероятным. Не могли же мы бегать по домам и обыскивать несчастных жемчужан.

Впрочем, вполне разумную идею подбросил Сенечка. Вполне возможно, сказал он, сдвинуть дело с мертвой точки поможет чета Кис-Кис. Не считая того, что они самые разговорчивые люди в городе. В их гостинице бывает много всякого люду. И кто-нибудь мог невзначай обмолвиться об истории города. Да и сама гостиница находилась в усадьбе графа. И возможно, Ки-ки и Ли-ли знают гораздо больше об этом графе, чем все остальные.

Наши желудки вполне согласились с предложением журналиста отправится в гостиницу. Так как уже призывно урчали от голода и прекрасно помнили великие кулинарные изыски Ли-Ли. И ожидания наши не были напрасными.

Уже через минут двадцать мы обмакивали поджаристые до золотистой корочки яблочные блинчики в сметанный крем. И предавались дружеской беседе об истории Жемчужного. Постепенно к нам присоединялись и все остальные почтенные жемчужане. Мэр города с прекрасной женой Дианой и их не менее прекрасная дочь Полина. За ними сразу же подоспел Модест Демьянович. Крайне встревоженный нашим разговором и пропажей страниц из священной для города летописи. Доктор Ступаков пришел со своей племянницей Галкой. Они были в трауре. Темное платьице вовсе не шло этой пампушке. Ей бы поярче, да поцветастей к ее пышной, цветущей фигуре и румяному лицу. А черный костюм Ступакова очень даже подходил к его мрачному слезливому выражению глаз. После того, как явился Гога Савнидзе, мы решили, что гостей уже не предвидеться. Но неожиданно пришли Белка с Угрюмым. Который умудрился за прошедшее время не только напиться, но и отрезветь. Хотя его мутные глаза и помятое лицо говорили, что в данный момент ему не сладко.

Как оказалось, все явились предварительно не сговариваясь. Поскольку всех потрясла еще одна смерть — Ларисы Андреевной. И сливкам общества хотелось не столько почтить ее память. Сколько узнать подробности ее смерти. И по возможности их обсудить. Благо, яблочных блинчиков было вдоволь. Это, кстати, все-таки наводило на мысль, что кто-то таки заранее договорился со всеми о встрече.

Но Ли-ли тут же опровергла наши предположения, заметив, что в гостинице частенько все собираются. А уже при таких чрезвычайных обстоятельствах — сам Бог велел. И для этого особых приглашений не надо. Поскольку жемчужане и в горе, и в радости всегда вместе. У меня мелькнула мысль, не вместе ли они были и при убийстве своих сограждан?

Пока все хрустели поджаристыми блинчиками, Вано демонстративно встал. И объявил, что нам нужно срочно позвонить в позабытую нами столицу. Может быть, там нам помогут найти ответы на недостающие вопросы. И пока все удивлялись в один голос, как можно искать ответ за тысячи километров. Мы поспешно удалились.

Уже в номере, за плотно закрытой дверью, едва я собирался обрушить на Вано шквал своих недоумений по поводу его демонстративного заявления. Как он не дал мне и рта раскрыть. И заговорил первым.

— Ник, нам теперь остается одно. Действовать как можно открыто. При чем с видом, что мы очень много знаем. Только так мы вынудим преступника на решительные действия. Он уже изрядно испугался, прибив несчастную библиотекаршу и вырвав какие-то важные страницы. Но пока он все равно осторожен. А мы будем действовать вопреки его планам. Мы перестанем осторожничать. И для этого нам предоставился прекрасный случай. Когда сегодня эти моралисты собрались все вместе.

— Тебе не кажется, что в этом случае мы рискуем еще чьей-либо жизнью?

Вано упрямо мотнул головой.

— Думаю, пока он на это не пойдет. Он уже убрал всех, кого нужно. А если эти тоже что-либо знают, их он убрать в любом случае уже не сможет. Ты что, думаешь он всех замочит и останется один? Сомневаюсь. Теперь он будет действовать по-другому. Он начет заметать следы. А когда человек заметает следы, при чем поспешно, он рискует наделать много ошибок. И вот эти ошибки мы и обязаны заметить.

Не скажу, что я полностью согласился с теорией Вано. Потому что частенько, когда заметают следы, появляется много трупов. Но в любом случае, я решил, что раскрыть им карты необходимо. Иначе мы в этом паршивом городишке останемся до скончания века.

После этого краткого совещания мы тут же стали звонить в нашу полузабытую столицу. Которая теперь со всем ее сумасшествием и экологическим риском казалась нам земным раем. Сейчас нам опять нужна была информация. Но на сей раз Василису разыскивал Вано. Поскольку я скромно отказался вести с ней беседу на деловую тему и заявил, что девушка ждет от меня других слов. Более теплых и нежных. А такие слова я по телефону говорить не привык. Меня смущает телефонная трубка. Которую я почему-то в конце должен обязательно целовать.

Вано передал мои слова Васе, которая долго смеялась в трубку. Заявив, что не верит ни единому моему слову. И уверена, что теплые и нежные слова я уже давно говорю другой. И при этом целую далеко не телефонную трубку. К сожалению, Вася была не права. Подозревая мне в измене. На измену у меня не было времени. К тому же сама Белка наводила на такие подозрения, что у меня начинали по коже бегать мурашки. И я вспоминал свою прошлую неудавшуюся женитьбу.

Вано быстро обрисовал краткую, но достаточно ясную картину того, что нужно узнать. Мы не надеялись, что скоро получим результаты. Как никак Василисе не один час придется просидеть в библиотеке и поговорить со специалистами. Но вниз мы спустились, уже зная, что сказать дорогим гостям.

Усаживаясь, Вано довольно потер руки и победоносно сообщил.

— Ну что ж, думаю к завтрашнему утру мы уже будем знать результаты. Кстати, это вам тоже будет небезынтересно. Наконец-то патриоты своего города узнают, с какой стати вообще существует Жемчужный на белом свете. Думаю, вы еще больше обрадуетесь, что родились именно здесь.

Гости недоуменно смотрели на моего товарища. И если они даже знали, что он имеет ввиду, то непонимание сыграли довольно правдоподобно. Гога браво крутанул чернющий ус и прогудел.

— Черт побери! Что ты имеешь ввиду! И при чем тут история Жемчужного!

— Думаю, при всем! — торжественно заключил Вано. — Смею предполагать, что некий граф основал этот город не на пустом месте. А на месте, где наиболее удачно будут проведены его опыты. И некий его последователь, возможно, даже потомок, эти опыты продолжает по сей день. Не думаю, чтобы это был сам граф. Поскольку, даже если он бы и оказался долгожителем, в любом случае его голова к этому времени варила бы не столь успешно.

Вано явно блефовал. Он практически ничего не знал. Но сумел-таки встревожить сливки Жемчужного.

Сливки слегка закипели. И мэр, как глава Жемчужного, потребовал объяснений. Вано категорически отверг его требования. Заметив, что до полного выяснения картины преступлений он будет держать рот на замке. Но я-то прекрасно знал, что просто-напросто моему товарищу нечего было сказать. Но он, напустив на себя важный вид, загадочно произнес.

— Скоро, совсем скоро убийца предстанет перед нами.

Сливки уже не кипели. Они бурлили и готовы были вот-вот взорваться. Женщины визжали, утверждая, что никакого убийцы не существует. Мужчины вторили им басом, что уже известно будто бы адвокат и его жена покончили с собой.

И тут Вано выложил новый козырь. Он подробно описал картину убийства Ларисы Андреевны. Начиная с 13.00. Когда мы с ней расстались и она пошла к Ступакову. Он так же не преминул уточнить расхождения во времени, когда звонила Лариса Андреевна и ее двойник. И отметил неудачу преступника, который не предполагал, что телефон у Ларисы Андреевны окажется спаренным. И в это время по нему звонили соседи, потому-то он и не работал у библиотекарши это время. («Интересно, — подумал я, — когда Вано успел это узнать и почему не сказал мне?!») И Лариса Андреевна побежала звонить к Угрюмому. Который и оказался свидетелем того, что она звонила именно в то время, когда нам звонил ее двойник. Преступнику было важно знать одно, отметил Вано. (Следующая фраза Вано опять явилась для меня полной неожиданностью. И была для меня не менее важной.)

— А именно, — торжественно произнес Вано, почему-то пристально вглядываясь в доктора Ступакова, — преступнику важно было знать, что Лариса Андреевна крепко уснет. Чтобы без осложнений во время сна силой всыпать ей в рот все таблетки, которые в таких количествах могут убить и слона. Не говоря уже о такой утонченной женщине. Не думаю и даже вовсе отрицаю, чтобы он пошел на риск. И, подкараулив библиотекаршу у нее дома, заставил ее выпить все снотворное. В таком случае обязательно остались бы следы борьбы и насилия. Но таковых не обнаружено. Следовательно преступник всыпал лекарство спящей женщине. А о том, когда она должна уснуть, знал доктор Ступаков. Поскольку лично сам дал ей таблетку сильного снотворного. Разве не так, милый доктор?

Доктор вспотел до такой степени, что, казалось, сейчас превратиться в лужицу. Он судорожно вытирал носовым платком лицо, шею и руки.

— Я не понимаю, о чем вы, — пробормотал он. — Что вы хотите этим сказать. И как вы смеете меня в чем-либо подозревать… Да, я дал это лекарство и не скрывал этого.

— К тому же вы прекрасно знали, когда оно подействует и Лариса Андреевна забудется в глубоком сне, — невозмутимо продолжил Вано. — Я также склонен допустить о наличии у вас помощника. Мне крайне не хотелось бы, чтобы им оказалась ваша племянница. Поскольку она тоже все знала. Так вот, вы, имея сообщника, направились вслед за библиотекаршей. А ваш сообщник тем временем занимал телефонную линию, чтобы у нас было все время занято. И Лариса Андреевна не смогла к нам дозвониться. Вы рассчитывали, что все будет гораздо проще. Что она будет безрезультатно звонить, пока не уснет. Но, увы, ее телефон оказался спаренным. И в это время по нему как раз звонили соседи. Поэтому Лариса Андреевна побежала звонить в пустой дом поэта. К вашему сожалению, вы не знали, что там на время остановился Угрюмый… Но вы дождались ее. И когда она уснула… Конечно, нам было бы гораздо лучше, если бы Лариса Андреевна уснула бы прямо в доме поэта. Она бы тогда осталась жива. Но в таком случае, вы бы затаились. И как знать… Возможно, все равно убили бы ее.

Доктор вскочил с места. Пот уже не лился с него. Напротив кожа его стала настолько бледной и сухой, что казалось он сейчас рассыплется на наших глазах. От негодования.

— Это… Это оскорбление! — он обратился к Гоге. — Я требую, чтобы за клевету, за подрыв репутации вы обязаны его упрятать…

Он не договорил. Поскольку Вано резким жестом руки остановил его угрозы.

— Позвольте. Я исхожу из предположений. И только. Я не утверждаю, что это именно вы. Я просто рисую картину преступления. И хочу заметить, что если только вы знали о том, когда было дано снотворное…

— Дядя! — вскрикнула Галка почти со слезами на глазах. Она подскочила к нему. И стала трясти за плечи. — Ну, дядечка, ну почему же ты… Почему ты не скажешь!

Ступаков вздохнул. Приблизился к Угрюмому. И хмуро глядя на него, выдавил.

— Извини, я это делаю не потому, что желаю тебе зла. Конечно, ты можешь подумать, что из-за ревности я хочу тебя уничтожить. Чтобы на тебя пало подозрение… Я знаю, что Лариса предпочитала тебя. И наверно, тебя любила. Но поверь, я это делаю не со зла. Скорее — чтобы спасти свою шкуру. Но трусость все равно выглядит благородней мести…

— Так вы знали! — вскрикнул я, глядя на Угрюмого.

Он поднял на меня тяжелый, мутный взгляд. Но ответил за него Ступаков.

— Именно. Он знал. Как только Лариса ушла от меня, я тут же позвонил в дом поэта. Я знал, что Угрюмый там. Это она мне сказала. Когда я заметил, что ей нельзя оставаться одной в таком состоянии. Она ответила, что рядом, в доме поэта, теперь живет Угрюмый. И он в случае чего обязательно поможет. После ее ухода я и позвонил ему. Скорее, я хотел убедиться. Я думал, что она лжет, чтобы окончательно развеять все мои надежды. Но я ошибся. Она не лгала. Наверняка, он специально туда поселился, чтобы они встречались. Когда он поднял трубку, я настолько растерялся, что вынужден был ему все и выложить. Ну, я сказал, что дал ей снотворное и она уснет приблизительно в 14.15. Ну, и чтобы он следил за ней. Поскольку она именно теперь нуждается в помощи.

Вот это да! Опять Угрюмый! Ко всему прочему именно он находился рядом с Ларисой Андреевной! Час от часу не легче.

Но долго удивляться не пришлось. Поскольку одно удивление тут же сменило другое.

— Ну и что! — неожиданно громко вскрикнула Белка.

— Прекрати! — заорал на нее Угрюмый и схватил за руку. Казалось, он хочет заткнуть ей рот. Но она не унималась.

— Ну и что с этого! Я тоже была, когда звонил этот докторишка! И все слышала!

Только было Угрюмый попытался доказать, что она лжет. Белка тут же ответила с вызовом!

— Пожалуйста, папочка, не отрицай! Это бесполезно! Потому что я тоже не стану держать рот на замке. Мне так стало жаль несчастную, у которой начались галлюцинации. Что я тут же выбежала и, заметив на главной площади кучку людей, все им и выложила от чистого сердца.

— Перестань, — грубо перебил ее мэр. — Это уже не смешно. Да, действительно, эта девчонка видела нас. И все нам рассказала. Но ей вовсе было не жаль несчастную, просто она смеялась над тем, что той стали являться призраки. И заметила, что сердобольный Ступаков поит ее лекарствами, вместо того чтобы предложить руку и сердце.

— Правильно, между прочим, заметила, — не унималась язвить Белка. — Если бы они ночью спали вдвоем, призрак бы точно не посмел явиться.

Все на нее зашипели. Дело грозило вылиться в скандал. И я поспешил его предотвратить. И обратился к мэру.

— Но скажите, кто был тогда на площади и кто это слышал?

Мэр пожал плечами.

— Да все были, кто и сейчас. Я уже давно вынашивал план постройки кукольного театра в центре города. И подыскивал место. И для этого пригласил Модеста Демьяновича как учителя и директора музея. Ну, и Сеню Горелова как журналиста. Чтобы пресса вынесла план архитектурного проекта на обсуждение общественности. Конечно, добро должны были дать и органы правопорядка. Поэтому присутствовал и Гога Савнидзе.

— Вас было четверо?

Мэр кашлянул. Похоже, их было больше. И я уже догадывался об остальных свидетелях.

— Ну, в общем, еще моя жена и дочь, — он кивнул на них, словно мы понятия не имели кто были эти красивые женщины. — Они ходили там по магазинам. И как раз, когда прибежала Белка с новостями, они подошли к нам.

— Мы тоже там были, — с готовностью пропищала курица Ли-Ли. — Как только мы с Ки-ки увидели группу людей. Мы подумали, что вдруг что-нибудь случилось. И подбежали туда. Мы как раз шли с рынка. Закупали продукты на вечер.

Ну уж, естественно! Они не могли припустить такую возможность узнать очередные сплетни!

— Значит, вы все знали, что Лариса Андреевна выпила сильнодействующее снотворное. Поразительно! — не выдержал Вано. — За каких-то минут двадцать-двадцать пять все Жемчужное знало такую, казалось бы, незначительную новость! Да вам право и радио с газетой ни к чему. Только лишние расходы.

Все молча проглотили язвительную реплику Вано. Поскольку чувствовали себя косвенно причастными к случившемуся. И, видимо, решили, что чем меньше огрызаешься, тем меньше подпадаешь под подозрение. Хотя я бы посоветовал им слегка обидеться. Вышло бы человечнее.

— Ну, хорошо, — кивнул Вано. — Вы всей компанией, конечно же, не могли дружно направиться к библиотекарше. Чтобы сделать ее крепкий сон навсегда беспробудным. Хотя, впрочем, одни могли держать ее за руки, другие открывать рот, а третьи…

Сенечка не выдержал и прыснул от смеха.

— Да ладно тебе, Вано, — махнул он рукой. — От твоих черных шуточек у всех уши вянут. К тому же могу заметить, что как только Белка сообщила новость, все разошлись. Поскольку обсуждение проекта было завершено.

— И все, наверное, пошли на чашечку чая по любезному приглашению Ли-ли, — я молился, чтобы это было так. Чтобы круг подозреваемых хоть немного сузился.

Но увы. Все оказалось наоборот. Мало того, что этот дурацкий круг замкнулся на одних и тех же людях. И мы ни на грамм не придвинулись вперед. Более того — ни у кого из них не было алиби. Оказывается они все разошлись в разные стороны… Сенечка побежал в редакцию, где в тот обеденный час никого не было. Мэр отправился в мэрию, по той же обеденной причине вообще закрытой на ключ. Диана и Полина опять пошли по магазинам, где растворились в дружной толпе покупающих. Ки-ки и Ли-ли вернулись на рынок, где толпа вообще неизмеримая. Гога шлялся по городу, проверяя постовых милиционеров. Модест Демьянович потрусил домой обедать. А Белка рванула к морю, искупаться.

В общем — красота! Убить библиотекаршу мог любой из этой веселенькой компании. И даже если бы их видели в течении всего этого времени, это ничего еще не доказывало. Так как время смерти колебалось в пределах двадцати минут. И любой из них мог добежать до дома библиотекарши минут за десять. Убить ее и таким же макаром вернуться назад. Туда, где бы его могли увидеть.

М-да. Знакомая картина. Как в ночь убийства адвоката. Когда все они так же вышли из гостиницы. И любой из них мог вернуться назад. Правда, с Ларисы Андреевны подозрения уже можно было снять… Кто же будет следующий? Учитывая, что вне подозрений на сто процентов остается только убитая.

В общем, эта компания нам нравилась все меньше. Похоже, в той же степени, как и мы ей. Я уже знал, что ничего толком они не скажут. Поскольку больше предпочитают болтать о засолке огурцов и об абстрактных материях. И все же, ради очистки совести, мы поинтересовались, не знает ли кто-нибудь, почему граф построил Жемчужное именно в этом месте. И вопреки нашим пессимистическим ожиданиям ответил доктор Ступаков. Предварительно хорошенько откашлявшись.

— Дело в том… Дело в том, что я интересовался этой проблемой. По своему врачебному долгу. Меня крайне заинтересовал факт, почему процент заболевания раком в нашем городе превышает все допустимые нормы. Но не думаю, что это может служить предметом широкого общественного обсуждения.

Гости возмущенно загудели. Требуя немедленной правды. Они кричали, что имеют права знать, что это за место и что в нем такого особенного. Я целиком разделял их мнение.

— Доктор, — начал я свою убедительную речь. — Лучше поздно, чем никогда. Думаю, вы не имеете права скрывать от своих земляков такие жизненно важные факты. Поскольку каждый из вас имеет право на свободу передвижения. И если человек будет знать, что этот город небезопасен для здоровья. То он имеет полное права уехать отсюда. Поэтому немедленно скажите правду. Правда никогда не бывает поздней.

— Дело в том… — Ступаков замялся и снял свои очки. — Дело в том, что я и сам узнал об этом не так давно. И промолчал только потому, что не увидел в этом особой опасности… Нашему городу уже почти век. И люди здесь никогда не вымирали как мухи. Напротив, по моим исследованиям, по части здоровья в Жемчужном наиболее крепкие сильные жители, чем в каких-либо других местах. Здесь редко болеют…

— Не считая такой невинной болезни, как рак, — язвительно заметил Вано.

— Поймите, молодой человек, — с укором сказал Ступаков. — Это все относительно. Да, действительно, здесь наблюдаются относительно частые случаи онкологических заболеваний. Но зато здесь практически не встречается других заболеваний, во всяком случае в тяжелой форме. Если вы к примеру возьмете какой-либо другой город, там раковых больных будет меньше. Но, поверьте, количество других заболеваний со смертельным исходом во много раз превысит показатели нашего города. В том числе и от онкологических болезней. У нас крайне чистый город. У нас крайне высокая мораль. И уверен, что это весьма благоприятно сказывается на уровне жизни.

— И все же вы уклоняетесь от темы, доктор, — заметил я.

Ступаков собрался с духом и даже вновь нацепил свои очки. Словно доказывая, что он может смело смотреть в глаза своим землякам.

— Я не говорил это только потому, что боялся реакции. У людей зачастую вызывает ужас само слов — рак. Хотя к примеру воспаление легких может представлять более серьезную опасность. Но у людей сильны предрассудки. И если бы я им сказал правду, возможно, началась бы паника. И никого из жителей не осталось бы. А это было бы очень печально, ведь у нас действительно на удивление здоровый город. Но хорошо… Раз вы настаиваете… Хорошо… Сам граф пытался скрыть этот факт во избежание паники. И тем не менее я, изучая, так сказать, историю болезней нашего города, сделал несколько лет назад запрос в столицу. Относительно того, что было на этом месте до момента основания города…

Доктор сделал паузу. В гостиной царила такая тишина, что когда Ки-Ки хрустнул блинчиком, все на него посмотрели как на предателя.

— Раньше на этом месте были рудники. Но после первых неудачных рудниковых работ власти признали место неперспективным и приказали закопать шахты. Естественно, некоторый уровень радиации сохранился. И естественно, я сделал вывод, что именно поэтому возрос уровень онкологических заболеваний.

И тут взорвалась бомба. Словно объявили о начале ядерной войны и все поняли, что вот-вот погибнут. Женщины, как взъерошенные курицы, бегали по гостиной, причитая на разные голоса. Мужчины чуть ли не лезли к Ступакову с кулаками. Короче, все приготовились немедленно умереть. И все шишки за это посыпались на бедного доктора.

Мы с Вано попытались их успокоить. Хотя сами уже были не рады, что вынудили доктора на такое прилюдное признание. Поскольку после этого взрыва паники, все решили немедленно эвакуироваться. И готовы были броситься собирать чемоданы. Это вовсе не входило в наши планы. Потому что, наверняка, было на руку преступнику. Сделавшему вид, что тоже испуган и, возможно, собиравшемуся смыться вместе со всеми.

Мы кое-как привели всех в чувство. И усадили на место.

— Теперь вы довольны? — очки Ступакова мстительно блеснули. — Вы видите, к чему это привело. Никто уже слушать не хочет, что в Жемчужном — самая большая продолжительность жизни. Что Жемчужное — самое экологически чистое место на планете. Что в Жемчужном меньше всего преступлений и следовательно — риска для жизни. Да, процент заболевания раком несколько выше, чем в иных местах. Но поверьте, уровень жизни здесь превышает все возможные пределы! В других городах, вы быстрее умрете от туберкулеза, от экологической засоренности, или в конце концов — от рук уличных убийц-наркоманов!

Не знаю, насколько собравшихся убедила речь Ступакова. Но во всяком случае, все потихоньку перестали галдеть. Но, по-видимому, менять свое решение на счет отъезда пока никто не собирался.

Ступаков по своей старой привычке вытер носовым платком лоб.

— Вот и все, что я знаю об этом. Граф, возможно, знал больше, хотя писать об этом постарался поменьше. И это было правильно. Кроме того, он был крайне религиозным человеком. И специально выбрал такое место, где существует большая вероятность онкологических заболеваний. Чтобы доказать, что все во власти Божьей. И кому суждено умереть от гриппа, тот от рака не умрет. Он оказался прав. Наиболее опасное место превратилось по воле Божьей в наименее опасное. Благодаря высокой нравственности живущих здесь людей.

— Значит, от рака умирали безнравственные, — усмехнулся я. — Хотя все-таки кто-то не захотел, чтобы узнали про грехи умерших. И вырвал соответствующие страницы из городской летописи. Похоже, граф был великим экспериментатором. Но только вопрос — в чем этот эксперимент заключался — нужно еще уточнить.

Как я и предполагал, об этом тоже ничего не было известно. Никому. И, вглядываясь в лица жемчужан, я напрасно старался определить, кто из них убийца. Вид у всех был вполне пристойный. И с таким же успехом каждый мог оказаться преступником.

Все, шокированные услышанным, пожелали поскорее разойтись по домам. Словно в своем дому можно спрятаться от этой ужасной болезни. Но Гога, который был напуган не менее остальных, взял себя в руки. Решив что долг превыше всего. Он строго заявил, чтобы никто до окончания дела не смел покидать город. А Сенечка Горелов, слегка побледневший от страха, все же сделал мудрые выводы.

— Эх, профессора Заманского нам не хватает, — вздохнул он. — Уж он-то помог бы решить нам эту проблему.

Все дружно поддержали Сенечку. Набросившись уже на Гогу. Который спугнул профессора. И сейчас тот, возможно, уже давно смылся из Жемчужного. Потому теперь существует опасность, что никто и никогда не найдет панацею от рака. Во всяком случае, если он и изобретет такое лекарство, то жемчужине узнают об этом в последнюю очередь. Поскольку Гога обидел великого профессора.

Уже никому не было дела до того, убийца ли Заманский. Главное было, чтобы он сделал открытие. Которое может принести им спасение. Похоже, адвокат со своими теориями, оказался прав. Великий человек будет освобожден обществом от справедливого наказания, если общество в нем крайне нуждается. Следовательно, великому человеку может быть дозволено все. И мне это не понравилось. Хотя никакого отношения к профессору и не имело.

Когда все уже стопились у выхода, желая побыстрее унести ноги. То ли от страха перед болезнью, то ли — перед разоблачением. Вано вдруг громогласно окликнул Сенечку. Дабы сказать ему нечто важное. Естественно, все сразу же забыли про свои страхи. Мгновенно навострив уши. Вано же демонстративно прогудел.

— Сеня, я знаю, что ты собирался писать книгу про этот город. Собирал материал. У тебя ведь остались какие-то записи? Мне, в частности, нужны те, которые ты делал, перечитывая еще не вырванные страницы летописи.

Сенечка тут же отвел Вано в сторону. И с жаром и нескрываемой досадой стал ему что-то втолковывать. Я подошел к ним и услышал последнюю часть беседы.

— Вано, ты полный идиот, — захлебывался Сенечка. — Ты что, хочешь за мой счет вычислить убийцу?! А если он теперь решит прибить и меня! Вот спасибо! Мало того, что в этом паршивом городишке везде ползает рак, так ты мне предоставляешь еще и дополнительный шанс отправиться на тот свет!

Вано не на шутку рассердился.

— Я думал, что ты смелее, мой друг! И, между прочим, на тебя рассчитывал. Прости, что не смог предупредить тебя об этом раньше, чтобы более профессионально разыграть эту сцену. Но, думаю, экспромтом вышло лучше. Во всяком случае — натуральнее. Ты испугался за свою шкуру и отозвал меня в сторону. Вполне естественная реакция. Такую бы мы с тобой и не придумали.

Сенечка, конечно, был напуган. Но с другой стороны ему польстило, что мы его берем в дело.

— Ладно уж, — почти довольно сказал он. — Только мне все равно не нравиться быть приманкой для убийцы.

Но Вано тут же поведал ему, что тот должен делать для своей безопасности. И заверил, что скорее всего убийца не решиться на такой шаг. Затем нами был придуман последний финал акт этой сцены.

В то время, когда Жемчужане с открытыми ртами по-прежнему наблюдали за нашей заговорщицкой шайкой. Сенечка засобирался и направился к выходу, все двинулись за ним. Вано же тяжело вздохнул.

— Да уж ладно, Сеня. Нет, так нет. Если тебя это и впрямь не интересовало, то на нет и суда нет, — загадочно бросил вслед Горелову Вано. Рассуждая логично что, убийца после этого должен был убедиться — интересующие нас сведения у Сенечки как раз есть. Хотя я сомневался, чтобы убийца был таким идиотом. Впрочем, меня успокаивало, что страх делает из людей дураков.

Я проводил всех да двери, и незаметно пожал руку Белки. И шепнул. Что через час буду ждать ее у моря. Она радостно закивала. А меня так и подмывало сказать, что назначаю свидание не потому, что соскучился. Впрочем, это было бы не правдой. Во всяком случае, не полной правдой.

Когда все разошлись, мы с Вано стали действовать. Для отвода глаз мы поднялись к себе. Пожелав спокойной ночи чете Кис-Кис. И попросили не тревожить нас. Сославшись на трудный день. Выждав некоторое время, мы незаметно прошмыгнули через черный ход. И прямиком направились к дому Сенечки Горелова. Все же мы чувствовали себя в ответе за жизнь журналиста. И за то, что втянули парня в эту историю помимо его воли. Поэтому следовало бы присмотреть за домом Сенечки. И подежурить на всякий случай. Конечно, провести всю жизнь у его дома мы не собирались. К тому же предварительно дали ему четкие указания, чтобы он постоянно был начеку. В любом случае, если преступнику необходимы эти бумаги, он их может выкрасть только сегодня ночью. Поскольку при всех мы договаривались, что Сенечка завтра утром принесет их нам.

Самое поганое в этом городке было то, что он был ужасно мал. И все дома были на виду. К тому же хорошо освещены. Поэтому, стараясь остаться незамеченными, мы со всей осторожностью крались вдоль забора. И не ожидали, что события произойдут с такой стремительной быстротой. Что мы даже не успеем опомниться.

Сенечкина собака учуяла нас несмотря на всю нашу осторожность. И яростно залаяла. Одновременно с ее лаем раздался шлепок о землю, с обратной стороны забора. И раздались быстрые шаги. Сопровождающиеся криками Сенечки Горелова. Под пронзительный собачий лай мы мигом перемахнули через забор. Сенечка, выскочивший на крыльцо, собирался уже спустить с привязи свою злющую собаку. Но мы закричали, что — свои, и он ее успокоил.

Горелов выглядел достаточно печально. Его щека слегка опухла. Пуговицы на рубашке выдраны. А сам он был взъерошенным, напуганным и несчастным.

Слегка успокоившись и приведя себя в порядок. Вскоре он уже рассказывал нам, что произошло. Похоже, убийца решил не откладывать дело в долгий ящик и действовать немедленно. Правильно подозревая, что сегодня ночью мы можем следить за домом. И сразу же после разговора в гостинице прямиком направился к Сенечке.

— Вы извините меня, ребята, но я решил действовать по своему усмотрению. Экспромтом, — объяснял нам Сенечка. — Не то чтобы я испугался, но все же решил, что если он захочет убить, то убьет. Несмотря на вашу страховку. Поэтому, выйдя из гостиницы, я между прочим сказал, что иду в кафе к своему другу Глебу. Вы его знаете. Я даже предложил, чтобы кто-нибудь мне составил компанию. Но все отказались. Во-первых, я решил быть этой ночью в обществе. А во-вторых, рассчитывал, что пусть преступник без меня залезет в дом. Возьмет, что ему нужно. А вы его тут-то и накроете.

— В принципе, ты действовал правильно, — согласился Вано. — И все же зря ты так рано вернулся.

— В том-то и дело, что мне не повезло! — воскликнул Горелов. — В кафе абсолютно никого не было! Оно было закрыто на семь замков! Хотя я знал, что Глеб порой там даже ночует! Шляться по улицам я опасался. И поэтому побыстрее побежал домой. В любом случае, дома всегда безопаснее. Если честно, я и не ожидал, что он будет действовать так быстро. И подумал, что буду следовать нашему соглашению. То есть вернусь домой и подожду вас. Но он уже был там!

— Ты его видел? — Вано подался слегка вперед.

— В том-то и дело, едва я зашел в свою комнату, он тут же разбил лампочку. Правда, с прихожей светил слабый свет. И я увидел… Вы ни за что не поверите, — Сенечкин голос дрожал. Хотя он старался не подавать виду, что страшно напуган. И естественно, хотел предстать перед нами героем. Но это было выше его сил. — Боже, ребята, вы не поверите… Я даже не знаю. Может, мы в чем-то просчитались, и может это совсем другое. Хотя я раньше этому особенно не верил…

— Ну же! Говори! Что?!

— Это был я, — выдохнул Сенечка. И бессильно опустил руки на колени. И поднял на нас глаза, полные ужаса. Он уже не скрывал, что боится. — Это был я. Мои веснушки, мои рыжие волосы. Моя светлая рубашка… И все же…

Сенечка гордо встряхнул головой.

— Все же я до конца не испугался. Конечно, на секунду я оцепенел от страха. Но потом бросился на него. И схватил за руку. И стал тянуть его к себе. Мы начали бороться. Он рванул меня за рубашку, вырвал пуговицы. Но я не отпускал его. Тогда он ударил меня по лицу, и от неожиданности я отпустил его руку. Вот тогда он выбил окно и выскочил на улицу. А потом я услышал лай собаки с другой стороны дома. И в моей голове все перепуталось. Я подумал, что это могут быть его сообщники, и хотел спустить пса…

— Значит, это был не призрак. И тем более — не твой двойник, — заключил я.

— Ну да. Теперь это я тоже понимаю. Разве с призраком можно бороться? Но все же… — он неожиданно покраснел. И опустил взгляд. Он был совсем еще ребенком. Лопоухий, наивный, с россыпью мелких веснушек на бледноватом лице. — И все же, ребята… Ну, я понимаю, что вы решите, будто я трус или еще что-то в этом роде. Но в общем…

Он неожиданно встряхнул рыжей лохматой головой. И гордо, даже вызывающе закончил.

— В общем, я решил завтра же пойти к Ступакову. Сделать рентген. Сдать анализы. И в общем… Выяснить, нет ли у меня этого… Этой ужасной болезни, — произнести «рак» он все-таки не решился.

— Это глупо, — улыбнулся я. И еще мне только осталось погладить по голове этого ребенка. — Ты же сам, Сенечка, понимаешь, почему он к тебе этой ночью явился. Он просто попался на эту уловку с записями. Вот и все.

Но Сенечка упрямо покачал головой.

— Нет, все равно. Двойники всегда приходят перед смертью. Даже если это не призраки. В общем, я все равно хочу знать. Особенно после того, как Ступаков рассказал всю правду. И если я ошибался, а я на это очень надеюсь. Если я здоров. Тогда как только закончится это дурацкое дело, я сразу же отсюда смотаюсь. И подальше.

В этом был он совершенно прав. И мы, заверив что никакого рака у него нет, тут же поддержали его идею на счет отъезда. Заверив, что такому симпатичному, талантливому и жизнерадостному парню нечего делать в этой насквозь прогнившей дыре. Несмотря на ее экологическую и моральную чистоту.

После этого мы убедили Сенечку, что в любом случае оставаться дома ему опасно. И поскольку это дело, по всей видимости, идет к завершению. Ему следует пожить в гостинице. Во всяком случае, пока мы там, ему ничего не грозит. Он для виду похрабрился и по-мальчишески повыпендривался, мол ничего не боится. Но в итоге с удовольствием присоединился к нашей компании.

По дороге Сенечка попытался подробнее вспомнить, что представлял собой этот призрак. Но у страха глаза велики. И он даже толком не мог сказать, мужчина это был или женщина. Но, по рассуждениям Сенечки, судя по руке, в которую он вцепился, наверное, мужчина.

Когда Сенечка под усиленной охраной Вано отправился в гостиницу. Я, не забывая о назначенной встреча с Белкой, отправился к морю. У нее, кстати, тоже не мешало бы порасспросить об этих призраках. С которыми, она, по всей видимости, водит дружбу. А еще мне просто не терпелось ее увидеть, хотя в этом я не признавался даже себе. Во всяком случае, избегал разговора на эту щекотливую тему с самим собой. Вано, правда, перед самым отходом шепнул мне, чтобы я особенно не давил на нее. Поскольку лично он сомневается в ее виновности. Да и в виновности двух ее милых папаш. Его слова согрели мне душу. Хотя я в отличие от него был настроен менее оптимистично. Вновь вспоминая о своей бывшей жене, которой когда-то доверял больше всего на свете.

И все же. Увидев Белку, я начисто забыл про всех лживых жен на свете. Она сидела на корточках, спиной ко мне. Вглядываясь в морскую бесконечность. Обхватив коленки своими тонкими руками. Ее огненно рыжие волосы разметались по спине. Ее светлое платьице парусом надувалось под порывами ветра. И беспокойные волны моря касались ее босых ног. В мерцающем освещении звезд и полной луны она выглядела юной рыжеволосой богиней. Только что сошедшей с небес. А богиням я не доверять не привык.

Я сбросил кеды, закасал джинсы и бесшумно подкрался к ней. И обхватил ее сзади за плечи. И чтобы она не успела испугаться, прошептал в ухо. Нараспев.

— Бел-ка, Бел — ка, Бел-ка.

Она успела испугаться. Или сделала вид. Резко повернув ко мне голову. В ее больших ночных глазах застыл страх.

— Ой, Ник, как ты меня напугал!

И прильнула к моей груди. И со всей силы поцеловала. Она совсем не умела целоваться, эта юная богиня. Но чувство, которое она испытывала ко мне, позволило ей сделать это очень красиво.

Но все же проклятый червь сомнения не давал мне расслабиться. И слегка отстранив от себя девушку. Я посмотрел ей в глаза. Там прыгали и дурачились хитрющие чертики.

— Белка, послушай. Я должен обязательно это знать. Конечно же, я верю тебе. Но все же.

Она вскочил с места. Ее босые тонкие ноги утонули в холодном песке. И ее глазки засверкали гневом.

— Так я и знала! Ты… Ты все хочешь испортить! Ты всегда так! Может, ты — моя первая любовь! А ты…

Первой любовью она убила меня окончательно. И я почувствовал себя полной свиньей. Но отступать было не куда.

— Белка, я тебя хочу спросить…

— Я прекрасно знаю, о чем ты хочешь меня спросить! Хорошо, я отвечу. Только потом убирайся отсюда по добру по здорову, а то я тебя утоплю! И в смертельной коллекции нашего городка станет на один труп больше! Да! Я когда-то переодевалась привидением! Ну и что! Мне Галка рассказывала, про что ты у нее вынюхивал! Да, я когда-то узнала, что в этом паршивом городишке есть приведения. Вот и разыграла их. Чтобы испугать этих надутых индюков! И не жалею! Ох, как эти дураки испугались! Аж дрожали от страха, когда я изобразила из себя двойника этой самодовольной Полины! А как этот поросенок Ки-Ки затрясся, когда я проникла к нему в дом, что-то разбила, и предстала перед ним в белых одеяниях! Я никогда не видела, чтобы здоровый мужик так дрожал. Даже от страха не бросился меня догонять. Его курица-жена — посмелее и пыталась даже побежать за мной… Но это все! Клянусь! Клянусь своими обоими отцами! Это было всего пару раз! Но я не была ни в доме библиотекарши, ни в номере Заманского!.. Ах, ты мне не веришь. Прекрасно. Подозревай меня. Это я задушила адвоката и накормила библиотекаршу таблетками… А теперь я собираюсь утопить тебя!

— Если честно, — вздохнул я, — когда ты молчишь, ты похожа на богиню. А теперь напоминаешь базарную бабу.

На всякий случай я прикрыл голову руками. И не зря. Белка подскочила на месте и принялась лупить меня своими острыми кулачками. Она захлебывалась от возмущения. И норовила ударить побольнее. И тогда я со всей силы схватил ее за руки. Прижал к себе. И поцеловал в губы. В отличие от нее я умел целоваться. Хотя, возможно, у меня выходило это менее красиво и не так нежно. Но ей это, похоже, очень понравилось. Она обмякла, успокоилась. И обвила мою шею тонкими руками.

Мы в одиночестве стояли на пустом берегу. Наши босые ноги утопали в песке. Море слегка касалось нас, обжигая прохладой. И я невзначай взглянул на яркие звезды, пытаясь попросить у них совета. Может быть, я ошибаюсь? Но звезды молчали. И я успокоил себя словами Вано, который был уверен в невиновности девушки. И мысленно попросил у звезд, чтобы они посыпались на нас, благословляя нашу любовь. Но звезды молчали.

Мы все ближе и ближе прижимались друг к другу. Мы таяли в объятиях друг друга. И я еще никогда не был так близок к греху. Но, похоже, звезды все же уберегли меня. Внезапно послышались чьи-то взволнованные голоса.

— Белка! Белка!

Мы резко отпрянули друг от друга, недоуменно глядя друг другу в глаза. Когда мы почти пришли в себя, то увидели бегущих к нам двух Белкиных папаш. Профессора Заманского и Угрюмого.

— Фу ты! — тихо возмутилась Белка. — Вот так всегда! И почему первая любовь всегда такая трудная!

Белкины папаши, запыхавшись, подбежали к нам. Они были не на шутку напуганы. И чуть было не набросились на девчонку.

— Ну, почему ты не предупредила, куда идешь! — строго сказал Угрюмый.

— Слава Богу, что она с вами! — облегченно вздохнул профессор. И ободряюще похлопал меня по плечу. А затем торжественно заявил.

— Ну, Ник, лучшего парня для своей дочери я и желать не могу.

А Угрюмый при этом добавил.

— Ты мне всегда нравился, Ник. Ты — честный, порядочный. Я знаю, ты никогда не причинишь зло моей дочери.

И он протянул мне руку. Которую мне пришлось крепко пожать в ответ. Вне зависимости от того, что я думал об их намеках. Впрочем, я мысленно поблагодарил звезды, что они не позволили свершиться греху. Иначе эти двое силой притащили бы меня к алтарю. И я навеки поселился бы в этом чудовищном месте. Хотя девушка мне по-прежнему нравилась.

Пока они не сообразили, что к чему, я решил поскорее смыться. Заметив на прощание Белке, что всегда нужно предупреждать родителей: куда и с кем уходишь. Ведь сейчас много всяких проходимцев, падких на хорошеньких невинных девчурок.

Белка сверкнула на меня полными злости глазами. И надулась. Я бодро подмигнул двум папашам, демонстрируя, что отношусь к их дочери исключительно как друг и не более. И на всякий случай по-деловому завершил нашу встречу.

— Вы, профессор, нам завтра понадобитесь, ибо должны прийти важные бумаги, которые потребуют вашей немедленной консультации.

Я чуть сам не поперхнулся столь заумным речевым оборотом. И сразу же обратился к Угрюмому.

— А вам… Вам следует быть осторожней в следующий раз. И не крутиться рядом с теми, кого должны вскорости убить. Такое соседство наводит на подозрение.

А потом для них обоих добавил.

— И, пожалуйста, следите за своей дочерью. Она ведь любит не только гулять по ночам, но и изредка изображать из себя призрака. С призраками играть опасно.

И я незаметно послал Белке воздушный поцелуй. И поспешил прочь. Побыстрее в гостиницу. В мягкую уютную постель. Подальше от греха. От которого сегодня меня уберегли звезды. Запрокинув голову вверх, я хитро им подмигнул. И окончательно успокоил себя тем, что слишком стар и опытен для первой любви…

Утром мы уже завтракали в компании Сенечки Горелова. Рядом с таким добрыми соседями он окончательно пришел в себя. И с удовольствием уплетал бутерброды с утренним чаем. Ки-Ки почему-то не вышел к завтраку. И Вано поинтересовался у его жены, не уехал ли он куда-нибудь? Или, может, и вовсе сбежал после вчерашнего заявления доктора Ступакова? При этом он с надеждой заглядывал в глазки этой суетливой курицы. Но она не оправдала радужные надежды моего влюбленного товарища. И сказала, что ее мужу слегка нездоровится и он почивает в своей постели.

Ки-Ки предстал всеобщему обозрению, когда мы уже дружно вставали из-за стола. Надо заметить, вид у него в самом деле был неважный. Он был бледен и хмур. И постоянно морщился, словно от зубной боли. Ли-ли услужливо поднесла ему чашечку чая. Он попытался взять ее правой рукой, но тут же скривился. И почему-то переложил в левую.

— Я не замечал, что вы левша, — Вано задумчиво наблюдал за Ки-Ки.

— Какой левша! — пробасил Ки-Ки. — Просто очень больно.

Он слегка задрал рукав рубашки и мы заметили, что у него вся рука была в синяках и припухлостях.

— Я и не знал, что вы такой драчун, — не унимался Вано.

Ки-Ки вздрогнул и мрачно посмотрел на моего товарища. И отодвинул от себя чашку чая, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания.

— Я вообще никогда не дерусь, — почти со злостью ответил он. — Просто, если у вас еще не отшибло память, я вчера столкнулся с вами в дверях. Потерял равновесие и больно ударился о железный косяк. Я, конечно, не придал этому значения. Но ночью рука опухла. И сейчас чертовски болит.

Наша троица переглянулась. И, поблагодарив за завтрак, поднялась наверх. И уже там обсудила ситуацию с Ки-Ки, которая выглядела довольно странно. Сенечка от возбуждения аж кипел. Его глаза лихорадочно блестели.

— Черт! Вы видели! Рука! Призрака я схватил именно за правую руку!

— Не горячись, Сеня, — остановил его Вано. — Мы не такие уж идиоты. Но к сожалению, пока ничего не можем доказать. Мы действительно вчера столкнулись с Ки-Ки в дверях. И он действительно упал, потеряв равновесие.

— Да уж! Ловко он все подстроил! Наверняка подкараулил нас и специально выполз навстречу. И специально упал. Но мы-то знаем, что это все не так просто! — Сенечка обиженно надул губы.

— Сенечка, ради Бога, ты как ребенок, — на сей раз не выдержал я. — Никакой идиот не примет такой факт во внимание. Учитывая, что и факта-то никакого нет. В любом обществе разрешается случайно сталкиваться нос к носу, терять равновесия и со всей силы ударятся о железный косяк двери. Но, конечно, поскольку мы знаем гораздо больше. Мы понаблюдаем за этим несчастным инвалидом, который чуть было не лишился руки. К тому же мне не понравился его вызов. Он словно смеялся над нами. Вот вам, пожалуйста, больная рука. Но что вы можете доказать, если я ударился при свидетелях!

Мою возмущенную речь прервал телефонный звонок. По отрывистым гудкам мы поняли что звонили по междугородней линии. На сей раз схватил трубку я. И, услышав щебетание Василисы, улыбнулся. Подумав, что после сегодняшней ночи могу разговаривать с ней с чистой совестью.

— Ник, вам пора вручать мне медаль за оперативную работу! Я, благодаря вашему давнему дружку Порфирию добилась разрешения и получила ваши документы. Какие-то цифры, результаты… В любом случае, из истории Жемчужного, которая оказалась довольно небольшой, я поняла, что там когда-то были рудники. Скорее всего, урановые. Но почему-то без всякой активной их разработки, они практически в самом начале были своевременно законсервированы. И работы там больше не велись. По результатам исследования это место не несет никакой опасности для жизни. Оно — ничем не хуже любого другого города! Тем более не несет никакой опасности для возникновения и развития онкологических заболеваний. Я только что переслала вам эти документы по факсу.

— Ты в этом уверена?

— Я уверена, что это читала. Но откуда мне знать, правда ли то, что там написано.

— Спасибо, Васек, — я чмокнул холодную трубку. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Неужели та девушка отказала тебе в поцелуе, раз ты принялся за старое? Целуешь телефонные трубки…

— Нет, Васенька, просто я понял, что любить маленьких симпатичных сироток гораздо безопаснее. Можно целиком посвятить себя им. Став для них и матерью, и отцом, и братом.

— И конечно любимым! — Вася рассмеялась в трубку. — Ты неисправим, Ник. Как только влюбляешься, сразу же сбегаешь. Несмотря на то, что я сирота, ты и от меня успешно смотал.

— Заметь, Васенька. Не переставая при этом оставаться отцом, матерью и братом. Разве что временно сбросил с себя обязанности влюбленного.

— Надеюсь, что временно, — Вася громко чмокнула в трубку.

— Такой холодный поцелуй, Вася, — улыбнулся я. — Пусть побережется тот парень, которому ты даришь совсем другие поцелуи.

И не дожидаясь, пока она выльет мне на голову поток возмущенных упреков. Я первым положил трубку. И рассказал весь разговор Вано. Опустив, конечно, пикантные подробности, которые, впрочем, он и так практически слышал.

Мы попрощались с Сенечкой. И приказав ему быть осторожным, прямиком направились на почту. Забрав там Васькин факс, мы поспешили к профессору Заманскому за консультацией. Нас мучил один вопрос. Если это было абсолютно безопасное место, как получилось, что процент раковых заболеваний здесь был так высок? И могли ли ошибаться эксперты. Благо мы имели на руках результаты их исследований.

Профессора мы застали за работой. На чердаке дома. Который выглядел вполне уютной комнатой, где профессор соорудил себе вполне приличную лабораторию. Благо, что он не нуждался в громоздких приборах. Ему оставалось поставить последнюю точку в своих опытах. И он в основном работал с записями, используя только маленькие колбы и пробирки.

Заманский даже не заметил, как мы поднялись к нему по лестнице. И некоторое время молчали, оглядывая комнату. Похоже, стараниями Белки в ней было очень много цветов. И я даже подумал. Что их запах может настолько задурманить голову бедному профессору, что тот окончательно утратит нюх на пути поиска своего эликсира жизни.

— Профессор, — тихо окликнул я его.

Он вздрогнул. И обернулся. Некоторое время растерянно смотрел на нас, словно не узнавая. Словно пребывая еще там, в своем мире. Мире, в котором он так долго пытался найти правильный путь продления жизни. Наконец он широко улыбнулся нам.

— Извините, — пробормотал он. — Я кажется увлекся.

— Никто вас уже не собирается ни в чем обвинять, профессор. И вам нечего опасаться. Разве только того, что вас могут растерзать на части, если вы не изобретете это лекарство. Город в нем крайне нуждается.

— В нем нуждается не только этот город. Впрочем, это теперь для меня еще более важно. Я не хочу прослыть эгоистом, но признаюсь вам, что сейчас думаю об спасении только одного человека.

— Белки? — спросил я. Хотя мог и не спрашивать. Это было и так ясно. — Но это вполне объяснимо, профессор. Она ваша дочь. Все человеческие жизни теперь для вас соединились в одну. Но не вините себя. Если вы спасете ее, вы спасете весь мир.

Он отрицательно покачал головой.

— Вы меня не поняли, Ник. В том то и дело, что мне стало труднее работать. Когда я ранее работал над этой проблемой, думая об абстрактных больных людях. Мне было гораздо легче. Я, конечно, жалел их. Я, конечно, хотел им помочь. Но во мне не было этого гнетущего страха. Теперь страх парализует меня. И мысли только одного круга. Вдруг не получиться? Вдруг не успею? Вдруг не сумею спасти дочь? Страх мешает мне сосредоточиться. Страх сковывает мое сознание, мышление. Мои руки дрожат. И я уже не могу трезво рассуждать, прав я или нет. Одно решение я тысячу раз пересматриваю. Я не могу идти вперед. Я топчусь на одном месте…

— Вы не имеет право на страх, профессор, — твердо сказал я. — Тем более, когда вы так близки к цели.

— Профессор, — перебил Вано наш трагичный диалог. — Вам не показалось странным, что в Жемчужном наиболее высокий процент заболеваний раком?

— Ну, я не знаком с точной статистикой. Но год моих наблюдений подтверждают если не самый высокий, то достаточно высокий процент таких больных. Вполне возможно, это связано с историей места. Впрочем, если бы я еще интересовался и этим, у меня вообще не осталось бы времени на работу. Я всего лишь практик.

— И все же вам придется помочь нам, — я протянул ему бумаги.

Он вопросительно на меня посмотрел. И я рассказал ему об истории основания Жемчужного, на месте которого когда-то были рудники. И о предположениях Ступакова. Который считает, что именно по этой причине здесь особенно частые случаи онкологических заболеваний.

— И все же, профессор, — продолжил за меня Вано. — У нас на руках исследования специалистов, утверждающих, что нет абсолютно никакой опасности для жизни людей, живущих здесь. Но мы в этом мало что смыслим. Возможно, вы нам поможете и объясните все доступным языком.

Профессор уже не слушал Вано. Он задумчиво просматривал бумаги. И когда мы сказали, что подождем его внизу, он даже не поднял голову.

Внизу нас ожидали Угрюмый и Белка. Я встретился с девушкой взглядом. Она в это утро была хороша как никогда. В новом коротеньком сарафане. С рыжим «хвостом», туго перевязанным шелковым платком. Она была настоящей рыжей белкой. Ужасно напоминая девчонку-подростка. И у меня вновь промелькнула вполне здравая мысль, что я слишком стар и мудр для первой любви. И ее, наверняка, где-то ждет настоящая первая любовь. А меня Белка просто выдумала в ожидании ее. Мне даже стало чуточку досадно от этой мысли. Но я тут же успокоил себя тем, что в любом случае не собираюсь жениться в ближайшее время.

Но, похоже, Белка с таким положением дел мириться не желала. Она кокетливо подмигнула мне. Покружилась в своем сарафанчике, чтобы я должным образом смог ее разглядеть. И сообщила. Что сейчас приготовит самый вкусный на свете сок из винограда. Не приминув добавить, что эта общипанная курица Ли-Ли ей в подметки не годится по части приготовления соков. На что Вано, глубоко оскорбленный за свою Венеру, заметил. Что Белке по ее лексикону самое место на базаре — соками торговать. Правда, это он мне сказал на ухо, когда девчонка убежала на кухню. И я в свою очередь зашептал ему, что эта девушка очень опасна. И если Вано позволит подобные публичные выходки в ее адрес. Его труп совсем скоро обнаружат выброшенным на берег. Наше шептание перебил Угрюмый.

— Он меня беспокоит, — кивнул Угрюмый наверх, где размещалась лаборатория профессора. — Он столько сил потратил на изобретение этого лекарства. А теперь у него опустились руки.

— Похоже на то, — согласился я. И задумчиво вгляделся в лицо Угрюмому. — Я думаю, только вы сможете помочь ему.

— Я? — он нахмурился. — Не понимаю вас.

— Вы сильнее его. Вас гораздо больше била жизнь. И вы сможете перешагнуть через личную трагедию. Абстрагироваться от нее. Вы сумеете сосредоточится не на болезни дочери, а на путях ее разрешения. Вы должны помочь профессору. Иначе… Иначе уже никто в этом мире не поможет больным людям.

Угрюмый тяжело вздохнул. И закурил папиросу.

— Я не знаю, я так давно не занимался этим… Я так давно от этого отошел…

— Вы начинали вместе, — сказал я. — И ваш долг — вместе и завершить это дело. Это будет справедливо… Ваша дочь разъединила вашу дружбу, но ее болезнь эту дружбу обязательно восстановит.

— Меня меньше всего интересует наша дружба, — нахмурился Угрюмый. — Меня интересует только дочь.

Похоже, мои высокие слова о мужской дружбе на него не подействовали. Но я был уверен, что в любом случае он задумался о совместной работе с Заманским.

Белка не обманула. Свежий виноградный сок, приготовленный ею, был действительно чудесный. Кисловато-сладкий, густой, с ароматом свежесорванных ягод. И я победоносно взгляду на Вано. Его курица в жизни бы такой сок не приготовила. Такой сок умеют готовить только юные девушки в ожидании своей первой любви.

Заманский спустился примерно через час. Он был несколько взволнован. И бубнил себе под нос.

— Чрезвычайно любопытно, чрезвычайно…

Мы подались вперед. Нам было не менее чрезвычайно любопытно. И мы наперебой поторопили Заманского, чтобы он побыстрее все выкладывал. Профессор плавным жестом руки остановил нас.

— Конечно, для окончательных выводов нужно более подробное ознакомление с бумагами. И более глубокое. Для этого следует не один день провести в библиотеке. Но все же первоначальные выводы сделать можно. Впрочем, для вашего расследование остальное и не столь обязательно. Остальное — это поле для ученых и докторов.

Вано первый не выдержал замысловатой вступительной речи профессора. Видимо решившего, что он выступает перед своими аспирантами.

— Профессор, — прогудел мой друг. — У нас каждая минута на счету. А мы мало того, что распиваем тут эти виноградные соки любви, так еще и…

— Хорошо, я постараюсь быть краток, — кивнул Заманский. — И скажу в общих чертах только то, что вас может заинтересовать.

— И желательно попроще, — заметил Вано.

— Попроще, так попроще. Эти результаты исследователей, в компетентности которых я ни на грамм не сомневаюсь, были сделаны известными учеными. Так вот, они показывают, что это местность, на котором теперь стоит Жемчужный, действительно абсолютно безопасна для жизни. И если здесь люди и заболевают раком. То только по таким же непонятным причинам, как и в любом другом месте. И эти причины никоим образом не связаны с уровнем радиации. Поскольку уровень здесь вполне допустимый. Не выше и не ниже — норма.

— Но… — попытался было возразил я. Однако профессор не дал мне закончить.

— Правильно, «но» существует. И я приступаю к главному. Я внимательно изучил результаты исследований. Проведенных над первыми жителями Жемчужного. Они чрезвычайно любопытны. Рудники, как вы знаете, существовали очень давно. И с тех пор как их засыпали, уровень радиации пришел в норму. Но первые жители Жемчужного ее все-таки получили, хотя и в крайне малых дозах. В настолько малых, что я смею утверждать теперь, что они были не только безопасны, но и пошли на пользу. В малых дозах радиация даже полезна. Она убивает практически все болезни в самом начале их развития. Тогда в этих дозах радиация вообще не бралась во внимание. Но теперь ученые доказали, что такие дозы можно использовать в лечении различных заболеваний, в том числе и самого рака. Поэтому, ученые были правы, дав добро на строительство этого города.

— Получается, что в Жемчужном вообще не должны болеть!

— Здесь практически и не болеют, — утвердительно кивнул профессор. — Основное и самое опасное заболевание здесь — это рак. Вот здесь-то и лежит ключ к тайне. Уровень этого заболевания никоим образом не должен превышать норму, а возможно должен быть гораздо ниже, чем в других регионах. Поскольку раковые клетки должны погибать в зародыше, благодаря этому минимальному радиоактивному фону.

— Но получается наоборот.

— Вот именно! И это довольно странно. Ко всему прочему это отсылает и к тем мистическим посылам, на которые якобы строил свою теорию граф. Но, я думаю, это вполне объяснимо. Дело в том, что это заболевание стимулируется. И я это сумел доказать. Нам кажется привычным, что ученые всех стран ищут средство спасения от этой болезни. Но никому не пришло в голову, что эту же болезнь можно стимулировать. Это логично. И легче всего это проделывать на людях, которые в минимальной степени облучены. Пусть даже в положительной степени. Все жители Жемчужного имеют минимальную дозу облучения. Которая весьма благоприятно действует на организм, уничтожая вирусы различных заболеваний, в том числе и онкологических. Но именно у этих людей при определенных обстоятельствах легче всего заставить эту болезнь прогрессировать. Ученые не пришли к единому выводу, чем можно стимулировать развитие рака. Возможно, определенными стрессами, специфическими психологическими нагрузками, неправильным питанием или режимом работы. Но я определенно могу сказать, эта болезнь может прогрессировать. И именно у тех людей, которые были подвергнуты положительному воздействию минимальных доз радиации. В данном случае — у жемчужан.

— Да, но здесь благоприятная экология — самое чистое место на земле, прекрасный воздух, вода, чистая пища, за которой установлен строгий контроль, — я стал перечислять все достоинства Жемчужного. И даже мне на миг этот город показался раем. — За рабочими местами тоже не менее строгий контроль. До последнего времени практически никаких стрессов. Ни тебе пьянства, ни наркомании, ни ночных клубов, ни преступности. Этим здесь даже и не пахнет. Что еще нужно для долгой жизни. Учитывая, что и положительный минимальный уровень радиации уничтожает на корню все болезни!

— Вы правы, Ник. Я тоже об этом подумал, — согласился доктор. — Следовательно вывод один — искусственная стимуляция заболеваний!

— Вы хотите сказать…

— Не может быть!..

— Неужели кто-то…

Мы дружно загалдели, но профессор жестом руки вновь остановил нас. Этаким жестом профессионала, выработанным за долгие годы работы со студентами.

— Как бы то ни было, это чудовищно. Но, похоже, существует искусственное средство для стимуляции прогрессирования рака. Я почти всю жизнь положил, чтобы найти средство от его спасения. А кто-то, наверное, всю жизнь искал средство, вызывающее рак. И мне кажется, что здесь надо обратить особое внимание на основателя города, на графа. Похоже, в этом и заключался его чудовищный эксперимент.

Он не зря выбрал это место. Он рассчитывал, что божья кара коснется тех, кто отступил от им же заведенных норм поведения. Ведь это место изначально было объявлено не только экологически чистым, но и безукоризненным по части морали. И похоже, возложив свои надежды исключительно на божье наказание, он просчитался. Небесная кара не всегда настигала оступившегося человека. И вот тогда граф, наверное, решил взять эту миссию на себя. Допускаю, что он был сведущ в медицине и знал много из того, что не знали другие великие ученые. Возможно, он задолго до наших современников понял, как действует на организм человека различные дозы радиации. И что их можно контролировать и использовать в своих целях… И вот он изобретает это средство.

Профессор взволнованно ходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. И мы заворожено наблюдали за ним, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Вы знаете, — с какой-то горечью и трагизмом сказал Заманский после продолжительной паузы. — Вы знаете, этот человек был гением.

— К сожалению, история — или Бог, как хотите — допускает подобное, — не менее трагично произнес я. — Когда злой генийрождается задолго до рождения доброго.

— Вы мне льстите, молодой человек. И тем не менее, к сожалению, это так. Злой гений был рожден много раньше. А добрый, возможно, еще и не родился…

Угрюмый приблизился к Заманскому. И положил руку на его плечо. И заглянул в глаза бывшему другу, когда-то по воле судьбы ставшего врагом.

— Если добрый гений еще не родился целиком, то две разные половинки доброго гения уже есть. И я думаю совсем скоро они сольются воедино.

Глаза профессора увлажнились. И он положил свою руку поверх руки своего врага. Который вновь становился другом. И крепко пожал его ладонь.

Похоже, мы присутствовали при великом историческом моменте. И, похоже, мир будет-таки спасен…

Но нас, увы, ждали сейчас дела гораздо более прозаичные, нежели спасение мира. И мы поспешили покинуть этот дом, в котором жила довольно нетипичная семья из двух отцов и дочки-красавицы. Последнюю я на прощание многозначительно поблагодарил за чудодейственный виноградный напиток. И изъявил желание еще как-нибудь его отпробовать, поскольку она ждала этих теплых слов. А обманывать надежды девушки, жаждущей первой любви, я не мог. Даже если и сомневался, что я и есть эта первая любовь.

Начинал накрапывать мелкий дождь. Резкая перемена погоды нас уже утомила. И я заметил, что не дождусь того дня, когда наконец-то окажусь в своем родном климате. Даже если он достаточно мерзкий и лишенный экологической чистоты.

— Похоже, что кто-то продолжает великое дело графа-экспериментатора, контролируя уровень жизни в Жемчужном, — сделал свой вывод Вано.

— Только непонятно, зачем так рисковать, используя столько древние обряды, предшествующие смерти. Например, призраки. Можно все делать значительно проще, не навлекая лишних подозрений. И с малыми шансами быть пойманным.

— Я тоже подумал об этом, Ник, — согласился Вано. — Это означает одно. Кто-то не просто заинтересован в смерти неугодных, морально неустойчивых жителей. Не просто заинтересован в стерилизации Жемчужного и в отборе чистеньких граждан. Кому-то важно продолжить традиции. Понимаешь?

Пока я не понимал куда клонит Вано. Поэтому он объяснил.

— Это может означать только то, что здесь действует не просто преступник. Которому в руки случайно попали исторические документы и результаты экспериментов графа. Здесь действует какой-то его наследник! Только так можно объяснить, зачем ему нужен весь этот спектакль. Кто-то успешно продолжает дело своих предков. Обычному преступнику было бы на все это плевать. Тем более, что обычным преступником здесь и не пахнет. Тут работает явный маньяк. Нет, Ник. Это фанатизм, передающийся из поколения в поколение. И кто-то испытывает величайшее наслаждение в этой чудовищной игре.

Похоже, Вано был прав. И все же…

— На насколько мы поняли из документов и рассказов Модеста, все родственника графа эмигрировали. И, думаю, что жемчужане обязательно бы знали, если бы какой-нибудь из них обосновался здесь. Не тебе рассказывать, какие они тут всезнающие и болтливые.

— Да, похоже, что они искренне этого не знают. И кто-то очень умело маскируется. Но в любом случае, преступник обязательно должен разбираться в медицине. Без этого не обойтись. Имея на руках только формулу лекарства, стимулирующего заболевания, он все равно ничего бы не смог добиться, не имей он медицинского образования. Здесь важен тонкий расчет. Но насколько мне известно, из подозреваемых только один — врач. Наш безответно влюбленный Ступаков. Который, заметь, очень тщательно скрывал истории болезней.

На сей раз, чтобы не терять времени, мы решили действовать с Вано порознь. И быстро распределили обязанности. Он вызвался прогуляться по Жемчужному, пройтись «по гостям» и попытаться выведать, кто и когда умер от рака. И что особенно интересно, узнать про моральный облик умерших. И попытаться найти в их смертях определенную закономерность. Я же решил навестить Ступакова. И взять у него список больных в данное время.

В дверях докторского дома я нос к носу столкнулся с Сенечкой. Он уже собирался уходить. Но, завидев меня, вернулся вместе со мной в комнату. Там находились Ступаков, его племянница и Ки-Ки. Вид у Сенечки был крайне удрученный и я спросил, что его еще мучает. Кроме призрака. Он ответит, что в последнее время его беспокоит вообще все на свете. И местожительство, и здешний климат, и земляки, и страшная болезнь. Сенечка сморщился, словно от боли. И Ступаков, которого мало порадовало мое появление, кивнул на журналиста.

— Этот чудак вбил себе в голову, что непременно болен. Даже потребовал провести срочное обследование.

— А вы что думаете по этому поводу? — поинтересовался я у доктора.

— А я уверен, что он здоров, как бык. Впрочем, как и всегда.

Я ободряюще похлопал Сенечку по плечу. Но Сенечку не успокоил мой жест. И он тихо сказал.

— Знаешь, Ник, если это кара за грешки, то я пропал…

Я в свою очередь уверил его, что пьянство — это не столько грех, сколько беда. И за него не наказывают. От него спасают.

Пока мы шептали, я краем глаза наблюдал за Ступаковым, который что-то горячо говорил Ки-Ки. А тот в свою очередь молча кивал своей бычьей головой.

— Но вы, Ки-ки, надеюсь, не поддались всеобщей панике, — обратился я к нему. — И не пришли к Ступакову проверяться на рак.

Ки-Ки молча посмотрел на меня. На помощь ему сразу же пришел Ступаков.

— Да, нет, у него другие проблемы. Сильный удар. Вот я ему и дал соответствующую мазь, которая быстро заживляет раны.

— Болит? — я с сочувствием взглянул на Ки-Ки.

Он отвел взгляд и поспешил к выходу. Но я его остановил. Попросив ненадолго задержаться.

— У меня есть к вам просьба. Ко всем вам, — уточнил я. — Но в частности, к доктору Ступакову, поскольку он более сведущ в медицине. И должным образом сможет уговорить всех, в отличие от меня.

Ступаков нахмурился. И его глаза из-под толстенных линз недовольно блеснули.

— Если это не касается врачебной тайны, то есть врачебной клятвы…

— Вы чрезвычайно проницательны, доктор. Смею заверить, я знаком с основными положениями этой клятвы. И просьба моя никоим образом не повредит жителям Жемчужного. К тому же она касается только лиц, которые непосредственным образом могут быть связаны с преступлением. И поэтому… Поэтому я прошу, чтобы вы назвали мне людей, больных раком. Также я убедительно прошу вас, чтобы те, кто не обследовался на онкологическое заболевание, немедленно это сделал. И одна, и другая просьбы касаются в первую очередь тех граждан, которые присутствовали на ужине в гостинице в ночь убийства адвоката.

— Я вас не понимаю, — Ступаков почти взвизгнул. Он вообще после смерти библиотекарши плохо владел собой. — Я абсолютно вас не понимаю! Это касается только жемчужан! С какой стати вы даете такие указания! И, позвольте полюбопытствовать, чем они вызваны!

— К тому же, — решительно встрял Ки-Ки, — я ни за что не буду делать рентген! И сдавать кровь! И никогда! И если я болен, я узнаю об этом в последнюю очередь! Я не собираюсь каждый день дрожать от страха! Умру, так умру — и это никого не касается!

— Увы, — я развел руками, — боюсь что это касается всех. И в первую очередь вас, доктор. Вы как ни кто должны быть заинтересованы в здоровье ваших земляков. Вы за них отвечаете. И в ваших интересах, чтобы они были живы-здоровы.

— Я не понимаю, каким образом это связано с обязательной сдачей анализов. Это личное дело каждого…

— Было личным делом каждого! — торжественно произнес я. И в комнате стало удивительно тихо. Словно все, в том числе и стены дома, замерли в ожидании сенсационной новости. И она была сказана. — Дело в том, что профессор Заманский закончил свои опыты. И весьма благополучно. Лекарство от рака найдено! И жемчужанам теперь нечего опасаться за свою жизнь.

И Ступаков, и Сенечка, и Ки-Ки замерли на месте. Их словно парализовало. Они во все глаза смотрели на меня. Еще не понимая до конца значение того, что я сказал. Наконец первым опомнился Ступаков. Поскольку новость касалась непосредственно медицины.

— Вы сказали… — пробормотал он. И выпалил на одном дыхании. — Я не ослышался? Но… Но этого не может быть!

— Почему же, доктор? — с любопытством на него посмотрел я. — Почему вы уверены, что этого не может быть?

Ступаков попытался взять себя в руки. И уже более спокойно ответил.

— Ну, хотя бы потому, что Заманский пропал.

— Во-первых, он же не умер. Во-вторых, он не пропал. Заманский живет и здравствует. Более того, все это время он работал не покладая рук. И наконец пришел к прекрасным результатам. Эти результаты ошеломляющие. Они действительно потрясут мир и перевернут всю науку. К тому же, совсем скоро он предстанет перед вами. Как только Гога отменит санкцию на его арест и публично признает его невиновность.

Сенечка неожиданно подскочил ко мне и затряс мою руку. А потом обнял. Похоже, до него только теперь дошло значение этой новости.

— Ник! О, Боже! Фу, ты! Как здорово! Ну все, к черту теперь страхи! Нужно работать! Я сегодня же напишу огромную статью. Пока еще эта ошеломляющая новость не долетела до столичных журналистов! Жемчужный прославиться не только тем, что здесь было изобретено лекарство. Но и тем, что жемчужане узнали об этом первыми!

— Конечно, я тоже безмерно рад этой новости, — доктор старался изобразить на лице некое подобие радости. Но казалось, он этому не так уж и рад. — И все же почему вы требуете результатов анализов в первую очередь у определенных лиц?

— А потому что на данный момент у них, больше чем у кого-либо, велик фактор риска этого заболевания. Возможно, каждый из них что-то знает про смерть адвоката. И каждый из них в таком случае подвергается опасности. Потому что преступник попытается избавиться от них так называемым естественным путем.

Поскольку Ступаков еще ничего не понимал, я вкратце рассказал ему о документах, присланных этим утром. И изученных Заманским. В которых прямо указана возможность стимулирования болезни с помощью специального препарата, чей рецепт находится в руках убийцы.

— Поэтому, доктор, я возлагаю на вас самые большие надежды. Вы должны убедить людей в необходимости обследования. И не забудьте при этом их успокоить тем, что эта болезнь уже не представляет опасности. Главное — не доводить ее до финальной точки.

Напоследок я попросил Ступакова назвать больных раком среди подозреваемых. Он вздохнул и по привычке протер платком стекла очков, хотя они были безукоризненно чистые.

— Ну, коль дело приняло такой оборот… То безусловно скрывать это заболевание не имеет смысла. И тем не менее, мне хотелось бы поговорить вначале с профессором Заманским.

— Доктор, я вас убедительно прошу ответить. Возможно, жизнь этих людей висит на волоске. Вы же не хотите еще одной трагедии?

Он поднял на меня тяжелый взгляд. И твердо ответил.

— Да, не хочу. Я безусловно рад этому открытию. И тем не менее, я не могу побороть чувство досады… Если бы чуть раньше. Лариса могла бы жить…

Вот причина, почему он не слишком обрадовался столь изумительной новости! Ему больно было осознавать, что всего лишь сутки отделяли любимую женщину от спасения. Он по-прежнему винил себя, что рассказал Ларисе Андреевне правду. Но он ошибался.

— Вы ошибаетесь, доктор, — подытожил я его мысли. — Очень ошибаетесь. И зря себя вините. Запомните хорошенько, Лариса Андреевна умерла не от рака. И Лариса Андреевна не покончила с собой, узнав дурную весть. Ее убили. И поэтому вы не должны допустить…

Он сглотнул слезы. И кивнул.

— Хорошо… Сегодня я получил результаты. И меня они крайне обеспокоили. Более того — они очень плохи. И если не будет срочно оказана помощь. Я право не знаю, сколько недель или даже дней он еще продержится…

— Кто это, доктор, — выкрикнули мы почти одновременно.

— Это весьма странно. Я бы и не подумал… Но это — Модест Демьянович. Вы знаете, у него удивительная сила воли. Он долго терпел острые боли. И только совсем недавно обратился ко мне. Предполагая, что это язва. Я не хотел раньше времени вгонять его в панику. Хотя у меня были самые дурные предчувствия. Да и симптомы были не обнадеживающими. И я решил проверить. И вот сегодня… Мне нужно срочно его осмотреть. И сказать, что все не так страшно. Что Заманский его спасет…

И Ступаков, схвативший докторский чемоданчик, стремительно направился к выходу. Мы поспешили за ним. И уже на дороге я отвел его в сторону и быстро спросил.

— Что вы имели в виду, доктор, когда сказали: «Это странно, что именно Модест Демьянович…»?

— Что? Я не понимаю. Вы слишком подозрительны, молодой человек. Ничего я не имел в виду. А теперь извините, меня ждет больной. Да, а вам я советую срочно привести Заманского с его чудодейственным лекарством.

Черт! Мы влипли не на шутку! Пожалуй, я поспешил, сообщив об открытии Заманского. Лекарство ведь еще не было готово. И хотя я был уверен на все сто, что Угрюмый и Заманский обязательно одержат победу. Я не знал как скоро это произойдет. И если лекарство понадобится немедленно, наш план может полностью прогореть.

Сенечка попытался было увязаться за мной, что-то объясняя и доказывая, но я его плохо слушал. Мне нужно было срочно разыскать Вано. Чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. И я, посоветовав Сенечке обходить призраки стороной, поспешил в гостиницу.

К моему счастью, Вано был в номере. И я уже раскрыл рот, чтобы выложить ему все. Объяснив, что если двое Белкиных отца в ближайшее время не закончат работу над спасительным лекарством. То тогда изобретать его придется нам самим. Иначе весь план к черту провалиться… Но внимательно взглянув на физиономию своего товарища, остановился. По его загадочному и отрешенному виду я мгновенно сообразил, что у него есть новости поважнее. И чтобы он наконец заметил мое присутствие я громко кашлянул. И сказал.

— Не иначе, как добросердечные жемчужане показали тебе пальцем на убийцу.

Вано медленно поднял на меня глаза. Наконец-то удостоив меня вниманием! И протянул какую-то фотокарточку.

— Как ты думаешь, Ник, кто бы это мог быть?

Фотография была нечеткой, фигура на ней выглядела довольно расплывчато. Я подошел к окну, чтобы получше ее рассмотреть.

— С каких пор, Вано, ты коллекционируешь портреты почтенных граждан сего города?

— Это единственный портрет в моей коллекции. И он мне крайне дорог, — ответил Вано на мою шутку. — Значит, ты его тоже узнал?

— Еще бы! Как я мог не узнать нашего многоуважаемого Модеста Демьяновича! Только никак не пойму, это наш дорогой учитель на новогоднем маскараде?

Действительно, несмотря на совсем плохонькое качество фотографии, я все же смог разглядеть, что учитель выглядел довольно странно. Широкополая шляпа, лихо закрученные кверху усы, пушистые бакенбарды, «бабочка» плотно прилипла к манишке.

— Похоже, он решил сыграть в игру: «Маска, маска, кто ты?»

— В таком случае, в этой игре ты — проигравший. Ты, Ник, не узнал эту маску. Очко в его пользу.

— Не может быть! — не сдавался я. — Те же глаза, подбородок… Разве что отклеить бакенбарды, усы и нацепить белую панаму.

— В том то и дело, Ник, это не камуфляж. Бакенбарды и усы самые что ни на есть настоящие. Кстати, они были довольно модными в начале века.

Я, все еще ничего не понимая, вытаращился на Вано.

— И кто же эта маска?

— Это не маска, Ник, — торжественно произнес мой товарищ. — Это граф Дарелов, основатель Жемчужного, собственной персоной. Фотография, пропавшая из музея. Копия ее у тебя в руках. Жаль, правда, плохая копия.

Я присвистнул от удивления.

— Вот это да! Так вот, значит, что имел в виду Ступаков.

И я вкратце пересказал Вано недавнюю встречу с доктором. И о той новости, что учитель болен раком. И что это показалось Ступакову довольно странным.

— Он оказался прав, — подытожил мой рассказ Вано. — Это по меньшей мере странно. Похоже, жизнь Модеста в опасности. И если он является режиссером этого дьявольского спектакля, в котором по его воле люди умирают от рака. Зачем тогда он перенес на себя этот чудовищный эксперимент?

— А если у него есть сообщник, для которого учитель в последнее время стал представлять опасность, — предположил я.

— Либо судьба сыграла с ним злую шутку, — продолжил за меня Вано. — Он вызывал болезнь искусственно. А сама болезнь настигла его вполне естественным путем. Божья кара, о которой так часто говорил граф, таки свершилась!

Я сгорал от любопытства узнать, каким образом Вано раздобыл это фото. И мой товарищ тут же удовлетворил мое любопытство.

Наконец-то удача повернулась к нам лицом. Вано почти сразу же наткнулся на некоего старичка Котова. В прошлом — фотографа-любителя. И, разговорившись с ним, узнал, что тот когда-то весьма интересовался историей Жемчужного. Даже собирал в альбоме фотографии уважаемых жемчужан. Правда, по причине очень плохого зрения, уже тысячу лет его не открывал. Вано убедил его показать сей ценный экспонат. И среди фотографий достопримечательностей городка он увидел фотографии музея. И не только фасада, который не представлял особого интереса. А, что самое интересное, — экспозиции музея. В том числе и эта фотография. Копия пропавшей. Несмотря на плохое качество и странный внешний вид фотографируемого, Вано тот час узнал в нем Модеста.

— Я тут же вытащил фотку из альбома и показал ее Котову, — продолжал Вано. — А тот даже глазом не моргнул! И довольно уверенно ответил, что это портрет графа. И еще не без гордости заметил, что он единственный в коллекции, поскольку все остальные фотографии графа пропали.

— Он показывал снимок кому-нибудь?

— Я тоже об этом сразу же спросил. Если бы он кому-нибудь показывал это фото, думаю, его уже не было бы в альбоме. Как я и ожидал, старичок только теперь, при мне, вспомнил про этот снимок. Мало того, что он слеповат, глуховат, малость чокнут, у него еще и провалы в памяти. В общем — полный стариковский набор! Но едва вспомнив про это фото, он тут же стал пыжится и заявил, что всем объявит об этом бесценном сокровище. Он ведь единственный его обладатель. Я еле уговорил старичка не делать этого до поры до времени.

— И ты поверил, что он умеет хранить тайну! — я покрутил пальцем у виска.

— Конечно нет! Он готов был тут же бежать и растрепать всему Жемчужному эту новость. И когда я по неосторожности попросил его дать на время это фото, он чуть ли драться не полез. Поэтому я решил действовать хитростью. Я тут же переключил разговор на местные сплетни, незаметно вытащил снимок, а альбом положил назад в ящик. С глаз долой — из сердца вон! И что ты думаешь! Через пять минут он начисто забыл о своем былом увлечении фотографией. Я, конечно, проверил, не водит ли он меня за нос. Но он даже не отреагировал, когда я спросил его об истории города. И по новой начал вспоминать и говорить одно и то же. Словно пять минут назад не рассказывал мне то же самое. Вот тогда я успокоился окончательно. И чтобы помочь старичку наверняка забыть наш разговор, выслушал все последние сплетни. Ох, и любят они это дело! И абсолютно обо всех знают! Мне пришлось запастись терпением и прослушать о соседке Анюте. Которая страдает сомнамбулизмом и бродит по ночам. О каком-то Егоре, который полный дурак, потому что пьет только кипяченое молоко. О мальчишке Демушке, рыжем забияке, который старичку не дает никакого прохода, копируя его походку…

— Странный старичок. При провалах памяти прекрасно помнит мелочи…

— Ничего странного. Один из случаев старческого склероза. Провалы памяти касаются только прошлого. А настоящее не затрагивают.

— Надеюсь твое терпение было вознаграждено.

— Правильно надеешься. Поскольку гости к старичку почти не захаживают, учитывая полный комплект его достоинств. Вот он на мне и отыгрался. И что самое удивительное, Ник! Здесь действительно чистый в моральном отношении город! О чьих-то грехах знают все. И эти грехи порицаются. В частности, все знали, что поэт был пьяницей и гнал самогон. А мать Белки — просто беспутной и легкомысленной женщиной. Кстати, говорили даже, что в ее внешности было что-то опасное. И из-за этого был нарушен покой города, потому что мужики делали всякие глупости. Более того, Ник, старичок, как и все остальные, твердо убежден, что всех их за грехи покарал Бог! И что Жемчужное — святое место, которое по воле Божьей выбрал его основатель, граф Дарелов.

— Попахивает фанатизмом, — заметил я.

Вано утвердительно кивнул.

— Да, фанатизмом. И гипнозом. Более того — очень хитрым, тонким и крайне незаметным. Никто ведь ничего странного не замечал ни в лекциях адвоката, ни в учительстве Модеста. Все правильно, все естественно. И, от себя замечу, крайне талантливо.

— Злой гений, рожденный задолго до доброго, — процитировал я сам себя.

— Не то, чтобы задолго. Просто дорога вниз не только легче дороги наверх. Но на нее также легче всего заманить других. Вот поэтому так всегда и выглядит, что зла много и оно побеждает.

— Тем не менее моральный дух этого города довольно высок.

— Никакая самая высокая мораль самых непорочных людей не способна оправдать убийство. Пусть убийство и во благо. Пусть убийство оступившихся… Это страшная философия подобная фашизму. Ведущая к стерильности общества. Чтобы остались только красивые, надо уничтожить всех некрасивых. Чтобы все были добрыми, надо уничтожить всех злых. Уничтожить несовершенство во имя совершенства. В итоге эта философия приводит к элементарной кровавой бойне. В которой ни лица, ни души не различить. Просто сгусток крови.

— Остается надеется, что следуя по этой дороге рано или поздно можно оступиться и полететь вниз головой. И потянуть за собой остальных.

— Так оно и случается, — уверенно ответил Вано. И замолчал, нахмурив лоб.

— Что-нибудь не так, Вано? — нарушил я молчание.

— Понимаешь, Ник. Что-то здесь не сходится… Помнишь, как мы успокоились, узнав про грешки жителей? Доктор и Ки-ки пьют по четвергам. Сенечка крутит с женой мэра. Сам мэр — любитель порнухи, да еще с секретаршей, пампушкой Галкой.

— Ну и что? Скрытые пороки придуманной морали.

Вано не согласился.

— А мне уже кажется, что это всего лишь наживка, на которую мы легко купились. Только не могу взять в толк, ради чего они разыграли этот спектакль.

Я категорически возразил Вано. Поверить в тайные грешки гораздо проще и реальнее, нежели поверить в их полное отсутствие.

— Но пойми, Ник, — Вано разгорячился и взволнованно прошелся по комнате. — Старик бы обязательно про них знал! Ровно как и другие жемчужане. Но когда я намекнул про это, он чуть не набросился на меня с кулаками. И стал уверять меня с пеной у рта, что кто-кто, а эти люди наиболее совершенны и морально устойчивы. И являются самым прекрасным примером для остальных!

— Господи, не будь таким наивным!

— Вот! — он поднял палец вверх. — Ты правильно сказал, Ник. Они на это и рассчитывали. Они четко рассчитали, что мы далеко не наивны! Напротив — столичные штучки, которым не так легко забить голову блаженной чепухой. Ты к тому же артист с сомнительным прошлым. Я — сыщик, которому гораздо легче поверить в порочность людей, нежели наоборот. Оба не лишены сарказма и здорового цинизма. На этом они нас и подловили. И увели от истинного преступления. Чтобы покрыть грязные делишки, они и придумали этот спектакль. Согласен, им это удалось, и мы успокоились. Нам гораздо легче стало на душе, когда мы узнали о все-таки существующих тайных пороках у лучших представителей города. Перед нами предстали живые люди, а не манекены. И мы повели следствие в ином направлении. Более реальном, бытовом, что ли. Нам и в голову не могло прийти, что дело в самих устоях города. В его атмосфере. Где живут загипнотизированные люди… К тому же разве не странно, что действовали они слишком уж откровенно. Помнишь, как была разыграна сцена ревности Полиной и ее матерью! А как мы якобы случайно застукали Галку с мэром города! А демонстративно выставленная бутыль самогона в доме Ступакова. Тебе не кажется — слишком уж открыто и откровенно! И так, чтобы мы обязательно стали свидетелями.

Вано перевел дух. Сел наконец в кресло и продолжил.

— Преступники намеренно запутывали следствие. Чтобы мы решили, что преступление связано с пороками города, а не наоборот. Нет, после беседы с этим старичком я понял, что все далеко не так. Если бы это было действительно правдой. Они бы никогда не позволили, чтобы мы узнали об этих грехах. Как не позволили узнать и другим… И мы попались на удочку. Нам даже в голову не пришло поговорить с другими местными жителями. Мы переключились на личную жизнь Заманского, которого нам ловко подкинули. Ведь именно он стоит на пороге открытия лекарства от рака.

— И все же, — не сдавался я. — Есть одно но. Твоя прекрасная курица Ли-Ли. Она как бы не вписывается в схему. Если она в самом деле грешна, ее непременно бы убрали. Она ведь заигрывает с тобой. А если ее и заставили сыграть эту роль, то почему дело зашло так далеко? Будь она непорочна, верна мужу и строго придерживается морали Жемчужного, она бы никогда не согласилась на эту роль.

И тут Вано неожиданно смутился. Если бы его физиономия не была красной от природы, я бы даже подумал, что он покраснел. Мой большой и уверенный в себе друг вдруг превратился в школьника. Которого словили на бесстыжем вранье. Я приблизился к нему и заглянул в глаза. И, наконец сообразив в чем дело, расхохотался во весь голос.

— Вано! Не может быть?! А как же страстное пышное тело?! Огонь, а не женщина! А?! Ну, от тебя я такого не ожидал. Честно скажу, это семнадцатилетние мальчишки врут на каждом углу о своих победах. Но чтобы ты, здоровый мужик… И перед кем! Зачем, Вано?!

Вано тяжело вздохнул. И отвел взгляд. Ему по-настоящему стало неловко.

— На счет семнадцатилетних мальчишек ты глубоко ошибаешься. Солидные мужики также врут о своих победах до конца дней. И знаешь, по-моему, с возрастом этого вранья становится все больше.

— Главное, что с возрастом оно красочнее и убедительнее, — заметил я. — Значит, эта курица таки верна своему поросенку Ки-Ки.

— Увы, — Вано улыбнулся беззубым ртом и развел руками. — Мне очень хотелось, чтобы это было не так. К тому же она так ловко играла эту роль. Все время держала меня на коротком поводке. Все время казалось — вот еще чуть-чуть… И я подумал, рано или поздно — это случится. Поэтому и похвастался тебе, ну, несколько раньше.

Я погрозил пальцем.

— Ты опорочил честную женщину, Вано. Тебе нет прощения. А во-вторых, ты чуть не подставил ее под пулю. Представляешь, если бы я ненароком взболтнул… Ее могли запросто пристукнуть за грехи.

— Вряд ли, — Вано махнул рукой. — Если Модест придумал этот спектакль, он бы сообразил, что к чему. Кстати, не пора ли его наведать!

— На смертельном ложе, — заметил я.

— Очередной блеф. Явно, что он вообще не болен. И скорее всего, Ступаков с ним в сговоре. Они вместе придумали про болезнь, чтоб отвести подозрения от Модеста.

Похоже, что Ступаков не только собирался жить вечно, но и сколотить приличное состояние. Поскольку был лих на помине. Раздался телефонный звонок, и мы услышали его взволнованный голос.

— Это вы, Никита? Надеюсь, вы уже связались с Заманским? Модест Демьянович крайне плох. И если не поторопиться, боюсь, будет поздно. У него начались страшные боли. Я дал морфий, и пока он уснул. На некоторое время ему полегчает, но я очень прошу вас поторопиться. Да, кстати, учитель хочет вас видеть. Он собирается сообщить что-то важное. Я право не знаю. Боюсь, что он умирает…

— О, Боже! — я не выдержал и почти кричал в трубку. — Почему вы не позвонили сразу! Каждая минута на счету! Вы… Вы…

Мне ответил строгий и решительный голос.

— Я знаю, что делаю, молодой человек. Я врач. И прекрасно понимаю, свои задачи. Если бы я вам тотчас сообщил о его состоянии, вы бы потревожили его сон. А сейчас для него главное — полный покой. И поверьте, уж мне то известно, что необходимо больному в первую очередь.

И не дожидаясь моих возражений, Ступаков повесил трубку.

— Ну что? Дела совсем плохи? — спросил Вано.

— Похоже, мы не все просчитали. Модест нуждается в священнике. И похоже, нам предстоит выполнить эту миссию и отпустить ему грехи.

— Ты думаешь, мы услышим раскаяние?

— Я думаю, нам нужно спешить. Чтобы потом самим не раскаяться.

Мы выскочили из гостиницы. И у самых ворот столкнулись с Сенечкой Гореловым. Он был крайне взволнован. И глотая слова пытался нам что-то объяснить. Но Вано тут же перебил его.

— Прекрасно, что ты здесь. Боюсь, нам понадобится свидетель. И ты как нельзя кстати.

То, что по пути нам рассказал взволнованный и взъерошенный Сенечка, нас не удивило. А по выражению лица Вано я понял, что он расстроился. Поскольку из него вышел никудышный психолог.

Оказалось, что этот подслеповатый, глуховатый и придурковатый старичок Котов страдает не такими уж и серьезными провалами памяти. Более того — он оказался довольно прытким малым. И уже разнес на всю округу новость, что у него украли единственную фотографию графа. Бесценную вещь, обладателем которой является исключительно он.

— Я хочу поместить этот снимок в своей газете, — размахивал руками Сенечка. — Жемчужане просто обязаны увидеть основателя своего города.

— Обязательно, Сеня, — успокоил его Вано, когда мы уже вошли в дом учителя. — Только к ней должна быть приложена статья. Считай — твой звездный час пробил. Немного терпения — и ты поймешь основную мысль этой статьи. А вместе с тобой поймем и мы…

Если Модест Демьянович был в сговоре со Ступаковым. И они вместе решили разыграть трагедию его смерти, то надо сказать, проделали они все это блестяще. Вид у учителя был ужасный. За один день, с тех самых пор как мы с ним встречались в музее, он порядком сдал. Сыграть такое было просто невозможно. Поскольку не существуют спецэффектов, которые бы позволили бы человеку выглядит похудевшим на килограмм десять. Иссохшее лицо Модеста Демьяновича было настолько белым и дышало таким мертвецким холодом, что я невольно поежился. И только глаза — быстрые, цепкие — говорили о том, что он еще жив.

— Я рад, что вы пришли, — прохрипел учитель. Было видно, что каждое слово причиняет ему неимоверную боль. — Я хотел поговорить с вами наедине.

Он покосился на Сенечку. Но тут же продолжил:

— А впрочем я рад, что мой лучший ученик здесь. Он станет свидетелем. Ведь вам должны поверить… Хотя в эту историю поверить достаточно трудно.

— Вы хотите сказать правду? — Вано не отрываясь смотрел на Модеста.

Тот не прятал взгляд. Его прозрачные худые пальцы вцепились в одеяло. Он задержал на время дыхание. И вдруг облегченно вздохнул.

— Вот и подействовало. Прекрасно. Теперь мне станет гораздо легче, — он взглянул на часы. — Хотя жаль, что так мало времени осталось…

— К вам приходил старичок Котов, у которого в альбоме был фотоснимок графа? — Вано решил начать первым разговор, чтобы облегчить признание учителя.

Тот утвердительно кивнул головой. И благодарно взглянул на Вано.

— Вы уже обо многом догадались, молодые люди. Да, я действительно удивительно похож на своего отца, графа Дарелова. Я был его поздним ребенком К тому же — внебрачным. Я был бельмом на его глазу. Представляете, человек всю жизнь ратующий за высокую мораль, связался с простой женщиной. Которая от него забеременела. Я считаю… Да, как бы то ни было, но я почти уверен, что граф… мой отец… был психически болен. Здоровый человек не додумался бы до такого. Стерилизация общества — это аномальная идея. И тем не менее он был ей фанатично предан. И сам же стал жертвой этой идеи. Он не мог понять, как аморальные люди могут спокойно жить в этом мире до глубокой стрости. И тогда он решил взять на себя миссию Бога.

— Бог не допускает ошибок, — заметил я. — Граф же, мало того, что уничтожал людей исключительно по своим принципам, сам же этими принципами пренебрег.

— Я абсолютно с вами согласен, — кивнул Модест. И его глаза зажглись нездоровым огнем.

— И тем не менее вы почему-то стали ярым приверженцем этой нелепой идеи, — возразил Вано. — Несмотря на то, что считаете ее страшной.

— Это… — Модест опустил взгляд, и еще более цепко ухватился за одеяло своими костлявыми пальцами. — Безусловно, это случилось не сразу. И мне, пожалуй, теперь трудно объяснить почему такое со мной все-таки случилось. Граф сделал все, чтобы скрыть тайну моего рождения. Правду знала одна моя мать. И только перед самой смертью она мне поведала…

— Полагаю, она умерла от рака? — вставил свои пять копеек Сенечка, не скрывая презрительного взгляда.

— Вы совершенно правы, молодой человек, — кивнул Модест. — Именно. По мнению графа, она была страшно грешна, коль родила без мужа. Чистейшей воды абсурд! Ведь родила-то она именно от него! И это еще раз доказывает, что отец был болен. И тем не менее в его воспаленном мозгу все это как-то укладывалось… Он наказал ее так же, как и других. Его препарат действовал безукоризненно. И он фактически убил ее. Как всегда не пренебрегая при этом всеми атрибутами спектакля. Я имею в виду появление перед смертью привидений-двойников. И мать только когда ее дни уже были сочтены рассказала, кто мой отец…

— И он это признал?

— Более того. Он разыграл свой спектакль до конца. И даже, с определенной точки зрения, честно завершил его. Во всяком случае, он до конца остался верен своим принципам. Он тоже умер от рака. Он убил себя сам. Кроме того, перед смертью он передал мне свои записи, в которых я поначалу ничего не понял… Но гораздо позднее, с годами я все глубже проникал в тайну его жизни, в смысл его философии, в самые недра его болезненной психики. И чем больше я углублялся во все это. Тем яснее осознавал, что мой отец — гений! И я не мог не восхищаться им. И уже не мог не любить его. Во всяком случае, любой гений достоин похвалы и уважения. Идеи старого графа вскоре стали и моими идеями. Они питали мой мозг, мою психику. Постепенно я стал одержим ими. Уже потом я своими руками создал этот музей, посвященный городу и его основателю. Конечно, скрывая свое происхождение. И когда я достиг определенного возраста, то однажды заметил, насколько с каждым годом становлюсь похожим на отца. Благо это я заметил гораздо раньше, чем смогли заметить другие. И благополучно успел изъять все фотографии графа из музейного архива. К счастью, в тот момент приехали родственники графа из-за границы. И я смог устроить все так, чтобы подозрение пало именно на них.

Последние фразы Модест Демьянович произносил уже с трудом, фактически задыхаясь. Лицо его вдруг исказила страшенная боль, тело забилось в конвульсиях.

— Где этот проклятый докторишка! — закричал Вано и бросился к телефону.

Я судорожно стал рыться в коробке с лекарствами. Мои руки дрожали. Я не знал, что нужно искать.

— Модест Демьянович! — крикнул я. — Ради Бога, скажите, какое нужно лекарство?

— Ничего… не надо… Ничего, — простонал учитель, плохо выговаривая слова. — Я, как и отец… Я сам себя наказал… И мне уже ничего не поможет…

Учитель все время хотел за что-то уцепиться. За что-то конкретное, живое, что могло его еще связывать с жизнью. И он судорожно вцепился в руку Сенечки Горелова. И тот вскрикнул от боли. Хватка была мертвой.

— О, Боже, — я суетился возле него, не зная, что предпринять. — Модет Демьянович, скажите, ради Бога, скажите, где формула этого препарата? Оно еще может причинить столько вреда! Пожалуйста!

— Нет… Не… Я его… Я уничтожил… Формулу… И последнее… Я уничтожил с ней… Себя…

Сенечка отчаянно пытался вырваться. Кричал, морщился от боли. Его глаза были полны ужаса.

— Сенечка, — прошептал Модест Демьянович… — Я… Я… Заверши книгу… Только правду…

В один миг лицо учителя преобразилось. И он резко отпустил руку Сенечки. И закрыл глаза. На его лицо легло удивительное спокойствие. Словно и не было этой мучительной агонии. Учитель даже стал как-то меньше ростом. И в его фигуре, и на его удивительно тихом лице, было столько невинности. Что на миг все мне показалось каким-то дурным сном. Разве мог этот сухонький аккуратненький и безвредный старичок оказаться страшным сумасшедшим убийцей!

Вано так и не дозвонился Ступакову. Он сидел неподвижно возле телефона, подперев голову руками. Сенечку била лихорадочная дрожь. Он тер руку, за которую уцепился умирающий учитель. И на ней проступали капельки крови.

— О господи! — причитал Сенечка, — Что это… Он держался за меня… Не может быть… Неужели это он… Он был таким хорошим учителем. Неужели это конец…

— Это конец, — голос Вано прозвучал неестественно спокойно. И мы опомнились.

— Да, Вано, это конец, — я облегченно вздохнул.

— Слава Богу, это конец, — Сенечка попытался улыбнуться. И по инерции провел рукой по лбу, приглаживая взбившуюся прядь рыжих волос. И на его лбу остались красные полосы от крови. Все, что осталось от Модеста Демьяновича.

Вскоре мы стали свидетелями уже хорошо знакомой картины. Скорая помощь во главе с суетливым Ступаковым, в волнении протирающем свои абсолютно чистые линзы очков и с укором глядящего на нас, словно мы были повинны в смерти учителя. Милиция во главе с ее бессменным шефом Гогой Савнидзе, традиционно посылавшего всех ко всем чертям и поглядывающего на нас не менее укоряюще, чем Ступаков.

Наконец, выполнив все формальности как свидетели и граждане, мы выскочили на улицу. Мне где-то было даже жаль Модеста Демьяновича. Но все же я был безмерно рад, что дело наконец-то подошло к концу. И мне не терпелось поскорее вернуться в гостиницу, чтобы начать собирать свои немногочисленные вещицы. Я даже представил, как укладываю дорожную сумку. И приятная дрожь пробежала по телу, когда я подумал об автобусе, уносящем нас все дальше и дальше от этого проклятого места. Я уже было потянул Вано за рукав. Намекая этим, что пора поторопиться, пока еще кого-нибудь не пришили. Но мой товарищ остановился как вкопанный и во все глаза уставился на Сенечку.

— Ну как, Сеня, тебе нечего нам сказать? — наконец проговорил Вано.

Сенечка слегка покраснел, по своей мальчишечьей привычке, и вздохнул.

— Думаю, теперь, когда учитель мертв, нам всем есть что сказать. Но основное уже рассказал Модест Демьянович. Это ужасно… Мне бы и в голову не пришло, что именно он… Я помню его только с хорошей стороны. Знаете, он от природы был учителем. Ведь главное — это уважение и вера в ученика… Я очень его любил. Это ведь он когда-то посоветовал мне написать книгу про историю Жемчужного.

— И его последним желанием было, чтобы ты завершил ее. Не упуская мелочей. И главное — не пренебрегая правдой.

— Пожалуй, я так и сделаю. — Сенечка поморщился, сдерживая слезы. — И все же жаль, что у нее будет такой печальный конец. А больше всего жаль, что преступником оказался самый уважаемый в городе человек.

— Тем увлекательней будет эта книжка. Чистейшей воды детектив, — заметил я.

— Да, пожалуй… Пожалуй, все же придется написать и те страницы, которых лучше бы не было.

Вано продолжал пристально разглядывать Сенечку. И тот вновь смутился под его тяжелым взглядом.

— Понимаете… Я не придал этому значения. В общем-то не то, чтобы не придал… Но воля учителя… Я не мог ему отказать, равно как и другие. Мы все были его учениками. Он попросил нас разыграть этот спектакль. Он придумал, что у каждого из нас должен быть свой тайный грех. Не знаю, насколько вескими были его аргументы. Он сумел уверить нас, что убийство адвоката накладывает тень на наш город. И эту тень… Ну, как бы можно прикрыть другой тенью. Клин клином… Мы были напуганы. Поэтому согласились. И каждый придумал себе роль, каждый сочинил про себя сомнительную историю.

Вано облегченно вздохнул. И похлопал Сенечку по плечу.

— Я рад, Сеня, что ты наконец осмелился сказать правду. Хотя, если честно, в глубине души я слегка разочарован. Это была такая романтическая история любви. Ты — молодой талантливый журналист. И красавица Диана — жена мэра города.

Сенечка рассмеялся. И положил руку на грудь.

— Ребята, откроюсь только вам, положа руку на сердце. Я слишком осторожен, чтобы крутить роман с женой мэра. И не настолько глуп. Да и к чему это? Если его дочка не менее красива. К тому же молода и — свободна.

Я улыбнулся Сенечке. Мне нравился этот шустрый откровенный парень, которому, по-моему, суждено ходить в вечных мальчиках.

— Сенечка, если не секрет, а что мы пили в баре у твоего друга? Разбавленный водой чай?

Сенечка еще громче расхохотался. И стукнул себя кулаком по коленке.

— Клянусь честью, ребята! Коньяк был настоящий. И этот порок мой тоже настоящий! Благо, что теперь нет необходимости его скрывать. Никто уже за него не покарает. Разве что Бог. Но он так далеко. И к тому же он милосерден, — Сенечка хитро подмигнул. — Может сообразим на троих?

Мы дружно отказались. Не преминув заметить, что в Жемчужном мы провели курс бесплатного оздоровительного лечения. И это самая высокая плата за наши услуги в расследовании. Сенечка же клятвенно заверил, что всеми силами постарается избежать этого курса. И тепло попрощавшись с нами, побежал домой писать сенсационный материал в вечерний выпуск.

Когда Сенечка скрылся за поворотом, Вано неожиданно предложил посетить местный музей. Но я возмутился. Ну нет! Опять копаться в призраках и прочей чепухе!

— Отстань, Вано, — отмахнулся я. — Нам там нечего уже делать. Или ты решил занять вакантное место директора музея?

— Нет, Ник, — вполне серьезно ответил Вано. — Опять что-то не нравится мне во всей этой истории. Тебе, например, не кажется, что Модест Демьянович не смог бы действовать в одиночку?

— Может быть, — я пожал плечами. — Конечно, я отлично помню о привидении. И конечно, Модест Демьянович меньше всего похож на рыжеволосую девушку, которую я встретил в номере профессора Заманского. Да и на Ларису Андреевну он не смахивает. И с Сенечкой они разного роста. Он еле до его плеча дотягивает. Вряд ли бы он сумел изображать их двойников. Значит, сообщник все-таки есть?

— А что еще прикажешь думать! Если есть сообщник, значит есть и препарат. Значит и угроза для жизни людей остается.

Мы с Вано одновременно переглянулись. Одна и та же мысль одновременно пришла нам в голову.

— О, господи, — выдохнул мой друг — Сенечка! Модест не зря перед смертью попросил его закончить книгу! И подчеркнул, чтобы в ней он непременно рассказал правду. Мы-то думали, что он говорил об этом спектакле, о грешных почтенных гражданах. Нет, Ник! Сенечка давно уже начал писать эту книгу! И у него все-таки могут быть переписаными те вырванные страницы, о которых мы вспомнили, а потом почему-то забыли. А он наверняка не придал им большого значения. Теперь же они могут звучать совершенно по-иному! Сечешь! Не зря призрак рылся в его бумагах! И после смерти Модеста, единственный, кто представляет опасность для преступника — это Сенечка!

Мы сорвались с места. И бросились вдогонку за Гореловым.

Дверь была распахнута. Истошно лаяла собака. А из комнаты доносились вопли. Мы ворвались в дом, и если бы не серьезность положения, картина выглядела бы почти комичной. И даже трогательной. На полу лежал Сенечка, схватившись за голову и скорчившись от боли. А рядом с ним на полу — какой-то старичок в бессознательном состоянии. Но, к сожалению, предотвратить драку мы таки не успели.

Между двумя соперниками, находящимися явно в разной весовой и возрастной категории, валялась пепельница. Которой, судя по всему, старичок треснул Сенечку по голове. Это был, как пояснил Вано, ни кто иной, как глуховатый, полуслепой и придурковатый старичок Котов. До приезда «скорой» мы оказали ему первую помощь. Сенечка по молодости очухался довольно быстро. А со старикашкой, похоже, дела были совсем плохи. И его в бессознательном состоянии увезли в клинику. Бессменый страж порядка Гога Савнидзе по долгу службы остался для выяснения подробностей происшествия.

— О, боже! — не переставал стонать Сенечка Горелов. — Срочно, срочно нужно отсюда мотать! Иначе я сойду с ума.

— Это моя вина, — вздохнул Вано. — Мне этот старикашка и впрямь показался невинным дурачком.

— Но я! Я тут при чем? — не унимался Сенечка. — Я что — президент? Миллионер? Чтобы на меня покушаться.

Пришлось объяснить причины покушения на него: книга, которую он пишет. Сенечка пообещал найти рукопись и лично вручить нам. А Вано предположил, что, по всей видимости, старичок заходил к Модесту не просто так. И, возможно, он и отравил учителя. И подвернулся он под руку Вано не случайно. А чтобы «нечаянно» обратить внимание на схожесть Модеста Демьяновича с фотографией графа.

— Похоже, старичек помрет, — вздохнул Вано, — и показаний от него мы так и не дождемся. Но во всяком случае, Сеня, тебе больше нечего опасаться.

Журналист раздраженно махнул рукой.

— Конечно, нечего кроме привидений, ночных кошмаров и мук совести, что угробил старика. Я-то вроде и ударил его не сильно, когда он на меня бросился.

— Во-первых, не просто старика, а преступника, — поправил его Вано, — А во-вторых, ты защищался. А старичок оказался слишком проворным.

Сенечка горячо поблагодарил нас за очередное спасение и торжественно сказал, что обязан нам жизнью.

— Ну, Сеня, — Вано похлопал его по плечу, — бутылка коньяка — и весь расчет. Мы обязательно еще выпьем на брудершафт. И совсем скоро. Поскольку мы покидаем ваш славный городок.

— Ну и слава Богу, — неожиданно встрял Гога, который казалось не прислушивался к нашему разговору, — Где вы — там и неприятности.

— Может быть, он все-таки не умрет? — Сенечка заглянул в глаза Вано. Почти как ребенок. Ищущий утешения, пусть даже в неправде, лишь бы успокоиться.

— Все будет нормально, Сеня, — совсем по-отечески улыбнулся Вано беззубым ртом.

Я бы не хотел иметь папочку с такой рожей. Но Сеню, пожалуй, он вполне устраивал. И он в ответ тоже улыбнулся своей детской улыбкой.

— А по мне так пусть подыхает, — рявкнул «гуманный» Гога. — Я вообще сам, своими руками всех поубиваю в этом паршивом городишке. Вот тогда на этом преступления и прекратятся. А я со спокойной душой выйду в отставку.

— Вы чрезвычайно мудры, Гога, — съязвил я.

Вано поспешно отвел шефа милиции в сторону и они стали что-то горячо обсуждать. Мы остались с Сенечкой наедине. И только чтобы не молчать, я невпопад ляпнул.

— У твоей книги будет хороший конец, Сеня?

— Пожалуй… Я очень на это надеюсь, — ответил он, чтобы хоть что-нибудь ответить.

Все же Вано не оставил эту дурацкую идею с музеем. И я, скорее от усталости слепо следуя его указаниям, поплелся за ним. Хотя абсолютно не понимал, что Вано хотел там найти. Мы действовали практически вслепую. И первым делом добились у секретарши Модеста разрешения взять летопись города. Женщина особенно не сопротивлялась, поскольку была страшно напугана еще одним убийством. И даже по собственной воле дала нам в придачу большой бумажный пакет с фотографиями, на которых был запечатлен именитый род графа.

— Оригиналы на стендах, а это — копии, — пояснила она.

Вано машинально вытащил одну фотографию. К нашему удивлению она была порезана. Один за другим мы принялись вытаскивать снимки — и там не оказалось ни одного целого.

— И что это значит, милая? — проворковал Вано.

Секретарша смутилась.

— Я, право, затрудняюсь ответить… Во всяком случае что-либо определенное.

— И тем не менее…

— Я была уверена, что в этом пакете — целые снимки. Хотя в последнее время Модест Демьянович вел себя довольно странно. Он заказал очень много копий таких фотографий.

— Но это не так уж и странно. Это давно уже нужно было сделать. Фотографии имеют особенность теряться и пропадать.

— Да, но… Однажды я случайно застала его за весьма странным занятием. Он аккуратно разрезал фотоснимки. Точнее, вырезал лицо и разрезал его по частям: глаза, нос, рот, подбородок. И из этих разных частей он пытался составить как бы портрет — коллаж… Он словно разгадывал кроссворд. А сам был настолько взволнован и одновременно отрешен от внешнего мира, что не заметил, как я вошла. Когда я окликнула его, он страшно смутился и прикрыл вырезанные фрагменты своего коллажа рукой. А потом тут же их перемешал.

— И как он это объяснил?

— Он как-то странно рассмеялся и сказал, что занимается чудачеством. Поскольку портрет старого графа пропал, он и пытается его воссоздать из этих частей разных фотопортретов.

— Ну, это вполне объяснимо, — успокоил ее Вано.

— Конечно, объяснимо, — замялась она, всем видом показывая, что ей это не так уж и ясно. — Но… Если он пытался воссоздать портрет графа, почему он всегда утверждал, что забыл его лицо?

— Возможно, он просто не хотел никого обнадеживать, — возразил ей Вано.

Было видно, что секретарша не удовлетворена ответом. И мы, чтобы не вступать с ней пререкания, поспешили уйти. И уже на пороге ее мягкий и одновременно решительный голос остановил нас.

— Молодые люди, если вы подозреваете Модеста Демьяновича, то я вам скажу — он ни в чем не виноват! Он был прекрасным человеком и прекрасным учителем! Вы ошибаетесь. Для него человеческая жизнь была превыше всего…

И она гордо повернулась к нам спиной. И только по слегка вздрагивающим плечам мы поняли, что она плачет.

Закрывшись в гостиничном номере, мы вывалили на стол обрезки всех фотографий.

— Ты знаешь, — заметил Вано, вспоминая разговор с секретаршей, — в ее словах, пожалуй, есть смысл. Помнишь, как перед смертью Модест отозвался о графе? Он назвал его идею чудовищной и извращенной. И его слова были вполне искренни. И его признание, что он унаследовал эту идею графа, как-то не увязываются с неприятием ее. Понимаешь? Словно он от души ненавидел эту чудовищную философию, а потом тут же сознавался в том, что способствовал ее дальнейшему распространению. Почему? Может быть, по чье-то указке? Он явно говорил чужими словами. И его речь была довольно не продумана и нелогична.

— Ты намекаешь на этого старичка Котова? Если он отравил учителя, а это, похоже, именно так, то в любом случае я не понимаю, как он заставил Модеста взять вину на себя.

— Этому должно быть объяснение. И оно скорее всего — здесь, — Вано постучал по обрезкам фотографий. — Нам придется изрядно потрудиться, чтобы вычислить, какой кроссворд решал Модест.

Я махнул рукой.

— Да ну тебя, Вано. Он явно пытался воссоздать свой портрет. Возможно, он сомневался, что является наследником графа. Потому пытался убедиться, сопоставив отдельные части лица с различных снимков.

— Или хотел убедиться, что наследник кто-то другой.

— А почему нет! — я хлопнул себя по лбу. — Старичок Котов! Вдруг Модест его вычислил. И тот за это прикончил учителя. Только, боюсь, решить эту задачу нам не под силу. Котов, такой заросший, что ни глаза, ни рот, ни нос — не различишь.

— Да, но у этого старикашки есть твердое алиби на моменты убийства адвоката и библиотекарши. Гога все четко проверил. И потом, как ты сам верно заметил, каким бы он ни был актером, но на роль призрака он никак не годился. Ни та фактура.

Нашу беседу перебил резкий телефонный звонок. Вано первым схватил трубку и по его хмурому, взволнованному лицу я понял, что есть новости. Скорее всего — плохие.

Так оно и было. Звонил Ступаков. У него на руках уже были результаты рентгеновских снимков.

— Ступаков — в панике, — пробубнил Вано, положив трубку. — Одна неприятность за другой. Теперь пришла очередь его племянницы Галки. У нее плохие результаты обследования. И еще…

Вано поднял на меня тяжелый взгляд.

— …у Сенечки Горелова.

— О боже! — выдохнул я. — Значит… Значит призрак к нему являлся не зря. Это — предупреждение. Во что бы то ни стало… Мы обязаны, наш долг — отыскать этого призрака. Мы должны спасти хотя бы одного. И ты прав, — я постучал по столу, — ты прав. Возможно разгадка именно здесь. Круг подозреваемых сужается. Мэр, его дочь и жена, чета Кис-Кис, Гога и сам Ступаков. Хотя… Хотя мне не верится, что он убил племянницу. Похоже, он ее искренне любит. И тем не менее.

Это был наш последний вечер в Жемчужном. И Жемчужное было таким же, каким мы увидели его в первый раз. Маленький город у моря. Рано наступивший вечер. Круглая, как надутый до предела желтый шарик, луна. Которая, казалось, вот-вот лопнет. И по городу пронесется эхо этого взрыва… Но взрыва на небе нет. Хотя это не значит, что его нет на земле, в этом маленьком городке с поэтичным названием Жемчужный…

Как и в первый вечер нашего приезда мы собрались в гостинице, которая когда-то давным-давно была усадьбой одного богатого и небесталанного человека — графа Дарелова, основателя города. Множество свечей освещали по-старинному обставленную гостиную. Большой круглый стол, покрытый белой накрахмаленной скатертью, был уставлен множеством блюд. Приготовленных умелыми ручками хозяйки гостиницы Ли-Ли. Продолжающей суетиться на кухне вместе со своим дорогим, похожим на поросенка, муженьком Ки-Ки.

Власть города — мэр и шеф милиции Гога Савнидзе — как и полагается при их положении, обсуждали дела. Связанные наверняка с благоустройством Жемчужного. Прекрасная половина мэра, его жена Диана и дочь Полина наигрывали какую-то грустную незнакомую мелодию в четыре руки.

Белка в окружении своих папочек восседала на диване. И не слушая их, украдкой бросала на меня жгучие взгляды. Впрочем, я преувеличивал. Огня в ее глазах было уже гораздо меньше. Скорее она смотрела на меня по привычке, помня, что я — ее первая любовь. А я не без грусти подумал, что так никогда и не стану ее первой любовью.

Доктор Ступаков был особенно мрачен. Его племянница, полнощекая румяная Галка что-то без умолку тараторила и хохотала во весь голос. И он отвечал ей с кислой улыбкой. Он смотрел на нее, как смотрят в последний раз. Зная, что человек смертельно болен.

Мы стояли втроем. Я, Вано и наш приятель Сенечка. Который тоже еще не догадывался о своей болезни. И, наверное, поэтому отпускал шуточки в сторону «добродетельных» жемчужан. А я смотрел на этих людей, и мне казалось, что я знаю их тысячу лет. Но знаком не с ними. А с их отвлеченными образами. Они казались мне марионетками кукольного театра. Которые репетировали свой спектакль тысячный раз. Уже не помня изначальный смысл пьесы. И не желая даже вникать в его. Чтобы не разрушать созданный годами и ставший вполне профессиональным свой театр.

Я смотрел на них, и как когда-то пытался прочесть по лицам их сокровенные мысли. Но это было бессмысленно. На кукольных лицах не читаются мысли. Куклы могут только двигать губами, шевелить руками м ногами, да и то — не самостоятельно. И не более того.

Ничто не нарушало спокойствия этого вечера. И тихая мелодия старинного рояля только подчеркивало это. Как бы утверждая, что главное достоинство этого городка — мир. Мир, в которому нет места грехам. Разве что расплате за них. Но это уже было за кулисами…

Грубый низкий голос Вано прозвучал как-то не кстати. И все одновременно вздрогнули.

— Вы чудесно играете, Диана! Ваша мелодия — само совершенство, впрочем как и ваша красота, — комплементы из уст моего большого, лысого друга выглядели довольно нелепыми. — Наверное, трудно с такой совершенной красотой оставаться до конца целомудренной?

Диана даже не повернула головы. Она и ее дочь прекратили играть, но их руки по-прежнему касались клавиш. Словно вот-вот вновь польется музыка. Стоит только немного потерпеть, пока Вано закончит свою бестактную речь. Но Вано не собирался заканчивать свою бестактную речь. Он продолжал.

— Кстати, похвально что вы закончили с красным дипломом исторический факультет университета. Я и не подозревал, что вы, всегда такая сдержанная, молчаливая, обладаете красноречием Цицерона. Смею предполагать, что вы были достойной ученицей древних ораторов. Ваша речь на похоронах людей, умерших от справедливого наказанья Божьего всегда звучала убедительно. За все нужно платить. И самая высокая цена — это жизнь. И целомудрие — единственное спасение от Божьего наказания… Одно дело, если бы это говорила несчастная, некрасивая женщина. Никто бы особенно не внял ее речи. А вы!.. Само совершенство! Эталон красоты! Такой труднее всего не поддаваться соблазнам. И вместе с тем вы — ярчайший пример, что все это — возможно. Кстати, похвально, что ваша дочь учится на психологии. Соединение истории, ораторского искусства и досконального знания души — залог верного успеха!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — только и сказала Диана. Но играть перестала. Мне даже стало жаль, что я так и не прослушал эту мелодию до конца. И так никогда и не узнаю, кто ее автор.

— Может быть, вы понимаете, Глеб? — обратился Вано к ее мужу, мэру города. — Вы удачно женились. Редкое сочетание — красота и невинность. Вы же безумно любите свою жену, не так ли? И кому, как не вам, всячески способствовать тому, чтобы город был закрыт для всех этих надоедливых безнравственных приезжих! Которые, не дай Бог, откроют вашей жене иной мир! Ведь один уже пытался, не правда ли?! Кажется, это был поэт, пытавшийся развратить вашу жену своими безнравственными стишатами! К счастью, Лариса Андреевна очень тщательно подбирала книги для своей библиотеки. Идея высокой нравственности с неминуемой расплатой за грехи вполне пришлась вам по вкусу, не так ли?

— А вам не по вкусу такая идея? — мэр кисло усмехнулся.

— Это прекрасная идея, — очень серьезно ответил Вано. — Но только искусственное ее насаждение. С одновременной неминуемой и жестокой расплатой с неугодными людьми якобы за совершенное ими — это уже совсем другое. Особенно когда это сопровождает страх. Не совесть, а именно страх. Впрочем, мне ли вам объяснять. Вы, наверное, тоже стали жертвой этой идеи. И жертвой этого страха. Красавец, с внешностью древнегреческого героя, постоянно дрожащий от страха. Немыслимое сочетание.

— Между прочим, никто тут от страха не дрожит! — вызывающе рявкнул Гога Савнидзе. Покручивающий по привычке свой чернющий ус. Правда, более интенсивно, что выдавало его волнение.

— Я вас в страхе и не обвиняю, Гога, — улыбнулся ему Вано так мило, как это можно было сделать при отсутствии передних зубов. — Вы действительно не дрожите от страха. Вы дрожите лишь от того, что ваш город признают обычным криминальным населенным пунктом. Ведь вы так бережно храните орден и грамоту, в которой сказано, что вы самый лучший начальник милиции, потому что в вашем городе за многие годы не произошло никаких серьезных преступлений. Вам даже сообщили, что еще пару годков — и вы войдете с этим достижением в Книгу Гинесса. Вас ждала слава, Гога! И стоило ли копаться в смертях каких-то людишек, умирающих к тому же естественной смертью!

— Они действительно умерли естественной смертью, — мрачно выдавил доктор Ступаков, не отпускающих из своих рук пухленькую ручку Галки. — У них был рак.

— Конечно, — милостиво согласился Вано. — Особенно когда не нужно было делать вскрытия, поскольку Гога был не против. И даже наоборот. Зачем лишние хлопоты? Зачем лишняя тень на Жемчужный? А вдруг что не так… Кстати, доктор, вы действительно не пьете вместе с вашим другом Ки-Ки. Это похвально. Ведь вы занимались открытием одного лекарства… Хотя лекарство — не точное определение. Скорее наоборот. Лекарство лечит. Это же можно назвать стимулятором самой страшной и неразгаданной болезни. Коей является рак. Не правда ли, Ки-Ки?

Круглое лицо Ки-Ки покрылось страшными пятнами. Но он не смог отвести своих цепких маленьких глазок от Вано. Любопытство брало верх.

— Поздравляю, Ки-Ки. Несмотря на то, что у вас среднее медицинское образование, вам удалось при помощи доктора Ступакова расшифровать формулу этого антилекарства. И вы впервые применили ее на своей любимое жене. Которая поначалу была не особо увлечена идеей совершенной морали. Поскольку была не прочь пофлиртовать с другими. И за одной-двумя рюмашками поддержать компанию поэта. И в связи с этим вы немножко поскандалили. Вам же был нужен человек надежный…

Если бы это было ни так серьезно, то сам бы Вано сказал, что ситуация определялась однозначно. Бендера понесло. В отличии от этого литературного героя, Вано просто испытывал, если не ненависть, то здоровую злобу к этим лицемерам. Кичащимся своим ханжеством.

— К тому же, дорогой мой друг, — продолжал Вано, — мэр помог вам купить этот особняк, который вы превратили в гостиницу. И здесь вам легче всего было следить за приезжими. Но главное — собираться вместе, обсуждая идею идеального мира. И осуждать тех, кто нарушает структуру этого идеального мира. Вот здесь вам и понадобился верный человек. Ваша женушка была не из трусливых и далеко не тех фанатов, которые слепо поддаются маниакальной идее. Она — не из тех, к тому же всегда предпочитала земные радости. Поэтому на ней вы и испробовали это антилекарство. И когда проявились первые симптомы, которые показали, что она больна раком. Вы не только убедились в своей победе над наукой. Но и сумели убедить вашу жену, что это плата за ее дурное поведение. После чего она стала святошей. И вы больше не стали применять на ней этот препарат. И болезнь исчезла. Вот вам налицо и победа над злом! Победа морали!.. А потом стали умирать люди. Я проверил списки умерших. Они, конечно, были не святошами. Но дело не в этом. Самое страшное, что они никоим образом не заслуживали смерти, поскольку были одними из лучших в городе! Самыми смелыми, прогрессивными. Самыми талантливыми! И что чудовищнее всего в этой истории — убивали-то лучших! Мертвые убивали живых! Слабые убивали сильных! Трусливые убивали смелых! Бездари убивали таланты! И всегда этому находилось оправдание. Их всех карал за грехи Бог!..

Я не узнавал Вано. Он будто бы стал совершенно другим человеком. Он будто бы оставил далеко позади себя все то, что нес многие годы. Что делал многие годы. Что чувствовал и что переживал. Это был совершенно другой человек. Это был совершенно другой Вано. И только сейчас я понял, что все это время в Жемчужном, мой друг постепенно становился другим. А я этого не замечал. Или не хотел замечать.

— И действительно у живых, только у живых всегда можно откапать мало-мальские грехи, — продолжал со все большим запалом Вано. — Поскольку они живые. Они ошибаются, спотыкаются… Они живут… Но зло восторжествовало! Перевернутая идея стала убивать неугодных! Настоящие люди не додумались бы до такого. Поскольку им нечему завидовать, не с кем ничего делить! Это идея могла возникнуть только у бездарей и неудачников! Это идея отчаявшихся завистников, которые кроме слепого фанатизма ничего предложить не могут!

Вано разошелся не на шутку. В его глазах сверкала ненависть. Он уже сжал кулаки. Казалось, только удерживаясь от того, чтобы не броситься и не поколотить всех вместе взятых. Но тихий, спокойный голос Ступакова остановил его.

— Мы не убивали. И вам ничего не доказать.

— Когда трупы зарыты, а средство, вызывающее смерть не найдено… — вставил я свои язвительные пять копеек. Мне тоже хотелось надавать им тумаков. Но на сей раз Вано, поняв мои настроения, остановил меня.

— Не стоит, Ник. Наши кулаки — слишком много чести для этой компании.

Я кивнул. И взял себя в руки.

— Впрочем, — усмехнулся я, — эта идея не так уж и нова. Она подходит для всех негодяев. Просто в отличие от вас им не повезло. Не они же изобрели средство безнаказанно и медленно убивать людей. Но думаю, каждый из них об этом мечтает. И пускает в ход другие средства. Это идея ничтожного человека. Такие люди, если не могут убить человека физически, уничтожают его морально.

Я расскажу вам маленькую историю. Я нарисую маленькую модель подобного убийства… Когда-то я учился в творческом вузе. Где особенно гипертрофированно проявляются зависть и ненависть, поскольку дело касается славы. И чем человек бездарнее, тем большей славы он жаждет. И тем больше мечтает разрушить жизнь того, кто в самом деле ее заслуживает. Это история парня, фанатично желающего быть впереди других. Любым путем. Он видел, что есть ребята гораздо талантлив и гораздо умнее его. И тогда у него родилась идея самосовершенства. Когда он смог бы научится играть на слабостях других. Одержимый этой философией, поддерживаемой ненавистью к другим, он отверг все человеческие слабости. Внезапно превратившись в святошу. Он ходил скрестя руки на груди. Весь такой чистенький, аккуратненький. И без конца что-то бубнил себе под нос. Что-то типа молитвы. Он не пропускал ни одной лекции, он издалека кланялся учителям и заводил с ними разговоры о здоровье. Он не торопился на студенческие вечеринки. А бежал заниматься в библиотеку. Он с укором смотрел на веселящихся студентов и все время повторял: «Это не хорошо!» А поскольку практически все мы, как личности одержимые и творческие, были подвержены различным слабостям. Он был тут как тут. Ненароком намекая на эти слабости учителям. Рассказывая, как студенты смеются над педагогами. Он был отличником и морально устойчивой личностью. И со стороны выглядел вежливым и сверхпорядочным парнем. Он мог тайком смешать для соседа на праздничном вечере водку с пивом. Сам, конечно, не сделав ни глотка. Чтобы потом со стороны наблюдать за пьяными разборками. А утром с укором повествовать об этих сомнительных удовольствиях. Он ничего не гнушался. Он был способен незаметно, как бы ненароком подтолкнуть пьяного из окна. Или с невинным взглядом помочь отчаявшемуся сокурснику уйти в мир иной. Он любил посыпать чужие раны солью. И всех ненавидел. Без конца повторяя (попеременно с молитвами), что все скоро подохнут. Он же будет жить. Вечно.

Только когда кому-нибудь было очень плохо, когда у кого-то случалась беда, его лицо становилось настоящим. В такие моменты он непроизвольно сбрасывал свою маску святоши. В эти мгновения его кожа темнела, глаза зажигались, и губы вытягивались в змеиной улыбке. По меньшей мере это выглядело пугающе… Но страшнее всего было другое. Его невозможно было разоблачить. Поскольку он действительно ничего дурного не делал публично. Скорее — наоборот. Со стипендии сдавал деньги в фон помощи нуждающимся. И без конца переводил старушек через дорогу. При чем все это делалось прилюдно, с соответствующей рекламной кампанией. Это был чудовищный цинизм.

Но однажды… На новогоднем маскараде, все пришли в карнавальных костюмах. И когда отворилась дверь и вошел он… В своем строгом черном костюме. Накрахмаленной белой рубашке. Впрочем, как всегда. Единственное… На голове у него виднелись рожки. Все ахнули. А он ничего не понял. Он был уверен, что у него вид, как обычно. Ведь на маскарад он пришел без костюма. Костюм за него придумала сама жизнь. Или небо…

И тут в тишине гостиничного холла неожиданно раздались громкие аплодисменты. Нет, мне не почудилось. Мне действительно хлопали. И кто-то даже пару раз крикнул: «Браво!» Это не было издевательством над бездарно выступившим артистом. Это была насмешка над сентиментальным сыщиком. Который ничего не может доказать. И полагается только на интуицию.

Но они зря смеялись. Мой ход оказался верным. Но об этом они еще не могли знать. И только поэтому подбежала ко мне Диана и снисходительно потрепала по щеке.

— Наконец-то мы дождались вашего выступления, Никита Задоров! Хотя бы уже из-за этого вы не напрасно приехали в наш городок.

— Но, если честно, — поддержала ее Полина, — вы на экране смотритесь гораздо симпатичнее. И тем более там вам действительно удавалось, благодаря сценарию, уличать настоящих преступников.

— Надеюсь, это мне удастся и здесь, — спокойно ответил я.

— В таком случае, вам нужно очень постараться, — прохрипел Ки-Ки. Его лицо вновь приобрело природную окраску. И было вполне миролюбивым. — Да, такой препарат был изобретен. И я не скрываю, что совершил гениальное открытие. Но никогда… Повторюсь, никогда оно не было применено. И вам не доказать обратное. К тому же…

— К тому же это уже не имеет смысла, — Ступаков в волнении протер свои очки. — Гораздо важнее открытие Заманского. И если ему не удалось спасти Модеста Демьяновича… Я смею надеется… Он… Он обязан спасти других…

Все как по команде оглянулись на профессора. Казалось, все забыли о его существовании. Настолько тихо он устроился на диване в приятном обществе дочки и Угрюмого. И наблюдал за перебранкой со стороны.

— За вами слово, профессор, — одобряюще кивнул ему Вано. — Пожалуй, за этим сегодня мы и собрались. Наконец-то есть возможность отпраздновать в Жемчужном радостное событие. От траура уже пожалуй все подустали.

Заманский от неловкости откашлялся. Слегка побледнел. Тяжело поднялся. И встал в стороне. Отчего момент стал выглядеть еще торжественнее. Множество глаз, взволнованных, любопытных и настороженных были устремлены на него. И я уже не пытался читать по лицам. Я знал, что теперь многое зависит от профессора. И каждому казалось, что он присутствует при историческом моменте, когда наконец-то будет оглашено о величайшем событии века.

— Мне очень жаль, — тихо произнес профессор. — Поверьте, мне очень жаль. Боюсь, мне так и не суждено изобрести это лекарство, которое могло спасти многие жизни. Это мое главное поражение в жизни. Это провал. От которого мне еще не оправиться долгие годы…

Первая реакция, последовавшая на эти слова — гробовая тишина. Затем раздались взволнованные и гневные выкрики. Вполне искренние, вполне отчаянные. А потом всех внезапно охватила паника. И всем вдруг захотелось поскорее убраться из этого проклятого городка, где в любую минуту страшная болезнь может коснуться любого.

Мы с Вано переглянулись. Пожалуй, несбывшиеся надежды стали уделом не только жемчужан. Но и нас. Пожалуй, план, на который мы рассчитывали, провалился с треском.

Вдруг, посреди этой суматохи и выкриков я услышал рыдания. И их услышал не только я. Потому что все неожиданно стихли. Словно не ожидали такой реакции. Словно громкие рыдания, даже сейчас, — это уже через чур.

И все обернулись на Галку. И удивились еще больше. Пожалуй, эту румяную, пышущую здоровьем и весельем девушку в таком состоянии здесь видели впервые Она рыдала взахлеб, уронив голову на колени доктору Ступакову. Ее состояние было близко к истерике. И эта истерика была как никогда кстати.

— Галочка, успокойся, — растерянно бормотал Ступаков, не ожидая подобного. Но затем собрался и сурово посмотрел на нас. — Кто ей сказал? Это вы… Только вы знали, что она… Как вы посмели…

— В том-то и дело, дорогой доктор, что ей никто ничего не говорил, — не менее сурово ответил Вано, и незаметно дал мне знак, чтобы я стал у двери. На всякий случай. — Она сама узнала об этом.

— Не говорите ерунды, — Ступаков уже не сдерживал свои эмоции и перешел на крик. — Она не могла узнать! Результаты обследований я всегда держал при себе!

Я, как сторожевой пес, стоял у выхода, держась за дверную ручку. Вдруг ко мне подскочила Полина и своими коготками вцепилась в мою ладонь.

— Выпусти, негодяй, выпусти меня отсюда! Я не хочу… Я не хочу видеть этот кошмар… Зачем они ее мучают… Она больна… Я не хочу дожидаться своей очереди.

— Ты и не дождешься, дорогая. И еще тысячу лет проживешь на этой грешной земле, — я слегка оттолкнул ее от двери.

— Она права! — крикнул Сенечка, — Ник, останови это! Зачем они ее мучают!

Сенечка подскочил к Галке и взял ее руки в свои.

— Не слушай их, девочка. Заманский лжет. У него действительно есть это лекарство. И ты будешь спасена. Обязательно, я тебе обещаю… — Сенечка поднял свой ясный взгляд на Вано. — Вано… Ну зачем ты так… Нельзя о таких вещах вот так… Скажи… Успокой ее… Скажи, что профессор все-таки победил!

Галка подняла измученный взгляд на моего товарища.

— Это правда, Вано? Ну, скажите, меня ведь вылечат? Ну же…

Жемчужане, до глубины души тронутые этой сценой, наперебой загалдели, убеждая, что Галку непременно вылечат. Вано присел перед Галкой на корточки и погладил ее по лицу.

— Послушай меня, девочка. Я бы рад тебе это сказать… Но лучше знать правду, какой бы жестокой она не была. Профессор проиграл в этой схватке со смертельной болезнью. Боюсь, что ты обречена.

Ступаков не выдержал и замахнулся. Но его рука повисла в воздухе, когда раздался твердый голос профессора.

— Я проиграл. И ты наверняка обречена. Это все, что я могу сказать наверняка.

И вдруг Галка, отпихнув от себя всех своих утешителей, вскочила с дивана и набросилась на Сенечку.

— Это все ты… Ты… Ты меня обманул… Ты сказал, что это лекарство уже существует… Ты обещал… Ты сказал, что это наверняка отведет подозрения… И мы… Мы теперь в ловушке.

Сенечка в ответ криво усмехнулся. И впервые за все время нашего знакомство я увидел его настоящий взгляд. Холодный, жесткий и почему-то очень-очень взрослый.

— Дура! — прохрипел он. — Круглая дура. Это действительно была ловушка. И теперь… Вот теперь тебя уже ничто не спасет…

Выпалив это на одном дыхании, он круто повернулся и почти бегом направился к выходу. И наткнулся на меня.

— Я не собираюсь бежать, Ник. Мне теперь все равно. Кстати, ты ужасныйрассказчик. И твоя сказочка про парня, уничтожавшего ему неугодных, очень слабенькая. Ты не уловил сути.

— Может быть, Сеня, — согласился я. — Суть наверняка трагичнее и мудрее. Но одно скажу — это была не сказка. К сожалению это была быль.

— Так я не понял, — неожиданно, как гром среди ясного неба, прозвучал низкий голос Гоги Савнидзе. И все разом опустились на землю. — Чего-то я не понял. Профессор изобрел лекарство или нет?

— Нам есть что отпраздновать! — торжественно произнес Заманский. И его глаза при этом возбужденно блестели. — Нам есть что отпраздновать! Но я предпочитаю это сделать с друзьями!

Профессор решительным шагом направился к дивану, на котором сидел Угрюмый, так за все время не проронивший ни слова. Заманский протянул ему руку.

— Без тебя мне никогда бы это не удалось. Более того — человечество своим спасением будет обязано не столько мне, сколько тебе. Спасибо…

Угрюмый сидел насупившись, как всегда. И задумчиво вглядывался в одну точку на полу. Наконец он медленно приподнял голову. И в упор посмотрел на профессора. И ответил на его рукопожатие. И впервые за долгое время на его губах заиграла улыбка. И надо отметить, эта улыбка ему удалась.

— Кстати, вы ужасный актер, — похлопал его Вано по плечу Заманского — Вы сделали правильный выбор. Вы не для сцены. Вам лучше сидеть в своей душной лаборатории и колдовать над пробирками. Но в любом случае, огромное спасибо. Надеюсь вы держали в кармане фигу, когда так откровенно лгали?

— Это было нелегко, — улыбнулся профессор. — Но я действительно сделал правильный выбор.

— Я думаю, здесь каждый сделал свой выбор. Можете аплодировать профессору. Скольких негодяев теперь он может спасти!

Я внимательно посмотрел на Сенечку. Как он преобразился за столь короткое время! Прищуренный, змеиный взгляд. Глубокие морщинки у уголков искривленных тонких губ. Вздрагивающие раздутые ноздри. Я уже не видел ни лопоухих ушей, ни обаятельных веснушек, ни детской улыбки. И в очередной раз подумал, какой он оказывается взрослый. И как только раньше я этого не замечал? И на миг мне показалось, что из его рыжей, по-прежнему лохматой шевелюры, прорезались маленькие рожки. Впрочем, наверняка, это было мое разыгравшееся воображение…

— А как же мы? — пропищала зареванная Галка. — Что теперь будет с нами? Нас ведь вылечат? Да?

Я невозмутимо пожал плечами.

— Насколько мне известно, вы ведь сами все эти годы утверждали, что рак настигает отъявленных грешников. И ниспосылается самим господом Богом. Боюсь, мы ничем вам помочь не сможем. Вы безнадежно больны. Думаю, Гога со мной согласится. И проявит гуманность к больным, не возбуждая уголовного дела. Кто посягает на небо, тот и карается небом, — закончил я философской фразой, которую придумал сам. Хотя, возможно, ее придумала за меня жизнь.

Следующим утром мы сидели с Белкой на берегу моря, прислонившись к огромному гладкому камню. На том же самом месте, где она впервые назначила мне свидание. Было еще очень рано. Но солнце уже оторвалось от земли. И, казалось, повисло между морем и небом, едва согревая нас своими лучами. Оранжевые солнечные блики отображались в спокойной глади воды. И это утро не было ослепительно ярким. Тусклый дымчатый свет наполнил море и небо, которые сливались на горизонте в однотонном спокойном цвете лазури. Там, где-то вдали море было взволнованным, безумным. А здесь оно лениво расплескивало волны по песку и то ради того, чтобы не показаться усталой речкой. Все замерло. И даже неукротимое море покорилось утреннему солнцу, ниспославшему на нас оранжевую тишину. И только белые чайки ловко скользили по волнам. Вот-вот наступи жара. Вот-вот солнце в очередной раз отпразднует свою победу. Так, что даже вечно холодному морю станет жарко. Так и должно быть. И так будет всегда…

Мы прощались с Белкой. С рыжеволосой Богиней, для которой я так и не стал первой любовью.

Но я знал, что она ждет от меня не только слов прощания. Но и объяснений.

Я держал девушку за руку. И дрожь уже не пробегала по моему телу. И мне уже не хотелось любви. Наверное, я очень соскучился по дому. А Белка была здесь. Белка жила в том месте, откуда мне поскорее хотелось уехать. Наверняка, не в лучший город и не к лучшим людям. Туда, где не менее чем в Жемчужном хватало цинизма и зависти. И где так же любили игру в порядочность, честь и свободу. Насквозь пропитанную ложью.

Мне просто хотелось домой.

Белка еще попыталась что-то говорить про первую любовь. Но я сразу же остановил ее. И она рассмеялась. Своим прекрасным, задорным смехом. Она чувствовала то же самое, что и я. Удивительно красивая девушка с огненно рыжими волосами. Единственная в этом городе, кто откровенно лгала, так и не научившись лгать. И сохранившая до конца чистую душу, не тронутую ложью. И я ее совсем не любил. Но она была слишком красива, чтобы я не мог ею не увлечься. И этим я себя оправдывал.

Нам нужно было поскорее прощаться. А мне нужно было еще многое ей объяснить.

— Значит вы специально разыграли этот спектакль? — улыбнулась она.

Я кивнул.

— Конечно, по обрезкам фотографий, которые сделал Модест Демьянович, мы сложили лицо Сенечки Горелова. И мы уже знали, кто истинный режиссер всей этой трагедии. Однако нам нужны были более конкретные доказательства. Желательно — признание его самого. Вот мы и использовали твоего отца. И он солгал, будто опыт ему не удался. Конечно, мы не ожидали, что в этом деле замешана Галка. Сенечка подсыпал ей свой адский препарат просто за компанию. Его расчет был очень прост. Раз он болен и Галка — значит они автоматически выходят из круга подозреваемых. Конечно, он пошел на этот риск, уже зная, что Заманский изобрел лекарство. И их обязательно спасут. Но он не подозревал, что Модест Демьянович уже практически обо всем догадался. И разгадал этот кроссворд. При помощи своей фотомозаики. Учитель просто брал различные части лиц родственников графа и пытался составить портрет более или менее ему знакомый. И ему это удалось. Этим более-менее знакомым человеком оказался Сенечка.

— Но учитель ведь ни в чем не был виноват, правда, Ник?

— В этой истории фактически никто не виноват напрямую. И практически все виноваты косвенно. Поскольку закрывали на все глаза. Каждому был по-своему выгоден этот образ жизни. Вначале выгоден. Пока впоследствии он не перерос в фанатизм.

— И в религию…

— Нет, девочка. Фанатизм никогда не бывает религией. Просто люди придумывают идею, которую пытаются возвести до религии. Но она всегда остается лишь фанатизмом. Религия — это всегда гораздо больше.

— Но зачем Модест взял вину на себя? Он ведь оклеветал себя! Почему он не выдал Сенечку!

— Это еще проще. Потому что Горелов был его сыном. Как сам Модест был незаконнорожденным сыном графа Дорелова. Так и Сенечка был незаконнорожденным сыном Модеста. И это он узнал только перед смертью. Когда разгадал этот кроссворд с фотографиями. Вано раньше всех обо всем начал догадываться. И когда к Сенечке якобы явился призрак. И когда тот сцепился со стариком Котовым, который якобы на него напал… Но ведь все было наоборот. Котов видел, что к Модесту перед смертью приходил именно Горелов. Наверняка, у них там был серьезный разговор. И Модест согласился взять на себя вину своего сына и добровольно уйти в мир иной. А Котов видел, как Сенечка выходил из дома учителя. И потом пошел к нему. Возможно, шантажировать. Возможно, просто попугать. Это еще нужно будет выяснить… Сенечка не успел прикончить старика. Этому к счастью помешали мы. А в случае с призраком он попытался свалить всю вину на Ки-Ки. Сочинив нам сказку, что якобы схватил призрака за руку. А потом он невзначай толкнув Ки-ки, чтобы тот поранил руку…

Белка вздохнула и посмотрела на солнце, которое все дальше и дальше отрывалось от земли, уходя в небо.

— Удивительное свойство солнца, — некстати сказала она. — Чем дальше оно от нас, тем сильнее светит. Наверное, все далекое кажется лучшим…. Все-таки так много в этом деле неясно…

— Очень много. Но, слава Богу, основные его части становятся на свои места. И что самое удивительное, все эти убийства — и адвоката, и библиотекарши и Модеста — мы разгадали правильно. Но не было лишь главного — самого преступника.

— Кто бы мог подумать… Сенечка Горелов. Единственный парень, который здесь мне внушал симпатии. Легкомысленный, веселый, почти ребенок.

— Вот именно. Ребенок. Он здорово сыграл на своей внешности. И благодаря этому запутал все следы. Никто не мог на него даже подумать. Меньше всего подозрения падали на него. А ведь Модест говорил, что единственному, кому показал книгу-летопись — это своему сыну. Сыну, которого никогда не видел. Но они переписывались и он четко знал его год рождения. Но он не знал другого. Он не знал и не мог знать, что мать Сенечки давно умерла. И мальчика воспитывала ее подруга. Которая и приехала сюда с Сенечкой. И объявила по его просьбе, что именно она его мать. Она тоже была родом из Жемчужного. Вот почему Сенечку никогда и не принимали за приезжего. Он словно здесь вырос. Возможно, Модест и догадался бы, но его сбил возраст Сенечки. Он ведь знал, что его сын гораздо старше.

— Но ведь так и должно быть! Его сын действительно старше.

— Так оно и есть, Белка. Потому что Сенечка гораздо старше, его внешность принесла ему множество неприятностей и укоренила в нем массу комплексов. Которые впоследствии он даже специально развил. У него было замедленное физическое развитие. Он всегда выглядел младше ровесников. Был хлипким, веснушчатым, маленьким и лопоухим. И всех возненавидел. Но насколько у него было медленное физической развитие, настолько быстро он развивался умственно. Единственное, что у него вообще не развивалось — это душа. Его черная, насквозь прогнившая душонка. И чем она становилась чернее, тем моложе и приятнее было его лицо. Впоследствии оказалось, что его ровесники рано постарели и подурнели. А он все еще оставался мальчиком. Вполне милым, обаятельным. И эта маска вечного мальчишки как бы застыла у него на лице. Приросла к коже. И отодрать ее было уже фактически невозможно. Это страшные люди, Белка. И они не от Бога, это точно. Их распознать очень трудно. И хуже всего, когда они желают тебе счастья. С милой улыбкой на устах. И тогда не миновать беды.

Белка поежилась. И еще ближе прильнула ко мне.

— Фу, как страшно! — выдохнула она.

— Страшнее врагов с маской приятности на лице не бывает. Открытый враг — самый лучший. Сенечка никогда не был никому открытым врагом. Но от всей гаденькой душонки он всех ненавидел. И в его вполне созревшем, вполне развитом мозгу рождались бредовые мечты и идеи. И потом. На стороне таких людей играет сам дьявол. Потому что они, скорее не люди… Дьявол подыграл и Сенечке. Который с удовольствием этому дьяволу и продался. Сенечка возненавидел всех женщин, поскольку они его не любили. Впрочем, ему эта любовь была и не нужна. Сенечка возненавидел всех мужчин, потому что они могли быть сильнее и мужественнее его. Сенечка возненавидел все грехи на свете. Но из-за своих убеждений и высокоморальных принципов. И уж конечно не по религиозным мотивам. Просто для него самым огромным удовольствием стало — уничтожение других. Я не солгал, рассказывая про однокурсника. Поначалу он был таким же как и Горелов. Святой и непогрешимый. Но впоследствии, когда это переросло в навязчивую идею, он уже мечтал, чтобы люди, отличные от него, умерли. Как и у любого фанатика, у него не все в порядке было с психикой. И поэтому свою идею он как бы оправдывал идеей свыше. Он хотел, чтобы она совпадала с божественной религиозной идеей. А она совпала с идеей дьявольской. Его настоящая мать, подруга Модеста Демьяновича умерла от рака. И он решил, что все, не вписывающиеся под его идею, именно так и должны умирать. От болезни, которая неизлечима. Умирать по законам неба. И желательно, чтобы эти законы придумывал сам Сенечка. Он и придумывал. И свято поверил в них. Заставив поверить и других… Поначалу он написал своему отцу, Модесту, чтобы узнать, что это за человек. И, при возможности, отомстить ему по своим законам. Но… Как я уже говорил, сам дьявол сыграл на его стороне. Сенечка писал, что увлекается историей… Кстати его звали тогда не Сенечка. Это имя, безобидное и веселое, он придумал, когда приехал в Жемчужный со своей приемной матерью. Модест крайне обрадовался. По письму он понял насколько умен и совершенен его сын. И когда, частенько переписываясь, они стали друзьями. Учитель и послал ему книгу-летопись Жемчужного. Так как знал, что Сенечка увлекается старинными шрифтами и рукописями. А поскольку эту книгу никто толком так и не прочитал, он и попросил Сенечку ее перевести.

— О, Ник! — Белка сжала мою руку. — Теперь я кажется понимаю, что он мог перевести!

— Правильно понимаешь, Белка. Он все сочинил. Практически все. Конечно, отталкиваясь от исходной точки. От идеи, которую пестовал граф. Но которую не хотел и не мог использовать против людей. Графа давно интересовала эта болезнь, все больше поражавшая человечество. И он действительно считал, что она дана нам свыше. И он действительно выбрал место, где опасность заболевания раком в силу минимальных доз радиации была более вероятна, чем в иных местах. Но тогда он не мог знать, что такие минимальные дозы только во благо. И напротив на ранней стадии заболевания из-за этого люди вылечивались. Но граф этого так и не узнал.

В своей книге он писал, что наконец-то проверит здесь, в этом месте, каких именно людей отмечает сей Божий крест. Более того, граф увлекался идеей создания препарата, стимулирующего это заболевание. Но в своих записях он указывал, что хочет это сделать не в вред людям, а во благо. Он рассчитывал, что только узнав причины, стимулирующие болезнь, можно найти способы ее излечения… И когда об этой философии узнал Сенечка, тогда в его голове и возник чудовищный план. Используя идеи своего деда, он написал совершенно другую книгу. Он полностью ее сочинил. В летописи были подробно указаны имена и фамилии людей, умерших по странному стечению обстоятельств. И Сенечка все подвел так, что эти люди умерли по Божьему наказанию. Он даже не погнушался сочинить про призраки, которые были очень модны в то время. Это для придания исторической пикантности всей истории. Кстати, потом он сам вместе с Галкой и играл в эти игры с привидениями. Они разного роста, разного телосложения. Им легче всего было рядиться под совершенно различных людей. Еще ты, ко всему прочему, сыграла им на руку. Когда захотела попугать невинных жемчужан. И Сенечка вспомнил об этом. И решил, что можно запутать следствие, если призрак будет походить на тебя. Когда ему понадобилось проникнуть в номер Заманского. Предварительно он хотел усыпить меня и Вано. Но я свою дозу снотворного не выпил. И поэтому для Сенечки существовала угроза, что я могу услышать, как он ищет бумаги Заманского. Вот он на всякий случай и скопировал тебя.

— Да, но…, — Белка наморщила лоб. — Но все-таки. Получается, что только после появления здесь Горелова люди стали умирать от рака…

— Да нет же, почему. Во-первых, от рака никто не застрахован. А во-вторых, в основном все это сочинил сам Сенечка. Он очень внимательно прочитал эту книгу. И всегда приводил в пример людей, умерших при странных обстоятельствах и в результате невыясненных болезней. А свидетелей, якобы видевших призраков, являющихся перед смертью, он просто придумывал. Вот и все.

Такую книгу он и послал Модесту Демьяновичу. Который, я уверен, сильно сомневался в подлинности изложенных фактов. А подлинник Сенечка оставил у себя. Вернее, у своего соседа, которому было начихать на все истории Жемчужного вместе взятые. Он был капитаном дальнего плавания и подолгу уходил в море. Как и предполагал Сенечка, про книгу он начисто забыл.

Вскоре после того, как Сенечка отправил книгу Модесту, они с матерью приехали в Жемчужный. Кстати, к этому времени он уже закончил университет. И в город явился под вымышленным именем и фамилией своей приемной матери. Но не только. Вымышленной была и метрика. И поэтому он вновь пошел учиться в школу, к своему отцу, Модесту Демьяновичу. И стал его любимым учеником, в котором Модест души не чаял и пророчил ему большое будущее. В глубине души Сенечка ненавидел своего отца. Но испытал эту ненависть так глубоко в себя, что, пожалуй, на время и сам про нее позабыл. А у Модеста и мысли не возникло, что это его сын. Ведь он был гораздо старше, гораздо взрослее. И должен был уже заканчивать университет. И Модест очень переживал, что переписка с ним прервалась. Но так и не нашел времени наведаться по тому адресу.

— И вот тут-то Сенечка начинает действовать… — нетерпеливо поторопила меня Белка. — Ну же, Ник! Рассказывай.

И я, как мудрый и седой старец, сделал многозначительную паузу и продолжил.

— Поначалу кроме идей, сочиненных его дедом и возведенным до крайнего фанатизма Сенечкой, ничего не было. Но желание было настолько велико, что таки этому злу было суждено сбыться. С книгой уже ознакомились жемчужане. В частности ею заинтересовались Ступаков и его приятель, врач-недоучка Ки-Ки. Заинтересовались с медицинской точки зрения. Поскольку Сенечка добросовестно переписал страницы с научными теориями графа. Именно те страницы, которых мы не досчитались. Они вырвали эти страницы, на которые особенно никто не обратил внимания, и занялись разработкой препарата, стимулирующего рак. Конечно, не с целью воспользоваться им впоследствии. А просто так. Когда уже положено начало великому открытию, ужасно велик соблазн его совершить. Несмотря на то, что оно может обернуться величайшим злом… В тот момент они руководствовались исключительно тщеславием, желанием поэкспериментировать и оставить свое имя в истории медицины. И им это удалось!

Тем временем Сенечка собирал сообщников. Естественно, он не пытался никому раскрывать свои планы. Он подбирал таких людей, которыми легко можно было манипулировать. Формируя нужное ему локальное общество, почти что секту. Влияющую на умонастроения всего города. И уничтожающее ему неугодных. Более умных, более талантливых, более достойных, чем они. Вот тут и возникает тщеславный Гога Савнидзе с его ярым желанием выслужиться и быть отмеченным за самый низкий уровень преступности в стране. Тут появляется и фигура мэра, довольно тупого, но очень сильного и красивого мужчины. К тому же у мэра была красавица жена и дочь. Которых Сенечка возненавидел с первого взгляда. И тем самым мгновенно решив сделать их оружием в своих руках. Ведь когда красивые, почти совершенные люди убеждают тебя, что нельзя совершать неблаговидные поступки. Нельзя проводить свою жизнь в грехе. Это всегда звучит более убедительно… К тому же у мэра в руках власть и только ему было под силу сделать закрытым этот город. Тут же к делу привлекается библиотекарша Лариса Андреевна. От природы довольно целомудренная и чистая женщина, на чем и сыграл Сенечка. Конечно, некоторую опасность представлял ее муж, адвокат, поскольку был очень умен. И крайне подозрителен. Кстати, именно он и разоблачил Горелова. Адвокат давно подозревал Сенечку. И как-то, тайно проникнув в дом, украл у него формулу этого чудовищного препарата. Возможно, Сенечка вычислил его. И убил. Правда, не без его же согласия. Впоследствии и Лариса Андреевна стала представлять для него опасность, поскольку обнаружила эти записи и собиралась нам их показать. Она уже понимала из-за чего убили ее мужа. И хотела удостовериться в собственной болезни, искусственно навязанной ей. Но она верила безнадежно влюбленному в нее Ступакову. И рассказала, что собирается нам показать важные документы. Но она не могла знать, что эта безвредная и на первый взгляд тупая племянница Галка услышит это. Хотя, возможно, библиотекарша таки опасалась за свою жизнь и поэтому на всякий случай поведала о документах доктору. Но он умолчал об этом. Он ее предал. Опять же в силу страха. Страха который был и Богом, и царем в этом городе.

Кстати мы изначально поняли мотив первого преступления. Приписав, правда, его Заманскому. Но суть осталась прежней. Адвокат ненавидел двух твоих папочек, к тому же был обречен. И он сам захотел смерти. Это невероятно до ужаса: убийство с согласия жертвы! Но в этом случае адвокат преследовал две цели. Во-первых, насолить твоим папашам, одного из которых обязательно должны были осудить. Во-вторых, проверить свою идею, которая владела его умом. Кого все-таки признает общество виновным — гения, способного вскоре спасти человечество, или бывшего уголовника, который, возможно, даже и невиновен. А Сенечка намеренно пошел на убийство, на откровенное убийство, не с помощью препарата только с целью уничтожить Заманского. Поскольку Заманский был для него враг номер один. Именно из-за профессора все его идеи могли полететь ко всем чертям. Ведь профессор, не зная того, действовал против Сенечки. Тот пытался с помощью болезни властвовать над людьми. Профессор же ее пытался излечить людей, сделав их по-настоящему свободными…

— Неужели они все такие идиоты, что так сразу клюнули на эту бредовую идею?

— Конечно, не сразу. Поначалу, возможно, и насмехались над всем этим. И кстати, Сенечка всегда оставался в тени. И никого не посвящал в свои планы. За исключением, как это ни удивительно Галки. Которая была по уши влюблена в него. А Сенечка, никогда не зная любви, про любовь знал все. И прекрасно понимал, что единственным и верным до конца союзником может быть только влюбленная женщина. Вот он и сделал вид, что отвечает на ее чувство. К тому же Галка как никто годилась ему в сообщники. Поскольку была племянницей местного врача. Именно она и помогла Сенечке выкрасть результаты исследований Ступакова и Ки-Ки. Именно она могла легко манипулировать дядей, который в ней души не чаял. И следить за ходом событий, когда умирали люди и Ступаков должен был делать заключения о смерти. Именно она и стала сообщницей всех преступлений Горелова. Но он ее никогда не любил. Любить он никого не мог. Этот симпатичный и обаятельный парень жил только ненавистью. Единственно кого он по-настоящему любил — это себя. И единственно кому остался до конца верен — исключительно себе…

Поначалу жемчужане просто изучали идеи графа. Но когда люди стали умирать от рака… При чем не самые добродетельные люди… Всех постепенно охватил страх. И они начали верить в эту чушь. И многие жемчужане стали очень ярыми приверженцами этих идей. Они еженедельно внимали проповедям адвоката. Слушали проникновенные речи сограждан о наказании Божьем над могилами внезапно умерших грешников. Конечно, Ступаков и Ки-Ки что-то подозревали. А может, тоже очень сильно испугались. Поскольку как только они изобрели это средство уничтожать людей, так сразу в Жумчужном и прокатилась волна смертей. Они поначалу подозревали друг друга. Потом решили что кто-то украл это лекарство. И только впоследствии поверили в этот бред. Но в любом случае они не решились сообщить о своем открытии, поскольку боялись правды.

— А Сенечка тем временем был на коне! Жить как другие он не мог. Но сумел заставить жить других так, как хотел он… Сволочь, — кулачки Белки сжались. — Он убил мою мать…

Я прижал ее к себе. И погладил по голове, как маленькую.

— И не только твою мать, Белка. Но и поэта. И биолога. И многих других. Это мы, дураки, вначале не сообразили, где собака зарыта. Если бы мы изначально знали, что жемчужан в отношении к смерти объединяет одно — риск заболеть самой страшной болезнью. И от нее умереть. Хотя… Хотя и здесь во многом все было продумано тщательнейшим образом. Чтобы избежать многих совпадений. А значит — и подозрений. Например, в случае с твоей матерью. Ведь у нее действительно было больное сердце. А тот же поэт действительно тяготел к алкоголю, на депрессивном фоне которого пристрастился к снотворному. Преступник наверняка мог этого и не знать. И, перестраховавшись, использовал на них свой препарат. И вновь дьявол сыграл на его стороне. И они умерли якобы естественной смертью. Инфаркт и отравление. Хотя, если бы их не отравили этим чудовищным лекарством, они могли бы еще жить. Но их смерть представили потом по другому. Доказав тем самым, что в этом богоугодном месте Бог насылает на грешников не только рак, но и другие болезни. И бояться нужно всего… В этом городе, в этом мирном спокойном, благополучном городе боялись всего. За каждым углом любого подстерегала естественная смерть. И всегда перед смертью был страх. Страх за свою несовершенную жизнь. И страх за вполне естественную смерть. За естественную смерть не боятся, Белка. Это противоестественно.

— Как это страшно, Ник! — она смотрела на меня прекрасным, чистым взглядом. В котором уже давно не было любви. В нем была лишь бесконечная благодарность.

Да, страшно. Он убил всех, кто случайно или сознательно попал под молох его бреда. Бреда больного, ущемленного человека. Вообразившего, что он сам дьявол. Нет, Белка. Он не дьявол. Он просто ничтожество. А как правило именно ничтожества пытается возвеличить себя до небес. Но небеса этого никогда не допустят. Я в этом совершенно уверен. К сожалению, таких сенечек сейчас достаточно много. Тщетно пытаясь скрыть под маской религиозности, святости и добродетели свою ничтожную душу. Они попросту уничтожают людей. Но Бог этого не допустит… Я в этом уверен.

— Не допустит, — как эхо повторила за мной Белка. — Я буду верить в то, что и ты, Ник. Но уже, к сожалению, без тебя…

— Ты еще полюбишь, девочка. Обязательно полюбишь. И по-настоящему. А я… Тебя окружало так много лжи, что ты просто увлеклась первым встречным. Кто более менее выгодно отличается от окружающих тебя людей. Но к тебе обязательно придет настоящая любовь.

И я вновь с грустью вспомнил свой дом. И девушку, которая меня там ждет. Ждет ли?..

Пожалуй, в это утро мне суждено было стать пророком. Поодаль от себя мы услышали голоса. И резко обернулись. По песчаному берегу моря, освещенная солнечными бликами, во всем белом шла девушка. Мое сердце дрогнуло. И на миг показалось, что это видение. Неужели все-таки в этом городе существуют видения?! Мои глаза слезились от яркого света и я сощурился.

Нет, это было не привидение. И в этом я убедился, когда рядом с девушкой заметил ее спутника. Который ну никак не мог быть видением. Высоченный широкоплечий парень в военной форме. И рядом с ним… Ну, конечно, черт побери, Василиса. Она шлепала босыми ногами по мокрому песчаному берегу, в белых шортах и белой маечке и весело махала мне рукой.

— Ник! — расхохоталась она, приблизившись к нам. — Ты самый наглый из всех врунов на свете.

Вася внимательно осмотрела Белку, которая, надо сказать, выгодно отличалась от нее. Моя Вася была ниже ее на целую голову. И ее кожа не отливала бронзовым равномерным загаром, как у Белки. И ее волосы не горели ярко рыжим огнем… Но моя девушка была самой красивой на свете. И только теперь я по-настоящему осознал, насколько по ней соскучился.

— Ты самый наглый из всех врунов на свете, — повторила она, уже глядя мне прямо в глаза. — Я ведь поверила, что тебя окружают исключительно старушки в белых панамах.

— А я ни как не мог подумать, что ты нагрянешь ко мне со слежкой. Да еще с этим морским полубогом…

— Ну, здравствуй, Ник.

— Здравствуй.

Мы крепко обнялись. И я вновь подозрительно покосился на парня, не понимая, что он здесь делает.

— А это вам живое доказательство, — кивнула на парня Василиса. — Только благодаря ему мы вычислили, что книга-летопись — чистейшая ложь.

Я облегченно вздохнул. Я тот час сообразил, что это ни кто иной, как капитан, сосед Сенечки, которому тот оставил на хранение подлинник летописи.

Пока мы разбирались с Васей, Белка в напряжении замерла. И по ее взволнованным, горящим глазам, которыми она смотрела на капитана, я понял, что останавливаться в поисках первой любви она не собирается. Для нее это только начало. Начало большого романа, который она наверняка напишет уже без меня. И я легко себе представил, как эта рыжеволосая богиня, босоногая, гибкая, как лань, стоит на берегу. И ее гладкое тело отливается бронзовым загаром. И ее тонкая рука в обрамлении сверкающих браслетов машет виднеющемуся вдали кораблю. Этакая юная Ассоль все-таки дождалась своего Грея… И легкая ревность кольнула мое сердце. И это не скрылось от цепкого Васиного взгляда. Взяв за руку, она потащила меня за собой.

— Идем, Ник. Нельзя любить всех женщин сразу. И уж тем более все женщины сразу не могут любить тебя одного.

С ней я был полностью согласен. В этом романе для меня уже не было места. Я обнял Васю как можно крепче, и мы пошли вдоль берега. Мы были героями совершенно другого романа.

— Ник! — услышал я позади себя звонкий Белкин голос. — Ник! А капитан не станет первым встречным, который выгодно отличается от моего окружения?

Весело закричала она мне вслед. Черт побери! Она совсем была не похожа на Ассоль. В ней слишком много было из жизни. В ответ я только погрозил пальцем. А Ваське сказал.

— Знаешь, ты ужасная девочка. Сознайся, что ты специально притащила этого капитана, чтобы вызвать мою ревность.

Вася в ответ рассмеялась.

— И не только, Ник! Я еще хотела, чтобы ты навсегда потерял свою рыжеволосую богиню. А она бы забыла тебя. Глядя на этого капитана, думаю, ей это будет сделать довольно просто. Но разрешаю тебе тешиться мыслью, что она будет помнить тебя всю жизнь. Ведь это помогает жить таким парням, как ты, правда?

— Правда в одном, девочка. Я очень хочу домой. Но мой дом без тебя очень пуст.

Вася еще пыталась сказать, что я не только наглый врун, но и не менее наглый льстец и соблазнитель. Но я ей толком не дал высказаться. Поскольку уже горячо целовал.

Через несколько часов мы уже сидели в самолете. Вглядываясь сквозь толстые стекла иллюминаторов в темные облака. Покрытые сеткой дождя. Мы летели не домой. Впереди нас еще ждал отпуск. И я подумал, что все-таки он начался осенью. Все-таки обмануть осень нам так и не удалось…

Content

Сазанович Елена Город призраков

Елена Сазанович Город Призраков роман