Осень&Детектив

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Марина Крамер

Концерт

Утро началось с неприятности. Даже не так… Утро началось с шантажа. Никогда телефоны не приносили в его жизни ничего позитивного.

– Да, слушаю, – отрывисто бросил мужчина, садясь в постели и натягивая повыше одеяло – в комнате было прохладно.

Свободной рукой он дотянулся до пачки сигарет на тумбочке, поставил пепельницу на подушку рядом. «Странная ситуация, – хмыкнул он про себя. – В доме две женщины, а сплю один».

– Алекс, тебе не кажется, что ты заигрался? Ты должен был убрать ее давно – еще тогда! И что я слышу теперь? Что она мало того что жива, так еще и у тебя сейчас? – чуть высоковатый мужской голос в трубке резал слух. Но не тембр голоса звонившего сейчас волновал Алекса, а его слова.

– Это мое дело, – сухо ответил он, выпуская дым в потолок.

– Нет, дружище. Это наше общее дело. Она знает, кто ты, следовательно, она опасна.

– Я не буду это обсуждать. И не звони мне какое-то время – я же сказал, что очень устал и хочу отдохнуть.

– Именно поэтому привез себе в дом двух телок? – ехидно поинтересовался собеседник, и голос его при этом стал совсем уж бабским, почти визгливым.

Алекс поморщился:

– Не пори чушь. Это другое.

– Да, если учесть, что одна из них твоя бывшая жена. В общем, разберись с этим как-то, хорошо? Не вынуждай меня поручать это кому-то другому.

Алекс совершенно потерял самообладание. Нет, его не испугали угрозы звонившего – он знал, что сумеет в случае надобности противостоять кому угодно и защитить бывшую жену, которая сейчас безмятежно спит в своей комнате, не подозревая, что вновь стала источником его головной боли. Раздражало другое…

Он всегда ревностно относился к своей свободе, и любые попытки загнать его в какие-то рамки вызывали злость и неуправляемую ярость. В таком состоянии Алекс мог сделать все, что угодно, – недаром же имел репутацию лучшего исполнителя в «конюшне», как между собой называли нелегальную контору по прибыльному бизнесу на чужой крови его «собратья» по цеху.

Пробуждение всегда давалось Марго нелегко. Страдая бессонницей, она укладывалась часам к трем, а с утра не могла открыть глаза и заставить себя спустить ноги с кровати. Но желание позавтракать втроем всегда подстегивало ее и заставляло пересиливать утреннюю лень и дремоту. Алекс уезжал из дома около десяти, и к завтраку они спускались в девять, а до этого нужно было еще и привести себя в порядок – не выплывать же в трикотажной ночной рубашке с изображением ослика Иа.

Марго накинула халат и на цыпочках вышла из спальни, подошла к запертой двери через одну от ее спальни и постучала в нее костяшкой согнутого пальца:

– Мэри, просыпайся.

– Я не сплю, – раздался голос подруги, и Марго вздохнула – ну, еще бы! Как можно было заподозрить Мэри в том, что она дремлет! Она вообще не спит в последнее время, почти ничего не ест и много пьет, вызывая у Алекса вспышки гнева. Удивительное дело, но даже он оказался не в состоянии что-то изменить в характере рыжей танцовщицы. Это и ему было «не по зубам».

Марго вернулась к себе и встала под душ. Копна каштановых чуть вьющихся волос требовала много усилий – как издевательски шутила Мэри, «у женщин две проблемы – выпрямить кудрявые волосы и завить «бараном» прямые». Марго смеялась, но продолжала бороться с «мелким бесом», как сама это называла. Она наложила на лицо немного тонального крема, подкрасила ресницы и брови, критически осмотрела себя и скорчила недовольную гримасу:

– Мисс Пигги…

Этот ритуал повторялся изо дня в день вот уже много лет. С самого детства мать внушала ей, что с такой внешностью, размерами и фигурой никто из мужчин никогда не посмотрит в ее сторону с интересом. Парадокс, но крупная, яркая Марго с четырнадцати лет от кавалеров отмахивалась как от комаров на болоте. Однако внутри все равно сидела маленькая обиженная девочка, ужасно неуверенная в себе и ищущая опровержение словам матери.

– Марго, ты скоро?

Она вздрогнула и вышла из ванной. На ее кровати, поджав под себя ногу в черном шерстяном гольфе, натянутом до бедра, сидела Мэри. Вот уж кто не утруждал себя заботой о внешнем виде… Рыжие волосы небрежно сколоты в пучок, отросшая челка почти закрывает глаза («ты мой йоркширский терьерчик», – шутливо говорила Марго, скручивая челку подруги в хвостик и задирая ее наверх), длинный вязаный кардиган поверх трикотажной майки, напоминавшей скорее короткое платье. Мэри постоянно мерзла и кутала травмированные ноги в шерстяные танцевальные гетры. И неизменная пачка сигарет в кармане. Закурят с Алексом после завтрака, он уткнется в газету, а она, отодвинув стул, упрется коленом в столешницу и будет смотреть в большое витражное окно за спиной Алекса. Каждое утро похоже на предыдущее и на последующее…

Мэри иногда говорила, что ее очень подмывает хлопнуть об пол дорогую чайную чашку из лиможского фарфора, чтобы изменилось хоть что-то. Хотя порой они с Алексом здорово цапались за завтраком, после чего он выскакивал из дома и так оглушительно хлопал дверью, что домработница Ингрид вскрикивала от испуга. Мэри же невозмутимо закуривала новую сигарету и констатировала:

– Бэтмен вылетел.

Марго никак не могла понять, зачем Мэри выводит и без того нервного Алекса из себя. Но подруга не объясняла, а Алекс только грозно сверкал глазами.

Именно сегодня за завтраком Марго уговорила их пойти на концерт – ни Алекс, ни – тем более – Мэри не рвались выходить из дома. Он занимался какими-то делами, она писала стихи в своей комнате, пила коньяк и беспрестанно плакала, думая, что Марго этого не слышит. Но та мучилась от бессонницы и потому довольно отчетливо различала за стенкой характерные звуки. «Так нельзя, – думала Марго, лежа без сна в постели, – Мэри непременно нужно что-то делать, иначе она просто сойдет с ума. В идеале ей бы танцевать, но где, с кем?»

И вот пару дней назад Марго совершенно случайно обратила внимание на афишу, рекламировавшую довольно интересный дуэт – виолончелиста и баяниста. В программе значился Астор Пьяццола, которого Мэри обожала с истовостью религиозной фанатички. Эта фамилия и решила все. Марго купила три билета и утром поставила Алекса и Мэри перед фактом, не дав им даже возразить.

Вечером Марго заставила подругу вынуть из шкафа привезенное из Москвы черное коктейльное платье – лаконичное, обтягивающее фигуру танцовщицы и подчеркивающее гибкое тело. Глубокий вырез на груди был замаскирован тонкой сетчатой тканью, что придавало платью вид одновременно сдержанный и сексуальный. Марго сама уложила рыжие волосы Мэри, сделала яркий, почти сценический макияж.

– Ты, Мэрька, перестала себя любить, а зря, – подталкивая подругу к зеркалу, констатировала она. – Посмотри – ну, разве ты отказалась бы так выглядеть каждый день.

Мэри мельком бросила взгляд на свое отражение и равнодушно проговорила:

– Марго, так выглядеть каждый день могут только шлюхи на «Sihlquai strasse»[1].

– Очень смешно! – обиделась уязвленная Марго. – Я обычно красила тебя еще ярче и не помню, чтобы это вызывало какие-то возражения.

– Я не собираюсь танцевать, Марго. А в обычной жизни такой грим неуместен.

Марго кинулась было доказывать свою правоту, но тут со второго этажа в гостиную спустился Алекс.

– Мэ-ри, ты решила подзаработать? – насмешливо поинтересовался он. – То есть – на концерт мы едем вдвоем с Марго?

Мэри бросила красноречивый взгляд на вспыхнувшую Марго и абсолютно спокойно парировала:

– Теперь я буду так выглядеть каждый день. Буквально – возлюблю себя, как советует мне мой стилист.

Алекс только хмыкнул, словно не замечая, как почти до слез расстроилась Марго. Она и так постоянно чувствовала себя едва ли не буфером между этими двоими, сглаживала какие-то острые моменты, смягчала слова Мэри, порой граничившие с хамством, усмиряла гнев Алекса, все чаще выходившего из себя по пустякам. Марго ясно видела – не будь ее, и в этом доме давно бы случилось убийство, причем даже она не могла бы точно предсказать, кто сыграет роль убийцы, а кто – жертвы, потому что оба с одинаковым успехом могли исполнить хоть первую, хоть вторую. Марго жалела подругу, у которой в жизни все пошло кувырком – именно из-за преследований мужа она оказалась здесь, в Цюрихе, в доме Алекса. Да и сама Марго тоже вынуждена была уехать из России как раз благодаря Косте Кавалерьянцу, который в поисках жены явился в Москву к ее подруге. Но Алекс опередил, успел увезти Марго туда, куда перед этим увез и Мэри. Они так и жили втроем в большом доме на самой окраине Цюриха, разбредаясь вечерами по разным комнатам и наматывая там каждый свои мысли.

Марго отчаянно хотела в Москву, сама удивляясь себе. Раньше, когда она жила там, этот город порой доводил до исступления, раздражал многолюдностью, суетой и постоянной гонкой за чем-то, будь то деньги, карьера или что-то иное. Но сейчас ей ужасно хотелось оказаться дома, в своем дворике, сесть на лавку поздним вечером и слушать, как в кустах заливается соловей. Окраина Цюриха раздражала своей размеренностью, тишиной и каким-то первозданным покоем. Раздражал Алекс – вечно нервный, взвинченный, что-то скрывающий, раздражала даже Мэри – своим молчанием, сигаретами и коньяком в одиночестве на подоконнике практически всегда открытого окна. Любые попытки разговорить ее заканчивались одинаково – длинным собственным монологом, от которого потом долго звенело в ушах. Мэри же молча слушала, прикуривая новую сигарету, или черкала что-то на листочках блокнота, или просто на салфетках. Эта манера писать на обрывках бесила Марго – она сама писала стихи и бережно относилась к ним, не понимая, почему подруга с такой небрежностью выбрасывает потом написанное. Если удавалось раньше домработницы Ингрид проверить утром мусорную корзину, Марго разглаживала эти скукоженные клочки и складывала в ящик стола. Но однажды она с удивлением обнаружила там то, чего сама в ящик не убирала, и поняла, что Алекс порой тоже добавляет в эту коллекцию кое-какие пропущенные ею листки.

От скуки Марго взялась за карандаш и начала рисовать. Мэри, застав ее как-то за этим занятием, поинтересовалась:

– Что это? Одинокий петух, как у Астрид Линдгрен в «Карлсоне»?

Марго не обиделась, отложила набросок и, сменив карандаш, быстро начала новый рисунок. На глазах у Мэри внизу листа появился синий петух с бойцовски задранной головой:

– Вот это – одинокий петух. А то был павлиний хвост, меня созвучие красок увлекло.

Но в тот же момент она заметила, что Мэри утратила интерес к разговору, и к рисункам – заодно. Опять смотрела в окно и о чем-то думала. Марго вздохнула – равнодушие подруги ко всему в принципе и к мелочам в частности порой ее очень раздражало. Марго искренне не понимала, как можно с таким холодным лицом смотреть на экран, когда там идет увлекательнейший фильм, как можно с гримасой обреченности ковырять вилкой вкуснейший штрудель в кондитерской или с безразличием перебирать на прилавке россыпи совершенно изумительной бижутерии. Но Мэри – это Мэри, и Марго многое прощала ей и любила даже за очевидные недостатки вроде несносного характера, привычки отвечать вопросом на вопрос и категорично декларировать какие-то вещи. Зато эти черты страшно бесили Алекса – от него просто искры летели, если вдруг вечером за ужином он задавал Мэри какой-то вопрос и тут же получал в ответ ровно такой же, просто заданный в другой форме и высказанный в ироничном тоне. Марго все время ждала, что вот сейчас он взорвется и врежет Мэри по лицу, но Алекс, надо отдать ему должное, умел держать себя в руках.

– Зачем ты злишь его постоянно? – спрашивала она, оставшись наедине с подругой, и Мэри с тем же безразличным выражением лица произносила:

– Только затем, что ему это нравится. Только за этим, Марго. Скучно…

Однако сегодня вечером что-то вдруг изменилось. То ли атмосфера концертного зала так повлияла на Мэри, то ли звуки танго, но она вся подобралась и сидела на самом краешке кресла, словно готова была вот-вот вскочить и выбежать на сцену. Алекс наблюдал за ней с усмешкой, которую маскировал поднесенной ко рту рукой, но Марго видела – ухмыляется. Ей самой же просто нравилась и музыка, и похожий на толстого хомяка виолончелист, и маленький, шустрый баянист в белой шляпе, которую он шутливо снимал после окончания очередного номера. Внезапно виолончелист предложил:

– Господа, если в зале есть те, кто танцует танго, они могут подняться на сцену и продемонстрировать нам свое искусство. Астор Пьяццола, господа, – король танго!

Марго увидела, как на сцену поднимаются совсем молодые парень и девушка в джинсах и водолазках, и толкнула в бок Мэри:

– Не хочешь?

– Танго – танец парный, – процедила та, явно недовольная тем, что подруга так грубо ворвалась в ее мир и отвлекла от прослушивания.

И тут поднялся Алекс и протянул Мэри руку:

– Думаю, я не разучился. Конечно, вам, привыкшим стоять на пьедестале, мой уровень покажется недостаточным, но попробовать стоит, а вдруг?

Мэри смерила его насмешливым взглядом:

– Цюрих смешить станем?

– Иди, Мэри, – шепнула Марго, поняв, что музыканты не начинают, ожидая их выхода на сцену.

И удивительное дело, но Мэри сдалась, встала и пошла вслед за Алексом. Марго знала, что он хорошо танцует, обладая идеальным слухом – все-таки музыкант, но что они будут настолько гармонично выглядеть в танго с Мэри, она даже не подозревала. Вторая парочка танцевала аргентинское танго, это явно были какие-то ученики одной из многочисленных его школ, а Алекс с Мэри кружились по просторной сцене в классическом, что исполняется на конкурсах бального танца. Это настолько отличалось от того, что делали молодые люди, что у Марго перехватило дыхание. Мэри все-таки была профессионалом, она так умело направляла Алекса, что это не было заметно. Когда музыка закончилась, баянист, отставив инструмент на стул, подошел к Мэри и опустился на колено, сняв шляпу и свободной рукой беря ее руку и поднося к губам. Он что-то спросил, и Мэри ответила, Алекс тоже что-то сказал, и баянист, поднявшись на ноги, взял микрофон:

– Мэри Кавалерьянц и Микхаил Боярски, – коверкая русское имя, провозгласил он.

Марго, едва не упавшая со стула от хохота, взглянула на Мэри и по губам прочитала слово «идиот», обращенное к Алексу. Тот шутливо поклонился и подал ей руку, чтобы помочь сойти со сцены. Они вернулись на свои места, и Мэри прошипела, перегибаясь через Марго:

– А что так скромно? Чего не назвался каким-нибудь Дональдом Даком – им это ближе?

Алекс улыбнулся невозмутимо:

– Меня мой псевдоним вполне устраивает. А ты в следующий раз перед тем, как кричать, кто ты, сто раз подумай – вдруг кто лишний это услышит. И не смей называть меня идиотом даже в шутку.

– Слушаюсь, господин мушкетер! – фыркнула Мэри.

После концерта в фойе к ним вдруг подошла молодая женщина в бордовом платье и заговорила по-немецки, обращаясь к Мэри. Та перевела беспомощный взгляд на Марго, но та не говорила и не понимала этого языка, и Алекс, от души насладившись картиной поверженной Мэри, снисходительно перевел:

– Мадам спрашивает, не желала бы ты преподавать в ее школе танцев.

– Скажите мадам, что я не танцую аргентинское танго и прочие изыски. Я – чемпионка России по «десятке», господин переводчик. Это – десять танцев классической программы спортивного направления.

Алекс быстро заговорил по-немецки, а Марго, дернув Мэри за рукав, зашипела:

– Ну, и чего ломаешься, как мятный пряник? Тетка дело предлагает – будешь любимым делом заниматься, все развлечение!

– Не хочу, – отрезала Мэри и, вырвав ладонь, отошла в сторону, как будто разговор ее не касался.

Марго только рукой махнула, понимая, что спорить и убеждать бесполезно. Алекс подошел к ней и спросил:

– И чем наша звезда недовольна на этот раз?

– Ой, отстань от нее! Она просто невыносимая сделалась, депрессия, что ли?

– По-моему, она слишком много пьет, и если так продолжится, ее депрессия будет носить уже другое название, – хмыкнул он, – поехали домой, хватит с меня на сегодня выступлений.

То, что они увидели в доме, повергло всех троих в шок. Все оказалось перевернуто вверх дном, как будто в дом попал снаряд. Вещи во всех комнатах валялись на полу, ящики выдвинуты, шкафы открыты, а из цветочных горшков в кухне даже высыпана земля, покрывшая кафельную плитку ровным слоем.

– Это что еще? – выдохнула Марго, пришедшая в себя первой.

– Погром, – тихо отозвалась Мэри, присев на корточки и поднимая с пола в гостиной ноты, небрежно сброшенные кем-то на пол. – Знать бы еще, в чью честь…

– Вариантов немного, да, Мэ-ри?

Алекс забрал у нее ноты и аккуратной стопкой вернул на крышку рояля.

– Я не думаю… он не нашел бы… – пробормотала она, поежившись.

– Ну, значит, твоей вины нет, спи спокойно, – ровным тоном отозвался он, и от Марго не укрылось, что за этим спокойствием Алекс явно пытается что-то скрыть.

Ночью она не выдержала и пошла в комнату Алекса. Стучать не стала – знала, что не спит, все-таки они прожили вместе год, будучи женатыми, и она успела понять, что ситуации вроде сегодняшней лишают его сна. Так и было – он полусидел в постели, сложив руки поверх одеяла, и смотрел в стену.

– Что ты хочешь, Марго? – спросил, не поворачивая головы, и она, заперев дверь, подошла к кровати и села на край.

– Поговорить.

– Ну, поговори.

– У тебя неприятности?

– А у тебя их нет? – улыбнулся он, отвлекшись наконец от созерцания обоев.

– У меня – нет. Скажи, ты действительно не считаешь, что этот… погром мог быть связан с мужем Мэри?

– Действительно, не считаю. Сама посуди – откуда Косте знать, куда и с кем улизнула из Москвы его обожаемая супруга?

– Тогда я права, и это твои проблемы, – констатировала Марго со вздохом и осторожно взяла руку Алекса в свои.

Ей всегда нравились его руки с гибкими пальцами пианиста, и всякий раз делалось не по себе оттого, что эти самые музыкальные руки с легкостью сжимали приклад и нажимали на спусковой крючок снайперской винтовки. Марго отлично знала, чем, помимо музыки и собственного бизнеса, занимается ее бывший муж. Собственно, именно это и стало во многом причиной их разрыва. Марго не смогла выносить его постоянных отлучек, его возвращений, во время которых от Алекса в буквальном смысле пахло смертью, его измен… Она просто не смогла с этим жить, хотя очень его любила. Он был ее первым мужчиной, самым ярким пятном в ее жизни… Их отношения тянулись уже много лет, сопровождаясь вспышками то нежности, то невыносимой ненависти друг к другу, однако Алекс всегда был готов прийти на помощь Марго, что нередко и делал. Вот как теперь – они с Мэри жили в его доме как раз потому, что обеим в России грозила серьезная опасность.

Марго поглаживала пальцы Алекса и ждала, скажет ли он еще что-то, кроме того, что уже сказал.

– Марго, мы ведь договаривались, что ты никогда больше не станешь лезть туда, куда тебе не нужно. Именно из-за этого у нас с тобой вышла первая размолвка – да? Ты ведь помнишь?

Еще бы ей не помнить! Она нашла в тайнике несколько паспортов с его фотографией, но разными именами и национальностями. Как до этого нашла и упакованную в футляр снайперскую винтовку…

Он так разозлился тогда, что запер ее в подвале дома на долгий срок, но, именно сидя там, Марго вдруг с новой силой потянулась к мужу. Наверное, это было самое романтичное время в их совместной жизни.

Но почему Алекс вспомнил об этом сейчас? Неужели… Догадка испугала Марго. Неужели кто-то из его посредников знает, что она жива и в его доме? Это очень плохо… Алекс ослушался приказа убрать ее, не смог убить женщину, которую любил. Он исчез сам, бросив Марго одну в Лондоне. Как она выжила тогда, Марго даже вспоминать не хотела. А потом Алекс снова возник как ни в чем не бывало и стал делать это с регулярностью, появляясь в самое неожиданное время и в абсолютно любых местах. Ангел-хранитель…

– Алекс, – Марго прижалась щекой к его руке и посмотрела в глаза так, как умела только она – открытым детским взглядом, который совершенно обезоруживал любого собеседника, – скажи – причина… в том, что ты тогда… ну, помнишь?

Алекс не убрал руку, наоборот, погладил Марго по щеке и спросил:

– Скажи, детка, ты по-прежнему не хочешь быть со мной?

– Перестань… – она чувствовала, что колеблется, и это удивляло. Давно решив для себя, что между ней и Алексом все закончилось, Марго все-таки иногда фантазировала на тему «а что, если…», и сейчас ей показалось, что Алекс залез в ее мысли и прочел их.

– Ты ставишь какой-то барьер между нами, Марго… зачем ты делаешь это, милая? Разве нам вместе было плохо? – его голос обволакивал, парализовывал ее и совершенно лишал воли.

Марго вся подалась вперед, к нему, и Алекс уложил ее рядом с собой, укрыл одеялом:

– Видишь, детка, ты и сама не против… и я так долго ждал тебя, Марго… моя Марго…

Его руки будили в ней воспоминания о давно ушедшем времени, о тех часах, что они провели вместе, о тех днях и месяцах, когда они любили друг друга. Марго давно не испытывала такого счастья от близости, она успела забыть, каково это – быть с таким мужчиной, как Алекс. Она понимала всех этих многочисленных женщин, что готовы были на все за минутное внимание. Как, как можно отказать, когда он хочет? Совершенно утратив над собой контроль, Марго с криком выгнулась в его руках и почти потеряла сознание. Она так и осталась в его постели до утра.

Завтрак вышел чудовищным… Разумеется, Мэри со своей бессонницей не пропустила ни секунды из того, что происходило за стеной – комнаты были соседними, и теперь искренне наслаждалась и виноватым лицом Марго, и тщательно сдерживаемым гневом Алекса, который пытался корректно отбиваться от ее колких замечаний. Разумеется, долго это не продлилось – Алекс вскочил и дал Мэри оглушительную пощечину. Та только фыркнула, встала и пошла к себе, не забыв, однако, оставить победу за собой – окурок ее сигареты точным броском отправился в чашку кофе, стоявшую перед Алексом.

– Стерва! – прошипел он, отодвигая чашку. – Марго, скажи – зачем она делает это?

– Она такая, – пожала плечами Марго.

– Я думаю, что она ревнует.

– Мэри?! Тебя ко мне?! Это абсурд. Ты никогда не добьешься от нее таких эмоций.

– А хотел бы, – вдруг сказал он и, быстро поднявшись, ушел из гостиной.

Хлопнула входная дверь. Марго посидела еще какое-то время и решила подняться к Мэри. Хотела объясниться и попросить прощения за отвешенную Алексом пощечину.

– Входи, не заперто, – раздалось из-за двери, когда Марго постучала. Мэри сидела на подоконнике и курила, открыв форточку. Правой щекой, на которую пришелся удар, она прижималась к стеклу.

– Больно?

– Нет.

– Я не понимаю, что вы все время делите! Ну, скажи – что? Это же элементарно – если тянет вас друг к другу, ну, так не противьтесь, будьте вместе! Я отойду в сторону, это вообще не проблема, Мэрик! Я просто поддалась слабости…

Мэри посмотрела на нее каким-то странным, совершенно несвойственным ей взглядом, закурила новую сигарету и произнесла:

– Он хочет, чтобы я в нем видела Бога, Марго. Как ты. Все просто и очевидно. Но я, к сожалению, уже в стольких мужчинах видела Дьявола, что теперь не могу – понимаешь? Не могу ни в ком увидеть этого самого Бога – и Алекс не исключение. И вообще, Марго, – займись своими отношениями, а? – попросила Мэри серьезно. – У тебя появился шанс все вернуть – так используй его. А меня оставь в покое.

Марго на секунду показалось, что Мэри плачет, отвернувшись к стеклу, и она подошла вплотную, сразу заметив, что подруга сжимает в правой руке небольшую плоскую бутылку.

– Ты опять?!

– Слезами горю не поможешь – нужно пить, – подмигнув, Мэри сделала большой глоток прямо из бутылки, чем вывела Марго из себя окончательно.

Она выхватила бутылку и швырнула в форточку:

– Прекрати это! Слышишь – прекрати! Скажи, что не хочешь, чтобы я с ним была, и я больше порога его спальни не переступлю!

– Дура ты, Марго, – с сожалением проговорила Мэри, спрыгнула с подоконника и ушла из дома.

Марго видела, как она удаляется по улице – с прямой спиной, развернутыми плечами и высоко задранной головой, идет, выворотно ставя ноги в замшевых сапогах на скошенном каблуке. Решительная, неприступная, несчастная…

«Привет!..»

Мэри пишет Алексу письма

неразборчивым бисерным

почерком,

вместо адреса ставятся

прочерки,

вместо имени – черный большой

пистолет.

«…»Линии жизни пунктирными точками —

каждая значит «был сложный момент»…

Мэри ручкой выводит истины,

хочется много сказать.

«Думаешь, я не сумею,

не выстою?

Я не люблю!»

Мэри учится лгать.

«…»Разве любовь сильней одиночества?

Ведь и она заставляет страдать…»

Втроем – здесь каждый несчастлив

по-своему.

Знаешь, Алекс, нужно что-то менять.

Мэри пишет грустные письма

и прячет их под кровать.

«Однажды все переменится…»

Мэри учится верить и ждать[2].

Поставив точку, Марго перечитала и осталась довольна. Сегодняшний побег Мэри вызвал у нее желание залезть в стол и перечитать все, что там хранилось, и именно после этого вдруг родились строчки, отражавшие всю странность отношений между Алексом и Мэри. Убрав блокнот в ящик тумбочки, Марго потянулась и решила, что пришло время выйти на улицу, прогуляться до супермаркета и купить что-нибудь запрещенное ее строгой диетой, а потому особенно желанное.

Она собралась довольно быстро, хотя обычно подобные мероприятия занимали у медлительной Марго довольно большой отрезок времени. Зажав в руке ключи, она закинула на плечо ремень сумки и вышла.

Острый запах от накинутого на лицо платка застал ее врасплох – Марго вставила ключ в скважину, и буквально тут же словно свет выключили. Резкий запах, ударивший в нос, падение – и ничего больше.

– Почему ты сидишь тут вот так… как изваяние, и не делаешь ничего?!

Мэри металась по гостиной туда-сюда, от окна к двери, и бросала гневные взгляды на курившего в кресле перед камином Алекса. Он невозмутимо стряхивал пепел с сигареты и, казалось, не замечал нервного состояния девушки.

– Алекс! Я с тобой, по-моему, разговариваю! – Она остановилась рядом с ним и с укоризной посмотрела в глаза.

– Чего ты хочешь, Мэ-ри?

– Чтобы ты понял наконец – Марго пропала! Ее нет весь день, понимаешь? Куда она могла пойти, почему не сказала ничего?

– Это не повод для беспокойства, – спокойно парировал он, – Марго взрослая, к тому же – прекрасно знает Цюрих и, в отличие от некоторых, в совершенстве владеет несколькими языками. Так что вряд ли с ней что-то случилось. Кроме того, я почти уверен, что она у этого своего Лео.

– Ну да, а как же! – ядовито фыркнула Мэри, вынимая сигареты из кармана. – Вряд ли после бурной ночи с тобой Марго решила сравнить…

– Осторожнее, Мэ-ри! – с угрозой перебил он. – Ты снова заходишь за грань.

– А ты нарисуй ее почетче, эту грань, – язвительно отозвалась Мэри, – а то я что-то стала плохо ее видеть. Неужели ты не понимаешь, что с Марго что-то случилось, а?! Неужели для тебя сейчас тон моих слов важнее, чем информация о том, где находится она?! Я не понимаю!

«Я сам не понимаю, – ответил бы Алекс, если бы мог. – И скорее всего ты права – Марго куда-то влипла. И я даже подозреваю, кто может быть причастен к ее исчезновению. Мне было бы куда легче знать, что она у Лео».

Но вслух он этого не произнес, только головой покачал, а сказал совсем другое:

– Иди к себе, Мэ-ри, от твоего голоса у меня болит голова.

Она только фыркнула, пошла к двери, пнула попавшееся на пути кресло, и оно с грохотом откатилось в сторону.

«Вот и иди, красавица, мне и без тебя достаточно проблем. Нужно как-то действовать, но как? Я не могу с уверенностью думать о причастности моего шефа к исчезновению Марго – но ведь это вполне вероятно? Ведь он звонил мне зачем-то… А этот человек ничего не делает просто так и не бросает слов на ветер».

Алекс поднялся из кресла и точно так же, как недавно Мэри, заходил по траектории от окна к двери. Только наедине с собой он мог позволить себе беспокойство, нервозность и раздражение, потому что демонстрировать все это Мэри совершенно не собирался. Но внутри у Алекса все переворачивалось от тревоги за Марго – ведь неизвестно, где и у кого сейчас его девочка, что с ней происходит. Он опасался за довольно слабое здоровье Марго и ее неустойчивую психику, подобная ситуация могла очень негативно на них отразиться.

– Почему никто не звонит? – пробормотал он. – Почему никто ничего не требует? Если это дело рук Большого Босса, то он непременно должен поставить меня в известность.

Но телефон молчал, и в этом молчании Алексу чудилось нечто совсем ужасное. Наверху в своей комнате что-то уронила на пол Мэри, и Алекс вздрогнул от неожиданного резкого звука.

– Чертова девка, – пробормотал он раздраженно.

Мэри мелькнула в дверях гостиной, и Алекс насторожился – она была в куртке и джинсах, и это ему совсем не понравилось. Не хватало еще, чтобы и с ней что-то случилось!

Он выскочил в прихожую вовремя – Мэри как раз застегнула «молнии» на сапогах и распрямилась.

– Куда собралась? – сдерживая гнев, поинтересовался Алекс.

– К Лео, – с вызовом ответила Мэри, накидывая на плечо ремень сумки.

– Зачем?

– Проверю, не у него ли Марго. Я понимаю, что тебе это не совсем удобно… – она отвела взгляд, но он успел уловить издевку и рассвирепел окончательно.

– Никуда не поедешь! – рявкнул он, схватив ее за капюшон куртки. – Будешь сидеть в комнате и избавишь меня от лишней головной боли, понятно тебе?

Он изо всех сил встряхнул Мэри, которая была значительно меньше и легче его, и она нелепо взмахнула руками, как марионетка в руках кукловода.

По-прежнему держа Мэри за капюшон куртки, Алекс почти волоком утащил ее в комнату, толкнул на кровать и, выйдя, запер за собой дверь на ключ и сунул его в карман. Мэри колотила в дубовые доски каблуками сапог, но выбраться из комнаты все равно не смогла бы.

– Ничего, постучишь, выплеснешь злость, – пробормотал Алекс, спускаясь по лестнице. Захотелось чашку чая, и он направился в кухню, где Ингрид готовила ужин.

Белый конверт без надписей, лежащий на столе в кухне, привлек его внимание.

– Что это? – спросил Алекс у хлопотавшей возле плиты домработницы, и та пояснила:

– Только что принесли.

– Кто?

– Молодая девушка.

– Что сказала?

– Попросила передать вам. Больше ничего.

– Как она выглядела? – предчувствуя недоброе, спросил Алекс.

– Высокая, в свободном плаще синего цвета. И, по-моему, она беременна.

Алекс уже не слушал. Он выбежал в прихожую, схватил с вешалки пальто и, на ходу стараясь попасть в рукава, выскочил из дома.

Понять, куда направилась девушка, труда не составило – их улица заканчивалась тупиком, следовательно, существовал только один вариант. Алекс бежал вперед, пытаясь найти взглядом незнакомку в синем плаще. И нашел ее – она как раз собиралась сесть в припаркованный у кофейни ярко-желтый «Фольксваген Жук». Алекс успел подскочить к ней и ухватить за руку:

– Постойте, леди, у меня есть пара вопросов.

Внезапно девица развернулась и с такой силой ударила его свободной рукой под ложечку, что Алекс от неожиданности согнулся пополам, хватая ртом воздух. Однако мгновенно собрался и вцепился в полу ее плаща:

– Так не пойдет! Я еще ничего не спросил, – но девица продолжала отбиваться, а ударить в ответ беременную он не мог.

И вдруг он перевел взгляд и увидел, что рука, которой пытается отбиваться незнакомка, совсем не женская. Это открытие слегка облегчило процесс общения, и Алекс, не раздумывая больше, ударил «девушку» в челюсть. Удар оказался сокрушительным, и парень – а это действительно был молодой человек в женском плаще и с привязанным «животом» – рухнул на асфальт, неловко раскидав ноги в узких джинсах и высоких кроссовках. Идущая мимо пожилая супружеская пара в ужасе шарахнулась в сторону, но Алекс уже не обращал ни на кого внимания – он заталкивал потерявшего сознание противника в его же машину.

– Прошу прощения, у меня не было выхода, – проговорил он громко, обращаясь к пожилым супругам. – Этот ряженый украл у меня кошелек, – это было первое, что пришло в голову, и супруги сочувственно закивали:

– Да, такая неприятность… вы отвезете его в полицию?

– Да, несомненно, – кивнул Алекс, садясь за руль.

Он сделал небольшой крюк и подъехал к своему дому с другой стороны, там, где была небольшая калитка, через которую можно было попасть на задний двор. Заглушив двигатель, Алекс посмотрел на обмякшего на сиденье рядом худого парня в женском плаще, который распахнулся, обнажив приставной живот.

– Что-то я перестарался, – пробормотал Алекс, выходя из машины.

Он вытащил парня и волоком потянул к калитке. «Лишь бы Ингрид не пошла выбрасывать отходы в бак, – думал он, отпирая ворота гаража. – Не хватало еще объясняться».

Алекс втащил парня в гараж и ловко пристегнул его руки к длинной цепи в дальнем углу. Проделал он эту манипуляцию за считаные секунды – опыт был…

Парень начал приходить в себя, заворочался на холодном полу, забормотал что-то по-испански, и Алекс насторожился. В Испании жил муж Мэри, Костя. Неужели все-таки этот шулер ухитрился выследить, куда именно Алекс увез его жену? Нет, этого просто не могло быть. Марго говорила, что Костя после их отъезда звонил ей и угрожал, но ни словом не обмолвился о том, что знает о местонахождении Мэри. Наоборот – старался выведать его у Марго. Значит, вариант с Костей отпадал.

Алекс присел на корточки и похлопал парня по щеке:

– Эй, приятель, очнулся? – заговорил он по-испански.

– Д-да, – с запинкой выговорил тот, моргая большими карими глазами. – Где я?

– Как ты понимаешь, там, куда недавно принес письмо. Кстати, я его так и не прочел, что в нем?

– Я не знаю, – облизывая губы, пробормотал парень, – меня просили только передать…

– А маскарад к чему?

– Я решил, что так легче скрыться…

«То есть ты в курсе того, чем я занимаюсь, – договорил про себя Алекс, – и потому решил сменить внешность, да еще так кардинально. Что ж, умно».

– Кто дал тебе этот конверт и кто рассказал, где и как меня искать?

Парень покачал головой:

– Я забрал этот конверт в ячейке на вокзале, мне позвонили и назвали код. Что в письме – я не знаю. Конверт запечатан. Я просто хотел немного заработать.

«Что-то не похож ты на любителя легких заработков. Очень уж профессионально маскировался, дилетанту это бы и в голову не пришло».

– Ладно, придется тебе пока тут посидеть, – вздохнул Алекс, направляясь к двери, – а я прочитаю письмо и решу, что с тобой делать.

Он запер гараж и пошел в дом. Белый конверт по-прежнему лежал на кухонном столе – Ингрид не решилась прикоснуться к нему. Алекс забрал письмо и сел с ним в гостиной. Казалось бы, чего проще – разорвать конверт и вынуть его содержимое, но он почему-то медлил, словно оттягивал неприятный момент. Но пальцы сами потянулись к ножу для бумаги, ловко вскрыли конверт, и на колени выпал небольшой листок. Алекс взял его и внимательно прочел несколько строк, написанных острым и очень знакомым почерком, и в какой-то момент перестал понимать, что происходит. В письме не было ни строчки о Марго. Ни единой буквы. Зато упоминалась Мэри. Да что там – упоминалась… Это был вполне четкий и конкретный «заказ» на ликвидацию. И приметы Мэри. А почерк принадлежал Маленькому Боссу – второму человеку в их «конторе», занимавшейся устранением людей за деньги. Все запуталось еще сильнее…

Алекс сунул листок в карман, конверт бросил в камин и задумался. Если с письмом все было более-менее понятно, то вот с исчезновением Марго вообще никакой ясности так и не последовало. И этого парня придется отпустить – это простой курьер, он и в самом деле мог только догадываться, к кому идет. Кроме того, он ничего не мог знать о Марго.

Она медленно приходила в себя, в голове гудело, веки сделались тяжелыми и никак не желали размыкаться. Марго с усилием открыла глаза и огляделась. Интерьер показался ей смутно знакомым, но боль в голове никак не давала сосредоточиться. Несомненно, она уже бывала здесь раньше – иначе почему ей так знакомы эти рисунки на потолке? И этот огромный шкаф в углу комнаты, и массивная кровать с балдахином?

Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина.

– Ну что, очнулась, малышка?

И сразу все встало на свои места – голос принадлежал Лео…

– Ты… как ты… зачем?! – с трудом проговорила Марго, еле ворочая непослушным языком.

– Ты перестала отвечать на звонки, перестала приезжать ко мне – что еще я мог сделать?

Лео сел на кровать и положил руку на колено Марго. Она дернулась:

– Не трогай меня!

– В чем дело? Ты не рада видеть меня? – удивился он, но руку убрал.

Марго подобрала под себя ноги, обхватила руками плечи и враждебно спросила:

– А ты думаешь, что я должна быть рада?

– Извини, если испугал тебя, я не хотел…

– Ты говоришь так, словно на ногу в метро кому-то наступил! Подкрался сзади, какой-то дрянью брызнул в лицо… я ведь могла задохнуться и умереть, не подумал?

– Марго, малышка, успокойся. Я ведь извинился…

– Да пошел ты! – взвизгнула она, представив, что Мэри и Алекс сейчас уже хватились ее – за окном было темно, значит, она отсутствует уже довольно долго, и это не могло не насторожить их. – Ты хоть понимаешь, что сделал?

Лео вдруг злобно сверкнул глазами, и она по-настоящему испугалась – а что, если он сейчас ударит ее? Такой ручищей запросто можно снести голову…

– Боишься, что твой бывший расстроится?

– Это не твое дело.

– Это – мое дело! Я больше не намерен делить тебя с ним! – зарычал Лео, став похожим на огромного рассерженного великана из сказки. – Если хочет – пусть приезжает, устроим честный бой!

«Господи, какой же он примитивный, – вдруг подумала Марго, глядя на любовника с жалостью. – Как я вообще могла что-то с ним иметь? Кошмар… как будто пелена с глаз упала…»

Мэри в бессильной злобе металась по комнате от окна к двери. Она слышала, как Алекс вышел из дома, слышала, как спустя какое-то время на заднем дворе припарковалась машина. Слышала и то, как Ингрид бродит по дому с пылесосом, напевая что-то по-французски. Мэри осторожно постучала в дверь, привлекая внимание домработницы, и, когда та подошла к двери, попыталась заговорить с ней. Но Ингрид не говорила по-русски, а сама Мэри не могла ни слова сказать ни на каком другом языке, понятном ей. Попытка освободиться из заключения при помощи домработницы потерпела крах.

Опустившись на кровать, Мэри едва не разрыдалась. Она интуитивно чувствовала, что Марго у Лео – ну, негде ей больше быть, других знакомых в Цюрихе у нее не имелось, но как объяснить это Алексу, раз тот совершенно не хочет слушать? И где он сам?

Алекс тоже думал о Лео. Теперь, когда он прочел письмо и убедился, что Большой Босс не имеет отношения к исчезновению Марго, он утвердился в мысли, что Мэри была права. И это означало только одно – нужно ехать к этому Лео. Только вот как это все будет выглядеть? Меньше всего ему хотелось предстать в роли ревнивого мужа, заставшего жену с любовником – в конце концов, Марго свободная женщина и имеет право на что угодно. Но ведь ночь, которую они провели накануне, не могла не дать ей понять, что он настроен серьезно и вполне готов начать все заново. И Алекс решился.

Адрес Лео он знал, как, впрочем, привык знать все, что касалось Марго. Сев в машину, он подумал, что еще нужно решить что-то с пленником в гараже, но это сейчас не имело первостепенного значения. Посидит, подумает – может, еще что расскажет. Хотя ничего больше Алекс знать не хотел, все и так было слишком уж очевидно – этот человек просто передал ему «заказ». На Мэри. Но думать об этом сейчас он не хотел. Сперва нужно найти Марго.

Оставив машину на соседней улице, Алекс двинулся к дому Лео. Попасть внутрь труда не составило, и он остановился в просторной прихожей, прикидывая, где именно искать Марго. В доме было тихо, и Алекс, стараясь не шуметь, двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж. Ему вдруг показалось, что он слышит голос Марго – она что-то говорила, почти кричала. Да, точно – вот за этой дверью, напротив которой он остановился, явно происходило что-то. Алекс взялся за массивную ручку и осторожно нажал – дверь поддалась. Он сразу же увидел сидящую на кровати Марго с поджатыми ногами, а около нее – Лео. Тот обернулся и с растерянным видом посмотрел на незваного гостя. Воспользовавшись этой растерянностью, Алекс одним прыжком оказался рядом и изо всех сил ударил Лео в челюсть. Необходимо было мгновенно обездвижить его, лишить возможности подняться, потому что по физическим данным соперник явно превосходил Алекса. Эффект неожиданности сработал – Лео не успел отреагировать, пропустив удар, и оказался на полу, и уже здесь Алекс нанес еще один удар по шее, ребром ладони по сонной артерии. Грузное тело Лео обмякло, глаза закатились. Марго, неподвижно сидевшая на кровати, словно очнулась, вскрикнула и кинулась за спину Алекса, уцепилась за его руку:

– Как ты меня нашел?

– Большая тайна… – бросил он. – Пошли отсюда.

Он вытолкнул Марго из комнаты, и в тот же момент пришедший в себя Лео обрушился на него сзади. Они сцепились и покатились по полу, сшибая по пути кадку с огромным фикусом, зеркало в кованой оправе, сбивая ковер… Лео был сильнее, но полученный перед этим рауш давал о себе знать, и его удары не всякий раз достигали цели. Алекс, более верткий и худой, старался уклониться от кулаков разозленного противника и одновременно дотянуться до его горла. Когда же ему это удалось, тонкие пальцы стали сжиматься в кольцо, и Лео захрипел. Марго зажмурилась в дверях, не в силах сдвинуться с места. Она боялась, что Алекс задушит Лео, и ко всем остальным сложностям добавятся еще и проблемы с полицией.

– Отпусти его! – негромко вскрикнула она, когда увидела, что Лео уже не оказывает сопротивления, а изо рта у него появилась кровавая пена.

Алекс услышал ее голос и обернулся – на правом виске кровоточила длинная ссадина, из разбитого носа тоже текла кровь, и вид у него был просто ужасный. Таких бешеных глаз Марго давно не видела…

– Хватит, Алекс, прошу тебя, – взмолилась она, приближаясь и опускаясь рядом на колени, – пойдем отсюда…

Алекс вытер кровь тыльной стороной кисти, убедился, что Лео дышит, но подняться явно не сможет, встал, вздернул на ноги Марго и потянул за собой к двери:

– Зачем? Скажи, зачем ты сделала это?

– Ты не смеешь обвинять меня! – задыхаясь от быстрой ходьбы, выдавила Марго.

– Я не обвиняю… – Алекс закрыл входную дверь и, не выпуская руки женщины, устремился на соседнюю улицу к припаркованной машине.

К счастью, на город уже опустилась ночь, и даже редкие случайные прохожие не могли различить следы крови на его лице. Марго с испугом озиралась по сторонам, словно ожидая, что в любой момент Лео может возникнуть откуда-то и Алексу вновь придется отбиваться. Но вот уже показалась машина, и Марго почувствовала, как напряжение спадает. Только забравшись на заднее сиденье, она позволила себе расслабиться и заплакать.

– Что ты ревешь? – почти с неприязнью спросил Алекс, заводя машину. – Жалеешь, что я ему морду разбил?

– Глупости… не говори глупости, как ты можешь… – всхлипнула она. – Ты что же думаешь – я сама к нему пошла? Да он меня прямо с крыльца уволок, отравил какой-то дрянью, я сознание потеряла…

– Хорошо, что он такой здоровый, а то мог и не дотащить, – совсем уже зло бросил Алекс.

– Что?!

– Что слышала! Надоели вы мне обе – убил бы! Постоянно то одно, то другое! Ты что думаешь – у меня других дел нет, кроме как всякий раз вытаскивать из неприятностей то тебя, то твою подружку, а? Не удивлюсь, если сейчас приедем, а она по простыням из окна спустилась, тебя искать побежала! Спасательница! А сама даже дорогу нормально спросить не сможет, опять в двух улицах запутается, ищи ее потом! – Он повел машину с такой скоростью, что у Марго перехватило дыхание.

Правда, узкая улица не дала Алексу возможности долго продолжать свое ралли, и он вынужден был успокоиться и вести машину медленнее. Марго выдохнула и вдруг тоже подумала о Мэри. Выходило, что Алекс запер ее – раз упомянул про окно и простыни. «А что – с нее станется… Она вполне способна вытворить такое, я-то знаю». Марго охватило беспокойство. Перед глазами замелькали картины одна ужаснее другой. Мэри могла сорваться с подоконника, могла действительно заблудиться, страдая топографическим кретинизмом – даже в Москве Марго иной раз боялась выпустить ее куда-то одну. А уж здесь, в чужой стране, без знания языка, Мэри могла забрести куда угодно.

Машина остановилась у дома, и Алекс, выдернув ключи из замка зажигания, сразу пошел к крыльцу, даже не повернувшись посмотреть, вышла ли Марго. Она тоже поспешила следом. Не сговариваясь, они поднялись по лестнице на второй этаж, и Алекс полез в карман за ключом:

– Будем надеяться, что эта чокнутая по-прежнему курит на подоконнике, а не валяется в кустах.

– Алекс! – взмолилась Марго и, едва дверь открылась, оттолкнула его и ринулась в комнату.

Мэри лежала на кровати в свитере, джинсах и сапогах и смотрела в потолок.

– Мэри! Ты… здесь… – выдохнула Марго, бросаясь к ней.

Мэри мгновенно села и обхватила подругу за плечи, притянула к себе:

– С тобой все в порядке? Где ты была? Я чуть не рехнулась от ужаса!

– Надеюсь, на ближайшие пару часов у вас есть тема для разговора, и вы наконец позволите мне остаться в одиночестве и заняться своими делами, – раздался у них за спиной ехидный голос Алекса, остановившегося в дверях и теперь с усмешкой наблюдавшего за происходившим в комнате.

Мэри вздрогнула и выпрямилась, прищурила глаза и уже готова была выдать какую-нибудь очередную колкость в его адрес, но Марго мягко взяла подругу за руку:

– Не нужно, Мэрик, пусть… – и Мэри промолчала.

«Один: ноль», – констатировал про себя Алекс и ушел к себе. Но спустя несколько минут в дверь постучали. Это оказалась Мэри с флаконом перекиси и упаковкой ваты в руках.

– У тебя кровь, – спокойно сказала она, входя в комнату.

Алекс чуть посторонился, пропуская ее. Мэри деловито распаковала вату, откупорила флакон и, плеснув из него жидкость, повернулась к Алексу:

– Сядь, будь так любезен. Мне не дотянуться.

Он хмыкнул и послушно опустился на кровать. Прикосновений ватного тампона к брови он почти не почувствовал, наблюдая лишь за выражением лица Мэри. Та была сосредоточенна и серьезна, но в движениях чувствовалась уверенность.

– Что – не впервой?

– Нет, – подтвердила она, убирая тампон и осматривая бровь. – Я же тренером работала, а с детьми чего только не приключается на тренировках. И не такое видела.

– Не припомню, чтобы бальные танцы были сродни боксу, – едко ввернул он, но Мэри не приняла колкость:

– Все, теперь порядок.

Прихватив со стола флакон, она направилась к двери.

– Мэри…

– Не надо, Алекс. Я все понимаю, – и, даже не обернувшись больше, девушка вышла.

Ужинали они поздно ночью, в молчании и при зажженных свечах. Так почему-то вдруг решила Марго, больше всего на свете боявшаяся прикасаться к огромным канделябрам. Но сегодня ей вдруг захотелось запаха горящих свечей, маленьких язычков пламени, подрагивающих от любого движения воздуха, и она собственноручно зажгла их – все двадцать четыре. Мэри только ухмыльнулась, но промолчала, а Алекс, догадавшись о причине, только сжал руку Марго под столом, показывая, что все понял.

Глядя на сидящих за столом женщин, он в который раз поймал себя на мысли о том, что уже не представляет своей жизни без них. Пусть и проблем от их присутствия прибавилось, и головной боли стало в разы больше. Но они нужны были ему – обе. И только белый листок бумаги, надежно запертый в сейфе, никак не давал покоя. Муж Мэри не остановится, пока не убедится в том, что она мертва. И он, Алекс, должен сделать все, чтобы этого не произошло. И он обязательно найдет выход, должен найти – иначе какой он ангел-хранитель?..

Татьяна Устинова

Ну началось!

Вот никогда в жизни ничего мы не знали про «молодое божоле» и про то, что это большой праздник там, где то самое вино производят, то есть во Франции!.. Собственно, никаким пристрастием к французскому вину мы в принципе не страдали, и словосочетание «третий четверг ноября» только в последнее время приобрело для нас, нормальных русских ребят, особое значение!

Третий четверг ноября, в этот день пробуют «молодое божоле», вы что, не знаете?!

Нет, уж теперь-то, конечно, знаем!.. Образовались. Оцивилизовались. Оевропеились – можно так сказать?..

Ноябрь давно позади, и, стало быть, «молодое божоле» продегустировано – кажется, в прошлом году было лучше (хуже), а по сравнению с самым удачным урожаем восемьдесят восьмого (две тысячи пятого) нынешнее вообще никуда не годится (превосходно)!..

Ноябрь давно позади, и я так и не научилась сколько-нибудь разбираться во французском вине ни молодом, ни старом, но для меня этот самый третий четверг – начало праздников.

В это самое темное, самое глухое, самое… безнадежное время года, когда даже солнце появляется на небе редко и необязательно, просто для того, чтобы проверить, есть ли мы еще на планете, наши далекие предки придумали себе – и нам! – праздники!

Мы обзавелись электрической лампочкой Эдисона, паровой машиной Уатта, формулой Циолковского, двигателями внутреннего сгорания, елками из полиэтилена, пуховиками из синтетики, гирляндами из Китая, но праздники эти, самые затяжные в году, мы не только не сократили, но даже продлили!

Вот, к примеру, для нас они более или менее начинаются в третий четверг ноября, когда «пробуют молодое божоле», до которого нам нет никакого дела, и продолжаются до середины января, до «Старого Нового года», который теперь «на острие сатиры» у всех без исключения юмористов!..

В том смысле, что мы в отечестве нашем такие дураки, что даже новый год у нас старый!

Нет, не дураки мы.

Ну, потому что самое глухое, самое темное, самое холодное, самое безнадежное время в году!.. Ну, потому что ни Москва, ни Питер, ни Красноярск, ни Екатеринбург все еще по-прежнему и решительно никак не находятся на широте Лос-Анджелеса, что уж говорить про Майами! Ну, потому что солнца нет и не будет до февраля.

Ну, потому что нужно как-то утешать и развлекать себя – и своих детей, и своих собак! – и как-то дожидаться весны, и как-то скакать около елочки, и как-то кататься на саночках. И как-то пироги, что ли, печь, и как-то свечи, что ли, зажигать, отгоняя окружающий плотный холод и мрак.

Ей-богу, мне не жалко на эти праздники ухлопать месяц с лишним!

Ну, потому что – куда же его еще, этот месяц-то?! Ударно работать не получается, красиво прогуливаться тоже не выходит, отбыть в Куршевель никак невозможно, заняться самосовершенствованием нет сил.

Остается только… праздновать.

Изо всех сил. Во все лопатки. Заложив уши. Встопорщив хвосты!..

Мы встопорщиваем наши хвосты в несколько этапов.

Сначала мы наряжаем елочку около дома, и сам черт нам не брат, в том смысле, что хоть дождь с небес, хоть мороз тридцать градусов, мы все равно наряжаем и все равно счастливы!..

Потом мы достаем из гаража лыжи и… осматриваем их, как бы намереваясь немедленно двинуть «на лыжню». Двигаем редко, а вот осматриваем с удовольствием и радостью, как бы предвкушая «зимние забавы», которые эти самые лыжи и символизируют.

Потом мы с сестрицей покупаем свечи – несколько мешков – и расставляем их во всех углах наших квартир. Приходя друг к другу в гости – примерно по три раза на неделе, а как иначе, праздники же! – мы на них любуемся, на свечи-то. Красиво, ничего не скажешь!..

Потом мы притаскиваем елки в дом. У меня их, к примеру, три: одна в ванной, и всем очень там мешает, и стоят они до двадцать пятого января, то есть до Татьяниного дня. Надо заметить, что к этому самому дню выглядят они совсем неважно, но нас это нисколько не смущает.

Да, а еще рецепты!.. Декабрьско-январские рецепты дорогого стоят!.. Рождественская коврижка с изюмом и цукатами. Шоколадное печенье с ореховой крошкой. Салат оливье. Солянка мясная – ей, этой солянке, нужно отдать три часа, иначе ничего не выйдет!.. Гусь с яблоками. Гусь без яблок. Яблоки без гуся – красные, крепкие, зимние в огромной хрустальной вазе.

Созвоны с мамой, созвоны с сестрой. Что мы делаем в качестве «основного блюда»? Жарим индейку или запекаем буженину?.. Принципиальный вопрос!

Да, и «молодое божоле»!.. Куда же без него?!

Оно греется в кастрюльке, туда же добавляется корица, гвоздика, немного толченого коричневого сахара, дольки апельсина, кусочки яблока, и почему-то все это именуется «глинтвейн».

Оно отлично пьется все эти долгие-долгие, темные-темные, глухие-глухие дни, когда закат давно минул, а рассвета еще нужно дождаться.

Конец и начало мира.

Анна и Сергей Литвиновы

Визит старой дамы

Женщина, появившаяся в то утро в моем детективном агентстве, была раз в семь старше, нежели мои среднестатистические посетительницы.

Когда бы не протекция моей давней знакомой Татьяны Садовниковой, я ни за какие коврижки не стал бы уделять собственное драгоценное время столь пожилой леди. Однако Таня просила – и вот передо мной в кресле для гостей расположилась бабуля, ровесница то ли первой пятилетки, то ли Кровавого воскресенья. (Когда речь идет о немолодых женщинах, оперативное чутье отказывает мне в определении их точного возраста.)

– Вам кофе? – по инерции спросил я и лишь потом сообразил, что данной посетительнице уместней было бы предложить какой-нибудь рисовый отвар или, скажем, травяной сбор номер три. Однако старушка меня удивила.

– Да, молодой человек, – грудным голосом ответила она, – только прикажите вашей барышне приготовить не слишком крепкий и, если можно, добавить в него капельку сливок.

Я присмотрелся к даме повнимательней. Для своего возраста она выглядела чертовски ухоженной. Седые букли старой леди были тщательно завиты. Тщательный маникюр. Все зубы на месте и без изъянов. Ножки обуты в туфельки на каблучке. В руках – элегантная сумочка и полотняный зонтик от солнца.

Моя секретарша Римка, безусловно, услышала в своем закутке необычный заказ, потому что выглянула, тайком оглядела даму и ободряюще улыбнулась.

– А мне – покрепче, – вздохнул я в сторону Римки и обратился к даме: – Что привело вас ко мне, глубокоуважаемая, э-э…

– Зовите меня Татьяна Дмитриевна, – с достоинством проговорила элегантная старушка.

– Павел, – представился я, – просто Павел.

– Я попросила, чтобы моя тезка и крестница Таня составила мне протекцию в связи с печальными обстоятельствами… очень печальными… – Тут голос старушки дрогнул. На глазах показались слезы. Однако, на счастье, в сей момент из своего закутка явилась Римка с подносом и двумя чашками кофе. Одна из них оказалась со сливками. Кроме того, Римка от щедрот душевных добавила вазочку с печеньем – это означало, что бабуля ей понравилась.

– Спасибо вам, сударыня, – с необыкновенным достоинством поблагодарила Римку старая леди и отпустила ее старорежимным кивком головы.

– Мерси, – буркнул я. Римка украдкой показала мне язык.

– …Как это приятно, что, кажется, новая эпоха возвращает нам старые обращения – не правда ли, молодой человек? – продолжила дама. – «Сударыня», «сударь», даже «барышня» – насколько же приятнее звучит, чем – как это было принято при большевиках! – все эти «женщины» и тем более – «гражданки»!.. Не правда ли, э-э… – она сделала паузу, а затем рассмеялась, – ну вот, я хотела назвать вас «сударь», а мое прошлое, все мои восемьдесят прожитых при социализме лет подсовывают мне на язык «молодой человек»… Или, того хуже, «товарищ»!..

Я усмехнулся. Старушонка мне нравилась, но не пора ли к делу? Что привело ее ко мне? Неужто пропажа любимого кота?

– Но я не стану отнимать ваше время пустыми разглагольствованиями, – спохватилась пенсионерка. – Меня, конечно же, заставило к вам обратиться дело… Важное дело… Вы знаете, Павел… Дело в том, что… Что у меня… У меня пропал… муж.

– Муж? – переспросил я.

– Да. – Она устремила взгляд в пространство. Ложечка ее бесцельно размешивала кофе со сливками.

– Вы знаете, – начал я, – вообще-то я не специализируюсь на поиске людей…

– Я понимаю… – печально протянула дама. – Танечка говорила мне… Но вы единственный знакомый нам специалист подобной профессии… Не считать же детективами, – она уничижительно проинтонировала последнее слово, – специалистов из нашей городской милиции… Как это сейчас принято их называть? «Менты»?.. Они ведь очень долго даже заявления у меня не желали принимать о пропаже человека!.. Кроме того, вы, Павел, – вдруг спохватилась она, – может быть, сомневаетесь, что я сумею оплатить ваши услуги? Танечка говорила мне, что они довольно дорого стоят… Особенно, конечно, в сравнении с моей куцей пенсией… Но хотя пенсия у меня и мизерная, я имею кое-какие сбережения (на последних словах она понизила голос)… А еще вот…

Старушка порылась в сумочке и извлекла оттуда платок. Затем развернула его и положила мне на стол золотое кольцо, в коем мерцал немаленький камень.

– Это кольцо – оно досталось мне еще от моего дедушки – я думала подарить моему Саше на бриллиантовую свадьбу… Шестьдесят лет мы вместе… Знаете, молодой человек, мы с ним в свое время даже не обменялись кольцами… Расписывались впопыхах, во время его отпуска с фронта, я уже тогда была в положении… Ах, да что я вам рассказываю!.. Словом, мой знакомый ювелир, Ося Фельдман, оценил это кольцо в десять тысяч нынешних рублей. И можете не сомневаться, дорогой Павел, оно, вне зависимости от результатов вашего расследования, – ваше… Кроме того, я, безусловно, готова покрыть все ваши издержки по расследованию этого дела…

Она пару секунд помолчала. Глаза ее вдруг наполнились слезами, и она сказала – скорее даже выкрикнула:

– Только верните мне моего Сашу!..

И такая мука, такое горе и такая надежда прозвучали в этой мольбе, что я понял: мне ничего не остается делать, кроме как взяться за расследование.

Даже если стоимость ее несчастного кольца не покроет и половины моих издержек.

* * *

В результате первого опроса свидетеля, то есть старушки с ухоженными буклями, мне стало известно следующее.

Она и ее пропавший супруг – Саша, или Александр Матвеевич, – проживали, по-пенсионерски тихо и мирно, в приморском городе Н.

Ежевечерне, вне зависимости от погоды, Александр Матвеевич брал свою трость (и, в зависимости от погоды, зонт или соломенную шляпу) и отправлялся на прогулку по набережной. Порой моя гостья составляла супругу компанию. Однако временами здоровье или приготовление пищи оставляли Татьяну Дмитриевну дома. И тогда супруг шел на прогулку один. К несчастью, так случилось и в тот вечер пять дней назад.

Обычно вечерний моцион Александра Матвеевича длился около полутора часов. С живейшим интересом он осматривал пароходы, пришедшие в порт. Интересовался уловом у рыбаков, удивших кефаль у канализационных стоков. Довольно часто встречал во время прогулки знакомых (примерно того же возраста, что и он) и обменивался с ними соображениями по поводу внешней и внутренней политики.

В тот вечер к обычным девяти часам (началу программы «Время») Александр Матвеевич домой не вернулся.

В половине десятого Татьяна Дмитриевна начала волноваться.

В десять вышла на набережную в поисках супруга.

Уже давно стемнело. Мужа нигде не было видно. Татьяна Дмитриевна расспрашивала немногих оставшихся на прибрежных лавочках знакомых. Затем – просто прохожих. Никто крепкого высокого старика с тростью не видел.

В одиннадцать взволнованная женщина вернулась домой. Она надеялась: может быть, Саша вернулся в ее отсутствие. Но, увы…

В двенадцать Татьяна Дмитриевна принялась обзванивать городские больницы.

В два часа ночи дошла очередь до моргов. Александр Матвеевич нигде не значился.

К утру он так и не появился. Не сомкнувшая глаз старушка отправилась в милицию. Там ее промурыжили пару часов, однако никакого заявления о пропаже человека не приняли.

Весь следующий день Татьяна Дмитриевна при помощи сверстниц-подруг занималась поисками исчезнувшего мужа.

Безрезультатно.

Местные мильтоны так и не принимали у отчаявшейся женщины заявления, отделываясь то глумливыми шутками, то выражениями деланого сочувствия и успокаивающими тирадами.

К утру второго дня женщина, всей своею жизнью воспитанная на идее, что если правда в нашей стране и есть, то найти ее можно только в Москве, вылетела в столицу.

В Москве она уже побывала в приемной МВД и у адвоката. Министерские, судя по всему, дали вздрючку ребяткам из горотдела города Н. – и это было хорошо. Адвокат заявил старой леди, что данное дело не его прерогатива, и (видимо, чтобы отделаться) посоветовал бабуле обратиться к частному детективу.

И тогда Татьяна Садовникова, крестница и тезка старушки, навела пожилую леди на меня.

«Что ж, спасибо тебе, Танечка, – скептически подумал я, – век не забуду».

* * *

Кофе, со сливками и без, был выпит. Старушка выжидательно смотрела на меня.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, – осторожно спросил я, – какими заболеваниями страдал ваш супруг?

– Соответствующими его возрасту, – с удивительным достоинством ответила старая леди.

– А именно?

– Повышенное артериальное давление. Варикозное расширение вен.

– Может быть, э-э, склероз?

– Вы хотите сказать, что Саша мог внезапно впасть в маразматическое состояние и забыть дорогу домой?.. Понимаю, вы, молодой человек, отрабатываете прежде всего самые элементарные версии… Что ж, как врач, наблюдавший Сашу все последние шестьдесят лет (за исключением, разумеется, его пребывания на фронте, в плену и сталинских лагерях), я вам отвечу: этот диагноз я бы назвала полностью несостоятельным.

– Могло ли случиться так, что ему внезапно стало плохо? И он, допустим, упал с пирса в воду?

– К сожалению, я не могу полностью исключить данную вероятность. Подобное может случиться даже с гораздо более юными людьми… Однако во время Сашиных прогулок на набережной постоянно находится преизрядное количество народу. Конечно, времена теперь такие, что homo homini lupus est[3], – однако трудно представить, чтобы ни один из многочисленных гуляющих не обратил внимания на падение пожилого человека в воду.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, а употреблял ли ваш супруг спиртные напитки?

– Вы, юноша, следуете изъезженной дорогой. Абсолютно те же вопросы – правда, в значительно более издевательском, по сути, тоне – мне задавали и в отделении милиции… Нет, нет, я вас, Павел, нисколько не виню – вы стараетесь исключить очевидное и не хотите обидеть ни меня, ни Сашу… Должна заявить вам, что не могу себе представить Сашу, где-то вне дома распивающим спиртные напитки… За все время нашей совместной жизни подобного не случалось, наверное, ни разу… Фронтовые сто граммов или трофейный шнапс я, конечно, не имею в виду… Нет, Павел! Саша мог выпить дома, в честь именин, Нового года или приезда детей, бокал – в крайнем случае два – хорошего вина… Но это все, что он себе позволял… Еще раз повторяю: я не могу представить себе его распивающим вне дома, с какими-нибудь мужичками…

– Кто наследует квартиру после вашей кончины? – быстро спросил я, надеясь сбить старушку с уверенного тона.

– Наша дочь, – с прежним невозмутимым достоинством отвечала старая дама. – Сейчас они вместе с мужем находятся в длительной заграничной командировке, во Вьетнаме. Я говорила с ней вчера по телефону.

– А не допускаете ли вы мысли, что у вашего мужа была… – я тщательно подбирал слова, – что он мог… уйти… к другой женщине?

– Саша?.. Мне, конечно, горько об этом даже подумать… Правда, говорят, жены все замечают последними… Но, молодой человек, я передумала за последние четыре дня о многом… Что только не придет в голову в подобной ситуации… Но я уверена: даже если бы вдруг мой Саша решил предпочесть меня кому-то (но у меня, конечно, нет ни малейших оснований подозревать его в измене!), он бы никогда не покинул меня настолько по-подлому, трусливо… Саша, знаете ли, настоящий мужчина – во всех своих проявлениях…

– Были ли у Александра Матвеевича враги? Чем он занимался до выхода на пенсию?

– Враги?.. Не думаю… Недоброжелатели – возможно… Но не настолько серьезные, чтобы желать ему или мне серьезных неприятностей… До выхода на пенсию он был строителем. Сперва прорабом, затем инженером… Враги, знаете ли, у него остались в прошлом – на фронте и в лагерях… И почему-то мне кажется, что он их всех пережил… И знаете, молодой человек, почему? Потому что Саша всегда был человеком очень жизнелюбивым. И совсем независтливым…

– А скажите, имелись у вашего супруга свои, независимые от вашего семейного бюджета, деньги? Мог он их взять с собой на прогулку?

– Собственная, как это говорят сейчас, заначка у Александра Матвеевича всегда имелась… И сейчас, наверно, тоже была… И он свои деньги носил, конечно, с собой… Помню, году в восемьдесят пятом его даже ограбили: вытащили из кармана в троллейбусе двести рублей. Большие деньги по тем временам!.. Ах, Сашенька, он такой доверчивый: таскал деньги в боковом кармане брюк – вы представляете, Паша?

* * *

Мне ничего не оставалось, кроме как вылететь в приморский город Н.

Дело мне представлялось совершенно тухлым. Шансов на его раскрытие было крайне мало. Прошло пять дней. Все возможные следы улетучились… Портовый город, море, восьмидесятилетний старик… Я почти не надеялся найти его живым либо мертвым… К тому же понимал, что, конечно, вряд ли мне удастся хотя бы покрыть свои затраты по данному делу…

Однако… Эти молящие глаза старой дамы… Внушающее уважение достоинство, с коим она держалась и несла свое горе… Ее чистая, ни Эросом, ни Мамоной не подхлестываемая любовь к исчезнувшему супругу… К тому же я почему-то очень понимаю советского поэта, который писал: «Простите меня: я жалею старушек, но это единственный мой недостаток…»

Словом, я взял билет на первый же рейс в Н.

* * *

Я остановился в гостинице рядом с набережной.

В первый же вечер я вышел на прогулку по маршруту, которым каждый день следовал старик.

Несмотря на ветреный июньский день, на набережной в предвечерний час было полно народу.

Прогуливались старички.

Поспешали подростки.

На лавочках, повернутых лицом к морю, устраивали симпозиумы старушки.

Из зарослей тамариска доносилось молодецкое ржание. Тройка парочек и три хачика зябли в открытом ресторане «Алые паруса» на палубе бригантины.

Лес удочек нависал над канализационным стоком.

Отдыхающие с обиженными на погоду лицами фотографировались на фоне якорей на постаменте.

Бухту бороздили буксиры и одинокий прогулочный катер. В доках и у причалов стояли суда. Над ними, несмотря на поздний час, трудились краны. В бухте плескались мелкие грязные волны.

Я последовательно обошел все заведения, имевшиеся на набережной.

Я побывал в кафе «Алые паруса». Затем поговорил с фотографом с «Поляроидом» наперевес, скучающим близ якорей (главной, видимо, достопримечательности города Н.). После – с продавщицей кваса в пуховом платке. Потом – с разбитными продавщицами магазина «Дары моря». Затем – с рыболовами.

Всем опрашиваемым я предъявлял фото Александра Матвеевича, которым меня снабдила его жена. Дедуля на нем выглядел худым, бодрым, веселым, любимым и любящим. (Не знаю, как два последних обстоятельства могло передать обычное фото, но тем не менее он выглядел именно таким.)

Продавцы, официанты, разливальщица кваса и удильщики камбалы узнавали дедушку. Все ж таки он прохаживался одним и тем же маршрутом каждый вечер. Многие уже знали, что он исчез. Однако никто ничего толком не мог сказать о трагических (возможно) обстоятельствах его последней прогулки.

Пароходы в доках и буксирчики, бороздящие бухту, зажгли огни. Ветер усиливался. Набережная обезлюдела. Нехотя, вполнакала, на ней вспыхнули светильники.

Я решил слегка расширить круг поисков.

На пустынном бульваре, расположенном перпендикулярно набережной, первые этажи сталинских домов занимал ряд магазинчиков. В первом из них я увидел в витрине флаконы от «Кристиан Диор», «Шанель», «Кензо» и «Хьюго Босс». Второй магазин кичился вывеской «Эксклюзивная мебель из Испании». Рядом помещался парикмахерский и косметический салон «Жан Диманш». Наконец, четвертый магазин назывался просто: «Золотые изделия».

«Видимо, это местная Пиккадилли… Или – Столешников переулок, или – улица Риволи…» – подумалось мне.

Ни единый посетитель не нарушал горделивое одиночество дорогих магазинов. Ни единого человека не наблюдалось в полутемной перспективе широченного бульвара. Где-то вверху шумели от морского ветра тополя в три обхвата, беленные по пояс. Под их кронами было совсем темно. Рядом с деревьями угрожающе темнели кусты тамариска.

Повинуясь неожиданной идее, я завернул в магазинчик «Золотые изделия». Он был пуст. Продавщица, перебиравшая что-то сверкающее в витрине, оторвалась и недовольно крикнула мне:

– Мы уже закрываем!

– Я на минуту.

Я подошел к прилавку. Продавщица воззрилась на меня с недовольной миной. Очевидно, из-за ее ледяного взгляда (способного, наверное, разрезать на кусочки бриллиант) я не стал предъявлять барышне фотографию исчезнувшего. Напротив, я приблизился к ней и произнес следующий текст:

– Слышь, сестренка!.. Я тут к вам с Москвы приехал. На два дня. К ребятишкам по делам… Мне бабе моей надо, типа, компенсацию привезти… Чтоб не трындела, что я ее бросил… Ты, сестренка, покажь мне чего-нибудь дешевенького, тыщ на двадцать деревянных?.. Какой-нибудь рыжины с брюликами?.. На один каратик?..

Продавщица смягчилась, но только слегка. Проговорила нехотя, словно каждое ее слово тоже мерилось на караты:

– Я кассу уже сдала. Завтра приходите.

– Да у меня дела целый день.

– Вечером приходите. Мы до девяти.

– Да?.. – Я посмотрел на часы: без трех минут девять.

Девушка остро зыркнула глазами в сторону моих часов. Мой позолоченный хронометр на первый взгляд мог потянуть тыщи на три долларов. На второй взгляд, правда, становилось очевидно, что стоит он не дороже двухсот «зеленых» (что соответствовало действительности). Однако второй раз продавщица посмотреть не успела.

– Ну ладно, подруга… – протянул я. – Завтра в такое же время… Точно зайду. Ты уж подбери мне, чего на твой вкус покрасивей. А то Машка меня на порог без подарочка не пустит.

В глазах продавщицы мелькнула зависть к неведомой ей (и, признаться, мне самому) Машке.

Когда я вышел из «золотого» магазина, на бульваре было ни зги не видно.

Остаток вечера я провел в номере поганой гостиницы «Черноморская» за двумя бутылками поганого пива «Черноморское».

* * *

Следующий день прошел для меня в хлопотах – отчасти небесполезных.

Я посетил горотдел милиции. Меня там приняли, из уважения к моему ментовскому прошлому, с пониманием. Я поговорил с двумя операми и изучил сводки происшествий по городу за последние два месяца.

Затем я навестил горбольницу. Там я узнал – в числе прочей, нисколько не нужной мне информации, – что в день, когда исчез старик, в тамошнем травматологическом пункте побывал довольно-таки любопытный пациент.

К сожалению, по адресу, указанному в амбулаторной карте этого пациента, меня встретил домик, наглухо запертый на замок. Соседи проинформировали меня, что его хозяин не появляется дома уже около недели.

Потом я посетил свою клиентку – старая леди сегодня вечером вернулась из Москвы поездом. Это был обыкновенный визит вежливости, ничего больше. Татьяна Дмитриевна выглядела по-прежнему гордо, однако на глаза ее куда чаще, чем в моем московском офисе, наворачивались слезы. Напряжение и горести последней недели все-таки сказались на старушке.

Наконец, уже под вечер, я предпринял осмотр пустынного бульвара, прилегающего к набережной. После двух часов напряженных поисков, которые произвел в густой траве под тополями и в зарослях тамариска, я наконец обнаружил нечто интересное.

То была трость из лакированного дерева с выгравированным на рукоятке вензелем: буквами «А» и «М». На набалдашнике трости я обнаружил бурое пятно.

* * *

Без четверти девять того же вечера я входил в магазин «Золотые изделия».

Знакомая мне продавщица одарила меня улыбкой – копеек этак на пятьдесят.

– Ну, сестренка, чего там мое рыжье? – без долгих предисловий сказал я. – Показывай, а то у меня самолет.

Девушка вывалила на прозрачный прилавок пару-тройку колец и серег.

Довольно быстро я выбрал одно из колец. Примерил себе на мизинец. Расплатился из перетянутой резинкой пачки «пятихаток».

Спустя семь минут я вышел на глухой полутемный бульвар. Высоко в стремительно чернеющем южном небе шумели под морским ветром тополя.

Я минуту постоял на крыльце магазина и решительно двинулся в самую глушь бульвара.

* * *

Сзади меня, в темных зарослях тамариска, слышался осторожный треск сучьев. «Следопыты хреновы», – подумалось мне.

Впереди на темной пустынной аллее вдруг возникла внушительная мужская фигура.

В тот же самый момент я услышал сзади уже не скрывающиеся азартные шаги. Я выждал секунду. Шаги и горячее дыхание оказались за самой моей спиной.

Я не люблю, когда меня бьют чем-нибудь тяжелым по голове (это мешает мне размышлять в ходе дальнейшей детективной практики). Поэтому я резко повернулся. На меня сразу налетали двое парней.

Первого я ударил носком ноги в коленную чашечку. Через полсекунды достал второго ударом в переносицу. Первый скорчился, беззвучно захватал губами воздух, схватился за колено и повалился на бок.

Что случилось со вторым, я не заметил, потому что повернулся к третьему – тому, что встречал меня посреди темной аллеи. Но того только пятки сверкали. Самый шкафоподобный (и самый, как оказалось, благоразумный из нападавших) улепетывал, словно лось, через заросли тамариска.

Я повернулся к любителям атаковать с тыла. Первый корчился на земле. «С-с-су…» – хрипел он. Видать, мой удар по его коленной чашечке оказался столь силен, что он не мог договорить самого элементарного ругательства. Второй, получивший по переносице, отделался, видимо, легче. Когда я повернулся к нему, он совершил полный поворот кругом и прыжками ускакал в глубь кустов. На его нечисто выбритой башке я успел заметить белеющий в ночи пластырь.

Почему-то мне показалось, что это был тот самый пациент, который в ту ночь, когда исчез старик, обращался в травмпункт местной больницы. Я успел подумать также, что пластырь на его забубенной головушке имеет некоторое отношение к трости с монограммой «А.М.», найденной мною сегодня в кустах поблизости от «золотого» магазина.

Поскольку двое грабителей ретировались, мне оставалось работать с поверженным третьим.

– Дружки-то твои тебя бросили, – довольно миролюбиво сказал я и перевернул противника на живот. Затем взял его руку на простой болевой прием.

– Пусти, сука!! – Дар речи наконец вернулся к подонку.

– Сейчас отпущу, – сказал я. – Я не мент. Ты мне на хрен не нужен. Ты мне только скажи, где старик.

– Не знаю я никакого старика!! – неискренне закричал противник.

Я завернул его руку за спину чуть покруче.

– На счет «три» я ломаю тебе, говнюк, мизинец. А на счет «пять» – руку, – пообещал я. – Время пошло. Раз… Два…

Одновременно я еще сильнее заломил его руку и увеличил угол наклона его пальцев относительно кисти.

– А-а!!! – заорал урод. – Больна-а-а!..

– Будет еще больней, – пообещал я. – Где старик?

– Не знаю я никакого старика!

Что-то у него в руке хрустнуло.

– А!!!

– Я тебя отпущу, сучара, только скажи, где старик.

– Увезли…

– Куда?!

– Мы увезли его по дороге в Г***. Там бросили…

– Живого?!

– Да. Пусти!

– Зачем же вы его, волки, увезли?

– Он Мишку ранил… Тот в нашу больницу поехал… Мы не хотели, чтоб старик Мишку в больнице увидел…

– Где конкретно бросили старика?!

– На шестнадцатом километре… У смотровой площадки…

– Он был жив?

– Да жив, жив!..

– Ну, смотри, падаль: если вы его убили – я тебя лично за яйца подвешу… Пшел вон!

Я от души пнул грабителя ботинком под ребра и быстро пошел прочь.

Кому-то мои методы расследования, возможно, показались бы негуманными. Я думаю, их не одобрили бы ни сама старая леди, ни ее супруг. Но мне было наплевать на это.

Лишь бы дедуля оказался жив.

* * *

В районную больницу города Г*** – курортного поселка в двадцати километрах от Н. – мы вместе со старушкой примчались уже в половине одиннадцатого. Дорогой в такси я рассказал ей, что произошло.

В палате на восемь коек кто-то храпел, кто-то слушал радио, кто-то шелестел газетой.

Наш старик с забинтованной головой лежал на высоких подушках. Рука его тоже была на перевязи. Старик строго смотрел прямо перед собой.

– Сашенька! – Старушка бросилась к нему от самой двери. Ее прыти могла бы позавидовать любая младая любовница.

– Танечка!! – просиял старик.

– Сашенька! Да что ж ты со мной делаешь!..

– Танечка! Ты наконец-то пришла ко мне…

Я не стал мешать трогательной встрече влюбленных и вышел покурить в коридор.

Когда спустя двадцать минут я вернулся в палату, строгая Татьяна Дмитриевна сидела на койке в изголовье старика и допрашивала его:

– Зачем ты пошел в этот магазин?

– Но у нас же свадьба, Танечка… – оправдывался старик. – Бриллиантовая… Я покупал тебе колечко. Я ведь знал, что ты мне в подарок свое кольцо готовишь…

– Ну и где теперь оно, это твое колечко?

– Отобрали мерзавцы… Маху я дал…

– «Маху дал»! Ты как ребенок, Саша, ей-богу! Ну что ты натворил! Эти охламоны могли бы насмерть убить тебя!

– Ничего, я тоже им задал перцу! – браво говорил старик. – Будут знать морской порядок!..

Мужички в палате с любопытством прислушивались к разыгрывающейся на их глазах сцене из мыльной оперы.

– Татьяна Дмитриевна, можно вас на минутку? – попросил я от двери.

– Да, Пашенька!..

Старая леди легко вскочила и вышла вслед за мной в коридор.

– Вы бы спросили дежурного врача, как его состояние, – сказал я. – Все-таки такой стресс…

– Да-да, Пашенька, – послушно ответила Татьяна Дмитриевна и по-молодому упорхнула куда-то по коридору.

Я вошел в палату. Подошел к кровати деда.

– Так это ты меня нашел? – браво поблескивая глазами, спросил дедуля.

– И не только вас, – усмехнулся я. – Колечко ваше тоже.

Я достал из кармана кольцо, купленное пару часов назад в бандитском магазинчике «Золотые изделия». Положил его деду на тумбочку.

– Спасибо, хлопец, – проговорил дед.

– Да не за что, – бросил я, развернулся и вышел из палаты.

Самое время было покинуть старичков по-английски.

* * *

Полночи я писал объяснение в горотделе милиции города Н.

Потом мы с мужиками – дежурными ментами распили ноль пять «Столичной». Все-таки я помог им раскрыть три «висяка», связанных, как оказалось, с магазинчиком «Золотые изделия».

Утренним рейсом я улетел в Москву.

Странно, но мне не жаль было ни потерянного времени, ни денег.

Ни тем более того кольца, что я подарил дедуле.

Все равно никто с этим кольцом в Москве меня не ждал.

Евгения Михайлова

Птичка

Он был внучатым племянником известного классика. По линии его двоюродного брата. Был похож на важного седого льва. Царственное поведение, раскатистый голос, покровительственная усмешка в небольших светло-серых глазах. О таком внешнем величии его гениальный предок, наверное, даже не мечтал. Собственно, предку это и не требовалось. Были другие достоинства. А Валерий Игнатьевич, похоже, считал, что ему всегда светит звезда знаменитого предка. Он мог заниматься чем угодно, но неизменно оставался великим. Как будто только для того и жил, страдал, писал его не особенно счастливый родственник, чтобы Валера почивал на лаврах.

Я тогда работал помощником оператора на телевидении. Подрабатывал осветителем и фотографом в театрах по мелким договорам. Как-то приятель сказал:

– Есть работа для тебя. Раз в неделю вроде. Мужик выпускает какой-то журнал о культуре и открыл маленький самодеятельный молодежный театр. Раскручивает его. Ему нужен осветитель, декоратор и фотограф, желательно в одном лице. Платить обещает нормально. Позвонишь?

– Давай телефон.

Так я познакомился с Валерием Игнатьевичем Корецким, универсальным творцом. Он был когда-то мастером на заводе. Открыл при своем предприятии театральную студию. Тут у него случилось какое-то приличное наследство. Корецкий все вложил в журнал и театр. Стал величать себя писателем, драматургом, режиссером, а театр – народным. Назвал его «Алые паруса». Наладил контакты с прессой, для чего и понадобились пиарные снимки. Для спектаклей нужны были профессиональные осветитель и декоратор. А мне требовались деньги.

Пообщались мы плодотворно. Моих пауз в штатной работе как раз хватало на все идеи Валеры. Он подготовил образец договора, обозначил там скромную, но приемлемую сумму. И добавил:

– Это только начало. А потом, как поставим дело, с этого стола польется на тебя золотой поток.

Я уже понял и его, и то, что имеет смысл относиться ко всей этой фанаберии с юмором. Хотя в близком контакте мужик оказался простым и адекватным. При всех своих закидонах. Ему было под пятьдесят, мне тридцать, но он сразу пожал мне руку и сказал, чтобы я называл его без отчества и на «ты». Иначе не получится сотрудничества на равных. А он работает только с друзьями, а не с подчиненными.

Для начала Валера позвал меня на генеральную репетицию спектакля. Это был, конечно, «Гамлет». Встретил на следующий день вечером у одноэтажного здания в арбатском переулке. Дом был нежилой, бывший офис, считался заброшенным и аварийным. Валера сумел взять его в аренду и сделал вполне себе симпатичный, почти настоящий театр. Когда мы шли по зрительному залу к сцене, он говорил мне:

– Есть у меня прима. Тоже непрофессиональная актриса. Из тех, которые от бога. Образованием только портить. Ты сразу поймешь. Она Офелия. Держи ее постоянно в фокусе. Крупные планы. У меня серьезные идеи по ее раскрутке. Планирую заинтересовать и кинорежиссеров.

Он уселся за столик перед первым рядом, дал команду. Занавес подняли. Я ходил по залу, искал места для съемки, присматривался, где и как поставить свет. И делал пробные снимки. Когда увидел через объектив лицо Офелии, сразу сказал себе: «птичка». У девушки было узкое лицо с длинным и острым носиком. Глаза тоже как у птицы: круглые, беспокойные, вопросительно-настойчивые. Скоро я узнал, что Таня Васильева и по жизни такая же, как в роли Офелии. Нервная, возбудимая, слишком громогласная, требовательная, мнительная и немного сумасшедшая. С ролью она страшно пережимала. Меня временами даже передергивало. Посмотрел на Валеру – он довольно улыбался. Ну, хозяин – барин. Лишь бы ему нравилось.

Я держал ее в фокусе на репетиции, на спектакле. Вскоре мы провели с ней большую интерьерную фотосессию в помещении моей студии на ТВ. Валера восторгался результатом. И было чем, скажу я вам. Я сам накрасил Птичку, выбрал для нее наряды у нашего костюмера. Открыл в ней чувственность, страсть, тоску, полет и мечты. Короче, Сара Бернар отдыхает. Когда это опубликуют, она точно получит предложения в кино. Но я бы посоветовал будущим режиссерам, чтобы озвучивал ее кто-то другой. Голос, как ни крути, противный. Пронзительный и негнущийся. И насчет того, что образованием такой самородок только портить, с этим Валера пролетел. Я бы первым делом попросил профессиональную актрису давать ей уроки даже не мастерства, а управления собственными голосом, языком, руками и ногами. Сказал об этом Валере, он сначала встал на дыбы, потом согласился.

В прямом контакте и Птичка оказалась простой, неплохой девкой. Она закончила какой-то техникум, пришла работать на завод, где Валера был мастером. Он ее еще там заметил, узрел глубоко спрятанный талант и потащил за собой по жизни. Мне сдается, что все его идеи со студией и театром были связаны главным образом с Птичкой. У его предка тоже имелась муза. Так что Валера ориентировался на то, как бывает у великих людей. На момент нашего знакомства Валера устроил Птичку к своему знакомому секретаршей. В какую-то непыльную контору, откуда она могла уходить, когда хочет и сколько влезет.

В общем, мы начали плодотворно и плотно сотрудничать. Деньги по договору я получал, о золотом потоке пока не было речи.

Однажды мы с Валерой шли из театра по переулку, я тащил сумку с аппаратурой. В кармане куртки зазвонил телефон, я хотел его быстро вытащить, он у меня загремел на плитку и развалился. Валера сочувственно слушал, как я чертыхаюсь. Потом заметил:

– Смартфончик у тебя был так себе. Версия допотопная. Можно сказать, скончался своей смертью. У тебя финансовые проблемы?

– Есть, конечно. Мама, ее астма, врачи сказали жить на свежем воздухе. Влез в кредит, купил маленький теплый домик. И начались проблемы. То машина сломается, то холодильник полетит, теперь вот этот мой верный придурок-смартфон. Там контактов и файлов на километры.

– Ты живешь один? – спросил Валера.

– Теперь, когда маму перевез, – да.

– Слава, – Валера задушевно взял меня за локоть, – я был в твоей ситуации, понимаю все трудности. Знаю, как важен любой регулярный, самый маленький доход. У меня к тебе еще одно предложение. Но это не для огласки и договора. Это в любом случае должно остаться нашей тайной, согласишься ты или нет. Короче, у меня есть жена и любимая девушка. Мы с ней даже появляться в публичных местах не можем. Ты же понимаешь – с моим именем. И встречаться нам негде. Я снимал квартиру, жена выследила. Короче, меня устроили бы оговоренные и оплаченные часы в квартире друга, когда тот на работе. И такого друга до сих пор у меня не было.

Я согласился не из-за денег. Просто не смог отказать человеку в таком драматичном положении. Любовь. Никто не застрахован. В том, что любимой девушкой является Птичка, я даже не сомневался. У Валеры просто времени не было на кого-то еще.

В день их первого свидания в моей двухкомнатной квартире у Измайловского парка я с утра забросил Валере дубликат ключа от входной двери, подробно объяснил, как ехать, написал код домофона.

– Соседи по площадке днем дома? – спросил он.

– Тетя Маша из квартиры рядом дома, когда не выходит в магазин. Надя и Толя из квартиры напротив работают, но у них бывают выходные на неделе. Я подумал: если спросят, кто вы, говори, что мои родственники. Приехали из Подмосковья на обследование в больницу. Будете заходить – отдохнуть, чаю выпить.

– Умница, – хохотнул Валера. – Не бойся, не подведу. Воображение у меня хорошее, с людьми умею общаться. Сумма прописью будет лежать в тумбочке у кровати. Есть тумбочка?

– Да. Как чувствовал, что именно для этого пригодится.

– Люблю твое чувство юмора, – заключил Валера.

Накануне вечером я, как мог, убрал в квартире, утром поменял постельное белье. Открыл почти пустой холодильник: две пачки пельменей, кусок колбасы и бутылка минералки. Но вопрос угощения не обговаривался. Если они еще и есть собираются, пусть возят с собой.

Валера позвонил мне на работу часов в семь. Голос был расслабленный:

– Мы ушли, Слава. Все прошло ок. Соседей не встретили. Спасибо тебе. Можешь возвращаться домой. Насчет следующего раза договоримся. Извини, убрать не успели.

– Да ладно, – сказал я.

Интересное кино получается. Теперь мне будут говорить, могу ли я ехать домой. Ничего страшного, конечно. Даже наоборот. Я почувствовал себя свободным. Хорошо человеку, которого дома не ждет ревнивая жена, а между делами не надо тащить в чужую квартиру истеричную и наверняка тоже ревнивую Птичку.

В тот вечер моя квартира встретила и меня, как постороннего. Незнакомый дух, две чужие бутылки из-под вина. Одна пустая, в другой что-то плещется. Тарелки с остатками еды. Кровать со смятым бельем, в тумбочке две бумажки. Моя мама ни за что не поверила бы мне, если бы я сказал, что за день два раза поменял постельное белье. Теперь придется тащиться в прачечную. Но я, само собой, никогда не назову маме причину. Сам не знаю, почему мне было так неприятно. Люди знакомые, симпатичные, чистоплотные. Я – не самый брезгливый человек. Просто непростое это ощущение: у тебя перед глазами чья-то вывернутая наизнанку жизнь. Ничего, привыкну. Я открыл все окна настежь, допил вино из их бутылки и доел королевские креветки, которые остались в кастрюле. Долго мылся, как будто смывал чужую любовь. Вырубился в ту ночь быстро, проснулся с мыслью: а не хочу я, чтобы они сюда ходили. Оно мне надо? И тут позвонил Валера:

– Доброе утро, Слава. Ну как, все в порядке?

– Да есть последствия, – промямлил я. – В смысле пришлось убирать.

– Так мы же все живые, взрослые люди, – объяснил Валера. – Но в принципе все нормально? Уговор в силе?

– Конечно, – сказал я.

– Отлично. Скажу тебе, когда следующий раз.

Проблемы начались очень скоро. Как-то вечером, когда я открывал дверь квартиры, вышла соседка тетя Маша.

– Слава, должна тебе сказать. Я просто не знала, что делать. К тебе тут люди ходят.

– Да, это мой дядя с дочерью из Подмосковья. Она обследуется в московской больнице, они тут отдыхают.

– Да, он мне так и объяснил. Но дело в том, что сегодня девушка сильно кричала.

– То есть как? Ругалась, стонала, плакала?

– Я даже не поняла. Вроде все вместе. Я испугалась. Даже позвонила в дверь: может, ей плохо, нужна помощь. Но они не открыли. Недавно вышли, нормально пошли к машине. Я не стала спрашивать. Но, думаю, Славе надо сказать.

– Правильно, что ничего не сказали им. Деликатная ситуация: человек болеет. Я уточню. Спасибо.

Уточнять я, конечно, ничего не стал. Подумал и решил, что Птичка и в любви переигрывает. Крики и стоны страсти. Не своя квартира, не свои соседи: ори – не хочу.

Вот с этого момента вечер, так сказать, перестал быть томным. Я даже во время работы не мог выбросить из головы мысль о том, что они еще у меня там учудят. Готовился к разговору с Валерой и обреченно понимал, что он меня уболтает, заставит признать: у нас нет выхода. Именно так: у нас. Не то чтобы я самый слабый человек, но лидерство Валеры признал сразу, по умолчанию. Наверное, в нем и в самом деле было какое-то величие как наследство даровитого предка. Других особых талантов я в нем так и не обнаружил. Его пьесы, режиссура, статьи – все это было на уровне приличного графоманства. А человек необычный, точнее не выражусь. Но даже в страшном сне мне не могло присниться, насколько необычный.

Вскоре меня вечером поджидали уже все соседи с площадки.

– Старик, – сказал спокойный увалень Толя, – может, ты не в курсе. Но с твоими родственниками что-то происходит. Девушка так вопила и убивалась сегодня, что у меня мороз по коже. Полицию в твою квартиру я, конечно, не стал вызывать, но дверь чуть не вышиб. Тетя Маша говорит, что она от чего-то лечится. Ты не знаешь, от чего именно? Если, к примеру, что-то серьезное и психическое, то как бы они нас всех не спалили. Ты понимаешь, о чем я? Мы не лезем в чужие дела. О себе заботимся.

– Понимаю, конечно, – постарался беззаботно сказать я. – Нет, не психическое. Подозрение на опухоль, знаете, как это бывает. Люди нервничают. И я забыл сказать вам самое главное. Таня – актриса в самодеятельном театре. Скорее всего, они просто репетируют ее роли. Чтобы отвлечься от болезней. Но я обязательно уточню.

– А, – протянул Толя. – Тогда другое дело. Театр – это может быть. Похоже. И как ее там терпят. Это же ужас что такое.

Я и после этого долго не мог решиться на разговор с Валерой, понимая, что начнутся интимные подробности, которые мне сто лет не нужны. Но тут случилось вот что. Как-то вечером стал, как нанятый, менять после них белье на кровати и обнаружил на простыне откровенные пятна крови. Меня бросило в дрожь. Вдруг тут садо-мазо, и это в лучшем случае? Что в худшем? Да двойной суицид могут репетировать свихнувшиеся психопаты. У них же ни выхода, ни будущего, как он мне не раз говорил. Но я тут при чем? Я подписывался на скромную подработку, а не на такой страх божий. Мама может приехать, мне надо хотя бы ради этого со всем покончить.

В общем, я решился. Выбрал момент, когда мы вдвоем обсуждали оформление нового спектакля. Сказал, что соседей беспокоят крики, я странные следы обнаружил на постели. Не хотелось бы, мол, лезть, но…

Валера долго и картинно курил. Обнадеживало уже то, что не отмахнулся сразу, никаких шуточек и намеков, никаких «мы взрослые люди». А потом заговорил:

– Понимаешь, Слава, я не сразу решился включить тебя в нашу драму. Только когда почувствовал в тебе родную душу. Извини за пафос. Все очень непросто на самом деле. Я когда-то взял на себя ответственность за судьбу одаренной, ранимой и трогательной девочки. Полюбил. Старался ее оградить от слишком больших потрясений. А в результате мы оба оказались в беспросветном тупике. Таня с самого начала знала, что я никогда не оставлю жену. Но ты уже понял, что она за человек: страстный, гордый, нетерпимый, ревнивый. И она выскочила замуж за большого мерзавца. Он издевался над нею. Я все взял на себя, развел их, вытащил ее из его лап. Нашел возможность дать ему понять, что если будут преследования, он сядет. Сейчас она живет в одной квартире с какой-то деревенской теткой, которая поселилась у них после смерти матери. Такое существование для девушки, которой нужно пространство для развития, мыслей, отдыха, – мука. Безвоздушное пространство. А я каждый вечер уезжаю к своей благополучной жене, в свою большую квартиру. Ты понимаешь, что чувствует Таня? Могу ли я затыкать ей рот, когда она высказывает свои чувства? Да, рыдает, кричит, взывает. Сердце мне рвет.

– Валера, я все понимаю про Таню и твое сердце. Просто у соседей тоже есть уши и сердца. Это проблема. Моя проблема, я не давал на нее согласия. Да и кроме соседей… Вот я обнаружил следы крови на простыне. Вы ничего такого не практикуете? Никаких садо-мазо?

– Да нет. – Валера даже не смутился. – Не бери в голову. То есть всегда говори о таких вещах. Оплачу издержки. Просто выбрасывай белье. Это наша страсть… Мы не выдерживаем ее критические дни. Как многие. Ты же взрослый мужчина.

Да, взрослый мужчина. И потому должен за кем-то подстирывать эту гадость, не понесу же я так в прачечную. И эти слова «ты всегда говори». Всегда! Я был в отчаянии. Я хотел и не мог послать все к чертям. Родная же душа, блин. И мои проблемы такие маленькие по сравнению с их великими трагедиями.

Теперь у меня есть такой опыт. Если ты попадаешь в густой туман, застреваешь в нем, думаешь, что не сможешь выбраться, но уже нечем дышать, – значит, приближаются перемены. Значит, рухнет на тебя избавление. И вот оно может оказаться настоящим кошмаром, по сравнению с которым вопли и пятна – смешная ерунда. Скоро я скажу себе: никогда, дурень, не торопи перемены.

Первой неожиданной новостью оказалось то, что Валера не занял Птичку в очередном спектакле. Не просто не главная роль, а вообще ничего. Объяснил мне необходимостью дать ей отдых. Был в этом совершенно прав. Но я подумал, что Птичка от такого отдыха может совсем с ума сойти. Они теперь виделись не каждый день в театре. И гораздо реже ездили ко мне.

А через пару недель был день их свидания. Обычный будний день с дождем, ветром и мокнущими в лужах желтыми листьями. Валера сообщил мне об этом утром, когда я был на работе в студии. Они с Птичкой поехали из театра ко мне, как обычно, в три часа дня. В семь Валера мне позвонил, сказал, что они вышли, я могу возвращаться домой. Голос его показался мне странным: то ли расстроен, то ли плохо себя чувствует. Я вошел в свою квартиру и обреченно выругался. На этот раз все вообще было вверх дном. На кровати все скомкано, одеяло на полу. Разбита мамина любимая чашка. Вывернуто на пол содержимое аптечки. Пахнет сердечными каплями. Видимо, у нее была истерика, и он ее отпаивал в честь моих соседей. Или сам уже допрыгался до инфаркта.

Я был очень голоден, но когда вошел в кухню, понял, что мне в горло кусок не полезет. Начал большую уборку. Поднял одеяло – и меня качнуло. На полу не пятно, а просто лужа крови. Бросился звонить Валере, чтобы потребовать две вещи. Первое: пусть скажет, в чем дело. Второе: пусть вернется и уберет. Его телефон был недоступен. Помыл пол как получилось: у нас старый паркет со щелями. Прибрал, поменял белье, ужинать не стал, выскочил в магазин, купил бутылку водки. Выпил ее почти залпом, беззвучный тост был один: «За то, чтобы в последний раз». За то, чтобы перестать быть тряпкой и положить всему конец. Возможно, не только этим свиданиям, но и сотрудничеству с Валерой в принципе. Бойтесь своих желаний и тостов: они сбываются.

На следующий день Птички в театре не было, репетировали ту пьесу, в которой она не занята. Мы с Валерой обсуждали рабочие вопросы. Одни не оставались, поговорить было невозможно, да и не было у меня на это сил. Он выглядел очень плохо, был чем-то озабочен, постоянно куда-то звонил. Мы засиделись допоздна. Когда все разошлись, он сразу сказал мне, как будто ждал, когда мы останемся одни:

– Боюсь, что-то случилось. Таня не отвечает на звонки со вчерашнего вечера. Она не пришла на работу, дома тетка бросает трубку.

– Ты говоришь, с вечера? У вас вчера что-то произошло? На полу была лужа крови.

– Произошло. Она была почти невменяемой. Требовала, чтобы мы поехали вместе ночевать в театр. Не хотела домой, грозилась убить себя, меня, мою жену. Бросилась на меня, стала душить. Мне пришлось ее ударить. Только так можно прекратить истерику. У нее слабые сосуды. Кровь хлынула из носа. Я вытащил ее из квартиры, сели в машину. Я думал, успокоилась. А она спросила: мы едем в театр или нет? Я ответил, что она едет домой. Таня выскочила на ходу. Еле успел затормозить. Останавливаться там нельзя. В общем, она побежала. Надеюсь, что домой. Но вот такая телефонная блокада. Наказывает меня, шантажирует, пугает. Может что-то выкинуть, как когда-то с замужеством.

Так прошло несколько дней. У Валеры потемнело лицо, глаза смотрели затравленно, он говорил мало, неохотно, ни во что не вникая. Сказал мне только, что ездил к Птичке домой, позвонил в квартиру, тетка выглянула и захлопнула дверь перед его носом. А потом в театр пришли два полицейских. Сказали, что ищут Татьяну Васильеву по заявлению ее тети. Она не была дома с того самого дня свидания. На работе тоже не появилась, никому не звонила. Нас всех опрашивали: кто и когда видел ее в последний раз. Ну, и где, конечно. Ребята из группы сказали, что три дня назад они с Валерой уехали из театра, больше ее никто не видел. Ну а дальше был наш выход с Валерой. Пришлось все рассказать, тем более в театре это секрет Полишинеля. Все равно кто-то рассказал бы. Ну Валера описал, как и где они расстались. То, о чем я уже знал. Валера сказал и о том, что так уже было. Когда-то Таня обиделась на него, куда-то поехала и вышла замуж за первого встречного. Он оказался негодяем. Сейчас они в разводе. Полицейские ушли, попросили всех быть на связи.

Прошло еще дней десять. Я, конечно, не так переживал, как Валера. Но и надо мной висела неизбежность неприятной новости, последствия очередной выходки Птички. Вздрагивал от звонков. Решил: дождусь какой-то ясности и свалю от них с концами. Пусть мирятся на другой хате. А пока я послушно сидел часами рядом с Валерой после наших дел, поймав его умоляющий взгляд: не оставляй меня одного.

И случилось. Я даже не сразу въехал, с утра у всех переспрашивал в театре, надеясь, что это слухи, что неточно. Но все было точно, о чем нам и объявил следователь по уголовному делу. Его открыли по факту убийства Татьяны Васильевой, тело которой обнаружили под листвой в канаве на окраине Измайловского парка. Поздние грибники нашли.

Нас всех опять допрашивали, но уже с пристрастием. По всему получалось, что Валера видел Птичку последним, она исчезла после их любовного свидания в моей квартире. Нас с ним повезли в отделение для дачи показаний. Мои соседи сказали, что никто из них не видел, как Валера с девушкой в тот день уходили из квартиры. Но о странностях этих свиданий, конечно, сообщили. Крики, плач, шум. У меня был обыск. Следователь ползал по полу с лупой. В щелях между старыми паркетинами нашел следы засохшей крови. Взяли на экспертизу.

Осмотрели машину Валеры, устроили и у него в квартире шмон. В корзине с грязным бельем нашли белую рубашку с подозрительными пятнами, забрали. Взяли какие-то его ботинки. Жена Валеры показала, что муж в тот день вернулся очень подавленным и с тех пор в таком состоянии постоянно. Она сказала неосторожную фразу: «Эта женщина – проблема». Имела в виду, что Птичка испортила их жизнь. И только. Но следователь хмыкнул:

– А проблемы надо решать.

Валеру задержали по подозрению в убийстве любовницы Татьяны Васильевой. Я остался в статусе главного свидетеля. Следователь Сизов вошел в роль великого сыщика, Пуаро от сохи. Его страшно раздражало, что я мало говорил об отношениях Валеры и Птички, о своих впечатлениях. Я держался, чтобы не сказать лишнего во вред Валере и не послать этого типа с его маниакальными догадками. При этом пытался не сильно его злить. Они там все больные. Запросто обвинят в соучастии или каком-то пособничестве.

Короче, вот так кончилась моя маленькая миленькая подработка. Не успел я свалить вовремя и с концами. Пришел домой после очередного допроса, выжатый и перепуганный, если честно. Никогда не оказывался так близко с подобной бедой, не приближался вплотную к такой опасности. Посмотрел вокруг себя – и увидел один мрак. И еще так жалко было эту сумасшедшую и хорошую Птичку с ее любовью и страстями. А по Валере просто сердце ныло. Ну, какой он убийца, этот забавный и, в общем, чистый, инфантильный потомок классика, о существовании которого менты вообще не в курсе.

Ночью вскочил и бросился к телефону рыться в контактах. Я вспомнил мужика, с которым меня познакомили на фуршете после одной премьеры. Это был частный детектив, знакомая актриса сказала, что он вытащил ее из большой неприятности. И вообще свой человек. Вот, есть. Сергей Кольцов. Я дождался утра и позвонил.

Он так хорошо меня выслушал. О деле уже знал. Задал всего пару вопросов, спросил мой адрес, сказал:

– Узнаю все, что смогу. Вечером заеду.

Голос у него был спокойный, уверенный. У меня даже на душе потеплело. Я сказал:

– У меня есть немного денег. И Валера – не бедный. Я к тому, что мы расплатимся. Как у вас положено: на расходы и потом. За результат.

– Разберемся, – ответил Сергей. – Не держи пока в голове.

Он приехал ко мне даже раньше, чем обещал. Сел напротив меня за кухонным столом и сразу сказал:

– Дело очень серьезное. Улики все косвенные, но они плохие. У Сизова уже все сошлось. Ее кровь у тебя в квартире и на его рубашке. По времени была возможность. О мотиве и говорить нечего. Крики и плач, слова его жены. У тебя в подъезде видеокамера не работает, как водится. Никто из соседей не видел, как они уходили. Короче, для наших следователей это значит, что дело практически раскрыто. Этот Корецкий – мужик слабый, интеллигент, в стрессе, дожать его до признания, боюсь, не вопрос.

– Что же делать? – Я был в панике.

– Искать настоящего убийцу, – сказал Серега. – Единственный способ.

– Ты уверен в том, что это не Валера?

– Конечно, – сказал Сергей. – А пока я, как сумел, попытался объяснить Сизову, чтобы не сильно гнал к раскрытию. Намекнул на великого предка и ценность для культуры. Он не понял. Но ему позвонят из городского отдела по убийствам. Я с ними сотрудничаю. Возможно, запросят дело. С Валерой твоим я встречусь, посоветую, как себя вести. Тебя буду держать в курсе.

Сергею позвонили, он поговорил и встал.

– Это мой помощник – программист Вася. У него сейчас видеоматериалы со всех дорожных регистраторов по пути от твоего дома до Измайловского парка. Говорит, что-то мелькнуло. Женская спина в рыжем пальто, как у вашей Птички. Волосы распущенные, прямые. И машина рядом с ней остановилась. Это не машина Валеры. Вася пытается восстановить номер, там видно не все. Я поехал.

Серега уехал, и три дня от него не было ни слуху, ни духу. Я сам дергать его не решался. И каждую минуту чувствовал, как тает моя надежда. Как сжимается вокруг меня, моей жизни стальное кольцо. Это страшное слово «криминал». Это безнадежное слово «смерть». И тяжкая плита слова «тюрьма».

Наступило воскресенье. Было позднее утро. Я лежал, не спал – не жил. Неохота было шевельнуться. И тут позвонил Сергей:

– Разбудил, судя по голосу? Вставай, плесни в глаза холодной воды, выпей крепкого кофе. Короче, верни мозги в боевую готовность. Я еду. Буду через час.

До конца дней мне не стереть из памяти это утро. Сидел я вдвоем с нормальным, симпатичным мужиком. Он говорил спокойным голосом, смотрел яркими голубыми глазами и даже улыбался иногда. А я был погружен в такой крутой триллер, какой видел только в кино. Но тут речь шла о моем непутевом друге Валере, о несчастной приме Птичке, которую мне было так жалко. Речь обо мне, о целом куске моей жизни, после которого уже ничего не будет по-старому.

– Начну с плохого, – начал Сергей. – Валерий Корецкий собирается сделать признание в убийстве. Я долго с ним бился, прежде чем понял. Этот дурень уверен, что Птичку заказала его жена. Вроде бы она ему что-то подобное сказала. Я уточнил у нее, она сказала то, что думала: «Так должно было кончиться. Это справедливо». Его предположение нелепо, а идея искупить по тюрьмам свой грех безвкусна. Он точно потомок того самого классика? Надо перечитать. Мне он в школе нравился, но могли быть завиральные идеи. Тогда это было модно.

– Черт. Ты сказал ему, чтобы он не лез со своими идеями и подозрениями?

– Доступно. На пальцах. Совет, точнее, жестокое приказание одно: заткнуться совсем. Статья 51 Конституции РФ – подозреваемый имеет право хранить молчание и не свидетельствовать против себя. Он понял вроде.

– И что ты решил?

– Я решил и это сделал. Искал мотивы, вышел на преступника.

Перескажу коротко своими словами. Серега стал узнавать, кому после Птички останется ее квартира. Узнал, что дальняя деревенская родственница, которая там с ней поселилась, после смерти ее матери стала ругаться с Птичкой, требовала, чтобы та оформила совместную собственность. Вроде хотела еще кого-то из деревни притащить. Птичка, как водится, орала так, что все соседи были в курсе. Она не хотела жить в колхозе. Сережа порыл в направлении связей этой тетки, ничего не нашел. Но от нее самой узнал, что они с Таней никак не могли выписать ее мужа. Более того, она рассказала, что этот Гриша Марков женился и стал требовать от Птички, чтобы она прописала его жену. В общем, такие обычные советско-коммунальные дрязги по квартирному вопросу, который, как известно, подкосил голытьбу. И никто бы в этом не разобрался, если бы не Серега. Они с программистом подобрали все же номер той машины, которая остановилась рядом с девушкой, похожей на Птичку. Это было такси частной фирмы. В тот день на машине работал Григорий Марков, который и взял вызов на Измайловское шоссе. Взял, но ко времени не приехал. Клиент ждал час, пришлось ему посылать другого водилу.

А дальше все как в настоящем детективе. Они проследили путь такси. Убедились, что Марков ждал Валеру с Птичкой у забора соседнего дома, там работала видеокамера. Он поехал за ними. Видел, как Птичка выскочила и побежала вперед. Остановился. Потом говорил уже он, когда ему все предъявили. Сказал, что просто предложил ее подвезти, поговорить о регистрации жены. Ну, типа, поссорились, состояние аффекта, ударил по лицу, испугался. Заехал в парк и ударил ножом просто из страха, чтобы она на него не заявила.

Но Серега готов помочь следствию доказать умысел. Марков не просто хотел убить Птичку из-за квартиры, но и придумал, как при этом подставить Валеру. Потому и ждал их после свидания. Ее одну он мог встретить где и когда угодно. Но он выбрал момент ссоры любовников. У него был кляп и острый нож для разделки мяса. Их он зарыл в ближайшем овраге.

Такая дикая, банальная, тупая история. Она никогда бы не пришла в благородную голову потомка, мецената и драматурга Валеры Корецкого.

Я приехал за ним к СИЗО. Привез сначала к себе. Поставил на стол шампанское, вино и бутылку водки.

– За свободу, Валера, – сказал.

Протянул ему бокал с шампанским.

– Спасибо, – вежливо ответил он. – Только я возьму водку. И прежде всего скажу тебе слова о своей безмерной благодарности. В мой самый тяжкий час у меня оказался один настоящий друг. И за свободу выпью. Знаешь, как на поминках, не чокаясь. Потому что в моем случае это свобода не только от тюрьмы. Но и от любви. От моего сложного, трагического, великого счастья.

А потом я сидел и печально смотрел, как плачет совсем уже седой лев Валера. Вся его благородная голова была мокрой от слез. Я видел крайнее отчаяние, тоску, которую никогда не унять. Что я мог… Я просто потряс его за плечи, вытер лицо платком и сказал:

– Валера, я всегда с тобой. Если что, ты только свистни.

Я сказал то, чего просто не собирался говорить. Я себе поклялся: никогда в жизни никаких дел с Валерой. Лучше покорять вершины без страховки и ходить по канату в цирке с бревном в руках, но только не участвовать в делах Валеры Корецкого, потомка великого классика. Однако жизнь, совесть и жалость способны переиграть самые разумные решения. Мы и сейчас сотрудничаем. Недавно Валера сказал, что нашел гениальную актрису. Она пока работает уборщицей в детском саду.

Елена Логунова

Дерево с секретом

Кофеварка завыла, как баньши.

– Уйми ее, – поморщившись, попросила я Ирку, потому что у меня все руки были в сахарной пудре.

Я избыточно щедро запорошила ею свежий кекс. И стол. И отчасти себя.

Подруга повернула рычажок, спуская пар, кофеварка засвистела с понижением тона и наконец умолкла. Но тут выступила сама Ирка – она встала в позу и с выражением продекламировала:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя.

Кофеварка то завоет,

То заплачет, как дитя!

Моя подруга – доморощенная поэтесса. Невысокую культурную ценность своих опусов она в полной мере осознает и при случае без зазрения совести тырит у классиков, искренне полагая, что это не плагиат, а кооперация. Про бурю и снег они с Пушкиным, кстати, приврали: на дворе стоял по-летнему теплый сентябрь.

Однако я удержалась от редакторской правки и литературной критики. Я понимаю священный долг дружбы и по мере сил поддерживаю Ирку в ее поэтических трудах. Даже если они неправедные.

– Выпьем, верная подружка, – предложила я и кивком указала на приготовленные кофейные чашки.

Ирка налила нам эспрессо и замерла, прислушиваясь. Кофеварку-то мы умертвили, но она явно была не последней баньши в округе.

– Что за звук? – Я тоже насторожила ушки.

– Дерево пилят, – уверенно сообщила Ирка.

Они с мужем владеют компанией, которая торгует семенами, саженцами, садовыми инструментами и тому подобным.

– Цепной пилой, – закрыв глаза, чтобы лучше слышать, уточнила подруга. – Аккумуляторной. Кажется… – Она поставила чашку, приложила к уху освободившуюся ладошку, еще секунду послушала и кивнула: – Да, точно: фирмы «Бош».

Я уважительно покивала и беззвучно похлопала в ладоши. А Ирка, видно, решила напроситься на бурные аплодисменты и затарахтела:

– Рез осуществляется одним нажатием кнопки, стопор исключает запуск от случайного нажатия, эргономичная ручка с мягкой накладкой обеспечивает удобство работы…

– Стоп, стоп! Я не собираюсь покупать пилу. – Я взяла свою чашку и отпила кофе. – У меня и деревьев-то никаких нет.

– А орех?

Мы с Иркой переглянулись, синхронно бухнули кружки на стол и побежали в гостиную – к окну, выходящему во внутренний двор нашего милого дома в стиле сталинский ампир.

Дом невелик – три этажа, четыре подъезда, в каждом всего шесть квартир – и построен «книжкой». Внутри ее маленький тихий дворик, его главное украшение – круглая клумба, в центре которой растет старое дерево, грецкий орех. По его раскидистым ветвям резвыми обезьянами скакали многие поколения местных пацанов. Еще недавно с этого ореха было не стянуть моего собственного сына, а теперь на нем с удовольствем зависают Иркины отпрыски – близнецы Масяня и Манюня. К их радости, сегодня выдался редкий денек – отсутствовала на своем сторожевом посту на балконе бабка Плужникова, добровольный страж порядка в нашем дворе. Была бы она на месте, орала бы: «Вы чего по дереву скачете, ироды? Вы его сажали, растили?» – и швырялась бы с третьего этажа яблочными огрызками и абрикосовыми косточками.

Впрочем, в полной мере насладиться подвижными играми на раскидистых ветвях Иркиным деткам не удалось. Уткнувшись лбами в стекло, мы с подругой синхронно вздохнули: злыдни с инструментом фирмы «Бош», цепным аккумуляторным, под корень спилили наш орех!

Масяня и Манюня стояли на лишившемся благодатной тени асфальте, печально повесив головы и трогательно обнявшись: по-братски поддерживали друг друга в минуту скорби.

– Сейчас они очнутся и станут помогать пилить дрова, – напророчила я.

Ирка вздрогнула. Давать детям в руки бошевскую пилу, даже с защитой от случайного включения и чем-то там эргономичным, она не собиралась. Масяня и Манюня с циркулярной пилой – это было слишком многообещающее сочетание. Жутчайшие голливудские ужастики начинались с меньшего.

– Дети, обедать! – высунувшись в окно, в сложенные рупором ладони протрубила мудрая Ирка.

Еда для ее милых деток – мощнейший магнит. Не потому, что родители их плохо кормят, ничего подобного. Просто мальчики очень крупные и быстро растут, отчего становятся еще более крепкими и сильными. Не случайно в закрытом дворе своего собственного домовладения Ирка и ее муж Моржик выгуливают деток на настоящей армейской полосе препятствий, сваренной из стальных труб.

У меня в квартире все было слишком хрупким для того, чтобы выдержать натиск сдвоенного торнадо в виде расстроенных шестилетних богатырей, и я заволновалась:

– Ты зовешь их домой?!

Мысленно я попрощалась со своей уютной обстановкой и приготовилась облагораживать руины.

– Не бойся, я встречу их в подъезде и поведу в пиццерию. – Ирка торопливо вбила ноги в туфли и поспешила навстречу своим малюткам. – Если ты с нами, поторопись, мальчики не нагулялись, и у меня не получится удержать их на месте!

– Идите без меня! – покричала я ей вслед и, не буду скрывать, с облегчением заперла за подругой дверь.

Ирка с детками вернулись часа через полтора. Ясно, в этой семье каждый ест за троих, а запасы еды в пиццерии не резиновые.

– Мы идем! – сообщила мне подруга телефонным звонком.

Голос у нее был грозный. Таким тоном в Древней Руси уведомляли врагов: «Идем на вы!» Мне не хотелось подвергать свою очень малую родину – благоустроенную двухкомнатную квартиру – набегу диких орд, и я спустилась, чтобы встретить Максимовых во дворе.

В круглой клумбе возился дядька в робе с надписью «Горблагоустройство» – корчевал пень. Пень сопротивлялся, и Максимовы с профессиональным интересом наблюдали за процессом.

– Может, помочь? – не в силах оставаться безучастным зрителем, спросила дядьку Ирка.

Малыши с готовностью засучили рукава.

– Есть ножовка по металлу? – с надеждой спросил дядька.

– С собой нет, – с сожалением ответила Ирка, мимолетно глянув на свою сумку-торбу, объемистую и полную сюрпризов, как мешок Деда Мороза.

– Тогда не поможете, – вздохнул дядька.

Я обошла его, в комплекте с разлапистым пнем на круглой клумбе напоминающего скульптурного Геракла, борющегося со змеями в фонтане, и увидела, в чем проблема. Когда-то саженец привязали к опоре – пруту арматуры, потом дерево увеличивалось в объеме, и железяка вросла в него. Геракл из Горблагоустройства подкопал и подрубил корни, но не мог справиться с железным штырем, который удерживал пень в земле.

Но дядька не сдавался. Он сунул под пень ломик и давил на него изо всех своих сил. Что-то пугающе хрустело – то ли пень, то ли дядька.

– То не досточки, то косточки трещат, – опасливо пробормотала я.

Ирка покосилась на меня, сказала:

– Подержи-ка! – и перевесила на меня свою торбу, под грузом которой я тут же согнулась.

– Тянем-потянем! – скомандовала подруга своим юным богатырям, и они вместе ухватились за подрытые корни.

Затрещало еще громче, потом звучно кракнуло, и пень неохотно повалился на бок.

– Спасибо! – Дядька прижал заскорузлую ладонь к логотипу на нагрудном кармашке. – Не знаю, как вас благодарить!

– А я не знаю, стоит ли, – ответила Ирка, глядя в образовавшуюся яму.

Я подошла, тоже посмотрела и поняла, что от благодарности подруга отказалась вовсе не из скромности. В разворошенной черной земле отчетливо белел человеческий череп.

– Так, я пошел, а вы дальше как-нибудь без меня. – Дядька, едва глянув в яму, присвистнул и засобирался.

– А пень? – крикнула я ему вслед.

– За ним приедут, – не оборачиваясь, пообещал он и скрылся в подворотне.

– А за ним? – Ирка кивнула на череп.

Я вздохнула.

– Чур, ты звонишь! – сказала подруга.

– Почему снова я?

– Потому что это ты виновата!

– Я никого не убивала!

– Это понятно, он там лежит много лет. Ты виновата в том, что сглазила, когда упомянула косточки, которые трещат!

– Убедила. – Я достала из кармана мобильник и набрала до боли знакомый номер. – Сереженька…

– Что? – Полковник Лазарчук моментально напрягся.

– Ты только не сердись, пожалуйста, но мы с Иркой и детками опять совершенно случайно нашли…

– Сколько?

– Чего – сколько?

– Не мямли, говори прямо, сколько трупов вы нашли?

– Ой, да всего один! – Я обрадовалась, что мы не оправдали худшие ожидания полковника.

– И, может, даже не весь! – сунулась к трубке Ирка.

Она хотела как лучше, а получилось как всегда: Лазарчук еще больше разволновался.

– Что значит – не весь? Там расчлененка?! Детей хоть уберите, идиотки!

– Не идиотки мы, – с большим достоинством сказала я, оттеснив плечом Ирку. – Просто находчивые.

– И веселые, ага, – в трубке забулькало. Очевидно, Серега не смог проглотить нашу весть всухомятку. – Так, коротко и по существу: где вы?

– В моем дворе.

– А труп где?

– Тут же, прямо в центре.

– Посреди двора лежит? – неприятно удивился полковник. – Стоп, может, он еще живой?

– Вот уж точно нет, поверь мне!

– Ладно, адрес я помню, сейчас к вам подъедут. Не топчитесь там и ничего не трогайте! – И старый друг швырнул трубку.

– Дети, отойдите в сторону! – Ирка отогнала от пня Масяню и Манюню, огляделась и сориентировалась: – Идите на качели!

– О нет! – простонала я.

Древняя – ровесница спиленного ореха – качелька в виде перекидной доски скрипит так громко и жутко, что морально не готовые к этому детки начинают горько плакать, едва воссев на нее. А взрослые выглядывают в окна, свисают с балконов и нехорошо ругаются, требуя прекратить это безобразие.

Сейчас сбежится весь квартал, и утаить такую интригующую находку, как череп в клумбе, не получится! Лазарчук нас за это не похвалит.

Хррр-тррр-уииииии! – взвыла качелька – настоящая королева баньши.

Я схватилась за голову, а Ирка спокойно скомандовала:

– Стоп машина!

Качелька зависла. Подруга подошла к ней, извлекла из своей сумки пластмассовую масленку с длинным носиком, деловито повозюкала ею и разрешила:

– Продолжайте.

Масяня (или Манюня) оттолкнулся от земли и полетел вверх, Манюня (или Масяня) качнулся вниз. Туда – обратно, туда – обратно… В полнейшей тишине!

– Ирка, ты гений! – убежденно сказала я подруге. – Я бы никогда не додумалась носить с собой машинное масло…

– Почему только машинное, у меня и сливочное есть.

– Нет слов. – Я развела руками.

В благословенной тишине мы наблюдали, как счастливые детки на качельке то воспаряют, то снисходят. Потом во двор закатилась машина, из которой вылезли строгие парни с цепкими взглядами.

– Ну и где? – остановившись в двух шагах от нас с Иркой и бегло оглядевшись, спросил один, так недовольно, будто его не обрадовало отсутствие обещанного трупа посреди двора.

– Там, – подсказала я и потыкала пальчиком в яму.

Парни подошли, посмотрели. Они переглянулись, хмыкнули и скомандовали нам с Иркой:

– Отходим, гражданочки.

Мы отошли, наблюдая, как один из парней достал из багажника саперную лопатку и оба полезли в яму. Что они там делали, за их спинами и раскидистым пнем было видно плохо, но вылезли ребятки с небольшим пакетом, черным, как для мусора.

– Целый труп туда никак не мог поместиться! – уверенно сказала мне Ирка и пошла к яме. Я – за ней.

В разворошенной черной земле уже ничего не белело. Череп исчез.

– Эй, а как же остальное? – обеспокоенно воззвала я к парням, но они мой вопрос проигнорировали, сели в свою машину и уехали.

– Нормально, а? – Я возмущенно посмотрела на подругу. – Похоже, они только череп забрали, а остальное так и осталось!

– Если сами поленились копать, могли бы нас попросить, – сказала Ирка и поправила сумку на плече. Она задумалась: – Вообще-то у меня есть два прекрасных совочка для песочницы, они очень крепкие, железные, еще советские…

– Масяня и Манюня разве до сих пор возятся в песочнице? – некстати удивилась я.

– Нет, конечно, но иногда бывает нужно их чем-то занять, а что может быть увлекательнее и полезнее, чем физический труд на свежем воздухе, – поделилась ценным педагогическим опытом подруга. – Тем более сейчас осень, лучшее время для садовых работ.

– А сегодня можете раскопать обезглавленный труп, – благосклонно кивнула я.

– Намекаешь, что это будет вредно для детской психики? – Заботливая мать задумалась. – Да, пожалуй. Но как же психика обитателей вашего дома? Представь, как они будут шокированы, если безголовый скелет выроют и станут грызть собаки!

– Жуть! – поежилась я.

Ирка немного подумала, а потом гаркнула:

– Крошки мои, ко мне!

Масяня и Манюня примчались на зов, и мы вместе свалили обратно в яму растопырчатый пень.

– Ну вот, теперь собаки останутся ни с чем, – вытирая руки влажной салфеткой, сказала Ирка.

Я осмотрела получившуюся заградительную конструкцию и согласно кивнула: да, и собаки тут не поживятся, и Горблагоустройство изрядно повозится, повторно доставая пень. Хотя на этот раз он лег в яму боком, часть корней торчала вверх, и рабочим будет за что ухватиться, чтобы вытянуть его. Торчал и злосчастный железный штырь, затруднивший работу дядьке-корчевателю.

– Дай-ка и мне салфетку, – попросила я подругу, присматриваясь к арматурине.

На ее конце имелось небольшое утолщение.

Я потерла его салфеткой и опять оглянулась на Ирку:

– И масло свое давай!

– Какое? – уточнила моя запасливая подруга.

– Которое в масленке!

– Они оба в масленках, только в разных.

Блин! Вот нужны мне сейчас муки выбора?!

– Машинное давай, тут столетняя ржавчина!

Ирка тут же подскочила ко мне с запрошенной масленкой в руке и живым интересом на лице.

– Ух ты! А что это? – Она потрогала утолщение на конце железного прута. – Гайка? И что? Зачем она тебе?

– Затем, что никакая это не гайка. – Пыхтя и сопя, я с помощью масла, салфетки и ругательных заклинаний кое-как стянула с бурого от ржавчины прута черно-серый набалдашник. – По-моему, это кольцо!

– Точно! – Ирка выхватила у меня добычу и нетерпеливо потерла кольцо о собственный рукав. – Смотри, блестит! Да оно, похоже, серебряное!

– И внутри вроде буковки, – присмотрелась я.

Мы замолчали и переглянулись. Ирка подняла брови, я покачала головой. Она пожала плечами и подставила мне ладонь. Я шлепнула по ней и, бережно завернув находку в чистую салфетку, спрятала узелок в свой карман.

Полковник Лазарчук будет крайне возмущен, но мы скажем, что его ребята сами виноваты. Кто им мешал как следует осмотреть место преступления? Прозевали такую улику – пусть кусают локти. Мы с Иркой сами распутаем эту историю, нам не впервой.

Лазарчук позвонил поздно вечером. Он ел и ржал – опасное сочетание, очень легко поперхнуться.

– Не смейся – подавишься, – заботливо предупредила я старого друга.

– Да вы нынче весь отдел рассмешили, – сказал на это Лазарчук. – Нашли труп, хе-хе! Хе-хе-хе!

– А что не так с нашим трупом? – требовательно спросила я.

– У него инвентарный номер на затылке!

– И что?

Воображение нарисовало мне кладовку серийного маньяка, бережно сохраняющего трупы жертв разной степени свежести. Они разложены по полочкам, с бирочками и инвентарными номерами.

– А то, что это череп скелета из школьного кабинета биологии! – Полковник снова захехекал.

Я поделилась с ним своим видением и в красках описала кладовку маньяка.

– Да иди ты… к Тарантино! – в сердцах сказал Лазарчук. – Сценаристом или просто так, музой, у тебя получится. Какой еще маньяк? Там черным по белому написано: СШ № 10.

– Где – там?

– Да на черепе же!

– Как интересно… Уникальный случай: череп без мозга оказался носителем информации!

– Сохрани это в своем блокнотике, потом напишешь новую байку из склепа, – сострил полковник и невежливо превратил свое злорадное хехеканье в безразличные гудки.

Я позвонила Ирке и поделилась новостью.

– Как жаль, – расстроилась подруга. – Я ведь уже почти раскрыла убийство!

– Чье?

– Того, чей череп.

– Ничей. Анатомический макет только имитирует скелет человека, он вообще-то пластмассовый, – мне стало интересно, что там насочиняла Ирка, и я спросила: – А какая у тебя была версия?

– Что его убили прутом арматуры. Прямо в голову вонзили!

– Шла бы ты к Тарантино в сценаристы… Не могли вонзить прут прямо в голову, в черепе не было никаких лишних дырок!

– Тут ты права, – включила заднюю подруга. – Просто там были и череп, и прут, мне показалось логичным как-то объединить их.

– Там еще кольцо имелось, – напомнила я. – Непонятно, зачем его надели на прут.

– Его не надевали, – предположила Ирка. – Оно лежало в земле, туда забили прут, и он совершенно случайно попал в кольцо. Я уже сто раз такие истории в «Инстаграме» видела, обычно с морковкой.

– В смысле?

– В смысле, потеряет баба фамильное кольцо с бриллиантом, а потом пройдут годы, отправятся ее внуки на грядку морковку дергать, глядь – а на прекрасном корнеплоде бабулино кольцо, как поясок на талии! Очень распространенная ситуация, чтоб ты знала. Я поэтому никогда на огород в бриллиантах не хожу.

– И я не буду, – пообещала я.

– Вот и правильно. А ты найденное кольцо уже отмыла? Рассмотрела, что там за буковки?

– Нет еще, совсем забыла, – призналась я. – Сейчас займусь.

– Иди! Потом опять позвони мне. А еще лучше – пришли фотки в «ватсап».

Мытье потемневшему от времени кольцу не сильно помогло, а энергично тереть его щеткой с зубной пастой, как я это делаю со своими серебряными украшениями, мне показалось опасным: можно было окончательно уничтожить и без того едва заметную гравировку внутри. Поэтому я снова завернула кольцо в салфетку и пошла к знакомому ювелиру.

Дядя Армен сидел в своей маленькой будочке, зажатой между двумя многоэтажными домами, у окошка: явно не был занят и ждал клиентов. Увидев меня, он обрадовался, разулыбался:

– Прывет, Лена-джан, что, опять адын сэрьга потерял, тэпэрь кулон делать будэшь?

– Не угадали, дядя Армен, на этот раз я к вам с колечком. – Я положила на подоконник тряпичный узелочек. – Вот!

– Эта мужской калцо, – сказал дядя Армен, покрутив в пальцах нехитрое украшение. – Старый! Ты где его взял?

– Нашел. То есть нашла!

Каюсь: я, дипломированный филолог и мастер литературного слова, моментально подпадаю под обаяние неправильной речи дяди Армена и непроизвольно начинаю ему подражать.

– Кольцо нужно почистить, но так, чтобы не повредить гравировку внутри. Можно?

– А почэму нэльзя. – Дядя Армен кивнул и отошел от окна в глубь будки, где тут же чем-то загремел. – Пагуляй, Лена-джан.

– Долго?

– Адын час.

Я прошла в парк и прогулялась по его аллеям, любуясь начинающими желтеть деревьями. С грустью подумала о спиленном орехе: какое дерево было, а? Красивое, мощное, да еще с секретом…

Торопясь узнать его, назначенный срок я не выдержала и вернулась к мастеру минут через сорок, но дядя Армен уже все сделал.

– Дэржи свой калцо. Я его в растворе подэржал, почистил и отполировал, тэпэрь как новый савсэм! Сматри, э? Блестит, горит – вах!

– Вах! – согласилась я, принимая из почерневших пальцев мастера сверкающее кольцо, и тут же расстроилась: – Эх… А что внутри написано, все равно не разобрать…

– Пачэму нэ разобрать, все разобрать, если лупа взять. – Дядя Армен вручил мне увеличительное стекло.

– Шрифт стилизован под древнерусский, – заметила я, разглядывая внутреннюю поверхность кольца через лупу. – Написано «Спаси и сохрани». И клеймо с цифрами…

– Клэймо – проба, завод ставил, – подсказал дядя Армен. – А надпись мастер дэлал. Хароши мастер, шихтельный гравировка – трудный работа.

– А вы можете определить возраст этого кольца? Сколько ему – пятьдесят лет, сто?

– Какой сто, что ты, э? – Ювелир засмеялся. – На проба звездочка, такой в двадцать сэдьмой год появился. Значыт, сколька эта? – Шевеля губами, он подсчитал на пальцах. – Гдэ-та дэвяноста лет или меньше.

Я расплатилась с мастером и пошла домой, на ходу разглядывая кольцо, которое теперь выглядело как новенькое. Если, конечно, не считать полустершейся гравировки внутри.

Шла я и думала: судя по пробе с пятиконечной звездой, украшение это сделано на советском ювелирном заводе. Но шрифт, который использовал гравировщик, стилизован под древнерусский. Неувязочка получается. Хотя…

Я присела на лавочку в парке и написала в «ватсап» знакомому батюшке: «Отец Александр, благословите. Можно спросить?»

Он сам позвонил мне.

– Что у тебя, дочь моя?

Я не удержалась – хмыкнула. Никак не привыкну, что теперь мы «отец» и «дочь». Тридцать лет назад Саша был у нас комсоргом, пока вдруг не бросил университет, чтобы пойти по церковной линии. Теперь он настоятель нового храма в спальном районе города.

– У меня, отче, кольцо серебряное, кажется, мужское. Сейчас фотку в «ватсап» пришлю. Там внутри гравировка… Это же старославянский?

– Церковнославянский, – поправил меня отец Александр, получив фотографию. – Ты, Елена, забыла университетский курс? Богослужебный язык – церковнославянский.

– То есть я правильно понимаю, что надпись внутри имеет отношение к церкви?

– Ой, темная-а-а… Конечно, эта надпись имеет отношение к церковной службе. Это же венчальное кольцо! По-светски – обручальное.

– Да ладно? – не поверила я. – А звездочка пятиконечная с венчанием в церкви не диссонирует разве?

Теперь уже батюшка хмыкнул:

– Такое время было, дочь моя… Таились люди, скрывали, что веруют, в церковь ходят, обряды отправляют… Потому и гравировка внутри, чтобы ее не видно было.

– О, спасибо за консультацию.

– Зашла бы как-нибудь в храм-то…

– Зайду, обещаю.

– Ага, еще торжественно поклянись на красном знамени.

Мы хмыкнули дуэтом.

Потом я чинно молвила:

– Благословите, батюшка. – Отец Александр благословил, и мы закончили разговор.

Вечером приехал курьер с посылкой.

– Кто-то заказал пиццу или бургеры? – обрадовался Колян.

– С чего бы, мы же только что ужинали, – удивилась я.

– Кто-то захотел меня порадовать? – Супруг продолжал приятно заблуждаться.

Сын, не теряя время на болтовню, открыл дверь и принял у курьера коробку. Он оценил ее размеры и форму – небольшая, почти кубическая – и, следуя с грузом на кухню, предположил:

– По-моему, это не пицца.

И через несколько секунд, открыв коробку, сын огорченно добавил:

– Да тут уже нечего есть!

Мы с Коляном подошли и тоже заглянули в коробку на столе.

– Это что за шутки? – обиженно вопросил супруг.

В коробке лежал череп. С момента нашей последней встречи он необыкновенно похорошел: стал чистым, блестящим, сверкающим! Что ни говори, в экспертном отделе ГУВД края работают настоящие специалисты.

– Это мне. – Я протиснулась к столу и вынула череп из коробки.

Муж и сын посмотрели на меня внимательно и с легким опасением.

– От Лазарчука, – добавила я.

Опасение во взглядах сделалось средней тяжести.

– Ну, что вы так смотрите? Это не настоящий череп, а всего лишь наглядное пособие. Я нашла его в яме на клумбе и позвонила полковнику. Череп забрали, выяснили, что он не часть тела, и вернули мне.

– А зачем тебе череп? – заинтересовался сын.

– Мама назовет его Йориком и будет вести с ним умные разговоры, – ехидно предположил муж.

– Больше-то не с кем, – съязвила я в ответ. – Но ты не угадал, Йорика я верну по месту регистрации – в десятую школу. – И я повернула череп, демонстрируя инвентарный номер на его затылке.

– Не получится, – сказал Колян. – Десятой школы уже лет пятнадцать не существует. Она давно тридцать первая.

– Так это же наша, в тридцать первой Колюшка учился, – припомнила я.

Тут муж и сын с новым интересом посмотрели на череп и одновременно воскликнули:

– Да ладно? Неужели он?! – это Колюшка.

– Что, тот самый?! – это Колян.

Я поняла, что чего-то не знаю, и огорчилась: люблю быть в курсе всего.

– Ты не училась в нашей школе, – объяснил супруг, – иначе знала бы эту историю. Ее передавали из уст в уста как народный фольклор. Давным-давно в десятой школе, которая потом стала тридцать первой, в актовом зале стоял мраморный бюст Ленина на довольно высокой подставке вроде полуколонны. Смотрелось это нелепо: огромная голова на тонкой ножке, – и, видно, чье-то чувство прекрасного не выдержало, оскорбилось. И вот однажды…

– Кто-то спер из кабинета биологии скелет и череп от него оторвал, а все остальное присобачил к бюсту Ленина! – перебил папу сын, торопясь закончить эпический сказ.

Я хихикнула, представив эту картину – венчающий набор костей бюст вождя.

– Да, смотрелось это, должно быть, очень забавно, такой гибрид скелета и Владимира Ильича. – Муж погрозил пальцем непочтительному потомку и кивнул мне. – Говорят, милиция сделала фото, но их никому не показывали. Кто успел увидеть своими глазами, те рассказывали остальным…

– Жаль, что в то время у школьников не было мобильников с камерами, – посетовал сын.

– Шикарная байка из склепа. – Я вернула Йорика Ильича в коробку.

– Почти из мавзолея, – сострил муж.

– А точной даты, когда это случилось, вы, конечно, не знаете?

– Откуда? – Колян пожал плечами. – Но я учился в восьмидесятые, и уже тогда эту историю рассказывали с зачином «Однажды, давным-давно…».

– А давайте чай пить? – вмешался сын. – С бутербродами, у нас еще колбаса есть и сыр…

– Смотрю, мечты о пицце и бургерах не развеялись без следа, – прокоментировала я, но газ зажгла и чайник на огонь поставила.

На другой день я пошла в школу, ныне тридцать первую, а когда-то десятую.

Охранник на входе спросил документы и записал меня в журнал, а в коробку не заглянул – и хорошо, крепче спать будет. Я спросила, где искать директора, получила внятное описание маршрута:

– Вон по той лестнице на второй этаж и до конца коридора, там будет красная кожаная дверь, – и проследовала, куда послали.

На лестнице и в коридорах было пусто – шел урок, из-за дверей школьных классов доносились незабываемые звуки: стук указки, скрип мела по доске, учительские голоса с интонациями, вызывающими желание уйти домой и без родителей не возвращаться.

Вспомнилось, как я напутствовала утром в школу своего первоклассника: «Коля, пожалуйста, веди себя хорошо! На физкультуре девочек скакалкой не бей, на труде с мальчиками на ножницах не фехтуй, на окружающем мире под партой не лежи, на рисовании не крась паркет, на математике не грызи ластик, на перемене не трогай огнетушитель…» – и сын отвечал возмущенно: «Может, мне вообще тогда в школу не ходить?!»

За приметной краснокожей дверью обнаружилась тесная приемная с секретаршей за компьютером – и она, и он были не первой молодости. Я сообщила, что у меня дело к директору, и для внушительности показала удостоверение члена Союза журналистов.

Секретарша встала, прошла в кабинет, через минуту вернулась и пригласила меня войти.

– Здравствуйте. – Молодой человек, вихрастый и тощий, сам похожий на школьника-старшеклассника, поднялся из-за стола и пошел ко мне с протянутой рукой. – Антон Игоревич Бортников, директор школы.

Я тоже представилась и, сунув коробку с черепом под мышку, пожала костистую руку Антона Игоревича.

– Прошу, присаживайтесь. – Директор указал на ряд мягких стульев. – Чем же мы заинтересовали наши уважаемые СМИ?

– Ах, это старая история. – Я открыла коробку. – Мы тут недавно совершенно случайно раскопали…

– О! Раскопали – это буквально? – Антон Игоревич слегка опешил.

Йорик Ильич из коробки улыбался ему во все тридцать два начищенных зуба.

– Кажется, это ваше, – подбодрила я директора школы.

– Мое? – Антон Игоревич непроизвольно коснулся собственного лба с ранними залысинами.

– Не лично ваше, но это школьное имущество. – Я вынула череп из коробки и показала инвентарный номер.

– Не может быть! – Директор взволновался, как давеча мои Коляны. – Неужели тот самый череп? И как кстати!

– Почему же? – даже мне было трудновато придумать повод, к которому пришлось бы кстати обретение давно утраченного черепа.

– Пойдемте, я покажу вам. – Антон Игоревич вскочил и вышел из кабинета, приглашая меня последовать за ним. В приемной он притормозил: – Вера Дмитриевна, дайте ключ от музея! Спасибо… – и удалился в коридор.

Я двинулась следом. Мы переместились на пару дверей в сторону и вошли в школьный музей.

Там пахло свежей краской, на входе подобием баррикады громоздились коробки, а за ними открывалось помещение с витринами, накрытыми прозрачной пленкой.

– Закончили ремонт, готовим новую экспозицию к юбилею школы, – скороговоркой объяснил Антон Игоревич, ловко лавируя между коробками и витринами. – Сюда, пожалуйста… Вот!

Мраморный бюст вождя мирового пролетариата стоял в простенке между окнами, и слепыми глазами смотрел мимо нас – должно быть, в светлое будущее. Директор обошел его, протиснулся к подоконнику и зарылся в стоящую там коробку, он энергично пошуршал, выбрался наружу с картонной папкой. Торопливо развязал тесемки:

– Где-то здесь… Да, точно! Смотрите!

Я посмотрела на протянутую мне фотографию – черно-белую с рыжиной, выдающей немалый возраст.

Это явно было не художественное фото: в кадр попали чьи-то ноги в сапогах, и фрагмент заправленных в них штанов, кажется, галифе. А в центре была историческая фигура. От шеи и выше – беломраморная, а ниже – желтоватая, костяная, несколько перекошенная, отчего казалось, что Йорик Ильич готов пуститься в пляс. Одна стопа скелета стояла на полу плотно, а вторая – на носочке.

– Милицейское фото для протокола, – пояснил Антон Игоревич. – Других снимков не было, эту инсталляцию моментально разобрали, вот только череп так и не нашли. Говорят, скандал был жуткий! Тогдашнего директора едва не сняли.

– За безобидную детскую шалость? – не поверила я.

– В те времена она вовсе не была безобидной! Вы представьте: глумление над святым, над образом самого вождя! – Директор вдруг хихикнул. – А еще над бюстом висел плакат «Ленин – живее всех живых!». Представляете, как это смотрелось в сочетании со скелетом?

– Кто это сделал, не узнали?

– К счастью, нет. Страшно подумать, что было бы с этим остроумным хулиганом. Его бы из школы турнули, родителей – из партии… И череп тоже не нашли.

– А скелет сохранился?

– Представьте, да! – обрадовался директор и снова хихикнул: – Его вернули в кабинет биологии, до сих пор там пылится. Дети называют его Владимиром Ильичом.

– Вы же не станете восстанавливать ту инсталляцию? – забеспокоилась я. – Все-таки это очень неуважительно, а Ленину в последние годы и без того досталось – сколько памятников снесли…

– Мы подумаем, как представить эту яркую страницу школьной истории максимально корректно, – успокоил меня директор. – Может, просто рядом их поставим – бюст и скелет. И фотографию в рамочке. Вы же возвращаете нам этот череп, я правильно понял?

– Берите, конечно, нам чужих черепов не надо, – кивнула я. – Антон Игоревич, а точную дату, когда эта история со скелетом случилась, вы знаете?

– Конечно!

Директор перевернул фотографию, которую продолжал держать в руках, и на обороте я разглядела аккуратно написанные буквы и цифры.

– Двадцать второе апреля, шестьдесят первый год… Еще и в день рождения Ленина!

– Понимаете, какое издевательство? – Антон Игоревич покачал головой и повторил: – Хорошо, что хулиганов тогда так и не нашли.

«Теперь найдем!» – уверенно подумала я.

И, выйдя из школы, позвонила Маринке Лосевой – моей бывшей одногруппнице и нынешней управдомше.

– Мара, ты дома? – спросила я по-свойски.

– А где мне еще быть? Кому я вообще нужна?

– Сейчас приду к тебе, – пообещала я и поторопилась положить трубку, пока Маринка не развила тему.

Лосева – жуткая пессимистка и зануда. У нее что-то не так с внутренним зрением: из всех вариантов развития событий она видит только неблагоприятные, а потому на каждом шагу старается подстелить соломку, чтобы мягко было падать. Обычно это качество Маринки меня раздражает, но сейчас я собиралась его использовать.

Будучи перестраховщицей, Лосева очень старается сохранять документальные следы всех возможных действий и событий. Я была уверена, что в какой-нибудь пыльной коробке на антресолях Маринка-управдомша хранит «на всякий пожарный случай» кучу бумаг, бумажек и бумажонок, по которым историки будущего, если у них вдруг возникнет такое желание, смогут воссоздать всю историю нашего дома.

– Привет, я принесла эклеры, – сказала я Маринке с порога, чтобы хоть как-то ее подбодрить.

Куда там!

– А они точно свежие? – заволновалась пессимистка и зануда. – Ты где их купила, в кондитерской или в магазине? В магазин грузчики выпечку без перчаток заносят, я сама видела, а в кондитерской ушлая продавщица, рыжая такая, все время норовит подсунуть что-нибудь вчерашнее…

– Продавщица была не рыжая, успокойся. – Я сунула Маринке в руки пакет с пирожными и прошла на кухню. – Чаем угостишь?

– Еще чуть-чуть – и обедать пора будет, чай с пирожными вроде некстати, перебивать аппетит нехорошо, да и для талии эклеры вредны, – заныла Лосева.

Я села за стол и еще локти на клеенке пошире растопырила – показала, что без чая не уйду.

– Вот будет у нас с тобой диабет от избыточного количества сладкого, пожалеешь тогда, – пригрозила Маринка, включая электрический чайник.

– Я потом обрыдаюсь, ладно? Не сейчас. – Я похлопала ладонью по соседней табуретке. – Присядь, есть вопрос.

– Если про ремонт в вашем подъезде, то ничем я тебя не обрадую, нам сначала крыльцо починить надо, а денег не хватает, половина жильцов опять сдавать не хочет, что за люди…

– Вот! – Я подняла указательный палец, и бесцеремонно перебитая Маринка уставилась на него, как загипнотизированная. – Вопрос у меня как раз про людей. У тебя есть списки первых жильцов нашего дома?

– Тех, что въехали в него в пятьдесят четвертом году? Ну, есть. А зачем тебе?

– Спросила бы тебя о том же самом, да время терять не хочу. Так есть эти списки?

– Конечно! Идем.

Мы прошли в комнату, где раньше жила дочь Маринки Настя, а теперь хозяйка дома оборудовала себе рабочий кабинет, и я поняла, что недооценила Лосеву. Коробка с бумагами, бумажками и бумажонками хранилась у нее не на антресолях, а под рукой – в стенном шкафу!

– Ну, вот, смотри. – Маринка вытащила со дна коробки потрепанную картонную папку с веревочными завязками, очень похожую на ту, из которой школьный директор извлек фото гибридного скелетобюста.

Меня это сходство обнадежило.

– Кто конкретно тебя интересует? Какая квартира нужна?

– Не квартира. – Я помотала головой. – Интересуют семьи с маленькими детьми.

– Насколько маленькими?

Я прикинула: затейнику, организовавшему скандальную хулиганскую выходку в шестьдесят первом году, должно быть лет десять, не меньше – иначе он учился бы в начальной школе, а та по сей день размещается в другом здании…

– Не старше пятьдесят первого года рождения.

Маринка закопалась в пожелтевшие листы с записями, сделанными на печатной машинке. К счастью, в нашем доме всего двадцать четыре квартиры, так что поиски не затянулись.

– Таких было шестеро. Тебе выписать или ты запомнишь?

– Ни то, ни другое. – Я оттеснила Лосеву и пересняла записи с упоминанием подходящих детей камерой мобильного.

Подумав, я исключила девочек и снова спросила Маринку:

– А из них хоть кто-то жив еще?

– В смысле, живет ли кто-то из тех детей до сих пор в нашем доме? – уточнила зануда. – А как же! Сосед твой дорогой, Андриянов.

– Максим Иванович? – удивилась я. – Он разве такой старый? Мне казалось, ему не больше шестидесяти…

– Проспиртовался хорошо, законсервировался, – хмыкнула Лосева. – Но можешь быть уверена, он как раз из тех детей-первопоселенцев, у меня в домовой книге год рождения каждого жильца зафиксирован.

– И сколько же Максиму Ивановичу было в шестьдесят первом году?

– Момент… Ага, вот: он пятидесятого года рождения, значит, в шестьдесят первом был одиннадцатилетним.

– Подходит! – обрадовалась я и засобиралась. – Спасибо, Мара, пойду я…

– А чай с пирожными?

– Семена Петровича угостишь.

– Семе – пирожные? Да ты с ума сошла, у него и так уже восемнадцать кило лишнего веса, он без пяти минут диабетик и инсультник, – запричитала Лосева.

Тут из спальни выглянул сам Семен Петрович – румяный, гладкий, в полосатом бухарском халате похожий на арбуз – и строго сказал супруге:

– Мара, цыц! Это у меня не жир, а броня! Без нее я давно пал бы, отравленный твоим нытьем!

– Здравствуйте, Семен Петрович, и до свидания! – Я поспешила удалиться, чтобы не присутствовать при семейной сцене.

Соседа Андриянова я подстерегла на крыльце. Максим Иванович до недавнего времени жил с очень строгой матушкой, которая запрещала ему курить в квартире. Даже на компромиссы типа «высунуться в окно» или «выйти на балкон» не соглашалась, выгоняя дымить во двор. Это с третьего-то этажа! В прошлом году бабуля Андриянова умерла, но привычке регулярно выбегать на перекур Максим Иванович не изменил. Я услышала, как грохнули поочередно с небольшой паузой две двери – соседская и подъездная, – и тоже спустилась, непринужденно помахивая авоськой. Мол, в магазин выскочила.

Максим Иванович картинно курил на крыльце, стряхивая пепел в специально припасенную жестянку. Взгляд с прищуром был устремлен в туманную даль, но я посодействовала наведению фокуса, спросив как бы между прочим:

– Жалко дерево, да? Какой орех был…

– Отличный был орех, теперь таких не делают, – согласился сосед, охотно включаясь в разговор. – Тонкокорый! Пальцами сожмешь – скорлупа и расколется! А как двор украшал…

– И детям нравился, – поддакнула я.

– Ну! Помнишь, твой пацан по нему прыгал? Как Маугли!

– Помню, а как же, – подтвердила я. – И как мой Маугли скакал, и как вы на него орали: «Слезь с ореха, охламон, ты, что ли, его сажал?!»

– Ну так я это… по традиции, – смутился Максим Иванович.

– И кто же ее завел?

– Так дядь Вася Плужников. Он вообще-то добрый мужик был, даже Федьку своего не бил, хотя по тому ремень плакал, но за орех этот переживал очень, потому и гонял с него пацанов, чтобы ветки не поломали.

– Дядя Вася – это родственник бабки Плужниковой? – уточнила я, потому что не знала такого персонажа.

– Муж ее покойный, – кивнул Максим Иванович. – Он уже лет двадцать как помер, ты и не видела его. Хороший дядька был, тихий, смирный и работящий – мастером на заводе трудился. Теть Света, бабка Плужникова, его под каблуком держала – она-то большая начальница была, в крайкоме профсоюзов работала.

– И сынок у них имелся, да? – Я вспомнила полученный от Маринки список. – Федор Плужников, сорок девятого года рождения…

– Федя-Бес. – Максим Иванович пыхнул дымом и потряс головой. – Ох и Федя то был, беда бедовая! Старуха Плужникова, мать дядь Васи, внука только так в окно и кликала: «Подь до хаты, бисова душа!»

– Хулиган был? Лоботряс?

– Не… Хулиганы – это которые морды бьют и кошельки в подворотнях отнимают под предлогом «дай закурить», а лоботрясы ночь напролет во дворе на гитаре тренькают и «Жигулевское» дуют, – поделился своей классификацией сосед. – Федя-Бес – он не такой был. Нормально учился и со шпаной не якшался, – теть Света глаз с него не спускала, он у нее по струночке ходил. Но когда вырывался, все, свет туши, бросай гранаты! Как учудит что, ну, хоть стой, хоть падай! С большой фантазией парень был, затейник и заводила, каких поискать.

Максим Иванович мечтательно прищурился и крепко затянулся сигаретой.

В образовавшуюся паузу ворвался гневный глас свыше:

– Кого опять несет, идите прочь, ходят тут всякие!

– А вот и теть Света, легка на помине! – хмыкнул сосед.

На наше крыльцо, ладонью прикрывая голову от посыпавшегося сверху мелкого мусора, торопливо взбежала Ирка. Она отряхнулась, недовольно взглянула на улыбающегося Максима Ивановича и возмутилась:

– Бабка ваша совсем сдурела – гавкает, как пес цепной!

– Порядок охраняет, – кивнул сосед.

– Это разве порядок – людям на головы яблочную кожуру сыпать?!

– Скажи спасибо, что она целыми яблоками не кидается, – успокоила я подружку. – Ты ко мне?

– Ну! К кому же еще? Не дождалась звонка с рассказом про кольцо и пришла сама расспросить!

– Очень вовремя. – Я потянула подругу за руку, но не в дом, а из него. – Идем, сейчас будет финал!

– Куда мы?

– В соседний подъезд!

– Так там же бабка…

– Вот именно!

– Что надо? Кого принесло? – Бабка Плужникова моментально отреагировала на звонок в дверь, но открывать не спешила.

– Светлана Петровна, это соседи! Мы посоветоваться! – покричала я, умильно улыбнувшись в глазок.

– Беспроигрышная тактика, – пробормотала Ирка, услышав грохот открываемых замков и задвижек.

– Ага, пенсионеры очень любят советовать, – прошептала я.

– Ну? – Дверь приоткрылась, и над натянувшейся цепочкой нарисовался фрагмент физиономии: морщинистая щека, насупленная бровь, прищуренный глаз.

– Светлана Петровна, мы проводим опрос жильцов нашего дома, чтобы выбрать новое дерево взамен того, что спилили, – скороговоркой сообщила я. – Вы лично предпочли бы каштан или ель?

– Я предпочла бы, чтобы меня спросили, когда орех пилили, – огрызнулась бабка Плужникова, но дверь открыла. – Боты снимайте, полы не намоешь, и в кухню идите, я чай пью. С финиками.

– А у нас как раз тоже есть кое-что к чаю! – подала голос Ирка, извлекая из своей торбы пакет с логотипом кондитерской.

Молодец моя подруга – никогда не ходит в гости с пустыми руками. У меня, впрочем, тоже кое-что припасено… Я нащупала узелок кармане.

– Чай обычный, черный, краснодарский, фундыков-мундыков не держу, – предупредила бабка, выставляя на стол чашки для незваных гостей.

Ирка сама похозяйничала: выложила на блюдо эклеры, после чего села в уголочек и сложила руки на коленках – сама скромность. Я тоже заняла место за столом. Мы подождали, пока хозяйка завершит нехитрые манипуляции с чайником, и приступили к разговору только после того, как бабка тяжело опустилась на табурет и грозно вопросила:

– Ну и?

– У нас во дворе орех спилили, вы видели? – начала я.

Этого оказалось достаточно.

– А они его сажали, чтобы пилить?! – забурчала бабка. – Сколько лет росло дерево, почитай, полвека…

– Больше, – возразила я. – Шестьдесят!

– Ну, да, с шестьдесят первого года, – подняв глаза к потолку и посчитав в уме, согласилась бабка.

– С двадцать второго апреля, – добавила я.

Ирка вытаращилась на меня, изумленная такой точностью.

– С двадцать четвертого, – не согласилась бабка. – Еще день ушел, чтобы на дачу за деревцем съездить, а на другой уже Вася сажал его.

– А двадцать второго вечером вы у Феди в портфеле череп нашли, да?

– Не в портфеле, – пожевав губами, возразила бабка, – а в сумке со сменкой. В портфель он не влез бы, не та конфигурация… А ты откуда знаешь-то? Мы в секрете держали…

– Еще бы, вас бы с работы выгнали и из партии турнули, если бы узнали, – кивнула я.

– Еще, глядишь, и посадили бы, причем обоих! – Бабка подперла морщинистую щеку кулаком. – Вася же тоже партийный был…

– Коммунисты, а в церкви венчались, – напомнила я.

Ирка переводила напряженный взгляд с меня на Плужникову, как будто наблюдала за теннисным матчем. Видно было, что ей тоже хочется задавать вопросы, но разговор шел быстро, и подходящих пауз не выдавалось.

– Венчались, да. И это знаешь? – Бабка Плужникова повела лохматой бровью, и та серой гусеницей выползла поверх роговой оправы очков. – Откуда?

– Это в яме под деревом было. Там же, где череп.

Я вынула из кармана узелок, развернула его и положила кольцо на салфетке перед старухой. Она потянулась к нему, но не притронулась. Морщинистая, в коричневых пигментных пятнах рука затряслась, отдернулась, накрыла задрожавшие губы. Глаза за выпуклыми, сиреневыми от несусветной толщины линзами заморгали, расплылись, и на салфетку шлепнулась капля.

– Ва…

Бабка Плужникова всхлипнула, подавилась слезами.

– Васенькино… Васино кольцо, да? Там внутри буковки есть, я не вижу?

– Есть буковки, сохранились, гравировка «Спаси и сохрани», – торопливо ответила я.

– Так и знала я, что он его потерял, когда с саженцем возился! – Бабка цапнула кольцо, стиснула в кулаке и прижала к щеке, сминая дряблую кожу. – Хватился не сразу, только на следующий день, но не раскапывать же, еще увидел бы кто… Специально ведь спрятали череп так, чтоб его не найти было…

– Зарыть улику, то есть череп, на клумбе и посадить сверху дерево – это была гениальная идея, – похвалила я, желая подбодрить расклеившуюся старуху, не ошиблась.

– Я придумала! – приосанилась бабка Плужникова. – И на орехе я настояла, Вася-то хотел липу… Вася… Васенька…

Она снова ссутулилась, опустила голову.

– Ну, мы пойдем, – оглянувшись на Ирку – у той тоже глаза были на мокром месте, – промямлила я. – А по поводу нового дерева в домовом чате жильцов опросим…

Не провожаемые хозяйкой, мы с подругой ретировались в прихожую, обули «боты» и с ускорением ссыпались вниз по лестнице.

– Замки не загремели, ты заметила? – Остановившись у выхода на крыльцо, Ирка подняла голову и прислушалась к подъездной тишине.

– Сидит небось, рыдает, забыв обо всем, – вздохнула я.

– Да-а-а… Какая история, а? Как в кино. – Ирка покрутила головой. – Спустя двадцать лет после смерти мужа безутешная вдова получила последний привет от него… Напиши сценарий, а? Все обрыдаются.

– Я не хочу, чтобы все рыдали, я люблю смешить, – возразила я.

Мы вышли на крыльцо и постояли немного, глядя на опустевшую клумбу. Пень из нее уже извлекли, а яма осталась.

– Знаешь что? А подарю-ка я вам новое дерево! – сказала вдруг Ирка. – Так сказать, от нашего дома – вашему. Сейчас и саженцев выбор большой, и качество их лучше, и вообще с осенней посадкой меньше хлопот: достаточно дерево хорошо полить, а прохладная погода и осадки обеспечат ему комфортные условия. К наступлению устойчивых заморозков растение успеет укорениться и весной быстро тронется в рост…

– Не грузи меня подробностями, ты же знаешь, я в этом не разбираюсь, – остановила я лекцию. – А дерево давай дари, мы примем с благодарностью…

Из-за угла вывернул парень в зеленом плащике с эмблемой службы доставки и остановился, оглядывая непронумерованные подъезды. Наверху зловеще скрипнула оконная рама.

– Молодой человек, сюда! – позвала я курьера.

– Это первый подъезд? – Паренек с коробкой хотел было шмыгнуть мимо, но я придержала его:

– Нет, это третий. Первый во-он там, но вы пока не спешите…

– Почему?

Я молча подняла палец, указывая вверх.

– Кого несет опять, ходят тут всякие! – загремело с небес.

– О, она уже не рыдает! – обрадовалась Ирка.

На асфальт с легким стуком посыпался какой-то мелкий мусор.

– Финиковые косточки, – безошибочно определила Ирка и подтолкнула курьера. – Все, уже можно, беги.

Мы проводили взглядами канувшую в первый подъезд фигуру в зеленом.

– Благополучно, – прокомментировала забег подруга. – Мы, наверное, тоже можем идти? Эклерами она швыряться не будет?

– Эклерами не будет, – согласилась я. – Светлана Петровна не настолько ненормальная.

– И все-таки бедный был ее муж, да? – Ирка поежилась. – С такой тираншей жил… Ладно, какое дерево вам подарить? Опять орех?

– Липу давай, – решила я. – Как дядя Вася хотел.

Галина Романова

Перечная капля

Глава 1

– Перца должно быть совсем немного, дорогая. Нюанс! – Пальцы Любови Игоревны сложились щепотью и медленно прошлись у нее перед носом туда-сюда. – А то что же получается? Старая я, а перечница ты? В твои-то смешные тридцать два!

Ей тут же надо было опротестовать. И следовало начать говорить:

– Ах, ну какая же вы старая, Любовь Игоревна! Вы посмотрите, как вы выглядите…

Следовало. Но она не стала. Они обе знали, что Любови Игоревне через несколько дней семьдесят. Проку от ее кудахтантья не будет никакого. Еще чего доброго, пожилая женщина уличит ее в лести. А этого они обе категорически не терпели.

– Ты пойми, Ларочка… – Любовь Игоревна выключила беговую дорожку, дождалась полной остановки и только тогда сошла с нее. – Мужчины не терпят злых женщин.

– Я не злая. – Она спрыгнула с дорожки ловко и молодо.

– Знаю! – слегка повысила голос ее пожилая подруга. – Но это я знаю. А мужчины, на которых ты рычишь при каждом удобном случае, нет. И именно поэтому ты при своей красоте, уме и положении до сих пор одна. Вот ты знаешь, какая я противная, знаешь?

– Да будет вам, – рассмеялась она.

Любовь Игоревна, с которой они жили в одном подъезде и вот уже три года вместе посещали один и тот же тренажерный зал, была удивительной. Веселой, интересной, современной. Ларисе было с ней интереснее, чем со своими ровесниками. Может, оттого, что ей не хватало матери, которая бросила ее в младенчестве на руки отцу и бабке. Может, оттого, что Любовь Игоревна и в самом деле была ни на кого не похожа. Таких было очень мало. Лариса была в этом уверена.

– Я очень противная, Ларочка. Сварливая, нудная, ленивая. Но!.. – Женщина взяла со скамейки красивое спортивное полотенце, забросила его себе на шею, пригубила воды из бутылочки. – Но об этом знают лишь мой диван и другие предметы моей мебели. Я даже собаку себе не завожу по этой причине.

– По какой? – Лариса в точности повторила все действия своей соседки.

– По той, чтобы она не видела меня такой. И никто чтобы не видел. Ни одна живая душа. Все свое гадкое. – Ее морщинистая рука с идеальным маникюром легла ей на грудь. – Я ношу в себе. И никому не показываю. Это мои отвратительные драгоценности. И чужому глазу не доступные. Они в надежном хранилище: в моей душе.

Они медленно двинулись к раздевалке.

– А ты что делаешь?

– Что?

Лариса схватилась за ручку тяжелой двери, пропустила Любовь Игоревну впереди себя.

– Ты выставляешь напоказ то, что тебе вообще не присуще, – возмутилась та слегка. – Мужчина сделал тебе комплимент, ты фыркаешь. Придержал дверь, чтобы тебя пропустить, ты в ответ хамишь. А уж если нечаянно придержал тебя за локоть, то все! Ты готова писать на него заявление о домогательстве.

Лариса молчала. Почти все из сказанного пожилой женщиной было правдой. Она шарахалась от мужчин. Понимала, что это плохо. Но ничего не могла с собой поделать.

– Меня так воспитали, – нехотя призналась она. – Бабка с отцом боялись, что я пойду в мать и буду такой же распущенной. Вот и… Вышло то, что вышло. Наверное, ничего уже не поменять.

– Ой, да брось! – скривила лицо Любовь Игоревна. – Невозможно поменять только позвоночник. Все остальное сейчас успешно наращивается, пришивается, прививается. И тебе привьем любовь к сильному полу и научим тебя с ним вести себя правильно. Все, я в душ…

Пока они принимали душ, сушили волосы, складывали потные спортивные вещи в сумки, на улице совсем стемнело. И Ларисе пришлось вести Любовь Игоревну до своей машины под руку. Она плохо видела в сумерках.

Усадила ее на пассажирское сиденье рядом с водительским. Принялась обирать мокрые кленовые листья, залепившие стекло.

– Осень, осень, – печально вздохнула Любовь Игоревна. – Не люблю ее. Никакой пышности в этом увядании не вижу, как ни стараюсь услышать классика. Тоска, уныние, гибель… Бр-р-р, отвратительно, сыро, холодно. Как праздновать свой юбилей в такую погоду, ума не приложу?

Юбилей ею было намечено отмечать на даче за городом. Народу должно было собраться много. Как раз по количеству комнат. Места для барбекю и игрищ предостаточно. Кухня-столовая огромная. Это если на случай непогоды. Но туда все равно придется перебираться. Осенью день короток.

– Ты уже решила, что наденешь? – вдруг спросила Любовь Игоревна, промолчав почти всю дорогу.

– Нет, – растерялась Лариса, подавая машину задом в свободный «карман» на стоянке во дворе.

– Я так и знала! – фыркнула соседка и самостоятельно полезла из машины. – Ладно, завтра займемся твоим гардеробом. Ты ведь понимаешь, что один наряд должен быть для улицы, второй для дома. А еще для завтрака. Ты не можешь спуститься к завтраку в своих спортивных трикотажных штанах.

– А в чем же? – заинтересовалась Лариса, забирая их спортивные сумки из багажника.

– Ну… Это должно быть какое-то специальное платье, не домашнее, но и не для улицы. Никакого тонкого трикотажа. Какой-то нежный бархат, в пол. С длинными рукавами и глубоким вырезом. Его можно обрамить кружевом.

– Любовь Игоревна! – фыркнула Лариса и рассмеялась, хватая женщину под руку, сумки она несла в другой руке, тяжесть была невелика. – Мы же не в восемнадцатом веке живем, чтобы я в бархате и кружевах к завтраку спускалась.

– А вот и зря, что не в восемнадцатом, – тяжело вздохнула женщина. – Как бы было романтично…

Они медленно шли к подъезду, старательно огибая лужи, которые морщинил сильный ветер. Разговаривали, строили планы, решили, что списком необходимых закупок займутся завтра. Завтра была суббота.

– Все, дорогая, спокойной ночи. – Любовь Игоревна привычно подставила щеку для поцелуя. – Завтра созвонимся.

Утро субботы вдруг заглянуло в окна к Ларисе яркими солнечными лучами и безоблачным небом. Асфальт быстро просох и на прогулку они вышли в легких туфлях.

– Идем, начнем по списку покупать уже сегодня, – предложила Любовь Игоревна, бойко перешагивая через бордюрный камень, уложенный в их дворе небрежно и неглубоко. – Какие-то банки можно купить уже сегодня.

– Может, возьмем машину?

– Полно, дорогая, – фыркнула соседка. – Что мы с тобой – три банки икры не донесем и три банки зеленого горошка? Смотри, погода какая замечательная. Настоящее бабье лето. Хорошо бы простояло до моего юбилея. Не пришлось бы тебе тратиться на новую куртку.

– Куртку? – Лариса непонимающе глянула, свела брови. – Какую куртку?

– Новую, Ларочка. Та, что на тебе сейчас, никуда не годится. Цвет не твой. Плечи висят. Талия не подчеркнута. Это не одежда. Это балахон, дорогая. И стрижка… Тебе следует сделать себе новую стрижку. И платье к завтраку. Я ведь не шутила насчет бархата.

Лариса медленно шла рядом с соседкой, осторожно поддерживая ту под руку. Ход мыслей Любови Игоревны стал ей понятен. Юбилей та намерена превратить в очередное сватовство. Ну не терпится ей пристроить свою холостую соседку. Попыток за три года было предпринято множество. Потенциальными претендентами на руку и сердце несговорчивой Ларисы становились участковые терапевты, бывшие студенты Любови Игоревны, внучатые племянники со стороны кузенов и кузин, внуки подруг, а также их разведенные сыновья, которым вдруг не повезло в браке.

Лариса, поначалу терпеливо знакомившаяся с представителями этого многочисленного мужского коллектива, однажды вдруг взбунтовалась и пригрозила полным разрывом их дружеских отношений.

Любовь Игоревна дала честное-пречестное слово и попыток больше не возобновляла. И вдруг сегодня опять!

– Если вы снова попытаетесь меня пристроить, милая моя, – начала она вкрадчиво, – то, хочу предупредить…

– Ах, оставь, дорогая! – возмутилась та со странной грустью. – Никакого сватовства. Тут другое.

– Какое? – недоверчиво глянула на нее Лариса.

И увлекла соседку в парк, в этот теплый осенний день превратившийся в настоящую солнечную заводь. Все искрилось и играло золотом. Безоблачное небо невероятной голубизны балдахином накрыло город. Опавшие листья под ногами с нежным шуршанием разлетались, когда Лариса нарочно поддевала их носком туфли.

– Потрясающий день, – пробормотала она, щурясь яркому солнцу. – Так что, помимо сватовства, вы задумали, Любовь Игоревна? Почему я должна поменять привычный образ, превращаясь в романтическую барышню?

Пожилая женщина непривычно тяжелой походкой добрела до скамейки и тяжело на нее опустилась. Похлопала ладонью по крашеным доскам рядом с собой. Лариса присела.

– Мою квартиру ты видела, – прервала молчание Любовь Игоревна.

– Видела. Прекрасная квартира.

– Да. Центр города. Четвертый этаж. Две лоджии. Четыре просторных комнаты. Знаешь, сколько она сейчас стоит?

– Не интересовалась, – фыркнула Лариса, все еще не понимая, куда та клонит.

– Целое состояние! – подняла та вверх чуть подрагивающий палец. – И это состояние мне недавно предложил один ушлый мой родственник.

– Состояние?

– Именно. – Она тяжело вздохнула, поддернула шелковый шарфик из-под куртки повыше, кутая подбородок, который ей не нравился. Казался оплывшим и старым. – Предложил родственный обмен на свою квартиру, на другом конце города с доплатой. И назвал астрономическую сумму.

– И? Вы что ему ответили?

Лариса, честно, заволновалась. Потерять любимую соседку из-за внезапного ее переезда она не хотела. Конечно, они не перестанут видеться. Но это будет происходить все реже и реже. Пока их встречам и вовсе не наступит конец.

– Я обещала подумать. Не отказала.

– Да? – Лариса не могла скрыть разочарования. – Вы хотите…

– Ой, да ничего я не хочу, глупая! – Любовь Ивановна шутливо шлепнула ее по руке. – А главное: я не хочу раньше времени помереть из-за чьей-то алчности.

– Бр-р-р, не поняла. – Лариса зажмурилась и замотала головой. – Давайте подробности.

Подробностями обросла совершенно дикая история о каком-то внучатом племяннике, которого Любовь Игоревна никогда в жизни не видела.

– Он внук брата моего покойного мужа, – пояснила она. – Поэтому мы не виделись. Когда мой супруг преставился, я прекратила всяческое общение с его родственниками. Они никогда меня не любили. Я платила им взаимностью. И тут вдруг месяц назад…

И вдруг месяц назад ей звонит брат ее покойного мужа и страшно скрипучим голосом начинает задавать ей всякие невежливые вопросы о здоровье и образе жизни. Потом навязывает ей своего внука.

– Пригласи, говорит, его в гости. Он мальчик правильный. Сирота! Родители погибли в автокатастрофе.

Как удобно, тут же подумала Лариса. Удобно вызвать жалость, чтобы обобрать одинокую женщину.

– Я сжалилась и позволила ему приехать, – продолжала рассказывать Любовь Игоревна. – Он приехал. Но не один, а с приятелем. Выпили чаю. Много говорили. Потом он приехал уже один еще и еще раз.

– А приятель?

– Того не было. Глеб приехал один. И принялся говорить со мной про обмен квартиры. И зачем мне, по его убеждениям, такие жилые площади? Коммунальные услуги всю пенсию съедают, и все в этом духе. А обмен с ним сделает меня состоятельной женщиной. Сумму назвал астрономическую, – повторила соседка и пытливо уставилась на Ларису. – Что скажешь?

– Скажу, что у вас, как я понимаю, возникли сомнения на его счет.

– Да, – выдохнула Любовь Игоревна. – И еще какие! Начнем с того, что я его никогда в жизни не видела. И как он может выглядеть, не знаю. Он ли это вообще? И кто мне звонил под видом брата моего мужа? Викентий еще тогда был древним. Неужели жив до сих пор? Голос странно звучал. Словно его нарочно изменили. Внук ли это вообще? Настоящий Глеб или самозванец? И я их пригласила. Вот я и хочу, чтобы ты на моем юбилее потрясла всех своей красотой и заставила потерять голову.

– То есть усыпить бдительность?

– Именно! Умница моя, – похвалила ее соседка и снова погладила по руке. – Ведь если они узнают, что ты сотрудник силовых структур, они затаятся или, как это сейчас говорят, сольются. И мне не удастся их разоблачить.

– И пусть. Зачем вам их разоблачение? На юбилее! Зачем? – Лариса, честно, не понимала.

– Затем, что мне вдруг сделалось скучно, Ларочка, – капризным голосом протянула Любовь Игоревна. – Хочу раздавить мошенников. Прямо на своем юбилее. Пусть это будет капустник у нас такой. А для надежности я еще кое-кого приглашу. Чтобы не опасно было нам всем оставаться с мошенниками один на один. Если, конечно, они мошенники. А не вполне себе приличные люди.

Глава 2

Лариса все оставшиеся до юбилея дни добросовестно собирала сведения о внучатом племяннике Любови Игоревны. Она должна была быть подготовленной. Вдруг люди, в самом деле, приличные, а она выскочит из засады с пистолетом, уложит их лицом в клумбы. Конфуз? Еще бы! И хорошо, если они просто оскорбятся и не бросятся жаловаться.

– Брат вашего покойного мужа жив и здоров, – порадовала она соседку через пару дней после разговора в парке. – Живет себе в небольшом доме за городом.

– Как живет? Бедно? Богато? – пристала тут же Любовь Игоревна. – В прежние времена он обедал из золотых тарелок золотыми ложками. Занимал о-очень высокий пост в одном из министерств.

– Тарелки не проверяла. Но возле дома проезжала, – призналась Лариса. – Дом как дом. В два этажа, с мансардой. Сад ухожен. Забор низкий, но добротный. Никого во дворе не видела.

– А что говорят соседи, Ларочка? Ты же не могла не поинтересоваться.

Любовь Игоревна взяла в руки изящную фарфоровую чашечку. Они как раз пили у нее вечерний чай. Была у них такая традиция. Выразительно глянула на молодую соседку.

– Поинтересовалась?

– Ну… Да, – нехотя призналась она. – Я говорила кое с кем. Отзывы, вопреки вашим утверждениям, положительные. Пожилой мужчина живет один, вежлив с соседями. Живет скромно. По хозяйству ему помогает женщина из поселка. Что еще?.. Да, занимается спортом. Бегает трусцой по утрам.

– Хм-м… – недоверчиво выкатила нижнюю губу Любовь Игоревна. – Не прошло и четверти века, как он за ум взялся. В былые времена прожигал жизнь. Вечно вокруг него какие-то девицы крутились. Мой муж даже на семейные торжества его никогда не звал. Считал неприличным. А что, если мне и его вместе с Глебом пригласить на юбилей? Лара? Что скажешь?

– Не знаю. Ваше право. Тут есть еще кое-что.

Лариса потерла переносицу. Ей страшно хотелось спать. И чая она не хотела на ночь. Утром глаза не открыть, отекут. Но уйти значило обидеть соседку. Этого она допустить никак не могла.

– Что? – Пожилая женщина пододвинула по столу в ее сторону вазочку с мармеладом. – Совсем не тронула. Вкусно же… Так что там еще?

– Во-первых, он не обладает скрипучим старческим голосом.

– Вот я сразу поняла, что не он звонит! – Глаза соседки загорелись азартом. – А во-вторых?

– А во-вторых, у него два внука, Любовь Игоревна. И совершенно точно они осиротели после гибели родителей. Внуков не видела. По сведениям, живут в городе. Где – не знаю. Имеют ли недвижимость, которую предлагали вам в обмен, не знаю тоже. Но оба прописаны в доме у деда.

– Умница моя, – похвалила ее женщина, погладив по руке. – Но вот что мармеладками не угостилась, плохо. Ладно, с собой возьмешь.

Спорить было бесполезно. И Лариса покорно приняла шуршащий сверток с мармеладом, печеньем и какими-то голыми конфетками невероятного кислотно-желтого цвета.

– Кто же ко мне приходил в гости, Лара? – спросила ее Любовь Игоревна следующим вечером, когда они входили в спортзал. – Как зовут второго?

– Один точно Глеб. Второй Григорий, судя по регистрации в доме. Глебу тридцать два года. Григорию тридцать один. Они погодки. Фото не видела, – поспешила добавить Лариса. – Но если вы их всех пригласите на юбилей, разберетесь…

Глава 3

Дача Любови Игоревны перестраивалась неоднократно. И даже однажды горела. Но случилось это много-много лет назад. Она даже не могла припомнить, по какой причине возник пожар и что конкретно сгорело. Но, взявшись отстраивать домик после того, как он пострадал в огне, женщина вошла во вкус. И все последующие годы что-то да вносила в архитектурный ансамбль двухэтажного строения с мансардой, крытой верандой на втором этаже и открытой на первом.

Претерпевавшее многочисленные переустройства здание уже нельзя было назвать просто дачным домом. Это был особняк. Имение, как любила говаривать Любовь Игоревна. И порядки она там ввела, как в имении. В барском поместье, уточняла она. У нее были и горничная, и садовник. В огромной кухне по старинным чертежам была выстроена печь, обложенная красивой плиткой. Лариса не могла припомнить, чтобы когда-то эта печь топилась. Просто была предметом интерьера, и все.

Еще имелась дюжина медных тазов и примусов. В тазах варилось варенье, делались джемы и повидло. Раскладывалось в банки с красивыми яркими крышками и отправлялось в дар детскому дому, который располагался в соседнем районе.

И покер с соседями летними вечерами бывал. И затяжные чаепития. Лариса на них бывала редко. От города до дачного поселка было неблизко. И если она и выбиралась, то редкими выходными. Любовь Игоревна ворчала, но прощала. И всегда с нетерпением ждала осени и зимы, когда переберется с дачи в квартиру, и они возобновят свои походы в спортивный зал и на прогулки.

Выходной день, на который попадал юбилей Любови Игоревны, выдался, как по заказу, солнечным и теплым. Лариса была вынуждена надеть новый брючный костюм с туфлями на низком каблуке. Яркая шелковая блузка кораллового цвета все время норовила выползти из-под ремня брюк. Ее это бесило, она без конца ныряла ладошкой под ремень, заправляя скользкую нежную ткань. И мечтала поскорее переодеться в спортивный костюм. Но об этом пока только мечталось. Любовь Игоревна взяла с нее слово, что все два дня Лариса будет выглядеть как леди. И даже купила ей на утро следующего дня какое-то замысловатое платье, чтобы Лариса спустилась в нем к завтраку.

– Этой мой подарок. Не обижай старуху, – безапелляционным тоном молвила она, всовывая ей в руки увесистый сверток. – Наденешь завтра.

Развернув сверток в своей комнате, Лариса не сдержалась и застонала. Василькового цвета нежный бархат, отороченный шелком. Хорошо без кружев обошлось! Подол в пол. По левой ноге глубокий разрез. Декольте тоже на грани приличия.

– Боже мой! Скорее бы торжеству конец, – прошептала она, убирая платье в шкаф…

Гостей было много. Самых разных. И в возрасте, и молодых. Они все прибывали и прибывали. Прогуливались по территории, время от времени подходя к длинному столу, уставленному едой и напитками. Любовь Игоревна предпочла такой вид подачи угощений.

– На современный лад, – подмигивала она гостям, когда кто-то задавался вопросами.

– Все собрались? – спросила Лариса, когда от назначенного времени прошло уже два часа. – Мне кажется, что вы кого-то ждете? Нет? Показалось?

– Не показалось, дорогая. – Любовь Игоревна нервно улыбнулась и взмахнула дорогим старинным веером. – Я жду родственников своего покойного мужа. Господ Аверкиных. Обещали быть. Но этот старый пень…

Словно по команде, у ворот притормозила машина такси. И из нее начали высаживаться трое мужчин.

– А вот и они! – хищно прищурилась юбилярша. – Идем. Встретим опоздавших.

Они вошли как-то все вместе. И по узкой дорожке пошли плечом к плечу.

– Как на плацу, прости господи, – фыркнула Любовь Игоревна и тронула на груди огромную сверкающую брошь. – Лара, как я выгляжу?

– Изумительно, Любовь Игоревна, – не соврала Лариса нисколько. И забрала у нее веер. – Это лишнее. Поверьте мне. Никак не вяжется с вашим модным платьем.

Платье было узким, длинным, прекрасно подчеркивающим ее худощавую стройность. У воротника целый ворох каких-то замысловатых складок, скрывающих ее подбородок. Его Любовь Игоревна считала единственным недостатком в своей внешности.

– Добрый вечер, – надменно глянула она на подошедших мужчин. – Валечка, ты как всегда опаздываешь.

– Прости, Любушка, – холодно улыбнулся он ей. – Попали в пробку. Бич современных дорог.

– Да, да. А в старые времена что заставляло тебя опаздывать? Перебои с горючим?

Она протянула им по очереди руку. Каждый из них к ней приложился губами. Один из внуков протянул Любови Игоревне букет. Старик – небольшую бархатную коробку. В ней оказались изящные часики, которые юбилярша тут же надела на левое запястье.

– Ну? Кто эти бравые парни, Валечка? Представь их мне.

Парни выступили вперед. Лариса поразилась их внешнему сходству. Если бы не знала документально, что между ними год разницы, подумала бы, что они близнецы.

Оба высокие, широкоплечие, темноволосые и голубоглазые. Оба в одинаковых светлых штанах и бежевых рубашках. На плечах каждого висело по яркому красному джемперу.

– Глеб, – представился первый, чуть склонив голову.

– Григорий, – повторил в точности его жесты и мимику второй.

Потом они одновременно пробормотали:

– Рады знакомству.

И растворились в толпе гостей.

– Я не поняла, Любовь Игоревна, – Лариса немного была смущена процедурой знакомства, – что значит, рады знакомству? Глеб же был у вас!

– Как оказывается, не был, дорогая моя. – Мелкие морщинки на ее лбу сделались глубже. – Я вообще вижу этих парней впервые.

– Тогда кто был у вас? Кто предлагал вам родственный обмен? И кучу денег?

Лариса смотрела вслед братьям, прогуливающимся по территории. У одного в руке был бокал вина. У второго вода.

– Я не знаю, Ларочка. – Женщина нахмурилась, осмотрела гостей. – Я не вижу здесь людей с такими приметами. И голос Валечки совершенно другой в натуральном звучании. Это какая-то афера, дорогая. Кто-то ее затевал, не предполагая, что я сделаю ход конем и приглашу к себе родственников, с которыми давно не общалась. Ну, все, я иду к гостям. Пора начинать веселье…

Были и танцы, и игры, и фейерверки раскрашивали осеннее звездное небо. Всем было весело. Скучающих Ларисе не встретилось, когда она прогуливалась по саду. Ей тоже не было скучно, но ей не было и весело. Она была озабочена.

Что еще за странная история со странным обменом? Откуда взялись эти люди, которых Любовь Игоревна впустила в свою квартиру? Очень хорошо осведомленные люди.

Они знали ее номер телефона. Знали, где она живет. Знали все о ее родственниках, раз представились ими.

Скверная история, решила Лариса, наблюдая за тем, как начинают убирать со столов еду и посуду. Надо будет подумать об этом завтра. Основательно подумать. И узнать номер, с которого звонили ее соседке. А еще просмотреть записи с камер возле их подъезда. Возможно, машина, на которой приезжали мошенники, туда попала. Она, не в пример Любови Игоревне, не может так беспечно от этого отмахнуться.

Лариса поставила пустой бокал из-под белого вина на поднос пробегающего мимо официанта из ресторана, который обслуживал юбилей. И пошла к запасной лестнице позади дома. Она выводила как раз к двери ее комнаты на втором этаже. Маленький тамбур-коридор, и сразу ее дверь.

За угол завернуть она не успела. Встала как вкопанная под раскидистой антоновкой, с которой уже успели собрать все яблоки.

– Прекрати истерику, – услышала Лариса сдавленный мужской голос. – Все нормально…

Она ждала ответа собеседника. Его не последовало. Значит, мужчина говорил с кем-то по телефону. Странно, что за домом. Музыка давно стихла. Гости разъезжались.

Странно, что злился. Атмосфера вечера была восхитительной. Она не заметила ни одного хмурого лица.

Но мало ли. Какие-то личные причины. Решила она, делая еще пару шагов к углу дома.

– Старуха ни о чем не подозревает, Макс, – проговорил мужчина несколько тише.

Лариса замерла, вжимаясь спиной в стену. Ей показалось, что человек, который говорил по телефону, движется в ее сторону.

– Пусть все идет по плану… Ну и что, что ты представился ей Глебом?! Спишем на шутку. Скажем, что ты тоже Глеб, но другой. Не Аверкин.

А вот это было уже серьезно. Лариса прикусила губу, чтобы ненароком не выкрикнуть что-нибудь командное.

– Ага. Думаешь, она старым своим умом способна запомнить: Аверкин ты или какой-то еще? Я сам скажу ей, что попросил тебя сыграть за меня мою роль, если тебе это принципиально. Что я, типа, занят был, и все. Не парься, Макс. Все нормально. У тебя другие задачи. Ты уже понял, да: эта квартира не должна уйти после ее кончины никому! Это мои квадратные метры, понял?

Наверное, неведомый Ларисе Макс понял, поскольку тот, кто стоял за углом, вдруг сделался добрым и заговорил о пустяках приятным, вежливым голосом. Через пару минут он простился с Максом, пожелав тому спокойной ночи. И Лариса услышала его удаляющиеся шаги.

Она подалась вперед и быстро выглянула из-за угла. Она узнала мужчину. Ошибиться было сложно: светлые брюки, светлая рубашка, красный джемпер наброшен на плечи.

Да, это был Глеб. Или Григорий?..

Глава 4

Утро следующего дня Лариса не могла потом вспоминать без содрогания. Любовь Игоревна превзошла саму себя, пытаясь сосватать ее все равно кому: Глебу, Григорию, Антону, Ивану.

– Посмотрите, как она прекрасна в этом бархате, – распиналась женщина, указывая на Ларису, сидевшую за завтраком с пунцовым от стыда лицом, как на дорогую вазу. – Умница! Красавица! А хозяйка какая!..

Хозяйкой Лариса была никакой. И соседка об этом знала, но зачем-то вводила в заблуждение потенциальных претендентов на ее руку и сердце.

– Она способна разгадать любую шараду, так ведь, Ларочка?

Любовь Игоревна выразительно играла бровями, на что намекала, было непонятно. О подслушанном накануне разговоре Лариса ей не успела рассказать. Она вообще ничего не успела. Даже провести предварительный опрос подозреваемых в преступном сговоре и мошенничестве.

Во-первых, Любовь Игоревна лишила ее такой возможности, сразу усадив за стол.

А во-вторых, она не знала, с кого начать. С Глеба или с Григория?

Они были на одно лицо! И голоса были похожими. И сколько она ни вслушивалась, не могла понять, кто вчера за углом дома тайно планировал обман бедной женщины.

Они и сегодня, словно нарочно, оделись одинаково. Одинаковые джинсы, одинаковые джемперы стального цвета.

– Да, я способна разгадать любую загадку, – вдруг подала она голос, который, как ей показалось, немного дребезжал, – потому что разгадыванием загадок я занимаюсь в силу своей профессиональной деятельности.

– Да вы что! – неестественно оживился дед Глеба и Григория. – И кем же вы, милая леди, служите?

– Следователем, – коротко ответила она и впилась взглядом в лица парней.

Опешили оба. Это сто процентов. Глеб как раз тащил в рот кусок пирога и замер. Григорий окаменел с чашкой в руке.

– Как интересно, – фальшиво обрадовался Валентин Павлович. – И у вас получается? Получается раскрывать преступления?

– И еще как! – Она не сводила с парней взгляда.

– Но это же, наверное, опасно? – подал голос кто-то из гостей с другого края стола.

– Всякое бывает, – подергала она плечами и поморщилась.

Платье жутко жало в подмышках. Кожа зудела и чесалась. Ларисе не терпелось уйти в комнату, содрать его с тела, переодеться в спортивный костюм и…

И уйти хотя бы на пробежку, раз уехать она сейчас не может.

Могла бы, если бы не подслушанный накануне разговор.

– А как ваш муж реагирует на вашу работу? – неожиданно подал голос Глеб.

– У нее нет никакого мужа, – влезла Любовь Игоревна. И тут же поспешила добавить с виноватой улыбкой: – Ларочка очень разборчива.

– Довыбиралась, что в тридцать с лишним лет одна, – неожиданно и очень тихо фыркнул Григорий.

Но Лариса услышала. И все за столом услышали, потому что повисла такая тишина, что стало слышно, как звенит несчастная муха в паутине где-то между рамами.

Лариса ободряюще кивнула Любови Игоревне, сидевшей с несчастным лицом во главе стола. Медленно встала. Повернулась к Григорию и ядовито усмехнулась:

– Не очень-то и хотелось!

И ушла в свою комнату.

На то, чтобы собраться, у нее ушло три с половиной минуты. Она заправила постель. Разложила сверху бархатное платье для завтрака, от которого у нее сделались красными подмышки и живот. Не иначе аллергия. Схватила сумку в руки и пошла вниз по лестнице.

Ей было жалко Любовь Игоревну. Она очень старалась пристроить бедную Ларису. Всячески пыталась отдать ее в хорошие надежные руки. И каждый раз, когда ее попытки проваливались, на Ларису обижалась. Считала ее несговорчивой и придирчивой.

Интересно, что она скажет теперь? Наверняка пригласила своих внучатых племянников с той же целью – пристроить Ларису. А они вон как на нее отреагировали. Не понравилась она им. И кажется, никому не понравилась. И черт с ними со всеми. Ей прекрасно живется в одиночестве. Не нужно ей сильное плечо. У нее свои отличные. Натренированные.

Она остановилась с сумкой у дверей столовой. Заколебалась. Уехать, не попрощавшись, было нехорошо. Входить сейчас, в разгар веселья – а там у них было весело, все хохотали – тоже было так себе.

Она ей потом позвонит и извинится, решила Лариса. Развернулась и пошла на улицу к своей машине.

Машин за воротами на стоянке было еще много. Гостей ночевало, стало быть, прилично. Она швырнула сумку на сухую траву, открыла дверь, чтобы сесть на водительское сиденье. И тут услышала странный скрипучий голос. Замерла.

Голос звучал где-то рядом. Может быть, за три машины от нее.

– Что ты из себя фраера строишь? Договор дороже денег, понял? Что погоди, что погоди!

Последовала пауза, в течение которой обладатель странного скрипучего голоса без конца шагал из стороны в сторону. Лариса это поняла по шаркающим звукам его подошв. Потом человек грязно выругался, видимо, выслушав то, что его не устроило. Проговорил:

– Это мы еще посмотрим.

А потом еще:

– Бабка все равно не жилец.

И наступила тишина.

Лариса закинула сумку в салон. Села за руль и задумалась.

Что выходит? Скрипучий голос из телефонного разговора, который якобы принадлежал брату покойного мужа Любови Игоревны, все же существует? И он принадлежит мужчине, но не ее родственнику? Тогда кому? И кого этот человек, обладатель такого отвратительного голоса, называл фраером? Того, кто вчера за домом под лестницей говорил с неведомым Максом?

Блин! Что-то круговерть какая-то! Что-то много народу набирается. Целая банда!

И о какой, простите, бабке речь? Которая все равно не жилец? О Любови Игоревне?

Лариса осторожно выбралась из машины и обошла стоянку автомобилей вдоль и поперек. Никого. Ни единой души. Зато со стороны дома крики, смех, зазвучала музыка. Веселье продолжалось. Ей очень не хотелось разрушать все это, но все же она взяла в руки телефон и позвонила.

Любовь Игоревна долго не отвечала, наконец запыхавшимся веселым голосом произнесла:

– Да, Ларочка, где ты? У нас тут так весело. Ты у себя? Спускайся немедленно. Мы начинаем играть в фанты! И да, прости ты этого шалопая Гриню. Он нечаянно обидел тебя, а теперь переживает. И передает тебе свои искренние извинения.

На секундочку, Грине тридцать один год. И он мог бы сам за себя говорить. И извиниться самостоятельно.

– Любовь Игоревна, сейчас не об этом, – перебила ее Лариса. – Вы извините, но мне надо срочно уехать.

– Почему? – искренне расстроилась женщина.

– Вызвали на работу, – соврала Лариса. И заторопилась. – Но и не об этом сейчас. Я просто прошу вас быть осторожнее. И никому не доверять. Я тут совершенно случайно стала свидетелем одного, нет, даже двух разговоров… История с вашей квартирой не закончилась, как мне кажется. Никому не доверяйте.

– Ах, полно тебе, дорогая, – беспечно рассмеялась соседка. – Я здесь в таком окружении. Такие взрослые, сильные мальчики. Я под надежной защитой!

– Им не доверяйте особенно, – перебила ее Лариса. – Они ваши родственники, да. Но ими движет корысть. Будьте бдительны и осторожны. Я прошу вас!

Любовь Игоревна помолчала. А потом со вздохом произнесла:

– Милая, ты все же обиделась на Гриню. И теперь пытаешься мстить ему таким вот способом? Ай-ай-ай, как некрасиво, Ларочка. Я была о тебе лучшего мнения. Извини, меня зовут…

На этом разговор оборвался.

Лариса с сожалением глянула в сторону дома, где веселье набирало обороты. Села в машину и уехала в город.

Глава 5

Бабье лето закончилось внезапно. С вечера воскресенья подул ледяной ветер. Вырядившись в легкую ветровку, отправляясь в магазин за продуктами, Лариса промерзла до костей. И ворчала на себя всю обратную дорогу. Воздухом решила подышать перед сном! Не надышалась за городом! И теперь вынуждена трястись и уворачиваться от мелкого мусора и листьев, летевших в лицо. Все это вместе с пылью ветер поднимал с земли и заставлял кружиться дьявольским хороводом.

Забежав в подъезд, она отряхнула волосы, перехватила пакеты и, улыбнувшись консьержке, спросила:

– Любовь Игоревна не возвращалась?

– Нет. Не приезжала. – Женщина подняла на нее взгляд поверх очков, в которых читала книгу, коротко улыбнулась. – Как погуляли? Как там наша дива? Затмила всех?

– О да! Она выглядела великолепно. И погуляли великолепно. – Ей пришла в голову одна мысль, и она спросила: – А вы не видели тут ее родственников? Навещали ее где-то за пару недель до юбилея? Двое молодых мужчин.

– Когда-когда? – Она тут же отложила книгу и принялась листать регистрационный журнал. Она всех посторонних записывала. – Ага… Вот, есть. Паспортов у них при себе не оказалось. Записала с их слов. Один Глеб Аверкин. Второй Максим Истомин.

Макс! Не тот ли самый, с которым говорил после торжества Глеб?

– Паспорта не могу требовать. Сама понимаешь, Лариса, я не правоохранительный орган. Полномочий не имею, – почти с сожалением объяснила женщина. – Назвались, я записала. Они пошли к Любе. Тем более что она по звонку велела их впустить.

Тогда она еще не знала, что впускает в дом мошенников. И до сих пор уверена, что эти мошенники никакого отношения к ее родне не имеют. Что они пришлые. Случайные.

– Взгляните, это Глеб?

Лариса нашла в телефоне один из снимков, сделанный по просьбе Любови Игоревны. На нем были все трое ее родственников и сама Любовь Игоревна.

– Ой, какая она великолепная, – тут же воскликнула женщина. И сместила взгляд на мужчин. – Ой, нет. Такие тут не проходили. Те двое выглядели иначе. И в кепках были. С большими козырьками. Прямо пол-лица закрывают.

Значит, позаботились, чтобы камера не засветила их лиц. Лариса поблагодарила консьержку. Попросила посодействовать в получении записей с камер двухнедельной давности. И пошла к лифту.

– А с каких камер-то, Ларисочка? – высунулась из окошка своей комнаты женщина.

– Со всех, – коротко обронила она и вошла в лифт.

Понедельник начался проливным дождем. Ледяным, противным, настоящим осенним. Сегодня она была молодцом. Оделась как положено. Сапоги, форменные брюки. Поверх кителя теплая куртка с капюшоном. До машины добралась, не успев почувствовать холода. Прежде чем сесть в машину, посмотрела на окна соседки. Темные. Значит, не приехала. Осталась в своем имении, как она любила называть свой загородный дом с садом.

Вечером тоже света не было. Лариса достала телефон и позвонила ей сначала на мобильный – выключен. Потом на домашний. Трубку никто не снял.

– Любовь Игоревна, Любовь Игоревна… – пробормотала она, закрывая машину. – Мне уже начинать волноваться?..

Решила, что пока не стоит. Погода начала портиться с вечера. Видимо, соседка решила остаться ночевать на пару дней в доме, который хорошо отапливался. А в квартирах обещали включить отопление еще через неделю. Так что все было логично.

Лариса отмахнулась от тревожных мыслей. Решила, что к среде Любовь Игоревна непременно вернется. Посещение тренажерного зала та пропустить не могла. И до среды старалась даже не смотреть на ее окна.

На тренировку поехала сразу с работы – это было обычным делом. Иначе успевала бы только к закрытию тренажерного зала.

Переоделась, прислушиваясь и не сводя взгляда со шкафчика Любови Игоревны. Шкафчик был закрыт. Что и неудивительно, Лариса сама опоздала. Соседка наверняка уже на беговой дорожке шагает неторопливо.

Ее в зале не было. Лариса кое-как отзанималась, выпила воды и собралась уйти, когда к ней направился их тренер.

– Добрый вечер, – улыбнулся он. – Все, теперь одна все время будете?

– Почему это все время одна? – нервно улыбнулась она в ответ. – Любовь Игоревна придет.

– Не придет, – легонько качнул он головой на крепкой шее.

И Лариса почему-то подумала, что с большей амплитудой голова его двинуться не сможет. Шея напоминала березовый пенек.

– Почему это? Почему не придет?

– Она звонила сегодня и сказала, что абонемент продлять не станет.

– Да? А он у нее разве закончился?

Она не помнила, да. Свой пару раз забывала продлевать.

– Да. Сегодня было бы последнее занятие. Но она позвонила, сказала, что где-то за городом. В город пока не планирует возвращаться. И с тренировками завязывает.

– Так и сказала – завязывает? – не поверила Лариса.

– Ну, не сама сказала, а какой-то ее внук. Глеб, кажется.

– Так вы с ним говорили, не с ней?

– Сначала с ней. Потом он взял трубку. Порешали…

Он тут же отвлекся на какого-то парня, уронившего снаряд, извинился и пошел в его сторону.

Лариса, простояв столбом минут пять, двинулась в раздевалку.

Этого не может быть! Этого не может быть в принципе! Это не про нее – не про Любовь Игоревну! Она не могла отказаться от тренировок. Ей врачи их прописали – легкие физические нагрузки. Иначе полная инвалидность. Лариса с ней была на приеме. Слышала сама. Это не ее инициатива!

Глеб… Кто такой этот Глеб вообще?! Что он вообще себе позволяет? Решил проявить заботу о двоюродной бабке? Неплохо. Но почему телефон выключил? И кто вместо него к ней являлся с предложением родственного обмена.

Обмена или обмана!

На следующее утро она взяла на два дня отгулы. По личным обстоятельствам, как объяснила начальнику. Если бы он узнал настоящую причину, не отпустил бы ни за что. И обозвал бы ее самозванкой, влезающей в семейные дела посторонней семьи. И непременно нашел бы статью в законе, которую ей следовало перечитать и даже выучить.

– Но будь на связи, капитан, – хмуро глянул ей начальник в спину. – Мало ли какие ситуации…

Она пообещала и сразу из отдела поехала за город, где оставила Любовь Игоревну в веселой компании гостей. Доехала, несмотря на непогоду, быстро. Дорога туда была великолепной.

Подъехала к дому и выдохнула с облегчением. Окна первого этажа светились. Значит, все в порядке. Любовь Игоревна просто не захотела уезжать из тепла. Лариса выбралась из машины, прошла через распахнутую калитку и двинулась по узкой дорожке к входу в дом.

У порога не стояло ее обуви, машинально отметила она. А только обувь ее садовника и горничной. И на вешалке только их куртки. Лариса помнила их одежду.

Голоса доносились из столовой. Голоса и звон посуды. Неужели все еще не разобрались с юбилея? Четверг уже.

– Добрый вечер, – вышла она из темноты холла. – Как поживаете?

– Ой, Ларочка, здравствуйте! – грустно улыбнулась ей горничная.

Садовник лишь кивнул, передвигая в угол картонные коробки.

– Что здесь происходит? Где Любовь Игоревна?

Лариса уже поняла, что той нет в доме. Иначе она бы в пух и прах разнесла наглую прислугу, пакующую ее дорогой фарфор в грубую упаковочную бумагу и складывающую в обычные картонные коробки.

– Где она? – повторила Лариса вопрос, когда горничная лишь отмахнулась и всхлипнула.

– Сами не знаем, – буркнул мужчина, двигавший коробки. – Вчера еще была здесь. Вечером позвонила, сказала, что дом продает, нас увольняет. И за отдельную плату попросила сложить все вещи. Собралась продавать их на аукционе. Тут же старина одна, дорого все. Странно это все. Голос звучал как-то странно, невнятно. Странно все как-то это.

Он обвел руками комнату.

– Странно все, – поддакнула горничная, вытирая глаза. – Не сама она додумалась от добра избавляться. Родня эта ее новая. Или старая, уж не знаю. Они ее сбили с пути-дороги.

– Это ее выбор, – проговорила Лариса вполголоса, не зная, что и думать. – С какого телефона она звонила?

– Со своего. С мобильного, – вразнобой отметили оба.

– А сейчас он где? Почему отключен? Куда она уехала? С кем?

Они переглянулись.

– Мы думали, в город поехала. В квартиру. Там, она хвасталась, у нее тоже хоромы.

– Нет ее там. Я только оттуда. И телефоны все молчат. – Она походила по комнате, остановилась возле распахнутого настежь буфета с пустыми полками. – Кто-то из вас ее видел? Как она уезжала?

– Я. Краем глаза, – поднял вверх руку мужчина, как школьник. – Только подъехал, а они ее ведут.

– Ведут?! Что значит – ведут?! – завелась сразу Лариса. – Она в уме и доброй памяти. И здорова была еще пару дней назад. Почему ведут?

– Под руки. Она еле ноги переставляла. Как пьяная, – пояснил мужчина, не отреагировав на ее гнев. – Один был из гостей. Внук какой-то там. Один из внуков. Больно похожи они. Не понял, кто из них. Второй пожилой мужик. Но не их дед. Какой-то другой. Его на торжестве не было. Не видал. И в машину другую садились. Не их машина. Их я видел. Они ее перегнали сюда в воскресенье вечером. На другой день после юбилея.

– Что за машина? Номера? Цвет? Марка? – Она так перепугалась, что не заметила, как начала кричать. – Это вы запомнили? Хотя бы это?!

– И запомнил и даже сфотографировал. Не знаю зачем, – покаялся садовник. – Что-то как-то показалось мне нехорошим все это. Странным. И Люба шла как пьяная. А она так себе не позволяла никогда ходить. Даже когда обострение болезни суставов было. Мы знаем, наблюдали ее тут…

Женщина покивала.

– А тут ноги буквально по земле. В машину на заднее сиденье впихнули и уехали. Я бы вмешался, – вдруг поднял он на Ларису виноватый взгляд. – Да она сама же звонила. Может, думаю, сделку с продавцом обмывали. Она сил не рассчитала. Но на душе нехорошо.

– И у меня, – поддакнула горничная.

– Но с нашим «нехорошо» в полицию не пойдешь.

– Не пойдешь, – снова эхом отозвалась та.

– Разберемся, – скрипнула зубами Лариса, доставая мобильник. – Давайте-ка мне сюда вашу фотографию с машиной, что ее увезла. Мы их быстро вычислим.

Глава 6

Портьеры на окне были темными, почти черными и пахли пылью. Если на них брызнуть водой, то будет пахнуть прибитой пылью, как после дождя весной. Когда тепло и гроза. Когда солнце слепит. И жить хочется. И о возрасте не думается.

Сейчас на улице тоже шел дождь. Но он был другим. Ледяным и острым. И молотил по оцинковке подоконника с такой силой, что казалось – наделает в нем дыр. Из открытой форточки несло холодом. И она давно промерзла под тонким одеялом. Отопления в комнате, куда ее поместили, не было. Надобности раскрывать форточку настежь не было никакой. Но они ее раскрыли.

– Дышите свежим воздухом, – ядовито улыбался мужчина, назвавшийся ее доктором. – Это полезно.

– Тут холодно, – еле шевеля губами, с которых только что содрали скотч, произнесла она.

– Мы скоро придем и сделаем вам укол. Будет горячо, – отвратительным скрипучим голосом, который она сразу узнала, ответил он.

Ответил и переглянулся с другим человеком в белом халате и белой шапочке – санитаром Максимом.

– Приглядывай за нашей пациенткой, Макс. Она персона важная.

Он захихикал, как наждаком по стеклу провел, и ушел, оставив ее наедине с санитаром. Она его узнала. Он был у нее на квартире, еще до юбилея, вместе с человеком, который назвался Глебом.

– Почему я здесь? – спросила она невнятно. – Зачем?

– Чтобы продолжить жить. – Круглое полное лицо молодого мужчины сморщилось как от зубной боли. Видимо, он так улыбался. – Правда, недолго. Вы же понимаете, Любовь Игоревна, что долго жить вам никто не позволит.

– Почему? – Против воли ее голос прозвучал испуганно.

– Потому что вы отказались передать в дар все свое имущество. Вас просили, а вы отказались. Теперь только наследство. На него одна надежда.

– Почему? Какой прок? – Она сдвинула к переносице брови, пытаясь сфокусировать размытый взгляд. – Почему наследство?

– Потому что близких родственников у вас нет. Только родственники вашего покойного мужа. Они все и унаследуют. А поскольку брат вашего мужа уже стар и ему ничего не нужно, а Глеб заранее отказался от вашего добра – остается один Григорий. Он все и заберет. И расплатится с долгами, которых у него…

Мужчина с круглым полным лицом принялся ходить по ее тесной комнатке с пыльными шторами и раскрытой форточкой. Время от времени он передергивался от холода, но почему-то не уходил.

– Глеб отказался? Почему? – решилась она на вопрос. – Вы же были у меня с каким-то парнем, который назвался Глебом. Я вас узнала.

– Это плохо. Плохо, что узнала, – передразнил он, снова сморщив лицо. – Это мы на разведку приходили. Чтобы все осмотреть и глазами пощупать. А Глебом был мой приятель. Роль играл по просьбе Григория. Никто не мог предположить, что вы на юбилей родню позовете. И всех в лицо увидите. И поймете, что Глеб, который приходил, и Глеб, который на юбилей приехал, разные люди. Сколько с родней-то не общались, Любовь Игоревна? Почти три десятка лет. А тут вдруг пригласили. Зачем?

Она промолчала. Не рассказывать же этому мошеннику, что хотела Ларисе показать того, кто собрался ее квартиры лишить. А когда убедилась, что это не те люди, сразу успокоилась. А Лариса предупреждала. А она ее не послушала. Веселилась, как в последний раз.

Собственно, почему как? Это и был ее последний раз. Самый последний в ее жизни день рождения, который она отметила. Скоро ее не станет.

А все ее движимое и недвижимое перейдет в руки мошенников. Так они считают.

– Почему Глеб отказался? – повторила она вопрос.

А разве это было важно сейчас, когда эти люди в белых халатах собрались ее убить?

– Он очень честный, – презрительно сказал он, как выплюнул слово. – Принципиальный. Сказал, что ни о каком наследовании и речи быть не может. Если только вы сами не распорядитесь должным образом.

– А вы его пытались привлечь?

– Ой, да что вы! Он бы тут же в полицию побежал. Или к вашей соседке, которая ему очень приглянулась.

– Лариса? – Она даже улыбнулась. – Она очень хорошая, да. Мы с ней очень дружны.

– Да знаем, – отмахнулся он от нее. – Потому и форсировать начали, чтобы на нее все не отписали из добрых своих побуждений.

– А она может начать меня искать, – неожиданно предположила она и завозилась на узкой койке и тут же обнаружила, что привязана.

– Да ради бога, – равнодушно отозвался санитар Максим. – Кто же ее на территорию закрытого учреждения пустит? У нас не проходной двор. У нас интернат для пожилых одиноких людей. И сейчас так кстати карантин объявлен. Посторонним вход воспрещен. Вот только таким, как вы, и можно. Я, как старший по отделению, вас тихо оформил, пока наш главврач в отпуске. Но ваша Лариса может, конечно, вас найти. Со временем. Но к тому моменту вас уже не раз помянут за упокой.

Он окончательно продрог и, не закрывая форточки, пошел к двери.

– А почему я привязана? – крикнула она ему в спину внезапно окрепшим голосом.

– По причине вашего нервного помешательства, – рассмеялся он противным тихим смехом. – Доставили вас будто бы сильно пьяной. Григорий все сделал правильно. Подсыпал вам дома в чай нужную таблетку. Вы уже дома начали вести себя немного неадекватно. А в фойе окончательно распоясались. Свидетели уже зафиксировали ваше неадекватное поведение. А свидетели – это я и мой напарник Сергей Михайлович, который только что был здесь. Он трудится санитаром в нашей богадельне, но по сути главнее всех. Н-да… И вот пока вас лечат, решено держать ваши телодвижения под контролем. И рот, простите, тоже на замке.

– Лечат? Меня лечат? Чем?

– Ой, не переживайте. Совершенно безобидными препаратами. Холод, правда, у вас в палате. И не двигаетесь. Может наступить простуда. Отек легких. И па-ба-ба-бам! Не заметите, как на небесах окажетесь. Все. Промерз я. Пора мне. Бывайте здоровы!

Последняя его шутка, пока он заклеивал ей рот, так ему понравилась, что он впервые захохотал в полное горло. И даже за закрывшейся за ним дверью был слышен этот гадкий громкий смех.

Она полежала минуту без движения, осмысливая только что услышанное.

Григорий в долгах. И не нашел лучшего способа решить проблему, как избавиться от нее и завладеть наследством.

Она не станет разочаровывать своих убийц и не расскажет им, что давно уже составила завещание в пользу Ларисы и своей троюродной внучатой племянницы, разделив все свое между ними поровну. Зачем рассказывать? Они еще чего доброго на девочек переключатся и им зла наделают. Нет уж. Пусть пострадает она одна. Из-за своего своенравия старческого.

Лариса же позвонила. Предупредила.

Нет же! Юбка в пол и кружите меня, кружите! Григорий и кружил. И не отходил от нее ни на шаг, целуя руки и осыпая комплиментами.

Уморить ее решил, гаденыш. Заморозить! Решил, что она простынет и сама подохнет на этой узкой больничной койке в доме престарелых.

А вот шиш вам с маслом! И наследства – шиш, и смерти ее преждевременной. Она…

Она будет разминаться. Тренер ее научил, как разгонять кровь по жилам, лежа в кровати. Лишь бы снотворного не кололи, а там она выдержит. Лариса ее отыщет. Она ее не бросит. Она поймет, что ее соседка в беде…

Она еле успела остановиться, делая гимнастику кистями рук и стопами. Зажмурилась, задышала ровно, делая вид, что спит, когда дверь открылась.

– Что с бабкой? – спросил дядька – обладатель противного скрипучего голоса. – Спит?

– Спит, – ответил Максим.

Ледяные пальцы коснулись ее шеи. Но она не вздрогнула.

– Пульс учащенный. Морда красная. Либо температура повышенная. Либо давление. Все идет по плану. Хочешь, померяю?

– Тебе хочется к ней прикасаться? – презрительно проскрипел мужчина. – Мне нет. И так видно, что процесс пошел.

– Колоть ее?

– Сама издохнет. Неделя ей максимум при такой температуре. Тут градусов пятнадцать, не больше. А Гришеньке пока проценты начисляются. Счетчик-то тикает.

Они развеселились и принялись отпускать всякие шутки. И чуть не договорились до того, чтобы покормить старуху. И согреть ее. И даже сорвали пластырь с ее рта.

– Нет. Затягивать тоже не стоит, – первым закончил веселье Максим. – Кто знает, может, ее молодая соседка и в самом деле начнет ее искать. Если найдет, будет худо.

– Не нам с тобой, – фыркнул мужик со скрипучим голосом. – Гришке! Его счетчик закрутится быстрее! Но ты прав, как всегда, Макс. Все должно идти по плану и вовремя…

Они так разошлись в своих планах, принялись спорить. Перебивать друг друга, что совсем забыли заново заклеить ей рот. И ушли, не обратив на нее внимания.

Она еле дождалась их ухода, чтобы при них не расплакаться. Таких слабостей не было давно. Она никогда себя не жалела прежде, а тут расчувствовалась. И вдруг поняла, что страшно хочет есть, пить и в туалет. И понимала, что ни того, ни другого, ни третьего не будет. И если этого не будет, силы ее станут быстро гаснуть. И максимум, насколько ее хватит, это на два дня. Ну, может, на три. Но третий день пройдет уже без разминки. Она будет умирать.

Она хотела закричать, позвать на помощь, но тут же передумала. За дверью было очень тихо. Ее некому услышать. Могут прийти они же. И тогда будет только хуже. Они приблизят ее конец.

– Сволочи, сволочи, сволочи… – шептала Любовь Игоревна сквозь слезы и двигала, двигала руками и ногами, насколько позволяли ей ремни.

Когда за окном сделалось совсем темно, она выбилась из сил и уснула. Разбудил сильный стук в окно. Любовь Игоревна вздрогнула и проснулась. Слабая надежда, что это кто-то с улицы стукнул в ее окно камнем, тут же растворилась. Снова шел сильный дождь. Мощные капли молотили что есть сил по стеклу и подоконнику. Этот стук ее и разбудил.

Стекло в обрамлении пыльных темных штор было светлым. День. Начался новый день. Ей нужно было делать зарядку, чтобы не окоченеть. Она принялась изо всех сил сжимать и разжимать пальцы, двигать запястьями, стопами, вдыхать полную грудь воздуха, задерживать дыхание, с силой выдыхать. Сколько времени она занималась, не помнила, но кровь побежала по жилам. Она согрелась.

За окном стало еще светлее. Дождь, кажется, прекратился. К ней никто не пришел. Видимо, решили оставить ее умирать в одиночестве. Или они сменились? Не могли же они работать постоянно. По коридору вдруг заходили люди, загремела посуда. Видимо, время завтрака или обеда. Лежачим старикам развозили еду. Эти звуки были ей знакомы. Она их слышала уже. Но тележка каждый раз проезжала мимо ее двери. О ней забыли или не знали. Не все знали. Позвать на помощь она не могла, она лежала с заклеенным ртом, накрепко привязанной ремнями к кровати. Вчера, развеселившись, ее мучители забыли о пластыре. Или решили, что она уже не придет в себя. Что она умирает. И меры предосторожности ни к чему.

А что, если…

И как только громыхание посуды поравнялось с ее дверью, Любовь Игоревна закричала. Сначала тихо. Потом все громче и громче. И по суете в коридоре поняла, что ее услышали. Загремели ключи в замочной скважине, дверь открылась.

– Господи, кто это?! – ахнула какая-то женщина. – Как вы здесь оказались? Это же бывшая ординаторская. Она под ремонт оставлена. И в ремнях… Иван Сергеевич! Иван Сергеевич, сюда!..

Потом было много суеты и слез. Ее слез. Когда она поняла, что спасена. Что главный врач, явившийся из отпуска, даже не подозревал еще об одном пациенте. Нелегальном! И не пациенте, а буквально пленнике. Пленнице! Он только вернулся из отпуска и еще толком не разобрался в бумагах. Даже не смотрел истории болезней. А его никто не предупредил. Заведующий отделением на выходном.

Так он надрывался в телефонную трубку, расхаживая по бывшей ординаторской, где Любови Игоревне уже ставили капельницу и меняли белье и одежду.

Потом он схватился за голову и простонал:

– Вы, оказывается, официально числитесь как без вести пропавшая! Вас полиция который день ищет. Фотографии волонтеры раздают на каждом углу. Боже, вот это выход из отпуска! Теперь начнется: проверка за проверкой! Я сам на скамью подсудимых этих гадов посажу. Вот это коллеги! Сам посажу! Теперь начнется!..

Ничего страшного для нее лично не началось. Началось настоящее счастье, потому что приехала Лариса с Глебом, который, как выяснилось, сопровождал ее повсюду в поисках. Они даже слушать не захотели о том, чтобы оставить пациентку под капельницей в пансионате хотя бы еще на сутки.

– Домой. Только домой, – сурово сводила брови Лариса, а губы ее предательски дрожали.

И она еле сдерживалась, чтобы не наорать на бедного главврача, проглядевшего среди своего персонала преступников и проглядевшего историю болезни еще одного пациента. И на Глеба, который постоянно суетился и пытался угодить не столько своей бедной престарелой родственнице, сколько самой Ларисе. И видно было, что он в нее влюблен. И готов терпеть даже ее крутой нрав и колкости, которыми она сыпала всю дорогу, пока они ехали в город.

В квартире, куда ее доставили в инвалидном кресле, было тепло и чисто. Пахло едой.

– Отопление включили, пока вас не было, – доложила Лариса и повезла ее в кресле в спальню. – Ваша горничная из загородного дома приезжала. Навела порядок. Приготовила еды.

– Что именно приготовила?

– Ваш любимый луковый суп и…

– Так зачем же ты меня в койку тащишь, Ларочка? – шутливо возмутилась Любовь Игоревна. – Вези меня в кухню. Будем обедать…

Глеб с Ларисой быстро накрыли на стол. Любовь Игоревна потребовала достать вишневой наливки из резного буфета.

– Берегу для особых случаев, – пояснила она Глебу, который налил им по рюмке. – Сейчас как раз такой случай!

– Еще бы! – подхватил он, глядя на нее виновато и восхищенно одновременно. – Вы настоящий боец! Эта рюмка за вас! Мы бы нашли вас, непременно нашли. Но днем позже. Мы уже вышли на этот пансионат по номеру машины. Это был служебный автомобиль Макса. И Лариса хлопотала о разрешении на посещение. А вы сами… Просто восторг, а не женщина!

Тему Григория, которого взяли под стражу вместе с его дружками, никто не поднимал. Она была под запретом.

– Но мы бы все равно нашли вас, Любовь Игоревна, – повторил Глеб.

– Не это главное, – улыбнулась она ему в ответ и, похлопав по руке, кивнула в сторону притихшей Ларисы. – Главное, что в результате этих поисков вы нашли друг друга.

– Да! – с чувством выпалил он. – И это тоже!

– Но, Лариса… – Любовь Игоревна подмигнула своей соседке и взяла в руки ложку. – Ты помнишь, да? Перца не должно быть много. Нюанс! Иначе все испортишь…

Людмила Мартова

Вальс-бостон

Влажный прохладный воздух приятно холодил грудь. Бегать в такую погоду – одно удовольствие: уже не жарко, еще не холодно. Плюс двенадцать. Да и красота вокруг – глаз не оторвать. Золотую осень в старинном московском парке Митя любил особенно. Осень вообще была его любимым временем года, когда мир вокруг замедлялся, словно готовясь впасть в спячку.

В прошлом оставалась жаркая летняя суета, когда хотелось все успеть, длинные, почти белые ночи, лишающие сна и заставляющие мечтать и томиться по чему-то несбыточному. Весной и летом ему хотелось влюбиться, сильно, до дрожи в ногах, хотя уж что-что, а этого он себе позволить никак не мог. Чемпион России по спортивным бальным танцам в европейской программе, почти что чемпион Европы. Слишком многое поставлено на кон, так что ногам дрожать точно нельзя. Такое томление духа Дмитрий Фриш испытывал каждый год где-то с середины апреля по начало августа, а потом ничего, отпускало.

Зиму он, впрочем, не любил, потому что белое безмолвие не давало никакого простора фантазии, навевая мысли о неизбежной смерти. А вот золотая осень с ее буйством красок ложилась на душу целительным бальзамом. Еще не холодно, уже не жарко. В том числе в душе и мыслях.

В Измайловском парке он для поддержки спортивной формы бегал в любую погоду, даже в морозы, а вот спокойное удовольствие от пробежки получал только пару месяцев в году, ранней осенью. Вот и сейчас он размеренно бежал по дорожке, находящейся чуть в стороне от людского потока, и любовался переходами цвета – от багряного к золотому, от зеленого к оранжевому и снова к багряному с чуть заметными лиловыми вкраплениями, слушал шорох листьев под ногами и думал о том, что жизнь была бы совершенно прекрасна, если бы не зловредная Клавка.

Вообще-то Клавка много лет назад потребовала от всех, чтобы ее звали исключительно Клодией, но к этой ее блажи Митя относился снисходительно. Сочетание французского имени с русской фамилией звучало смешно. Но спорить с Клавкой с детства было себе дороже, поэтому он со смирением воспринимал их стоящие рядом в конкурсной программе имена: Клодия Подхомутова и Дмитрий Фриш. Пусть, если Клавке так хочется.

Клодия, числившаяся по паспорту, разумеется, Клавдией, была его партнершей по танцам. В пару их поставили, когда им было лет по семь, и с тех пор они так и не расставались, покоряя одну танцевальную вершину за другой. На последнем чемпионате Европы они заняли третье место, и Митя искренне надеялся, что в следующем году им удастся завоевать вершину престижного пьедестала. Пока же они с Клавкой готовились к танцевальному турниру «Осенняя Москва», на котором намеревались, разумеется, победить. А как же иначе!

До фестиваля оставалось три дня, а Клавка пропала. Вот уже вторые сутки эта зараза не отвечала на его звонки, точнее, ее телефон был вне зоны действия сети. Конечно, подобные эскапады для его партнерши были делом обычным. Примерно раз в год она впадала в очередное буйство любви, в связи с чем могла оказаться на каких-нибудь Сейшелах или Карибах. Страстные романы у Клодии Подхомутовой случались только с теми мужчинами, которые могли себе позволить и Сейшелы, и Карибы, и какое-нибудь «Картье» в придачу.

Против романов и Карибов с «Картье» Митя ничего не имел, потому что они с Клавкой были как брат с сестрой. Хорошо ей, да и слава богу. Но не перед турниром же! Он снова и снова набирал номер своей партнерши, слышал неприятный механический голос в трубке и даже сам себе не признавался, что, пожалуй, начинает волноваться. При всей легкости и бесшабашности безответственной Клавка не была, и серьезный турнир для нее значил так же много, как и для Мити. Вдруг с этой дурехой что-то случилось?

Клавка осталась сиротой в раннем детстве. В танцевальную студию ее привела бабушка, занимающаяся внучкиным воспитанием, и с семи лет Дмитрий Фриш знал, что за Клавку отвечает. Именно благодаря ему она получила школьный аттестат, потому что учиться ленилась, да и свои любовные побеги устраивала уже со школы, пусть и ограничивались они соседним двором. Мите же доставалась роль жилетки, когда очередная Клавкина любовная лодка разбивалась о быт. Она в ночи приезжала к нему в слезах и долго рыдала со всхлипываниями и подвываниями, свернувшись калачиком на широкой Митиной кровати.

Всего один раз она попробовала в такой ситуации воспользоваться Митей по принципу «клин клином вышибают», но он тогда дал нежный, но твердый отпор. Сестер так не утешают, а инцест, пусть даже ненастоящий, это не для него. Клавка ненадолго надулась, конечно, но быстро отошла. Больше об инциденте не вспоминали. Черт, ну куда она могла подеваться?

Дорожка повернула направо, уходя уже практически в глубь леса. Дмитрий вдруг споткнулся и замер – на небольшой полянке, залитой сквозь кроны деревьев мягким, сентябрьским солнечным светом, танцевала девушка. Одетая в голубое балетное трико, с развевающимся в руках газовым голубым шарфом, она так отчетливо выделялась на фоне золотой листвы, что казалась инопланетянкой.

Ее движения, несмотря на то что танцевала она в полном одиночестве, держа руки так, словно обнимает за плечи невидимого партнера, отчетливо напоминали вальс. Музыки, конечно, не было, но мозг Мити, отреагировавший на необычную картинку, начал привычно считать размер – три четверти. Впрочем, от классического венского вальса, входящего в европейскую программу, который они с Клавкой должны были исполнять через три дня, движения девушки все же отличались.

Отступив за дерево, чтобы своим вниманием не нарушить явно желанного уединения танцовщицы, Митя всмотрелся и «всчитался» внимательнее. Ну да, у медленного вальса темп составляет двадцать восемь – двадцать девять тактов в минуту, у венского – пятьдесят восемь – шестьдесят тактов. А здесь сорок, да еще характерный широкий шаг на первую долю такта и пауза на третьей четверти неслышимого аккомпанемента. И сценография вольная, с большой долей импровизации. Ну, конечно, это кросс-степ вальс, он же вальс-бостон.

Разумеется, сам Митя американским салонным парным танцем лирического характера тоже владел в совершенстве, вот только на турнирах не использовал, ибо вальс-бостон в конкурсную программу не входил. На вечеринках, где они с Клавкой иногда подрабатывали, они этот танец исполняли с блеском. Сейчас у Мити даже кончики пальцев закололо оттого, что он представил, как подхватывает в танце неизвестную танцовщицу и скользит вместе с ней по разноцветному, чуть влажному лесному «паркету».

Эта песня зазвучала в ушах так явственно, что Митя даже головой замотал, как норовистый конь. Что он знает про бостон? Ну да, это разновидность медленного вальса, возникшая во второй половине XIX века, очень популярная в Северной Америке и в Европе в 20-х годах прошлого столетия. В аккомпанементе ведущую роль играют струнные, реже духовые музыкальные инструменты. Вальс-бостон – не только салонный танец. Его можно встретить и в инструментальных произведениях, и в известном балете Глиэра «Красный цветок». Ну и что? Как это все объясняет тот факт, что незнакомка танцует его в осеннем парке в полном одиночестве? Прекрасно танцует, надо признать. Как профессионал, Митя понимал это совершенно отчетливо.

От снедавшего его изумления он, должно быть, совершил какое-то резкое движение или слишком высунулся из-за скрывающего его дерева – танцующая девушка вдруг встрепенулась испуганно, остановилась и замерла, испуганно глядя на Митю. Он вдруг представил, как, должно быть, выглядит со стороны: потный, тяжело дыщащий от бега мужик, который прячется в парке и подсматривает за юным созданием. Митя содрогнулся и вышел на солнце, не подходя, впрочем, близко, чтобы не испугать незнакомку еще больше.

– Извините, я не замышляю ничего дурного. Просто увидел, как вы танцуете, и остановился. Пожалуйста, не бойтесь.

– Я не боюсь, – помолчав, ответила девушка.

Голос у нее был тоненький, мелодичный, под стать хрупкой фигурке с неожиданно сильными ногами. Развитые икры характерно выступали под трико, выдавая профессию. Танцовщица. Разумеется, танцовщица.

– Скорее, это вы должны невесть что подумать, – продолжала между тем незнакомка. – Я, наверное, со стороны выгляжу как сумасшедшая. Танцую сама с собой. Но я просто тренируюсь. Совсем недавно приехала и пока не нашла себе пару, а бросать танцы не хочется. Потерять форму легко, а набрать снова очень трудно.

– Откуда вы приехали? – спросил Митя, сам не зная, зачем ему эти подробности.

По-хорошему, нужно было заканчивать пробежку и отправляться на поиски дурынды Клавки, а не вести светские беседы с незнакомками в парке. Ему, правда, было интересно: девушка танцевала профессионально, но он был совершенно уверен, что ни на одном из турниров никогда ее не видел. Кто бы она ни была, спортивными бальными танцами точно не занималась.

– Из Америки. Мой папа – дипломат, я там выросла. Окончила танцевальную школу, год танцевала в мюзикле на Бродвее. А потом папу отозвали домой, и мы вернулись. Все равно у меня контракт кончился, так что я с родителями уехала в Москву. Не хотела с ними расставаться. В нынешнем мире все так зыбко, что никогда не знаешь, когда в следующий раз увидишься, да и сможешь ли встретиться вообще.

Ее слова болезненно наложились на волнение за Клавку, и сердце Мити пропустило удар. Когда он найдет эту заразу, то ее своими руками пришибет, честное слово. Ну, разве можно так заставлять людей волноваться?

– Позвольте представиться, меня зовут Вероника Юдина, – продолжала тем временем незнакомка. – А вы тоже танцор, да?

– Как вы догадались? – изумился Митя. – Соревнования смотрите?

– Нет, – покачала головой Вероника. – Не смотрю, но то, что вы танцуете, видно невооруженным глазом. Я сначала думала, что вы, наверное, артист, а оказывается, спортсмен.

– Да, спортивные бальные танцы, европейская программа, – подтвердил Митя. Ему ужасно хотелось похвастаться, что он чемпион России и бронзовый призер чемпионата Европы, но почему-то было неудобно бахвалиться. Еще подумает, что он павлин, распустивший перья.

– А давайте кофе выпьем, – неожиданно предложила его собеседница. – Вы не подумайте, что я навязываюсь, но мы только пять дней как вернулись, у меня в Москве совсем нет знакомых. Да и, признаться, с родительскими друзьями мне ужасно скучно. О танцах не поговоришь.

По-хорошему, нужно было искать Клавку и усиленно тренироваться, чтобы наверстать пропущенные два дня. Однако сейчас судьба партнерши и маячивший на горизонте турнир отчего-то отошли на второй план. Митя молча смотрел, как Вероника отошла к стоявшему неподалеку дереву, достала из брошенного под него рюкзака спортивный костюм, натянула его прямо поверх балетного трико, накинула сверху кожаную куртку и вопросительно взглянула на нового знакомого. Да, она совсем его не боялась, и стеснительности в ней не было ни на грамм. Американка, что тут скажешь.

– А пойдемте, – внезапно для себя решился Митя. – Кстати, извините за плохие манеры. Меня зовут Дмитрий Фриш. В ста метрах есть кафе Coffee and the City, там подают отличный кофе, обслуживание хорошее, да и быстро.

– Вы торопитесь, – проницательно заметила Вероника. – Дмитрий, если вам некогда, то мы можем никуда не ходить. Я не хотела бы доставлять вам неудобства.

Нет, американкой эта девушка все же не была.

– Не берите в голову, я вполне могу себе позволить с утра хороший кофе в приятной компании, тем более что еще не завтракал. Всегда делаю это после пробежки. Так что пойдемте.

Кофе горчил. Митю это неприятно удивило – вообще-то именно в этом неброском парковом кафе кофе был одним из лучших в городе. Впрочем, Вероника Юдина, похоже, никаких недостатков в приготовленном напитке не замечала. Или это к аромату кофе примешивается привкус тревоги?

Новая знакомая тем временем не мешала ему блуждать в собственных мыслях, рассказывая о своей работе в бродвейском мюзикле. Митя периодически задавал короткие вопросы, слушал внимательно, в такт кивал, к месту улыбался. Он был уверен, что в совершенстве владеет собой, ибо отточил этот навык за годы тренировок и состязаний, а потому был немало удивлен, когда услышал:

– Вы чем-то очень огорчены, Дмитрий.

– Что? – тупо переспросил он.

– Я вижу, вас явно что-то тревожит. Поделитесь, если не смогу помочь, так хотя бы легче станет.

Рассказывать случайно встреченному человеку об исчезновении Клавки и явно находящемся под угрозой срыва участии в «Осенней Москве» Митя вовсе не собирался, но спустя мгновение со все возрастающим изумлением осознал: он выплескивает на собеседницу все, что его мучило.

– Мне кажется, надо что-то делать, – рассудительно заметила Вероника, когда он замолчал.

– Что именно? Телефон у нее вне зоны, я ездил к Клавке домой, но она не открывает.

– Неужели у вас нет ключей от ее квартиры?

Ключи у Мити, разумеется, были. Она отдала ему запасную связку после смерти бабушки, чтобы во время ее сейшельских и карибских приключений Митя поливал цветы и кормил кошку. Кошка! Он вдруг осознал, что именно его особенно тревожило в исчезновении партнерши по танцам.

Обычно, как бы стремительно Клавка ни собиралась в свои любовные путешествия, она пусть уже из самолета, но обязательно звонила ему, предупреждая, что в ближайшие дни он должен позаботиться об Айседоре. Кошку Клавке подарила бабушка незадолго до смерти, и названа она была в честь знаменитой танцовщицы. Клавка все хотела завести еще и кота, которого бы звали Дунканом, но пока так и не собралась.

– Аська! – выпалил Митя. – Клавка не могла никуда исчезнуть по доброй воле, потому что иначе она обязательно попросила бы меня кормить Аську.

– Это кто? – деловито уточнила Вероника.

– Кошка. Айседора. Но в быту ее все зовут для краткости Аськой. Какая же вы умница, Вероника! Во-первых, несчастная животина уже два дня сидит без еды и воды в запертой квартире, а во-вторых, это означает, что с Клавкой действительно случилось что-то серьезное.

– Значит, нужно ехать к ней на квартиру, чтобы покормить Айседору, убедиться, что ваша подруга не лежит без сознания, а если ее нет, постараться что-нибудь разузнать. – Вероника отставила недопитую чашку и схватила свой рюкзачок. – Поехали.

– Вы хотите поехать со мной? – Кажется, Митя снова удивился. – Но вы же совсем не знаете Клавку.

– Я и вас совсем не знаю, – разумно заметила девушка. – Но не могу же оставить человека в беде. А вы сейчас в таком состоянии, что вряд ли можете логически мыслить. Так что свежий взгляд не включенного в ситуацию человека вам наверняка пригодится. Поехали.

Машина Вероники была припаркована у входа в парк, и спустя пять минут они уже ехали по направлению к Клавкиному дому. Стремительность происходящего немного выбивала Митю из колеи, но по здравом размышлении он решил по этому поводу не париться. В конце концов, найти Клавку и удостовериться, что с ней все в порядке, гораздо важнее.

Ключи от Клавкиной квартиры были у него на той же связке, что и свои, поэтому совсем скоро он со своей неожиданной спутницей уже перешагнул порог знакомой с детства квартиры. Здесь все оставалось таким же, как и при жизни Лидии Ивановны, Клавкиной бабушки. Его партнерша категорически отказывалась делать ремонт и менять обстановку на современную. Оставшись круглой сиротой, она утверждала, что эта квартира – последняя ее связь с родными и с детством.

В прихожей им под ноги с громким мяуканьем выкатился пушистый клубок – Аська.

– Айседора, ты голодная, да? – Митя присел и погладил ластящуюся к ногам кошку. – Сейчас я тебя покормлю. Только по комнатам пройдусь.

Мягко отстранив продолжающую жалобно мяукать Айседору, он быстро обошел две комнаты, кухню, заглянул в ванную, внутренне страшась обнаружить бездыханное тело. К счастью, ее нигде не было. Что бы ни случилось с Клодией Подхомутовой, без признаков жизни в своей квартире она не лежала. Уже хорошо. Не надо вызывать полицию и валандаться с объяснениями.

– Кошке я насыпала сухого корма, который нашла в кухне на подоконнике, и еще полбанки кошачьих консервов из холодильника, – отрапортовала появившаяся на пороге спальни Вероника Юдина. – Кстати, исходя из запаса продуктов, ваша подруга не собиралась никуда уезжать. Там стоит большая кастрюля окрошки, а также пакет с помидорами и огурцами. Они долго не хранятся, так что, собираясь в поездку, она бы не покупала овощи, а при внезапном отъезде кому-нибудь отдала бы или выбросила. Сгниет же.

– Она не могла уехать по доброй воле.

– Да, я поняла, из-за кошки.

– Нет, не только. Понимаете, через три дня состоится танцевальный фестиваль «Осенняя Москва». Мы готовились к нему все лето – нам очень важно победить. И, зная, что поставлено на карту, Клавка никогда бы не отказалась от участия в нем.

– Даже если бы ей пообещали положить к ногам все золото мира? – улыбнулась Вероника.

– Даже это. Я, конечно, могу чисто гипотетически представить ситуацию, как в Клавку влюбляется сумасшедший миллиардер, который увозит ее в роскошную жизнь, где ей больше никогда не надо будет зарабатывать и заниматься танцами. Но, во-первых, так в жизни не бывает, и Клавке это прекрасно известно. Она крайне рациональный человек. Сирота, всего в жизни добившаяся благодаря своему упорству, в сказки не верит.

– А во-вторых?

– А во-вторых, даже согласившись на безбедную жизнь, она бы все равно выиграла этот чемпионат, хотя бы ради меня. От него зависит мое будущее, в котором никаких миллионеров точно не предвидится.

– Вы об этом сожалеете? – Мите показалось или в голосе новой знакомой появился холод?

– Разумеется, нет. Я просто пытаюсь вам объяснить, что ни при каких обстоятельствах Клавка не могла бы меня предать и кинуть. Это трудно понять, не зная, что нас связывает. Но мы выросли вместе, через многое прошли и всегда помогали друг другу. Она мне как сестра и при этом лучший друг. Она – мой, я – ее. Разумеется, я был бы счастлив, если бы она наконец прекратила крутить свои бесконечные романы и нашла человека, который бы сделал ее счастливой. Но, повторюсь, даже ради этого она не бросила бы меня сейчас без помощи накануне фестиваля.

Его собеседница о чем-то напряженно думала. На ее переносице даже морщинка собралась, которая, впрочем, совсем не портила это правильное миловидное личико. Вероника Юдина, несомненно, была красивой девушкой. Пожалуй, было бы неплохо, если бы он встретил ее в менее драматических обстоятельствах.

– «Осенняя Москва», – сказала она, – признаться, я даже не слышала о подобном состязании. Но, если я правильно понимаю, это не спортивный чемпионат, в прямом смысле этого слова.

– Нет, – покачал головой Митя, – но это одно из самых грандиозных танцевальных событий, которое обычно задает очень высокую планку на весь танцевальный сезон. Программа турнира включает выступления танцоров всех возрастов и уровней мастерства. В рамках «Осенней Москвы» пройдет турнир мировой суперсерии Всемирного танцевального совета (WDC) среди профессионалов и танцоров Pro-Am, и Кубок мира Любительской лиги (WDC Amateur League). Лучшие пары мира будут танцевать в Москве. Для зрителей это чистое удовольствие, не говоря уже о музыке. Это фишка фестиваля – на протяжении всего конкурса звучит живая музыка в исполнении лучших танцевальных оркестров мира.

– Для зрителей понятно, – кивнула Вероника. – А для вас? Почему этот турнир так важен для вас?

– Мы с Клавкой собирались заявиться на розыгрыш Кубка мира в европейской программе. Это пять танцев: квикстеп, медленный вальс, танго, медленный фокстрот и венский вальс.

– Дмитрий, подождите, не так быстро, потому что для меня это все темный лес, – призналась девушка. – Но мне важно понять. Пусть это даже розыгрыш мирового кубка, но он же все равно очередной, ежегодный. Почему вам так нужно в нем участвовать и победить именно в этот раз? Что такого важного зависит от вашего участия и победы?

Да, эта американка умела смотреть прямо в корень. Клавка не могла уехать и отказаться от участия в «Осенней Москве» именно потому, что это было решающее для Мити выступление. От него в прямом смысле слова зависело будущее. Вот только знать об этом Веронике Юдиной было совсем необязательно.

– Любая победа важна, – сказал Митя, отводя глаза, – тем более такая престижная. Это и статус, и уважение коллег, и выгодные контракты, разумеется.

– Хорошо, – покладисто согласилась новая знакомая. – Тогда давайте рассуждать логически. До важного для вас турнира остается пять дней, когда пропадает ваша партнерша. Уехать добровольно она не могла, и кошка тому наглядное подтверждение. Значит, исчезла она не по доброй воле. И тут вариантов может быть два. Первый – простой и некриминальный. Вашей подруге Клаве могло стать плохо где-нибудь на улице. Вы больницы и морги обзванивали?

– Нет. – Митя покачал головой.

– Извините меня, Дмитрий, но нельзя же быть таким неприспособленным к жизни, – кажется, она на него наезжала, пусть и мягко. – В спальне стоит компьютер, давайте найдем все телефоны и всюду позвоним. Надо исключить эти варианты.

Разумеется, она была права, и Митя сердился на себя, что так бездарно потерял два дня. Может, Клавка в больнице и ей нужна помощь? О самом страшном он старался не думать. Впрочем, менее чем через час они с Вероникой вынуждены были констатировать, что ни в одну больницу Клавдия Подхомутова не поступала, и в числе умерших ее не было. Неопознанные тела молодых женщин в морги Москвы в последние три дня тоже не привозили. У Мити немного отлегло от души, хотя проблемы с турниром это не решало.

– Что ж, переходим ко второй версии, – между тем говорила сидящая напротив него Вероника. – Будем исходить из того, что вашу Клаву похитили.

– Да вы что, – рассмеялся Митя, – кто мог ее похитить, а главное – ради чего? Все, чем она владеет, – это квартира и то, что здесь находится. Маловато для выкупа.

– Может, у Клавы сейчас роман с каким-то богатым человеком, и с него требуют выкуп, который он вполне по силам внести?

– Нет, – хорошенько подумав, сказал Митя. – Со своим предыдущим олигархом она рассталась то ли в марте, то ли в апреле, и больше у нее никого не было. Во-первых, я бы знал, потому что она мне с юности докладывает обо всех своих романах, а во-вторых, она вела такой размеренный образ жизни, какой у нее бывает, только когда она одна. Понимаете, Вероника…

– Зовите меня Никой.

– Да, хорошо. Так вот, Ника, Клавка, по сути, очень простой и неприхотливый человек. В ее жизни есть спорт, работа, иногда мужчины, а в свободное время книги и фильмы. Она обожает лениться, может целый день валяться в постели и смотреть сериал. Так вот, в последние полгода она с тренировок шла домой и ленилась.

– А в выходные? Лето же было. Неужели она никуда не ездила, за город, например?

– Ездила, конечно, но в основном на дачу к моим родителям. У меня мама болела, ей Клавкино присутствие было в радость, поэтому она и проведывала моих родителей, когда могла. Нет, у нее сейчас нет никакого поклонника, я в этом уверен. И это плохо.

– Почему?

– Я мог бы ему позвонить и спросить про Клавку. Но некому звонить, вот в чем беда.

– Дмитрий, а если бы у вас попросили выкуп за то, чтобы освободить Клаву, вы бы на это пошли?

– Разумеется, но вот только денег ни на какой выкуп у меня нет. Одни долги. Понимаете, мама болела, ей нужна была сложная операция в Германии, да еще в этот проклятый год, когда все и без того сложное стало практически невыполнимым. Мы полностью опустошили свои счета, и я, и родители продали все, что можно было, и сейчас я нахожусь в том положении, когда мои долги вселяют уважение. – Он горько усмехнулся. – Так что я хотел бы спасти Клавку, но все равно бы не смог.

– И о состоянии ваших дел всем известно? Или потенциальный преступник мог быть не осведомлен?

– Известно. Я судорожно собирал деньги, обращался к разным людям, и один из них действительно помог. К слову, это ему я сейчас должен. Нет, вряд ли кому-то пришла в голову шальная мысль похищать мою партнершу ради выкупа.

– Хорошо, – голос Вероники звучал задумчиво. – Тогда ради чего ее стоило бы похитить?

Митя хотел было уверить свою собеседницу, что похищать Клодию Подхомутову совершенно бессмысленно, да так и остался стоять с открытым ртом. Ну, конечно, как он об этом не подумал!

– Ника, наверное, я сейчас скажу полную чушь, но единственная причина вывести нас с Клавкой из игры – это желание сорвать наше участие в «Осенней Москве», – медленно сказал он. – Другой я не вижу.

– Но зачем? – Вероника смотрела изумленно: видимо, присущая ей логика разбивалась о Митино предположение в пух и прах. – Это же глупость! Или в российском спорте настолько сильна конкуренция, что ваши противники не гнушаются ничем, лишь бы вывести вас из игры? Кто, кстати, ваш основной конкурент?

– Мария Березкина и Александр Клюев. Они уже много лет пытаются нас обставить на российском чемпионате, но у них не получается. Они вечно вторые, но желание стать первыми не повод похищать человека!

– Для вас – не повод, а для кого-то другого вполне. – Эта девушка была так по-американски собранна и рассудительна, что Митя невольно любовался ею.

Конечно, осень – неподходящее время, чтобы влюбиться, да и обстоятельства тоже, но Вероника так хороша, что поневоле забываешь обо всем. – Хотя в одном вы правы, похищать ради денег гораздо логичнее.

Деньги… Победа… Турнир… Договор, который подписал именно он, Дмитрий Фриш, и в котором нет ни слова о Клавке… Победа… Деньги… Победа…

– Ника, – хрипло сказал Митя, – мне нужно срочно ехать домой. Кажется, я понял, что могло произойти. Просто чтобы в этом убедиться, надо срочно найти одну бумагу, которая хранится в моей квартире.

– Так поехали, – просто сказала она. – Только я сейчас предупрежу родителей, а то они могут начать волноваться.

Они быстро домчались до места. Митя посторонился, пропуская неожиданную гостью в свою квартиру, бросил короткое: «Проходи, располагайся, я сейчас», – и кинулся в спальню, где в специальном ящике в шкафу хранил все важные документы. Клавку его обстоятельность смешила, ибо у нее все валялось где попало и без всякой системы.

Спустя минуту Митя уже держал в руках договор, который имел глупость подписать полтора месяца назад. Жара ему тогда в голову ударила, не иначе. Жара или безысходность. Да, все сходилось. Частицы пазла в его голове вставали в нужную позицию. Вот только, что теперь делать?

– Вы проверили вашу догадку, Митя? – спросила неожиданно появившаяся за спиной Ника.

Оттого, что она внезапно перешла на его домашнее имя, он вздрогнул. Вещунья она, что ли? Митей его звали только родители и Клавка, для всех остальных он был Дмитрием, Димой, Димоном, и эта градация на своих и чужих его вполне устраивала.

– Проверил, да, – сказал он. – Только если все так, как я думаю, то это совершенно чудовищно.

– Мить, ты бы рассказал мне все, – попросила она, еще больше сократив дистанцию между ними этим легким переходом на «ты». Для Мити всегда это было проблемой.

Он повернулся, и теперь она оказалась совсем рядом. Он невольно отметил, что она бы идеально подошла ему как партнерша: ростом, весом, обликом. Они, наверное, смотрелись бы очень гармоничной парой. На танцполе. Мысль промелькнула и исчезла, вытесненная следующей. Теперь Мите очень хотелось ее поцеловать, что он и сделал, осторожно, боясь спугнуть неожиданно настигшую его удачу. Разве ж это не удача – влюбиться осенью?

Она ответила на поцелуй, страстно и очень серьезно, как, видимо, делала все, за что бралась. Поцелуй длился долго, и Митя уже начал изнемогать под шквалом обрушившихся на него чувств и желаний, но тут она отстранилась и как ни в чем не бывало потребовала:

– Расскажи.

И он рассказал.

Мама улетела в Германию в конце апреля. К тому моменту они с отцом собрали все деньги, какие только смогли, но все равно нашлась только половина требуемой на операцию и уход суммы. Митя метался по знакомым, унижаясь и клянча в долг, но особо никто не давал: все его друзья были людьми небогатыми, многие так и не восстановились после пандемийной катастрофы с малым бизнесом, да и все понимали, что вернуть деньги Митя сможет не скоро. И тут свою помощь предложила Маша. Вернее, разумеется, не свою, а своего отца.

С Машей, Марией Березкиной – соратницей по танцевальной школе и заядлой конкуренткой, – у него незадолго до этого вспыхнул короткий роман. Вспыхнул и погас, потому что, обладая яркой красотой, точеной фигурой и бесподобными ногами, Маша в довесок от природы получила еще и несносный капризный характер. Отец в ней души не чаял и разбаловал дочь до полного неприличия, готовый на все ради удовлетворения ее прихотей.

Когда Митя после месяца страстного романа заявил, что, пожалуй, им надо расстаться, Маша его даже не сразу поняла.

– Ты больной? – спросила она. – Разве не понимаешь, что, если ты будешь со мной, тебе больше работать никогда в жизни не придется? Только выступать. Если мы встанем в пару, отец горы свернет, станет спонсором всех крупных турниров. Димочка, мы с тобой просто должны стать чемпионами Европы, а потом мира!

– Мы с тобой? – удивился тогда Митя. – А как же Клавка и Саша?

Грязное и очень замысловатое ругательство, обозначавшее, куда должны отправиться их партнеры, было ему ответом. Танцевать с Машей он отказался и спать тоже, что она, как ему тогда казалось, восприняла довольно спокойно. Ответила только, что когда-нибудь он об этом пожалеет.

После этого разговора они не виделись пару месяцев, встретившись только в марте на чемпионате России, где Дмитрий Фриш и Клодия Подхомутова заняли первое место, а Александр Клюев и Мария Березкина – второе. А в конце мая Маша появилась на пороге Митиной квартиры без предупреждения и предложила помощь. Деньги своего отца, которые можно было взять в долг на операцию.

– С какими условиями? – спросил тогда Митя, понимая, что подвох точно есть.

– Ни с какими, – пожала плечами Маша. – Напишешь расписку на пятнадцать тысяч долларов. Потом решите с отцом, как тебе их отработать, сейчас важнее Ольге Тимофеевне помочь.

Ради того, чтобы помочь маме, Митя был готов на все, поэтому деньги он у Березкина-старшего взял и расписку написал, физически ощущая, как на его горле затягивается петля. Однако время шло, и ничего страшного не происходило. Мама успешно прошла операцию и курс лечения, вернулась в Москву, провела лето на даче и, кажется, потихоньку возвращалась к жизни. Результаты анализов у нее были хорошими и давали повод для сдержанного оптимизма.

И вот, когда Митя наконец решил, что может выдохнуть, ему позвонил Березкин, чтобы обсудить условия возврата долга. Когда Митя услышал, о чем идет речь, то ушам своим не поверил. Березкин был готов списать всю сумму при условии, что Дмитрий Фриш выиграет кубок «Осенней Москвы».

– Зачем вам нужно, чтобы мы с Клавкой выиграли? – изумленно спросил Митя. – Я бы еще понял, если бы вы просили нас не участвовать или проиграть, чтобы дать Маше и Саше шанс, но вы же просите именно выиграть!

– Да, я хочу, чтобы вы выиграли, – спокойно ответил Березкин. – Считай, что мне надоело, что Машка на паркете ногами машет. Я ей, может, тоже условие поставлю: если выиграет она, то я ей больше ни слова про танцы не скажу, а если проиграет, то уйдет из спорта. Вот и будет у вас обоих мотив для состязания. А я, старик, потешусь. Она выиграет – я ее увлечение за дело признаю, а ты мне деньги вернешь. Ты выиграешь, – деньги я потеряю, зато Машка за ум возьмется. Соглашайся, ты ж ничего не теряешь.

По здравом размышлении Митя действительно ничего не терял. Получится выиграть – рассчитается с долгом. Не получится – что ж, придется снова думать, где достать денег, зато какая ни на есть, а все-таки отсрочка. И он согласился.

Клавку долго тоже уговаривать не пришлось. Митину маму она любила и жалела, из-за долгов переживала, вот только помочь ничем не могла. Зато выиграть турнир – запросто. Тренировались они как сумасшедшие – оба знали, что именно поставлено на карту.

– Дайте-ка я угадаю, что было дальше, – спокойно сказала Вероника.

– Попробуйте.

– Вам позвонила Мария Березкина и предложила, чтобы на «Осенней Москве» вы с ней встали в пару.

Митя очумело смотрел на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Это очевидно. – Она независимым и очень американским жестом пожала совершенным плечиком. – Мне, в отличие от тебя, даже не надо заглядывать в договор, чтобы проверить свою догадку. Наверняка там написано, что для списания долга выиграть кубок должен именно Дмитрий Фриш, а про Клодию Подхомутову нет ни слова. Твоя Маша сделала все возможное, чтобы все-таки вынудить тебя встать с ней в пару.

– Во-первых, она не моя. А во-вторых, я все равно отказался. Я действительно могу выиграть турнир с любой партнершей, а потому спокойно сказал, что предпочту сделать это с Клавкой.

– И как она восприняла твой отказ?

– Не очень сдержанно. Она кричала, что мы можем обвести ее отца вокруг пальца, выиграв вдвоем, я решу вопрос с долгом, а она получит свободу заниматься любимым делом и что нам не придется сталкиваться лбами на паркете.

– Определенная логика в этом была, – заметила Ника.

– И определенная подлость тоже. Я понял, что, скорее всего, Маша просто договорилась со своим отцом, чтобы таким способом меня купить. А я не продаюсь, поэтому либо выиграю этот турнир с Клавкой, либо проиграю. Третьего не дано. Так я Маше и сказал.

– И как давно это было?

– Десять дней назад.

– Десять дней, – задумчиво повторила девушка, – а спустя неделю Клава пропала. По-моему, совершенно ясно, кто ее похитил. Вопрос только в том, где именно Березкины ее прячут. Но ничего, это мы узнаем. Сейчас мы поедем ко мне, расскажем все моему папе. Он подключит свои связи, и я уверена, что к вечеру Клава будет уже дома.

Ответить Мите помешал телефонный звонок. Номер, высветившийся на экране, ни о чем ему не говорил.

– Алло, – сказал он, нажав кнопку ответа.

Какое-то время в трубке раздавались только тихие всхлипывания и сопение, после чего знакомый и до боли родной голос Клавки произнес:

– Митя, это я. Митя-я-я-я!

– Клава? Клавка? Ты где? Я тут чуть с ума не сошел. У тебя все в порядке?

– Нет, у меня не все в порядке-е-е-е. Я, кажется, ногу сломала-а-а-а.

– Черт, Клава, Клавка, можешь понятно объяснить, где ты, черт тебя подери?

– Я в Рождественском.

– В Рождественском? На даче у Березкиных, что ли?

– Была на даче, а сейчас уже нет. Я сбежала, Мить. Я выпрыгнула с балкона и, кажется, сломала ногу. Кое-как доковыляла до соседней улицы, тут меня пустили пересидеть и даже дали позвонить. У меня отобрали мой телефон, Мить. Скажи, ты можешь за мной приехать?

– Я сейчас выезжаю. Клава, я очень тебя прошу: убеди этих людей никуда тебя не выгонять, не обращаться к Березкиным и дождаться моего приезда. Поняла? Адрес диктуй, как тебя найти.

– Сейчас я спрошу-у-у-у.

– Да не реви ты, – в сердцах сказал Митя, – чего теперь реветь-то. Приеду, и разберемся со всем.

Через три минуты они с Никой уже выбегали из подъезда.

– Машина твоя тут? – спросила девушка.

– Машина? Нет, я ее еще весной продал. Я же объяснял.

– Тогда давай на моей.

К счастью, коттеджный поселок «Рождественский ПЖСК», несомненно входящий в первую десятку элитной загородной недвижимости, находился всего в семи километрах от МКАД. Всего через десять минут после того, как маленькая юркая машинка Ники выскочила на Рублево-Успенское шоссе, они уже подъезжали к загородному комплексу, находящемуся на огороженной и, естественно, охраняемой территории. Впрочем, приютившие Клавку люди предупредили о визитерах пункт охраны, и автомобиль без проблем пропустили за шлагбаум.

– Жизнь – такая удивительная штука, – задумчиво сказал Митя, пока машина, шурша колесами по мелкому гравию, подъезжала к нужному дому. – Только убедишься, что тебя окружают подлецы и мерзавцы, как тут же встречаются хорошие люди, готовые прийти на помощь. Например, владельцы этого дома, приютившие совсем постороннего человека с проблемами, или ты.

– Все в природе стремится к равновесию, – сообщила ему Ника. – Это один из общих законов мироздания, как заметил еще Пифагор, а потом подтвердили в своих учениях и Аристотель, и Платон, и Сенека, и Лабрюйер. Добро и зло находятся в мире в одинаковом количестве, точно так же, как свет и тьма, чет и нечет, женское и мужское, жизнь и смерть. Вылезай – приехали.

Она была такая разумная, четкая и упорядоченная, что Митю это ужасно умиляло. Полный антипод Клавке, что, кажется, только доказывало озвученную ею сейчас теорию. Внезапно Мите очень сильно захотелось опять поцеловать Нику, но он усилием воли отогнал эту мысль, поскольку сейчас она была ужасно некстати. Как любовь осенью.

На скамейке у входа в дом сидела зареванная Клавка и баюкала больную ногу. Из дома к ним навстречу, услышав шум, спешили хозяева, мужчина и женщина лет пятидесяти.

– Перелома нет, – скороговоркой сказал мужчина, – я врач-травматолог, так что говорю со всей ответственностью. Растяжение сильное, я наложил тугую повязку, пару ночей придется поспать с обезболивающим, но через неделю на ногу уже можно будет наступать без особых проблем.

– Через неделю! – вскричала Клавка и заплакала, отчаянно, горько, навзрыд. – У нас через три дня очень важный танцевальный чемпионат, и мы не можем его пропустить!

– Не хочу вас расстраивать еще больше, девушка, но танцевать вы через три дня точно не сможете. – Мужчина развел руками. – Кстати, позвольте представиться, меня зовут Андрей Платонович Петровский, а это моя жена Елена Андреевна.

– Ника! – воскликнула вдруг женщина. – Боже мой, Никочка, это же ты!

– Да, тетя Лена, я вас сразу и не узнала. Пять лет прошло, как вы у нас в Америке гостили. Дядя Андрей, я Ника Юдина.

– Виталия дочка, ну надо же! Вот так встреча. – Петровский охнул, разводя руками, и неуклюже обнял Нику. – Слышал, что вы вернулись, собирался на днях позвонить твоему отцу. Как он, как мама? Все здоровы?

– Да, все в порядке. Позвоните, они будут рады. А я им сегодня расскажу, как вы нам помогли.

– Боже мой, да проходите же в дом. – Елена Андреевна распахнула дверь пошире. – Андрюша, приглашай гостей. Будем пить чай. Клава, девочка, давай я тебе помогу подняться на крыльцо.

– Не надо, – решительно сказал Митя и поднял Клавку со скамейки, привычно ощущая вес ее тела, которое таскал на себе вот уже почти двадцать пять лет. – Мы сами справимся.

– Сейчас будем пить чай с осенним вареньем, – говорила меж тем Елена Андреевна. – Вы знаете, из ягод и фруктов, которые собирают осенью, получается отличное варенье. Оно обладает насыщенным вкусом и ароматом и, кроме того, еще и необычайно полезно. Вы какое хотите? У нас есть яблочное с клюквой, тыквенное с айвой и облепиховое.

– Я с айвой, – сообщила Ника.

– А я с клюквой, – попросил Митя, дошагал со своей ношей до стула в столовой, куда их провели хозяева, и бережно усадил партнершу на стул. – А ты, Клав?

– А я все буду, – мрачно ответила она. – Мне теперь вес перед соревнованием держать без надобности. Митька, ты прости меня, дуру, что я так тебя подвела!

– Вы обязательно должны нам все рассказать, – сказала Елена Андреевна, споро и ловко накрывая на стол. – Мы, признаться, так и не поняли, как эта бедная девочка оказалась на улице, откуда она сбежала и как повредила ногу. Было ясно, что она в беде, поэтому мы, разумеется, поспешили помочь, но нам все же интересно, что случилось. И при чем тут ты, Никочка.

– Да, а ты, кстати, кто? – спросила Клавка, глядя на Нику сузившимися глазами.

Митина партнерша была той еще собственницей, и любая его пассия обязательно проходила через ее строгое согласование. Вот только слушать ее сейчас Митя вообще не собирался. Он уже точно знал, что никуда Веронику Юдину из своей жизни не отпустит, что бы там Клавка ни думала.

– Сейчас мы все вам расскажем, – заверил он.

И они действительно все рассказали.

Клавка поведала свою часть приключений. Два дня назад ей позвонила Мария Березкина и предложила приехать в гости, чтобы обсудить очень важный вопрос, касающийся Мити и его долгов. Мария велела сохранить свой визит в строгой тайне, и Клавка послушалась.

– Вот ты дурында, – мягко упрекнул ее Митя. – Позвонила бы мне, я бы ни за что тебя не отпустил или с тобой бы поехал, и не сидела бы ты сейчас с перевязанной конечностью.

– Я не ждала подвоха, – сказала Клавка, шмыгая носом, и поморщилась, видимо, подвернутая нога болела.

Когда она приехала в Рождественский, то оказалось, что в огромном доме они вдвоем, не считая прислуги. Мария предложила Клавдии отказаться от участия в «Осенней Москве», предложив за это вполне весомую компенсацию – три тысячи долларов.

– Ты же понимаешь, что я не откажусь, – сказала ей Клава. – На кону Митькины пятнадцать тысяч долга, и кидать его из своего шкурного интереса я не буду. Я понимаю, ты хочешь ему отомстить за то, что он тебя бросил, но мне ему мстить не за что. Так что извини.

– Да в том-то и дело, что не угрожает ничего твоему Митьке, – засмеялась Мария. – Я в этом пари на его стороне. Просто я встану с ним в пару вместо тебя. Мы выиграем турнир, он погасит долг, а я докажу отцу, что могу побеждать. Просто в паре с Сашкой это невозможно, а Митя – победитель по натуре.

– Мы с Митей пара и на турнир пойдем вместе, – заявила Клава. – Я, Маша, тебе не доверяю. Мне с самого начала идея с этим пари не нравилась, а сейчас я и вовсе не могу быть уверенной в том, что ты накануне состязания не учинишь какую-нибудь каверзу. Так что нет, я отказываюсь. Пока, поехала я. У нас тренировка.

– Да хоть чаю выпей, – усмехнулась Мария. – Зря, что ли, в такую даль каталась. Выпьешь и поедешь.

Видимо, в чай она и подмешала сильнодействующее снотворное. По крайней мере, в столовой Клава отключилась, а пришла в себя в одной из спален наверху. Настенные часы показывали десять вечера, дверь в комнату заперта, мобильного телефона нет. Клава поняла, что стала пленницей.

– Я начала орать и стучать в дверь, пока Машка не подошла и не сообщила металлическим тоном, что это бесполезно. Она сказала, что мне дважды в день будут приносить еду, но выйду я из этой комнаты только после турнира.

– Но это же подсудно – удерживать человека против его воли, – возмутилась Елена Андреевна.

– Машка убеждена, что деньгами ее папочки можно решить любой вопрос, – пожал плечами Митя. – Она была уверена, что, выйдя из заключения, Клавка не будет связываться с судами и адвокатами Березкина, а мирно возьмет предложенную ей материальную компенсацию.

– Ну да, только я ждать не стала, а сбежала, выпрыгнув из окна. Надо было раньше, но я боялась, все-таки второй этаж. И так вон ногу повредила.

– Хорошо хоть, ничего не сломала, например шею, – мрачно сказал Митя.

– Да без толку это только, – Клавка горько вздохнула, – танцевать-то я все равно не могу. Так что остается только дождаться Машкиного звонка и согласиться на ее условия. Тебе надо выиграть этот турнир, во что бы то ни стало.

– Ну уж нет, – возмутился Митя. – Я ни за что не соглашусь выиграть такой ценой. Нельзя, чтобы Машка чувствовала себя победительницей. Придумала подлость, и все получилось? Нет уж! Я лучше влезу в долговую яму, чем пойду на поводу у этой мегеры.

– Да деньги-то мы найдем, – сообщила Ника. – Я попрошу у папы, а ты за пару лет вернешь, это не проблема. Вот только противно, что эти Березкины действительно будут считать, что победили. Взяли вас с Клавой на слабо.

– С Клодией, – с достоинством в голосе сообщила та. – Меня зовут Клодия.

– Да брось ты, – махнул рукой Митя, – не сейчас. Надо признать техническое поражение и разойтись по домам. Спасибо вам за чай и за то, что приютили Клавку.

– Погодите, – остановила их Елена Андреевна. – Никочка, девочка моя, мне кажется, что ты можешь выручить ребят, раз уж они оказались в таком положении.

Ника, Митя и Клава в недоумении смотрели на пожилую женщину, не понимая, что она имеет в виду.

– Ну, ты же танцовщица, прекрасно танцуешь, ты бы могла выступить в паре с молодым человеком вместо Кла… Клодии.

Митя даже рот открыл: черт, как это ему самому в голову не пришло?

– Нет, тетя Лена, – покачала головой Ника. – Это невозможно. Ребята выступают в европейской программе, а я ею не владею. Квикстеп, медленный вальс, танго и медленный фокстрот я исполняла только в танцевальной школе. Единственное, в чем я тренировалась, потому что снималась в эпизоде одного из фильмов, – это венский вальс. Но и им я не владею на том уровне, чтобы состязаться с чемпионами.

– У нас есть три дня. Ты – профессионал, Митька – чемпион, а я чертовски хороший тренер, – заявила вдруг Клавка. – И у нас всех есть железная мотивация, чтобы надрать Березкиной задницу. Слушай, Ника, соглашайся!

– Боюсь, на одной мотивации турнир такого уровня не выиграешь. Когда у тебя за спиной уроки в танцевальной школе, глупо выходить на паркет с сильнейшими танцевальными парами мира.

– Но, – начала было Клавка, но Митя не дал ей договорить:

– Все. Тема закрыта, в турнире мы не участвуем. Нестрашно, я буду искать другой выход.

Ника сделала глоточек остывшего чая из чашки и положила в рот ложечку варенья, зажмурившись, словно от наслаждения. Она была такая красивая, и Мите немедленно захотелось, чтобы все остальные люди в комнате исчезли, оставив их наедине. Надо же, они первый день знакомы, а она и Клавку бросилась выручать, и с папой своим поговорить готова. Удивительная девушка.

– Стоп, – сказал в этот момент предмет его тайных мечтаний. Девушка распахнула глазищи и отложила ложечку на стол. – Всем стоп. Митя, у тебя договор с Березкиным с собой?

– Да. – Митя полез во внутренний карман куртки и достал бумагу, которую машинально прихватил, когда они отправлялись на выручку Клавки. – А зачем он тебе?

– Хочу проверить одно предположение.

Минуты две она внимательно читала договор от первой строчки до последней, после чего сложила листы, протянула их Мите и подняла указательный палец.

– Вот, я знала, что лазейка, которую не учли Березкины, есть! Мить, ну-ка повтори, по каким направлениям проходит турнир «Осенняя Москва».

Митя послушно повторил, хотя и не понимал, что именно она задумала.

– Вот, – снова подняла тоненький изящный пальчик Ника. – В договоре нет ни слова о том, что Дмитрий Фриш должен выиграть турнир именно в европейской программе. Здесь говорится только об «Осенней Москве», без уточнения категории.

– А в какой еще программе я могу его выиграть? – удивился Митя. – Мы с Клавкой именно в этом виде спортивных танцев выступаем. Я латину танцевать умею, конечно, но точно не на том уровне, чтобы на чемпионате победить.

В ответ Ника деловито затыкала тонкими пальчиками в экран телефона.

– Смотрите, – сказала она. – В «Осенней Москве» есть категория Pro-Am для пар, в которых один из участников – профессиональный спортсмен, а другой – любитель. А в ней подкатегория Аmerican smooth, в которую входят четыре обязательных танца: американский вальс, американский фокстрот, американское танго и венский вальс. В отличие от европейской программы, здесь допускается довольно значительная степень импровизации, да и драйв только приветствуется.

– Ну и что? – снова не понял Митя.

– А то, что в этих четырех танцах, в отличие от европейской программы, я чертовски хороша. Простите мне мою нескромность. Я прожила в Америке пятнадцать лет, я там училась танцевать, поэтому просто поверьте, что говорю правду.

Митя вдруг вспомнил, как сегодня утром впервые увидел Веронику, танцующую в осеннем парке вальс-бостон. Да, она действительно была чертовски хороша. Ему казалось, что это видение девушки в голубом трико с развевающимся шарфом на фоне золота деревьев явилось к нему давным-давно, а на деле еще и пяти часов не прошло. Ему вдруг ужасно, до той самой дрожи в ногах, которую не мог допустить ни один уважающий себя танцор, захотелось встать с ней пару и закружить в танце.

– Я, конечно, знаю движения, – сказал он медленно, – но никогда не выступал в категории Аmerican smooth.

Ника пожала плечами тем самым неповторимым жестом, который он про себя прозвал американским.

– У нас есть три дня. Я – профессионал, ты – чемпион, Клава – отличный тренер, и у нас у всех прекрасная мотивация. Мы ж ничего не теряем, если просто попробуем.

Зал, в котором проходило открытие второго дня турнира «Осенняя Москва», утопал в цветах. Участники категории Pro-Am изрядно волновались, и Митя, как ни странно, тоже. На самом деле волноваться ему было совершенно не из-за чего, поскольку сегодня утром ему позвонил Виктор Березкин, сообщивший, что договор на победу в турнире расторгается, а долг Мити списывается и возврату не подлежит.

– Ты уж прости эту дуру, мою дочь, – рокотал баритон в трубке. – Я ведь, когда на ее просьбу заключить с тобой это дурацкое пари соглашался, даже не думал, что она что-то подобное может учудить. Ну, это надо же, партнершу твою похитить. Хорошо, что девчонка не робкого десятка оказалась и сбежать смогла, но все равно это уму непостижимо! Слушай, Дмитрий, давай так, мы забываем о пари, я рву твою расписку, и будем считать, что никто никому ничего не должен, но за это, не в службу, а в дружбу, пусть партнерша твоя заявление из полиции заберет. Я все понимаю, травма у нее, и все из-за Машки моей, танцевать вы сегодня не сможете. Но я ж неплохую компенсацию предлагаю, можно вывих вылечить. Не губите вы Машке жизнь, а я все сделаю, чтобы дурь из нее выветрилась, ты уж мне поверь.

Клавка действительно написала заявление, причем ее интересы представлял очень солидный адвокат, с которым помог отец Ники. Адвокату Митя и перезвонил сразу после разговора с Березкиным. Так что к старту турнира все формальности были соблюдены, заявление из полиции отозвано, договор расторгнут, расписка о том, что Дмитрий Фриш больше не должен Виктору Березкину ни рубля и стороны не имеют друг к другу претензий, подписана. На состязание в новой для себя программе можно было не выходить.

«Я желаю участникам легкого паркета, а зрителям незабываемого вечера. Прекрасные декорации, завораживающий свет, лучшие судьи, высококвалифицированные специалисты, ведущие тренеры, пленяющая музыка, и, конечно, эмоции, страсть, красота и грация. Это и есть наша «Осенняя Москва». Главная задача – создать неповторимую атмосферу и для танцоров, и для зрителей, чтобы эти несколько дней стали настоящим танцевальным праздником, который вспоминаешь и ждешь целый год!» – услышал он из динамиков голос распорядителя турнира и улыбнулся стоящей рядом Нике.

– Ну что, готова?

– Готова, – спокойно и серьезно ответила она, поднялась на цыпочки и поцеловала Митю в губы. – Наш первый танец вальс-бостон.

Послесловие

Из ленты новостей:

«Российские танцоры успешно проявили себя на очередном этапе Кубка мира по спортивным танцам, который состоялся в рамках фестиваля «Осенняя Москва». В категории Pro-Am в программе Аmerican smooth в этом году абсолютными победителями Кубка мира стали Вероника Юдина и Дмитрий Фриш. Танцоры Ольга Кузьмина и Юрий Зайцев заняли первое место в категории «Профессионалы. Латина», а танцевальная пара Мария Березкина и Александр Клюев – на четвертой позиции в программе «Профессионалы. Стандарт». По завершении фестиваля Березкина и Клюев заявили об окончании своей спортивной карьеры».

Примечания

1

«Улица красных фонарей» в Цюрихе.

2

Стихи Гузель Магдеевой.

3

Человек человеку – волк (лат.).

Content

Осень&Детектив

Марина Крамер Концерт

Татьяна Устинова Ну началось!

Анна и Сергей Литвиновы Визит старой дамы

Евгения Михайлова Птичка

Елена Логунова Дерево с секретом

Галина Романова Перечная капля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Людмила Мартова Вальс-бостон

Послесловие

Примечания