Иван Сергеев

Два лебедя

(Хроника одного открытия)

Глава первая

Непризнанные гении

Я не являюсь непризнанным гением. Вот мой друг, доктор Владимир Зайцев, является таковым. Он открыл Биологические часы земли и запатентовал их, а это, доложу вам, вещь наисерьезнейшая. Тем не менее, ни в одном государственном учреждении он не числится, а занимается лишь частной практикой.

Обо мне Зайцев говорит, что я сделал выдающееся открытие, описав в своих публикациях Матрицу общения. Но я не вижу в этом ничего выдающегося, потому что это оказалось никому не нужно.

В 2005 году мы выпустили с ним совместную книжку. Называлась она «Лечение водородом и регуляция словом». При этом первая часть книги была написана Зайцевым, а вторая – «Регуляция словом» – мною. Именно в ней я коротко написал о Матрице. Эта книжка вышла тиражом три тысячи экземпляров и разошлась за год. Несомненный успех. Он должен был подвигнуть нас на написание новой совместной книги. Но не подвигнул.

Следует отметить особо, что доктор Зайцев очень верит гороскопам и магии чисел. Когда наше знакомство состоялось, он первым делом определил число моего имени и число дня моего рождения. Число моего имени было 13. У Володи Зайцева оно тоже равнялось 13.

– Это счастливое число, – похвалил меня доктор Зайцев. – Ты, наверно, не знаешь, что это число Иисуса Христа?

– Как это? – удивился я.

– У Христа было двенадцать Апостолов. Тринадцатым был он сам, – говорил Володя Зайцев, продолжая свои вычисления. Оказалось, что и числа дней рождения у нас совпадали. Выпало число 11.

Номер квартиры у Зайцева был 38, что в сумме тоже было 11. Номер моей квартиры был 58, что в сумме было 13, что, по мнению Зайцева, было редчайшим совпадением. Кроме того, по восточному календарю мы оба были «обезьянами». Получив этот необыкновенный астрологический прогноз, мы сели за написание книги.

– Приведи-ка мне простенький пример по Матрице? – попросил Володя Зайцев.

– Давай визуализируем в Матрице предложение: «Я верю в себя!»

– Я! Я! Я! – начал повторять Владимир. – Я действительно ощущаю свое «Я» на корне языка. Это физиология. – «Я верю в себя»… Ударное «верю» визуализируется на кончике языка, и это тоже понятно.

– Ты начал понимать Матрицу! – обрадовался я.

– У тебя все так накручено, что черт ногу сломает. Проще надо писать!

– Куда же проще?

– Я знаю, почему тебя никто не понимает. Ты же – писатель! Ты хорошо пишешь. А вот Матрицу преподнести не можешь.

– И что ты от меня хочешь?

– Я решил включить тебя в свою книгу. У меня уже готова оздоровительная программа «Свет». А ты напишешь «Регуляцию словом». Писать надо быстро. Меня торопят. У нас всего десять дней – не более. Вначале напишешь коротко – «От автора». Далее «Описание Матрицы», затем «Законы Матрицы», самое главное – «Алгоритм Матрицы» и, наконец, – «История познания Матрицы».

– Ты думаешь, у меня получится?

– Напишешь «Алгоритм Матрицы» и впишешь навечно свое имя в историю ее познания.

Покидая Володю Зайцева, я уже знал, что в Матрице не должно быть много законов. У Гермеса Трисмегиста в его тайном учении о природе всего семь величайших принципов. А мне достаточно иметь четыре закона, потому что в сумме с величайшими получается опять число 11.

Первый я назвал «Закон постоянства «Я» в пространстве». Согласно этому закону, личное местоимение «Я» (мне, меня, мною, обо мне) всегда попадают своей мыслеформой на корень языка.

Второй закон я обозвал «Законом постоянства кода в Матрице». Согласно этому закону, повторно мыслеформы попадают в точки Матрицы, которые уже их кодировали.

Третий закон – «Закон симметричности попадания мыслеформ в точки Матрицы». Согласно этому закону, кодирование ударных слов Левой боковой парой и Правой осуществляется поочередно.

Четвертый закон – «Закон совпадения ударных мыслеформ». По этому закону при попадании нескольких мыслеформ в одну и ту же точку, возникает сброс мыслеформ в проекцию точки.

И, наконец, главное – четыре этих Закона составляют Алгоритм Матрицы, или порядок работы с ней.

Книга получилась на редкость удачная и принесла нам известность. Она сблизила нас.

Раз в неделю мы встречались у Зайцева на Гражданском проспекте недалеко от магазина «Старой книги», где он жил. Беседовали и пили коньяк. А тут он позвонил утром и сказал, что меня ожидает приятный сюрприз. Велел прихватить наш любимый коньяк, все мои книги о Матрице и ехать к нему на квартиру.

– Вот, знакомься. Это Лена Мясоедова, – бодрым голосом приветствовал меня доктор Зайцев. – Она специально приехала ко мне из Калининграда, чтобы встретиться с тобой. Сложная получилась комбинация, или, точнее, интрига: приехала к нему, чтобы встретиться со мной.

Лена Мясоедова оказалась фигуристой молодой аспиранткой со щекастым румяным лицом и веселыми васильковыми глазами. Она совершила этот вояж для того, чтобы познакомится поближе с Матрицей. Я протянул тут же ей свои книги о Матрице.

– Я готова их у вас купить, – вежливо сказала она.

– Как вы узнали о Матрице? – первым делом спросил я.

– По вашей совместной зеленой книжке, – просто сказала Лена.

Володя Зайцев, познакомив нас, поставил на стол высокие хрустальные стопки и налил в них коньяк. Он пригласил нас к столу, но Лена от коньяка отказалась. Мы же с Володей выпили за Матрицу по стопке Московского коньяка. Мне все у моего друга нравилось. И наш любимый коньяк, и обильная закуска на столе, и бойкая загадочная аспирантка, приехавшая ради меня из Калининграда.

– И что у вас думают на кафедре о Матрице? – спросил я Леночку Мясоедову. После полной стопки коньяка она стала для меня Леночкой.

– На кафедре вас считают гением! – со значением сказала Лена, прохаживаясь вдоль стола, за которым мы сидели. Ее слова так меня порадовали, что я решил не брать с Лены денег за книги.

– Что дает Матрица современной цивилизации? – с надеждой спросила Леночка. Как видно, этот вопрос ее очень интересовал, и, может быть, ради этого она и приехала.

– Матрица открывает совершенно новое знание для человечества, – заговорил с воодушевлением я. – Она основана на восприятии Целостного предметного действия. А эта технология, как показали эксперименты А.И.Мещерякова на слепоглухонемых детях, приведет к невиданному духовному расцвету современную цивилизацию. К сожалению, я являюсь пока единственным носителем этого знания. Круг людей, прочитавших мои книги, очень ограничен. Необходим качественно новый подход в познании Матрицы…

– На нашей кафедре уже разработали математическую модель Матрицы, – сказала Лена.

– Что эта за модель? – тут же с интересом спросил я.

– О, это очень просто! – Отвечала Лена. – Я потом объясню, как она получается. Но она так и не объяснила мне, что такое математическая модель Матрицы. Через год она написала кандидатскую диссертацию по Матрице и успешно ее защитила.

Об этом я узнал от доктора Зайцева. В отличие от своего друга, я обрадовался этой новости. Впервые Матрица получила настоящее научное признание! Я взял телефон Лены у Володи Зайцева и вечером позвонил ей в Калининград по мобильнику.

Я узнал ее голос – все такой же спокойный и уравновешенный. Поздравил ее с успешной защитой. Спросил ее о математической модели Матрицы…

– Вы знаете, на кафедре мне сказали не говорить вам об этом, – холодно сказала она.

– О чем вы говорите? – опешил я от неожиданности. – Да мы теперь с вами такую кашу заварим! Хотелось бы приехать к вам на кафедру…

– Это лишнее, – прервала меня Леночка и отключила мобильник. Так я от нее ничего не добился. Она просто воспользовалась моими знаниями, чтобы успешно защититься. А иного ей было не надо. Хищница! Но больше всего негодовал Володя Зайцев. Он обругал себя за доверчивость, считая себя виноватым, что свел нас на своей квартире. С такой авантюристкой надо судиться – решительно заявил он. Но я наотрез отказался судиться с Леночкой Мясоедовой. Для меня ее успешная защита была в пользу Матрицы. Жаль, конечно, что Леночка оказалась пустышкой. А ведь если бы она замахнулась на докторскую диссертацию, я бы и тут не отказал ей в бескорыстной помощи.

Глава вторая

Любовное свидание с Верочкой Клюге

Размышляя о вероломстве Мясоедовой, я вспомнил о своей первой любви. Давно это было, еще в прошлом веке. Но воспоминания мои настолько свежи, что я чувствую себя молодым человеком.

Верочка Клюге, моя первая любовь, совсем не походила своей внешностью на Леночку Мясоедову. Она была невысокого роста, аккуратненькая и симпатичная. К тому же, у нее не было такой напористости и целеустремленности.

Я – человек, создавший себя своими руками. Но, считая так, я грешу против истины: Верочка Клюге очень помогла мне в этом. Познакомились мы на Черном море и начали встречаться в Питере. До меня не сразу дошло, что она будет ожидать меня в полночь в своей двухкомнатной квартире. Мысль о том, что мне снова придется раздевать ее, обожгла мое воображение своей чудесной неповторимостью. Мне был свыше дан новый шанс, и я обязан был его использовать. Я представил, как она возникнет передо мной обнаженная, залитая золотистым лунным светом, льющимся в окно. И у меня от возбуждения перехватило дыхание. Дрожащим голосом я сказал Клюге в телефонную трубку, что обязательно буду.

Задрожишь тут, когда такое намечается. Верочка же игривым тоном добавила, что повесит на окне белый платочек, если родители заночуют на Школьной улице, где располагалась их вторая квартира.

Мне стыдно признать, но моя первая любовная встреча закончилась с ней безрезультатно.

В тот день я не мог заниматься ничем. Думал только о заветном белом платке. А тут еще по радио передавали песню в исполнении Клавдии Ивановны Шульженко: «Строчи, пулеметчик, за синий платочек, что был на плечах дорогих!» Я врубил эту песню на всю катушку и стал о Верочке Клюге думать и видел в ней одни только достоинства.

Когда питерский воздух стал прохладно-синим, отправился я на свое первое любовное свидание. Иду, стало быть, от Ланской, гляжу с восторгом на дома. В окнах хрущевских пятиэтажек зажглись приветливые огни. То на город Петра упала с поднебесья романтическая действительность. И в этой действительности совершается нечто запредельно прекрасное; происходит от новизны чувств очищение души до чистоты детской взрослости.

Где-то недалеко находится место дуэли Пушкина. И совсем рядом стоял дом, где меня ждали. Отчего свидание с Верочкой стало походить на смертельную дуэль, потому что я решил или умереть в ее объятьях, или уйти от нее мужчиной.

Серый дом показался на удивление знакомым. Я тут же взглянул на угловые окна пятого этажа, но в них горел ровный свет. Тогда я уселся на детские качели, и ржавая цепь, словно расстроенная скрипка, тоскливо запела, повествуя редким прохожим о страсти, разлуке и первой любви.

Наконец свет в окнах пятого этажа погас. Но сигнала о полной капитуляции моей возлюбленной, белого платка, никто на окно не повесил. Тогда я начал злиться на свою самоуверенность. К счастью, внутреннее обостренное чутье заставило меня осмотреть еще несколько домов, удивительно похожих. Как радостно забилось мое сердце, когда в одном из них я увидел ослепительно-белый платок. Винтом взлетел я по ступенькам до пятого этажа.

Клюжечка встретила меня приветливо. Позволила себя раздеть. В звездных сумерках ее дивное молодое тело казалось еще прекраснее и дышало страстью и чистотой. И тогда, чтобы она не исчезла навсегда за завесой времени, я впервые занялся с ней любовью, о которой она мечтала. Ее слова: «Мне нужен парень – огонь!» – до сих пор звучат в моем сердце.

До утра не выпускал я ее из своих объятий. С восходом солнца я понял, как хорошо быть настоящим мужчиной.

Я чувствовал необыкновенную легкость во всем теле. Но возникшая тревога заставила меня спешно одеться и, не позавтракав, покинуть Веру. Неловко поцеловав ее в щеку, боясь коснуться ее зовущего прекрасного тела, я выскочил на лестничную площадку. И, прыгая через две ступеньки, устремился вниз. Я смутно помнил, что происходило со мной. И потому не в состоянии был понять, как оказался в Центральном парке культуры и отдыха или просто ЦПКиО. Лишь остановившись возле бронзовой статуи гимнастки – она грациозно подняла ножку и взметнула вверх руки, – пришел в себя. Взглянул на часы. Прошло уже несколько часов, как я расстался с Верой. Я сел на белую скамейку напротив отлитой в бронзе гимнастки и не мог отвести от нее глаз: в грациозном движении рук, маленькой узкой стопе, высокой девичьей груди, лебединой шее и одухотворенном повороте головы я уловил невольное сходство с Верочкой Клюге, с которой провел восхитительную ночь. Я склонился перед очаровательной гимнасткой, словно Пигмалион перед воплощенной мечтой.

И тут в голове моей началось сверление. Жуткое ощущение близкой кончины охватило меня. Боли я не испытывал. Поэтому мне было любопытно, чем это незнакомое мне явление закончится. Вихрь воспоминаний охватил меня, а в голове было ясно и спокойно. Хладнокровие не покидало меня ни на секунду. А сверление внутри головы набирало силу. И когда оно должно было пронзить меня насквозь, обрело ясные и конкретные очертания. Затем сверление перешло на корень языка. Это было новое, доселе неизвестное мне приятнейшее ощущение, продолжающееся теперь только на корне языка с такой стремительностью и новизной, с какой падает с небес долгожданный летний ливень. Изумление, не покидавшее меня ни на секунду, соединилось со знакомой мелодией «Битлз», звучавшей в моем сознании. Они стали для меня синонимом оргазма – бешенное, злое и ненасытное сверление и в тоже время сладостное, восхитительное и родное, – оно сдавило меня со всех сторон и вдруг перешло в приятнейшее щекотание по всей поверхности языка и исчезло также внезапно, как и возникло…

Я плотно закрыл глаза еще до начала этой свистопляски и теперь не решался приоткрыть их. Когда же я вновь с трепетом взглянул на свет Божий, почувствовал совершенно явственно, что окружающий мир расширился, став объемнее, гармоничнее и совершеннее. И тогда мне захотелось проверить это совершенство с помощью слова.

– Я определенно стал умнее, – подумалось мне.

– Конечно! – услышал я внутри себя чей-то восторженный голос. Этот голос был мне не знаком, но был желанным.

– Кто ты? – спросил я с любопытством.

– Я – твое второе «Я»! – последовал немедленный ответ.

– Очень приятно с тобой познакомиться. Но почему ты раньше молчало? А теперь взяло и прорезалось. – Мне приходилось хитрить и анализировать одновременно, чтобы не позволить какой-нибудь хитрой бестии занять освободившееся пространство.

– А меня просто не было. Я, кажется, только теперь народилось. – Стало быть, я жил теперь с новорожденным. Сам в себе породил ненасытного зверя и болтуна.

– Но почему у тебя такой детский голос? – спрашиваю я хитро и тут же сам себе отвечаю. – Ах, да, ты же только появилось на свет!

– Только не говори мне «Ты». Ведь я и есть твое настоящее «Я». Иначе, какого лешего я родилось? – не успело народиться, а уже выражается.

– Про «яблоко и тыблоко» я начитан с детства, – умно так ввернул я, пытаясь перестроиться на ходу. А оно мне: «Вот именно!»

– Мы теперь одно целое и будем задавать друг другу вопросы на «Да и нет!»

– Какой ты еще глупый. Ты что, решил превратить себя в детектор лжи?

– Совсем глупый?

– Ну не совсем.

– Значит, все-таки умный?

– Очень умный! – кажется, мой авторитет растет на глазах.

– Но я должен быть в этом совершенно уверен!

– Да! – услышал я наивный ответ ребенка, которого мне предстояло сделать настоящим мужчиной.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Не знаю.

– Но я должен это знать!

– Не зна-ю. – Как растянуто я стал отвечать на свои вопросы. – Но почему?

– По-то-му что я у-ста-ло. Вот.

– И в этом состоит моя проблема?

– Да!

– Спасибо тебе за очень лаконичный ответ. Бедный я, несчастный.

– По-жа-луй-ста. – Вот в рот компот. Такая выходит аптека!

– Прошу тебя, не умолкай! Ответь на последний вопрос: «Верочка меня любит?» – Но мой вопрос утонул в зловещей тишине рассудка. Мое второе «Я» блаженно спало. И я напрасно ожидал от него ясных ответов на поставленные вопросы.

Удивительно, как я мог жить и не спорить с самим собой? Не спорить на протяжении двадцати четырех лет.

– Как чудесно, что я могу спорить с собой! – радостно воскликнул я, зачарованно осматривая свои сильные мускулистые руки. Я был настолько цельной личностью, что ничего детского не могло быть во мне, кроме души ребенка – она вдруг пробудилась во мне, наивная и незащищенная, как ей и положено быть. И завела свой незамысловатый трогательный диалог. Я сразу же догадался, что со мной произошло чудо. Но именно благодаря этому чуду я мог начать новое восхождение на вершину познания. Именно на этой вершине я смогу насладиться внутренним диалогом с самим собой, когда у меня будет уже не детская, а мужественная душа. Но я еще не представлял, каких нечеловеческих усилий будет стоить мне восхождение на эту новую для меня вершину. И что, взойдя на нее, я познаю Матрицу, с помощью которой мы все общаемся.

А пока мне предстояло пройти девять кругов Ада.

Глава третья

Девять кругов Ада

Итак, мне было двадцать четыре года, когда я близко сошелся с Верочкой Клюге. Мы стали встречаться то на квартире моих родителей – на улице Вавиловых, то на Торжковской, где произошла наша первая встреча. Я был тогда гражданином великой страны, где каждый трудился на Светлое Будущее. Рабочие, инженеры и служащие принимали повышенные социалистические обязательства. Мне тоже захотелось невольно принять участие в этом всеобщем движении, потому что это было захватывающее ощущение, такое же сладкое, как ощущение молодости, приход весны, ни с чем не сравнимый аромат липких тополиных листочков. И, однако, за этим всеобщим благополучием скрывалась суровая действительность, именуемая Цензурой. Делающая свободу настолько призрачной, что, кроме лозунга «Да здравствует коммунистическая партия Советского Союза!», иные словосочетания в эту свободу не вписывались.

Я невольно вспомнил и об этом, направляясь на Металлический завод, где мне предстояло работать.

Это был чудесный день! Весна дружно вступала в свои права, пробуждая в людях все лучшее, чем наделила их природа. Всем хотелось вместе со стремительным набуханием почек выглядеть престижнее и богаче, чем они были на самом деле, потому что истинно преуспевающих людей в России тогда быть не могло. А если они изредка попадались на глаза стражей порядка, то вскоре оказывались за решеткой. Свое дело открыть в то время было так же невозможно, как прокатиться по Невскому проспекту на слоне.

Поэтому, кроме завода с его конструкторским бюро «от звонка до звонка», мне ничего не светило. Зато лифты исправно работали, зарплату вовремя выдавали и железную дорогу не разбирали на металлолом. Да и бомжей, разбирающих железную дорогу на металлолом, тогда не было. Не бродили они по Питеру, согбенные и грязные.

Рабочее место я получил возле коридора, по которому шастали туда и сюда заядлые курильщики, носились за чертежами молодые специалисты и фланировали степенно чьи-то пресытившиеся любовницы.

Коридор был длинный и узкий. Разойтись в нем можно было, прижимаясь друг к другу, что коллектив очень даже сближало и сплачивало, хотя слово «секс» тогда еще вслух не употреблялось и до сексуальной революции было очень и очень далеко. Однако проявления сексуальной революции уже были на лицо, и ни у кого даже мысли не возникло прекратить это безобразие.

Рядом со мной сидела высокая девушка с ярко накрашенными губами. Глаза у нее были подведены так старательно, что она напоминала куклу Мальвину из сказки «Буратино или золотой ключик». Звали ее Надеждой Хлебниковой. Она кокетничала со всеми подающими надежду молодыми специалистами. И со мной тут же начала непринужденную беседу.

Я узнал от нее, что наш начальник тяжело болен. Жену-красавицу оставил надолго одну. Но разве узкий коридорчик позволит умереть хорошенькой женщине с тоски?

И вот стала она ходить по длинному коридорчику. На лице – сама скромность. А коридор бесконечный. Туфельки ее по коридору цокают и цокают. Мужчины этот цокот издалека узнают и так безошибочно, словно не только ушами слушают. А она плывет, как каравелла, и от каждого выслушивает сочувствие и готовность помочь. И ко всем прижиматься приходится – коридорчик-то узкий! К одному спиной прижмется. К другому – грудью. А грудь у нее просто восхитительная. Не грудь, а плацдарм для атаки. Так что мужчины быстро сообразили, что к чему: ведь такой коридорчик все равно, что русская баня – все люди вроде как голые. Подобрала она себе неказистого – вот такой мордоворот. Зато в остальном всех обскакал: самым жалостливым, подлец, оказался.

Муженек ее быстро пошел на поправку. Научился читать ее послания между строк.

Его обязанности (по работе!) временно и дотошно исполнял Юрий Алексеевич Лосев, невысокий, плешивый и гладко выбритый человек. Он был достаточно умен, хотя разговаривал с подчиненными с вечно улыбающимся ртом. Юрий Алексеевич очень напоминал комического актера Леонова, снявшегося в кинокомедии «Полосатый рейс». И коллектив Лосеву достался, что называется, с когтями.

Утром он собрал профсоюзное собрание. Я присутствовал на собрании из любопытства. Зажигательной, непринужденной речью попытался увлечь Юрий Алексеевич членов профсоюза. А только старался он зря, потому что Бугель Михаил Сергеевич его не слушал. Ни искорки энтузиазма не вспыхнуло в надменных шаловливых глазах этого красивого еврея.

– Прежде всего, нам следует определиться с направляющими аппаратами, – воскликнул Юрий Алексеевич, проницательно читая на холеном лице Бугеля полное нежелание заниматься этим узлом. И именно поэтому предложил ему этот узел.

– Да вы что, Юрий Алексеевич? – с негодованием воскликнул Бугель.

– Ты, между прочем, комсорг! И должен показывать пример.

Да, я – комсорг. Меня все время отрывают от работы. И я еще буду брать на себя заведомо невыполнимое обязательство!

– Так новенькому дать, что ли, эту работу? – со злостью воскликнул Лосев, дойдя до точки кипения. Под “новеньким”, как оказалось, он имел ввиду меня. Наденька Хлебникова звонко рассмеялась, приняв его слова за шутку. Бугель вонзил свои шальные глаза ей под юбку, отчего она похотливо заерзала на стуле и так жгуче подмигнула в ответ, что у того дыхание перехватило от предвкушения.

– Спроси его, может, возьмется! – с издевкой ответил Бугель. – А я не могу, потому что со всех сторон дергают. – Опасную игру затеял Бугель с Лосевым. Эта опасная игра состояла в том, что комсорг, несмотря на молодость, был уже достаточно силен, чтобы свалить Юрия Алексеевича с его важной и ответственной должности метким, вовремя сказанным словом. При этом – ничегонеделанием.

Лосев сразу почувствовал, как заколебалась родимая, да под ножками, и почти с мольбой уставился на меня. Что он собирался в моих глазах высмотреть? Я и не знал никого. Не успел, кроме Надежды, еще ни с кем познакомиться. А только одно слово «соцобязательство» подействовало на меня так магически, что я готов был все отдать за него до последней рубахи. И это качество угадал в моих глазах Лосев.

– А может, в самом деле, возьмешься? – уцепился за меня Лосев, как за спасительную соломинку.

– Попробую! – бойко согласился я.

– Значит берешься. Ох и молодец! – тут же поддержал меня Лосев, – Ты, главное, не робей. – А я подумал: «Зачем мне всё это?» – Не ожидал я от себя такой прыти. И как только язык повернулся сказать такое?

Остальную работу Юрий Алексеевич ловко распределил между сотрудниками благодаря пробудившемуся рвению снизу. Тут же приняли встречное соцобязательство, под которым все дружно расписались. И все разошлись, кто покурить, а кто и пофлиртовать. А Бугель с Наденькой Хлебниковой отправились сразу же в Красный уголок и занялись там тем, чем и занимались комсорг со своим заместителем в их молодые годы.

Все это не осталось не замечено мною. И оттого я сидел, насмешливо улыбаясь, за своим столом, чувствуя себя чуть ли не центром Вселенной. Да иначе я не мог себя ощущать, оказавшись в эпохе, где было столько много хорошего.

На окне сидел забияка-воробей. Он гордо поглядывал озорными глазами на меня сверху. А только в его глазах не было и искорки решения задачи «Да – Нет». А в направляющих аппаратах ее было много. Это вполне меня устраивало и делало похожим на забияку-воробья. Но только похожим. А как хотелось не проходить девять кругов Ада и быть свободным и дерзким, как эта вольная птичка.

Да, я готов к борьбе! Я буду вести сам с собой блестящие диалоги – дерзкие, веселые, озорные. Никто не знает, как мне трудно вести их, потому что моя детская душа капризничает, надолго замолкает или отвечает по-церковному нараспев. Но я не имею права сдаваться и потому готов использовать весь накопленный человечеством опыт, чтобы выстоять.

Чтобы пройти первый круг Ада, я начал читать Джека Лондона. Много раз я перечитал любимый Лениным рассказ «Любовь к жизни». И замечательная книга Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» не была обойдена моим вниманием.

Мне столько не хватало – вот почему приходилось отвечать за себя и за «того парня». Такой диалог казался убогим, чем-то напоминающим трехпрограммный приемник, в котором вторая и третья программы не работали. Эта грубая аналогия помогла мне остро почувствовать, чего я был лишен. И тогда я решил поговорить сам с собой начистоту.

– Я буду откровенен. Самому себе врать не положено. – Я говорю и сам себя слушаю. Но душа-то молчит! – При решении задачи «Да – Нет» возможны ситуации, когда внутренний голос запаздывает или совсем лишен эмоций. То и другое плохо.

– Я понимаю! – Мое «Я» моментально включилось в этот жесткий диалог.

– Все решают эмоции. Чем больше живых эмоций, тем ближе к истине.

– Но эмоции иногда заслоняют собой истину.

– В споре рождается истина.

– Истина рождается в споре с самим собой!

– Именно этот ответ я и хотел услышать. – Черт возьми, такой эмоциональной реакции я не ожидал.

– Мы вдвоем горы свернем.

– Но мне бы хотелось провести тестирование.

– Зачем тебе понадобилось оно?

– Чтобы знать свои возможности.

– Хорошо, начинай изверг.

– Голубой цвет может быть красным?

– Если я не дальтоник?

– Да, я – не дальтоник.

– По-моему, нет.

– А по-моему?

– По-моему, тоже нет.

– А если копнуть глубже?

– Не знаю.

– Чего я не знаю?

– Зачем копать глубже?

– Чтобы знать эмоциональные пределы задачи «Да – Нет». Мне важно, чтобы отвечал ты, а не я.

– Я знаю, что ты чуть не погиб на скамейке перед бронзовой гимнасткой. Но ты выжил. И вот теперь страдаешь сам и мне не даешь покоя. С моим появлением все так усложнилось. Но если ты забудешь обо мне или выкинешь меня из головы, я просто исчезну. И как тогда ты будешь проходить девять кругов Ада?

– Я не выброшу тебя из головы! Не дам тебе умереть. Мы пройдем вместе первый круг Ада, а затем остальные круги. Это была восхитительная концовка.

Неожиданно ко мне подошел мужчина лет сорока, гладко выбритый и колючий. Я с ним не был знаком. Но Надежда успела мне шепнуть, что он был самым талантливым специалистом в нашем отделе – гроза бездельников, глупцов и проходимцев. Так я познакомился с Резниченко Владимиром Яковлевичем. Он постоял возле меня, собираясь сказать то, чего не скажешь, не познакомившись близко.

– Ты хоть объем работы себе представляешь? – наконец язвительно выдавил он из себя.

– Пока еще нет.

– Вот видишь, дело – дрянь.

– Постепенно разберусь, – убежденно ответил я. Но Владимир Яковлевич разглядел сразу, что убежденность у меня напускная, и оттого резкости в его голосе прибавилось.

– Времени у тебя нет разбираться. Тут грамотному специалисту, съевшему собаку на ЕСКД, и то надо было подумать. А ты взял и проголосовал. И откуда ты только такой выскочка взялся? – обидное словечко ввернул, ничего не скажешь. Но я почувствовал, что он жалеет меня и искренне хочет помочь. И потому не обиделся на него за эти слова, хотя тоже был ершистый.

– Ничего, прорвемся! – бодро отвечаю я. Резниченко еще раз поглядел на меня оценивающе и заговорил теплее.

– Ну, если такой молодец, то пиши, – он продиктовал и объяснил, как лучше браться за узел, чтобы сэкономить время по-крупному. Когда он ушел по коридору, припечатав молодуху титьками к своей груди кряжистой, я заточил твердый карандаш и сходил за ватманом, разглядев у завхоза на руке якорь. Должно быть, из моряков, раз носит такую татуировку, подумал я и начал чертить.

Вот когда проснулось во мне, что дано было от Бога, а все лишнее мгновенно забылось. Наденька Хлебникова поглядела на меня с сочувствием и подошла ближе. После посещения Красного уголка на ее щеках горел сочный румянец. На меня она глядела уничижительно. Не в почете было такое геройство в эпоху застоя. Ох, не в почете! Я насмешливо глянул на нее глазами из будущего и увидел на ее лице выражение шаловливое и смеющееся.

– Ну ты и герой! – воскликнула она с явным недоверием.

– Почему герой! Работать ведь надо.

– Ты, что же – решил отличиться? Или на совесть нашу вздумал надавить? Так ведь нет ее ни у кого.

– Даже не думал об этом.

– Михаил Сергеевич, смотри, какой осторожный. А он работает здесь очень давно. Ты же только появился и сразу в герои попал.

– Да мы с тобой этот узел за неделю выпустим, – улыбнулся я ее прыти.

– Неужели ты не понял, что стал козлом отпущения? – Ишь, куда ее занесло. Боковым зрением я заметил, что возле меня остановилась женщина, пахнувшая нежными духами. Мой нос помог мне безошибочно сориентироваться в значении ее присутствия. Я резко обернулся и заглянул ей в глаза, ища поддержки. Но только ошарашил ее новизной манер из-за собственной угловатости.

– Вас вызывают к главному конструктору, – вежливо доложила женщина. Мне секретарь главного сразу понравилась своей открытостью. И готов я был пойти за нею хоть на край света. Чтоб так покорно пойти – не каждый согласится. Тут ведь характер свой нельзя показать. Но я норов свой попридержал и потому возражать против неожиданного визита не стал.

Когда я вошел в кабинет главного, там уже находился Лосев. Возмущенный, негодующий, искренний. Главный конструктор оказался молодым и знающим себе цену человеком невысокого роста. Его кабинет был ему под стать. Это был не кабинет даже, а закуток, огороженный сплошной невысокой перегородкой.

Татьянкин глянул на меня проницательными веселыми глазами и протянул, как подарок, свою крепкую руку. Я пожал ее, выдержав его оценивающий взгляд, и для себя отметил, что его оттопыренные уши торчали, как у Чебурашки. Вообще-то, я воспринимал происходящее скорее трагикомически, относясь к нему не так серьезно, как Лосев. Но, попав под пресс общественного мнения, заколебался и поставил подпись. Значит, не так, как все. И чтоб без сучка и задоринки. Это я уже решил для себя.

– Дело серьезное. Объем работы очень большой, – лукаво сказал Анатолий Павлович.

– Он справится, – ответил за меня Лосев.

– Почему вы так уверены в нем? Это же первый его узел.

– Да, первый. А он все равно справится, – стоял на своем Юрий Алексеевич. Казалось, он играет на тотализаторе. Поставил на меня, словно на скаковую лошадь. Хотя и не все знал обо мне этот удачливый человек.

– Что же вы опытному конструктору не поручили эту работу? – возмутился главный.

– Бугель наотрез отказался, – ловко отвел от себя удар Лосев. Они умели делать это в прошлом. Татьянкин посмотрел на него с недоумением. И, показав пальцем на портрет Ленина, добавил. – Как он мог отказаться? Он же комсорг, кажется.

– Именно поэтому и отказался. – Наступила напряженная пауза, во время которой глаза главного сосредоточенно глядели поверх перегородки. Поймав в поле зрения воркующего сизого голубя, сидящего на деревянной балке, главный усмехнулся и уставился на свои стоптанные башмаки.

– Так что будем делать? – приняв решение, спросил он, чтобы в случае неудачи отыграться на Лосеве.

– В этом молодом человеке наше спасение. Пусть он чертит, а мы ему поможем, – бодро предложил Лосев тот единственный путь, который мне еще предстояло пройти.

Татьянкин молча походил по кабинету, еще раз поглядел поверх перегородки, вставая даже на носки, чтобы принять окончательное решение. Затем подошел ко мне и положил руку мне на плечо:

– Ты уж постарайся, голубчик, а я тебе деньжат подброшу. Деньжата ведь тебе не помешают? – Эти слова стали историческими, соединив человека из будущего с удивительными персонажами, с которыми я когда-то работал.

– У меня сегодня свадьба, Анатолий Павлович, – промолвил я искрометно.

– Так вот почему ты такой покладистый, – усмехнулся главный.

– Можно сказать, что нам очень повезло, – согласился Лосев и улыбнулся широко и лучисто.

Свадьба – дело святое. Дали мне, как и положено, три дня на гуляние и отпустили с миром. Слова Татьянкина согрели меня. Я начал верить, что не зря по воле провидения попал на Металлический завод.

Когда я вышел вместе с Лосевым из кабинета главного, к нам подошел Бугель. Он был мрачнее корабельного кока, у которого в супе обнаружили таракана.

– Жаловаться ходил? – набросился он на Лосева.

– Да, жаловаться, – невозмутимо ответил Юрий Алексеевич. Они стояли и с негодованием смотрели друг на друга. Лосев торжествовал временную победу, замарав Бугеля. Михаил Сергеевич, умный и дальновидный, лихорадочно думал, как отомстить Лосеву. Я же распрощался с ними, с тревогой думая о предстоящей свадьбе.

Глава четвертая

Снова Вельзенд

Я никогда не связал бы свою судьбу с Верочкой Клюге, зная, что мне предстоит пройти девять кругов Ада. Но неожиданная встреча с Вельзендом заставила меня изменить решение. Начав писать книгу, я специально отказался от образа Андрея Кантемирова. Уж слишком часто Вельзенд вставал на его пути. В новой книге я заговорил от первого лица. Но господин чародей был слишком силен и коварен, чтобы можно было обойтись без него, поэтому эту главу я назвал «Снова Вельзенд».

В отношении свадьбы я не соврал главному конструктору. Думая о ней, я вышел через заводскую проходную на Свердловскую набережную и быстрым упругим шагом направился к Литейному мосту. Погода стояла солнечная. Вдоль Невы дул прохладный ветерок, поднимая легкую рябь на воде. Речной трамвай плыл по середине Невы. Он шел от Литейного моста. Девушка, ехавшая на крыше речного трамвая, держала голубой воздушный шар. Воздушный шар был такой большой, что девушка невольно привлекла мое внимание. Мне показалось, что наши глаза встретились. И тут девушка выпустила воздушный шар, и он, подхваченный ветром, полетел в мою сторону. Но тревожные мысли вновь нахлынули на меня. Занятый ими, я перестал изучать взглядом девушку и пошел еще стремительнее. Я не заметил, что шар полетел быстрее и скоро поравнялся со мной. На шарике была нарисована занятная голова клоуна. И когда шар полетел рядом со мной, нарисованный клоун ожил и заговорил звонким голосом.

– Мне велено передать вам, чтобы вы поймали меня, – живо сказал клоун на шаре.

Я был настолько поражен его болтовней, что тут же поймал шар за нитку.

– Держитесь крепче! – закричал клоун. Он начал надувать воздушный шар до внушительных размеров. Нить, за которую я держался, превратилась в крепкую веревку. И когда шар взмыл высоко над Невой, я полетел вслед за ним, ибо настолько растерялся, что не успел отпустить веревку. А нарисованный клоун звонко хохотал надо мной.

– Куда мы летим? – спросил я клоуна.

– Вам привет, молодой человек, от господина Вельзенда.

– А, по-моему, это обычное похищение.

– Вы же знаете, что господин чародей обожает такие прикиды.

– А кто эта девушка с воздушным шаром?

– Забытый персонаж из прошлого.

– Зина или Раймонда?

– Очень может быть! – хохоча, отвечал веселый клоун.

Когда я пролетал над «Крестами», клоун велел отпустить веревку. До железной тюремной крыши было совсем близко. И на ней в кресле из слоновой кости, украшенной золотыми пластинами, восседал господин Вельзенд. Я не испытывал к нему ни прежней ненависти, ни теплых чувств. Но относился к нему с уважением.

– Спасибо за встречу! – воскликнул я. – Вы появляетесь так неожиданно. Хорошо, что мне не пришлось приземляться в кратер непотухшего вулкана, хотя разница и небольшая. Сейчас на крышу поднимется разъяренная охрана.

– Не поднимется. Охрана ничего не заметила.

– Что это за фокус со сверлением? – напустился я на чародея.

– А ты подумай сам. Ответ ищи в прошлом.

– А, моя детская душа? Это все, на что вы способны?

– Ты не простой смертный. Я бы назвал тебя героем. Ты очень напоминаешь мне Ахилла, у которого уязвимым местом была пята. У тебя тоже есть уязвимое место. Это – душа ребенка. Тебе, как герою, надлежит пройти девять кругов Ада. Когда пройдешь первый круг, ты встретишься с Минотавром.

– О девяти кругах Ада я догадался!

– А может быть услышал мой разговор с Зиной?

– Кстати, как поживает Зина? Я ее очень давно не видел.

– Давай забудем твои прошлые увлечения. Теперь у тебя новая возлюбленная, Верочка Клюге.

– А как быть со свадьбой?

– Неужели тебе не хочется устроить себе праздник? Девушка тебя любит и, кажется, предана тебе.

– Но у меня нет для любви времени.

– Пойми, что без любви ты погибнешь.

– Причем здесь любовь, душа ребенка и девять кругов Ада?

– А разве ребенку не нужна любовь? Нужна, да еще материнская.

– И чего это вы так обо мне печетесь?

– Я почти уничтожил тебя. Но ты все-таки жив. А добивать героев не в моих правилах. Может быть, ты принесешь еще какую-нибудь пользу. А не принесешь, тебя все равно растерзает Минотавр. – Сказав эти зловещие слова, Вельзенд улетел так же внезапно, как и появился.

– А мне что прикажете делать? – закричал я вдогонку магу и волшебнику.

– Тебя подберет клоун, – шепнул мне на ухо Вельзенд, хотя находился на самом деле в Преисподней.

И действительно, откуда-то из-за трубы подлетел ко мне воздушный шар. Я вцепился в веревку, и шар взмыл над крышей и куполами знаменитой тюрьмы. Клоун помалкивал, хотя ему по штату было положено веселить меня. Воздушный шар перенес меня на другую сторону Невы и плавно опустился на землю. Затем шар вновь уменьшился в размерах, веревка превратилась в тонкую нить. Но процесс уменьшения шара пошел не так, как надо, потому что воздушный шар лопнул. И когда я поднял с земли рваные лоскутки его, то разглядел клоуна. Это было старое изображение русского клоуна Олега Попова в знаменитой клетчатой кепке. Клоун был любим мною в юности, и я бережно засунул его разорванное изображение в свой карман.

Глава пятая

Свадьба

Мать ждала меня дома. Она изошла вся на нервы и теперь сидела на тумбе у зеркала и пудрилась. Причина ее нервного состояния была мне хорошо известна – она, хотя и благословила меня с Верочкой Клюге, в душе не желала этой свадьбы. И все потому, что мать только что получила письмо от отца. Он сообщал, что не может приехать с Чукотки на свадьбу, зарабатывая хребтом полевой стаж и делая перспективную оценку золота на приисках. Отец мой впервые установил, что из-за хищнической добычи значительные запасы золота оказались погребенными в километровых хвостах отработанной породы. Выводы его оказались очень важными для государства, потому что многие прииски уже исчерпали свои ресурсы. Отец же просто предложил перелопатить все заново, обещая золотые горы.

Письмо мать спрятала, не желая испортить мне настроение. А только я незаметно прочел его: оно оказалось написано довольно резко. И потому я не удивился, услышав от матери:

– Нехорошо без отца свадьбу справлять. Как-то не по-людски. Он так много для тебя сделал. Обидится ведь отец! Может, перенесем свадьбу на осень?

Я грубо шикнул на мать и закинул за диван ботинок. На меня и так все скопом навалилось. Никто не хотел и не мог понять меня. Даже собственная мать хотела украсть у меня праздник. Каждое слово матери ранило меня. Но я слушал ее терпеливо, научившись сызмальства держать себя в руках.

Наконец мать выговорилась. Я понимал, что она обязана была сказать мне эти слова.

– Я тебя предупредила, а там смотри! – вздохнула покорно мать, помолившись перед иконой. Нам давно пора было ехать. Нервное состояние матери передалось и мне. Я начал ходить по комнатам в поисках серебряных запонок (они давно висели в петлицах). Не найдя их, я отшвырнул ногой кота, ласкавшегося под ногами. Взяв вину на себя, кот забрался под диван и затих. И только тогда я обнаружил запонки в рукавах белой рубашки.

– На, выпей немного коньяка, – бодро сказала мать, – а то на тебе лица нет. – Будет тут лицо, когда на душе такое творится. Перед праздником, который сам себе подарил.

Мать надела свое лучшее платье, взглянула на себя в зеркало – на нее глядело усталое выцветшее лицо. А в молодости мать была красавицей. Как видно, следы лишений и несколько лет суровой жизни на Колыме, где она родила нас, троих детей, рано наложили отпечаток на ее привлекательную внешность. Она посмотрела на себя еще раз критически, вздохнула и тоже выпила стопку.

Зазвонил телефон, который Капитолина Владимировна, будучи начальником абонетного отдела Выборгского района, без очереди поставила нам. Следует напомнить особенную значимость этого шага: во всем доме, в котором мы жили, телефон был еще у одного человека: инвалида, героя Великой Отечественной войны. И все потому, что в семидесятые годы с установкой телефона возникали немыслимые трудности. В то далекое время телефоны устанавливались по звонку из Исполкома или Райкома партии, а также по желанию Капитолины Владимировны. В этом свете высокая должность моей будущей тещи была действительно очень значимой.

И вот теперь этот телефон зазвонил. Мать взяла трубку, и сразу же голос ее обрел уверенность и благородство.

– Алло, здравствуйте, Капитолина Владимировна, – весело защебетала она, – нет, не передумал. Таким франтом заделался. Любо-дорого поглядеть.

Помирившись, мы вышли на улицу. День на глазах портился. Низкие тучи обложили со всех сторон весеннее солнце. Крупные капли дождя неожиданно ударили по асфальту, да так звонко, что мы от удовольствия рассмеялись. Телефонный звонок снял все проблемы, и поэтому мы были готовы к празднику и веселью. И чем звонче стучали дождевые капли, тем заразительнее становился наш смех, ставший апофеозом человеческой радости. А навстречу нам ехало свободное такси.

Посадив мать на заднее сидение, я попросил вихрастого водителя ехать на Петра Лаврого. Наше такси подлетело к нарядному крыльцу Дворца бракосочетаний, как на крыльях. Там мы немедленно попали в объятия Капитолины Владимировны.

Со стороны я смотрелся неплохо. Солидный и представительный. Вот хороший молодой человек! – было написано на моем лице. И никто из приглашенных на свадьбу гостей не знал, что во мне, как динамит, была заключена взрывоопасная тайна. Этой великой тайной была душа пятилетнего ребенка – моя душа, которую я поклялся сделать душой настоящего мужчины.

– Неправда ли здесь чудесно? – спросил я сам себя.

– Но это еще далеко не праздник!

– Погоди, то ли еще будет.

– Мне бы твою уверенность.

– Все будет хорошо, малыш!

– Главное, чтобы наш праздник не превратился в «репортаж с петлей на шее».

– Этого никогда не случится.

– Почему?

– Потому что ты уже живешь во мне. Наши диалоги мне все больше и больше нравятся. И очень скоро мы превратимся в единое целое.

– И когда это произойдет?

– Если честно, когда мы пройдем девять кругов Ада, – А потом мое детское «Я» замолчало и великолепный спор с самим собой прекратился.

Вся церемония бракосочетания прошла передо мной, как в тумане. Но я держался молодцом, был приветлив и когда надо, улыбался в ответ. Да, я был немногословен, но выглядел умно. И никто из гостей не заметил моей угловатости и скованности. Наоборот, я всем понравился своей скромностью и независимостью.

Сразу после регистрации гостей повезли на автобусе на Ланское шоссе, где Верочкины родители сняли под свадьбу громадную столовую.

Когда я приехал туда с Верочкой, от родственников и знакомых зарябило в глазах. Тут были заведующие магазинами, товароведы, мясники и даже декан электротехнического факультета. Они пришли поздравить Верочку с этим незабываемым торжеством. Но пришли они не с пустыми руками, потому что всем им нужны были телефоны, которые никак невозможно было получить без Капитолины Владимировны. Отсюда и дорогие подарки, ароматные закуски и редкие вина на столах, и бесчисленные букеты роз в корзинах.

И в это время закричали: «Горько!» Мы с Верочкой поднялись и поцеловались. Мне было хорошо и легко с ней. Я верил, что эта избалованная и капризная девочка поможет мне пройти девять кругов Ада. А гости пили, закусывали и дружно кричали: «Горько!» Потом мы пошли танцевать и с обоюдного согласия незаметно ушли. И вскоре оказались одни в громадной постели. Мне вновь предстояло ее раздеть, теперь на правах законного мужа. А потом мы занялись любовью. И я возрождался раз за разом, настолько она была сладостна как женщина, и я был ненасытен как мужчина. Праздник получился настоящим. Я не знал до Верочки женщин. Поэтому наш медовый месяц продолжался несколько лет. И теперь я с гордостью могу сказать о себе, что женщина нужна была мне каждый день в течение моей долгой и счастливой жизни.

Утром я проснулся рано. Верочка сладко спала. Я прислушивался к ее легкому дыханию, боясь пошевелиться. Мне не спалось. Уже тогда я понимал, что Верочке будет со мной несладко и что мне не обойтись без ее любви. Она стала моим ангелом-хранителем. И я решил ничего не говорить ей о своем недуге. Только так мой праздник мог стать праздником согласия и любви.

Меня до сих пор не покидали мысли о необычном сверлении. И я невольно связал сверление в голове и все последующие изменения, которые произошли со мной, с первой нашей любовной встречей. Наверно, если бы Верочка Клюге не полюбила меня, необычного сверления в голове могло и не быть. И тогда не было бы ни спора с самим собой, ни девяти кругов Ада. Но искать причину этого явления следовало в прошлом. В этом я полностью согласен был с господином Вельзендом. А так как надо было с чего-то начать, я стал вспоминать свои вообщем-то счастливые школьные годы…

Глава шестая

Смех на палке

В шестом классе я подружился с Анатолием Породиным. Нашему сближению способствовал велосипед, который купил отец на день моего рождения. Велосипед был взрослый. Ни у кого на Камской улице не было такого великолепного велосипеда. Даже у Породина, хотя его отец, дядя Миша, служил коком на пароходе и ходил в море. Скоро я научился ездить на велосипеде под рамой. И Породину тоже дал попробовать. С этого дня и началась наша дружба.

Как-то Анатолий пригласил меня к себе в гости. В тот день у него дома никого не оказалось. Жил он с родителями и сестрой Катей в двухкомнатной квартире тоже на Камской улице. Мы разделись в прихожей и прошли на кухню. Я подумал, что Анатолий хочет меня чем-то удивить. Так и оказалось. Породин на моих глазах спустил штаны и достал свою крайнюю плоть.

– Ты никогда не пробовал? Приятная штука! – сказал он и начал сам себя гладить. Плоть его поднялась, а он знай наяривает.

Сейчас я понимаю, почему это произошло. Тогда о сексе запрещено было говорить. Народ пребывал в этом вопросе в большом неведенье. А детвора, проявляя нездоровый интерес, занималась онанизмом или, как написано в Библии, детским грехом. Эта дурная привычка жила на улице и передавалась мальчишками из поколения в поколение.

Мне было интересно. Я достал свою пипирку, которая на глазах выросла. И хотя моя плоть была гораздо толще, чем у Породина, головка члена не открывалась, чему мешала сросшаяся кожа. Посрамленный, я спрятал пипирку в штаны и пошел домой.

Спать я лег рано. И все думаю о пипирке. Как же так, у всех открывается, а у меня нет? Все уже давно спали. Мать спала одна за шкафом на большой двуспальной кровати (отец был в отъезде), сестра спала на диване, младший брат – на раскладушке. Он спал один, потому что еще писался в постель ночью. Я лежал у стены на односпальной кровати и не мог уснуть. Все трогал пипирку. Матери я ничего не сказал о своем недуге. Тема была слишком туманная. А потом плоть моя поднялась, и я начал кожу на головку натягивать. Было невыносимо больно, кожа полопалась во многих местах, но головка открылась. Я испытал настоящую радость. Теперь и у меня с хозяйством все стало, как у людей. Я попытался повторить движения Породина, но кожа кровоточила, вызывая сильную боль.

Прошла неделя, другая. Кожа на плоти зажила. И я начал заниматься детским грехом. Но в отличие от Породина, я ни с кем не поделился своей тайной и держал ее в секрете.

Итак, в детстве я занимался онанизмом. Может, из-за этого спустя десять лет в голове моей началось сверление? Но этот довод мне пришлось сразу отбросить. Детским грехом занимались все мальчишки на Камской улице, и ни у кого сверления не было. А я чуть было не погиб от него. Надо проанализировать, что было дальше.

Оказывается, я был не такой уж ангелочек! Несмотря на дурную привычку, я хорошо закончил шестой класс и отправился на летние каникулы. А в июне случилась большая радость для нашей семьи. Отца пригласили на год поработать в Китайскую народную демократическую республику. Стояло лето 1956 года. Документы были оформлены отцом заранее. Мы жили тогда в коммунальной квартире, и мои родители скрывали от завистливых соседей эту новость.

В Китай мы отправились на поезде. Сейчас даже не припомню, сколько суток заняла наша поездка. Но, наверно, больше недели.

В Китае мы остановились в Харбине, в гостинице. В ней жили одни русские. Отца я видел редко. Он все время был в отъезде, занимаясь разведкой природных ископаемых. В гостинице я познакомился с веселым рыжеволосым мальчиком. Мы настолько сблизились, что я решил передать ему свой дворовый опыт, как передал его мне Породин. Я рассказал ему, какая это приятная штука, и мы расстались. Этому мальчику повезло. У него была продвинутая мать. Она объяснила сыну о вреде детского греха. Она хорошо знала моего отца и рассказала ему, чем я занимаюсь.

Я лежал в кровати, когда в мою комнату вошел отец. Он приподнял край одеяла и спросил, почему я так рано лег в постель. Он застал меня врасплох. Я не знал, что ему ответить.

– Будешь заниматься этой дурной привычкой – сойдешь с ума! – твердо сказал отец и вышел из комнаты.

Я еще не понимал, насколько жестоко поступил со мной отец. Он знал, что я не мог бросить сразу эту привычку. Но не поговорил со мной, не пытался предложить свою помощь. А сказал, что я сойду с ума, если буду этим заниматься.

Как-то незаметно приблизился сентябрь. И мы переехали в Пекин и поселились в красивейшей гостинице «Дружба». На закрытой охраняемой территории гостиницы находился интернат для детей русских специалистов и русская школа. Мы попрощались со своими родителями и стали жить в интернате и учиться в русской школе. Время летело незаметно. Я все еще занимался детским грехом. Но скоро наступил день, когда фраза отца начала преследовать меня. Наверно, случилось то, на что рассчитывал мой отец. Я больше не мог заниматься онанизмом. После того, как я порвал с этой привычкой, я почувствовал облегчение. Но я стал другим человеком. Утратил веселость, стал неуверенным и замкнутым. Фраза отца больше не стояла перед глазами, но она сделала свое черное дело. Лучше бы он вообще ничего не говорил мне, чем поступать со мной так жестоко.

Когда наша семья вернулась из Китая, я пошел в восьмой класс. У меня не стало друзей. Я был настолько неуверен в себе, что скоро стал посмешищем всего класса. Мне было невыносимо тяжело находиться в школе. Но отец опять уехал в экспедицию, а мать ничего не понимала в таких сложных вопросах.

Учитель по истории предложил моей матери перевести меня в другую школу. Но я решил не сдаваться. Так началось мое сопротивление. Приходя из школы, я делал зарядку и пел любимою песенку из кинофильма «Дети капитана Гранта»:

Капитан, капитан, улыбнитесь!

Ведь улыбка – это флаг корабля.

Капитан, капитан, подтянитесь!

Только смелым покоряются моря.

С этой песней я успешно закончил восьмой и девятый классы. Песня была замечательная. Но первое время я находился в таком подавленном состоянии, что не мог спеть эту песню так же весело, как спел ее знаменитый артист Николай Черкасов. Но в девятом классе я запел ее должным образом. И хотя у меня начал меняться голос, был я на подъеме. В десятом классе я организовал вечер английского языка. А дома продолжал петь эту песню. Мне не давала покоя мысль, что Анатолий Породин, которого я старался не замечать в школе (он учился со мной в одном классе), превратился в нагловатого самоуверенного парня, не дававшего прохода нашим девчонкам. Он был, пожалуй, лидером в нашем десятом «А», но я не пресмыкался перед ним. Я считал себя нравственно выше и чище его. И, чтобы чувствовать себя увереннее, добился разрешения у директора школы на одну вольность: я начал бегать на переменах вокруг школы. Бегал я в любую погоду: зимой и осенью, в дождь и в метель. А на заднем дворе, где постоянно была открыта для меня дверь, делал зарядку. Так я победил свою неуверенность. Это была красивая борьба за лидерство, высокую нравственность и совершенство. И мне казалось, что я выиграл эту битву.

Но после выпускного бала я не пошел со всеми встречать белые ночи, настолько невыносимо больно мне было находиться среди моих одноклассников. Возле нашей парадной я встретился с отцом. Он, видимо, ждал меня. Увидев слезы на моих глазах, он все понял.

– А что, сынок, пойдем вдвоем встречать белые ночи, – тепло сказал отец, и я до сих пор благодарен ему за эти слова. Мы шли по семнадцатой линии, а отец с увлечением рассказывал об удивительных приключениях, которые произошли с ним за долгие годы работы в экспедициях. Дошли мы до моста «Лейтенанта Шмидта» и дальше пошли по набережной в сторону университета.

Я тогда еще не думал, что проклятие отца продолжало действовать и сводило на нет все мои успешные начинания. А потом я поступил в Технический университет и отучился первый курс на одни пятерки. Но на втором курсе ко мне опять вернулась неуверенность. И тогда я, наконец, понял, что забытая фраза отца: «Ты сойдешь с ума, если будешь заниматься этой дурной привычкой» – продолжала действовать. Я давно уже не занимался онанизмом. И с годами превратился в «проклятого ангела», которого держала за горло сказанная самым любимым человеком на свете зловещая фраза.

С такими мыслями я перестал посещать университет. Мои товарищи по курсу: Юра Пых, Леня Петухов и Лева Цвик продолжали стремительно развиваться. Им было не до меня. Рядом с ними я казался сам себе бездарной серой мышью.

Теперь, анализируя причину сверления в голове, я подумал: не в этом ли прошлом ключ к раскрытию моей тайны? Я определенно был проклят. Проклятие задержало мое развитие. И когда я полюбил Верочку Клюге и затем лишился девственности, началось столь стремительное мое развитие, что оно сопровождалось яростным, неудержимым сверлением в голове. Я теперь знаю, что оно породило спор с самим собой. К сожалению, мне пришлось спорить с пятилетним ребенком – именно такой несовершенной народилась моя душа. Но такой убогий диалог не испугал меня. Я был молод, вынослив и терпелив. Эти замечательные качества помогли мне достичь небывалого совершенства. А вершиной этого совершенства стало познание Матрицы.

Глава седьмая

Первый круг ада

С одобрения матери и Верочкиных родителей я перебрался жить на Торжковскую. Родители моей жены после прощального застолья отправились жить на Школьную улицу, подарив дочери двухкомнатную квартиру. Сейчас это прозвучало бы примерно так: подарили «хрущевку», на пятом этаже, без лифта. Но по тем временам это было очень благородно и престижно. И зажили мы, что называется, душа в душу.

Я держался молодцом и первый круг Ада переносил с улыбкой. Мне было плохо и день ото дня становилось все тяжелее. Но я умел хорошо держать удар. Этому я научился с детских лет, работая над собой с большим рвением.

Теперь я жил ради нашей любви. Я должен был помочь Верочке закончить институт. Она слабо усваивала теорию, совсем не умела чертить, и мне приходилось объяснять ей пройденный материал. Когда она приходила вечером домой, я, казалось, забывал о своих невзгодах.

За три месяца непрерывной работы над собой я многого добился. Моя внутренняя речь стала увереннее, и задача «Да – Нет» доставляла истинное наслаждение. С каждым днем я по маленькому шажочку продвигался вперед, но продвигался неумолимо. И наступил день, когда моя детская душа превзошла самое себя, засыпав меня бесчисленными вопросами. Так в далеком и радужном детстве я, наверно, засыпал вопросами свою мать. Ощущение этой удачи наполнило мои глаза светом.

Возможно, содержание этих страниц не было бы столь притягательным для моих почитателей, если бы не логическая цепочка, приведшая меня к познанию Матрицы. Что мною двигало в то мгновение? Желание превзойти подвиг Алексея Мересьева? Но вряд ли я мог стать таким же всенародно любимым героем, оставаясь в тени. Да, мною двигало неиссякаемое стремление к познанию – вот вечный огонь души, в котором рождаются, куются и закаляются истинные герои нашего времени. Они всегда притягательны своей былинной отвагой и непредсказуемостью. Я был интеллектуалом. И много лет стремился к совершенству своей души. На таком высоком уровне до меня еще никто не работал. Но я был молод и полон сил – поэтому мне было необходимо как можно быстрее разобраться со своим недугом. Ночами, после того, как Верочка засыпала в моих объятиях, я начинал заниматься аутотренингом.

Я осторожно освобождался из объятий жены и шел на цыпочках в другую комнату, где ложился на софу. Я расставлял руки и ноги, чтобы они не соприкасались друг с другом, и начинал повторять: «Я могу почувствовать тяжесть в руках и ногах и холод во лбу, но могу не ощутить этого, потому что это не самогипноз, а результат наивысшей саморегуляции организма. В моей груди горит совершенное сердце. Оно сжигает неуверенность, страх, тупость, скованность, и я чувствую себя молодым, здоровым и добрым. А теперь я поработаю над своими эмоциями!

– Я – добрый?

– Добрый!

– Да или нет?

– Да.

– Это правда?

– Правда!

– Я – смелый?

– Смелый.

– Да или нет?

– Да!

Я продолжал этот диалог в течение часа. И если ответ был вялый и неэмоциональный, я задавал вопросы все настойчивее и азартнее, и ответы становились живыми и быстрыми, как я того хотел. В этих мысленных диалогах еще не было ни вертикальной колебательной системы на корне языка, ни горизонтальной колебательной системы на корне и кончике языка. Это открытие придет ко мне позднее. Но уже сейчас я довольно успешно работал над своими эмоциями. Иногда после таких изматывающих сеансов я засыпал на софе. Но просыпался всегда раньше моей любимой и спешил лечь рядом с ней, чтобы она не раскрыла мой секрет.

А однажды мне приснился всадник на белом коне. Позади всадника сидел маленький мальчик. Я шел впереди всадника босиком, но всадник никак не мог меня догнать. Я видел перед собой степь и дорогу. Дорога рассекала степь на две половины: одна была светлая, другая – темная. Я очень этому удивился и спросил всадника, что сие означает. И ответил мне всадник, что левая сторона оттого светла, что осенена она благими деяниями моего отца, а правая сторона оттого темна, что по материнской линии мужчины крепко пили, и моя мать никак не может отмолить этот грех. А младенец, сидящий за всадником, принадлежит мне по праву. Но заговорит младенец, когда я произнесу имя Бога между корнем и концом того, что ничего не скажет, коли молчит. Сказав эти слова, всадник вместе с младенцем исчезли. Остался я один на дороге, разделившей темное и светлое начало точно на две половины.

Я как-то сразу пробудился ото сна. И начал сон разгадывать. Младенец – это определенно душа ребенка, которая живет во мне. А что такое, имеющее корень и кончик? Он ничего сказать не сможет, коли молчит. Язык имеет корень и кончик. И чтобы младенец заговорил, надо произнести имя Бога между корнем и кончиком языка. Я вспомнил незамысловатую молитву: «Господи, славься Имя Твое, славься Царствие Твое. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу!»

Я прочитал молитву несколько раз, но душа младенца – моя душа, молчала. Неужели я что-то не так делал. А ведь я подошел совсем близко к разгадке горизонтальной колебательной системы…

Резниченко стал моим кумиром. Я мало с ним разговаривал, почти не общался, но чувствовал его благотворное влияние постоянно. Владимир Яковлевич умел, как никто другой, пользуясь длинной логарифмической линейкой, находить оптимальный вариант проточной части газотурбинной установки. Когда наши расчетчики обсчитывали его вариант, редко что менялось в конструкции. Я так ему завидовал, словно он пользовался современным ноутбуком, а не примитивным вычислительным инструментом.

Незаметно пролетело капризное лето с теплыми июльскими ночами. После чего началась бесконечная полоса дождей. Я любил дожди, особенно с утра. Под звонкий стук дождевых капель легко дышалось и думалось. Иногда я писал стихи. Но очень скоро чертежи стали моими стихами, поэмами и балладами.

Обойма с направляющими аппаратами уже не казалась мне огромной грудой металла. Наоборот, я увидел в ней блеск полированных лопаток и совершенство линий. Мне нравилось ходить по цехам и наблюдать, как сиреневая стружка выбегала живой из-под резца и вилась длиной змейкой возле станка. А время летело быстро. Я выпустил обойму с направляющими аппаратами, а затем много других чертежей. На меня обратил внимание главный конструктор. Это произошло, наверно, потому, что я любил вкалывать.

За многие месяцы работы над собой я совершил настоящий гражданский подвиг. Начал с Божественного сверления, обрушившегося на мою голову. С рождения капризной детской души, отвечающей на вопросы робко, нараспев или не отвечающей вовсе. Выдержать этот тяжкий крест Господень мог только человек верующий. И вера в Бога помогала мне одолевать страдания. Мысль о несовершенстве исчезла с повестки дня. Появилось ликование в душе вместе с ощущением грандиозной победы.

«Я совершил великий подвиг, – радостно думал я, – Мне удалось заставить мозг работать на пределе своих возможностей. И если я смог это сделать раз, то смогу повторить многократно, пока не пройду все девять кругов Ада».

И вдруг я почувствовал сильную головную боль. Я невольно закрыл глаза и увидел перед своим внутренним взором дивного царя Соломона, его великолепный дворец и высокую мраморную лестницу, ведущую в его покои. Однажды я уже видел эту высокую лестницу. Но тогда головная боль не позволила мне вступить в диспут с иудейским царем. Теперь я не мог отступить, не имел права. Преодолевая боль, я начал подниматься по мраморной лестнице. Царь Соломон ожидал меня, восседая на троне. Но на этот раз ощущение уверенности явилось ко мне взамен боли. Я мысленно заговорил сам с собой, и моя несгибаемая душа отвечала мужественным голосом. Мне необходимо было утвердиться на этом желанном уровне. Но я уже летел как на крыльях по лабиринту. Как и обещал Вельзенд, гигантский Минотавр с телом война и головой быка предстал передо мной. Мы начали кружить по кругу, изучая друг друга. Впереди была кровавая битва – одного из нас заберет смерть. Но не было страха в глазах моих, потому что весь я лучился мужеством и отвагой.

И дрогнул Минотавр, отведя в сторону темные, горящие ненавистью глаза. Удар моего тяжелого кулака обрушился на него, затем еще и еще раз. Минотавр зашатался под моим неудержимым натиском и рухнул на колени. Казалось, что поединок шел к своему удачному завершению. Но неожиданно Минотавр пришел в себя и обратился в бегство. Я невозмутимо направился следом, потому что никто лучше меня не знал секрета лабиринта. Я бесстрашно преследовал Минотавра, пока не оказался с ним в тупике.

В самом конце тупика из стены торчал светящийся обоюдоострый меч с крестообразной рукоятью. Чудище первым приблизилось к мечу и попыталось завладеть им. Оно со всей неистовой силой вцепилось в рукоять меча, но не смогло даже слегка пошевелить его. Обессилев, оно отступило и в страхе прижалось к стене. И тогда я подошел к освещенному мечу. Внимательно осмотрев крестообразную рукоять меча, я узнал его. Это был меч Кольвера, моего побратима, с которым я еще встречусь на этих страницах. Владеть этим мечом мог только Кольвер и я, его воплощение в настоящем. Осенив себя крестом, я произнес заветные слова: «Без нужды не подниму, без славы не сложу!» Не спуская глаз с Минотавра, я сильным рывком выдернул меч из каменного плена и несколько раз рассек со свистом воздух. Минотавр был обречен…

И вдруг Минотавр издал торжествующий грозный рев. Рогатая голова его начала медленно поворачиваться. И когда она совершила полный оборот, вместо бычьей головы передо мной предстало искаженное злой судорогой лицо господина Вельзенда. Это была бессмертная маска мага, которую он надел на голову Минотавра.

– Ты почти одолел Минотавра, – зловеще заговорила маска. – Но теперь ты не сможешь отсечь эту голову, потому что я бессмертен. – И вместе с этими словами направленный пучок яркого света низвергся на меня из Кристалла, которым все еще владел грозный волшебник. Минотавр исчез. Я остался один в кромешной тьме, лишенный завораживающей силы разума. И, значит, первый круг Ада был пройден. Теперь мне следовало начинать все с нуля. Но для того, чтобы выбраться из лабиринта, мне не нужна была спасительная нить Ариадны. Верочкина любовь заменила ее. Нас теперь было тоже двое. И Вельзенду приходилось бороться не только со мной, но и с чистой и светлой любовью Верочки Клюге, оберегавшей меня от неминуемой гибели.

Когда я пришел в себя, то все еще сидел за кульманом. В большом зале, где я работал, было душно. Пахло жасмином, свежим ватманом и бумажной пылью. Все время ломался карандаш. Я его точил, но он тут же ломался. Следовало взять себя в руки.

Швырнув огрызок карандаша в корзину для мусора, я пошел за новым карандашом, думая о Минотавре скептически. «Не так страшен черт, как его малюют», – сказал я себе.

Завхоз, коренастый и рыжий, с хитрым грубо сколоченным лицом на короткой шее, выдал мне твердый карандаш и скрылся за стеллажами. Бывший моряк напоминал боцмана с Летучего Голландца, потому что исчез, словно призрак, оставив в моих руках то, чем было невозможно работать, не свирепея от собственного бессилия. Но я уже взял себя в руки, потому что пришел к выводу, что в душе каждого живет свой маленький злобный Минотавр.

Какое счастье, что во мне жила душа ребенка! Она переродила и воскресила меня. Я спорю с ней, соглашаюсь, терплю. Пусть душа моя спит крепким сном бойца, обессилевшего после успешной атаки. Я готов оберегать этот сон, будучи уверенным, что за ним последует спор с самим собой и бесконечное решение задачи «Да – Нет».

И пусть я низвергнут с олимпа, на котором мечтал провести диспут с самим царем Соломоном. Мне надо быть очень осторожным, чтобы не выдать себя. При этом я должен быть тверд, добр и весел – такая маскировка меня устраивала.

Итак, только что я прошел первый круг Ада. У меня ушло на него полтора года! На второй круг Ада я потрачу времени гораздо меньше, потому что знаю, что надо делать. Это во-первых… А во-вторых, меня очень боится Минотавр.

Глава восьмая

Сергей Иванович Верендягин

Я начал второй круг Ада. Моя душа вновь лишилась эмоций и стала вялой. Вместо внутреннего блестящего диалога и спора с самим собой меня охватило гробовое молчание. Поэтому как специалист я мало что стоил. Меня поддерживала на плаву необыкновенная выносливость и железная воля. Да, потери интеллекта были значительные, но и в этом обличье жить можно было. Я вновь был готов к борьбе. Верочке я не мог сказать ничего о своем тяжелом недуге. К счастью, на работе не заметили во мне никаких изменений в худшую сторону. Для меня было главным сохранить свое лицо. Лицо способного молодого специалиста. А так как я был замкнутым, малоразговорчивым и держался с самого своего появления в К.Б. газовых турбин независимо, то сумел сохранить добрые отношения в коллективе.

Я полюбил свою новую работу. В ней оказалось столько эмоциональных оттенков, что анализировать проточную часть компрессора было удивительной и в какой-то степени поэтической задачей. На любой, даже очень простенький вопрос можно было ответить самому себе с некоторым оттенком мудрости, утонченности, иронии или со злым сарказмом. Все зависело от моих эмоций. И если я об этом пишу, то значит, моя работа и преданная любовь Верочки Клюге вновь помогли мне подняться. Опять не было игры в поддавки, когда одна сторона заведомо сильнее. В такие минуты я до кончиков ногтей чувствовал, как велик и эмоционален был Моцарт, как бесподобен был Гете и как неподражаем был Ломоносов.

То, что я выпустил в срок обойму с направляющими аппаратами, принесло мне огромное удовлетворение и стало заметным явлением в коллективе. Нечеловеческая усталость не отпускала и давила невыносимым грузом на плечи. Но меня постоянно бросали в прорыв. Теперь, если где-то что-то не получалось, вызывали меня и просили помочь. От интересной работы я никогда не отказывался, считая, что только так я мог развить свои мозги, которые отказывались работать. И, несмотря на свой недуг, я с этим справлялся.

Мне была необходима медицинская консультация хорошего специалиста. И я знал, к кому обратиться. Я взял отгул и поехал в клинику неврозов имени Ивана Павлова, где работал знаменитый врач, Сергей Иванович Верендягин.

Доехав на трамвае до Финляндского вокзала, я спустился в метро и за полчала добрался до станции Василеостровская. Дальше я пошел пешком по пятнадцатой линии в сторону набережной, где, перейдя Большой проспект, и обнаружил эту клинику. Дорогу сюда я не забыл, хотя не был здесь много лет. Первым делом я обратился в справочное окошко за номерком к Верендягину.

– Верендягин не принимает, – вежливо ответила мне пожилая медсестра.

– А когда к нему можно попасть? – с надеждой спросил я.

– Молодой человек, подойдите ко мне, – терпеливо сказала медсестра. Я подошел к ней. Женщина пристально посмотрела на меня и добавила:

– Вы знаете, Верендягин здесь больше не работает.

– Но мне надо обязательно его увидеть! – настойчиво сказал я.

– Это не возможно. Он умер.

Ее слова так потрясли меня, что несколько мгновений я не мог вымолвить ни слова.

– Вы у него лечились? – с участием спросила женщина.

– Да, – лаконично ответил я.

– Хотите, я вам дам номерок к другому врачу?

– Нет, спасибо, – поблагодарил я ее и вышел на улицу.

Сергей Иванович Верендягин снял с меня отцовское проклятие. Я хорошо помнил, как пришел в клинику неврозов семь лет тому назад. Мне очень повезло в тот день. В коридоре я увидел длинную очередь пациентов, жаждущих попасть на прием. Тут дверь, за которой заседала приемная комиссия, распахнулась, и в коридор вышел невысокий мужчина в белом халате. Его русые волосы были зачесаны назад, открывая широкий благородный лоб. Внимательные глаза его смотрели на меня насквозь – ну не глаза, а черные буравчики.

– А вы зря стоите, молодой человек, – обратился он ко мне.

– Почему зря? – промолвил я, от смущения краснея.

– Вы только посмотрите, какая очередь, а место на сегодня всего одно, – пояснил врач.

– Вы зна-ете, м-мне очень нужно… – ни с того, ни с сего я начал заикаться от волнения.

– Что у вас, говорите яснее, – положив мне на плечо руку, сказал знаменитый врач.

– Если вы не примите меня сегодня, я не знаю, что я с собой сделаю!

– Даже так. Тогда пойдем со мной, расскажешь мне свою историю. – Доктор повел меня мимо возмущенной очереди, и, закрыв за собой дверь приемной комиссии, представил меня на суд очень важных врачей. Настолько важных, что лица их я разглядеть не сумел. Они расплывались передо мной, как в тумане.

– А теперь расскажи нам свою историю, – попросил Верендягин.

– Вы знаете, меня проклял отец, – со слезами на глазах начал рассказывать я. – Это проклятие действует до сих пор. Я не знаю, что со мной происходит. Я стал бояться людей.

– И давно отец тебя проклял? – оживленно спросил Сергей Иванович. Мне показалось, что он был здесь самым главным.

– Когда я закончил шестой класс.

– И ты столько лет не замечал этого?

– Я с этим боролся.

– Как боролся?

– По-разному. Бегал вокруг школы, обливался холодной водой, закалял свою волю и пел песню из кинофильма «Дети капитана Гранта».

– И много страдал?

– Очень! Лишь теперь я понял, что с этим проклятием бороться бессмысленно, – горько промолвил я, и долго сдерживаемые слезы потекли ручьями из моих глаз.

– Меня зовут Сергей Иванович. Я берусь тебя вылечить. Ты видел, сколько народу набралось на запись, а я отдаю тебе единственное место без всякой записи. Счастливчик! Я собирался поблагодарить Сергея Ивановича. Но он неожиданно спросил:

– Ты занимался в детстве онанизмом?

– Да, в шестом и седьмом классе.

– Именно за это тебя отец проклял?

– Он сказал, что если буду заниматься этой дурной привычкой, то сойду с ума.

– Теперь мне все понятно! – улыбнулся знаменитый доктор. Сквозь слезы поблагодарил я Сергея Ивановича и выскочил в гудящий от возмущения коридор. Глядя на мое счастливое лицо, больные готовы были растерзать меня на месте. К счастью, молоденькая медсестра сразу же подошла ко мне и повела в приемный покой, где меня раздели, искупали в ослепительно белой ванной и отвели на второе отделение. Там полная симпатичная женщина завела на меня медицинскую карту и поместила в отдельную палату.

В небольшой, хорошо проветриваемой комнате стояла всего одна кровать. Солнце весело заглядывало в окно, отражаясь от белого глянцевого подоконника, овального зеркала и экрана цветного телевизора, стоящего в углу. Не палата, а сказка. Только я подумал об этом, как молоденькая медсестра с длинными ножками и округлой точеной фигурой вкатила в палату сервировочный столик с обедом.

– Сегодня на обед куриный бульон, эскалоп с жареной картошкой и компот, – прочитала она меню. Мне захотелось подойти к девушке и обнять ее – настолько она была сердечная и красивая. Я еле удержался от этого искушения и принялся за обед.

– Вам повезло. Вы попали в очень хорошие руки, – нежно сказала девушка. И, заметив мой изумленный взгляд, воскликнула: «Неужели вы ничего не знаете? Вами же занимается сам Верендягин! Это очень большая умница. Он уже столько людей избавил от тайных недугов. И вас тоже запросто вылечит. – Девушка улыбнулась мне и, показав грациозным движением свои округлые бедра, обтянутые короткой юбкой, скрылась за дверью.

А примерно через час, она пришла за мной и повела по длинному коридору в кабинет Сергея Ивановича. Я шел за ней и не мог глаз отвести от ее узкой талии и стройных ножек. С такой фигурой она вполне могла претендовать на звание «Мисс пятнадцатая линия».

Когда я вошел в кабинет врача, Сергей Иванович что-то быстро писал в истории болезни. Я сел на краешек стула и стал терпеливо ждать, когда врач освободится.

– Итак, вас проклял отец, – живо заговорил Верендягин, глядя на меня спокойными глазами. – Меня в жизни проклинали тысячу раз и ничего, живу себе на славу и других спасаю.

– Это совсем другое дело. Меня проклял отец, когда я был еще ребенком. Этаким несмышленышем.

– Вы помните, как вас проклял отец?

– Конечно, помню. Он подошел ко мне и сказал, что, если я не брошу эту дурную привычку, то сойду с ума. А я не смог без его помощи бросить. Лишь потом, когда проклятие стояло перед моими глазами, я больше не мог этим заниматься.

– Значит, ты – проклятый ангел, – рассмеялся Верендягин.

– Выходит, так. А вы меня точно вылечите?

– Конечно, вылечу.

– Гипнозом лечить будете?

– Самое лучшее лекарство от всех болезней доброе слово.

– Какое слово?

– Самое обыкновенное слово. Так считал Иван Павлов.

– С вами так хорошо разговаривать.

– Ты мне только зубы не заговаривай.

– Хорошо не буду. Я вас внимательно слушаю.

– Ты говорил с отцом по поводу своего проклятия?

– Да, говорил.

– И что он тебе сказал? – Сергей Иванович незаметно перешел в обращении ко мне на «Ты», и мне это понравилось. Я почувствовал, что у нас началась очень доверительная беседа.

– Сказал, что не хотел мне зла и очень меня любит.

– А что я тебе говорил? Это проклятие не имеет силы!

– Как это не имеет силы, если я страдаю?

– Потому, что отец не хотел тебе зла. И еще потому, что очень тебя любит.

– Вы полагаете, что на самом деле я совершенно здоров? – начал я постигать тончайший смысл этого изощренного разговора.

– Конечно, здоров. Здоров, как бык. У тебя просто хронический невроз, вызванный тем, что ты столько лет держал все в себе. Если бы раньше пришел ко мне, так долго не мучился.

– Вы очень умный человек! – восхищенно заметил я.

– Я уже двадцать лет занимаюсь такими великими мучениками, как ты, – откровенно признался Верендягин. – А теперь разденься. Я хочу тебя осмотреть.

Я разделся до трусов. Но Сергей Иванович попросил меня снять трусы и лечь на кушетку. Он внимательно осмотрел мой девственный пенис и понял, что я ему не соврал. Я действительно был проклятым ангелом. Затем он потрогал пальцами мой живот, послушал легкие и работу сердца и велел одеваться.

– Никаких болезней я у тебя не нашел, – уверенно сказал Верендягин.

– А как же проклятие?

– А вот так, милый! Ты совершенно здоров. – Я вышел из кабинета врача, полный странных впечатлений. Идя по длинному коридору, я все время повторял слова Сергея Ивановича: «Здоров, здоров! Совершенно здоров!»

Пружинистой походкой вошел я в свою палату. Лег на байковое одеяло и весело рассмеялся. Мне очень повезло, что я встретился с Верендягиным. Теперь я не сомневался или почти не сомневался, что он меня вылечит.

Глава девятая

Сергей Иванович Верендягин

(продолжение)

На другой день, сразу после завтрака, меня вновь пригласили в кабинет Сергея Ивановича. Врач сидел за столом и что-то быстро писал, затем ловким движением руки вытащил самую тоненькую историю болезни. Мне было интересно, что он написал в ней обо мне. Я хотел знать, как можно больше об этом знаменитом враче. Закончив писать, Верендягин положил шариковую ручку в карман белого халата и тепло взглянул на меня.

– Как вы себя чувствуете? – живо спросил он. Что я мог ему ответить, проведя в клинике неврозов всего один день. Мне казалось, что злые чары надо мной развеялись. Но определенно почувствовать себя здоровым не мог: слишком свежи были еще душевные раны.

– Даже не знаю, как вам ответить, – сказал я дипломатично.

– Вижу, что сомневаешься в эффекте воздействия слова, – усмехнулся Сергей Иванович. Знаменитый врач говорил со мной так откровенно, как ни разу в жизни я не говорил со своим отцом. И достаточно было обыкновенного доброго слова, чтобы наступило мое полное исцеление. По мнению Сергея Ивановича, я должен был очень скоро почувствовать на себе поразительный эффект воздействия слова. Да, слово калечит души детей. Но именно слово является лучшим лекарством от всех болезней.

– Я действительно от ваших слов начинаю себя хорошо чувствовать, – восхищенно признался я. И все-таки в глубине души мне не верилось, что слово может исцелить меня.

– Ты заболел оттого, что в твоем подсознании засели ложные мысли. Именно они мешают тебе обрести уверенность. Я тщательно осмотрел тебя и не нашел никаких отклонений от нормы. Попробуй дать волю своей фантазии, и у тебя вырастут крылья.

– Мне хочется многого добиться в жизни. Стать известным писателем.

– Ты еще очень молод и можешь добиться всего, чего пожелаешь. Даже великие умы попадались на эту удочку, на которую ты попался.

– А еще я верю, что решу сложнейшую задачу.

– Какую задачу? – насторожился доктор.

– Задачу о лабиринте. Мне хочется узнать, что находится на самом верху?

– А по-моему, эта задача уже решена Чарлзом Дарвином: на вершине эволюции стоит человек.

– У меня задача о стремлении к совершенству. Человек, прошедший через лабиринт, станет самым совершенным на свете.

– А не проще ли все это выкинуть из головы, – сказал мне Сергей Иванович. – Живи, как все. Доведется прославить свое имя – хорошо. Не доведется – тоже неплохо. Главное в жизни – быть хорошим специалистом. – Врач все так доходчиво мне объяснил, что после разговора с ним, я почувствовал себя талантливым и смелым. Уже тогда, в девятнадцать лет, я думал о сложнейшей задаче лабиринта, которую мне предстояло решить в будущем. Что это было – гениальная интуиция или предначертание судьбы? Или я был избран Богом для познания Матрицы общения с тем, чтобы передать ее людям?

Улыбаясь, я шел по коридору. Мне захотелось, как можно быстрее поверить в себя, набраться сил, чтобы немедленно приступить к учебе, и еще захотелось съесть обыкновенную университетскую булочку.

Я настолько быстро пришел в себя, что решил позвонить матери. Трубку снял отец. Он наговорил мне столько приятных слов, которых так не хватало в детстве. Я прислушивался к его голосу и радовался за него. А отец все говорил и говорил, не давая вставить в разговор ни слова.

– Ты должен понять, что я очень люблю тебя и никогда не желал тебе зла. Ты мне веришь, сынок?

– Да, папа, очень даже верю.

– Прости меня за все свои переживания, если можешь.

– Я давно тебя простил, папа.

– У тебя было всегда доброе сердце, сынок, – сказал на прощание отец и повесил трубку.

С каждым днем во мне появлялось что-то новое. Я чувствовал, что опять становлюсь цельной натурой, а откровенные беседы с Верендягиным приближали меня к долгожданной победе.

Я думал, что Сергей Иванович не может быть жестоким. Эта черта совсем не вязалась с его гуманистическим мировоззрением. Но настал день, когда я узнал другого Сергея Ивановича. Узнал, что если потребуется, он мог поступить жестоко по отношению к больному (если был твердо уверен, что его пациенту от этого станет лучше). Но такова была мудрая методика Верендягина.

Глава десятая

Лева Цвик

Меня пригласили в кабинет Верендягина неожиданно. В тот день мы не договаривались о встрече. Но эта новость меня скорее обрадовала, чем огорчила.

Сергей Иванович взглянул на меня, улыбнулся и расстегнул верхнюю пуговку на белоснежном халате. И тут он задал вопрос, который я давно ожидал от него услышать. Перед каждой встречей с Верендягиным я мысленно готовился к этому вопросу, но, когда он прозвучал, растерялся.

– Тебе не кажется больше, что кто-то преследует тебя? – шутливо поинтересовался Сергей Иванович и угодил в яблочко.

– Нет, не кажется, – нервно рассмеялся я. Как ни старался, я не смог скрыть своего замешательства.

– Вот и замечательно! – Врач явно не ожидал от меня такой эмоциональной реакции, тем не менее, решил, что его юный пациент достаточно окреп, чтобы выдержать это испытание на прочность.

– Но для меня тут нет ничего отличного, – живо промолвил я, – Я тоже совсем недавно боялся людей!

– Например, кого ты боялся? – невозмутимо спросил врач.

– Леву Цвика!

– У тебя был обыкновенный невроз.

– Но это такая зыбкая грань. Мне кажется, что я схожу с ума.

– Ничего плохого с тобой не случится, поверь моему опыту. Ты станешь только сильнее. – Сергей Иванович обнял меня за плечи, приблизив свои удивительно ясные и доброжелательные глаза. И я обратил внимание на необычную подвижность его зрачков – они сияли фосфористым блеском.

Не сказав больше ни слова, Верендягин повел меня по коридору. Мы быстро дошли до лестницы и спустились по ней в подвал. Определенно, я уже видел эти ярко разукрашенные стены. Со звездами и луной. И тут я вспомнил, что из приемного покоя меня провели через этот подвал, и по лестнице я поднялся наверх. Движение по лестнице вверх мне показалось тогда очень занимательным, словно я уже видел этот подвал с нарисованными звездами и луной, двигаясь в лабиринте. Я удивился, что в лабиринте не было Минотавра. В данный момент он бы одержал надо мною легкую победу. Но таковы были правила игры, предложенные господином Вельзендом. Минотавр появлялся только тогда, когда я достигал вершины совершенства.

У стены стояла скамейка. На ней сидел молодой человек. Он встал при моем приближении. Приглядевшись, я узнал Леву Цвика. Я ожидал увидеть кого угодно, но только не его. Но Лева Цвик был менее опасен, чем грозный Минотавр. Я очень обрадовался своей реакции – его я больше не боялся. В следующее мгновение на моем лице родилась счастливая улыбка: уверенной походкой я подошел к Леве Цвику и крепко стиснул его руку.

– Как вам живется на воле? – живо спросил я.

– У нас все нормально. Вот экзамены сдаем, – бодро ответил Цвик.

– И, тем не менее, ты выкроил время для нашей встречи. Я бы сказал незабываемой встречи.

– Почему незабываемой? – усмехнулся Цвик.

– Потому что я стал другим человеком. Ты видел этого врача? Это – гений!

– Но лучше с этим гением больше не встречаться.

– Помнишь, как мы пили шампанское за свободу слова!

– После чего мы стали друзьями. Леня Петухов, Юра Пых, ты и я.

– Ты говоришь в прошедшем времени. Сдаваться я не собираюсь.

– А я думал, что ты возьмешь академический отпуск.

– Ребята знают, почему я здесь?

– Леня Петухов знает. Он предлагает тебе свою помощь.

– Фантастика! И ты веришь, что мне удастся наверстать упущенное?

– Конечно, верю, – убежденно произнес Лева Цвик, скорее, для того, чтобы подбодрить меня в эту минуту. Собственно, если выздоровление пойдет такими стремительными темпами, ничто не может помешать мне сдать пропущенные экзамены. Эта мысль захватила меня настолько, что я перестал чувствовать себя скованно. И тут Лева достал из новенького дипломата толстую книгу в синем глянцевом переплете и протянул ее мне.

– Что это? – с восхищением спросил я, разглядывая дорогую книгу. То была книга Жана Эффеля «Сотворение мира» с его изумительными рисунками.

– На память о нашей встрече, – лукаво улыбнулся Цвик.

– Совсем, как в старые добрые времена, – звонко рассмеялся я. Мы еще долго непринужденно говорили с Левой, и я не чувствовал больше над собой его превосходства. Я перестал быть серой мышью, став талантливым и обаятельным молодым человеком. Когда Сергей Иванович зашел за мной, ему было, чему порадоваться за своего пациента.

Очутившись в своей палате, я первым делом раскрыл подаренную книгу. На титульном листе было написано ровным мальчишеским почерком: «Виктору просто так. Лева».

Я несколько раз перечитал эту надпись, и слезы радости полились из моих глаз. Уткнувшись в подушку, я беззвучно заплакал. Я не думал, что Лева Цвик и Леня Петухов отнесутся ко мне с таким дружеским участием. Успокоившись, я попытался разобраться в своих эмоциях.

Определенно, Верендягин сыграл со мной жестокую шутку, рассказав байку о душевнобольных. Да, я получил жесточайший удар по своей психике. Но затем произошло то, что и должно было произойти с молодым крепким организмом. Мое сознание справилось с наплывом новой информации. Благодаря чему Сергей Иванович всего за одну минуту сделал меня совершенно здоровым человеком.

Находясь в приподнятом настроении, я не думал, что его методика может мне когда-нибудь пригодиться. Но на всякий случай ее запомнил. А на другой день Верендягин выписал меня из клиники, обняв на прощание.

Я вышел на пятнадцатую линию в ясный морозный день и, не торопясь, направился домой. Я не знал, что меня ждет в потемках лабиринта, именуемым жизнью. Но то, что сделал для меня Сергей Иванович, буду помнить до конца дней.

И вот его не стало. А мне было необходимо увидеться с ним.

Происходящее со мной, я не считал болезнью. Я успешно прошел первый круг Ада. Сил и веры в себя у меня было предостаточно. Я знал, что надо делать и как вести себя дальше. Меня окрыляла любовь настоящей женщины, делающая меня непобедимым. Поэтому я решил не посвящать Верочку Клюге в свои проблемы. Но то ли писательский зуд проснулся во мне, или это был зов предков, среди которых было много писателей, поэтов и ученых, – оставшись без мудрой поддержки Сергея Ивановича, я решил коротко записывать свои интересные мысли в ежедневник. Так я начал вести дневник, не думая, что его могут прочитать Верочкины родители.

Глава одиннадцатая

Дневник

Давно это было. Ценные записи того периода, как и сам дневник, были утеряны или сохранились лишь короткими отрывками. Поэтому точных дат я ставить не буду.

Итак, сегодня ночью произошло мое любовное свидание с Верочкой Клюге.

А утром, точнее в двенадцать часов дня в моей голове началось сильное сверление, результатом которого было рождение моего «Я» с голосом пятилетнего ребенка. Так впервые в жизни у меня появился спор с самим собой. Но этот внутренний диалог неустойчив, мое «Я» отвечает на вопросы растянуто, нараспев или, ссылаясь на усталость, надолго замолкает.

У этой проблемы есть свои плюсы и минусы. Но то, что в моем сознании появился спор с самим собой, огромная удача. Теперь, работая над собой, я могу стремительно развиваться. После свадьбы я решил ничего не говорить Верочке о своем недуге. Занялся опять аутотренингом. Иногда у меня получаются живые и эмоциональные споры с самим собой. В такие минуты я необыкновенно счастлив. Но чаще мое «Я» вялое и безжизненное. Я не сдаюсь.

На заводе я принял участие в профсоюзном собрании. Мне дали сложнейший узел, но я доволен, что взял на себя повышенное соцобязательство. Мне необходимо все время решать задачу «Да – Нет», а в этой работе ее много.

Несмотря на большую усталость, я выпустил этот узел в срок, а затем еще много всевозможных чертежей. Я прошел первый круг Ада и добился, чего хотел: мое «Я» стало живым и эмоциональным. В течение недели я наслаждался своим совершенством. А потом перед моими глазами возникло странное видение, которое обладало зловещей реальностью. Я очутился в лабиринте и полетел как на крыльях. В глубине лабиринта я встретился с грозным Минотавром. Мы сражались с ним насмерть. Я начал было побеждать его. Но в наш поединок неожиданно вмешался господин Вельзенд. Именно он надел на голову Минотавра свою бессмертную маску. А затем Минотавр воспользовался Кристаллом и поразил меня в грудь направленным лучом. Этот луч разрушил мой интеллект до основания. Теперь придется начинать все сначала. Но зато я прошел первый круг Ада. Он занял у меня полтора года. Несмотря на то, что мне пришлось упасть с вершины мирозданья на самое дно, я одержал блистательную победу. И, хотя это был всего лишь Сизифов труд, меня теперь не остановить. Я знаю, что мне делать дальше.

Я опять делаю по утрам зарядку, обливаюсь холодной водой, завтракаю и иду на работу. Какое счастье, что Верочка меня любит. Ради нее я готов горы свернуть, могу часами работать над чертежами, только бы не думать о своем несовершенстве. Как Геракл, я должен был совершать свои подвиги, чтобы обрести долгожданную свободу. Для меня эта победа означала свободу духа, разума и интеллекта.

Итак, мое «Я» вновь стало вялым и лишенным эмоций. Поверьте, что спор с самим собой на таком уровне вовсе не доставляет удовольствия. Во время своих аутотренингов, я спрашиваю себя:

– Это я? – ответа нет.

– Это Я?

– Я! – добиваюсь я вялого ответа.

– Я или не Я?

– Не знаю!

– А кто знает?

– Должно быть, я.

– Я – нормальный или нет?

– Опять ты за свое?

– Но мне хочется знать!

– Нормальный.

– Так я это или нет?

– Я! – только теперь наконец прорезается живой ответ.

Мне приходится постоянно вытягивать из себя живой, эмоциональный ответ. Моему упорству и терпению можно позавидовать. Но раз господин Вельзенд сказал, что мне надлежит пройти девять кругов Ада, то все они когда-нибудь закончатся. Первый круг Ада был мною блестяще пройден. Он отнял у меня полтора года. Остальные круги должны быть по протяженности гораздо меньше первого. Иначе процесс станет необратимым. Мне очень хотелось сократить второй круг Ада. Я все делал для этого. Выкладывался и на работе, и дома. На работе ко мне стали относиться с уважением, потому что я постоянно брал на себя повышенные соцобязательства. Дома я помогал Верочке в учебе и по хозяйству. А по ночам изводил себя аутотренингами, добиваясь от себя эмоционального ответа.

И вот опять наступил мой эмоциональный взлет. Он продолжался целую неделю. Но до чего этот взлет был желанным. Я начал считать дни. Выходило, что второй круг Ада продолжался в течение года. Это меня, конечно, обрадовало. Ведь мне удалось значительно сократить второй круг Ада.

А потом опять началась смертельная схватка с Минотавром в лабиринте. И снова бессмертная маска мага спасла чудище от неминуемой гибели. Направленный луч из Кристалла вновь разрушил мой интеллект. Но он не разрушил мою железную волю и неодолимое стремление к победе.

Третий круг Ада я практически прошел на одном дыхании. Я не мог ни обратить внимание, что голос моего «Я» стал мужественным. Но, возмужав, мое «Я» все еще отвечало на вопросы вяло и неэмоционально. Поэтому было, над чем работать. И как положительный результат – скорое завершение третьего круга. Его я прошел за девять месяцев.

Остальные круги были пройдены еще быстрее:

Четвертый – за шесть месяцев,

Пятый – за пять месяцев,

Шестой – за четыре месяца,

Седьмой – за три месяца,

Восьмой – за два месяца,

Девятый – за один месяц.

На этом дневник завершился. Осталось добавить, что девять кругов Ада заняли у меня в общей сложности пять лет.

Глава двенадцатая

Две точки

После свадьбы я редко бывал у своих родителей. Но как-то на восьмом кругу Ада, я заехал к матери. Она была одна дома. Отец жил на даче, сестра работала в ботаническом институте, младший брат шоферил в небольшом продуктовом магазине. Мать обрадовалась моему приходу. Ее приветливость эхом отозвалась в моей душе: она породила во мне воспоминания далекого счастливого детства. Мать угостила меня чаем с малиновым вареньем. Мы поговорили о разных приятных пустяках. Случайно я заглянул в свой старый письменный стол. В нижнем ящике стола я обнаружил пожелтевшие записи, сделанные мною в девятнадцатилетнем возрасте. Один рисунок меня очень заинтересовал. На нем была нарисована человеческая голова, а на языке обведены две точки: на корне и кончике языка.

Я вспомнил, как в те дни меня очень занимала проблема лабиринта. Будучи еще мальчишкой, я твердо верил, что для того, чтобы добиться высшего совершенства, мне надо пройти через лабиринт. Я будто чувствовал, что проблемой лабиринта мне придется заниматься в будущем. И я не ошибся.

Лабиринт – холодный, призрачный, недосягаемый. Пытаясь в слепую решить эту сложнейшую задачу, я хотел знать все о лабиринте, начиная с Древнего Египта, где был сооружен печально известный лабиринт, воздвигнутый по велению жрецов, чтобы сокрыть тайное знание. В этом лабиринте находился знаменитый «Колодец лотоса». Первый раз я узнал о нем задолго до того, как изобразил на листе бумаги две точки. В этот каменный колодец замуровывали юношей, пожелавших стать жрецами Бога Ра. Каждый испытуемый, замурованный в «Колодец лотоса», должен был найти наидлиннейшую прямую, заключенную в ободе колодца, с помощью частей целого. По своей сложности эта задача соответствовала уравнению четвертой степени, решенному лишь в восемнадцатом веке.

Тайна лабиринта многим испытуемым была, конечно, не по зубам. И тогда несчастные юноши умирали от голода мучительной смертью, потому что путь к свободе шел только через верное решение этой задачи.

Этому испытанию, как я знал, был подвергнут и Сененмот – новый фаворит египетской царицы. Его восхождение на вершину власти совершалось стремительно. И по мере роста его влияния на наипрекраснейшую царицу росло и недовольство им со стороны жрецов.

И тогда жрецы решили предложить Сененмоту высокий жреческий сан. Казалось, они временно отступили. Но на самом деле жрецы решили подвергнуть фаворита испытанию «Колодцем лотоса», прекрасно понимая, что обрекают его на почти верную смерть.

Предложение верховного жреца юный фаворит воспринял радостно – ему все так легко давалось. К тому же он верил, что его возлюбленная откроет ему тайну «Колодца лотоса». Но коварные жрецы держали решение этой задачи в строжайшей тайне. Они отказались открыть загадку лабиринта даже царице. И тогда началась жесточайшая борьба замурованного знатного узника за выживание.

Сколько бессонных ночей провел Сененмот над «Колодцем лотоса», опуская в него две тростинки лотоса, разной длины. Когда же он решил эту сложнейшую задачу, жрецы были вынуждены освободить фаворита из заточения. И Сененмот соорудил впоследствии храм Хатшепсут, названный именем божественной наипрекраснейшей царицы.

Участь этого гениального зодчего очень напоминала мою. Ведь я тоже решал загадку лабиринта, проходя девять кругов Ада. И этой загадкой стали две точки, изображенные мною на листе пожелтевшей бумаги много лет назад, когда мне было всего девятнадцать лет и когда Верендягин сделал мою судьбу звездной. Глядя на эти две точки, я припомнил удивительный сон. Он приснился мне, когда я проходил первый круг Ада. В этом сне всадник на белом коне вез рядом с собой младенца. Всадник сказал мне, что «заговорит младенец не иначе, чем произнесу я имя Бога между корнем и концом того, что ничего не скажет, коли молчит». Тогда я произнес незамысловатую молитву, но младенец не заговорил. Слова же всадника на белом коне я смог расшифровать. Эти две точки находились на корне и кончике языка. И, как видно из пожелтевшего рисунка, в свои девятнадцать лет я был близок к разгадке тайны двух точек. Однако это знание было ново для меня и поэтому непонятно.

Уходя, я вспомнил о матери и расцеловал ее на прощание. Пока я ехал к Верочке Клюге на автобусе, мысль о загадке двух точек не покидала меня. У кинотеатра «Максим» я вышел. Сюда я ходил иногда смотреть кино с Верочкой. Нужный дом был недалеко. Я поднялся пешком на пятый этаж, открыл ключом дверь и вошел в квартиру. Жены еще не было. Она училась в Политехе на вечернем факультете. Я сел на софу и начал изучать свой пожелтевший рисунок, с нарисованным языком и двумя загадочными точками. И получалось, что между корнем и кончиком языка должен появиться некий разговор. А на самом деле между этими двумя точками должна родиться горизонтальная колебательная система, составленная из слов, на которые падает логическое ударение. И это будет разгадкой тайны двух точек.

А что будет происходить на корне языка? Вначале мне показалось, что ничего не будет. Но, когда я понял, что язычок мягкого неба и корень языка образуют анатомическую пару, я пришел к выводу, что на корне языка должна возникнуть вертикальная колебательная система.

Я тут же принялся собирать свой интеллект с помощью горизонтальной и вертикальной колебательных систем. С помощью двух точек я быстро поставил себя на ноги. Это было новое знание, которое мне еще предстояло постичь.

А потом я начал искать свою записную книжку. И вместо нее достал из кармана пиджака воздушный шар с нарисованным клоуном. Рваный шар оказался целым. Я повертел его из стороны в сторону: вроде бы я его не заклеивал? Странная случилась ситуация: любимый клоун смотрел, как живой, на меня. Я тут же подумал, что шарик с клоуном мне могут пригодиться. И положил его обратно в карман.

Прошел месяц. Я вновь был на подъеме, потому что научился использовать две точки для восстановления своего интеллекта. Я еще не знал, что эти две точки принадлежат Матрице. А лабиринт никак не желал поглотить меня.

Это произошло на работе вечером, когда я думал о двух точках. Передо мной открылось жерло лабиринта, и меня просто засосало в него сильным потоком воздуха. Я полетел стремительно по тайным переходам лабиринта, высматривая Минотавра. Но его нигде не было видно. Он, наверно, опять где-то прятался. Я почувствовал необыкновенную легкость, уверенность и силу. Но чудище на этот раз превзошло самого себя в изобретательности. Минотавр надел сразу на себя бессмертную маску Вельзенда. Он загородил от меня своим могучим торсом меч Кольвера. Видя, что я не могу с ним никак справиться, он начал насмехаться и наскакивать на меня. И тогда мне пригодилась домашняя заготовка. Я подбежал к чудищу и ловко надел ему на голову шар с нарисованным клоуном. Минотавр мгновенно лишился своего шарма. Тычется во все углы, а шар с клоуном с головы сорвать не может. Тот, словно прилип к бессмертной маске своего повелителя. Значит, подлянку для него делает, а для меня, наоборот, доброе дело. Овладел я мечом и снес с плеч Минотавра его бестолковую голову. И когда совершил этот подвиг, понял, что завершились мои девять кругов Ада.

Глава тринадцатая

Верочкины родители читают мой дневник

Родители Верочки Клюге во время Великой Отечественной войны воевали на Ленинградском фронте. Теперь они были ветеранами и носили с гордостью заслуженные ордена и медали.

Капитолина Владимировна относилась ко мне неплохо. Именно она подарила мне дорогой отрез на костюм. Но, когда я сшил костюм у знакомого закройщика, Георгий Генрихович, отец Верочки Клюге, предупредил меня, что скоро лупить меня начнет. Однако мы жили очень дружно.

Во время войны Георгий Генрихович служил в разведке. Он воевал на самом горячем участке Ленинградского фронта – на Синявинских высотах, где его тяжело ранило в ногу. После боя немцы пошли цепью добивать наших раненых. Клюге лежит раненый и видит, что немцы приближаются. А спрятаться негде: на склонах растут лишь куцые сосенки. Притворился он мертвым. И ему повезло – немецкие солдаты прошли мимо. Время года было зимнее, морозное. Окоченел Клюге. А когда немцы ушли со склона, покатился он вниз. Только мелькали перед глазами земля и небо, земля и небо. Так добрался он до дороги, где его подобрали наши бойцы. Отвезли Георгия Генриховича на полуторке в медсанчасть и положили на операционный стол. А раненая нога-то примерзла. Пришлось сапог разрезать. Подлечили его в госпитале, но хромота осталась. Ранен он был в колено, и в нем, под коленной чашечкой, выросли шипы. Оттого он и хромать стал. Но вернулся опять на Синявинские высоты и угодил в самое пекло – на Невский пятачок. Немцы танки в бой ввели. И так уж вышло, что пополз на Клюге танк, того и гляди раздавит. Ноги его танком к груди прижало – не продохнуть. Но тут наши артиллеристы подбили танк прямой наводкой, сохранив жизнь русскому немцу. Клюге уцелел, но вылезти самостоятельно из-под немецкого танка не может. Разведчики саперными лопатами сами выкопали своего командира. А он первое время стоять на ногах не мог: ноги танком так придавило к груди, что все шипы коленной чашечкой срезало. И перестал он хромать окончательно.

Вот такой доверительный разговор состоялся у меня с Георгием Генриховичем. Сложный это был человек. Относился ко мне по-разному, а тут взял и подарил мне свой офицерский ремень, с которым всю войну прошел.

Но однажды тесть с тещей зашли на Торжковскую, когда нас с Верочкой дома не было. Заглянула Капитолина Владимировна в секретер и наткнулась на мой дневник.

– Что это? – спросила она мужа. – Нет, ты только послушай.

Прочитали они внимательно о моих достижениях и пришли в ужас. Тут же позвонили Верочке на работу и срочно попросили ее приехать. Верочка приехала и попала из огня да в полымя. Она никогда не видела своих родителей такими расстроенными.

Прежде всего Верочка прочитала мой дневник. А так, как она была наивна и чужда всяким новациям, то тоже пришла в ужас.

И начали родители Веры уговаривать дочь развестись со мной. Но Верочка ни в какую.

– А какие у вас будут дети, если они появятся? – строго заметил Клюге. – У тебя заболевание по женской части, у него, как видно из его записей, психика не в порядке.

От таких вопросов, которые мог задавать только немец, у Верочки потекли слезы. Но Капитолина Владимировна начала очень грамотно успокаивать дочь, сказав Верочке, что они нового мужа подберут ей. И подберут его по военному билету, чтобы зять был без изъяна.

– Дайте мне хоть институт закончить, – попросила Верочка.

– Никаких институтов! – категорично возразил тесть. – Или развод, или срочно переезжай на Школьную, в однокомнатную квартиру. Тянуть с этим больше нельзя. А вдруг твоего муженька комиссуют, и у него появится возможность претендовать на твою жилплощадь? Ты такие вещи понимать должна.

– Но мне без его помощи не закончить учебу! – расплакалась Вера.

– Ну хорошо! – согласился Клюге. – Переезжай на Школьную. Это – однозначно. Заканчивай учебу, тебе, вроде, полгода осталось. А там разведетесь!

– Хорошо, папуля! – согласилась Верочка, и ее расстроенные родители уехали.

Так нам с Верочкой пришлось в срочном порядке переехать на Школьную улицу. А у меня в то время было приподнятое настроение. Совсем недавно я разгадал тайну «Двух точек» и теперь пользовался горизонтальными и вертикальными колебательными системами для регулировки устойчивой работы своего интеллекта. Мог ли я считать себя человеком будущего? Думаю, что еще нет. Я не очень много знал. Не читал ничего о знаменитом эксперименте А.И. Мещерякова на слепоглухонемых детях, который приведет их, как и меня, к невиданному духовному и интеллектуальному расцвету. Да, мне предстояло еще многое узнать и, тем не менее, я был уже победителем.

Когда я вошел в наше новое жилище, Верочка сидела на диване с красными от слез глазами. Но фигурка у нее была замечательная.

– Что случилось, моя дорогая? – непринужденно спросил я.

– Родители прочли твой дневник! Неужели ты не мог его надежней спрятать? – напустилась на меня любимая.

– А зачем его прятать? – усмехнулся я, – там нет ничего криминального.

– Но ты там пишешь такие вещи, которые с нормальными людьми не случаются.

– А где сейчас мой дневник? – спросил я, обнаружив, что его нет на месте.

– Я выбросила его, – усмехнулась Вера, – он лежит в мусорной корзине.

Ни слова не говоря, я пошел на кухню, достал дневник из мусорной корзины. Он был весь разорван. Я собрал его по листочкам и засунул обратно в мой секретер.

– Вот уж не думала, что за Павку Корчагина вышла замуж.

– Бери выше! За Николая Островского!

– Тоже мне герой нашелся.

– В жизни всегда есть место подвигу!

– Не смеши меня. Это же тема для сочинения по литературе.

– Пусть так, но я совершил грандиозный подвиг. Я не знаю, долго ли буду таким. Но я хочу все время стремиться к совершенству.

– Послушаешь тебя одно, а прочитаешь твой дневник другое.

– А не надо чужие дневники читать!

– Хорошо, милый. Но ты поможешь мне с курсовым проектом?

– Конечно, помогу! – тепло сказал я. Помирившись, мы пошли пить чай на кухню.

Не знал и не догадывался я, что Верочка решила со мной развестись. И даже не столько она сама, сколько по желанию ее родителей. Виной всему был мой разорванный дневник. Впрочем, мне не на что было сетовать. Праздник любви продолжался. Я не думал, что он затянется на пять-шесть лет. За эти годы я значительно поумнел. Собственно, с каждым кругом Ада я становился умнее. И теперь вполне мог начать новую жизнь. Оставить Верочку Клюге я не хотел, но мне необходимо было поговорить с ней о многом. Но в это мгновение Вера неожиданно начала разговор, который доказал чистоту ее чувств и полную ко мне преданность.

– Неспокойно у меня вот здесь, – сказала женушка, показывая на роскошную грудь. – Что это – понять не могу. Ощущение такое, словно нависла над нами тучка грозовая.

– Это из-за моего дневника? – тут же догадался я. – Однако пойми, что погода в Питере переменчивая.

– Да не в погоде дело! Боюсь я своих родителей. Они нам могут всю жизнь поломать.

– Даже, так! – опешил я от неожиданности.

– Давай уедем, родненький, в другой город, – сквозь слезы, заговорила Верочка, ставшая оттого самой близкой на свете.

– Как же мы уедем, моя голубка? – печально покачал головой я, – у нас здесь родители, квартира и работа. Все это сразу не бросишь. Потом, твои родители такие славные.

– Ты их совсем не знаешь! Они думают сейчас лишь о том, как нас поскорее развести. – Я сразу ей поверил. Такое разочарование и удивление охватило меня.

– Может, и правда лучше уехать? – с глубоким вздохом промолвил я.

– Уедем, милый мой, бросим все дела и уедем.

– Согласен. Завтра подам заявление об увольнении. А через две недели сбежим из Питера, и ищи-свищи ветра в поле.

– Вот и отлично, – обрадовалась Верочка моему согласию. Учиться мне довольно. С пятью курсами я техником смогу работать. Не пропаду.

– А почему бы и нет? Мир не без добрых людей. С моей хваткой и жадностью до работы за меня везде уцепятся. Но имею ли право подставлять тебя?

– Ты меня вовсе не подставляешь, мой милый.

– Нет, мы так не договаривались. Мне нужен был праздник. И я этот праздник получил!

– Какой праздник? – не поняла Верочка.

– Праздник любви! Вспомни, как мы нежно любили друг друга. Твоя любовь исцелила меня и подняла на недосягаемую высоту.

– Я тебя до сих пор люблю! – горячо воскликнула Вера.

– Вот именно поэтому мы никуда не едем.

– Конечно, родителей жаль. Для них наше бегство будет большим ударом, – печально согласилась Верочка. Сама начала этот разговор и теперь на попятный. Разве можно такими словами бросаться? Я сказал ей прямо об этом. А она вместо обиды и слез крепко прижалась ко мне.

– Смотри сам, – радостно улыбнулась жена, – только дай слово, что никому не расскажешь о нашем разговоре.

– Совсем никому?

– Даже своей матери, – капризно выпятив нижнюю губу, промолвила женушка, превращая сказанное в величайшую тайну на свете. Поэтому я смотрел на любимую ласково: «Смотрите, какая у меня красивая жена!» – хотелось закричать мне. Верочка, почувствовав эти, идущие из моего сердца флюиды, вытерла платком глаза и устроилась, словно кошка, на моих коленях.

А вечером, когда падал неторопливо пушистый снег, Капитолина Владимировна разговаривала по телефону с Верочкой. В конце разговора К.В. уговорила дочь заехать, чтобы померить мохеровую кофту с перламутровыми пуговицами.

– Не дают дипломом заниматься, – капризно промолвила Вера и начала одеваться нехотя и лениво. Опять модной тряпкой прельстилась. Будто не могла вежливо отказаться, особенно после недавнего нашего разговора. И оттого, что она была такая покладистая, меня охватило раздражение. Переломив карандаш, как соломинку, я пошел на кухню пить кофе. Розовощекая Вера склонилась надо мной, словно золотистый подсолнух. Шелковые волосы жены рассыпались по моим плечам, закрывая строгое пересечение линий в углах кухни, на потолке и моем добром лице. Захотелось жареных семечек, теплой ванны и просторной постели.

– Тебя проводить? – спросил я, обнимая ее за бедра.

– Если хочешь. А, впрочем, не отвлекайся по пустякам. Сама дойду. – Сказала она мечтательно, уже спускаясь по лестнице.

На улице продолжал падать густой снег. Крупные снежинки, попадая в восходящий поток воздуха, долетали до пятого этажа и потом долго порхали перед глазами, прежде чем упасть на землю. Пушистым ковром устлало Школьную улицу, сквер и плечи прохожих, воспринимающих это великолепие без крепкого мороза, как подарок. Недалеко от парадной Верочка заметила своих родителей. Они, увидев дочь, отряхнулись от снега, превращаясь из красноносых снеговиков в строгих и уважаемых участников Великой Отечественной войны, которым все еще снился День Победы.

А возле дома стоял остов легкового автомобиля. Его так быстро «раздели», что хозяин автомобиля, посаженный за растрату государственной собственности, не успел доехать до Магадана.

За это теперь не сажают. Воровство поощряется повсеместно. И вор в законе уважается больше, чем именитые академики, писатели и режиссеры. Одним словом, хорошо сидим в выгребной яме, которая почему-то называется Россией. Весь народ сидит в этой огромной яме, кроме новых русских. Им тоже живется несладко, потому что регулярно отстреливают их средь бела дня. А над ямой Главный реформатор саблищей как махнет – и все ныряют. Кто чуть зазевается, – конченый человек. На наших плечах «плотва» икру мечет. Мелкие чиновники, одним словом. Им главное взятку урвать и над сабелькой подпрыгнуть, чтобы хвосты им не поотрубало. Выше них «пни» произрастают. Прямо из мозгов «плотвы» растут и гребут в свой карман, не приведи Господь. Гребут и никого не боятся. И кого им бояться, если снизу они недосягаемы, а верхам необходимы – вовремя подносят и ручкой подмахивают.

А в семидесятые этого безобразия не было. Другое было, а до этого еще не доросли. Так недорослями и жили. Совсем по Фонвизину.

Глава четырнадцатая

Расставание с Верой

Когда Верочка защитила диплом, наступило время ожидания. Я чувствовал, что должно что-то произойти с праздником, который я сам себе подарил. А потом наступил день, положивший конец нашим неистовым встречам.

Я был дома и терпеливо ждал Веру. Зазвонил телефон. Я с волнением снял трубку. Звонила жена. Она сказала, что сейчас придет. Все было странно в этом звонке: обычно она никогда не звонила, потому что знала, что я дома, да и голос у нее был холодный, чужой. Уже в голосе прозвучало предупреждение о надвигающейся беде.

Великий подвиг совершил я, пройдя девять кругов Ада. Я был молод, здоров и свободен. И очень хотел идти дальше по жизни с Верой. Но ее голос по телефону смутил и испугал меня. Стало быть, все-таки началось.

Мое нервное напряжение достигло последней черты. Я знал, что сейчас придется платить по счету за радость, любовь и благополучие, кажущееся мне вечными. И тогда я начал исступленно молиться Богу, прося его продлить праздник. Глаза мои были плотно закрыты, как тогда в парке ЦПКиО, когда началось неудержимое сверление в голове. Но даже сквозь закрытые плотно очи почувствовал я исходящий свыше свет. Этот дивный свет пролился на меня ласковым прикосновением лучей заходящего солнца и чего-то еще, тонкого и недоступного. А мне казалось, что я слышу слова Иисуса Христа, посылающего на меня Божье благословение. Так я и стоял на коленях с просветленным лицом, смиренно ожидая прихода жены.

А потом я услышал, как в прихожую вошла Верочка. И по тому, как она решительно вошла, догадался, что это была уже другая, незнакомая мне женщина. Она пришла вместе со своим отцом, ставшим для меня тоже чужим. Об этом мне поведал приветливый ветерок, проникший в квартиру с лестницы.

Верочка вошла в комнату подчеркнуто строгая и села на краешек дивана рядом со мной. Я попытался встретиться с ней взглядом, но, увидев, что она преднамеренно прячет от меня глаза, понял, что рядом со мной сидит чужая женщина, из которой я сделал советского инженера. Ее тонкие пальцы крутили синий билетик. Нетрудно было догадаться, что она ходила в кино. Г.Г. завозился в прихожей. Верочка нетерпеливо окликнула его, изорвав билет в клочья.

– Иду, иду! – закричал из прихожей Клюге.

Пригладив редкие волосы, этот обрусевший немец сел с другой стороны дивана. Сел неуклюже, как если бы сел между нами. В комнате с его приходом воцарилось молчание. Это молчание тяготело над нами при непрерывной работе мыслей, которые Георгий Генрихович должен был произнести вслух. Г.Г. посмотрел на дочь. Она, не глядя на него, судорожно сжала кулачки. Обо всем они уже договорились в кинотеатре, решив мою судьбу за чашечкой кофе. Но, как видно, их гладкий сценарий дал глубокую трещину.

– Доченька, начинай, – спокойно сказал Г.Г., но Верочка только локтем толкнула его в бок. Я почувствовал, что она сейчас разревется, если Клюге и дальше будет тянуть резину.

– Хорошо, я скажу, – вежливо начал он, разгладив на лбу глубокие морщины. Я уже давно был готов ко всему. Но когда Георгий Генрихович сказал, что Верочка решила со мной развестись, перед моими глазами все поплыло. Мне почему-то показалось, что слова эти произнесены за толстой бетонной стеной другой квартиры, и ко мне не имеют ни малейшего отношения. А потом понял по обращенным на меня удивленным взглядам, что на них следует как-то отреагировать.

Как тяжело терять любимую женщину. Особенно, если она помогла тебе выжить и в самую трудную минуту была рядом. Пусть даже ее поступки, участие и поддержка не были осмыслены ею, потому что вся эта великая битва разума тщательно от нее скрывалась. И вот теперь я выстоял. Одержана, возможно, одна из самых блистательных побед, на какую способно замахнуться человеческое воображение. Движение по спирали на самый верх и неумолимое падение с лучезарной вершины на самое дно. Сколько раз я поднимался и падал, падал и вновь поднимался, чувствуя себя с каждым разом сильнее, закаленнее и непримиримее.

Я был с юных лет нацелен на победу и даже в самые тяжелые мгновенья жизни верил в удачу. Я победил Минотавра и поднялся на вершину, чтобы познать тайну двух точек. Какие-то две точки, расположенные на корне и кончике языка, творили чудо. Задаешь одной точке вопрос, мгновенно отвечает другая. А может ответить одна и та же: корень языка отвечает на вопросы с помощью вертикальной колебательной системы, рождающей спор с самим собой. И вот ничего этого больше не надо. Внутренний диалог стал надежным, блистательным и зрелым. Как я вырос и возмужал за эти пять лет. Но Верочка тоже выросла, поумнела и расцвела. Поэтому она не могла так жестоко и несправедливо обойтись со мной. Уже в прошлом осталось столько счастливых и радостных дней, полных побед и достижений.

Я молча слушал Г.Г. и Верочку, не в силах подписать бумаги, которые подсовывал предусмотрительный Клюге.

А потом с достоинством расписался на всех листах. Мне ничего от них не было нужно. На Верочкину жилплощадь я не претендовал.

– Ну, вот теперь мы можем идти, – удовлетворенно заключил Г.Г.

– Папка, я хочу с ним остаться, – вдохновенно воскликнула Верочка, настолько ее поразило мое благородство и порядочность.

– Господи, что мы наделали? – будто сбрасывая пелену с глаз, пробормотал Клюге. – Вот сидим мы на старом диване. А диван этот мой отец делал. Немец, а каким ярким большевиком был. Самого Кирова знал. Так вот Сергей Миронович приходил к нему однажды по делу, и попивали они чаек на этом самом диване. Для вас, молодых, это мало, что значит. А для меня знаменует собой целую эпоху.

Перед тем, как уйти, Клюге еще раз, почти с мольбой, обратился ко мне. – Прости за все и не поминай меня лихом! – Вот какие достойные слова произнес Г.Г. и крепко меня обнял.

Нет, не раскрылся бы так по-доброму Георгий Генрихович, если бы Верочка не пожелала со мной остаться. И так бы ушел с суровым видом, унеся с собой эту тайну. А тайна заключалась в том, что он меня по-своему любил.

Когда он ушел, мы молча посмотрели друг на друга, еще не понимая до конца случившегося. А оно заключалось в том, что праздник любви продолжался.

– А знаешь, я тоже страшно, как поумнела за последнее время, – прижавшись ко мне, промолвила Вера.

Я не ожидал от нее такого признания. Мне казалось, что она слишком избалована, чтобы сделать над собой значительное усилие. Но она сумела переступить черту и, следуя моему примеру, устремилась к совершенству. Мне просто не верилось, что мы расстаемся навсегда. Я сердился и не сердился на нее за это.

У нас осталось два коротких дня впереди. Долго мы предавались любви, наслаждаясь каждым движением и каждым поцелуем. Пока, наконец, не заснули на легендарном диване.

За окном шел проливной дождь. Он стучался в окно, словно непрошенный гость. Лил все сильнее и сильнее, так что от вчерашнего снега не осталось и следа. В этом надрывном изобилии природы угадывалось всеобщее очищение. Благодатная питерская погода благословила наше расставание, вдоволь наплакавшись и улыбнувшись с ясным восходом солнца.

В то утро Верочка оделась нарядно, как на праздник. Солнечный зайчик заглянул в комнату, наполнив наши души радостным весенним теплом. Я больше ни капельки не сердился на Верочку. Наоборот, я был благодарен этой великой женщине за праздник, который она мне подарила.

– Пойдем, я провожу тебя, – просто сказала она. Мы поехали с ней на Невский и целый день провели в кинотеатрах, целуясь в уютном полумраке.

– Представляю, как удивятся твои предки, – неожиданно рассмеялась Вера. Мои родители еще ничего не знали о моем предстоящем разводе и вряд ли могли обрадоваться моему неожиданному возвращению.

– Что ты такой печальный, Витенька? – восторженно говорила Вера. – Мы же начинаем новую жизнь.

Она была такая молодая, энергичная и веселая. Боже мой, сколько возвышенных духовных сил в ней открылось. И это происходило потому, что она жила уже новой жизнью, в которой для меня не осталось места даже в ее памяти.

– Ну, что ты молчишь? Мы еще повоюем! – живо воскликнула она, весело заглядывая в мои глаза.

– Только давай изредка вместе ходить в разведку! – утонченно заметил я.

– Какой ты у меня неугомонный, – с восхищением пробормотала Верочка и на прощанье крепко меня поцеловала.

Поздно ночью я слушал «Бони М» и грустил по Верочке. Я лежал на новой тахте, которую она мне подарила. Эта тахта стояла теперь в комнате моего младшего брата, – ему пришлось чуточку потесниться. Музыка была чуть слышна, унося меня мыслями в те места, где мы гуляли в этот день с Верой. Мать ночью, как это бывало в далеком детстве, подходила ко мне, поправляла одеяло и нежно гладила меня по спине. А я, рыдая, целовал ей руки.

Глава пятнадцатая

Дессит

Я никогда не был необыкновенно одаренным молодым человеком – разве что не курил, пил всегда в меру, не носил очки, волосы зачесывал на пробор и вид имел скорее скромный, чем вызывающий. Главным моим достоинством, как и положено начинающему писателю, было удивительное умение слушать. Мои преображения происходили лишь во время медитаций, когда я превращался в великого воина, что и доказал, пройдя девять кругов Ада.

Мне иногда казалось, что, разгадав секрет двух точек, расположенных на корне и кончике языка, я мог вполне обессмертить свое имя, если бы психологическая наука об этом что-нибудь знала.

Но оказалось, что я был единственным на Земле, кто владел этим потаенным знанием. Поэтому я мог считать себя сириусянином, марсианином или десситом, владеющим знанием вертикальных и горизонтальных колебательных систем по двум точкам. А потом меня как обухом по голове ударило, и я понял, что познал лишь небольшую часть рефлекторного механизма общения, который вскоре назвал Матрицей. Я почувствовал интуитивно, что две точки являлись важнейшим элементом Матрицы. И однажды я назвал их «Интеллектуальным помощником».

Расставание с Верочкой Клюге было тяжелым испытанием для меня. Но время летело стремительно, а я не потерялся в суматошном потоке жизни. Иногда, в порыве вдохновения, я чувствовал, что могу познать всю Матрицу целиком, если в меня вольется первородная сила.

С приходом весны я почувствовал эту силу. Она входила в меня вместе с ласковым дуновением ветра, звонкой серебристой капелью, волнующим набуханием почек и неудержимым березовым током. Мне было приятно ощущать в себе неукротимую силу. Когда такую исполинскую силищу ощущаешь в руках своих, готов своротить на своем пути горы. Как прекрасное видение, промелькнула весна. Затем удивительно быстро пролетело теплое лето, и так же красочно вспыхнула долгожданная осень. Преобразился и я, став собранным, уверенным и стойким. Я больше не сомневался, что сама природа готовилась вместе со мной к познанию Матрицы. Ласковые потоки тонкого света, льющиеся на мою голову с неба, ежедневные купания в Пасторском озере и целебные ароматы весны, лета и осени подготовили меня к невероятному мозговому штурму. И тут, весьма кстати, меня направили в деревню, на уборку картофеля.

Я поселился в деревянном бараке, расположенном недалеко от шоссе. Окна барака выходили на громадное картофельное поле. За полем синел хвойный лес. Он манил к себе мудростью, таинственностью и грибами. А еще дальше находилось клюквенное болото.

Перекусив в столовой, я направился по грунтовой дороге в соседнюю деревню. Вдоль дороги рос горох. Стручки гороха давно потеряли изумрудную свежесть и пожелтели. Я кинул полную горсть гороха воронам, сидевшим на высохшем дереве, но они не сдвинулись с места. И тогда я понял, что это были очень мудрые вороны. Они смотрели на картофельное поле внимательными глазами, не упуская из виду ни одной мелочи. Сколько спокойствия было в их горделивой осанке. Но их присутствие на одиноком высохшем дереве требовало объяснения, потому что нечто неуловимое для стороннего наблюдателя, которым мог быть и я, происходило вокруг, и было связано с этим полем.

И тогда я почувствовал чистую энергию, исходящую от неубранного картофельного поля. Она, как южный ветерок, ласкала меня. Казалось, сквозь мое неподготовленное существо проходил мощный информационный поток Вселенной. И тогда я впервые понял, насколько необычным и губительным для меня будет этот мозговой штурм. Мне предстояло пропустить через себя могучий информационный поток с тем, чтобы разгадать загадку сложнейшего информационного обмена, о котором научный мир Земли не имел реального представления. А вороны, сидящие на сухом дереве, чувствовали, что скоро на картофельном поле разразится грандиозная битва, и как падальщики они желали в ней поучаствовать.

А на другой день я очутился на картофельном поле, уходящем вдаль до синего леса. Прозрачное небо и золотистый диск солнца не только усилили собой неповторимость красок бабьего лета – большей красоты и совершенства невозможно было придумать. И на фоне этой чудесной поры, слева и справа от меня копошились в спаханной земле такие же интеллигенты в третьем колене. Они, возможно, ощущали себя более интеллектуальными личностями, чем я, потому что шутили, смеялись и пели. Я слышал их веселые голоса, но держался по отношению к ним отчужденно и холодно. Ничто не связывало меня с ними. А размениваться на пустые разговоры я не хотел.

А через день приехал Сергей Писарев и поселился в нашем бараке. Судя по словам Сергея, его прислали мне в помощь, хотя я ни разу прежде его не видел. Должно быть, Писарев совсем недавно окончил институт и приехал вместе со студентами. Они были веселы и непосредственны, как и положено быть первокурсникам. Но я держался от них обособленно, потому что готовился к мозговому штурму. Однако моя сосредоточенность меня тревожила.

Я видел яркое сияние, исходящее свыше, но не слышал льющихся из этого сияния слов. А затем единение с Божественным сиянием довело меня до такого сосредоточенного состояния, что я не мог произнести ни слова. Возможно, из-за этого я съел сырую картошку, синюю, словно слива.

Произошло это во время вынужденного перерыва – опять сломалась картофелеуборочная машина. Мы сидели у костра и грели ноги. Ломаные ящики горели исправно. Сгорали они быстро, но тепла от них было много.

И началась эта игра в картошку. Вот уж точно сказано: любовь – не картошка. Одна хорошенькая девушка, из приезжих студенток, взяла картошку в руку и, произнеся нечто смешное, передала картошку соседу, тот – следующему. Картошка – маленькая и синяя. Ничего даже отдаленно не напоминает, разве что сливу. Но пошла по рукам и все больше мое внимание притягивает. И вот оказалась она у Писарева. Подкинул он ее насмешливо вверх и хотел уже бросить в костер, да я помешал. И казалось мне, что с этой маленькой картошкой связана вселенская тайна, и, чтобы тайна эта открылась, следует съесть картошечку целиком.

– Что за чепуха! – опешил я, а сам налету поймал картошку, когда ее лизали языки пламени. Затем вытер ее старательно о рукав куртки и на глазах изумленных студентов ее слопал. Маленькая была картошка, но несла в себе громадную информацию, потому что связана была напрямую с картофельным полем. Преобразила съеденная картофелина меня. И, преобразившись, услышал я голос Писарева в своей до той поры молчавшей душе.

– А ты ничего, парень – крепкий. Силищу в себе чувствуешь, а слова верного сказать не можешь. – Голос Писарева звучал задорно весело и издевательски зло. И звучал этот голос так уверенно, словно душа Сергея, вселившись в меня, начала верховодить мной.

Тут картофелеуборочный комбайн отремонтировали, и мы за работу принялись. Забегали с ведрами по борозде. Полные ведра в ящики высыпаем. А ящики грузчики штабелями укладывают. И я тоже забегал по борозде. Глазами веселыми на мир поглядываю, потому что началось все-таки познание Матрицы. А бодрый голос Писарева для меня все равно, что голос Вселенной. Командует мною, словно старшина на плацу. И я слушаюсь его во всем, словно он начальником надо мной поставлен. Ать-два, одним словом, знай собираю картошку. Раньше картошку вразвалочку собирал. Производительность была невысокая. А теперь голос меня подхлестывает, и ношусь я по полю, словно сорвиголова.

– К Алексеевой повернись лицом. Улыбнись ей! Разве это улыбка? – я поворачиваюсь к Алексеевой лицом, да еще в глаза лукаво заглядываю. Она подмигивает мне в ответ.

– Ящики свои сам носи. Да не стой ты, как увалень! К границе своего участка носи. – Я тут же хватаю наполненные ящики и несу их к границе участка. Ставлю ящики на землю, а отойти не успеваю: новая команда. – Притопчи землю ногой, покажи силу. – Я так и делаю. Тут же вкручиваю каблук сапога в землю. Мои соседи по участку устремляются ко мне, чтобы установить на границе свои ящики, но подойти не могут: от боли у них заложило уши. И ящики падают из их рук, рассыпается картофель на землю. С этого дня меня уважать начали. И без тени сарказма. А насмешливый голос Писарева насладиться славой мне не дает. Ну, буквально терроризирует меня, словно канцелярская крыса.

– Ну, чего сидишь, словно кол проглотил? На тебя же все девчонки хорошенькие смотрят. – Слушать голос Писарева даже приятно. Он корил, издевался надо мной и в то же время выводил меня из состояния скованности, в которое я попал, как кур в ощип.

– Нужен я им! – только успел подумать, как он мне в ответ:

– Не веришь? Только подними глаза и взгляни хорошенько. В тебе такая исполинская силища сидит. А женщины мужскую силу очень даже уважают.

– Ничего себе силища? Да меня чуть на костре не сожгли! – с задором отвечаю я. А голос Сергея тут же врубается, потому что забрался мне в душу, и вылезать не хочет.

– А это потому, что молчишь! Намолчался до того, что картофелину сырую слопать пришлось. Тебе еще повезло, что картошка маленькая оказалась. – Вот так подхлестывал меня голос Писарева.

– Да что мне сказать им, когда все уже говорено на свете?

– Можешь ничего не говорить. Только мысленно позови девчонку в лес, и любая за тобой с радостью последует. – Боязно мне было голоса ослушаться. Тем более, что голос не унимается. Издевается над моей робостью. Предлагает за старухой беззубой в деревню слетать. Это меня вконец разозлило. И решился я пригласить ту девчонку, которая рядом с Писаревым на скамейке сидела.

– У тебя отменный вкус! – обрадовался Сергей. – Запомни имя, ее Светой зовут. Я поднялся неуклюже с ящика и пошел в сторону леса. Проходя мимо девушки, в нерешительности остановился. Света стоила того, чтобы возле нее постоять, заглянуть в глаза, глубокие, как чистый колодец. Взгляд у нее был доверчивый, веселый и смелый. А во взгляде вызов всем настоящим мужчинам. Произнес я мысленно ее имя. Растянуто произнес, будто пропел. Сразу ее кавалером себя почувствовал и к лесу направился. Вот так и шел к лесу, опустив голову от стыда. Пройдя метров сто, я вновь мысленно позвал девушку за собой. Звал настойчиво, жадно, упрямо. Каково же было мое изумление, когда Света догнала меня и пошла рядом. Стало быть, это знакомство тоже было необходимо для мозгового штурма.

Не разговаривая, дошли мы до леса. Лес близок, а войти в него валуны не дают. Лежат камни громадные с давних пор, да еще лишайником покрыты. Взобрался я на валун и руку девушке протянул. Она тут же ухватилась за нее, благодарно посмотрев в глаза.

– Какая ты красивая, – подумал я. Ей бы сказать эти слова, да не мог произнести ни словечка, настраиваясь на информационный поток. Правила игры мне были еще не ясны, но главный участник предстоящего мозгового штурма был мною выявлен. Им был Сергей Писарев. И удивительное дело – голос Писарева более не подгонял меня и не мешал нам со Светой любоваться друг другом.

– А ты действительно хороша! – мысленно сказал я.

– Знаю, – также мысленно ответила Света.

– Странный у нас разговор. Говорить – не говорим, а понимаем друг друга, – вновь живо подумал я.

– А почему ты съел сырую картошку? Тебе Сергей велел? – мысленно спросила девушка. Что она себе позволяет? Неужели Писарев говорил правду? И мне стало интересно такое необычное общение. А еще захотелось девушку поцеловать.

За валунами располагалась круглая лужайка. Высокая трава поднималась на ней по пояс. Спрыгнули мы с валунов на сокрытую от посторонних глаз лужайку и с упоением посмотрели друг на друга. Такая неземная радость охватила меня. Только светлые образы и причудливые видения проносились в моей возбужденной голове. И тут я увидел, что в самом центре лужайки появились спелые дыни. Самые настоящие – сочные и золотистые. Я не удержался, подбежал к ним и потрогал их руками, чтобы убедиться, что это не сладкая галлюцинация, не Торжковский рынок и не «дядюшкин сон». Только успел во всем основательно разобраться, как одна из дынь оторвалась от земли и легла мне на плечо. И так пружинисто, словно грудь женщины. Затем другая дыня последовала примеру первой. Дыни, оказывается, умели летать. А потом они начали увеличиваться в размерах. Света стояла рядом, уткнувшись в мое плечо. Она и глаза приблизила к моим глазам близко-близко, отчего они превратились в море васильков. А дыни все росли, и вдруг взмыли в воздух. Я вцепился в эти дыни обеими руками, чтобы самому насладиться необыкновенным полетом. И тут под моими ногами разверзлась земля и поглотила валуны, на которых мы недавно стояли.

А когда гладкие валуны ушли в землю, успел ухватиться я за сухие стебли, и потянули меня стебли вслед за дынями в небеса. Полетел я, словно на воздушном шаре. Мне казался непостижимым мой полет, но тем не менее летел высоко и все глубже проникал в самое существо полета. С высоты неимоверной лужайка уменьшилась до размера медного пятака. Вот когда мне стало хорошо. От счастья я закричал, и чуть было стебли из рук не выпустил. Но очень скоро руки мои одеревенели от напряжения. И не только руки. Мои ноги болтались из стороны в сторону, пытаясь найти точку опоры. Я летел по восходящей спирали и чувствовал себя соколом. Приятнейшее ощущение полета, при одновременном погружении в медитацию делало меня счастливейшим из людей. А дыни стали почти прозрачными и лопнули в наивысшей точке восторга, обдав меня ароматом любви. Я начал стремительно падать, изображая из себя крест. В ушах раздался тугой, мелодичный, давно позабытый звон. Словно церковные колокола звонили, сзывая паству на вечернюю молитву. И звонил в колокола, может быть, будущий юный Ломоносов. Не знаю, что меня спасло от падения, однако полет мой замедлился. Плавно опустился я на зеленую лужайку. Страх окаянный прошел, и неизъяснимое блаженство охватило мои ноги, живот и высоко вздымающуюся грудь.

Света стояла рядом на помятой траве. Между нами определенно произошло какое-то таинство, соединившее нас навеки. А потом она обняла меня и крепко поцеловала. И лишь тогда я смог заговорить нормальной человеческой речью.

Со Светиным поцелуем завершилась моя подготовка. Теперь я был готов к познанию Матрицы. Мне показалось, что Света с Сергеем как-то между собой были связаны, потому что именно им я был обязан невероятно сложной подготовкой к мозговому штурму. На земле было очень много людей, гораздо более талантливых, чем я.

Но почему-то именно меня судьба готовила к познанию Матрицы.

Я проводил Свету до женского барака. Он находился рядом с нашим, но был гораздо меньших размеров.

Уже смеркалось. Багряный диск солнца висел над лесом. Дул теплый ласковый ветерок. Свежим воздухом легко и глубоко дышалось. С наслаждением я вспоминал валуны и лужайку. Поглощенный этими мыслями, я зашел в столовую перекусить, а затем вышел на шоссе и направился в сторону деревни Яблоницы. Я шел медленно по дороге и с улыбкой вспоминал этот суматошный день. Меня подготовили, как космонавта, к познанию Матрицы. В этом я теперь не сомневался. Я еще не знал, с какой стороны взяться за решение этой сверхсложной задачи современности, но не сомневался, что от меня потребуется вся моя изворотливость, находчивость и гибкость, на которые я был способен.

Глава шестнадцатая

Мозговой штурм

Долго я не мог подойти к погруженному во мрак бараку. Тропинка, ведущая в деревню Сырковицы, все уводила меня в сторону, и я оказывался вновь на пустынном шоссе, над которым висел молодой месяц.

Когда я вошел в барак, многие уже спали, намаявшись на картофельном поле за день. Спал и Сергей Писарев. Я лег на пружинную кровать и постарался заснуть. Но сон не шел ко мне. Напряженный, трудовой день стоял перед моими глазами. Мне виделись покрытые лишайником валуны, сладкие дыни на зеленой лужайке и очаровательные девушки, передающие друг другу маленькую синюю картошку, которую мне предстояло съесть. Тревожная романтическая ночь была в самом разгаре, когда можно было на извилистой тропинке повстречаться со своей судьбою (многие девушки из женского барака еще гуляли), увидеть в небе шлейф пролетающей кометы Галлея и успеть загадать на эту ночь сокровенное желание. Все вперед гнала меня неуемная жажда знаний, ставшая с годами еще неодолимее и прекрасней. И тут я услышал тончайшее пение херувимов. Их легкое многоголосие не нарушало томной тишины ночи, сливаясь с далекими голосами планет. Их мелодия дошла до меня в виде голосов десяти планет солнечной системы, и передо мной предстала во всей своей первозданной красе Матрица. Символы, числа и знаки проходили передо мной, как на экране монитора, бесчисленными рядами. И когда я понял, насколько я еще далек от познания Матрицы, заговорил в моей стойкой душе невидимый помощник. Заговорил, как я и ожидал, голосом Сергея Писарева. А затем я увидел его серебряный ореол в образе сидящего Будды, который висел над безмятежно спящим Сергеем. Я мог себя поздравить: мозговой штурм начался. Высший Разум Вселенной сделал все, чтобы это познание состоялось. Для успешного познания Матрицы было использовано сразу два выдающихся интеллекта: мой, владеющий знанием «Двух точек» и, значит, наделенный способностью быстрого восстановления логического мышления с помощью вертикальных и горизонтальных колебательных систем, и Сергея Писарева, позволяющего мне выйти мысленно за пределы границ этих «Двух точек», чтобы найти неизвестные точки Матрицы.

– Виктор, ты меня слышишь? – раздался возвышенный голос Писарева в моем сознании. Его серебряный ореол парил во мраке барака и был мне хорошо виден. Я понимал, что начал получать информацию о вещах мне совершенно незнакомых. Сергей крепко спал, а подсознание его бодрствовало. Так угодно было Богу соединиться со мной. И, наверно, ничего не было совершенней этой информации. Светящееся хрупкое существо Сергея могло быть уничтожено во время нашего необычного эксперимента. Зато у меня было больше шансов добиться успеха.

– Неужели ничто не заставит его проснуться? – подумал я.

– А это как пойдет! – тут же бойко заговорил мой помощник. – Я должен помочь тебе решить весьма сложную задачу. Откуда я взялся, и кто меня послал – не столь важно. Об этом ты узнаешь, если справишься с заданием. К этим силам я отношу Высший Разум Вселенной. Выходит, ты не зря съел сырую картошку, потому что именно она подарила тебе эту удачу. Впереди у нас три ночи, и за эти три ночи мы должны слаженно поработать. Так что не теряй времени, приятель.

Три дня – это вагон времени. Мне казалось, что я достаточно подготовлен Сергеем и Светой для решения любой сверхсложной задачи. Особенно после того, как прошел девять кругов Ада. Мой тренированный годами организм мог выдержать любые перегрузки. Но как справится с перегрузками избалованный жизнью Писарев?

Впереди было всего три ночи. За это время может погибнуть не только мой верный помощник. Я сам могу быть надолго выведен из строя, если познание Матрицы пойдет наперекосяк. Я знал, что могу слишком далеко уйти мыслью за пределы барака и не вернуться. И, конечно, мог погубить своего помощника, используя его вместо «груши». Но тогда и мое положение значительно усложнится, потому что я стану вдвое слабее. Таким был расклад на предстоящие три ночи и два дня.

– Начинай строить космические фразы, – включился в работу мой верный помощник. Что это за фразы, да при том космические? Мои мысли, оказывается, должны быть объемными. Мне не следовало играть мыслями между звездами, созвездиями и галактиками, потому что это требовало слишком большого расхода энергии. Размеров барака, наверно, будет достаточно.

– Начинай, счастливчик! – первая объемная фраза непроизвольно строилась из слов, на которые падало логическое ударение. Слова уносились то влево, то вправо, и понять закономерность в их чередовании было невозможно. Я прекрасно понимал, что от меня требовалось, и даже несколько раз поиграл символами в созвездиях Кассиопеи, Лебедя и Рака – настолько велика была моя сила.

Фраза начиналась на корне языка, потом направлялась на кончик языка и уходила в пространство, ограниченное размерами барака. Так было удобней для меня и моего помощника, спящего безмятежным сном. Я умудрялся контролировать каждое слово.

Напряженно искал я закономерность в многочисленных вариантах, пытаясь найти еще одну координату Матрицы. Но эти построения рушились на глазах, как карточный домик. Хаос, мрак и несовершенство царили в бараке.

Единственно, в чем я не сомневался, так это в двух точках, расположенных на корне и кончике языка. В них заключалось мое спасение. Я строил в них горизонтальные и вертикальные системы и затем смело выходил ударным словом за пределы этого изученного пространства. Но так, как я не знал координаты расположения следующей точки Матрицы, то уже отработанные колебательные системы по двум точкам рушились, ослабляя и уничтожая мой интеллект. Мне приходилось затрачивать значительные усилия, чтобы заново восстановиться. Я знал, что очень талантлив, что обладаю просто непостижимой везучестью, но не мог достроить по двум известным мне точкам недостающие звенья Матрицы.

Думая напряженно об этом, я продолжал строить различные комбинации слов, на которые падало логическое ударение. Процесс их кодирования стал объемным, очень облегчая задачу. Один раз, шутки ради, я изобразил в пространстве звезду Давида. А потом впервые окончание фразы устремилось помимо моей воли за пределы барака и оттуда со всей энергетической мощью вонзилось в грудь спящего Писарева.

– Ты так угробишь меня, приятель, – беспечно заметил его светящийся в ночи силуэт. Но Сергей велел мне не сдаваться и не жалеть его. – Продолжай строить фразы. Ищи зацепку. Тебе предстоит разгадать эту вековую головоломку. С моей помощью, конечно. Тебе пока легко. Это потому, что я вместо тебя подставляюсь. Ну, давай еще разок, только немного легче, приятель.

И на этот раз я попытался построить объемную замысловатую фигуру. Но усталость уже начала сказываться, – поэтому окончание энергетической модели вновь вонзилось в грудь Сергея. Должно быть, ему было достаточно разрушительно принимать на себя такие удары. Тем более, что с каждым разом он принимал их все больше и больше. Слушая его бойкие указания, я пришел к выводу, что он не имел ни малейшего представления о распределении недостающих звеньев Матрицы. Но даже в этом случае Писарев оказался просто незаменимым, – об него было погашено столько энергетического брака. Лишь под утро мне удалось забыться мертвым сном.

В девять часов меня разбудил Кондаков, наш прораб. Я с трудом разлепил уставшие глаза и, проклиная все на свете, отправился на картофельное поле. Писарев, свежий как огурчик, уже бегал по борозде, быстро наполняя ведро с продырявленным днищем.

Я поискал глазами пустой ящик и плюхнулся на него, с надеждой уставившись вдаль. Мне было о чем подумать. Изредка я смотрел, как бегал по борозде мой звездный помощник. Он поставил передо мной неразрешимую задачу, явно жертвуя собой. Думал ли бедолага Писарев о своем предназначении? У меня сложилось впечатление, что он ни о чем не догадывался. И совсем перестал руководить с помощью мысленного голоса мной на поле. Я не проронил до обеда ни слова. Тайна Вселенского Разума не выходила у меня из головы. А потом я незаметно подался к шоссе.

Пройдя несколько километров по трассе, я вошел в деревню Яблоницы, где крестьяне жили в хрущевских пятиэтажках. Некоторые, наиболее предприимчивые и стойкие, умудрялись заводить в квартирах свиней. И тогда благоухающая моча проникала в нижние этажи, лишая жильцов пятиэтажек комфорта. Зато этот невыносимый запах позволял им причислять себя к сеятелям и пахарям земли.

Около домов стояло несколько легковых автомобилей. Они-то и явились главной целью моего визита в этот, шитый белыми нитками, рай на земле. Глядя на вымершую деревню городского типа, я решился. Легкой пружинистой походкой подошел я к «Волге» и металлической лентой, которую отодрал от ящика, открыл переднюю дверцу. Спокойно закоротил зажигание и выехал на шоссе. И хоть бы одна трезвая душа обратила на это внимание.

У меня еще не было четкого плана действий. Только промчавшись мимо главной усадьбы совхоза имени Ленина, я понял, ради чего совершил угон машины. Мне необходимо было встретиться с Верочкой Клюге, моей бывшей женой, которая была моим талисманом и оберегом.

Я не собирался ставить ее в известность об удивительном эксперименте, начавшемся на картофельном поле. Мне необходимо было с ней просто душевно поговорить.

Тачка мне попалась почти новая, – поэтому ехал я быстро. Деревеньки мелькали за стеклами «Волги», словно ухоженные клумбы. За ними скрывались благополучие и вера в светлую жизнь, которых теперь не стало. Я несся в сторону Волосова на бешеной скорости. Приходилось объезжать ГАИ, чтобы меня не сцапали за превышение скорости. Но, как ни старался, мимо ГАИ в Черемыкино мне было не проскочить. Настойчивый жест гаишника заставил меня съехать к обочине. Я зажал в руке последний червонец. Однако в это время самосвал, доверху груженый картошкой, промчался мимо ГАИ на высокой скорости. Тут же была организована погоня, а обо мне забыли. Тогда я нажал на газ и потихоньку выехал на магистраль.

Так я добрался до Политехнического института. «Волгу» я поставил на Тихорецком проспекте у обочины, и неторопливо направился на кольцо «34» троллейбуса. Я знал, что Вера работала в КБ Соколова и должна была появиться здесь с минуты на минуту. Я не видел ее несколько месяцев. Конечно, она была уже не одна. Мне захотелось спрятаться, стать незаметным. И тут пошел густой снег. Он кружился вокруг меня, словно старый знакомый. Я заметил Верочку издалека. Слава Богу, что она шла одна. Такие женщины не бывают долго одиноки. Они слишком хороши и ухожены, чтобы не привлечь к себе внимание очередного претендента на руку и сердце. Меня пока Вера не замечала. Занятая своими мыслями, она вошла в подошедший троллейбус. Я вошел следом за ней и сел рядом.

– Не пугайся! Очень захотелось увидеться, – негромко сказал я.

– Как поживаешь? – спросила она без особой радости.

– В совхоз направили на уборку картофеля. Вот к тебе сорвался.

– И что дальше?

– Просто ты – очень нужна мне.

– Ты забыл, что мы разведены? Мои родители не разрешат нам больше встречаться.

– Я не сержусь на них за то, что мы расстались. Ты подарила мне праздник любви. Я буду тебя помнить до конца дней своих. Благодаря тебе я разгадал тайну двух точек.

– Я читала твой дневник, но так ничего не поняла, – откровенно призналась Вера.

– Мне не хотелось ничего говорить тебе о своем недуге, чтобы продлить наш праздник.

– А что такое Матрица? – оживленно спросила Вера.

– Это рефлекторный механизм, необходимый нам для нашего общения. Две точки Матрицы я уже открыл. Они расположены на корне и кончике языка. Я научился общаться с помощью горизонтальных и вертикальных колебательных систем по этим точкам. Мне осталось найти остальные точки Матрицы. Их не должно быть много, и я сделаю тогда грандиозное открытие.

– А, по-моему, мы общаемся с помощью артикуляции без всякой Матрицы, – выслушав меня, возразила Вера.

– Нет, Матрица существует, – твердо ответил я. – Не знаю еще, для чего, но она необходима. Это те самые «мышцы мысли», которые мы ощущаем во время общения, но не знаем, как они работают. Я в этом разобрался. На корне языка располагается анатомическая пара: корень языка и язычок мягкого неба. В этой точке вырабатывается самоощущение «Я». И как только мы произносим личное местоимение «Я» (мне, меня, мною и т. д.), так сейчас же на корне языка рефлекторно рождается самоощущение нашего «Я» размером с копейку или пятак. А это и означает, что язычок касается корня языка и наоборот. Вот как возникает вертикальная колебательная система на корне языка. Видишь, как все просто?

– Ты – молодец! Но вид у тебя утомленный, – угадала Верочка.

– Ничего, все обойдется.

– Что все?

– Да так, все нормально.

– Вот мы и доехали.

– А, может, махнем на Школьную улицу? – с надеждой предложил я, желая побыть с ней наедине.

– Не могу. Родители ключи от квартиры забрали.

– Тогда, может, сходим в «Максим»? Кино посмотрим.

– Нет, дорогой! С тех пор, как мы расстались с тобой, многое изменилось. Так что, прощай.

Я понял, что через мгновение Верочка Клюге уйдет из моей жизни навсегда. И тогда я взял ее ладони и крепко прижал к своему лицу. Мне было очень приятно это прикосновение. Ее теплые маленькие ладони закрыли на мгновение мои усталые глаза. Я сразу же перестал бояться продолжения мозгового штурма, как будто эта избалованная и ухоженная женщина вселила уверенность и мужество в меня.

– Что это еще за нежности телячьи? – спросила Вера, вырывая свои руки. Но я только крепче прижимал ее ладони к глазам своим.

– Не уходи! Я хочу, чтобы ты помогла мне, как помогала всегда.

– Разве я тебе помогала?

– Все пять лет, когда я проходил девять кругов Ада.

– Пора забыть об этом. А ты все какие-то круги Ада вспоминаешь.

– Девять кругов Ада я уже прошел. Теперь мне необходимо познать Матрицу, а это, как ты понимаешь, совсем иной уровень. Вообрази себе, что в маленькой, никому не известной деревушке, начался необычайный по силе мозговой штурм. И самое удивительное, что я действую не один. Девушка и юноша помогают мне. Поверь – это не мистика, а горькая правда!

– Ты все еще не в себе, – с сочувствием заметила Вера.

– Не бросай меня.

– И что ты хочешь?

– Чтобы ты пошла со мной в кино.

– А ты трогать меня не будешь?

– Пальцем не трону. Руки буду твои целовать.

– Ладно, пошли, – согласилась, наконец, Верочка.

Она взяла меня под руку, и мы пошли в «Максим». Не помню, какой показывали тогда фильм. Мое внимание целиком было обращено к Верочке Клюге. Я сдержал свое слово: Верочку я не трогал. Лишь нежно целовал ее руки.

А потом я проводил ее до парадной. Она весело помахала мне рукой и скрылась за дверью. Теперь уже навсегда.

Верочкина близость согрела меня. Мне стало спокойней. На троллейбусе доехал я до Тихорецкого проспекта, сел в оставленную мною тачку и поехал обратно.

До Сырковиц доехал быстро и без приключений. Все вспоминал Верочкины теплые ладони. Мне необходимо было выговориться. А Верочка Клюге оказалась тем благодарным слушателем, который был мне нужен. Моя бывшая жена, сама того не зная, опять нравственно поддержала меня, вселив уверенность и твердость.

Снег выпал и в совхозе имени Ленина, но пока я ехал, он почти весь растаял. От шоссе до барака минут пять ходьбы. Я бросил тачку на обочине и скрылся среди спящих уютных домиков небольшой деревушки, которая так славно приютила меня.

Глава семнадцатая

Два лебедя

Писарев уже спал, не подозревая, что ему опять предстояло решать этой ночью сложнейшую задачу. Речь шла о познании Матрицы. Я много времени думал о Матрице и пришел к выводу, что ее придумала долгая эволюция жизни и Божественное начало, увенчанное сотворением человека. После долгожданной встречи с Верочкой Клюге я вновь был готов к мозговому штурму. И когда передо мной появился светящийся силуэт Сергея, потекла, словно небесная звездная река, наша беседа.

– Ты удивляешься, что я не задавал тебе днем никаких вопросов, так это оттого, что ты стал больно самостоятельным, а потом укатил куда-то.

– Я ездил в Питер. Хотел повидаться со своей бывшей женой.

– Ну и как ты нашел Верочку Клюге? – и откуда Писарев все знает, если такой простой? А он в ответ:

– Я – часть Вселенной. Твой верный помощник. Я также верен тебе, как твое отражение в зеркале. – Выслушав его, мне пришлось выкинуть все свои необоснованные подозрения.

– Ладно, не будем не доверять друг другу. У нас и так мало времени. Слишком мало, чтобы его попусту тратить, – согласился я с Сергеем.

– А ты строй из своих фраз объемные фигуры в поднебесье.

– Я так и делаю. Но от этого тебе не легче. Я исчерпал всего себя. Моя фантазия ничего нового предложить не может.

– Попробуй начать с того, на чем остановился вчера, и ищи новое продолжение.

– А что это даст?

– Увидим. Только не сделай из меня, пожалуйста, отбивную. И запомни: у тебя этой ночью будет сколько угодно попыток и всего лишь три последней ночью.

– Ты меня без ножа зарезал! Я очень рассчитывал на последнюю ночь.

– Ничего не поделаешь. Я оказался значительно уязвимее, чем думал.

– Кто думал?

– Три ночи предложил тебе я. Отбивную котлету ты сделал из меня. Так что, поверь – это мое решение.

– Я хочу сделать Свету счастливой, – мысленно произнес я и снова поразил этой объемной фразой Сергея прямо в сердце. Он застонал во сне. А мысленный голос его продолжал поддерживать меня, не умолкая ни на минуту.

– А разве ты не сделал эту девственницу счастливой? – Тут же начал допытываться Сергей.

– Не знаю. Мы о чувствах совсем не говорили.

– Понимаю. Ты любишь больше действовать, чем говорить.

– Я знаю лишь одно, что она очень помогла мне.

– Так скажи ей об этом. И запомни, подготовить тебя к мозговому штурму могла лишь девственница.

– Даже так. Значит, теперь я должен на ней жениться.

– Ничего у тебя не получиться. Это моя девушка. И свою девственность она отдала тебе с моего согласия.

– Но отчего ты готов пожертвовать ради меня всем? Неужели ты думаешь, что у нас что-то получится с этой задачей?

– Должен сразу поставить тебя на место, – живо заговорил Сергей, – эта жертва сделана не ради тебя. Мы пошли со Светой на эту жертву ради задачи. Я знаю, что ты очень талантлив и многого еще добьешься в жизни. И поверь, этот мозговой штурм был необходим и для тебя, и для нас. В любом исходе мы останемся победителями, хотя бы потому, что подготовим тебя к познанию Матрицы. А теперь за дело!

Меня поразили бойцовские качества Писарева. А благородство этого молодого человека достойно было подражания. Ради познания Вселенской гармонии он подарил мне право первой брачной ночи со своей девушкой, которая, как я знаю, была девственницей. И хотя Света подарила мне свою любовь в лесу на укромной лужайке, это не меняло смысла содеянного ею поступка. Размышляя о благородстве этой молодой пары, я продолжал познавать Матрицу. Только под утро, когда запели первые петухи, Писарев надолго замолчал. А мне показалось, что на кровати Сергея лежит покойник. С этими тревожными мыслями я забылся мертвым сном, позабыв обо всем на свете. Просто не верилось, что бригадиру удалось разбудить меня.

Когда я пришел на картофельное поле, студенты уже работали. Я плюхнулся за пустыми ящиками и надолго забылся сладким сном. Мне снились горы картофеля. Сиреневого, фиолетового и белого. Их вершины напоминали пятиконечные звезды, а звезды эти с высоты птичьего полета напоминали американский флаг, который диктовал всему миру свои условия. И нигде не было видно родного красного флага.

Проснулся я внезапно, ощутив вечернюю прохладу. Пронзительный ветер, покачав штабеля пустых ящиков, закружился волчком. Опустевшее поле, из которого вынули внутренности, подарило людям столько изобилия, что напоминало собой великую русскую женщину, дремавшую после кесарева сечения. И, однако, освобожденная мать-земля дышала глубоко и свободно. Она дарила тем, кто на ней работал, здоровье и долголетие. Силу и свежесть этого легкого дыхания я чувствовал на своем лице. Дыхание земли дало мне понимание, что только освобожденный труд нес избавление от мучительных страданий, бедности и пороков, из которых вечное пьянство было наистрашнейшим.

Подкинув сломанный ящик, чудом убереженный от сожжения, я сел на него, когда ящик стал похож на покладистого пони. Недалеко от меня стояли аккуратно уложенные штабелями ящики, наполненные отборным картофелем. Содержание их указывало на сизифов труд, потому что бессмысленно было собирать эту мировую картошку и отправлять ее на хранение в город, где она подвергалась значительному гниению, чтобы затем попасть к нам на стол, почти непригодной в пищу.

Причудливые картофелины изображали собой довольно смелые сюжеты из провинциальной жизни. И, глядя на них, мне показалось странным, что обо мне ни разу не вспомнили за целый день. Не отвели душу, обругав меня последними словами; не ткнули в мою сторону указательным пальцем, когда я безмятежно спал за ящиками мертвым сном; не начали подбивать клинья к Свете после нашего свидания с ней на зеленой лужайке, а что, собственно, было вчера, я так толком и не узнал.

Я все ждал ответа на свои вопросы, обращенные скорее к убранному картофельному полю, чем к Свете или Сергею Писареву. Бескрайнее поле, по моему глубокому убеждению, впитало в себя все вопросы русской земли, становясь напряженным, упругим и зрелым. Долго глядел я на поле, но взаимопонимания между собой, убранным картофелем и сломанным ящиком, похожим на пони, – не находил. И тут ко мне подошла Света, румяная, как яблоко наливное. Должно быть, она испытывала сильное внутреннее волнение, которое было написано у нее на лице. Она спросила, чему я так радуюсь. Но я не радовался вовсе. И, как можно радоваться, после того, как из своего верного помощника сделал отбивную.

– Это не радость, Света. Так выглядит человеческое горе. А почему я улыбаюсь? Да, потому что я приучил себя улыбаться, когда на сердце хуже некуда, и кошки бездомные скребут.

– Тогда расскажи, что с тобой приключилось.

– Вначале понять надо. А я не могу понять, что между нами произошло. Поцелуй твой запомнил на всю жизнь.

– Ну, хоть поцелуй запомнил и то хорошо!

– Извини, Светочка, но нам пора заканчивать беседу, которая неизвестно, куда может завести. Мне отпущено всего два дня для решения очень непростой задачи, и они уже на исходе. Я бы поговорил с тобой и, поверь, нашел бы ласковые слова.

– Вот и поговорил бы со мной. А то махнул в Питер к своей бывшей женушке.

– Ах, Света, зря ты так! Понимаешь, для любви не осталось времени, даже к бывшей жене, – с горечью заключил я, зачем-то отталкивая от себя девушку, вместо того, чтобы обнять и прижать к своей горячей груди, на зависть Кондакову, бригадиру и трактористу, единому в трех лицах.

– Ты бы хотел снова со мной встретиться? – просто сказала Света.

– Неужели, так сразу?

– Я необходима тебе сейчас, даже больше, чем стакан водки.

– Может быть, ты и права, – согласился я с ней.

– Ты ведь за этим в Питер ездил? – стала допытываться девушка.

– Может быть! – уклончиво ответил я.

– Не думай о жене своей бывшей. Она забыла тебя. Теперь у нее новая жизнь, и скоро она полнеть начнет.

– Что ты этим хочешь сказать?

– То, что она беременная.

– От кого?

– Поверь мне – ребенок не от тебя.

– Ладно, Света, давай забудем о Верочке Клюге. Мне не верится, что ты сказала правду.

Но Света лишь улыбнулась в ответ. Она была гораздо моложе Верочки и очень хороша собой. Поэтому я обнял ее и нежно поцеловал. Меня охватила дикая страсть к забавной девчонке. В Сырковицах в каждом доме был сеновал. Забрались мы наверх по деревянной ветхой лестнице кирпичного полуразвалившегося дома. А наверху я просто опьянел от ароматов сухого клевера, душицы и зверобоя. Света, не стесняясь меня, разделась и встала передо мной в восхитительной позе, словно жрица любви. Во мне давно уже пробудилась мужская сила. Я вошел в нее, и мне было так же сладко, как когда-то с моей бывшей женой. А может, еще слаще. Красива, хороша и женственна была Света. А шея была у нее лебединая.

О Сергее я думал с надеждой. С его помощью я моделировал все лучше и лучше объемные фразы, хотя общая картина в стройную законченную мозаику не складывалась. К известным двум точкам, расположенным на корне и кончике языка, мне не удалось добавить ни одной новой точки. Поэтому было очень опасно строить объемные колебательные системы, выходящие за рамки двух точек.

В душе я надеялся, что Писарев после прошедшей бессонной ночи не выйдет на связь. Но Сергей был настырен. И, хотя он не смог дойти до картофельного поля, это ни о чем не говорило.

Я приблизился к бараку, когда все созвездия наконец-то вспыхнули в вышине, не оставив молодому ершистому месяцу никаких шансов в состязании с ними. Я был возбужден и бледен. Любовное свидание со Светой настроило меня на победу. Я начал замечать восхитительные мелочи, на которые раньше не обращал внимания. Отчего мне казалось, что звезды то прыгали на серебряные рожки месяца, то съезжали с них, как с горки. Но звезд было много на небе, ярких и дерзких, чтобы отполировать своим сиянием ненасытные рога месяца. Неудивительно, что месяц не выдержал их волшебного блеска и спасовал. И когда Млечный путь засиял особенно ярко, спрятался за набежавшую тучу и так долго не показывался, что ласковые звезды о нем забыли. Секс и оргазм управляли миром, особенно творческим.

Восхитительная ночь не могла ничего изменить в познании Матрицы, несмотря на жертвы, на которые пошли ради меня Света и Сергей Писарев. Вдохнув глубоко свежий деревенский воздух, я вошел в барак, где увидел Кондакова, который при тусклом свете настольной лампы пытался растормошить Сергея.

– Что с ним? – с тревогой спросил я.

– Мне никак не разбудить его, – ответил прораб, – утром сослался на болезнь, но температуру мерить отказался. Если завтра ему не станет легче, придется отправить его в город.

– Может, у него грипп? При гриппе не такое бывает, – предположил я, чтобы заступиться за Сергея. Кондаков недоверчиво посмотрел на меня и вышел на улицу. А в четырех стенах барака еще долго витала не высказанная им досада. Но она совершенно не трогала меня, потому что я не сомневался более в успехе.

Погасив свет, я прилег в кромешной темноте на кровать. Я лежал с открытыми глазами и мысленно готовился к мозговому штурму. В комнату заглянул ненадолго месяц. Он светил, казалось, мне одному.

Я любовался месяцем, радуясь затянувшемуся безмолвию. И в этой харизматической тишине услышал, как мышь скребется в дальнем углу, как вращается на крыше из-за сильного ветра флюгер и как вертится и не может заснуть за стеной бригадир. А потом пробудилось на свет живое искрометное слово. И вместе со словом появился светящийся силуэт Сергея.

И тогда я, восторгаясь мужеством Писарева, снова прозрел, остановившись на числе «семь». Я вдруг понял совершенно отчетливо, что число точек Матрицы не должно быть более восьми. Это исходило из того, что число независимых цветов спектра света равнялось семи плюс еще один цвет – пурпурный. Об этом утверждал еще Исаак Ньютон. А затем подтвердили и другие физики. Наверно, неспроста основных музыкальных символов было семь. Отсюда следовало почти гениальное предвиденье, что число точек Матрицы, которые я пытался найти с помощью мозгового штурма, могло быть созвучно им. И такая безумно свежая идея пришла ко мне в глубокой, почти жуткой тишине.

Мне показалось, что обнаружение координат недостающих точек Матрицы не займет у меня много времени. Я решился на более простое продолжение, поэтому первая попытка опять закончилась неудачей. Мой верный помощник оказался надолго выведенным из строя.

Пока Сергей молчал, я попытался проанализировать свою неудачу. Сколько еще оказалось не проверенных вариантов. Возможно, я готовился с юных лет к этому мозговому штурму. И, надо отдать должное моим помощникам, подготовился к нему неплохо. Во-первых, я проверил себя на выносливость и понял, что готов к новым испытаниям. Поэтому лозунг: «Теперь или никогда!» был неуместен. Придет время, и я завершу познание Матрицы. Я более не сомневался в своей избранности. Меня выбрала эволюция развития человечества, чтобы я познал Матрицу и бережно передал это знание людям.

И все-таки неугомонный Писарев нашел в себе силы и вновь начал меня подбадривать. Силуэт Сергея то светился, то угасал, пока не вспыхнул ровным сиянием. Сергей верил в успех чинимого нами дела с такой заразительной уверенностью, что я за него только порадовался. Его могучий дух, как и мой, не был сломлен. Весь пройденный жизненный путь предстал передо мною со всеми ошибками, удачами и разочарованиями. И, наверно, детский грех был тоже запрограммирован заранее в моей судьбе, потому что, если бы не было его, не было бы этого мозгового штурма. Так уж сложилась моя нелегкая жизнь, которую можно считать блистательной. Находясь на самой вершине эволюции, я попытался проверить еще одну координату. Но опять совершил непростительную ошибку. Казалось, самого малого не хватило для победы. Может быть, спортивной злости. Но ее было в избытке у Сергея. Неслучайно он играл роль первого номера в нашем сверкающем диалоге.

А потом наступило время третьей попытки, которая доконала Писарева. Он, как и я, продержался до самого конца. И его светящийся серебряный силуэт погас.

Я не мог заснуть. Вышел из барака и начал бродить по спящей деревне. А потом забрался на сеновал, где Света отдалась мне, и крепко заснул.

Разбудили меня бойкие голоса. Я прислушался к ним и узнал голос Сергея Писарева. Чтобы удостовериться в этом, я выбрался из своего уютного убежища. По грунтовой дороге шли двое. Они негромко разговаривали между собой. Я мгновенно узнал их. Светочка и Сергей Писарев шли, взявшись за руки. Я обрадовался, что дела у Сережи не так уж плохи. А они шли и шли по дороге в сторону леса. Праздное любопытство разобрало меня, и я пошел за ними следом, стараясь быть незамеченным, чему способствовали старые телеграфные столбы и поле с перезрелым горохом. Скоро я потерял их из виду, потому что они вошли в густой лес и скрылись среди деревьев. Я подумал было, что они отправились за грибами, но над лесом вдруг взмыла пара белых лебедей и, сделав прощальный круг над картофельным полем, скрылась из виду. А Светочка и Сережа так и пропали. Лишь Кондаков спросил меня вечером для порядка о них. Но я сказал ему, что их не видел. Не мог же я заявить ему, что они превратились в белых лебедей. Их никто не хватился, и скоро о них забыли. Только я несколько раз заходил в лес, искал их следы и одежду. Но так ничего не обнаружил. Я знал, что они неслучайно появились возле меня в деревне. Все это подтверждало, что мозговой штурм тщательно готовился независимо от моей воли, что сама высшая эволюция Земли приняла в нем живейшее участие. Мне была необходима помощь, и Света и Сергей Писарев эту помощь мне оказали. Я твердо верил, что они превратились в белых лебедей. Может, это и сказка, но сказка очень красивая. И все-таки за небольшими литературными изменениями, здесь проглядывает чистейшая правда.

Глава восемнадцатая

Фиалка

Я вернулся из колхоза окрепшим и умудренным опытом. Пара белых лебедей стояла еще долго перед моими глазами. Мне было жаль, что я так и не научился фотографировать. А ведь мой отец и сестра были заядлыми фотографами. Но, как видно, любовь к фотографии не передалась мне по наследству.

О Матрице я не думал. Точнее, я более не искал другие точки ее. Так уж был устроен мой организм. Он требовал длительного отдыха после столь насыщенного мозгового штурма. И я подчинился этой разумной самодостаточности.

Я знал, что через год или два Матрица вновь пробудится во мне, а вместе с ней начнется познание новых точек. Вот тогда я возьмусь за дело. А пока мне требовался благотворный отдых.

С каждым годом я становился умнее, и эта положительная динамика меня радовала. Мой творческий потенциал заметно вырос, на что не мог не обратить внимания Юрий Алексеевич Лосев, мой руководитель группы, что незамедлительно сказалось на продвижении по службе и значительной прибавке к зарплате.

Расставшись с Верочкой Клюге, я сохранил ей верность. Именно тогда я понял, как трудно изменить своей первой любви.

В один ясный морозный день я решил хотя бы издали взглянуть на свою бывшую жену. Я отпросился с работы пораньше, чтобы успеть вовремя подойти к проходной КБ Соколова. Мне казалось, что Верочка все еще работала там. Но вот рабочая смена закончилась, и через проходную хлынул народ. Я весь как-то сжался, стараясь быть незаметным. Народ был веселый и молодой. Кругом раздавался смех, бойкие разговоры и звонкие шутки. И вот появилась Верочка. Лицо у нее было румяное и счастливое. Вера меня не заметила и стала почти рядом со мной. Должно быть, она кого-то ждала. У нее был огромный живот, который сильно выступал в облегавшей ее белой шубе. Как видно, Света сказала мне тогда правду.

Я мог продолжать и дальше, ничем не выдавая себя, незаметно наблюдать за Верочкой. Она была уже на седьмом месяце беременности. С момента нашей последней встречи прошло месяцев пять-шесть. Но этого было вполне достаточно, чтобы ее беременность стала заметной.

Эти мысли стремительно пронеслись в моей голове. Я принял решение и сказал негромко, чтобы не напугать Веру.

– Верочка, привет! – моя жена сразу же узнала мой голос. Она оглянулась. На моем лице была написана надежда, что ее основательно разозлило.

– Больше никогда не приходи сюда! – нервно пробормотала она и тут же величаво отошла от меня. Она присоединилась к группе молодых парней, среди которых сразу же почувствовала себя уверенной и раскованной. Все было ясно: отцом ребенка был кто-то другой. И мне незачем было претендовать на это звание.

Собственно, на что я рассчитывал? Окончив Политехнический институт, Верочка прямо заявила мне, что хочет развестись со мной. Причина для развода была со стороны семьи Клюге вроде бы веская: с одной стороны, болезнь Верочки по женской части, с другой стороны, мои откровенные записи в дневнике говорили против меня, а родители Веры, как и она сама, эти записи читали. Я очень любил Верочку Клюге. Но ее родители настояли, чтобы предстоящий отпуск мы провели раздельно. Капитолина Владимировна заказала для дочери в ателье модное платье. Оно хорошо сидело на Верочке, подчеркивая ее прекрасные формы. Перед отъездом мы договорились, что каждый из нас вправе искать себе нового спутника жизни. Вот так мы расстались: я поехал с отцом во Владикавказ, а моя жена уехала отдыхать на Селигер. С таким модным платьем ей был гарантирован успех.

Отец знал о моем предстоящем разводе. Он был целиком на моей стороне и очень хотел познакомить меня с молоденькой осетинкой. Я же никого не хотел видеть, отвергая одну претендентку за другой. Перед моими глазами была моя жена в модном платье, и я ничего не мог с этим поделать. Она была по-прежнему молода и любима. Отец очень хорошо понимал мое нервное состояние и как бы между прочим предложил съездить в Тиб, где жил его знакомый друг – осетин. Отец сказал, что там очень красивая природа и находится знаменитый источник с минеральной водой. Чтобы развеяться, я согласился на эту увлекательную поездку. Селение Тиб располагалось в Куртатинском ущелье. Через селение проходила Северо-Осетинская военная дорога, которая пересекала Мамисонский перевал и попадала в солнечную Грузию и лишь затем проходила через Южную Осетию. Рокского туннеля тогда не было. Но и войны между грузинами и осетинами не было. Эти народы жили в дружбе и согласии, которое рухнуло в наше время.

Маербек, друг отца, встретил нас приветливо. Молоденькая сестра его накрыла на стол и поставила в центре простого деревянного стола три осетинских пирога. Я был поражен красотой девушки. У нее были огромные миндалевидные глаза, высокая полная грудь и стройные ноги, а узкая талия и широкие бедра делали ее просто неотразимой. Звали девушку Фиалка. В этой юной красавице все было необыкновенным, даже имя. Я не знал, что отец привез меня специально, чтобы я увидел девушку. Но красота ее поколебала мое постоянство. Собственно, развод с Верочкой Клюге был делом решенным. А Фиалка была юна и красива. Меня смущала только большая разница в возрасте. Ей было девятнадцать лет, а мне уже исполнилось тридцать два года. И, однако, мне было позволено ухаживать за девушкой. Днем мы пошли с ней на Тибский источник, спустились по извилистой тропинке в долину и по деревянному мосту перешли реку. С правой стороны, возле большого камня, находился этот знаменитый источник. День был солнечный, стояла жара. Но у реки дул прохладный ветерок. На зеленых склонах гор паслись овцы. Пастухи в черных и белых бурках, словно изваянные из камня, стояли неподвижно на склонах, опершись на длинные палки. А выше поднимались крутые скалы. Исполинская сила и красота исходила от Кавказских гор. Мы с Фиалкой были ничтожно малы и слабы перед суровой мощью вздымающихся ввысь каменных исполинов. И только родившаяся в нас хрупкая любовь делала девушку и меня достойными свидетелями красоты этого сурового края. Фиалка протянула мне стакан воды, набранного из Тибского источника. Я с удовольствием ее выпил. Минеральная вода была холодная и солоноватая на вкус.

– Ты поедешь со мной в Ленинград? – приветливо спросил я девушку.

– Поеду, если брат отпустит, – с улыбкой ответила Фиалка, показав белые ровные зубы. На этом мое знакомство с девушкой прервалось, и в тот же день мы с отцом вернулись в Ногир.

– Как тебе девушка? – с надеждой спросил отец.

– Очень хорошенькая, – радостно промолвил я.

А через неделю Маербек, друг отца, погиб в автомобильной катастрофе. Это трагедия разрушила все наши планы на предстоящую женитьбу.

Отец рассказал мне, что Маербек панически боялся машин. Его старшего брата сбила насмерть машина. Цыганка же нагадала другу отца, что он тоже погибнет в автомобильной катастрофе. Так и случилось. Он погиб молодым, оставив после себя жену с двумя маленькими детьми. В вопросе женитьбы я целиком полагался на житейский опыт моего отца. К тому же я не был разведен с Верочкой Клюге. Все это усложняло процедуру женитьбы. Фиалка осталась в Тибе одна одинешенька с престарелой бабушкой. А тут еще совсем не кстати вернулся из армии ее парень. Я не знаю, о чем думала Фиалка, согласившись поехать со мной в Ленинград, но она вдруг неожиданно выскочила за этого парня замуж. Мое сердце опять было разбито. Так я не сумел увезти красивую и приветливую девушку в Питер.

Через несколько лет после этой трагедии отец заезжал в Тиб и встретился там с Фиалкой. Они разговорились. Муж Фиалки грубо обращался с ней. Неудивительно, что от ее былой красоты ничего не осталось. Фиалка попросила у отца мой адрес, хотела написать мне письмо. Но, умудренный житейским опытом, отец не дал ей адреса и вежливо простился.

Мой отец не был виновен в том, что судьба разлучила меня на век с Фиалкой. Он задержался тогда в Осетии. Я приехал в Северную столицу один, к сожалению, без девушки. Верочка уже вернулась из Селигера. Мне совсем не хотелось думать о ее любовных похождениях во время отпуска. Нам осталось договориться о разводе.

– Ты нашел себе спутницу жизни? – сразу спросила меня жена, когда я приехал на Школьную улицу.

– Нет, не нашел, – грустно ответил я.

– А я себе нашла, – бойко ответила она.

– Значит, ты меня выгоняешь?

– Поживи у меня, если хочешь. Но наш развод – дело решенное.

– Не бросай меня, пожалуйста, – со слезами на глазах промолвил я. Жена подошла ко мне и крепко меня обняла.

А через месяц мы все-таки с ней расстались. И вот теперь я увидел ее такой, какой она была на самом деле. Ее громадный живот был тому свидетельством. Значит, она изменила мне на Селигере.

Я был сильно расстроен, но сумел справиться со своей обидой и болью. Для меня Верочка оставалась святой женщиной. И зачатие ей было дано от Бога, потому что жизнь со мной превратилась для нее в настоящую пытку. Выход из нее был найден самым естественным способом – она стала искать мне замену и скоро нашла ее, потому что была добра и хороша собой.

Я, наверно, очень хотел, чтобы ребенок, которого она носила в своей утробе, был моим. Тем более, что по мужской линии у меня все было нормально. Один раз Верочка уже подзалетела из-за меня. Тогда она сделала аборт. А мне сказала наедине, чтобы я предохранялся, потому что ей из-за женской болезни нельзя было принимать контрацептивы.

Разрешить этот непростой вопрос могла Александра Ивановна, близкий друг семьи Клюге. К тому времени Верочка уже родила, и я решился. Дом, в котором жила Александра Ивановна, стоял рядом с домом Клюге. Домофонов тогда еще не было, и все парадные были открыты. Пришел я на Торжковскую не с пустыми руками. Прихватил шампанское и шоколадный торт.

Александра Ивановна сразу открыла мне дверь. Меня она часто видела у Капитолины Владимировны. Александра Ивановна не удивилась моему визиту. Она разрезала ножом шоколадный торт, а я открыл шампанское. Мы выпили за Верочкины благополучные роды.

– Как вы думаете, чей это ребенок? – спросил я, наконец.

– Волосики у девочки беленькие, – вдумчиво ответила Александра Ивановна.

– Свадьба была?

– Была, конечно, – пыталась успокоить меня Верочкина крестная.

– Вы хорошо знаете эту семью, поэтому я к вам и пришел.

– Что я тебе могу сказать, – с сочувствием сказала эта мудрая женщина. – Роды у Верочки были очень тяжелые – И тут я себя выдал: мои глаза заблестели от радости. Я думаю, что Верочкина крестная все поняла.

– Не лезь ты в эту семью, – твердо сказала она. – Верочку ты себе больше не вернешь. А ребенок – не твой. Точно тебе говорю.

– Спасибо вам за все, – со слезами на глазах пробормотал я. Чувство великой благодарности переполняло меня к этой разумной и сильной женщине. Она помогла мне установить истину.

Александра Ивановна тоже развелась с мужем и жила теперь одна в двухкомнатной квартире. Не простила она своему бывшему мужу измену, хоть и прожила с ним добрых два десятка лет. Зато я смог поговорить с ней наедине, с глазу на глаз. Славная она была женщина. И, главное, очень умно мозги мне вправила.

Уже стемнело, когда я покинул Верочкину крестную.

Я вышел на улицу и с трепетным волнением взглянул на дом, в котором жили Г.Г. и Капитолина Владимировна. Было прохладно и ясно. Звезды приветливо сияли над крышами пятиэтажек, между которыми находился уютный сквер, с детской площадкой посредине.

И тут я увидел, что на скамейке, подвешенной цепями к железной перекладине, сидел грузный человек. Почувствовав, что от этого исполина исходила грозная сила, я не стал искать спасения от страха. Я узнал его и направился к нему, потому что он ждал меня.

Это был Вельзенд. В книге «Матрица суждения» достаточно много написано о нем. Теперь я пишу другую книгу, которая не является продолжением первой. Господин Вельзенд покровительствовал мне и в тоже время причинил много неприятностей. Я не скажу, что Вельзенд существует на самом деле. Никто из близких моих друзей его не видел. Но в моих видениях дьявол стал воочию являться мне. Причем дьявол этот был чертовски сильной и привлекательной личностью. И от этого он был еще опаснее для человеческой цивилизации, где пустил глубокие корни.

Глава девятнадцатая

Видения

Появление господина Вельзенда привело меня в замешательство. Мы постояли, посмотрели друг на друга. А потом маг улыбнулся и насмешливо спросил:

– Что, захотел усыновить чужого ребенка?

– Вовсе нет. Просто хотел установить истину, – запальчиво ответил я, потому что манеры Вельзенда меня раздражали.

– Неужели ты напишешь в книге когда-нибудь об этом визите?

– А почему бы и нет?

– Смотри, как бы тебе не аукнулось это!

– Вы считаете, что я стану писателем?

– Ты будешь писать только о Матрице. А однажды захочешь написать о себе от первого лица и напишешь о своем визите к Александре Ивановне.

– И что из того?

– Большей глупости трудно придумать.

– И вы захотите воспользоваться моей откровенностью?

– Я здесь ни при чем.

– Вам следует знать, что я не боюсь ни вас, ни ваших козней!

– Очень хорошо, что ты стал такой смелый. Однако прощай, – сказал с достоинством господин Вельзенд и исчез внезапно, как будто его и не было.

– Предупрежден значит вооружен, – весело подумал я. Затем сел на качели и начал неторопливо раскачиваться. Ржавая цепь поскрипывала, но это не мешало моим рассуждениям. Я отчетливо помнил все встречи с опасным магом. Первая встреча произошла на Камской улице, когда я жил с родителями в коммунальной квартире. Я тогда вспомнил о Кольвере. И стоило мне подумать о нем, как наша комната на Камской улице, с крылатыми ангелочками на потолке, превратилась в громадный зал, украшенный мраморными колоннами, между которыми стояли статуи римских императоров. Я сразу узнал статуи Юлия Цезаря, Августа, Тиберия и Нерона. Статуи Гальбы, Отона, Вителлия, Веспасиана, Тита и Домициана я видел впервые. Их было ровно двенадцать из династии Цезарей.

В глубине зала, на возвышении, стоял трон. На троне восседал красивый, мужественный сорокалетний мужчина. На нем была пурпурная тога, которая его ничуть не старила. Он мог быть и гораздо старше этих лет – первое впечатление обманчивое. Про таких мужчин молоденькие девушки говорят: «Он очень хорошо сохранился» и стараются быстрее отойти от него, чтобы, не дай Бог, не попасть под его обаяние.

Трон, вырезанный из слоновой кости, украшали массивные золотые пластины. Я узнал мужчину, сидящего на троне. Это был тот самый господин, который появился передо мной в длиннополом плаще и затем исчез в небесном сиянии. Мне показалось, что он сейчас нажмет на потайную кнопку и перенесется во времени в прошлое или будущее нашей галактики. Но ничего подобного не случилось.

– Ты понадобился мне, Кольвер, – звучным приятным голосом обратился ко мне незнакомец. Тогда я еще не знал, что в моих видениях мне являются Вельзенд и Кольвер. Они были необходимы мне теперь, чтобы понять, что находится на самом верху эволюции жизни.

– Вы ошибаетесь, я совсем не Кольвер, – робко возразил я, подходя к трону. Мне следовало поклониться этому господину, но трон оказался такой тонкой работы, что я принялся его рассматривать.

– Если ты не Кольвер, то в таком случае я не Вельзенд.

– Так вас величают Вельзендом?

– Я гляжу, тебе действительно память отшибло. Много веков назад ты был Кольвером. Мужественным и благородным воином. Время сильно изменило твой облик. Ты опять стал никем: у тебя нет ни силы Кольвера, ни денег, ни власти. А о хороших манерах и говорить не приходится.

– Я всегда довольствовался малым, – мне сразу показалось, что в этом замке меня ни за того принимают. И я решил пустить пыль в глаза его хозяину. Но Вельзенд буквально все знал обо мне. Я почувствовал это, встретившись с ним взглядом. Да, он знал все обо мне и в тоже время на меня очень рассчитывал.

– В моем состоянии можно ли грезить о великом? – горестно подумал я. В то время я занимался самозакаливанием, бегал вокруг школы на переменах и был еще «проклятым ангелом». Памятная встреча с Сергеем Ивановичем Верендягиным ожидала меня впереди.

– А вспомни эволюцию жизни! – мгновенно прочитал мои мысли маг и волшебник. – Взять, например, динозавров – громадные были твари. И что? В один прекрасный день они вымерли, а какие-то незаметные существа, вроде тебя, пришли им на смену. Так, что ты себя еще покажешь. – Какой проницательный господин. И все-то он знает.

– Моя жизнь полна страданий, – почти закричал я Вельзенду, чтобы он оставил меня в покое.

– Зато ты с каждым годом становишься умнее и когда-нибудь сможешь решить одну задачу.

– Вы можете намекнуть, о чем эта задача?

– Об нее сломали зубы многие светлые умы человечества.

– Очень интересно! – Откровенно говоря, из-за его туманных пояснений мне стало не по себе. Я подумал, что он имеет в виду Матрицу, но тогда он должен был сделать все от него зависящее, чтобы мне в этом помешать.

– Задача состоит в разумной достаточности. Сейчас светлые умы человечества наивно полагают, что наша информация очень просто передается с помощью артикуляции. Но, как сказал Декарт, это совершенно неверно. Существует на свете загадочный лабиринт памяти, который мы должны пройти, чтобы узнать, что находится на самом верху.

– Я готов поверить Декарту, только от меня мало проку.

– Я вижу, что мои мысли близки тебе по духу. – И вовсе не близки. Если бы он знал, как мне тошно его слушать. А он знает об этом, бесцеремонно разглядывая меня.

– То, что вы только что сказали, действительно очень интересно, – хитро улыбнулся я, чтобы Вельзенд не почувствовал, как он мне противен. – Но вы говорите о лабиринте. Только где этот лабиринт находится?

– Если б я знал, разве стал бы тебя так долго мучить? – доверительным тоном сказал Вельзенд, взмахом руки давая понять, что аудиенция окончена.

Вначале начали растворяться очертания великолепного дворцового убранства: исчезли статуи, мраморные колонны и фонтаны. Исчез и сам тронный зал, и я оказался перед грозным господином в бескрайней пустыне.

– Ты уж постарайся, а то в песок закопаю, – почти ласково сказал Вельзенд и растворился в струе горячего воздуха.

Это видение мне помнилось почти дословно. Я был нужен господину чародею, чтобы понять, что находится на самом верху мироздания. Для этого необходимо было пройти лабиринт памяти по спирали на самый верх. Мне стало весело. Ведь я уже прошел девять кругов Ада и многое знал.

Размышляя об эволюции жизни, я продолжал раскачиваться на качелях. И сразу же почувствовал, что благородный Кольвер находится где-то рядом. И тогда я плотно закрыл глаза, чтобы внутренним зрением увидеть его.

В моих ушах начал нарастать рев многотысячной толпы. Эта многоголосая толпа во всю силу легких кричала: «Кольвер! Кольвер! Кольвер!» И вслед за этим туманная завеса над прошлым стала прозрачной, и я увидел его.

В моих руках появился короткий римский меч. Став Кольвером, я ощутил себя непобедимым и мужественным воином. Сколько испытаний выпало на мою долю, и вот теперь мне предстояло сразиться со львами. Звери сидели голодные и злые в железной клетке. С ними обращались жестоко и с утра не кормили мясом. Так делалось всегда перед поединком. Обычно этим львам противостояло от трех до пяти гладиаторов, которые сражались со львами с завязанными глазами. Такое новшество придумал Нерон, и оно очень понравилось его приближенным.

Чтобы противостоять львам, гладиаторы становились друг к другу спинами, выставляя перед собой мечи, копья и сети, что не решало исход поединка в их пользу.

Зажравшиеся аристократы Рима с нетерпением ожидали появления императора. И вот появился Нерон вместе со своими телохранителями. Своей пузатой неповоротливой фигурой император внушал ужас и отвращение. Он медленно уселся на мраморный трон, покрытый атласными подушками и, схватив с подноса кусок жареной индейки, жестом руки дал указание начать поединок.

Я не боялся Нерона, хоть знал не обо всех его злодеяниях. Забавы Нерона были далеко не безобидными: едва смеркалось, он надевал накладные волосы и шел слоняться по улицам. Изменив до неузнаваемости свой облик, он превращался в чудовище. Людей, возвращавшихся домой поздним вечером, он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им страшные раны и сбрасывал в сточные канавы.

Когда же постепенно дурные наклонности в нем окрепли, он перестал шутить и прятаться, и бросился в еще худшие пороки. В народе Нерона не любили и в то же время покорно сносили все его бездарные указы, от которых жизнь становилась все труднее и дороже. Глядя на меня, император объявил тягучим приятным голосом, что дарует мне свободу, если я одолею львов. Нерон прекрасно понимал, что у меня нет шансов на победу, но оттого, что он подарил мне надежду, сюжет схватки становился захватывающим.

Поднятыми вверх руками я поблагодарил императора за эту милость. Черная плотная повязка не позволяла мне разглядеть надменное лицо Нерона, но по реакции толпы догадался, что клетка была уже открыта. Звери, разозленные ударами деревянных копий, выскочили из железной клетки и стремительно понеслись по арене.

Они не обращали на меня, свою жертву, внимания, хотя были опытными убийцами. На этот раз им противостоял всего лишь один беспомощный гладиатор. И тут с трибуны, слева от императора, где находились самые обольстительные гетеры, раздался дружный крик: «Повязку! Долой повязку!» Вначале Нерон остался недоволен слишком вольным поведением гетер, которые совсем недавно прибыли из Иудеи и только благодаря его особому к ним расположению были допущены в Колизей. Но львам противостоял всего один гладиатор, поэтому император разрешил снять мне повязку.

Яркое солнце ослепило меня. И если бы в это мгновение львы накинулись на меня, я был бы неминуемо растерзан ими. Но бесстрашные звери все еще не обращали на меня внимания. Я стоял и смотрел на львов, терпеливо ожидая, когда они заметят меня. Посмотрев на свои мускулистые руки и ноги, я пришел в изумление от своей физической мощи. Состояние безысходности, охватившее меня в первый момент появления в гладиаторском цирке, прошло, и я приготовился к битве.

Сухой чистый воздух был горяч, как дыхание смерти. Ни дуновения ветерка, ни тучи на горизонте. Целую неделю нестерпимая жара накаляла город. Ничто не предвещало дождя, который принес бы долгожданную прохладу.

И тут я заметил, как какая-то знатная дама бросила мне небольшой полированный щит. Я поймал его налету. В щите отражалось раскаленное солнце. Мне показалось странным, что именно солнце, которое немилосердно накалило атмосферу над Колизеем, должно было стать моим помощником в схватке со львами. Я невольно вспомнил Персея. Этот античный герой с помощью полированного щита одолел Медузу Горгону. Но Персей имел на вооружении еще шапку-невидимку и крылатые сандалии Гермеса.

Мое снаряжение было гораздо скромнее, и тем не менее я решил повторить его легендарный подвиг. Ведь три разъяренных льва ни в чем не уступали по лютости Медузе Горгоне. В их красивых гривах, правда, не извивались шипящие ядовитые змеи, но голодные ненасытные твари были не менее опасны своими смертоносными когтями.

Помня об этом, я встал по отношению ко львам таким образом, чтобы, в случае нападения, ослепить их с помощью щита ликом солнца, а затем, молниеносно поразить мечом.

Я не успел выразить свою признательность прекрасной незнакомке за щит – все мое внимание было поглощено львами. Набегавшись, они холодно уставились на меня. Их длинные хвосты начали нервно бить по земле. Первым на меня кинулся мощный трехлеток с густой золотистой гривой. Я успел увернуться от него, ослепив на мгновение сверкающим щитом. Римский меч вошел в него по самую рукоятку и распорол брюхо. Лев перевернулся в воздухе и всей тяжестью рухнул на арену. Затем поднялся и направился к клетке. Кровавые внутренности волочились за ним по песку.

Второй лев кинулся на меня сзади. Но я предвосхитил его стремительный бросок и быстро пригнулся к арене, выставив над головой обоюдоострый меч. Он лишь слегка задел его брюхо. Благородное животное, без тени страха, легло недалеко от меня и стало зализывать неглубокую рану. Оно явно отвлекало на себя мое внимание. Львы действовали так согласованно, что чуть не перехитрили меня.

Заметив в щите отражение разъяренного льва, бросившегося на меня сбоку, я едва успел увернуться и всадил в него меч прямо в сердце. Но тут лев, которому я распорол брюхо, вцепился в мою руку и распорол ее до кости. Алая кровь хлынула на арену величайшего цирка древнего Рима. Знатные римляне завопили от восторга при виде моей крови. Они уже предвкушали мой скорый конец. Продажные твари – только что они приветствовали мое появление на арене цирка одобрительными криками, а теперь ликовали, видя мои страдания.

Как я хотел жить в эту роковую минуту вопреки желанию императора и его кровожадной свиты! Как мне хотелось завоевать долгожданную свободу!

Лев, казалось, почувствовал безоговорочную поддержку трибун и решительно кинулся на меня. Я едва успел заметить летящую над ареной длинную тень. Мне удалось лишь выставить в направлении его римский меч, и этим ослабить удар. Лев опустился мне на грудь. Меч, отбитый тяжелой лапой, отлетел в сторону. Безоружный, я отбросил полированный щит, ставший бесполезным, и обхватил льва за шею. Я начал изо всех сил душить его. Разъяренный зверь уже начал задыхаться в моих могучих объятиях, но тут от потери крови я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то оказался в объятиях красивой молодой женщины. Мне показалось, что я уже видел ее раньше. Это происходило потому, что мои видения с каждым разом становились все более реальными, приобретая характер физической близости. Глубокая рана на руке была перевязана тонкой тканью, оторванной от женского платья. Я лежал на широком ложе, покрытом шкурами леопардов. Полуобнаженная красавица, приветливо склонившись надо мной, целовала мои многочисленные раны. Ее упругая грудь выглядывала из глубокого выреза в платье. Рука невольно потянулась к этим сочным и нежным плодам, слаще которых не могла выдумать природа.

– О, как хорошо, Кольвер! – страстно промолвила римлянка. Женщина начала плавно двигаться. Ее движения напоминали порхание ночной бабочки возле горящей свечи. Большие обнаженные груди ударялись о мою широкую грудь, отчего мои раны сладостно заныли.

Я узнал женщину. Это она незаметно бросила полированный щит на арену цирка. Щит пришелся кстати и спас меня от неминуемой гибели.

Итак, я снова стал Кольвером. Я должен как следует запомнить это видение. Возможно, оно поможет мне решить задачу, с которой не справился мой побратим.

– Как мне удалось спастись, Эвридика? – пробормотал я, опьяненный волшебным ароматом, исходящим от ее нежной кожи.

– Ты задушил свирепого льва, как я сейчас задушу тебя в своих объятиях, – промолвила молодая гетера.

– Мне надо срочно бежать из Рима! – спохватился я, вспомнив ненавистного Нерона, чьи ночные оргии приводили всех в ужас.

– Но он даровал тебе жизнь!

– Разве ты не знаешь нашего императора? Он подарил мне жизнь только для того, чтобы забрать ее этой ночью. Бьюсь об заклад, что он уже обдумывает изощренный способ моей казни.

– Но я хочу, чтобы ты возбуждался от моего прикосновения, доставляя мне сладостную боль, – не отпускала меня Эвридика. Мне тоже этого хотелось, но я слишком хорошо знал цену императорскому слову.

– Надеюсь, ты хочешь еще встретиться со мной на ложе любви? – нежно сказал я, прижимая к себе свою возлюбленную.

– Кольвер, только не оставляй меня одну в этом громадной пустом доме. – Ее слова достигли моих ушей одновременно с шумом, исходящим с улицы. В тяжелую дубовую дверь, закрытую на засов, начали громко стучать телохранители Нерона. Раздались грозные крики: «Именем императора откройте!»

Я прекрасно знал, что дальше последует. Да, я ожидал их прихода, но не так быстро. Оставалось надеяться, что стражники не успели добраться до черного хода. Накинув на себя тогу, я поцеловал на прощание Эвридику и направился в глубину здания. Моя избранница последовала за мной.

Низкая прочная дверь бесшумно распахнулась перед нами. Ее открыл единственный раб гетеры, преданный эфиоп Харуб. Мы выбежали на террасу и начали спускаться по каменной лестнице.

Теплая звездная ночь раскинулась над нами. В такую благодатную ночь зажечь бы в саду светильники да расположиться на ложах вокруг столов, уставленных благородным фалисским серебром, и чтобы по знаку Эвридики за плотным занавесом заиграл кифарист, и подпевать бы ему, пить вино и слушать, как читают Овидия. Дружным и веселым вышло бы такое пиршество. Но звенящую тишину ночи нарушал шум взламываемой двери да яростный лай сторожевой собаки, делавшие невозможным такое легкомысленное времяпрепровождение.

В эту минуту я был благодарен Эвридике, что она не оставила меня одного. У меня началось сильное головокружение, и я свалился бы с крутой каменной лестницы, если бы она не подхватила меня в свои объятия. Только одной ей известной дорогой отвела она меня в дом богатого купца, который рано утром отправлялся на большом корабле в дальнее плаванье.

Ночь прошла в тревоге. В доме купца все так боялись ночных вылазок Нерона, что не сомкнули ни на минуту глаз. А утром, когда открылись городские ворота, мы покинули Рим. Скрытые в просторной повозке, наполненной шелковыми тканями, серебряной посудой и сосудами с благовониями, мы по мосту Агриппы пересекли Тибр и благополучно добрались до гавани. Там мы незаметно сели на корабль и вышли в открытое море.

Из своего укромного места, лежа под тентом на мягких подушках, я мысленно прощался с великой римской империей, которой управляло ничтожество.

Ничто не предвещало непогоды. Попутный ветер уносил нас все дальше и дальше от берега. Бородатый капитан, помолившись Нептуну, взял курс на Александрию. Он с удовольствием взглянул на небо и дал указание поставить парус. Бескрайнее море весело плескалось вокруг. Изредка хрустальные брызги долетали до меня и Эвридики, вызывая завистливую улыбку у капитана. Летучие рыбы то и дело выскакивали из воды и проносились, словно чайки, над палубой. Их перламутровая чешуя переливалась на солнце.

Я первым заметил на горизонте маленькую черную тучу. Она росла на глазах и вскоре закрыла собой все небо. И вслед за этим налетел шквальный ветер, и началась гроза.

Высокие волны принимали на себя удары молний и швыряли корабль, словно щепку. Корабль казался таким маленьким, а волны были такими большими. Но корабль был крепок. Его киль и шпангоуты были собраны из тирского дуба, а обшивка выстругана из первосортного кедра. Сердце Эвридики замирало, когда кораблик, словно детская игрушка, опускался в бездну волн и через мгновение вновь оказывался на хрустальном гребне. Эвридика крепко прижималась к моей широкой груди, ища в моих объятиях спасения. Так прошло много часов, и у меня опять открылась глубокая рана. Корабль, ведомый опытным капитаном, давно сбился с курса, и теперь нас несло по ветру в неизвестном направлении. От страшных ударов волн корабль дал течь. Моряки теперь стояли по колено в соленой воде и дружно работали медными черпаками. Это были мужественные моряки, продубленные западными, восточными и северными ветрами.

И в это время нас накрыло высокой волной, которая смыла многих матросов за борт, оставив на корабле только тех, кто успел уцепиться за ванты. Эвридика так ослабела, что мне пришлось привязать ее к мачте. Иначе ее бы смыло коварной волной, вместе с обезумевшими от ужаса матросами.

Размокшие тюки с тканью представляли большую опасность. Из-за тюков кораблем стало сложно управлять. Они очень ценились в Византии, но пришлось с ними расстаться и выкинуть за борт. Еще большую опасность представляла вода. Она лилась изо всех щелей и прибывала с той же скоростью, с какой моряки вычерпывали ее. Капитан не знал, отчего они до сих пор не пошли ко дну и чудом держались на плаву. Это был мужественный капитан, с шелковой густой бородой.

К утру ветер стал утихать. Ливень прекратился, и из-за туч выглянуло солнце. Благодатные лучи его пробудили слабую надежду на спасение. Но этой надежде не суждено было сбыться, хотя молились все поголовно, включая Эвридику.

Чудная у нас получалась молитва. Среди членов экипажа, кроме меня, не было христиан. Поэтому они не осеняли себя крестным знамением. Они просто простирали руки к небу, молясь громовержцу Юпитеру и богу моря Нептуну. Исступленно помолившись богам, они принесли им в жертву годовалых агнцев, которым перерезали горло, стараясь всю кровь жертвенных животных выплеснуть в море. Но кровь не желала уходить в море, и попадала обратно вместе с очередной волной на корабль. Получалось, что моряки оказывались по колено в крови. Это был дурной знак, не суливший ничего хорошего.

И действительно, скоро солнце вновь заволокло тучами, ветер опять начал усиливаться и за какие-то мгновения достиг скорости урагана. Разгневанная стихия обрушилась на корабль. Казалось, что чья-то безжалостная рука направляла эту стихию, чтобы сломить стойкий дух моряков и их капитана. И вот уже моряки перестали молиться и вычерпывать черпаками воду. Теперь только терпкое вино могло примирить их с неминуемой гибелью. Молнии сверкали над их головами с такой силой, словно буря недавно началась, и не было позади мучительного кошмара, который они с честью выдержали.

От частых раскатов грома оставшиеся в живых моряки почти оглохли. Они были все пьяные, и перестали выполнять приказания капитана. Я вскрикнул от изумления, когда увидел, что молния ударила в корабельную мачту. Она с треском раскололась пополам и на мгновение вспыхнула, как факел, в месте излома. Падающим концом мачты убило купца, который помог Эвридике и мне бежать из Рима. Труп его тут же смыло волной за борт. Следующей, еще более чудовищной волной смыло капитана и уцелевших пьяных матросов. Мы с Эвридикой остались одни на тонущем корабле. Ничто не могло спасти нас. Мы слишком долго цеплялись за жизнь, и вот наступила расплата.

Раздался страшный скрежет – то корабль распорол свое брюхо о подводные скалы. Я бросил руль, ставший бесполезным, и кинулся к Эвридике. Кусок мачты, к которому она была привязана, оказался достаточной длины. Я решил перерубить его у основания, чтобы плыть на нем вместе с нею. Но ударом волны мачту переломило, словно спичку, и мою возлюбленную вместе со мной унесло в море.

Я еще на что-то надеялся. Старался держать голову Эвридики над водой, чтобы она не захлебнулась. Но, когда при свете молнии, я увидел страшную рану у нее на голове, понял, что она отмучилась. Ее смерть потрясла меня. И когда мне уже не хотелось более жить и сопротивляться разбушевавшейся стихии, ноги мои коснулись песчаного дна. Затем, набежавшая волна подхватила меня вместе с обломком мачты и выбросила на берег. Я вынес тело Эвридики подальше от разъяренного прибоя и, вырыв мечом в песке могилу, похоронил в ней свою возлюбленную. Наши безумные ночи кончились навсегда.

Таковы были мои видения. Они напоминали чудесные сны. В этих видениях я был Кольвером, который был моим воплощением в прошлом. Из разговора с Вельзендом я понял, что Кольвер так и не смог решить сложнейшую задачу прохождения через лабиринт. И я должен был пройти вновь через эти видения, чтобы понять, почему.

Одно было совершенно ясно, что Вельзенд ужасно усложнил Кольверу жизнь. Его поединок с завязанными глазами с тремя разъяренными львами был, наверно, одним из самых жестоких испытаний для мужественного воина. И неизвестно, как бы он справился с этой невыполнимой задачей, если бы ему не помогли гетеры, уговорившие Нерона снять с головы воина повязку. Но добрые дела в отношении Кольвера не закончились: Эвридика так ловко бросила ему полированный щит, что кровожадный император не обратил на него внимания.

Затем плаванье на корабле. Жесточайшая буря, из-за которой погибает вся команда вместе с капитаном. Погибает купец, вывезший Кольвера и Эвридику из Рима. Гибнет и сама возлюбленная моего воплощения в прошлом. Остается в живых лишь Кольвер. Пока делается все, чтобы он выжил. Но для чего это, собственно, делалось? Не для того ли, чтобы подвести его к решению сверхсложной задачи современности, которую он не смог решить и на которую я должен был обратить пристальное внимание?

В данном случае меня радовало наличие во мне свободы воли и железной логики. Я чувствовал, что после мозгового штурма, состоявшегося в Сырковицах, месте незначительном и, пока, малоизвестном, я оказался подготовленным к решению сложнейшей задачи лучше Кольвера, что мне есть, чем заняться, и что я живу полной жизнью.

Глава двадцатая

Что находится на самом верху?

Я продолжаю писать о своих видениях. В них главным действующим лицом, как я уже установил, является Кольвер. Но так как я в прошлом был Кольвером и пишу книгу от первого лица, то получается, что вместо Кольвера появляюсь и действую я в этом далеком прошлом. Мне было необходимо поставить себя на место Кольвера, чтобы самому участвовать в схватках и поединках, чтобы сопереживать каждой важной детали. Собственно, я не делаю это искусственно, потому что на самом деле именно так и было.

Итак, я был выброшен бурей на необитаемый остров, где похоронил Эвридику. Буря еще продолжалась несколько дней. Ветер ревел, не умолкая. Громадные волны накатывались на берег с такой силой, словно хотели поглотить остров. А потом наступил долгожданный штиль. Волны успокоились и вновь приобрели зеленовато-хрустальную свежесть.

Ничто так не исцеляет душевные раны, как чистая морская вода и благотворное воздействие лучей солнца. Но я, казалось, не замечал этих благодатных перемен. Я питался крабами и утолял жажду дождевой водой. Чистая дождевая вода скопилась в скалистых трещинах. О лучшей участи я и не помышлял.

Со стороны я мог показаться человеком опустошенным. Но это было ошибочное мнение. Сколько раз я находился в таком же подавленном состоянии духа после безуспешных попыток понять Сокровенное Знание. Но всегда поднимался с колен, чтобы в который раз совершить невероятно трудное восхождение на вершину человеческого познания. Сырых крабов я ел неохотно. Мне в моем нынешнем безутешном состоянии вполне хватило бы несколько горстей пресной воды.

Но в конце концов дождевая вода в расщелинах иссякла. А я никак не мог оставить могилу своей возлюбленной. Каждый новый день я начинал с того, что приносил на ее могилу большие камни и аккуратно укладывал их друг на друга. В этом я находил для себя утешение. И только по истечении многих дней, когда над могилой Эвридики поднялся высокий курган из камней гранита, я наконец смирился с ее кончиной и решил подняться на высокий скалистый берег.

Цепляясь за трещины и выступы, я взобрался на почти отвесную скалу. С нее открывался чудесный вид на остров, который протянулся в длину и ширину на несколько километров. В середине острова находилась живописная долина с округлым озером. А дальше, на противоположном берегу озера, стоял замок из черного камня.

Эта картина так меня поразила, что я чуть не сорвался со скалы на песчаный берег. А высота была вполне достаточная, чтобы остаться на этом безымянном берегу навсегда возле могилы Эвридики. Совершив крестное знамение во славу Иисуса, я не торопясь спустился в долину.

Долину густо покрывали колючие растения с белыми пахучими цветами, так что мне пришлось мечом прокладывать себе дорогу. Из-под моих ног выскакивали бурые зверьки и на длинных задних ногах уносились от меня прочь. Крупные разноцветные бабочки слетали с белых цветов и садились мне на плечи. Тропа, которую я прокладывал перед собой, за мной тут же смыкалась, не оставляя никаких видимых следов присутствия человека. И если бы я оглянулся назад, то, конечно, поразился бы живучести этих растений. Но я шел напролом, пока не добрался до озера.

Я долго пил воду из озера. Пил, как могучее здоровое животное. Такое, как лось или бурый медведь. А затем пустился вплавь на другой берег. Взобравшись на небольшую пристань, я подошел к замку.

Готический замок полностью закрывали с моря скалы – они сплошным кольцом окружали остров. Замок был выложен из полированного черного камня – плиты так плотно подходили друг к другу, что, казалось, чудо-мастера вырубили замок из цельного куска гранита. Вокруг замка проходил глубокий ров, наполненный водой. Подъемный мост соединял замок с пристанью. На пристани стояла удивительная беседка, сложенная из громадных бивней мамонта и покрытая сверху сверкающей, как слюда, черепицей. На бивнях неизвестный мастер изобразил сцены загробной жизни с таким знанием дела, что, казалось, они оживали под моим пристальным взглядом.

Внутри беседки, в самом центре ее, бил источник – прозрачная родниковая вода бурлила внутри черепа неандертальца и вытекала из носового отверстия. Вместо глаз сверкали два громадных рубина. Я осторожно потрогал рубины пальцами и затем попытался утопить их в глазницах.

Камни подались. И в тот же момент глаза полированного идола зажглись красным светом. Целебная вода еще сильнее полилась из носового отверстия, и я услышал за спиной скрип заржавленной цепи. Реакция воина сработала молниеносно: я сделал полуоборот на пружинистых ногах и выставил перед собой меч для отражения возможного удара.

Но никто не пытался напасть на меня сзади. И, взглянув на горящие глаза неандертальца, я догадался, что сам невольно привел скрытый механизм в движение.

Подъемный мост медленно опустился, и тяжелая железная решетка, словно западня, поднялась вверх, открывая мне дорогу. Наступила зловещая тишина.

Мне не очень хотелось очутиться в замке, понимая, что, скорее всего, путь назад будет отрезан. Но, преодолев сомнения, я перешел через подъемный мост и вошел в замок. Решетка за моей спиной стремительно опустилась. Я невольно выхватил из ножен меч и внимательно осмотрелся. Во дворе замка не ржали лошади, не блеяли овцы, не смеялись кухарки, не звенели рыцарские доспехи. Все это не могло не привести меня в изумление.

И тогда я поднялся по мраморной лестнице в замок и оказался в громадном зале. Этот зал я уже видел в своих видениях. Купол замка поддерживали мраморные полированные колонны. Между ними стояли статуи римских императоров из династии Цезарей, державших в руках горящие факелы. Их оказалось ровно двенадцать, по шесть с каждой стороны.

В глубине зала на троне сидел хозяин замка. Я подошел к нему поближе и склонил перед ним в немом почтении голову. Хозяин замка сидел на троне, выточенном из слоновой кости и обитом золотыми пластинами.

«Сколько же ему на самом деле лет? – успел подумать я, – не молодой и не старый». Точно его возраст не смогла бы определить даже Эвридика, но хозяин замка явно позаботился, чтобы такая попытка не состоялась.

Глаза Вельзенда были разного цвета: один глаз был серый, другой – зеленоватый. Серый глаз смотрел на меня холодно и пронзительно. Зеленый, наоборот, радовался моему приходу и искрился от смеха. На безымянном пальце правой руки Вельзенда сверкал солитер громадных размеров.

– Давно я ожидал твоего появления, Кольвер, – сказал хозяин замка и, выпрямившись во весь свой громадный рост, обнял меня за плечи. Руки господина Вельзенда обожгли меня леденящим холодом.

– Много же народу вы загубили, господин Вельзенд. Могли хотя бы Эвридике жизнь сохранить! – напустился я на него.

– А зачем она нам? У тебя впереди будет еще много женщин. Так что забудем о ней. Ты бы лучше думал о главном, а не о своей возлюбленной.

– Я думаю о главном и днем, и ночью.

– Ты видел его?

– Да, мой господин.

– И как он тебе показался? – перед моими глазами появился священный город Иерусалим, Голгофа и три огромных креста на ней. И в середине был распят на кресте тот, кого я так долго искал.

– Я видел его давно, еще до распятия.

– Он не похож был на шарлатана?

– Нет, господин Вельзенд, – хозяин замка мне не нравился. Но он был очень опасен, поэтому я старался изобразить на своем лице почтительность, что у меня весьма неуклюже получалось.

– А на кого он был похож? – продолжал допытываться маг.

– На врача, на спасителя, на пророка!

– Почему именно на врача?

– Потому что он исцелил много народу. Делал он это так просто, словно раздавал подарки или серебряные монеты. Слепым он возвращал зрение, глухим – слух, немым – речь.

– А воскрешал ли он из мертвых?

– Воскрешал, мой господин.

– Надеюсь, что ты вошел к нему в доверие?

– Я ему очень понравился, и он мне многое рассказал.

– Он что-нибудь поведал тебе о лабиринте?

– Не успел. Его арестовали легионеры Понтия Пилата. Я хотел его отбить, когда его везли на казнь вместе с двумя убийцами. Но меня обманули римляне, подсунув вместо Спасителя его двойника.

– Но, может быть, этот двойник и был настоящим Иисусом?

– Нет, он не умел так разговаривать и лечить людей.

– Почему тогда ты не похитил его тело, когда заметил подмену? Я же просил привезти его живого или мертвого.

– Его все время охраняли римские солдаты. А потом было уже поздно.

– Он что, действительно воскрес и вознесся над Голгофой?

– Я видел это собственными глазами и плакал от умиления.

– Тебе не кажется, что это лишнее? Не забывай, что ты все-таки слуга дьявола.

– Что я должен для вас еще сделать, чтобы получить свободу?

– Вот такие слова мне больше нравятся. Ты должен следовать за Иисусом и за его учениками, чтобы разгадать наконец эту головоломку. – Я ничего не ответил магу, потому что побагровел от гнева.

И тут Вельзенд ударил в ладоши, и перед нами появился накрытый всевозможными яствами стол. Словно с неба, опустились бутылки с шампанским, мартини и русской водкой. Отдельно, ближе к хозяину замка, оказался золотой графин, закрытый пробкой из цельного изумруда. Между запотевшими бутылками лежали на золотых блюдах копченые окорока, балыки кеты и палтуса, стерляди и форели.

Вельзенд налил из золотого тонкостенного сосуда в бокал зеленой маслянистой жидкости и протянул бокал мне. Холодная и пахучая жидкость оказалась приятной на вкус. Я залпом осушил бокал и почувствовал удивительную легкость во всем теле. Раны мои мгновенно зажили, словно я испил чудесный бальзам из чаши Грааля.

Маг между тем нажал скрытый рычаг, находящийся в подлокотнике трона, и купол над нами раздвинулся. Золотой лунный свет полился сверху. Откуда-то издалека раздался вой матерого волка, и закаркал мудрый ворон. Железная рука сатаны вцепилась в мое плечо, и я почувствовал на себе всю прелесть высокого полета. Далеко внизу остались замок, чистое озерцо с пристанью, скалистый берег с безымянной могилой и сам таинственный остров, на котором, словно граф Монте-Кристо, поселился господин Вельзенд. Теперь он нес меня по воздуху, словно дьявол. Он и был самим дьяволом, подарившим мне бессмертие.

Внизу под нами вспыхнули огни большого города. Я узнал римский Колизей, Капитолий и дворец императора. Мы облетели вокруг дворца Нерона и начали снижаться. Ощущение полета захватило меня. И в то же самое время мне захотелось освободиться от цепких объятий мага, зная наперед, что я не упаду на землю, а полечу над вечным городом, словно ночная птица.

– Ты хочешь знать, чем занимается в этот поздний час император? – угадал мои мысли злой волшебник.

– В его покоях горит слишком много света, – поделился я своими соображениями с магом.

– И что это означает?

– Одно из двух: либо он боится темноты, либо терзает очередную жертву.

– Я не люблю, когда ты начинаешь гадать, Кольвер. Не проще ли заглянуть в окно дворца, чтобы узнать об этом? – Произнеся такие слова, великий чародей отпустил меня.

С восторгом облетел я вокруг дворца Нерона, затем подлетел к окну, чтобы удостовериться, что император действительно чем-то занят.

То, что я увидел в богатых покоях его, повергло меня в бешенство: на длинном дубовом столе лежала молодая женщина. До чего же хороша была эта женщина, с русой длинной косой и громадной обнаженной грудью. Не по доброй воле находилась она во дворце, прикованная к столу цепями. Женщина побледнела вся от ужаса. Лицо ее исказила невыносимая боль. Ее хотелось привести скорее в чувство и отогреть в жарких объятиях. А император водил острым мечом по ее нежной шелковистой коже.

Вельзенд, повелительным жестом предупредив меня, начал снижение. Однако я не рассчитал траекторию полета и чуть не столкнулся с чародеем в воздухе. Крепко сцепив руки, мы приземлились на мраморной лестнице дворца, ведущей к портикам и фонтанам – некой воздушной смеси открытого пространства, выложенного розовым мрамором. То тут, то там возникали интимные беседки, за которыми находился вход в покои Нерона, отделанный с такой невиданной роскошью, что ей бы позавидовал Юлий Цезарь.

Дорогу во дворец преграждали могучие телохранители императора. Но Вельзенд подул на каждого, и они замерли на месте, словно восковые фигуры из музея мадам Тюссо.

Беспрепятственно дошли мы до спальни Нерона, где на уставленном яствами громадном столе, лежала в глубоком обмороке женщина. Над нею склонился Нерон. Его испитое лицо выражало такой дикий восторг, словно ему нравилось издеваться над нею.

И вдруг мне показалось, что несравненная красавица, лежащая в обмороке на столе, гораздо больше, чем просто женщина. И я понял, почему ее судьба так сильно волновала меня. Она стала неожиданно для меня аллегорией Великой России, которую не удалось сохранить в неприкосновенности от посягательств развращенного императора и его продажного окружения.

– Остановись, Нерон! – властным голосом закричал господин Вельзенд.

– Никто не вправе останавливать меня, когда я занимаюсь важными государственными делами, – дико завизжал император и, встретившись с немигающим серым глазом чародея, решил, что за ним пришла сама смерть.

– Посмотри, до чего хороша эта женщина! – обратился маг ко мне, – Ее пышная грудь и могучие бедра созданы для сладостных утех, а этот изверг рода человеческого собрался расчленить ее дивное тело. Да за такое поползновение я ему язык сейчас вырву.

– А, кстати, как вам удалось проникнуть живыми в мои покои, и где моя верная стража? – вспомнил Нерон о своей высокой должности. Но маг только глянул на императора, как тот от страха под стол полез. А Вельзенд, не обращая на него внимания, смочил пересохшие губы прекрасной незнакомки живительным бальзамом.

Лицо женщины сразу порозовело, и она пришла в себя. Потрогала длинными пальцами свои маленькие ушки и с удивлением оглядела богатую обстановку дворца, как бы вспоминая, как она здесь оказалась.

– Тебя как зовут, красавица? – нежно обратился к изумленной женщине Вельзенд. Он освободил ее от цепей, страстно поцеловал руку и помог сойти со стола на ковер, облитый ароматными благовониями.

– Раймонда! – потупив очи, молвила девица и стыдливо прикрыла красивыми руками роскошную грудь и девственное лоно.

– Пойдем со мной, в золоте купаться будешь, – чародею она явно нравилась, и он не отходил от нее ни на шаг, любуясь обнаженной натурой. Я тоже не сводил с нее восхищенного взора – мне хотелось лишь одного, чтобы она обладала утонченностью Эвридики. Тогда, возможно, она остановит свой выбор на мне, благородном и отважном рыцаре.

– Мне боязно идти с вами, – красавица была не только молода. Кроме свежести и безусловной привлекательности, она обладала такой застенчивостью, что боялась глаза поднять на господина Вельзенда, к тому же она оказалась так доверчива, что подтрунивать над ней было одно удовольствие, чем сразу же воспользовался великий маг, назвав ее истинно русской красавицей.

В подтверждение своих коварных намерений он протянул ей длинное платье, усыпанное изумрудами. На голову Раймонды он надел золотую изящную диадему, оправленную самыми лучшими ювелирами семью розовыми бриллиантами, отчего она стала похожа на великую русскую княгиню, на которую со всех сторон были направлены ненасытные взоры.

Преодолев робость, Раймонда остановила свой выбор на мне и тут же, в знак благодарности за свое чудесное избавление, склонилась перед нами в низком земном поклоне. Нерон с чародеем чуть не удавились от зависти.

– Ты вольна выбрать себе избранника по душе! – воскликнул великий маг. – Но учти, что твою судьбу за тебя решат другие. Уж больно ты хороша, и тут тебе даже твой смелый избранник не поможет.

– А если я выберу вас?

– Тогда я обещаю тебе безбедное существование.

– Но мне этого мало! Я хочу величия и признания. Ваш же холодный пронзительный взгляд меня пугает.

– А ты гляди в левый глаз. Он у меня достаточно веселый, чтобы тебе понравиться.

– Нет, уж увольте меня от ваших комплементов, – величаво сказала Раймонда, беря меня за руку. Чародей не любил проигрывать. Не скрывая своего раздражения, он поставил ногу на поверженного императора и велел отвести его в мрачные потайные подвалы. Нерон, ставший свидетелем чудесного исцеления своей очаровательной пленницы, покорно повел мага за собой, надеясь при случае вымолить у него прощение.

В подвалах было грязно и сыро. Влага стекала по каменным стенам, к которым подручные императора приковали несчастных узников только за то, что их жены приглянулись Нерону. Отдельно от других за ноги был подвешен седоволосый старец. К нему-то и подошел Вельзенд со своей свитой. Он небрежно подергал за цепи, и цепи рассыпались на куски, освобождая старца. Я едва успел подхватить его и прислонить к стене, чтобы он от слабости не упал в грязь. От мужественного лица старца исходил свет.

– Тебя зовут Петром? – обратился к нему чародей.

– Апостолом Петром! – поправил его изможденный старец.

– Ты до сих пор крепок, как камень. Не зря Иисус дал тебе это имя.

– Иисус знал, что делает, – согласился Петр.

– Если бы знал, так не пошел бы в Иерусалим, где его распяли, а жил бы в Назарете себе припеваючи.

– Ошибаетесь: он знал, что его распнут, и что я отрекусь от него трижды, но мужественно пошел на распятие. Могли и не распять, если бы поверили, что он Сын Божий. Так ведь не поверили. Никто в Иерусалиме не захотел ему верить, а все потому, что первосвященники погрязли в золоте и разврате. Потому он и пошел на распятие, чтобы воскреснуть вновь. Теперь он пребывает в Царствии Небесном.

Услышав последние слова старца, Вельзенд вздрогнул и отошел в темную глубину подвала, где уселся на трон из слоновой кости, который появился, казалось, из ничего. И тогда я вступил в разговор.

– Царствие Небесное – это обитель всех святых? – тепло спросил я.

– И я туда сегодня отправлюсь, потому что Царствие Божие живет в моем сердце, – спокойно ответил Апостол.

– Хорошо, старик, отправляйся в свое царствие. Но прежде поговори с нами. Хотелось бы услышать от тебя ответы на некоторые вопросы, – довольно резко осадил старца маг из темноты.

– Я слушаю вас.

– Вот был ли Иисус до конца откровенен с вами? – вновь повел разговор я.

– Он многое мне рассказал. Его притчами заслушивались верующие, но я у него не многому научился.

– А про лабиринт он вам ничего не говорил?

– Что вы подразумеваете под лабиринтом?

– Это некая спиралевидная геометрическая субстанция, на которую должен подняться человек, чтобы стать существом разумным. Все люди проходят через лабиринт, но никто не знает, как это делается.

– Вы выразились очень туманно. Но я постараюсь вам ответить. Вечный огонь – это наша вера в Бога. Только она может вознести человека на недосягаемую высоту. А спиралевидная фигура есть всего лишь атрибуты власти, очень похожие на Вавилонскую башню, построив которую, Навуходоносор пожелал беседовать с Богом.

– Иисус был гений, значит, он мог разглядеть, что лежит на самом верху. Что двигает и управляет нами. Что делает нас существами разумными.

– Нас делают существами разумными Дух и Дуновение Всемогущего. А значит, непрерывное движение вверх по воле его по незримой лестнице – лабиринту.

– Тогда ответь мне, премудрый старец, что лежало в Ковчеге Завета?

– Там лежали Скрижали.

– И все-таки, что есть высшее знание? Это не только Скрижали!

– Я вижу странный предмет, похожий на Кристалл. Он прочнее булата. Его невозможно разрушить.

– И что важнее – Скрижали или Кристалл?

– Скрижали – источник мудрости. Кристалл – источник могущества. Этот Кристалл заключает в себе страшную внеземную силу. Но ты знаешь тайну двух точек. С помощью них ты сможешь понять, что находится на самом верху. Кристалл… – старец так и не договорил главного. Он испустил дух ранее, унося с собой в могилу великую тайну эволюции жизни.

– Да, это же Кристалл Истины! – воскликнул из темного угла Вельзенд.

– Все кончено! – мрачным голосом сказал я.

– Близок был к разгадке лабиринта седой старик. Не все сказал. – Задумчиво заметил маг.

– Это Нерон во всем виноват, – нанесла острый выпад Раймонда, – подвесил бедного старца вверх ногами. Хоть он крепок оказался, да разве в таком положении долго протянешь?

– Да, Нерон, ты тоже перегнул палку. Просил ведь тебя быть с Апостолом повежливее, – рассвирепел не на шутку маг.

– А не могли бы вы, господин Вельзенд, Нерона за его ужасный проступок повесить за ноги? – игриво попросила Раймонда.

– Не могу. Он все-таки император, – закончил чародей свои наставления со зловещей улыбкой и пошел вон из подвалов, где царили смерть и зловоние. За магом последовала Раймонда. Император, покачиваясь то ли от холода, то ли от беспросветного пьянства, плелся за ними, безуспешно пытаясь поймать Раймонду за платье. Я замыкал шествие.

Из того, что я услышал от старца, многое было не ясно и требовало уточнения. Одно не вызывало сомнения, что лабиринт действительно существовал. Прохождение через лабиринт на самый верх позволило старцу увидеть на вершине человеческой эволюции Кристалл Истины. Но в конце разговора он неслучайно упомянул о тайне двух точек. А разгадка тайны двух точек есть выход на Матрицу.

К тому же Кристалл Истины является высшим достижением технологии, потому что несет нечто материальное, например, недавно открытый графен, который англичане русского происхождения получили толщиной всего в один атом. Эта структура оказалась прочнее любой стали, как и сам Кристалл Истины.

Но на вершине спирали развития человечества должно быть высшее достижение не технологии, а эволюции человека. А таким достижением является Матрица. Следовательно, Кристалл Истины, даже сверхпрочный, не может находиться на вершине эволюции, а Матрица может. Это для робота высшим достижением может являться графен, с помощью которого через какое-то время появятся мельчайшие микропроцессоры. А для человека таким биологическим микропроцессором является Матрица.

Думая об этом, я обратил внимание, что Нерона с нами больше не было. Роскошный дворец императора и его древняя столица бесследно ушли в прошлое, а мы летели втроем в небесной лазури над Средиземным морем. Я слышал, как ко мне обратился маг, советуя отправиться в прошлое на поиски создателей знаменитых евангелий от Луки и Фомы. Слова чародея не были искренними. Он явно хотел разлучить меня с Раймондой, желая подчинить ее своему влиянию.

И тут очертания моих спутников начали растворяться в прозрачном воздухе. Я ощутил толчки и легкое покачивание из стороны в сторону, какое возникает при движении по железной дороге. Я перестал быть Кольвером, хотя разговор со старцем помнил почти дословно. Когда я открыл глаза, то с удивлением обнаружил, что еду в купейном вагоне на верхней полке. Из восклицаний соседей по купе я очень скоро заключил, что мы подъезжаем к Ленинграду. Я никак не мог вспомнить, как оказался на этом поезде. Должно быть, маг успел обо всем позаботиться, решив, что мне пора возвращаться в Северную столицу, которая с петровских времен была средоточием науки и культуры.

Неслучайно ее до сих пор называют Духовной столицей.

Ох уж этот господин Вельзенд!

Глава двадцать первая

Новая спутница жизни

У каждого человека должно быть дело всей его жизни. Делом моей жизни была Матрица. На протяжении многих лет я пытался доходчиво написать о ней. Но лишь теперь, когда мне исполнилось «две шестерки», я научился просто и ясно излагать свои мысли. Язык Матрицы – это целая наука. Мне пришлось первому осваивать никому неизвестный язык. И вот теперь, когда этот язык создан, оказалось, что я еще не написал ни одной книги о Матрице ясным простым языком.

Я очень жалею, что мои дневники не сохранились. Но память моя хранит многие важные детали, которые я решил предать гласности. Эти подробности дороги мне, ибо настало время написать о женщине, с которой я живу до сих пор и которую не променяю ни на какую другую.

Потребность в новой спутнице жизни пришла ко мне после доверительного разговора с Александрой Ивановной, крестной Верочки Клюге. Именно тогда я болезненно остро почувствовал, что ничего более не связывало меня с моей бывшей женой. Но такую обаятельную женщину, которую я чуть ли не боготворил, заменить было сложно. И я решил обратиться за советом к матери.

Тот день оказался памятным для меня. Мои видения, как оказалось, материализовались. Так что я только вернулся из далекого прошлого, где сражался в Колизее со львами, похоронил свою возлюбленную на безымянном острове, разговаривал со старцем и понял, что вершиной эволюции человека является Матрица. Ленинград встретил меня ясной погодой. Уже это восхитило меня, потому что мысль о спутнице жизни в моей голове созрела. Жизнь радовала меня.

Я находился в том состоянии влюбленности, когда готов был поверить в Светлое будущее человечества. Мне все легко давалось. Никто бы не подумал, что это улыбающееся счастливое лицо принадлежало молодому человеку, прошедшему успешно девять кругов Ада.

Родители мои жили на улице Вавиловых недалеко от станции метро Академическая. Отец, конечно, был на даче, сестра – на работе. Где находился мой непутевый брат, я не знал, но мать, скорее всего, ожидала меня дома. В восторженном настроении я поймал такси и поехал домой.

Я приветливо улыбнулся, когда дверь мне открыл Юра. Я знал все о младшем брате и жалел его. Брат оказался ненужной фигурой на шахматной доске жизни. Другие фигуры успешно двигались вперед, отталкивая его локтями, обгоняя и загоняя его в угол, словно он был беспомощным шахматным королем.

Думая о печальной судьбе брата, я невольно вспомнил Вуориярви, где была замечательная рыбалка. Вспомнил я и Алакурти, где жил хлебосольный сержант, приютивший брата после того, как он сбежал от старухи. Брат был человеком пьющим. У него не было цели в жизни, и он не стремился, как я, к совершенству.

– Что ты все один ездишь? Надо тебя с кем-нибудь познакомить, а то не дождешься от вас внуков, – скороговоркой пробормотала мать, обнимая меня в прихожей.

– А я за этим сюда и приехал, – обрадовался я совпадению наших мыслей.

– Пойду на кухню, приготовлю чего-нибудь, – спохватилась мать.

– Давай рассказывай о своих успехах, – сказал я брату, почувствовав, что он относится ко мне с нескрываемой теплотой.

– Ты посмотри, какую рыбку он принес, – похвасталась мать. Она и на кухне слышала каждое слово нашей дружеской беседы, пребывая в прошлом и будущем вместе со своими любимыми сыновьями. Треска горячего копчения проплыла мимо меня на громадном фарфоровом блюде. И мне подумалось, что такие деликатесы я ни разу не ел после расставания с Верочкой Клюге. Юра, увидев мое приподнятое настроение, предложил выпить за мой приезд в родные пенаты.

– Чего это вы там надумали? – заверещала мать с кухни. И точно, слышала каждое слово.

– Так сегодня ж суббота! – резонно заметил брат, лукаво подмигнув мне. И на столе рядом с ароматной треской появилась запотевшая бутылка водки.

За неторопливой беседой мы распили ее. И когда Юра выскочил на лестничную площадку покурить, я завел с матерью разговор о новой спутнице жизни.

– Есть у меня на примете хорошая девушка, – тепло заметила мать. – Надо только узнать, не выскочила ли она замуж. А так девушка приметная во всех отношениях.

– А какая у нее фигура?

– Фигура у нее что надо! – промолвила мать, показывая поднятый вверх большой палец. Тихо сказала, одними губами, но ее слова я сердцем услышал. У матери задрожали от великого волнения руки. Фужеры, которые она решительно взяла со стола, зазвенели многоголосием церковного хора. Божественная Аве Мария пронеслась в хрустальном замке воображения, помогая матери преодолеть волнение и не уронить фужеры, стоящие на подносе.

– Надо отцу сказать. Вот обрадуется, – торжественно сказала она от радости, что вовлечена в такое важное семейное дело.

– А как мы познакомимся? – с сомнением произнес я.

– Я вам билеты в театр куплю. Там и познакомитесь. Один билет отдам тебе, другой – ей.

– Решено, мать. Четный билет дашь мне, а нечетный – ей. Только бы не вышло какого-нибудь конфуза.

– Она девушка культурная. С высшим образованием. Ну и сам ты у меня тоже соколик видный!

И вскоре я познакомился с Танечкой в БДТ имени Товстоногова.

Моя новая невеста была невысокого роста и, что меня очень обрадовало, женственного телосложения. В театре показывали «Ревизора» Гоголя. Городничего играл Кирилл Лавров, Хлестакова – Олег Басилашвили. Оказалось, что в спектакле был занят весь звездный состав труппы. Встретился я со своей пассией в партере. У меня было четное место, а у Танечки – нечетное. Мы тут же начали знакомиться, бережно пожали друг другу руки и посмотрели спектакль с огромным удовольствием.

С этого дня мы начали раз в неделю встречаться с Танечкой. Наши встречи носили невинный характер. Я все присматривался к ней и не мог сказать себе, что я по уши влюбился. Так что наше сближение происходило очень медленно. Я стал бывать в Гатчине, где в общежитии жила Таня. Побывал на свадьбе брата мужа сестры моей подружки. Там я познакомился с родителями моей невесты и ее младшей сестрой Сашей. Родители Танечки были простые деревенские жители. Мне показалось, что они смотрели на меня, как на своего будущего зятя.

Наше сближение началось после того, как мы побывали у моего двоюродного дяди. Он жил тоже в Гатчине. Когда Танечка вышла на кухню вместе с Зиной, женой дяди Бори, я спросил его, что он думает о моей невесте.

– Очень хорошая девушка, – похвалил мой выбор дядя Боря, – скромная и видная, и тебя по-моему любит.

Его слова запали мне в душу. Следующая наша встреча произошла с Танечкой на проводах Белых ночей. Мы побывали с ней на Дворцовой площади, где состоялся концерт звезд эстрады. А затем вышли на набережную, встречать Алые паруса. Нам так понравился этот праздник, что мы всю ночь провели на набережной вместе с толпами молодых влюбленных людей. А потом Танечка повела меня к Анне Карповне, своей тетке, которая жила недалеко от Дворцовой площади. Тетка Тани встретила нас очень приветливо и угостила чаем.

Так мы встретили Алые паруса. Тогда этот молодежный праздник проходил много скромнее, чем в наши дни. Не было еще грандиозных музыкальных фонтанов на Неве. Концерты звезд эстрады не собирали такого громадного количества молодых людей. Но мы были праздником очень довольны.

А затем началось наше стремительное сближение. Я был очень настойчив. И однажды Танечка уступила.

Мы приехали с ней к нам на квартиру. Родителей дома не было. Сестра и брат в это дневное время находились на работе. Я же взял заблаговременно отгул, чтобы встретиться со своей девушкой.

– Надо что-то постелить на простыню. Будет кровь, – промолвила Таня. Но я не придал ее словам значения и вышел на кухню.

Когда она окликнула меня, я, дрожа от нетерпения, устремился в спальню, где на чистой простыне лежала моя нареченная. Откинув с нее одеяло, я залюбовался большой девственной грудью и всем молодым цветущим телом.

Я быстро разделся и лег рядом с ней. Так я впервые встретился с девственницей. Мне было это приятно вдвойне, потому что Верочка Клюге не была девственницей. А тут такое редкое сочетание: чистота души и девственность тела.

Частые интимные встречи еще более сблизили нас. Именно в это время моя сестра купила двухкомнатную кооперативную квартиру. Наташа, моя сестра, наверно, первая в нашей семье поняла, насколько серьезными были мои отношения с Танечкой. И подарила мне ключи от своей квартиры.

Мера эта оказалось очень своевременной, потому что скоро нам негде стало встречаться.

Лето подошло к концу, погода испортилась, и родители были все время дома. Вот когда нам пригодились ключи от Наташиной квартиры.

Я привез свою возлюбленную на проспект Мориса Тореза, где находилась кооперативная квартира моей сестры. Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Доставая связку ключей, я мысленно поблагодарил Наташу за ее предусмотрительность. Квартира для тех далеких лет была просто восхитительная. Паркетные полы были покрыты лаком. Мебели еще не было. Батареи парового отопления были отключены. В комнатах было холодно. Но наша любовь согревала нас. Пришлось включить газовую плиту. После чего я нежно поцеловал свою возлюбленную.

– Сегодня встречаться очень опасно, – предупредила меня Танечка. Насколько я понял, она не предохранялась. Просто следовала графику, высчитывая календарные дни. Она встала на колени и в этой восхитительной позе отдалась мне. Не знаю почему, но именно тогда, когда это было очень опасно, я захотел, чтобы она забеременела от меня. От первого брака у меня не было детей. Не хотела Верочка Клюге.

Танечка не сказала мне ни слова в упрек. Мы оделись. В комнатах было прохладно, а на кухне даже душно от горящих конфорок. Я лег на линолеум в прихожей, крепко прижав Танечку к себе. В ту ночь мы не сомкнули глаз, грея друг друга. А через неделю я уехал с отцом отдыхать на Черное море. Странно, что мы не взяли с собой Танечку. Это говорило о том, что я чувствовал себя свободным человеком.

Остановились мы в Туапсе. Отец любил этот курортный городок с главной центральной улицей, которая вела прямо к морю. На главной улице росли экзотические пальмы. Никто их не ломал, к красоте города отдыхающие относились бережно.

Мы сняли комнату у пожилой женщины. Точнее не всю комнату, а только три койки. В Туапсе к нам присоединился родной брат отца, дядя Петя. Четвертую койку занимала хозяйка квартиры, которая спала вместе с нами. Но это неудобство отца и дядю Петю устраивало, потому что стоило дешевле.

Погода в Туапсе стояла солнечная. С утра мы отправлялись на море, где завтракали, загорали и купались. Вода была прозрачная и теплая даже утром. Питались мы исключительно молочными продуктами, которые в Туапсе были свежими и высокого качества.

Хозяйка квартиры выполняла заодно и обязанности свахи. Поговорив с моим отцом, она предложила нам свои услуги. И вскоре я оказался по ее рекомендации в богато обставленной квартире с дорогим хрусталем в серванте и точеными китайскими вазами по углам гостиной. Меня встретила мать девушки, с которой я должен был познакомиться. Она вежливо расспросила меня, заглянула в мой паспорт. А я все надеялся, что сейчас выйдет моя новая девушка, которую увезу я в Ленинград. Я совсем не думал о Танечке.

Как видно, я все еще не был в нее влюблен.

Наверно, я произвел неплохое впечатление на мать девушки, потому что вскоре к нам пожаловала и сама претендентка на мою руку и сердце. Но мне она показалась до того невзрачной, что я даже не вышел к ней. И хотя о Танечке я не вспоминал, не писал ей писем и не звонил по телефону, ее любовь оберегала меня.

Но вот дядя Петя покинул нас, возвратившись в Северную Осетию. А скоро и мой отец начал собираться в Питер.

Я не очень жалел, что не встретил на берегу моря своей суженой. Что это произошло неслучайно, вскоре подтвердилось.

В Питере нас встретила хмурая погода. Отец, соскучившись по даче, сразу же уехал за город. А я позвонил Танечке и договорился о встрече.

Встретились мы на квартире Наташи, где к тому времени появились тахта, стол и стулья. Этот минимум мебели позволял нам более комфортабельно проводить там свой досуг. К тому времени батареи парового отопления были уже горячими.

С Танечкой мы нежно расцеловались, попили с пирожными чай, после чего занялись любовью.

– Ты знаешь, что я беременная? – вдруг промолвила Таня.

– Ты уверена, что от меня? – от неожиданности опешил я.

– У меня никого, кроме тебя, нет, – спокойно ответила моя невеста.

– А ты меня не обманываешь?

– Как такое могло тебе в голову прийти? – обиженно сказала Танечка.

– Я должен посоветоваться с отцом, – мрачно сказал я и пошел провожать свою возлюбленную.

Лишь через неделю состоялся мой разговор с отцом. Он приехал на пару дней с дачи, привез в рюкзаке кабачки и яблоки. Машины в нашей семье ни у кого не было. В то время это было дорогое удовольствие. Отец тут же поджарил кабачки, решив угостить меня ими. Я терпеливо ждал, пока он не освободится.

Наконец, мы уселись за стол. И когда мать вышла на кухню за чайником, я сказал отцу:

– Ты знаешь, Танечка беременная.

– Так чего тебе тогда кого-то искать? – воскликнул отец.

– Мне надо жениться на ней?

– А у тебя есть другое предложение?

– Нет.

– Вот и ладненько. Пригласи ее в наш дом на помолвку, – твердо сказал отец.

После помолвки, моя сестра поступила удивительно. Она подарила нам с Танечкой свою двухкомнатную квартиру, а сама осталась жить с родителями.

Со свадьбой я все тянул и тянул. В загс мы пошли с Таней, когда она была на шестом месяце беременности. Живот у нее был такой же большой, как у Верочке Клюге. Только на этот раз в животике носили моего ребенка. Эта мысль наполняла меня вселенской радостью. В загсе нам пошли навстречу и расписали через неделю. А 3 апреля родилась Милана. Так бесхитростно мы назвали свою милую дочурку.

Глава двадцать вторая

Третья точка

Я по-прежнему работал на Металлическом заводе и был, что называется, рабочей лошадкой, потому что вкалывать любил. О Матрице я все меньше и меньше думал. А ровно через год вдруг почувствовал быстрый рост своей энергетической силы. Мне нетрудно было догадаться, что Матрица пробуждается. А скоро мне стало очень тяжело нести на своих плечах, растущую день ото дня энергию. Но я знал, что будет еще тяжелее. Как и положено, я с благодарностью принял этот вызов природы и решился на новый мозговой штурм без чьего-либо благословения. Впрочем, Божественное благословение я получил.

Чтобы оградить себя от воздействия отрицательной энергии, я начал ставить непробиваемые перемычки на свой кульман. Прежде всего, повесил чистый лист ватмана на свою ореховую чертежную доску и закрепил его кнопками. Столько кнопок понатыкал, что голос Бугеля стал еле слышен.

А тут Диана Степановна, его соседка по работе, неожиданно закашляла. И так надрывно и жалостливо. Я тут же начал анализировать ее поступок и обратил внимание, что очень сильно давлю на нее то ли третьим глазом, то ли местом чуть выше пупка. Я мгновенно затаился и перестал интенсивно мыслить. Поток конической энергии, уходящий влево, затих. И я услышал весьма неприятное для себя слово, которое никто, кроме меня, не слышал. Сбылось то, о чем предостерегал меня покойный Фивейский.

Его светящийся ареол я увидел несколько месяцев назад. Я ехал в автобусе после работы на дачу. Дача олицетворялась у меня не с продырявленным старым диваном, тусклой настольной лампой и зачитанной книгой. Теперь, когда все стремительно менялось вокруг и Матрица вновь начала завоевывать мир, я полюбил прогулки по старой заброшенной дороге до Пасторского озера, возле которого зажигал костерок и долго смотрел на тлеющие угли.

Меня подбрасывало в автобусе, и прижимало к незнакомым людям. А потом место рядом освободилось, и я собрался его занять. Когда я сел на свободное место, то почувствовал невероятную тяжесть в плечах из-за того, что отрицательная энергия на меня нахлынула. Дыханием я попытался очиститься от этого энергетического мусора. И, очистившись, увидел рядом с собой светящийся серебряный ареол знакомого мужчины.

– Никому больше не говори плохих слов и не делай зла! – услышал я его голос. – Мы так устроены, – продолжал наставлять мужчина мысленным голосом. – Мы понимаем и отвергаем от себя отрицательные эмоции даже на подсознательном уровне. И чем больше ты будешь переводить отрицательную энергию на других, тем чаще будешь слышать плохие слова в свой адрес, а, значит, тем чаще отрицательная энергия будет к тебе возвращаться.

– Кто это говорит? – мысленно спросил я.

– Это я – Фивейский! – и точно, голос был его. Юру Фивейского полгода назад похоронили. Он лежал в гробу в кепке и выглядел неважно. Как много дел он не успел совершить! А теперь делал для меня доброе дело, как и делал его по жизни. Светлый образ Фивейского вернул меня к горькой действительности. С отрицательной энергией надо быть осторожным. Я понял это сразу же, после разговора с Фивейским.

Голос Дианы Степановны звучал в моем сознании с постоянной убийственной частотой. Чтобы задобрить ее, я вначале нежно подул на нее, а затем поставил жесткую перемычку, закрепив кнопку в левом верхнем углу чертежной доски. И тут же последовала молниеносная реакция с ее стороны. Она встала из-за стола и пошла по коридору. Неприятные слова неслись на меня теперь справа. Я нежно дул на каждое слово, но отрицательная энергия накатывалась на меня, словно увесистая пощечина. Это была интересная разминка.

И вот наступил особенный для меня день. Я ощутил необыкновенную легкость, которую давно не испытывал. Мои эмоции были свежи и искрометны. Я мог наслаждаться своим совершенством, если бы не громкие голоса, которые раздавались за моей чертежной доской. Это Миша Бугель о чем-то серьезном разговаривал с Леней Якопсоном. Как давно это было. И как жаль, что я больше никогда не услышу их звонких голосов. Леня Якопсон уже давно проживает в Израиле, а Миша Бугель получил шведское гражданство.

Слушая их голоса, я чувствовал их превосходство в необузданной фантазии, непосредственности и лукавстве. Мне совсем немногого не хватало, чтобы ощутить преимущество в игре света и тени, добра и зла, хаоса и гармонии.

И в этот момент я ощутил в верхней части спины ощущение силы. Это ощущение было таким мощным, что в моих ушах появился все нарастающий гул. Я мгновенно вспомнил, что таким гулом сопровождалось освобождение сибирских рек ото льда. Возможно, именно так трещал теперь воображаемый ледяной панцирь, который сдавливал меня со всех сторон. Мне казалось, что панцирь разваливался на куски.

«Лед тронулся, господа, присяжные заседатели! – вспомнил я легендарную фразу Остапа Бендера. Это пробудилась важнейшая точка Матрицы, расположенная на уровне второго или третьего грудного позвонка, которая стала испускать невидимую энергию. Совсем неожиданно у меня выросли воображаемые крылья. Мне они казались белыми, как у ангела. Так я обнаружил третью точку Матрицы.

И стоило мне подумать о ней, как за моей спиной начинали трепетать вновь обретенные крылья.

– Чистится! – услышал я в подсознании голос Тани Алексеевой, к которой относился с нежным почтением еще там, на картофельном поле, опекаемый Сергеем Писаревым и Светой.

Когда же Леня Якопсон вновь достал меня своей необузданной фантазией, я зашевелил, что есть силы, вновь обретенными крыльями. Крыльями за спиной.

– Что это? – опешил Леня, которого невидимые крылья хлестко ударили по лицу в воображаемом замахе. Это были явно энергетические крылья, которые породила вновь открытая точка Матрицы. Тактика ожидания себя оправдала. Она позволила мне открыть важнейшую точку Матрицы, расположенную в верхней части спины.

– Это он так просит оставить его в покое, – улыбаясь, пояснил Бугель. Стоял, за чертежной доской, и улыбался. Я ясно видел его перед собой, словно чертежная доска сделалась вдруг прозрачной.

– Бог наградил меня крыльями за мои страдания! – хотелось громко произнести мне. Так громко, чтобы меня услышали все. И Бугель, влюбленный в свою комсомольскую работу, и Леня Якопсон, лучший из расчетчиков, и, конечно, Танечка Алексеева, так доброжелательно подмигнувшая мне на картофельном поле.

Вместе с ощущением крылатости мысли мои, загнанные третьим глазом в левый угол, расположились теперь симметрично между крыльями. Это ощущения стало вершиной моего ликования. Но скоро к нему добавилась досада из-за того, что все оказалось так просто.

Я чувствовал воображаемые крылья почти реально. Они высоко поднимались над моими плечами и были белыми, как у лебедя.

Это был мой день, и ничто не могло его испортить, даже пронзительный ленинградский ветер.

Когда у меня выросли воображаемые крылья, мне стало ясно, что мое открытие угодно Богу. И на душе моей от Божьего благословения стало легко и светло. Я понял, что для нахождения остальных точек Матрицы у меня есть все данные. В том числе и Божественное озарение, позволившее определить координату третьей точки.

В обед я отправился прогуляться по Свердловской набережной. Передо мной текла полноводная Нева. Она менялась, как и я, во времени. Ее совсем недавно одели в гранит. Я шел по новой гранитной набережной, протянувшейся от Металлического завода до Литейного моста, и не замечал ничего, кроме ярких перемен во времени. Даже настоящая река воспринималась мною, как неторопливое течение времени. И пока третья точка Матрицы излучала энергию познания, день промелькнул в стремительном броске над высоко поднятой планкой. Это был великолепный прыжок во времени.

Ночью я долго не мог заснуть. Ощущение крылатости не проходило. Оно было таким реальным, что мне пришлось повернуться на бок, чтобы не помять белоснежные крылья.

На другой день у меня оказалось так много работы, что мне некогда было подумать о крыльях за спиной. За работой я не заметил, как промелькнуло время. Когда я вышел в обед на набережную, первое, на что обратил внимание – прежнего трепетания крыльев более не было. Я чувствовал свои широкие сильные плечи. Но ощущение силы в руках и плечах не было для меня в диковинку. Проведя внутренним зрением вдоль рук и плеч, я догадался, куда подевались лебединые крылья. Теперь моими крыльями стали теплые ладони, мускулистые руки и широкие плечи. Но этим разумным доводом дело не кончилось, потому что начала функционировать третья точка.

Разговаривая со своими знакомыми во время перекуров и за чашечкой кофе, я обратил внимание, что новая точка Матрицы то и дело открывалась во время нашего общения, и звенящие мужеством голоса наполняли непривычную пустоту. Я видел это, потому что готовился к такому видению на протяжении всей своей жизни. И вот теперь мне удалось пройти сквозь непроходимую защиту моих приятелей, за которой точечное кодирование информации стало понятно мне на фантастически тонком уровне.

Я начал присматриваться к людям. Сейчас меня главным образом интересовала третья точка Матрицы, расположенная в спине на уровне второго и третьего позвонка. Первые выводы были ошеломляющие. Когда информация кодировалась этой точкой, отрицательная энергия гасилась моментально, и только положительные эмоции рождались вокруг. Таким было еще одно значительное продвижение вперед на пути познания Матрицы. Мой тернистый путь состоял теперь из невероятных открытий, потому что началось познание Матрицы. Я знал, что оно измотает меня, и что будет продолжаться до тех пор, пока, я ее всю не познаю. Познание Матрицы радовало меня и огорчало. Радовало, потому что я шел первым по этому пути. Огорчало оттого, что познание Матрицы требовало невероятного напряжения всех моих творческих сил.

Зато желание использовать третью точку для кодирования информации стало жизненной необходимостью.

Мое представление о защите значительно расширилось: во-первых, меня защищало дыхание (короткое и сильное, убивающее отрицательную энергию), во-вторых, подключение к диалогу третьей точки Матрицы значительно упрощало проблему с психологическим климатом, и в-третьих, мысленный диалог стал для меня очень важен, потому что я решил превратить свой внутренний мир в полигон для проверки квантового кодирования.

Как стремительно накручивалось познание. Оно захватило меня целиком, и я уже не мог вырваться из жесткого неудержимого потока информации. Да и стоило ли вырываться из него, если понять происходящее я мечтал всю свою сознательную жизнь.

То, что я уже постиг, было феноменально. Подключение новой точки к квантовому информационному потоку породило человека мужественного и гармоничного. При этом зло превращалось в добро, потому что третья точка Матрицы оказалась той духовной воронкой, при переходе через которую добро и зло устремлялись навстречу друг к другу и выходили из воронки в гармонии и согласии.

Я никогда не думал, что так легко начнется познание мужественной сущности интеллекта и его благородных точек, делающих такое познание возможным.

С восхищением я вспоминал, как совсем мальчишкой пытался пройти лабиринт и при этом тоже искал гармонию в симметричном расположении точек. Потом, когда мне пришлось пройти девять кругов Ада, я многое переосмыслил заново и закалился душой и телом. А перед узкой полоской леса, на бескрайнем картофельном поле, когда диск солнца ласково сиял над головой, я вновь попытался найти решение этой задачи. Искал с помощью Сергея Писарева и его возлюбленной, которых на три дня и три ночи определила мне в помощники Божественная человеческая цивилизация. Я не смог тогда определить координату третьей точки Матрицы. Но эксперимент не прошел напрасно. Сергей Писарев и Света, данные мне в помощники Вселенским Разумом, очень хорошо подготовили меня к новым испытаниям. И вот теперь я кодирую информацию всего одной точкой, убивая отрицательную энергию на корню. Мне не казалось тогда, что я испытываю себя на прочность, так много накопилось во мне положительной энергии познания.

Но кодирование информации одной точкой, даже очень важной, дело безнадежное. Через месяц я начал уставать, и, наконец, выбился из сил. Мужественная гармония полетела к чертовой матери. Колючая беспомощность охватила меня. Как хорошо, что я не был ограничен во времени!

– Я через такое прошел, – думал я, – пора бы угомониться. Так ведь нет! Познание потянуло. Познал точку, участвующую в кодировании Добра и Зла, и возгордился. А познание не стоит на месте. – Мне было очень плохо, а затем стало еще хуже. Дошло до того, что третья точка перестала подчиняться моей воле.

– Что же делать? – напряженно размышлял я. – Неужели опять придется проходить девять кругов Ада?

И тогда я вспомнил про две важнейшие точки Матрицы, расположенные на корне и кончике языка. Они опять пригодились, но только в новом качестве. Я начал рассуждать здраво: раз одна точка появилась, то вслед за ней и другие появятся. В гармоничном звучании Матрицы их должно быть не менее семи точек. А три точки уже опробованы. На трех точках еще как можно широко развернуться. Мыслить я начал по прямой. Отказался от вертикальной колебательной системы во вновь открытой точке. И перешел на горизонтальную колебательную систему по трем точкам.

Удивительно повела себя Матрица в познании самое себя. Я на время забыл о тайне двух точек, опробованных мною при прохождении девяти кругов Ада. Все пришлось начинать с чистого листа. Но метод был проверенный. Наверно, только так можно было обнаружить одну из важнейших точек Матрицы, расположенную в верхней части спины.

Теперь я мог строить горизонтальные колебательные системы по трем точкам бесконечное число раз и не чувствовать никакой усталости.

Вначале я даже путался с этими точками, пытаясь выявить самоощущение «Я» в одной из них. Точку, расположенную на кончике языка, я сразу отбросил, обозвав ее разыгрывающей точкой. А корень языка и мужественная точка вполне подходили, чтобы в одной из них вырабатывалось самоощущение «Я».

И оказалось, что на корне языка легко было строить вертикальную колебательную систему, чему способствовала анатомическая пара: корень языка и язычок мягкого неба, касающийся корня языка. Вертикальная колебательная система рождалась касанием язычка корня языка и, затем, касанием корня языка язычка мягкого неба. Так рождался логический диалог и спор с самим собой. Такая рефлекторная система помогла мне восстановить уверенное самоощущение «Я» и живой эмоциональный спор с самим собой, когда я проходил девять кругов Ада.

В третьей точке строить вертикальную колебательную систему было гораздо сложнее, потому что в ней не было такой анатомической пары, какая имелась на корне языка.

Вертикальная колебательная система на корне языка была моим открытием. Она рождала спор с самим собой. Вот пример самого простого логического диалога, который возникает на корне языка:

– Это – я?

– Я!

– Я?

– Я!

– Да или нет?

– Да!

Анатомическая пара при этом попеременно касается друг друга, порождая вертикальную колебательную систему, а значит и спор с самим собой. Это очень хорошая тренировка для тех, кто стремится к совершенству.

Глава двадцать третья

Матрица раскрывает свои тайны

Удивительную картину получил я в мире ощущений, размышляя об анатомической паре на корне языка. Та же задача «Да – нет», но только в миниатюре. Язычок с гортани свешивается, словно вишенка, и касается корня языка. А корень языка в ответ поддает снизу нежненько по этому язычку. Так рождается логический диалог и спор с самим собой. Так рождается вертикальная колебательная система, а с нею вместе самоощущение «Я». Вот такая интимная подробность открылась мне в познании самоощущения «Я». И до чего сокрыто и надежно упрятано это самоощущение, что искать его надо за семью замками и семью печатями. Но мне удалось открыть эти замки и понять, что такое самость человеческая.

Я начал мысленно повторять фразу: «Я сам!» При этом личное местоимение «Я» произносилось корнем языка (язычок давит сверху вниз на корень языка), а слово «сам» кодировалась третьей точкой, расположенной в спине. Поэтому самоощущение «Я» возникало на корне языка, а мужественную силу я ощущал в спине.

День мыслил я по прямой, неделю, месяц, три месяца. И наслаждение от новизны познания Матрицы начало исчезать, потому что кодирование информации в Матрице строилось гораздо сложнее.

– С горизонтальной колебательной системой по трем точкам я целиком исчерпал себя, – решил я. – Теперь мне необходимо завоевать пространство и, значит, найти следующие неизвестные точки Матрицы. – Вновь мне потребовалось осмотреться, чтобы все было, как у людей.

– Как совершенны люди! Они даже не представляют, до чего они совершенны, – с ликованием размышлял я. – И, значит, совершенен я, потому что все точки Матрицы взял у них, скопировав ее от первой до последней черточки. А, что представляет пространственное кодирование, не постиг.

И вот теперь мне предстояло овладеть пространством, но на совершенно новом витке познания.

После работы я опять ехал на дачу. Ехал на автобусе и проигрывал мысленно различные варианты внешнего кодирования. Ничто не мешало моей внутренней сосредоточенности. Моделирование шло полным ходом. Иногда я проваливался мыслью влево, потому что пытался построить левую часть Матрицы. Проваливался неуклюже, как проваливался стоматолог бором в гнилой зуб. Тогда я вновь возвращался в механизм внутреннего кодирования (в окрестность самоощущения «Я»), где восстанавливалась моя энергия в считанные секунды. Владея вертикальным и горизонтальным кодированием информации, я мог себе это позволить.

– Не бойся ничего, – терпеливо говорил я сам себе, – тебе просто необходимо овладеть пространством. Это так увлекательно.

На Черной речке, не на месте дуэли Пушкина и Дантеса, а недалеко от Сертолова, в автобус сели девушки. Их было так много, что стало тесно в автобусе. Неудивительно, что мой локоть уперся в упругую девичью грудь. Я убрал руку тотчас же, хотя в другой ситуации никогда бы этого не сделал. Но теперь иное. Полным ходом шло познание Матрицы, поэтому в голове только возвышенное и внеземное. Только чистота и целомудрие на кончике языка.

Ели, растущие вдоль дороги, по которой ехал автобус, плавно махали ветками на ветру. Молоденькие красавицы, заполнившие автобус, своими резкими манерами и тонким станом походили на ели, потому что были колючими и гибкими, как они. До них было страшно дотронуться рукой – жгучее прикосновение могло сбить меня с толку, а мне необходима была необыкновенная сосредоточенность.

И вдруг в стекло ударили крупные капли дождя. Погода на глазах портилась, словно настроение у человека, загнанного в угол. Что ж, я сам загнал себя в этот угол. Страх и откровенное любопытство охватило меня. Затем пришло изумление от простоты построения левой части пространства. В нем оказалось две новые точки Матрицы, которые образовали Левую боковую пару. Я тут же повторил симметричное построение с правой частью пространства и получил Правую боковую пару. В сумме с уже открытыми точками Матрицы их получалось ровно семь. И значит, построение Матрицы было практически завершено. Победа оказалась такой желанной и простой.

Все заиграло и заискрилось в глазах моих. Я, наконец, овладел пространством. Овладел семью основными точками Матрицы, которые были необходимы для кодирования информации. Во мне не было никакой усталости. Я начал вновь замечать окружавших меня людей, ехавших со мной в автобусе. Обратил внимание на девушку, груди которой совсем недавно касался мой локоть. Девушка стояла рядом и упиралась в меня бедром. И куда от этого денешься, если так жизнь устроена. Улыбнувшись этой мысли, я опять погрузился в созерцание внутреннего совершенства.

– Да, я овладел пространством, – думал яростно я. – Какая свобода мысли и головокружительный кругозор.

Наслаждение внутреннее было важнее для меня наслаждения внешнего. Поэтому меня занимала не упругая грудь девственницы, а новая модель Матрицы, ибо возможности плоского кодирования казались мне безграничными. Мысль, словно пчела, летала вокруг меня. Семь точек, найденных мною в борьбе за совершенство, образовали невидимый венок, ладно сидящий на моей голове. В этом венке каждый цветок располагался строго на своем месте, так что мысль-пчела не пропускала ни одного цветка и с удовольствием посещала каждый из них.

Я недолго задержался на даче. Вот я уже шел по любимой лесной дороге, размышляя о новизне ощущений. Кажется, все точки Матрицы найдены. А впереди никакой точки нет. Идти приходится, стало быть, с закрытым забралом. Раз впереди Матрицы точки нет, моему собеседнику несладко приходится, потому что энергия мысли обрушивается на него, словно снежная лавина, Ниагарский водопад или авиационная бомба. Человек, после нескольких минут общения со мной, чувствует себя раздавленным, уничтоженным и оплеванным. Мне этого не нужно, собеседнику – тем более, и тому, кто нас слушает с полными штанами.

– Так что закон законом, а тут что-то делать надо, – решаю я незамедлительно. Давить на собеседника нет никакой надобности. Ограничить такое воздействие следует. Хотя бы передником. Можно, конечно, бетонную стену возвести, кто бабьего духа не переносит. Но тогда это будет стена непонимания, молчания и раздора. А может быть, и стена Плача. Чтобы как-то выйти из этой щекотливой ситуации, поставил я на свой страх и риск между собой и воображаемым собеседником новую точку.

Все сразу встало на свое место. Появился румянец на щеках от доброжелательного общения. Точек уже восемь. Но разве это нарушает гармонию разума, если, наоборот, способствует наведению мостиков дружбы? И вспомнил я пурпурный цвет, и что радуга состоит из восьми основных цветов, и что Владимир Зайцев говорил мне о восьми основных точках Матрицы.

Итак, в одной плоскости, проходящей через язык, находятся все восемь точек Матрицы. А, может быть, и не Матрицы вовсе, а ее проекции. И вдруг я выявляю явное несоответствие в своих построениях: точка, расположенная в спине на уровне второго и третьего грудного позвонка, находится гораздо ниже. И я вижу, что никакой плоскости не получается. Возникла лишь красивая иллюзия, в которую хотелось верить в первые дни творения. Я понял, что это тупик.

Я не стал торопить события и, набравшись терпения, ждал, когда Матрица сама себя проявит. И вот настал день, когда объемное кодирование захватило меня без остатка. Оно проявило себя после тщетных попыток разрушить плоскую модель Матрицы.

После напряженного дня я встал перед зеркалом. Я не увидел в нем ни Кольвера, ни Раймонды, ни Вельзенда. Но зато увидел в нем старца. Он улыбался мне, сидя на облаке. А потом я увидел свои счастливые сияющие глаза и восемь сверкающих точек Матрицы. И началось! Боковые пары поднялись вверх до уровня лобных шишек. Центральный круг опустился на язык, став им. А у важнейшей точки на спине появилась проекция в грудине, завершив тем самым все построение Матрицы.

Затем началось познание Алгоритма Матрицы. И оказалось, что Матрица состояла из трех частей: «Разговорной», «Интеллектуальной» и «Мужественной». При этом в «Интеллектуальной» части Матрицы точек было ровно семь. Их количество совпадало с числом основных музыкальных символов. Вначале родилась догадка, потом пришла уверенность, что все точки этой структуры имели свой определенный код, заданный Творцом. Так мне удалось связать лексические и музыкальные символы между собой, что еще никому не удалось сделать.

Казалось, что я столько нового открыл, и что скоро современная психологическая наука раскроет передо мной свои объятия. Но не тут-то было. Никто не хочет ломать устоявшиеся понятия. Все до сих пор считают, что мы общаемся между собой с помощью артикуляции. Такой примитивизм понятен. Так что, я все еще иду впереди нашей цивилизации со своей Матрицей. Вопрос состоит в том, захотят ли сами люди, чтобы их считали столь примитивными созданиями, как предполагает психологическая наука. Поэтому этой книгой я обращаюсь ко всему человечеству, чтобы пробудить интерес к Матрице и чтобы двинуть вперед психологическую науку.

Глава двадцать четвертая

Эксперимент А.И. Мещерякова

Я работал над Матрицей, не зная, что пятью годами ранее в интернате для слепоглухонемых совершался удивительный эксперимент над слепоглухонемыми от рождения детьми, «растениями» по выражению ученых. Руководил экспериментом А.И. Мещеряков, задавшийся целью сделать из детей, имеющих столь значительную патологию, полноценных граждан России. Этот эксперимент закончился блестяще.

Всемирно известные русские ученые в один голос заговорили, что эксперимент Мещерякова совершил настоящую революцию в психологической науке, создав технологию формирования сознания не только в патологии, но и в норме.

А раз эта технология была справедлива и в патологии, и в норме, то я мог на нее опереться. Но ссылка на этот эксперимент была бы справедлива, если не будет нарушено восприятие Целостного предметного действия.

Я знал, что своим успехом Мещеряков был обязан тому, что при общении со слепоглухонемыми детьми не нарушалось восприятие Целостного предметного действия. Этот удивительный ученый создал специальную технологию, чтобы не нарушалось оно. Он доказал, что для восприятия Целостного предметного действия необходимо было зафиксировать предмет общения (ложку), руку слепоглухонемого ребенка и руку наставника фактически в одной точке, чтобы совершать общественно значимое действие с ложкой (кушанье каши). И оказалось, что не нейродинамическая система мгновенно и точно отражает эти действия в коре головного мозга. Живой организм ребенка действием своих органов отделяет действие и предмет действия, а также направленные движения наставника от своего «Я», ведущего спор с собой и с ним. Только тогда ребенок может сказать о себе: «Это я действую! Это мое действие!» В результате эксперимента было выделено четыре основные стороны Целостного предметного действия: предмет, предметное действие, действия наставника, являющегося общественно значимым эталоном, и нашего «Я», ведущего спор с собой и с ним.

Читая книгу Мещерякова, невольно останавливаешь внимание на следующих строчках: «Самым трудным оказалось как раз разделить действие и внешний предмет действия, выделив его в качестве отдельного и самостоятельно существующего предмета. При этом само ощупывающее движение руки тоже должно стать предметом внимания, должно быть выделено и «оценено» тем, кто ею движет. Интересно и принципиально важно, что это оказалось возможным только в том случае, когда такое движение организуется воспитателем как общее, совместное движение.

Как видим, этот акт совсем не такой, каким нам его рисовали и рисуют эмпирики. Не само по себе воздействие внешнего объекта на рецепторы, закодированное и переданное в мозг, расшифровывается там нейродинамической системой и в виде «психического образа» предъявляется этой системой так и оставшейся загадочной личности. Живой организм человека находит внешний предмет и действием своих органов фиксирует вне себя его свойства, как бы повторяя, воспроизводя их своими движениями только потому, что его вовлекли в общение, способ которого разделяет действие с предметом и сам этот предмет».

Из этой цитаты немедленно следует, что зафиксировать для восприятия Целостного предметного действия его четыре стороны в голове мы не можем – они фиксируются действием наших органов, в том числе и речи. Но зато, мы можем зафиксировать их в главной точке Матрицы, расположенной на корне языка. Действуя рефлекторно, три стороны предметного действия обязательно будут зафиксированы в одной точке, а четвертая сторона мысленно отделяется от них и происходит фиксация с помощью действия наших органов, в данном случае Матрицы, именно на ней, отдельно от остальных сторон предметного действия.

Из чего можно сделать вывод, что Матрица нам необходима при общении, чтобы правильно передавать восприятие Целостного предметного действия, с чем наша артикуляция одна справиться не в состоянии. Благодаря эксперименту А.И. Мещерякова необходимость в Матрице становится очевидной.

Сейчас существует много технологий по развитию творческих способностей человека, основанных на подавлении артикуляции. Но при изучении Матрицы предлагается совершенно иная технология, основанная на Целостном восприятии предметного действия. Именно благодаря этой технологии человечество познало все моменты становления сознания (эксперимент Мещерякова). С помощью этой технологии можно достичь небывалого духовного совершенства. Такой технологией является Матрица. И чтобы познать Матрицу, нужно изучить ее алгоритмы или способы работы с ней. А это прежде всего визуализация ударных слогов по точкам Матрицы и, конечно, самоощущение «Я», которое вырабатывается на корне языка. И то, что во всех методиках подавлялось, здесь будет изучено во всех деталях. Вот почему нам необходима детализация артикуляции, а именно – воздействие язычка на корень языка – ибо в этом заключается не только разгадка самоощущения «Я», но и ответ на все поставленные вопросы.

Подведя под свою научную базу результаты эксперимента Мещерякова, я мог считать себя счастливейшим человеком. Мои выводы убедили меня, что Матрица существует.

Сейчас по прошествии многих лет, я спрашиваю себя: «Почему Матрица до сих пор не признана современной психологической наукой?» И у меня нет ответа на этот вопрос.

В 1984 году я уволился с Металлического завода. Делом моей жизни стала Матрица. Вскоре я устроился на работу сторожем. Новая работа меня устраивала. Я работал сутки через трое. В свободное время писал статьи о Матрице, стихи и прозу. Мне было сорок лет и мне очень хотелось стать писателем. Вначале я увлекся поэзией. Я писал по пять стихотворений в день и за полгода у меня был готов целый сборник стихов и сонетов. Печатать их я не стал, а положил в ящик стола. Затем вновь занялся Матрицей и отправил рукопись в Институт теоретической физики имени Ландау. Мне казалось, что мои теоретические выкладки должны были физиков заинтересовать.

22 октября 1987 года из Института теоретической физики пришел ответ:

«Уважаемый, Виктор Степанович!

Ваша работа поступила в Институт теоретической физики имени Ландау АН СССР. Приводим отзыв рецензента:

«Автор предлагает механизм связи словесного и музыкального мышления и увязывает их с принципом Дополнительности.

В работе отсутствуют какие-либо ссылки на данные опыта, скажем, на характер нарушений работы психики при разного рода повреждениях мозга – таких данных много, и они показывают, в частности, что при локальных повреждениях музыкальные способности либо не затрагиваются, либо полностью исчезают, что противоречит предлагаемой в работе модели.

Работа представляется чисто умозрительной и неубедительной.

С уважением,

Ученый секретарь ИТФ

К.Ф.М.Н.

А.А. Подбельский»

Данное утверждение господина Подбельского было справедливым, потому что я ошибочно считал, что кору головного мозга можно представить себе в виде клавиатуры фортепьяно, причем в левом полушарии располагались бы высокие звуки, а в правом – низкие. И тогда, в случае травмы и полной потерей музыкального слуха, кодирование информации с помощью музыкальных символов потеряло бы смысл.

Но кодирование информации осуществлялось на самом деле не на уровне коры головного мозга, а на уровне Матрицы, которая делает возможным восприятие нами Целостного предметного действия. А это в свою очередь делает возможной фиксацию слов, на которые падает логическое ударение, по определенным точкам Матрицы, имеющим строго определенный код. В случае же полного отсутствия у человека музыкального слуха кодирование информации в Матрице носило бы случайный характер. В 1989 году я послал статью Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. Статья была написана о музыкальном символе, который является кодом информации.

28 февраля 1989 года из Пушкинского дома пришел ответ:

«Уважаемый, Виктор Степанович!

К сожалению, не могу оказать Вам помощь, так как не являюсь специалистом в данной области.

С уважением,

Академик Д.С. Лихачев»

Как видим, ученая научная верхушка не поддержала мои взгляды на Матрицу. А ведь Нильс Бор говорил молодому Гейзенбергу по поводу его квантовой механики: «Ваша теория достаточно безумна, чтобы быть истинной».

Наверно, тоже самое он мог бы сказать и о Матрице. Поэтому меня не удивила такая склонность уважаемого секретаря ИТФ Подбельского к примитивизму. Мы привыкли тогда считать, что человек находится на ранней ступени развития. В то время, как признание Матрицы говорило бы об обратном.

Мне жаль потерянного времени. Сколько новых знаний принесло бы людям мое открытие. И не примитивное ЕГЭ пришло бы в наши школы, а Матрица.

Удивительно, как тесно переплелась моя судьба с Матрицей! С юных лет я считал, что мы устроены гораздо сложнее и совершеннее. Я верил, что человек должен пройти через лабиринт и одолеть Минотавра, чтобы стать существом разумным. А потом я разгадал тайну двух точек и прошел девять кругов Ада. Я понял, что мы общаемся между собой с помощью Матрицы.

Я знал, что меня готовил Вселенский Разум к познанию самого совершенного способа общения, и мозговой штурм в деревне Сырковицы явное тому подтверждение.

И вот, я познал Матрицу. А затем узнал о знаменитом эксперименте А.И. Мещерякова и понял, что мое открытие целиком базируется на его эксперименте.

Доказательству того, что Матрица существует, посвящается эта книга. А вам, дорогие соотечественники, следует лишь поверить, что мы являемся самой совершенной разумной цивилизацией во Вселенной. Наверно, тогда вы сможете понять и принять Матрицу.

Глава двадцать пятая

Поджог

В конце апреля 1986 года мне позвонил отец. Он редко звонил мне, поэтому должно было произойти нечто неординарное, чтобы он решился на телефонный звонок.

У отца был такой взволнованный голос, что вначале я не разобрал слов и лишь потом догадался, что наша дача сгорела. Отец попросил встретить его у метро Проспект Просвещения, чтобы затем сопровождать его в поездке на дачу.

Я был свободен. А то, что я писал стихи и пытался закончить роман о Матрице, было в данный момент таким незначительным занятием, что я мог пожертвовать этим. Да, разве могло быть иначе? Наверно, любой начинающий писатель поступил точно также на моем месте.

Я подождал отца на автобусной остановке. И когда он появился, не заметил на его лице никаких следов волнения. Отец был слишком спокоен. Он не сказал мне ни слова, и я понял, чего стоило ему это спокойствие.

Снег в Питере уже растаял, а за городом лежал в лесу и с северной стороны нашего сгоревшего дома. От нашей деревянной дачи почти ничего не осталось. Разве что печная труба сиротливо торчала на пепелище. Но пол сохранился, только краска кое-где полопалась.

Прежде всего, отец внимательно осмотрел участок, но чужих следов не обнаружил. О пожаре ему сообщил сторож. Огонь, охвативший дачу, был такой силы, что обуглились стволы двух огромных елей, стоящих недалеко от дома. Они были украшением нашего участка.

– Это поджог! – уверенно заключил отец. Меня удивило, что он не стал вызывать милицию. И лишь потом, я понял, что доказать мы все равно ничего бы не могли. Тот, кто поджег дачу, действовал крайне осмотрительно и никаких видимых следов не оставил. Свидетелей же поджога в это время года в нашем садоводстве не оказалось.

– Дача наша застрахована, – промолвил отец после осмотра участка. Посторонних следов он так и не обнаружил.

– А много нам выплатят по страховке? – поинтересовался я.

– Тысячи две. Кроме того, я собрал деньги на машину. Но теперь придется все сбережения на новый дом потратить.

– А кто будет дом строить?

– Мы с тобой и построим. Еще краше прежнего.

– Ты думаешь, мы осилим эту работу?

– Осилим! Нагели из березы настругаем и начнем из бруса дом собирать.

– А фундамент?

– Разберем пол и посмотрим.

У меня даже настроение поднялось от его слов. Я порадовался за отца, за его стойкий характер. Жаль, конечно, что теперь он не купит машину: все деньги придется потратить на дачу.

– А кто мог поджечь наш дом? – решился спросить я у отца.

– Потехины, больше некому.

У Потехиных тоже недавно сгорела дача. В поджоге обвинили старшего брата Потехиных, которому и принадлежал участок. Он же много лет назад дал своим двум братьям деньги на строительство дома. Сам Потехин старший в строительстве дачи участия не принимал, потому что, будучи геологом, исколесил всю Россию в поисках полезных ископаемых. Он был талантливым геологом и открыл несколько месторождений олова и никеля, за что получил достойное денежное вознаграждение. Теперь же он оформил пенсию, и поэтому у него появился живой интерес к даче и садовому участку, на котором он решил провести остаток жизни. Но его радужным планам не суждено было осуществиться. Родные браться отказались потесниться в доме, построенном на деньги старшего брата. И тогда Потехин старший решил выгнать их с участка, записанного на его имя. Мой отец хорошо знал Потехина старшего и решил поддержать его. Вопрос был очень не простой. Братья Потехины жили много лет на даче и менять свой уклад жизни не собирались.

Председателем садоводства в то время был Буряк Сергей Петрович. Он не был заинтересован в том, чтобы участок достался Потехину старшему, хотя тот имел на него все права. Но и поведение младших братьев Потехиных ему не нравилось. Конфликт между братьями развивался стремительно. На собрании садоводства многие геологи поддержали законные притязания на участок старшего брата Потехиных. А потом дача Потехиных сгорела. У старшего брата после этого случая случился инфаркт, и он вскоре умер. А Сергей Петрович, не долго думая, отобрал у Потехиных участок и отдал его Юрию Михайловичу Шустову.

И вот теперь кто-то поджег наш дом. Не трудно было догадаться, что в поджоге могли быть замешаны именно Потехины.

А время летело стремительно. Солнце припекало все сильнее, согревая голые стволы и ветви деревьев. Трава зазеленела и вскоре покрылась золотистыми головками одуванчиков. А я полюбил ходить по старой асфальтированной дороге на озеро. Старый асфальт был весь в глубоких трещинах. И когда я наступал на них, из-под трещин поднимались водяные фонтанчики. Меня это очень забавляло и напоминало собой крохотный Петергоф с его бесчисленными фонтанами, а сам себе я казался крохотным мальчиком из далекого счастливого детства, у которого в душе тоже был неиссякаемый фонтанчик.

Но скоро эти романтические прогулки прекратились. Мы разобрали пол, который уцелел после пожара. Под ним открылись деревянные балки. Они выглядели совершенно свежими. Мне было в то время сорок два года, а отцу – семьдесят два. Я находился в расцвете сил. Да и отец, несмотря на возраст, ни в чем не уступал мне.

Первым делом мы нарастили фундамент, потом купили брус, вагонку, стропила и доски. А также шифер и шпунт.

С отцом мне работать было легко. Лучшего напарника было, пожалуй, не найти. Балки были тяжелые, но мы без особых усилий таскали их и укладывали на фундамент. Сделав первый венец, мы перешли к следующему. И так венец за венцом, и дошли до потолочных балок. Именно тогда произошел между нами спор, который я помню до мельчайших подробностей.

Мы подняли тяжеленную балку на самый верх угловой стены дома. Отец стоял на деревянной лестнице, а я забрался на стену дома и поддерживал балку руками. И тут отец начал резко и грубо разговаривать со мной. Это меня очень обидело. И мне захотелось скинуть балку вниз, настолько у меня был вспыльчивый характер. Если бы я сбросил балку, то она упала бы на отца и могла бы его покалечить. Но в следующий момент я взял себя в руки и заговорил с отцом вежливо и приветливо.

– Папа, не будем ссориться, – тактично сказал я отцу. – Давай установим балку, а потом ругай меня, сколько хочешь.

После того, как конфликт закончился нашим примирением, я мысленно поблагодарил Бога за то, что он научил меня сдержанности в самые ответственные минуты жизни. Теперь я был за себя спокоен. Я знал, что, если еще раз возникнет такая ситуация, я смогу вновь сдержать свои эмоции.

Так мы вдвоем с отцом за лето построили дом. Но надо было еще выложить из красного кирпича печь, чтобы отец мог зимой жить на даче.

Хорошим печником был Эйна Павлович, финн по национальности. Он тоже поставил огромный дом возле дороги и теперь собирался выложить себе печь. Отец сходил к нему и попросил его и нам сделать печь на финский манер. Но Эйна Павлович ему в помощи отказал. А затем предложил отцу, чтобы он прислал меня, чтобы я за ним примечал, как он выкладывал печь.

Отец вернулся домой расстроенный. Денег у него не было, чтобы дорогого печника нанять. А мне он не мог доверить такое ответственное дело, тем более, что я ни разу печь не клал.

– У тебя есть другое предложение? – спросил я отца.

– Были бы деньги, было бы и предложение, – со вздохом сказал отец.

– Тогда я пойду в ученики к Эйне Павловичу, – улыбнулся я.

– Ладно, иди, – нехотя согласился отец. – Может, действительно, толк будет. Только учти, что он кладет печи на финский манер.

И стал я наблюдать, как Эйна Павлович печь выкладывает. Заодно зарисовки делал в записной книжке, чтобы знать, где отверстие в щите выложить и как трехоборотную печь правильно сделать. Вот так каждый венец за ним записал и зарисовал.

А потом брат мой младший приехал на дачу мне в помощники. И сложили мы трехоборотную печь на финский манер не хуже Эйны Павловича. Отец был, конечно, доволен. Теперь он мог спокойно жить зимой на даче, и никакие лютые морозы ему были не страшны.

А потом начались лихие девяностые. Убили моего младшего брата, утопили в ванной. Вслед за ним ушел из жизни мой отец. Он умер от рака пищевода. И вот подошло время нам узнать о поджоге нашего дома. Случилось это совершенно случайно. Моя сестра ехала в автобусе на дачу. И оказалось, что она сидела рядом с близкой родственницей Потехиных. Женщина узнала мою сестру и сказала ей, что это ее братья подожгли наш дом. Она попросила у моей сестры прощения. Вот так через много лет всплыла правда о поджоге. Но обоих братьев Потехиных к этому времени уже не было в живых. Не было в живых и моего отца. И хотя мы теперь знали правду, наказывать за поджог было некого.

Я продолжал писать книгу о Матрице. Когда человек пишет стихи, занимается сочинительством романов, а также занят напряженной мыслительной работой во благо человечества, его жизнь протекает очень стремительно.

Я не был выдающимся ученым, как Жорес Альферов, Андрей Сахаров или Петр Капица. Просто мне открылась Матрица. Поэтому вначале я был, скорее, исследователем этого удивительного явления. А потом мне понадобилось освоить язык Матрицы, на котором я мог доходчиво донести это знание до своих соотечественников. Труднее всего было написать научно популярную книжку о Матрице. Поэтому я решил написать вначале повесть о своей жизни. Мне было уже почти пятьдесят лет, а книга о Матрице еще не была издана. Я много раз перечитывал свою повесть и не мог сказать, что рукопись мне нравится. Книга походила на роман Николая Островского «Как закалялась сталь» или на «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого. Да, я совершил подвиг, познав Матрицу. Теперь мне предстояло написать нечто особенное, чтобы герой моей книги стал кумиром подрастающего поколения.

Глава двадцать шестая

Три источника знания

Я поставил перед собой труднодостижимую цель. Но в то время я был на подъеме и поэтому не представлял, насколько эта цель будет для меня недоступна.

Чтобы все хорошенько обдумать, я вышел на улицу, пересек сквер и по высокой мраморной лестнице, которая вела меня к триумфу и славе, начал подниматься во Дворец Солнца. Он родился буквально на глазах, в дивных грезах из ничего. По белым ступеням шагать не пришлось. Высокая лестница сама везла меня к солнцу, отлитому из чистого золота. Его планетарная система двигалась медленно. И тут я ткнулся носом в широкую клетчатую спину, и видение Дворца Солнца исчезло. Я перепрыгнул вовремя зубастую гребенку эскалатора и вышел на Невский проспект. Слава Богу, что господин Вельзенд перестал являться мне в моих видениях.

Обойдя Гостиный двор под галереей, я прошел по Садовой улице мимо большого серого здания и свернул в Мучной переулок. Свернул машинально, но до канала Грибоедова так и не добрался. Он был всего в двух шагах, став неожиданно недосягаемым. А ведь именно канал Грибоедова был целью моей прогулки. Через секунду я думать о нем перестал, переминаясь с ноги на ногу перед незнакомой дверью, куда явно намеревался войти, не зная почему. Вначале я постучал очень вежливо. Но когда мне надоело быть таким нерешительным, взял и вошел в дверь и оказался перед молодым бородатым мужчиной, подарившим мне очаровательную улыбку.

– Здравствуй, Солнце! – воскликнул он и жестом показал, куда следовало идти. Должно быть, привык к такому неожиданному появлению энтузиастов своего дела. Людей незаметных и безобидных. Или ждал именно меня, что было вполне очевидно.

Когда я вошел в светлый кабинет, в чаше кресла за двумя столами сидел крепкий мужчина с крючковатым носом. На столах с многочисленными закладками лежали книги самого примечательного содержания: по истории, археологии, биологии, медицине, атомной физике и философии. Среди книг я заметил знакомое издание Библии в черном переплете, а также совершенно незнакомые издания Корана, Каббалы и Торы.

Стены комнаты были увешаны картинами и календарями. Сразу же бросалась в глаза рельефная карта Кавказа. Мягкий свет от настольной лампы падал на вымпел необычного содержания: Медный всадник приветствовал десницей другого всадника – Святого Георгия, летящего на трехногом коне в облаке – таким Святого Георгия представляют современные осетины.

А, может быть, эта особая доброжелательная атмосфера, царившая в кабинете Учителя, определялась портретиком Косты Хетагурова, внесенного русской православной церковью в лик Святых? Или я сам привнес эту доброжелательность вместе с радостными мыслями и добрыми намерениями. Все это было оценено мною в одно мгновение. И потому, вступая в дружеский диалог с хозяином обители, я уже точно знал, что главным лицом тут является Учитель, удобно расположившийся в чаше кресла. Визит начался приятно, легко и непринужденно.

– Я давно тебя ждал, – доброжелательно сказал Валерий Фриев, показывая жестом на свободное кресло. На вид он был ненамного старше меня и показался бесконечно знакомым, близким и дорогим.

– Здравствуйте, Учитель! – радостно воскликнул я, усаживаясь перед ним.

– Как ты вышел на меня? – почти закрыв свои всевидящие глаза, спросил Фриев.

– Совершенно случайно. Просто взял, собрался и пришел.

– Стало быть, нашел меня на подсознательном уровне.

– Выходит, что так, – согласился я с ним.

– Тебе необходимо почувствовать силу знания, чтобы завершить дело всей твоей жизни.

– Я знаю, что такое сила.

– Ты имеешь в виду силу, позволившую тебе познать самого себя? – энергично заметил Валерий Фриев.

– Я изучал человека, а познал Матрицу.

– Ты, наверно, очень устал?

– Пожалуй, что так.

– Теперь тебе понадобится совсем иная сила. Сколько лет ты не был в Осетии?

– Семнадцать лет, – подумав, ответил я.

– Так вот, поезжай в Осетию, навести родину своих предков. А потом мы встретимся и поговорим.

– Хорошо, Учитель, – радостно согласился я и покинул кабинет Валерия Фриева.

Я понимал, что многое теперь придется переосмысливать заново. Сейчас я был не готов продолжить работу над Матрицей. И чтобы укрепить свой дух и лучше утвердиться в своих невероятных выводах, я решил съездить в Аланию.

На самолете я летать не люблю. Лететь и думать, что крыло отвалится, пожар в салоне возникнет или шасси не опустится при посадке, – последнее дело. Других же мыслей у меня в полете не возникало. Поэтому я приобрел билет на поезд, приговаривая при этом: «Тише едешь – дальше будешь!» А потом я начал считать дни. И вот наступил день отъезда.

Когда занял свое место на верхней полке, поезд дернулся, разогнался и запел. И ни одной мысли о катастрофе, угонщиках самолета или заложниках.

Москву проехал, как старинную дворянскую усадьбу. Вышел с вокзала, спустился в метро и снова на вокзал. А только, пересев с поезда на поезд, вновь очутился я на верхней полке, а мыслями давно в Осетии.

В поездку я взял с собой несколько книг Сидни Шелдона. За чтением книг и размышлением о днях моей юности, проведенных в Осетии, незаметно пролетело двое суток. Я, можно сказать, не успел вспомнить обо всех счастливых днях, проведенных в Алании, как поезд остановился в селе Михайловское.

А вот и улица героя Советского Союза Ярового с памятником, цветником и железной оградой. У этого памятника раньше принимали в пионеры. Теперь собирались на митинги. Целая эпоха канула в прошлое, а в настроениях осетин, ставших мудрыми старцами, мало что изменилось.

У высокого кирпичного дома я остановился. Пронзительный звонок и звонкий лай собаки нарушили щемящую тишину. Дверь открыла тетя Настя. Она почти не изменилась. Взглянула на меня вопросительно и не узнала: слишком долго меня здесь не было. Я стал мужественным и сильным.

– Ты кто? – спросила она.

– Сын Ладо, – кратко ответил я.

– Ой, Виктор! – обрадовалась тетя Настя, жена дяди Пети. Она широко распахнула дверь и впустила меня во двор.

Здесь мало что изменилось за время моего отсутствия. Каждая вещь лежала на своем месте. Квадратный, покрытый бетоном двор, был недавно полит из шланга. С навеса спускался виноградник. Он разросся и в жаркие дни создавал упоительную прохладу.

Я не успел налюбоваться этим дивным райским уголком, как на моей шее повисла двоюродная сестра, Людмила. Я чмокнул ее в щеку, ласково погладил по голове и спросил про дядю Петю, с которым много лет назад отдыхал вместе с отцом на Черном море.

Прошло слишком много лет, и дядя Петя мог состариться за это время и превратиться в немощного старика.

Я стал подниматься за сестрой по бетонным ступенькам на крытую террасу. Вошел в комнату, потом в другую. Сестра, опережая меня, показывала дорогу. Дядя Петя лежал в постели. В этом высохшем от тяжелой болезни старике я едва узнал высокого статного осетина, который в детстве носил меня на руках. Тут уж я не мог сдержать своих слез и, рыдая, попросил у дяди прощения, что так долго не приезжал.

Встреча с родным дядей произвела на меня удручающее впечатление. Однако могучая здоровая карма дома сделала меня значительно сильнее. Я получил неожиданно и мудрость, и знание, чтобы успешно закончить книгу о Матрице. Но мне следовало посетить следующий дом, чтобы стать еще крепче.

До боли знакомой дорогой я вышел к Тереку. Это был уже не тот могучий Терек, который я помнил с детства. Бурный и своенравный, воспетый Лермонтовым, он лишился и широты, и силы, и могущества. Осталась о нем лишь светлая память детства да горькое сожаление об этой встрече.

Я помнил Терек иным. Широким, грозным и полноводным, каким он становился во время весенних паводков и осенних разливов. Теперь он укрощен, став послушным, скромным, немым. Бетонный мост, перекинутый через Терек, кажется излишним произведением архитектуры. Он высокий, широкий и длинный. Но даже до его значительной высоты доносится зловоние умерщвленного исполина, воспетого и забытого.

Солнце не греет, а обжигает. Под мостом высохшее русло реки. Сквозь камни уже пробивается колючая неприхотливая трава. Лишь в самом конце моста несется узкий зловонный поток. Эти последние метры я стараюсь пройти быстрее, перепрыгивая через лужи.

Я задержался ненадолго у старой мельницы. От нее остались одни развалины. А в памяти иное: вращающиеся жернова, и вода, стремительно бегущая по узкому желобу на лопасти колеса. А внутри мельницы мужчина в белом переднике, и мука, бегущая тонкой струйкой в огромный мешок. Все это навеки запечатлелось в моей цепкой памяти и в памяти осетин, живущих в Ногире. И необходимо воплотить память живущих стариков в искрометном слове. Жажда знания привела меня ко второму дому.

Здесь все иначе. Железная высокая дверь открыта для всех. Вещи не знают своих постоянных мест. Они, словно сами перемещаются по ночам и разговаривают друг с другом. Я вошел во двор. Передо мной стоят Заира и дядя Татаркан. Они радушны, просты и сосредоточены. Глядят на меня с изумлением, пробегая мысленно отрезок времени со стремительностью горной реки.

– Виктор! – первой вскрикивает от радости Заира, жена дяди Татаркана, и крепко обнимает меня. После чего я попадаю в медвежьи объятия дяди. Их радость так естественна, что пробуждается весь дом, его стены, стропила и черепица. А вслед за этим все живое выбегает из дверей дома и бисером рассыпается под ногами. Это крохотные дети моего брата, Таймураза: Бисо, Казик и Карина.

Таймураза я помнил мальчишкой – длинноногим, неуклюжим, худым. Теперь он – мужчина с широкой волосатой грудью и цепкими мускулистыми руками. У него великолепная жена, Валечка.

Главный дом – здесь, в Ногире. Отсюда вышли многие славные сыны нашего рода.

Поэтому мне тоже хочется не ударить перед ними в грязь лицом. Этот дом укрепил мои родовые корни и сделал меня еще сильнее и талантливее. Я был благодарен Валерию Фриеву за то, что он настоятельно советовал мне съездить в Осетию. Да, Осетия дала мне то, чего я бы не смог добиться годами работы над собой. Я более не чувствовал в себе прежней усталости. Легкость и вдохновение переполняли меня.

В полдень Борик приезжает за мной на «шестерке» и везет меня в Гизель. Там находится третий дом, который я помнил с детства. Мальчишкой я ходил туда пешком. Дорога тогда проходила среди полей, засеянных кукурузой и подсолнечником.

Теперь дорогу заасфальтировали и выпрямили. Кукурузу больше не сажают, да и спелые подсолнухи не качают своими золотистыми головками на ветру.

В третьем доме нас уже ждут. На столах стоят серебряные подносы. На них положено по три пирога. Рядом стоят запотевшие графины с аракой, прозрачной, как слеза.

Тетя Сима почти не изменилась. Она обнимает и целует меня. В этом доме я часто бывал мальчишкой и рос вместе с ее сыновьями. Нас роднило и сближало это счастливое детство. Мои братья, Махар, Таймураз и Руслан крепки, как на подбор. Они целуют и обнимают меня.

За столом тетя Сима сказала очень теплые слова о моем покойном отце. Я поблагодарил ее за тост и произнес тост о покойном дяде Солтане, которого очень любил и которого можно было смело назвать просветителем Северной Осетии, потому что он нес знание и свет в сердца детей, которым преподавал осетинский язык и литературу на протяжении сорока с лишним лет.

Третий дом подарил мне прозрение. Вечером мой брат Таймураз привез меня в Ногир.

Ночь прошла в раздумьях, переживаниях и молитвах. Веки тяжелеют незаметно. Так же незаметно подкрадывается сон, и я словно проваливаюсь в глубокую пропасть и засыпаю. Мой сон крепок и сладок.

Я прожил в Ногире двадцать дней. Мне необходимо было закончить рукопись. Писалось легко и с вдохновением. Многие страницы рукописи я переделал заново. Теперь я был готов к новой встрече с Валерием Фриевым. Мне было что ему показать. Это была первая художественная книга о Матрице. Она была далеко не совершенна. Но для меня, начинающего писателя, издание книги имело огромное значение. Я назвал ее «Расчлененная на паперти».

Как трудно мне было писать о Матрице. Еще не был освоен научный язык ее. Никто на земле не знал, что люди общаются между собой с помощью некой Матрицы. Все познание в этом фундаментальном вопросе ограничилось нашей артикуляцией. Для меня такой примитивизм не выдерживал критики.

Как я мог написать об этом в то время? Да еще признаться, что легко умею пользоваться горизонтальными и вертикальными колебательными системами по определенным точкам Матрицы, когда хочу привести в порядок свою мыслительную деятельность. Теперь же я имею такую возможность. При этом мне совсем не нужно пользоваться приемами фантасмагории, как я делал ранее в книге «Матрица суждения». Правдивый язык романа скорее привлечет любознательного читателя, а значит и издателя к моей новой книге. Поэтому неразрешимая проблема разрешилась сама собой. Но для ее решения потребовалась вся моя жизнь.

Как видите, моя новая книга написана не только о Матрице, но и о том, как убить свое время. Для этого надо найти дело всей своей жизни и тогда время пролетит незаметно, а с нею и ваша жизнь. Впрочем, смотрите не перестарайтесь, а то ваша жизнь, как и моя, легко уместится на одном листе бумаги.

Я многое узнал в жизни. Я познал, что такое сила. И именно сила помогла мне познать Матрицу.

А потом Валерий Фриев помог мне узнать три источника знания, которые мне подарила поездка в Северную Осетию. Эти три источника стали моими, когда я понял, как велика сила родовых корней. Они сделали меня дико талантливым, чтобы я смог себя выразить в слове.

Глава двадцать седьмая

В Мучном переулке

Вернувшись в Санкт-Петербург (с подачи Собчака Ленинград получил новое название), я узнал, что фирма, где я работал, разорилась. Так я стал безработным. Но Валерий Фриев, которого я называл Учителем, потому что он владел Сокровенным Знанием, предложил поработать охранником в Мучном переулке – в фирме, где он работал. Я с удовольствием согласился. Так началась наша творческая работа, продолжавшаяся более десяти лет. Совместно мы выпустили книги: «Расчлененная на паперти», «Закон Хирама», «Матрица серебряная» в двух томах, «Матрица суждения» и сказочную повесть «Серебряные струны». Это была талантливая проза, но цели своей книги не достигли, потому что были переполнены изотерическими знаниями. А цель у меня была одна – привлечь к Матрице внимание всего человечества.

И хотя в Мучном переулке я проработал до весны 1997 года, время это было удивительное. Наша фирма занимала три этажа здания. На первом этаже находился кабинет Фриева, комната отдыха охранников и несколько других офисов. На втором этаже располагались кабинеты сотрудников и, наконец, на третьем этаже находилась комната секретаря и приемная директора фирмы Сабанти Бориса Михайловича. Кроме того, в подвале фирмы была устроена комната отдыха для сотрудников, там стоял бильярд, на котором я играл частенько с Валерием Фриевым. В Мучном переулке я познакомился с Володей Зайцевым, который мне помог в творческом плане не меньше, чем Учитель. Эта встреча врезалась в мою память до мельчайших подробностей. Я приехал на Мучной переулок вовремя и сменил на посту охранника. Я заступил на смену на целые сутки, поэтому у меня появилась возможность помолиться и порассуждать.

В десять часов появился Валерий Фриев. Я открыл ключом его кабинет и попросил принять меня.

– У тебя какие-то проблемы? – спросил Учитель.

– Да! – промолвил я.

– Садись в кресло и рассказывай. А скоро чай горячий будет подан на травах. – Уж очень любил Валерий Фриев родимый край. И когда он открыл крышку картонного короба, уютный кабинет наполнился целебным ароматом трав и цветов, собранных с южных склонов Кавказских гор. Наша неторопливая размеренная беседа началась после того, как ароматный чай был разлит по высоким фарфоровым чашкам с изображением знаков зодиака – «Близнецов» и «Льва».

– А теперь я готов тебя послушать, – заключил доброжелательно Валерий Фриев.

– Валерий Хазбекирович, вы много занимались изучением Священного Писания и пришли к выводу, что Сокровенное Знание искажено. Так вот, хотелось бы уяснить себе, как влияет это искажение на тех, кто знание исказил, и на тех, кто, живя в искаженном мире, не замечает этого искажения?

– Это очень сложный вопрос. Настолько сложный, что готового ответа на него у меня нет, и никто, кроме тебя самого, не даст на него ответа. Одно я тебе скажу, чтобы поддержать тебя в твоих поисках. Меня радует глубина и смелость твоих суждений.

– Спасибо, Учитель, за ваши слова. Однако многое мне еще не ясно. Я чувствую, что все быстрее двигаюсь по пути познания Сокровенного Знания и несу на плечах тяжелый крест.

– А ты рассуждай, как рассуждают англичане!

– И как они рассуждают?

– Они говорят, что все народы равны перед Богом. Вот этот подход мы должны взять с тобой за основу.

– Может быть, это и есть ответ на мой вопрос? – задумчиво промолвил я и, поблагодарив Валерия Фриева за угощение, вернулся на свой пост, где и простоял в размышлениях целый день.

Как-то незаметно пролетел этот особенный день, наполненный ароматом горного чая, душевной теплотой Учителя и светлым нескончаемым потоком мыслей, которые хотелось пронзить внутренним зрением, чтобы остановить, хотя бы на мгновение, стремительно бегущее время.

Первым ушел директор фирмы, академик Сабанти, за ним упорхнули милые женщины из отдела информатики; словно стрекоза, промелькнула секретарь– референт. Последним уходил Учитель.

– Ну что, появилась уверенность? – спросил он меня, расправляя богатырские плечи.

– Появилась, Учитель, – радостно ответил я.

– Вот это главное! Теперь ты – свободный человек, – добродушно произнес он и направился неторопливой грузной походкой в «Розу Мира», чтобы подержать в руках очередное недоступно дорогое издание. А я закрыл дверь на крюк и спустился в подвал поиграть в бильярд.

В подвале стояла уютная тишина, располагающая к размышлению. Все здесь казалось незыблемым, хотя всеобщее обнищание стало заметно и в этом заваленном дорогими безделушками месте. Дорогие кии незаметно пришли в негодность и поломались. Они валялись теперь в углу на полированном письменном столе, никому не нужные, изуродованные сильными неуравновешенными ударами игроков, от которых шары вылетали из луз и закатывались в пахнувшие пылью темные углы.

В восемь часов пришел Владимир Зайцев, знаменитый молодой врач, автор книги «Биологические часы Земли». Он был крепкого телосложения, лицо – скуластое азиатское – свидетельствовало, что его далекими предками могли быть татаро-монголы. Его округлому лицу придавали внушительность темные смекалистые глаза и твердый квадратный подбородок. Короткие, зачесанные на лоб волосы делали его похожим на римского полководца. Мне он напомнил Тиберия. Того самого Тиберия Цезаря, который щелчком указательного пальца мог нанести человеку серьезную травму. Он же, будучи римским императором, назначил Понтия Пилата прокуратором Иудеи.

Впрочем, все объяснялось до обыденного просто – мать у него действительно наполовину была татаркой с натурой лидера, а отец, украинец, милиционером был. Отсюда необузданная энергия, уверенность в себе, невероятная смелость и широта души – вот из чего слагался этот истинно русский характер. Не случайно мне хотелось сравнивать его с Михайло Ломоносовым, Кулибиным и покорителем Сибири – Ермаком.

– Валерий Фриев еще здесь? – спросил энергично Володя Зайцев.

– Нет, Учитель уже ушел, – приветливо ответил я.

– Можно я составлю тебе компанию?

– Заходи. Какой может быть разговор.

– Я тут целую упаковку пива принес.

– Тем более заходи.

– Прочитал я твою рукопись о Матрице.

– И что ты думаешь об этом?

– Это не что, а нечто! А если серьезно – ты, мил человек, сделал гораздо больше меня. Да, тебе ее издавать надо незамедлительно.

– Думаешь, я не пытался? Но не вышло из меня Лобачевского! Я уверен, что Матрица существует. Воочию вижу всю ее совершенную, серебряную структуру. Теперь я умнее стал – хочу о Матрице так доступно написать, чтобы каждый в нее поверил и начал ощущать ее в себе в виде светящихся звездочек.

– Издавать, издавать и издавать! – гремел раскатистым голосом Зайцев.

– Денег нет, – со вздохом ответил я.

– Ничего, сейчас пивка попьем, а потом обмозгуем, как это лучше устроить.

Так, сидя в комнате отдыха, мы одолели полную упаковку прекрасного пива. Я, как и обещал, выпил не более трех бутылок. Все, какие оставались в буфете, бутерброды мы, естественно, съели. И даже приняли для убедительности по сто граммов водки. После чего Владимир, позабыв напрочь о Матрице, весьма благодушным тоном поинтересовался у меня:

– Вот ты, кто по гороскопу? – его сияющие глаза как бы приглашали к глубокому и откровенному разговору.

– Лев! – весьма лаконично ответил я.

– А я – Рыба! Что улыбаешься? Я должен открыть тебе один секрет. Не обидишься?

– Нет, конечно.

– Я хочу сказать тебе правду о твоем знаке зодиака: важности во львах много, но и трусости тоже хватает.

– Наверно, так и есть, – согласился я с ним.

– Молодец, что не обиделся! Я вижу знаки зодиака с закрытыми глазами. Вот мой знак – Рыба. Вроде бы Рыбе до Льва далеко. А я никому спуску не дам. Ты спасуешь, а я выйду победителем.

– Тебе бы в Америку со своими амбициями и знаниями.

– Мои знания и в России пригодятся. Великая страна, а в каком плачевном состоянии пребывает. И на Украине не лучше. Недавно к матери ездил. Одна она там осталась. Отец помер, а мы перебрались с младшим братом в Россию.

– Наверно, мать скучает?

– Еще как скучает! Я ее обязательно к себе заберу. А сюжет такой: книжонка попалась мне на глаза у нее, старенькая, без обложки. Про Александра Сергеевича Пушкина написано. Читаю, о дуэли написано. И еще как написано. Пушкин, оказывается, отменно стрелял из пистолета. И ни одной красавицы не пропускал. Из-за их красивых ножек не раз на дуэлях дрался.

– Не может этого быть!

– Я тоже не поверил. Но слушай дальше. Дантес-то, оказывается, вообще стрелять не умел. Когда Александр Сергеевич вызвал его на дуэль, Дантес чуть штаны не испачкал от страха. Приехали на Черную речку. Зарядили пистолеты. Стрелять решили с десяти шагов. Начали сближаться. Дантес идет, ничего перед собой не видит. И со страха пальнул наугад и угодил Пушкину в живот. Пушкин упал, но дал команду Дантесу стать к барьеру. Дантес встал к барьеру и прикрылся правой рукой. Вспомнил, что поэт стрелял только в сердце. Александр Сергеевич не промахнулся. Пуля пробила руку и, ударившись о пуговицу, отскочила. Пушкин обрадовался – попал! Но когда секунданты проверили, обнаружили лишь легкое ранение. Повезло Дантесу – металлическая пуговица сохранила ему жизнь.

– Зато не повезло России из-за его предательского выстрела!

– России очень не повезло, – согласился Зайцев.

– И кто написал эту книгу?

– До сих пор не знаю. Книга-то без обложки.

– Ты не привез ее случайно?

– А чего ее везти, всю рваную?

– Может быть, авторство ее установили?

– Теперь о главном. Книгу вашу я обязательно издам. Кстати, где она у тебя?

– Я отнес ее в издательский дом «Нева».

– Нашел, куда отдать. Там же одни покемоны сидят. А я издам вашу книгу. Ради Валерия Фриева издам. Ведь когда-то я начинал именно здесь. Никто не помог мне, а Фриев помог! – последние слова Володя произнес с дрожью в голосе, темные глаза его увлажнились и засияли таким благодарным блеском, что было ясно – свое обещание он выполнит. А потом он простился и ушел.

Я взглянул на часы. Была полночь. За окном дул порывистый ветер, и хлестал по стеклу дождь. Ничего не хотелось делать. Только лежать на мягком диване, предаваясь романтическим размышлениям. Но только не теперь – мысли о дуэли поэта не давали мне покоя.

Я прошелся несколько раз по длинному коридору первого этажа, заглянул в туалетную комнату и долго мыл руки душистым мылом, пока вновь не обрел былую уверенность. Я продолжал думать о дуэли на Черной речке, думал обостренно и сосредоточенно, потому что до дня рождения Александра Сергеевича оставались считанные часы. Как хотелось мне видеть великого поэта таким, каким он был на самом деле. Рассказанное Зайцевым за бутылкой пива было таким неожиданным, что великий поэт обрел в моих глазах новый романтический ореол. Да, он не мог пройти равнодушно мимо хорошенькой женщины. А что же Дантес? Он выглядел теперь чуть ли не жертвой.

Но, когда я осознал, что, если бы Дантес был именно таким, он не смог бы хладнокровно закрыться правой рукой, когда в него целился раненый поэт. Этот дамский угодник просто стоял бы у барьера с опущенными руками. А тут чувствовалось хладнокровие опытного дуэлянта, каковым и проявил себя в этой сцене Дантес. Эти мысли помогли мне осознать, сколько еще лжи написано о дуэли Пушкина и Дантеса.

Например, чего стоит версия дуэли, обвиняющая Данзаса, секунданта Пушкина, и Даршиака, секунданта Дантеса, в тайном сговоре. Они, якобы, зарядили пистолеты самыми малыми зарядами, чтобы дуэлянты причинили друг другу наименьший вред. Что, наоборот, усугубило ранение поэта – пуля не прошла навылет, а в случае с Дантесом – пуля слегка ранила его в руку и, ударившись в пуговицу, отскочила.

Я думал еще долго о дуэли Пушкина и Дантеса, пока, не заснул крепким сном.

Глава двадцать восьмая

Крещение

Разбудил меня пронзительный звонок. То Борис Газалов привез Валерия Фриева на «Мерседесе». Они обзвонили по телефону самых близких знакомых, быстро собрались и решили поехать в Вырицу. Места там были красивые, и я уговорил Учителя взять меня с собой.

Ехали мы быстро, почти не разговаривая в дороге. И тут я вспомнил, что наступило шестое июня. Это был день рождения Александра Сергеевича Пушкина. Шестого июня родился и Валерий Фриев. Поэтому меня не удивило, что именно этот день Учитель выбрал для далеко необычного крещения. Он очень вдумчиво подошел к этому событию и готовился к принятию священного обряда долго и основательно.

Нигде в Питере не крестили так, как хотелось Учителю. А хотелось ему принять такое крещение, чтобы трижды окунуть свое могучее тело в святую воду. Именно целиком, чтобы каждый волосок на голове оказался освященным. Он знал, что только при таком крещении будет чувствовать себя сильнее, увереннее и тверже в вере. Вот зачем мы ехали теперь в Вырицу.

Круг – это само совершенство, усиленное многократным повторением округлых волн. Особенно благодатно это повторение, когда отражается в ясной воде каждая травинка и каждый листочек. И когда во вселенской гармонии сверкает и погружается в воду нареченный Богом серебряный крест.

Священник уже ожидал нашего приезда. В рясу торжественно облачился. Крест золотой с каменьями-самоцветами уже сверкал на его груди. Батюшка стоял возле простого деревянного распятья Иисуса, полный смирения и внутреннего достоинства. Этот священник был известен даже в Питере долгими годами безупречной службы. На него похожие старцы сохранили и уберегли то святое, что теперь с гордостью называется Православной верой.

Погода выдалась на удивление солнечная и безветренная. Тщательно подбираемый день не обманул своих ожиданий. Обряд крещения начался тотчас же, как только Валерий Фриев вместе со своим окружением вошел в церковь.

Я был счастлив лицезреть среди могучих сосен аккуратный храм Иконы Казанской Божьей Матери. Батюшка так органично вписался в стены и воздух храма, что стал неотъемлемой частью его, как иконостас, расписанный яркими образами купол или висящие на стенах потемневшие старинные иконы с горящими под ними лампадами. Глаза священника не буравили насквозь, но глядели приветливо и лучисто.

Молитва к молитве ложилась, словно тончайшая кружевная вязь. Множество молитв прочитал Учителю благообразный старец. И все молитвы как бы защитные. Одна сильнее другой. Прочитав их, повел батюшка Валерия Фриева к реке.

Прошли через чистый двор, а на дворе ласковое солнышко в одуванчиках молоденьких золотом играет, да во влажном песке в пар нисходит. До чего же чудесно прислониться к ветвистому дереву спиной, согреться в лучах золотистых и затем думами легкими уйти далеко-далеко, чтобы с новыми мыслями обратно возвратиться к Сыну Божьему, Иисусу, к старцу, Учителю и его благородному окружению.

У берега реки, возле старого дуба, глубоко и прохладно. Река собрала ранних комаров, но они не надоедливы и не кусачи, как комары июльские.

Батюшка подошел к реке, не спеша, и начал дивный обряд крещения. Валерий с волнением глядел на неторопливые действия отца Алексия и глубоко вдыхал чистый целебный воздух, пьянея от него, как от водки. Но вот, по окончании молитвы Старец опустил в воду тяжелый серебряный крест, освятив реку. После чего Учитель, смакуя свое погружение в святую воду, медленно опустился в нее: вначале по пояс, потом по грудь и затем весь целиком исчез под водой. Свершилось!

Легко было после крещения на душе Валерия Фриева. Таинство, которое он наметил для себя, после долгих сомнений, колебаний и размышлений, наконец состоялось. Перед ним открылась освященная Богом дорога к свету. Астрологический прогноз, составленный на этот день, был для него самым благоприятным. Да и сам этот год обещал значительные изменения и перемены к лучшему.

Но вот прозрачная речка, благодатная церковь и седобородый отец Алексий исчезли за поворотом. Валерий поглядел тепло на своих спутников, сидящих рядом с ним в «Мерседесе». Он говорил меньше того, что мог бы сказать. И эта мудрая недосказанность еще более возвышала его над ними.

А в это время петербуржцы праздновали двухсотлетнюю годовщину со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Какая-то особенная торжественная атмосфера витала над Петербургом уже неделю. Тучи то собирались над городом, то уносились прочь, не уронив ни капли на Северную столицу. Но в этот долгожданный июньский день погода выдалась теплая и безветренная.

Тысячи молоденьких девушек устремились на Невский проспект, чтобы прочитать любимые стихи поэта. Тысячи молодых людей добрались до площади Искусств одновременно с ними, чтобы возложить цветы к памятнику Пушкину. Затем они устремились вместе с девушками в Царское село, чтобы посетить знаменитый лицей, где прошли самые светлые годы поэта. Дальнейшее движение молодых людей продолжалось парами, и закончилось это гуляние не одним невинным поцелуем. Но блюстители порядка, господа полицейские, воспринимали эти поцелуи с улыбкой, в которой угадывалась легкая зависть.

А мы въехали в Петербург уже под вечер. Бирюзовое небо имело слишком нежные оттенки, чтобы на нем проступили звезды. Ни одной звезды не мерцало на подвенечном платье девственной петербургской ночи. Только прозрачная луна скромно висела над городом.

Проехав метро «Черная речка», наш «Мерседес» свернул на Ланское шоссе, проехал между домами и остановился возле двухэтажного кирпичного здания. За железными решетками окон первого этажа здания угадывались плотные занавески, что только усиливало его загадочность.

Но вот дверь перед нами распахнулась. Поздоровавшись с хозяином дома, Валерий Фриев прошел по ковровым дорожкам внутрь особняка и остановился в изумлении перед украшенной зеркалами лестницей. Мне невольно вспомнились сказки Шахерезады. Поэтому совершенно неприметное здание неожиданно преобразилось, не обманув наших ожиданий. А сам хозяин дома предстал перед нами вместе со своей очаровательной женой в образе Синдбада-морехода и Шахерезады. Но это было только началом изумительного вечера.

В главном зале столы ломились от шашлыков, осетинских пирогов и фруктов. По зеркальной лестнице, со второго этажа начали спускаться уважаемые осетины Питера, которые съехались в этот уютный особняк, чтобы поздравить Валерия с днем рождения. Они шли нескончаемым потоком, отражаясь в зеркалах, отчего, казалось, что им не будет конца.

Когда шампанское было разлито в хрустальные фужеры, Борис Газалов дал указание начать чествование дня рождения Валерия Фриева, и это оказалось большим сюрпризом для Учителя. Он не ожидал, что день рождения, который он редко когда отмечал в кругу друзей, соберет столько народа и в его адрес будет сказано так много теплых значительных слов.

И тогда уважаемый юбиляр поднялся со своего почетного места, расправил широкую грудь и заговорил мужественным проникновенным голосом:

– Шестое июня – это памятный для каждого человека день, и я считаю себя счастливейшим из людей, потому что родился шестого июня. Как вы все знаете, в этот же день родился Александр Сергеевич Пушкин, самый народный и любимый поэт. Поэтому о моем дне рождения давайте забудем, и будем праздновать Двухсотлетие со дня рождения Александра Сергеевича. – Все собравшиеся зааплодировали Валерию Фриеву.

А затем, откуда-то сверху полилась танцевальная осетинская мелодия. Тяжелый занавес медленно раздвинулся. И на освещенном пяточке сцены появились три высокие стройные фигуры. Две девушки-горянки и между ними красавец-джигит, одетый в золотистый костюм. Девушки были хороши собой и желанны. Они то приближались к отважному юноше, то уносились от него прочь. А потом их руки и ноги переплелись с его молодым и гибким телом, образуя бутон, похожий на розу. Юноша танцевал на носках. Он был очень похож в эту минуту на мужественного алана, который танцевал на каменном утесе из-за нехватки места на носках последний в жизни танец перед тем, как ринуться в бой. Легенда эта сложилась тогда, когда аланы были почти полностью истреблены кровожадным Чингисханом и вслед за ним одноглазым Тамерланом. Их убивали, а они сохранили свою древнюю религию, которой поклоняются до сих пор.

До утра петербургские осетины пировали в неприметном домике возле Торжковского рынка. Всех собрал в стенах зеркального гостеприимного особняка Ярослав Гоцолаев. Разве что с нами не было только знаменитого маэстро, Валерия Гергиева.

А потом осетины так же неожиданно разъехались на своих иномарках. Дом опустел. И никто из жителей близлежащих домов не узнал, до чего славно осетины повеселились этой ночью.

Но за чествованием дня рождения Валерия Фриева, все забыли о судьбе гостеприимного хозяина и очаровательной спутнице его жизни. Ими были Ярослав Гоцолаев и Виолетта.

Ярослава Гоцолаева можно смело назвать талантливым учеником Махмуда Эсамбаева. Они оба прославили себя великолепными танцами народов мира. Но получилось так, что Ярослав задолжал крупную сумму денег одному, очень известному артисту. И когда недруги Ярослава узнали, что он организовал праздничный прием осетинской диаспоры Петербурга и затем согласился бесплатно обучать осетинских детей танцам народов мира, они все это передали, кому следует. И Ярославу предложили немедленно вернуть долг, что на корню подрубило небольшой бизнес Ярослава и Виолетты. Нечем стало платить за аренду дома. И вскоре они чудного дома лишились. Так жестоко судьба обошлась с этими славными артистами, подарившими осетинам такой незабываемый по красоте вечер.

Глава двадцать девятая

Отзвуки прошлого

Ничто не вечно под луной. Фирма, в которой я работал, вскоре тоже обанкротилась. Моя литературная деятельность не приносила никакого дохода. Наоборот, приходилось платить нам с Валерием Фриевым за издание каждой книги. Именно для этого мне была необходима работа. И вскоре я устроился сторожем в поликлинику, расположенную недалеко от моего дома. Там платили гроши, но хоть что-то капало. Время летело незаметно, наверно, оттого, что я постоянно был занят написанием новой книги. В тот момент я работал над книгой «Матрица серебряная». В разгар работы над книгой Фриев серьезно заболел и не мог помочь мне ни советом, ни материальным вложением, потому что ему самому предстояла дорогостоящая операция.

В отличие от меня Владимир Зайцев неплохо существовал на доходы от продажи своих книг. Сейчас он находился в зените славы. Совсем недавно он получил ученую степень доктора медицины. И квартира-то ему досталась удивительно. Она раньше принадлежала еврейской семье. Но начало этой удивительной истории следует искать в прошлом.

Родная тетка матери Зайцева до войны перебралась в Питер. Звали ее Иванова Надежда Сергеевна. В Ленинграде же жил с женой Таерман Григорий Петрович. Но вот началась война с фашистской Германией. Григорий Петрович ушел на фронт, оставив в Питере беременную жену. Получилось так, что жена Таермана и Надежда Сергеевна попали в один родильный дом и, более того, в одну палату. У жены Таермана роды были тяжелые, она родила близнецов: девочку и мальчика, но сама от потери крови скончалась. У Надежды Сергеевны роды прошли нормально, но новорожденный родился слабеньким и на другой день помер. Иванова лежала, как уже упоминалось, в одной палате с женой Таермана и знала об ее смерти. И тогда она упросила врачей отдать ей на воспитание близнецов покойной. Времена были тяжелые, и ей пошли на встречу и отдали на воспитание близнецов. А Григорий Петрович, находясь на фронте, получил письмо от жены, что ей скоро рожать, и примчался в Ленинград. Он узнает о кончине жены от тяжелых родов и о том, что близнецов усыновила русская женщина, новорожденный которой скончался. Он находит Иванову, видит близнецов в целости и сохранности. Оставляет Надежде Сергеевне продукты, привезенные с фронта, и глаз не сводит с ее упругой молочной груди. А та показывает ему похоронку с фронта. Муж ее, стало быть, погиб геройской смертью. Покидая ее, Таерман говорит ей: «Ты обрела не только детей, но и мужа. Вернусь живым, станем жить вместе». И он действительно вернулся живым. И жили они долго и счастливо.

А потом Алексей, внук Таермана и Надежды Сергеевны собрался ехать в Израиль и решил сдать квартиру на длительный срок. На это объявление откликнулся Володя Зайцев. Пришел он на квартиру Алексея и увидел на стене пожелтевший портрет родной тетки матери. И тут-то и всплыла эта удивительная история с близнецами. Сколько радости было в их знакомстве. Из благородства Алексей решил оставить квартиру именно Зайцеву в память о Надежде Сергеевне. Вот такую удивительную историю рассказал мне Володя Зайцев, когда я пришел к нему за помощью.

– Ты знаешь, Валерий Фриев заболел, – сказал я ему, выпивая наш любимый коньяк.

– А что с ним?

– У него опухоль в мочевом пузыре. Появились сильные боли внизу живота. Но он держится мужественно.

– У вас есть что-нибудь готовое, что можно немедленно издать?

– Рукопись готова, но денег нет!

– У меня есть деньги, так что будем издавать, – проникновенным голосом изрек Зайцев.

– Фриев будет доволен, – обрадовался я.

– Когда у него операция?

– На следующей неделе.

– Надо Валеру морально поддержать. Мне все время помогали. Мою главную книгу издал Женька-антиквар, которого я вылечил. Тиражом в пятнадцать тысяч издал. В твердом переплете. И я вам помогу. Завтра пойдем к моему издателю.

– Надо как-то книгу по-особенному назвать, – спохватился я.

– А как вы ее назвали?

– Не мы… Я назвал ее «Матрица».

– Да, не впечатляет, – согласился со мной Володя Зайцев.

– Хотя мне нравится.

– Назовем ее… Уаларий или Матрица серебряная! – предложил Зайцев.

– А что, Учителю понравится, – обрадовался я находке Зайцева. На том и порешили.

На другой день, прямо с утра поехали мы в издательство «Валери». Доехали с пересадками до метро «Пушкинская» и на эскалаторе поднялись наверх. Прошли мимо «Тюза» и по Гороховой улице дошли почти до самого ее конца. Там, в тесном от машин дворике, и размещалось издательство «Валери».

Валерий Александрович, директор издательства, оказался на месте. Он тут же нас принял. Просмотрел мою рукопись.

– Через неделю макет книги будет готов, – вежливо сказал он. Владимир Зайцев дал ему триста долларов на макет и восемьсот на издание книги. – Каким тиражом будете издавать? – спросил Валерий Александрович, пересчитывая доллары.

– Пятьсот экземпляров, – сказал Зайцев. – Денег хватит?

– Думаю, что хватит, – согласился издатель.

Зайцев был просто великолепен. Через неделю макет книги был готов. Мне пришлось активно подключиться к изданию книги. Дважды я приезжал в издательство «Валери», чтобы просмотреть рукопись после правки корректора. И вскоре книга была издана. К сожалению, в мягком переплете. Но все равно было здорово.

Валерий Фриев согласился принять нас. Об издании книги он ничего не знал. Доехали мы с Володей Зайцевым до станции метро «Московская» и, пройдя мимо универмага и Памятника защитникам Ленинграда, дворами добрались до парадной Фриева. По домофону сообщили о нашем прибытии. В руках мы держали пахнувшие еще типографской краской книги. Валерий не мог наглядеться на книги. Он сумел по достоинству оценить щедрый подарок Володи Зайцева. Тут же извлек из серванта непочатую бутылку армянского коньяка и пригласил нас к столу.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я Учителя.

– Чувствую себя, как новенький. Операция прошла успешно. Опухоль удалили. Она была размером с помидор и крепилась тонкой ножкой к стенке мочевого пузыря. Место крепления прижгли.

Я открыл бутылку коньяка и налил в две стопки.

– Выпейте с нами за здоровье, – предложил Зайцев.

– Я воздержусь, – сказал Фриев.

– За ваше здоровье! – воскликнул я, и мы с Володей Зайцевым чокнулись хрустальными стопками, и выпили до дна. Коньяк оказался высокого качества.

Пока мы были заняты распитием коньяка, Валерий просматривал книгу и зачитывал нам места, которые ему особенно нравились. Как-никак он тоже приложил к этой книге руку и сердце.

– Как я понимаю, это только первая книга? – сказал мне Фриев.

– Да, вторая будет готова через полгода, – ответил я.

– Так что будем работать! – обрадовался Учитель.

Уходили мы от Валерия Фриева счастливыми. Да, и сам хозяин этой уютной обители благоухал от удовольствия. Мы радовались, что наша благородная миссия успешно завершилась. Теперь Валерию было, чем заняться. Будет он в течение многих дней изучать книгу и радоваться нашим находкам и тому, что наша мечта осуществилась.

А я, недолго думая, начал работать над вторым томом. Свободного времени у меня было предостаточно, особенно когда рабочий день выпадал на субботу или воскресенье.

Прошел, наверно, месяц после издания первой книги. Мой рабочий день выпал на выходной. Я сидел у окна и правил рукопись. День был ясный и солнечный. Боковым зрением я увидел за окном женщину. Она медленно шла мимо окна. Невольно я взглянул на нее. Ее невозможно было не узнать. Это была Капитолина Владимировна, мать Верочки Клюге. Удовлетворив свое любопытство, я вновь стал править рукопись. А Капитолина Владимировна тем временем медленно удалялась. И тут я понял, что не могу упустить такой случай. Накинув плащ, я побежал за ней вдогонку. Я нагнал ее у перехода через Новосибирскую улицу.

– Капитолина Владимировна! – громко воскликнул я. Она обернулась на мой зов. Узнала меня, я тут же заключил ее в свои объятия. Мне было приятно обнимать эту ветхую старушку.

– Я хотел спросить вас о Верочке, – пробормотал я.

– А ты разве ничего не знаешь? – удивилась она.

– А что я должен знать? – переспросил я.

– Она умерла три года назад, – спокойно ответила К.В. – На похоронах было много ребят из техникума и института.

– Отчего она умерла? – опешил я.

– От быстро прогрессирующего рака желудка…

– Надо же, а я все мечтал с ней встретиться и поговорить.

– Значит, не судьба, – промолвила мать Веры.

– А как Георгий Генрихович?

– Он умер в 1993 году.

– Надо же, а мой отец умер в 94 году.

– Что ты еще хочешь узнать? – доброжелательно спросила К.В.

– Мне нужно с вами о многом поговорить.

– А ты позвони мне по телефону.

– Как вы себя чувствуете?

– Я сильно болею.

– А как поживает Александра Ивановна?

– Она тоже сильно болеет.

– Сколько вам сейчас лет?

– Восемьдесят четыре года.

– Вы просто молодчина, что дожили до этого дня. Нам необходимо было встретиться! – радостно сказал я и простился с нею.

Я пошел обратно на свой пост, думая о Верочке Клюге, которую любил до сих пор. Мне было пятьдесят девять лет. Три года назад мне было пятьдесят шесть лет, а Верочке Клюге было пятьдесят три года. Она умерла в двухтысячном году.

В этот день я не мог больше править рукопись. Мысли мои были заняты Верочкой Клюге и ее ранней кончиной. Мне хотелось напиться, но я не позволил себе этого сделать.

А в воскресенье должен был состояться День города. Я решил обязательно сходить на этот праздник. Мне необходимо было развеяться от грустных мыслей. В десять часов я поехал на Невский проспект – именно тогда меня сменила моя сестра, Наташа. Я был еще в метро, когда наверху разворачивалось грандиозное действие.

Точно по расписанию на площади Восстания собрались Петры Великие в количестве двадцати пяти персонажей. Каждый император назывался по-особенному: «Бомбардир», «Артиллерист», «Оригинал». «Петр– Гулливер» передвигался на ходулях, «Петра-маленького» исполнял на сцене карлик в посеребренном цилиндре. Чтобы не испытывать судьбу, были приглашены исполнять роль Петра даже знаменитые актеры, которые за многие годы театральной службы сроднились с императорским сюртуком.

Вслед за Петрами Великими на сцену поднялись очаровательные фрейлины в костюмах «а-ля рюс» и со свертками в руках. Они изображали из себя мамушек-нянюшек, а белый сверток символизировал собой младенца Петра или просто Петю. Следует отдать ему должное – младенец громадной шумной толпы не испугался, вел себя спокойно и даже не плакал.

Рядом с Петрами Алексеевичами танцевали расписные красавицы в купальниках и страусовых перьях, что очень напоминало новое прочтение сказок о Жар-птицах. Не хватало разве что Иванушки-дурачка, чтобы изловить их сетями.

Основные персонажи карнавала пребывали возле сцены в радости и веселье. Сзади – вроде арлекины, спереди – шутовские палачи. Именно так их представил главный распорядитель карнавала, пригрозив, что если кто празднику не рад, палач вмиг окатит водой.

Количество людей на Невском будоражило воображение. Даже если кто и хотел сдвинуться с места, физически это сделать было невозможно. Просторный зрительный зал под открытым небом заканчивался там, где обозначились стеклянные витрины. Публика впечаталась своими спинами в дорогое стекло, грозя убытками салону Ананова, гранд-отелю «Европа» и «Идеальной чашке». Кто половчее, взгромоздились на прозрачные крыши автобусных остановок и на коней Клодта.

Чтобы праздный народ не заскучал, по всему Невскому проспекту расставили скоморохов с клоунскими красными носами. Они размахивали флагами с символами карнавала, кричали: «Виват основателю города!» – и взрывали огромные хлопушки.

Невиданная процессия медленно двигалась от площади Восстания в сторону Дома Книги. Возглавляла это грандиозное шествие четверка лошадей с наездниками.

Лошадей-то подобрали норовистых! Лошади всем своим видом указывали, что участвовать в этом невероятном празднестве не собираются – раздували ноздри, упрямо разворачивались, вставали на дыбы. Но укрощенные актером, прославившим свое имя ролью д’Артаньяна, – он восседал на самой норовистой, впервые без шляпы, но зато в треуголке – двинулись уже беспрепятственно, куда следует.

На Дворцовой площади руководитель карнавала, по заведенной традиции совершил «обрезание» Губернатору – отрезал добрую половину галстука. А жюри в составе скульптора, знаменитого ужастиком Петру Первому, герольдмейстера с иностранной фамилией и актера, сыгравшего в фильме «Брат» старшего братана, начали выбирать ко всеобщему удовольствию публики лучшего Петра – им оказался Петр с Васильевского острова. Шествие завершилось. А в небо уносились воздушные шары, их обгоняли белые голуби, а прямо под ногами рвались петарды. Веселое и запоминающее было зрелище.

Мне тоже пришлось потолкаться в шествии. Но результатом я был доволен. Мне не хотелось больше напиться.

И как много надо было еще совершить, прежде чем последовать за Верочкой Клюге. Я даже боялся, что моей жизни на это не хватит.

Капитолине Владимировне я позвонил в День Победы. Она очень обрадовалась моему звонку и просила ее не забывать. В это время я был занят нашей главной с Фриевым книгой «Матрица Суждения».

– Я поздравляю вас с Днем Победы! – сказал я в трубку Капитолине Владимировне.

– Спасибо тебе, Виктор, – тепло сказала К.В.

– Я сейчас пишу свою главную книгу, – радостно сказал я. – В ней очень хорошо написано о Верочке и нашей любви. Я хочу подарить эту книгу вам.

– Не знаю, дождусь ли я твоей книги. Уж очень неважно я себя чувствую.

– Вы уж доживите, пожалуйста, до следующего Дня Победы.

– Я постараюсь, – с надеждой сказала Клюге и повесила трубку.

Но книга не была готова ни в 2004 году, ни в 2005. Только в начале 2007 года мне удалось издать ее. Учитель серьезно болел, и мне пришлось издавать ее на свои деньги.

Я не звонил более Капитолине Владимировне. Думаю, что она так и не дождалась выхода моей книги. В этой книге несколько глав посвящены Верочке Клюге. Я не забыл ее. И как можно забыть свою первую любовь. Одного мне жаль, что я так и не спросил К.В., вспоминала ли обо мне Верочка Клюге. Эта мысль часто приходит ко мне и не дает покоя.

Глава тридцатая

Рукопись «Михайло Ломоносов»

С годами у меня накопилось множество рукописей. И однажды я задумался над целесообразностью их хранения. Все свои рукописи я сумел издать. Рукописи мои были напечатаны на машинке. Они пожелтели, поблекли… И я решил от них избавиться, потому что они лежали на платяном шкафу и делали неприглядным мое жилище.

Я снимал их со шкафа и выбрасывал в мусоропровод, расположенный на лестничной площадке. Рукописи веером летели в отверстие мусоропровода, который, словно удав, проглатывал их. Мне их было не жалко. А было время, когда я дорожил каждым исписанным листочком.

Много я выбросил рукописей со шкафа. И вдруг вспомнил, что в одну из них я недавно положил свою заначку – тринадцать тысяч рублей. Горькая досада охватила меня. Эти деньги я отложил на золотую цепочку и крестик внуку, которому в декабре исполнялось четырнадцать лет. Я сидел расстроенным на своем диване и удивлялся собственной беспечности. Но что я мог поделать? И тут взгляд мой упал на листы бумаги, валявшие на полу возле моих ног. И на них лежали, сложенные пополам, тысячные купюры. Я тут же поднял их и стал пересчитывать. Осталось только восемь тысяч. Пять тысяч улетели в мусоропровод вместе с рукописью «Матрица серебряная». Но я был очень рад и этому. Хоть какие-то деньги удалось сохранить.

Разбирая бумаги, я обнаружил рукопись романа в стихах «Михайло Ломоносов». Она была переплетена в темно-синий твердый переплет. И их было два экземпляра. Эта рукопись была написана двадцать лет назад. Я, кажется, хотел издать ее к 280-летию со дня рождения величайшего русского гения, но все время был недоволен текстом романа. Поэтому я просто взял и положил его в ящик стола.

А потом начались невероятные исторические события, которые полностью изменили нашу жизнь. И мою в том числе. Я совсем перестал писать стихи. Увлекся прозой и написал в соавторстве со своим духовным Учителем, Валерием Фриевым, с десяток книг. В 2006 году был принят в члены союза писателей «Многонациональный Петербург».

Но 3 сентября 2008 года я был у памятника «Детям Беслана», расположенного у церкви Успения Пресвятой Богородицы в Санкт-Петербурге на Малой Охте. Там проходил митинг осетинского землячества. Это событие так меня потрясло, что через неделю я написал стихотворение «Памяти детей Беслана». Собственно, с этого все и началось. Я понял, что должен попробовать себя в новой ипостаси.

И вот я держу рукопись «Михайло Ломоносов». Перед моим мысленным взором проносится вся моя жизнь. Но нерешительности более нет во мне. С волнением раскрываю рукопись и начинаю править стихи. И октавы зазвучали. Я понял, что у меня открылось второе дыхание. Ощущение легкости, молодости и, наверно, вдохновения не покидало меня до тех пор, пока, я не закончил работу над романом. А потом я отвез исправленную рукопись к Елене Владимировне Мошко, своему издателю.

Леночка Мошко, энергичная молодая женщина, тут же взяла мой роман в работу.

– Когда только ты успел его написать? – тепло спросила она.

– Ты не поверишь. Я написал его двадцать лет назад, а теперь хочу довести до ума к 300-летию Михаила Васильевича Ломоносова.

– Идея, конечно, грандиозная, – похвалила Лена. Через две недели макет романа был готов. А еще через полмесяца роман напечатали в типографии на Миллионной улице.

Я был счастлив, что мне удалось воплотить этот грандиозный замысел в жизнь. Но моя эйфория продолжалась недолго. Мой трезвый рассудок говорил мне, что роман еще очень сырой. И тогда я принял единственно правильное решение: показал роман на очередном заседании нашего союза писателей.

Я раздал членам союза что-то около двадцати экземпляров. Вечером, после возвращения домой, я позвонил Альмире Талхаевне Бикуловой, нашему председателю Союза писателей. Она сказала мне по телефону, что моим романом занимается Николай Сергеевич Михин. Я тут же позвонил Николаю Сергеевичу домой. Он действительно занимался моим романом.

– Я пишу рецензию на твой роман, – спокойно ответил Николай Сергеевич.

– И что вы думаете о романе? – с тревогой спросил я.

– Материал очень сырой, много инверсии, – тут же ответил Михин. Инверсия! Я даже слова такого не знал. Воистину, Николай Сергеевич был тем человеком, которого мне послал Господь.

– А вы не могли бы эту инверсию исправить? – подумав, предложил я.

– Это очень большая работа! Ты даже не представляешь, какая это трудоемкая работа. А я очень занят. Веду лито «Путь на моря» два раза в месяц, езжу по области, читаю стихи в детских домах, издаю книги.

У Михина день был расписан по минутам. Из его разговора по телефону я понял, насколько это был занятой человек. Но именно поэтому я обратился к нему почти с мольбой о помощи. Николай Сергеевич долго молчал. А потом очень по-доброму сказал:

«Книжка мне твоя очень понравилась. Называется она «Матрица Суждения». Вот за эту книгу я возьмусь редактировать твой роман в стихах.

– Огромное вам спасибо, Николай Сергеевич, – чуть не плача, пробормотал я в телефонную трубку.

– Спасибом не отделаешься, – сказал Михин, – ты должен за это помочь издать нашему лито книгу стихов.

– Я познакомлю вас с Леной Мошко, – радостно закричал я в трубку. – Можете на меня рассчитывать.

Знакомство с Николаем Михиным сыграло очень большую роль в моей судьбе. Он, по сути дела, ввел меня в кипучую деятельность членов Союза писателей России. Он и сам был членом Союза писателей России. Прекрасный историк, земляк Сергея Есенина, моряк по специальности и талантливый поэт, он был не на много меня старше. Однако здоровье его было подорвано. У него была неизлечимая болезнь: его нервные клетки отмирали. О тяжелом недуге говорили его скрюченные пальцы, которыми он умудрялся писать такие каракули, что разобрать написанное мог только он сам. Тем не менее он любил выпить и раз в месяц ходил в баню. Одним словом, это был героический человек.

Он не отказывал никому в помощи. Один шутник из лито «Путь на моря» сказал о Михине, что если бы он был женщиной, то все время ходил бы беременным. Николай сам рассказал мне эту шутку. Юмор он понимал и ценил, как никто другой.

В это время я часто ездил к Михину домой. Он научил меня править стихи, за что я ему очень благодарен. Николай Сергеевич основательно поправил роман «Михайло Ломоносов». Его помощь была столь значительна, что я предложил ему стать моим соавтором.

– Зачем это? – не согласился со мной Михин. – Вот ты издашь сборник стихов для нашего лито «Путь на моря», и этого будет вполне достаточно.

– А может, мне заплатить вам за редактирование?

– Денег я не возьму. А если на издание сборника стихов пойдут твои деньги, то это совсем другое дело.

На этом мы и порешили.

Как-то вечером Николай Михин попросил меня к нему заехать.

– Я внес свои исправления в компьютер, – сказал он мне по телефону. – Приезжай, заберешь их. – Огромная работа была завершена. Я тут же собрался, спустился в метро и поехал до станции «Московская». Ветка была прямая. Но ехать было долго. Я попытался самостоятельно править «Ломоносова», но тут требовалась необыкновенная сосредоточенность, чего мне достичь никак не удавалось. Я убрал роман в полиэтиленовый пакет, удивляясь, как Михин умудрялся править мою книгу в автобусе, троллейбусе и в метро.

На станции метро Московская я вышел. Свернул налево и повернул в первый поворот направо. Поднявшись по лестнице, я пошел на автобусную остановку. Проехав три остановки, вышел у больницы имени Костюшко, где в глубине домов проживал Николай Михин.

Он обрадовался моему приезду. Предложил раздеться, угостил меня чаем. Но вначале мы выпили за окончание работы над романом «Михайло Ломоносов» по три стопки коньяка, который всегда был в наличии у Николая.

Сидя за столом, я просматривал исправления. Они были внесены на компьютере самым мелким шрифтом. Исправлений было много.

– За Ломоносова! – сказал Николай Сергеевич. Мы чокнулись и с удовольствием выпили. В этом мы были с ним похожи.

А утром я уже был в «Нордмедиздате» у Леночки Мошко, где в течение недели все исправления были внесены. Затем Лена по электронной почте передала новый текст книги и обложку в типографию «Турусел», где она была в течение месяца издана.

На заседание Союза писателей «Многонациональный Санкт-Петербург я принес два десятка вновь изданного романа «Михайло Ломоносов». В этот день пришло очень много писателей и поэтов, поэтому на всех книг не хватило. Бикулова, наш председатель союза, попросила выступить Николая Михина. Он начал бойко рассказывать о нашей работе над романом.

– Роман написан классической октавой. Этим он и интересен. Это, конечно, не Александр Сергеевич Пушкин и даже не Кушнир, но тоже весьма любопытно, особенно в преддверии 300-летия Михаила Васильевича Ломоносова. – Михин сказал еще много теплых слов о нашем романе. Затем слово взяла Альмира Талхаевна Бикулова…

– Мне роман тоже очень понравился, – торжественно произнесла она. – Виктор Степанович – талантливый молодой писатель написал удивительную книгу. Написание такой книги – это подвиг. Я показала эту книгу в Академии наук. И там решили послушать Виктора Степановича на очередном заседании в Доме Ученых. Так что я вас приглашаю на встречу с академиками. Я там выступлю со своим открытием. А затем академики послушают вас.

Это был мой звездный час. И состоялся он благодаря нашей кропотливой работе с Николаем Сергеевичем.

Глава тридцать первая

Патент

Мы часто встречались в Володей Зайцевым. У нас с ним образовался своего рода дружеский творческий кружок, где за стопкой доброго коньяка обсуждались интереснейшие проблемы. Зайцев знал, что я не сумасшедший, а я верил в его гениальность.

Это был мир биологических часов Земли и Матрицы общения; мир биофильтров и горизонтальных и вертикальных колебательных систем; мир годовой эклиптики Земли и самоощущения «Я», мир синего, зеленого и пурпурного спектров и музыкального кодирования информации; мир эликсиров долголетия и мыслеформы, направленной в определенную точку Матрицы; мир избавления человечества от болезней естественным способом и нимба, который будет сиять над головой каждого, познавшего Матрицу общения.

Наличие такого творческого кружка имело для меня такое же огромное значение, как общение с Валерием Фриевым. Но если с ним мы занимались Изотерическим Знанием, то с Володей Зайцевым обсуждали проблемы, выходящие за пределы переднего края психологической науки, с одной стороны и науки о продление человеческой жизни (геронтологии) с другой. Поэтому Валерия Фриева я мог назвать своим Духовным Учителем, в то время как Владимир Зайцев был моей родственной душой, братом и единомышленником. Я был благодарен судьбе за то, что она подарила мне встречу с такими титанами человеческой мысли.

Я настолько вжился в Матрицу, что давно уже мыслил в рамках ее, даже не подозревая об этом. И вот однажды я обнаружил, что веду логические диалоги только в Матрице. А значит, на мои вопросы отвечало мое «Я» с помощью вертикальных систем на корне языка.

Но я знал, что отвечает на мои вопросы головной мозг и делать он должен это вне Матрицы. Я понял и другое, что с начала познания Матрицы и до момента, когда я все это осознал, то есть на протяжении многих лет, логически мыслил в рамках замкнутой сферы. Меня очень занимал вопрос, смогу ли я теперь мыслить, как все люди, вне вертикальной колебательной системы, которую открыл.

Я задал себе вопрос и терпеливо ждал ответа. Мне стало даже немного страшно, а получится ли у меня. Но у меня получилось. Ответ пришел почти сразу же. Он был эмоциональным и мужественным. И главное, что он прозвучал вне артикуляции, а значит, вне Матрицы.

Однажды Владимир Зайцев сказал мне, что не мешало бы запатентовать Матрицу общения.

– Ты думаешь, что это возможно? – засомневался я.

– А почему бы и нет? Я более года пытался запатентовать Биологические часы Земли. И запатентовал. Было трудно, но мне помог мой патентовед. Обратись к нему. Он оформит заявку и будет защищать ее. Ты же будешь его только консультировать.

И вот я уже еду на встречу с патентоведом. Выхожу на проспекте Испытателей на третьей трамвайной остановке, если счет вести от станции метро Пионерская. Передо мной высоченная двадцатитрехэтажная башня. В ней расположено Конструкторское бюро гидравлических турбин. Пропуск уже заказан. Я прохожу через проходную и поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Воропай Сергей Александрович, начальник патентного отдела, меня уже ждет. Это представительный, очень доброжелательный мужчина пятидесяти пяти лет. Он предлагает мне снять пальто и вешает его в шкаф. Я сажусь на стул напротив него и жду вопросов. Но он просто говорит:

– Я слушаю вас.

– Мне бы хотелось запатентовать «Матрицу общения».

– Объясните, что это такое?

– Я начну со знаменитого эксперимента Мещерякова, без этого невозможно понять, зачем нужна Матрица.

– А нельзя ли попроще?

– Я вас долго не задержу. Нам нужно установить два факта. Первое, что Матрица нам необходима для нашего общения, ибо без нее общение невозможно. Второе, что на корне языка, благодаря вертикальной колебательной системе, рождается самоощущение «Я» и спор с самим собой. Как только мы установим эти два факта, станет понятно, зачем нужна Матрица.

– Я весь внимание, – уже заинтересованно сказал Сергей Александрович. Как видим, он тоже перестал считать меня сумасшедшим.

– Для Целостного восприятия предметного действия в знаменитом эксперименте Мещерякова необходимо было зафиксировать предмет (ложку), руку слепоглухонемого ребенка и руку наставника как бы в одной точке, чтобы совершать общественно значимое действие (кушанье каши). При этом не нейродинамическая система мгновенно и точно отражает эти действия в коре головного мозга. Живой организм ребенка действием своих органов отделяет действие и предмет действия, а также направленные движения наставника от своего «Я», ведущего спор с собой и с ним. Только в этом случае ребенок может сказать о себе: «Это я действую! Это мое действие!»

Этот эксперимент блестяще завершился. Четверо слепоглухонемых ребенка научились говорить, доказывать, убеждать. Они по мере своего взросления защитили кандидатские диссертации. На основании эксперимента А.И. Мещерякова была выработана технология формирования сознания не только в патологии, но и в норме. Именно потому, что была создана такая технология, которая справедлива и в патологии, и в норме, мы можем опереться на результаты этого эксперимента.

Таким образом, при восприятии целостного предметного действия в данном эксперименте были выделены четыре его основные стороны: предмет, предметное действие, действия наставника, являющегося общественно значимым эталоном, и нашего «Я», ведущего спор с собой.

Из чего немедленно следует, что для восприятия целостного предметного действия зафиксировать его четыре стороны в одной точке в голове мы не можем – это фиксируется действием наших внешних органов, в том числе и речи. Но зато мы можем зафиксировать их в главной точке Матрицы, расположенной на корне языка. Поэтому Матрица необходима человеку для восприятия целостного предметного действия, с чем артикуляция без Матрицы справиться не в состоянии.

Интересно в этой связи рассмотреть предложение: «Я кушаю ложкой кашу».

Для попеременной циклической фиксации основных сторон предметного действия нужно поставить в предложении логическое ударение:

А) Я кушаю ложкой кашу,

Б) Я кушаю ложкой кашу,

В) Я кушаю ложкой кашу,

Г) Я кушаю ложкой кашу.

Артикуляция вполне может воспроизвести эти фразы, делая попеременно логическое ударение то на нашем «Я», то на предмете или предметном действии. Но при этом она не может их зафиксировать в одной точке, что является необходимым условием восприятия целостного предметного действия. Вспомним эксперимент Мещерякова, где ложка, рука слепоглухонемого ребенка и рука наставника фиксируются как бы в одной точке. И, значит, необходимость Матрицы общения диктуется целостным восприятием предметного действия. При этом четыре основные стороны могут быть зафиксированы в одной точке (на корне языка), где с помощью вертикальной колебательной системы можно осуществлять попеременную циклическую фиксацию на различных сторонах предметного действия.

Их можно зафиксировать на корне и кончике языка, которые являются на самом деле единым органом (языком), и тоже осуществлять попеременную циклическую фиксацию по двум точкам Матрицы. А можно осуществлять попеременную циклическую фиксацию различных сторон предметного действия в боковых парах Матрицы, введя в действие музыкальный код информации, который не является случайным.

– Почему же до сих пор не была обнаружена Матрица общения? – спросил с восхищением Воропай.

– Потому, что это – рефлекторный пространственный механизм. А точнее, механизм-невидимка. Чтобы доказать его существование, необходимо было оказаться в моей шкуре и пройти девять кругов Ада.

– Вы прошли их?

– Да, прошел.

– А что у нас получается с самоощущением нашего «Я»?

– Самоощущение «Я» рождается у человека всякий раз, когда он произносит личное местоимение «Я» (мне, меня, обо мне, мною). Это – тоже рефлекс. У нас для этого существует анатомическая пара: корень языка и язычок мягкого неба, свободно свешивающийся вниз. Именно их согласованное действие рождает вертикальную колебательную систему.

– Анатомическая пара – это, конечно, серьезно. Так что будем работать! – заинтересованно закончил наш разговор Сергей Александрович.

Благодаря нашим оживленным беседам заявка на патент была скоро оформлена, и Воропай отправил ее в Москву.

Лишь через полгода пришел ответ из Москвы, что заявка оформлена правильно. А потом пришло письмо, в котором наши доводы признавались лишь мысленной фиксацией и, значит, не представляющей ничего объективно существующего. Особенно им не понравилось выражение «мыслеформа». Под мыслеформой я понимал слово или целое предложение, на которое падает логическое ударение и, следовательно, это слово несло в себе музыкальный код, который позволяет слову визуализироваться в определенной точке Матрицы. Все просто и понятно. Но Сергей Александрович проявил необыкновенную гибкость и изобретательность и написал новую заявку на патент. В ней мыслеформа была заменена образом. Через два месяца опять пришло письмо из Москвы. В нем говорилось, что наши доводы не сильно изменились и дальше мысленной визуализации мы не ушли. И хотя в данном случае общение представляло собой не что иное, как работу наших органов. Я имею в виду повороты головы влево и вправо, на угол около тридцати градусов, а также вертикальные и горизонтальные колебательные системы, возникающие на корне и кончике языка. Но все это патентоведы из Москвы не приняли всерьез и обозвали мысленной визуализацией.

Тогда я предложил Воропаю ограничить нашу заявку вертикальной колебательной системой на корне языка, где никак не могло быть мысленной визуализации, потому что имелся физический контакт корня языка с язычком мягкого неба. Воропай поддержал этот вариант. Снова оформил заявку на патент и отправил ее в Москву. Но вскоре пришел ответ, где опять наша визуализация на корне языка признавалась лишь мысленной фиксацией.

Я понял, что в патентном бюро сидят одни покемоны, которым бесполезно писать о визуализации слов, на которые падает логическое ударение. Они упорно считали, что мы общаемся с помощью нашей артикуляции. Их классический примитивизм был очевиден.

Прошло около тридцати лет с момента открытия Матрицы. Но время для ее познания еще не настало. Я не сдавался и решил написать эту книгу. В ней я правдиво рассказал историю познания Матрицы общения. Я верю, что эта книга привлечет внимание подрастающего поколения к Матрице. Это единственный путь к бессмертию.

Глава тридцать вторая

Кровать по диагонали

С Танюшей мне повезло. Мать не ошиблась в своем выборе. Прожили мы с Танечкой душа в душу уже добрых тридцать четыре года.

Любовные утехи занимали очень важное место в нашей жизни. В молодые годы мы встречались, как правило, через день и охотно занимались любовью.

Когда сгорела наша дача и мы установили с отцом палатку, я встретился один раз с женой в этой палатке. Она склонилась передо мной, как Афродита. Родители ходили возле палатки и не знали, до чего была сладостна наша встреча. А потом мы встретились с Танечкой в Каменке, где жили родители моей ненаглядной женушки. Отец Тани натопил баню, и я до сих пор с теплотой вспоминаю и старую деревенскую баню, и нашу незабываемую встречу. Пожалуй, каждая наша встреча носила оттенок праздника. И значит, праздник любви, который мне подарила Верочка Клюге, продолжался всю мою творческую жизнь, но теперь уже с новой возлюбленной. Вот каким удачным оказался выбор моей матери.

Когда дочь выросла и вышла замуж, ничто более не мешало нашим встречам. Таня как-то сказала по этому поводу: «Ну какая я бабуся, если я еще…» Я был творческой личностью. Поэтому уважительное отношение и любовь к женщине играли в моей жизни очень большое значение. Иными словами, если бы не было моих любимых женщин, то не было бы и меня как творческой личности.

Утром первой вставала Таня. Я звал ее к себе. Она не спеша приходила в мою комнату.

Я просил показать ее грудь, а грудь у нее была большая и упругая. Она поднимала ночную рубашку и показывала всю себя. Я бережно трогал ее груди руками, благодарил ее и был счастлив, как ребенок.

Каждое лето у нас был с Танечкой медовый месяц. А это означало, что мы встречались на даче чаще, чем в другое время года. Я так привык, что к лету моя мужская сила становилась сильнее, что воспринимал это удивительное явление как божественную награду. Однажды жена поставила в пример нашего зятя.

– Ты погляди, какой он выдержанный, – говорила она.

– Понимаешь, Танюша, одним мужчинам женщина нужна раз в месяц. А мне ты нужна каждый день. – Моя женушка весьма довольная рассмеялась.

С годами наши любовные встречи стали еще приятнее и содержательнее, хотя сохранили первозданную невинность. Медовые месяцы летом продолжались. Особенно памятны были эти встречи, когда мне исполнилось 62, 63 и 64 года. В 64 года я впервые поцеловал жену в ее нежное лоно. Она вначале было рассердилась на меня за мою вольность. Но потом отошла и стала позволять целовать себя в это интимное место. Это было по-своему невинно, потому что мы не позволяли себе никаких пошлых вольностей.

Когда мне исполнилось 65 лет, мужская сила моя начала ослабевать. Мы реже стали встречаться. Это объяснялось еще и тем, что наш зять занимался строительством. Ему по работе приходилось все чаще ездить под Лугу, где фирма моего зятя купила под строительство участок земли. Поэтому Танечке приходилось ночевать у дочери целыми неделями. Да, мы встречались реже, но наши любовные встречи были по-прежнему незабываемыми. Удивительно, но я стал любить жену еще сильнее, чем раньше. Я начал целовать Тане руку. Мне нравилось, что она была и в 62 года такая хорошенькая и сохранила чудесную фигуру, ум и свежесть. Не случайно ее хотелось целовать, что я делаю, чтобы продлить свою молодость.

Секс занимал большое место и в жизни моего друга, Володи Зайцева. Ему нравились женщины с пышным бюстом, округлой попкой и узкой талией. И мне нравились такие женщины. Именно такой была Танечка.

– Если бы мне пришлось выбирать из двух женщин, – сказал авторитетно Зайцев. – Одна с маленькой грудью и большой попкой, а другая с большой грудью и узкими бедрами, то я выбрал бы женщину с маленькой грудью. Понимаешь, для меня большая попка важнее.

– В издательстве «Купчинские вести» я встретил женщину с удивительно большой и красивой грудью, но у нее были такие узкие бедра, что я издал вздох разочарования, – сказал я.

– Я рад, что у нас одинаковые вкусы, – обрадовался Зайцев. – С большой попкой женщину приятно посадить на колени, поцеловать ее грудь. Без этого невозможно творчество.

– Согласен!

– Ты хоть раз изменял своей жене? – спросил Зайцев.

– Только один раз. Мне было пятьдесят пять лет. Жена загостилась у дочки. Ну, я с голодухи и пригласил в гости известную в узком кругу поэтессу. Она, действительно, пишет прекрасные стихи. Пришла она ко мне. Сидим в моей комнате, пьем кофе, а разговор как-то не клеится. Собралась она уже уходить. Ну, я и говорю ей, что мне почему-то трудно говорить с ней. Наверно, оттого, что она стихи хорошие пишет. Лучше бы я промолчал.

Отправилась она в ванную и выходит оттуда голая. Я тоже по глупости разделся. Занялись мы сексом. Я так пробую и этак. Потом поставил ее на колени и никакого эффекта. Пашу уже полчаса. Проклинаю все на свете. Но она крутанула несколько раз своей попкой и до того ловко, что я испытал что-то похожее на запоздалое удовольствие. Она же и говорит: «Ну у тебя и потенция мощная. Сейчас мужик слабый пошел. Пять минут и все» – Сладко потянувшись, добавила. – Ты мне все вправил. – Я быстро оделся и не сказал ей ни слова.

– Ты знаешь, надо было вначале языком поработать, а потом уже другим местом, – с большим знанием дела, сказала она. – А то можно и по физиономии схлопотать. – Продвинутая поэтесса оказалась. Больше мы не встречались ни разу, хотя она настойчиво звонила мне и назначала свидания. Но мне хватило одного раза. Вот такие посиделки у нас случались у Володи Зайцева.

А время летело стремительно. Незаметно промелькнул еще год моей напряженной творческой жизни. И вот снова приблизился день моего рождения. Я интуитивно почувствовал, что время пролетело так быстро не случайно. И что теперь оно вновь замедлится, потому что должно было произойти нечто значительное, к чему я стремился все эти годы. Иначе время будет все убыстряться, и я уйду из жизни, так ничего не добившись.

Шестьдесят шесть лет я отметил в кругу семьи на даче. А на другой день пригласил в гости Петю Половникова, своего студенческого друга. Жена накрыла нам стол в пристройке. Поставила на стол бутылку коньяка. После дня рождения осталось много разной закуски. Петя Половников оценил ее старания.

– Две шестерки – хорошее число, – сказал он и поздравил меня с днем рождения. – Ты всегда отмечаешь день рождения на даче? – спросил он после того, как мы опрокинули по стопке.

– Так удобнее. Вся семья в это время на даче, – пояснил я.

– Что ж, это здорово! А главное – на свежем воздухе.

– Ты видел мою жену?

– У тебя видная жена.

– Но не высокая.

– Мал золотник да дорог! – резонно заметил Половников, повторив поговорку, которую много лет назад сказал о Вале мой отец.

– Раньше взгляну на нее и уже готов заниматься с ней любовью. А теперь целую в самые что ни на есть интимные места, чтобы пробудилась мужская сила.

– Ты думаешь, что один целуешь? – промолвил мой приятель. Из этой недосказанности я понял, что мой друг последовал моему примеру и что его, как и меня, ожидала долгая супружеская молодость.

Да, две шестерки – хороший возраст: уже не молодость, но далеко не старость. Встречи с Танечкой стали реже, но, как говорится, старый конь борозды не портит. Наверно, от того, что мы нежно любили друг друга, моя новая книга легко писалась.

А тут позвонил мне Щепкин Вячеслав Владимирович, друг Валерия Фриева. С ним я через Учителя и познакомился. Я в это время был в городе и работал над книгой.

– Виктор Степанович, – сказал в трубку Щепкин. – Я хочу приобрести у вас шесть книг «Михайло Ломоносова».

– Хорошо, приезжайте, – сказал я ему.

Мы договорились о встрече, и он появился, как мы условились, в семнадцать часов.

Выглядел он, несмотря на лысину, моложавым, бодрым и энергичным. А у меня в то время болел низ живота.

– Я куплю у вас шесть книжек. Они, наверно, дорого стоят?

– Нет, не дорого, – я уступил их ему по сто пятьдесят рублей. И тут, как обычно водится, зашел разговор о мужской силе.

– А я не могу встречаться более со своей женой, – сказал с горечью Щепкин.

– Чего так?

– Ей больно.

– Сколько же вам лет?

– Семьдесят три года.

– И вы сохранили мужскую силу? – поразился я.

– Да, сохранил. Но приходится медитировать и с помощью энергии света настраиваться на оргазм.

– Вот оно, как занимается любовью настоящий экстрасенс, – подумал я.

– Я женат четвертый раз, – продолжал говорить Вячеслав Владимирович, – И знаю, что это такое. Изменять же жене не хочу, потому что она сразу меня вычислит. Она у меня ясновидящая. Информацию сразу считывает.

– А я встречаюсь с женой все реже и реже, – вздохнул я.

– Я сейчас проверю, на хорошем ли месте стоит ваша кровать, – весело сказал Щепкин.

Он достал из кармана металлическую цепочку и поднес ее к изголовью моей постели. Цепочка начала раскачиваться вперед и назад. Это означало по Щепкину, что в изголовье было место хорошее.

– Теперь проверим ноги, – сказал Вячеслав Владимирович. Он перенес цепочку в другую сторону дивана. Она начала раскачиваться влево и вправо.

– А здесь плохое место, – сказал Щепкин. – Раз в изголовье все хорошо, то и пишете вы здорово, и верхняя часть туловища у вас в норме. А вот с низом у вас проблемы. Отсюда и половая система ослабла.

– И что делать?

– Я бы отодвинул диван от стены и поставил его по диагонали, – предложил Щепкин.

– Как-то неудобно, – усмехнулся я.

– У меня кровать тоже по диагонали стоит.

И поставил я диван по диагонали, как посоветовал Щепкин. Начал есть ржаной хлеб, отказался от картошки и мяса. И у меня все наладилось. Кто знает, может мне удастся сохранить мужскую силу до почтенного возраста, раз я поставил кровать по диагонали.

Я благодарен судьбе, что она подарила мне встречу с двумя прекрасными женщинами. Верочкой Клюге, ныне уже, к сожалению, покойной. Для меня она стала первой женщиной, которую я познал. Она подарила мне праздник любви, который продолжался шесть лет. С ней мы занимались так интенсивно любовью, как это возможно лишь в молодые годы.

Второй настоящей любовью стала для меня Танечка, с которой я живу и поныне. Отец привил мне уважение к женщине. Эту женщину я боготворил. Ее любовь была такой девственной, насыщенной и прекрасной, что я смог написать с десяток книг о Матрице. И если меня в конце жизни ожидает признание, то этим я буду обязан двум женщинам: Верочке Клюге и Танечке Борисовой.

Я понял, наверно, главное, что мысль о женщине не должна никогда покидать творческую личность. О таких мужчинах ходят легенды. Одну такую легенду рассказал мне поэт, Николай Михин.

– Руководил нашим литобъединением «Путь на моря» замечательный поэт, Вячеслав Николаевич Кузьмин, – сказал Николай Сергеевич, когда мы работали над текстом романа «Михайло Ломоносов», – у него была мечта умереть на женщине, как это случилось с Леонидом Хаустовым, классиком нашей поэзии.

– Вот эта смерть! – говорил с восхищением Вячеслав Кузьмин. Он любил выпить в компании, после чего ему обязательно требовалась женщина.

– Ну, и как, его мечта осуществилась? – спросил я, посмеиваясь.

– Осуществилась, – ответил Михин. – Он умер в семьдесят два года тоже на женщине. Вот такой был удивительный человек. И поэт был очень талантливый.

В отличие от Вячеслава Кузьмина я не хочу умереть на женщине. Но в этой легенде заключается мечта каждого настоящего мужчины сохранить мужскую силу до самого преклонного возраста. И я тоже мечтаю сохранить любовь к своей суженой до самого последнего дня своей жизни. И что может быть прекраснее и романтичнее этого?

Глава тридцать третья

След на Земле

Жизнь моя промчалась также стремительно, как была написана эта книга. Мне удалось познать много интересных вещей и явлений. Но я не считаю ее завершенной, потому что не состоялось главное. Не состоялось признание Матрицы. Мне не удалось получить патент на Матрицу, потому что наша бюрократия оказалась непробиваемой.

На последней встрече с Воропаем я подарил ему книгу «Михайло Ломоносов». Я не знал, что за этим последует продолжение. Через пару дней Сергей Александрович позвонил мне и поблагодарил за книгу.

– Вы написали замечательный роман, – сказал он мне. – Сегодня у меня состоится встреча с Майбородой Леонидом Александровичем. И я хотел бы показать ему вашего «Ломоносова».

– А кто это? – живо поинтересовался я.

– Президент Петровской академии наук и искусств.

– Может быть, вы расскажете ему о Матрице? – предложил я.

– Могу, но лучше, если вы сделаете это сами.

– Но я с ним не знаком.

– Я расскажу ему о вас, – бодро сказал Воропай. Он продиктовал мне телефон Леонида Александровича. Я поблагодарил своего патентоведа и повесил трубку.

Я не стал торопиться со звонком к Майбороде. Необходимо было написать статью о Матрице.

Спал я тревожно в ту ночь. А утром поехал к своему издателю, Леночке Мошко. У нее в компьютере были записаны все мои книги о Матрице. Но сохранились ли они?

Я доехал в метро до Московского вокзала, поднялся на эскалаторе и пошел по Лиговскому проспекту.

Леночка Мошко оказалась в офисе. Румяная, жизнерадостная оптимистка, она встретила меня приветливо. У нее были такие чудесные сочные губы, что захотелось ее поцеловать. Но я сдержал свой прекрасный порыв. Тогда она сама подошла ко мне и поцеловала в щеку. Ничего не поделаешь, я годился ей в отцы, хотя считал себя все еще молодым. Она предложила мне кофе, но я вежливо отказался.

– Тогда за работу, – радостно согласилась она.

– Мне нужно составить с помощью компьютера статью для журнала «Вестник».

– О Матрице?

– Совершенно верно. Я надеюсь, что хоть какая-то моя книжка сохранилась в вашем компьютере.

– Ваша последняя книжка сохранилась, – обрадовалась Лена.

– «Регуляция словом»?

– Похоже, что так.

– А можно из нее слепить статью?

– Все можно, при желании. Садитесь рядышком, – предложила издатель. Работать с ней было очень приятно. Она понимала все с полуслова. И через час статья была готова. Она вывела текст через принтер и записала его на диске. Теперь можно было звонить Майбороде.

Встреча с Леонидом Александровичем состоялась утром. Я всегда свободен с утра. Именно в это чудесное время я сочиняю книги и работаю над Матрицей. Майборода жил недалеко от станции метро Петроградская. Он оказался невысоким, приветливым, худощавым мужчиной с усиками, семидесяти лет. Он доктор физико-математических наук, лауреат государственной премии. Леонид Александрович отдал более сорока лет оборонке. Он сразу распознал во мне талантливую белую ворону и пригласил в свой кабинет. Его письменный стол, как и полагается для неординарной личности, стоял по середине громадной комнаты, стены которой были уставлены книжными шкафами. Леонид Александрович просмотрел мою статью о Матрице, одобрил ее и предложил съездить в типографию, чтобы успеть сдать ее в печать. Я с радостью согласился. Я не сразу понял, зачем ему понадобился.

Машина у Майбороды была простенькая, «лада».

– Я не спал всю ночь, – признался Леонид Александрович, – статью писал. Так что буду много курить, чтобы не заснуть за рулем.

– Ничего страшного, – согласился я, садясь рядом с ним в машину.

– Зрение у меня совсем село, – с горечью признался Майборода, – поэтому я не прошел медкомиссию.

– Как же мы поедем? – спросил я на всякий случай.

– А ты будешь мне подсказывать, – усмехнулся Майборода.

– Скажи, какой горит огонек, зеленый или красный? – спросил он меня на перекрестке. И тогда я понял, зачем я ему понадобился. Так я познакомился с удивительно талантливым и открытым человеком, каким был Леонид Александрович.

А в нашем Союзе писателей затеяли в это время выпускать Антологию. Поэтому поводу была создана специальная комиссия во главе с Владимиром Ильичом Морозовым, членом Союза писателей России.

Дом Писателей находился на Звенигородской. Это был чудесный дом. Он находился в глубине ухоженного двора. Только, что отремонтированный, окрашенный в престижный желтый цвет, с просторными светлыми кабинетами, он стал вместилищем не только талантливой молодежи, но и литераторов среднего и пенсионного возраста. Всех приютил Дом писателей, подаренный нам губернатором Петербурга.

Михин сказал мне, чтобы я принес на комиссию все свои стихи. Но у меня стихов было мало. Однако я набрался наглости и пришел в Дом писателей. Николая Сергеевича еще не было, но комиссия уже заседала. Я вошел в комнату, которая была полна народу, и сел на свободное место. Поэты читали с вдохновением свои стихи. Морозов внимательно слушал и говорил: «Вот с этого места пойдет!» А потом обратил внимание на меня и спросил:

– А что у вас?

– Меня Михин пригласил, – сказал я.

– Ну, так показывайте свои стихи, – предложил Владимир Ильич. Мои стихи были отвергнуты. И когда появился жизнерадостный Николай Сергеевич, Морозов ввел его в курс дела. Михин сразу же подошел ко мне.

– Ты главное не расстраивайся. Это все-таки Антология. Здесь выбирают самое лучшее. Мои стихи тоже многие забраковали.

– Но у меня больше нет стихов, – огорчился я.

– Ничего, может быть, новые стихи напишешь, – подбодрил меня Михин.

Дома я опять начал просматривать свой архив, который хранился на балконе. Вскоре мне попался большой сборник неизданных стихов. Бумага, конечно, пожелтела, но прочесть стихи было можно. Я тут же позвонил Николаю Сергеевичу.

– Написал что-нибудь? – с надеждой спросил он меня.

– Бери круче! Нашел целый неопубликованный сборник.

– Большой?

– Очень большой. В нем 74 стихотворения и 54 сонета. Ты представляешь, что значит, найти такой сборник?

– Конечно, представляю и поздравляю тебя с этой удачей.

– Теперь стихи будут, – живо пробормотал я в трубку.

– Вот и отлично, – обрадовался Михин. – Я же говорил, что все будет у тебя нормально.

– Ты даже не представляешь, как мне повезло. Стихи, конечно, сырые. Но они легко правятся и звучат так, словно я их только что написал. – Мы договорились с Николаем Сергеевичем о встрече, и я повесил трубку.

Какая тонкая интуиция была у этого человека. Он не сомневался, что я напишу что-нибудь стоящее. А после того, как был напечатан роман в стихах «Михайло Ломоносов», он впервые назвал меня поэтом.

Я тут же взялся за сборник стихов, и через неделю у меня было готово полтора десятка стихотворений. Николаю Сергеевичу мои стихи понравились.

– Ты в первый том Антологии не попадаешь. Он уже сдан на макетирование Леночке Мошко, – предупредил меня Михин по телефону. – И во вторую книгу не попадаешь. Но зато попадаешь в третий том Антологии.

И действительно, несколько моих новых стихов были отобраны комиссией в Антологию. К тому времени у меня было готово еще восемь стихотворений. Но Николай Сергеевич попросил подержать их у себя. А вечером я позвонил Майбороде и прочел ему пару стихотворений.

– Стихи хорошие, – согласился Леонид Александрович. – Запиши их на диске, включи в него несколько отрывков из романа «Михайло Ломоносов» и приходи ко мне. – Если бы он знал, как была необходима мне его поддержка.

Вот так закрутилась моя жизнь. Неудивительно, что я не замечал, как летело время. Мне стало казаться, что я не успею реализовать свой грандиозный замысел.

Но я не знал, как замедлить быстро бегущее время. Не замечал дней, недель и месяцев. А замедлить время было необходимо, чтобы оставить заметный след на земле.

Чем таким особенным я отличаюсь от других людей, построивших дом, посадивших дерево и родивших ребенка? Скорее всего, тем, что для них время летело медленнее. Я как-то сказал в шутку Володе Зайцеву, что у людей творческих время летит быстрее, потому что для них действует специальная теория относительности. Впрочем, меня вполне можно было отнести к везунчикам.

За счет везения мне удалось пройти девять кругов Ада и полностью восстановить свой интеллект. Благодаря везению, я познал две важнейшие точки Матрицы, расположенные на корне и кончике языка. Я понял, что разговаривают попугаи, а люди общаются между собой с помощью Матрицы. При этом Матрица обеспечивает целостное восприятие предметного действия, а значит, с помощью наших органов фиксирует вне себя его свойства. Они не могут быть зафиксированы, как мы установили, в голове, потому что фиксируются на корне языка, благодаря воздействию язычка мягкого неба.

Как установил эксперимент А.И. Мещерякова, живой организм человека действием своих органов обеспечивает фиксацию основных сторон целостного предметного действия. А это вертикальная колебательная система на корне языка, затем горизонтальные колебательные системы на корне и кончике языка, тут же повороты головы влево и вправо на угол примерно в тридцать градусов, чтобы активировать левую и правую боковые пары. Так что при нашем общении происходит воздействие вертикальных и горизонтальных колебательных систем на нашего собеседника. Поэтому ученик рефлекторно задействует в своей Матрице те же точки, что были задействованы у наставника, являющегося для него общественно значимым эталоном. И здесь нет никакой мысленной фиксации, потому что функционирование Матрицы осуществляется рефлекторно. Вот как мы на самом деле общаемся.

Но на сегодня наше общение, как я уже говорил, сведено к самой примитивной его форме. Мы ничем не отличаемся между собой от говорящих попугаев. Я же познал совершено иную технологию общения. Ее начало было положено А.И. Мещеряковым в его знаменитом эксперименте. Завершено оно было мною. Поэтому меня удивляет, что мы лишь инопланетян наделяем высшими качествами, которых лишены сами. И это происходит оттого, что мы якобы находимся на низшем уровне развития.

Я с этим категорически не согласен. Пора понять, что человек устроен гораздо сложнее, чем мы до сих пор полагали. Из того, что я узнал, погрузившись в познание своего «Я», можно было бы написать не одну занимательную книгу. И мир инопланетян, если такие существуют, вовсе не сложнее и не совершеннее мира нашей Матрицы или мира нашего «Я», открытого в семидесятые годы замечательным мастером своего дела А.И. Мещеряковым и продолженного в восьмидесятые, девяностые и в начале ХХI века мною, никому не известным исследователем загадки человеческого «Я», но жаждущим передать накопленные знания о Матрице вам, дорогие соотечественники.

Я не буду перечислять все, что я познал о Матрице, потому что перечисление моих открытий займет не одну страницу. А это еще раз подтверждает, какой я везунчик. Я открыт для того, чтобы передать свои знания людям, хотя и понимаю всю бессмысленность моего откровенного диалога. Впрочем, никогда не знаешь, что выкинет то или иное издательство. А вдруг оно возьмет и издаст эту книгу с моими подвигами, откровениями и колебательными системами.

И я молю Бога, чтобы нашлось такое издательство, потому что издание книги замедлит не только мое время, но изменит судьбу всего человечества. Впрочем, для меня всегда было важнее не мое личное признание, а счастливая судьба Матрицы. А это и означало бы оставить заметный след на Земле человеком, пронизанным любовью к жизни и стремлением к совершенству.

Content

Иван Сергеев
Два лебедя
(Хроника одного открытия)

Глава первая Непризнанные гении

Глава вторая Любовное свидание с Верочкой Клюге

Глава третья Девять кругов Ада

Глава четвертая Снова Вельзенд

Глава пятая Свадьба

Глава шестая Смех на палке

Глава седьмая Первый круг ада

Глава восьмая Сергей Иванович Верендягин

Глава девятая Сергей Иванович Верендягин (продолжение)

Глава десятая Лева Цвик

Глава одиннадцатая Дневник

Глава двенадцатая Две точки

Глава тринадцатая Верочкины родители читают мой дневник

Глава четырнадцатая Расставание с Верой

Глава пятнадцатая Дессит

Глава шестнадцатая Мозговой штурм

Глава семнадцатая Два лебедя

Глава восемнадцатая Фиалка

Глава девятнадцатая Видения

Глава двадцатая Что находится на самом верху?

Глава двадцать первая Новая спутница жизни

Глава двадцать вторая Третья точка

Глава двадцать третья Матрица раскрывает свои тайны

Глава двадцать четвертая Эксперимент А.И. Мещерякова

Глава двадцать пятая Поджог

Глава двадцать шестая Три источника знания

Глава двадцать седьмая В Мучном переулке

Глава двадцать восьмая Крещение

Глава двадцать девятая Отзвуки прошлого

Глава тридцатая Рукопись «Михайло Ломоносов»

Глава тридцать первая Патент

Глава тридцать вторая Кровать по диагонали

Глава тридцать третья След на Земле