Гришковец Евгений

Сатисфакция (сборник)

Евгений Гришковец

Сатисфакция: Сценарий, пьесы и лирика

Сатисфакция

сценарий художественного фильма

(В соавторстве с Анной Матисон)

Сцена № 1 — ювелирный салон

Продавщица. Ищете что-то конкретное?

Саша. Да. Нет. Не конкретное. Особенное.

Прилавок ювелирного магазина класса люкс. Саша подходит к прилавку, смотрит на выставленные украшения. Девушка достаёт браслет, выкладывает его на бархатной подушечке. Саша берёт браслет, рассматривает, кладёт на место.

Саша. Пожалуй, нет. Знаете, как мы поступим? Вот вы. Что бы вы выбрали, вернее, что бы вы хотели получить в подарок от такого мужчины, как я, чтобы вам захотелось остаться с ним надолго? Тут надо что-то такое, чтобы было понятно: не уходи. Что бы вам хотелось от меня получить, чтобы остаться вот с таким, как я?

Девушка. А на какую сумму вы рассчитываете?

Саша. Нет, это я у вас хочу спросить, на какую сумму вы рассчитываете.

Девушка. Может, кольцо. Я бы хотела, то есть, я думаю, кольцо.

Саша. Кольцо? Нет, это мы уже проходили. Я же говорю, особенное.

Сцена № 2 — титры

Город. В параллельном монтаже на крупных планах пишутся слова: «первые деньги», «мороженое», «дети», «одиночество».

Сцена № 3 — утро

Автобус. В кадре молодой человек в идеально отглаженном костюме, галстуке. Он держит в руках бумаги. Читает несколько строчек, потом, прикрыв глаза, губами повторяет их, то ли заучивая наизусть, то ли просто репетируя.

Молодой человек подходит к офисному зданию. Идет по коридору. Сворачивает в сторону туалета.

Туалет. Осматривает себя в зеркало, достаёт из портфеля губку, смахивает пыль с обуви. Смотрит в зеркало, не прилипло ли что-нибудь к зубам, приглаживает волосы.

Приёмная. Без двух минут десять заходит в приёмную. Секретарша (женщина среднего возраста) бросает на него короткий взгляд.

Секретарь. Комитет по делам молодёжи? Доброе утро. Проходите.

Сцена № 4 — совещание

Молодой человек открывает дверь в конференц-зал. Внутри просторное, очень хорошо обставленное помещение. За большим столом сидят человек пятнадцать, во главе — Саша. Он стоит, пиджак висит на спинке кресла. Все как один поворачиваются на вошедшего. Все молчат. Молодой человек неуверенно замирает у самой двери, явно не знает, что дальше делать.

Молодой человек. Здравствуйте (это он произносит неожиданно севшим голосом так тихо, что трудно разобрать, тут же откашливается и повторяет громко). Здравствуйте!

Все молчат. Саша находит забавным, что молодой человек так нервничает. Через слишком долгую паузу он отвечает.

Саша. Доброе утро (Саша говорит чётко, но тихо, так, что всем приходится разве что не дыхание задерживать). Вы кто?

Молодой человек меняется в лице.

Молодой человек. Я?.. Я…

Саша. Да, вы.

Молодой человек. Я по поводу… вот, собственно (он делает шаг по направлению к столу, протягивает папку с документами) . Мне сказали, в десять. Если я не вовремя…

Когда молодой человек говорит про десять, все смотрят на часы. Кто-то отталкивает документы, – они быстро скользят по полированной поверхности стола и уже через полсекунды оказываются в руках у Саши. Но Саша даже не смотрит внутрь папки.

Саша. Раз сказали, значит, вовремя. Только я вами, к сожалению, лично заняться не смогу, ну никак. А вами позанимается… Ольга Алексеевна. Вот, поверьте, это почти я. Только лучше. Вам понравится. (Саша поднимается со своего места, делает знак своему заму .) Дима, нам пора. А вы, юноша, не стесняйтесь. Расскажите всё про этот ваш благотворительный марафон Ольге Алексеевне, я ведь правильно понимаю, что вы из Комитета по делам молодёжи? Только много у неё не просите. Много можно у меня просить. (Уже выходит, но останавливается рядом с парнем, говорит так, чтобы слышал только он .) Не бойтесь. Всё будет хорошо.

Сцена № 5 — кабинет — Саши

Саша за столом подписывает документы, бегло просматривая каждую страницу, отработанным движением ставит подпись. Дима наблюдает за ним, раскачивается на стуле.

Саша. (По телефону.) М… да… хорошо, так можно. Нет, знаете, как поступим, телефон ещё послушаем, а внешнее можно снять. (Диме, прикрыв телефон рукой.) Не качайся на стуле. Ну, я думаю, пару дней точно. Я дальше решу.

Молчание, шелест документов, поскрипывание стула.

Дима. Да-а, у каждого человека должны быть свои слабости…

Саша. Это ты о чём?

Дима. О слежке. За кем на этот раз?

Саша. Зачем тебе вникать в подробности моих слабостей?

Дима. Интересно…

Саша. Раз интересно — значит, расскажу, только чуть попозже. И не качайся на стуле, ради бога! Ты знаешь, что я это не выношу.

Дима подчиняется, впрочем, не скрывая раздражения. Входит секретарша с подносом. Молча ставит на стол две кружки кофе, вазочку и перед Сашей тарелку с большим красивым бутербродом. Саша берёт бутерброд.

Саша. Спасибо. Лена, я сейчас из офиса уеду, и меня не будет на работе до понедельника.

Секретарь. Как — до понедельника?

Саша. Ну, представьте себе, что я ещё просто не вышел из отпуска. Так что по всем вопросам в понедельник.

Секретарь. Александр Григорьевич, тогда, наверное, сказать Кондрашову, что вы в понедельник на проект посмотрите? Он спрашивал, сможете ли вы зайти.

Саша (кладёт бутерброд) . Да. Уже сделали?

Секретарь. Только что привезли.

Саша. Какие молодцы, нет, не говорите ничего, я обязательно посмотрю. Так… Дим, я на секунду, ты же не против? Подожди меня, хорошо? Это займёт одну минуту.

Саша выходит из кабинета. Дима сидит один, качается на стуле. Бутерброд притягивает взгляд. Дима долго смотрит на бутерброд. Тянется взять, но не совпадает резким движением с фазой качающегося стула и падает. Чертыхаясь, поднимается. В дверях стоит Саша, в руках у него красная папка.

Саша. Я же говорю, не качайся на стуле. Стул дорогой.

Саша подходит к стеклянной стене.

Саша. Дим, иди сюда. Посмотри-ка на стройку.

Дима. А что не так?

Саша. Почему на развязке работают, а на комплексе тишина? Смотри, вон на площадке вообще никого нет. Кто у нас на этом проекте, Болдырев?

Дима. Он самый. Я его сейчас наберу.

Саша. Не надо никуда звонить. Мы сейчас к ним заедем.

Дима. Уверен? Не лучше предупредить? Ты же ещё два дня как в отпуске.

Саша. Вот именно. Поехали. И, кстати, ты мне сегодня будешь нужен до вечера, так что если у тебя какие-то дела, то лучше отмени.

Дима. Как это — до вечера? У меня весь день по минутам распланирован.

Саша. Ну, по минутам никогда ничего нельзя планировать. Мало ли что может случиться…

Дима. А что может случиться?

Саша. Ну, не знаю. Может, мне на голову кирпич упадёт. А может, тебе.

Сцена № 6 — стройка

Стройка. Кирпичи, сложенные друг на друга, образующие кубы в человеческий рост (так «ёлочкой» их обычно выгружают на строительных площадках). На этом плане слышен голос прораба (Филютин).

Филютин. Я, правда, не понимаю, Александр Григорьевич. Никаких причин нет. Просто с утра они пришли и сказали, что строительство заморожено. У нас-то всё в порядке. В этой бумаге ничего толком не понятно. Какие-то нарушения странные прописаны, каких у нас не было никогда. Вот, сами смотрите, написано: «сброс строительного мусора в воду». А у нас никогда никаких сбросов не было. И как мы должны устранять последствия того, чего не делали?

Дима смотрит на кирпичи, при этом слушает что-то, что ему говорят по мобильному.

Голос прораба продолжает говорить, не останавливаясь.

Филютин. …если мы послезавтра не сможем запуститься, то я не знаю даже.

Дима. Я всё понял. Александр Григорьевич сам свяжется с вами в ближайшее время.

Дима кладёт трубку. К нему подходит Саша.

Дима (тихо, чтобы больше никто не слышал) . Короче, всё проще, чем мы думали. Деньги, которые ты дал налом месяц назад Болдыреву, до администрации не дошли. Вот и всё. Это с их стороны такой намёк. Надо, как они и написали, устранить последствия. Оперативно. Я позвоню, чтобы наличку готовили.

Саша ничего не говорит, только кивает иногда в такт словам, параллельно обдумывая ситуацию. Диме явно нравятся возникшие трудности, а главное, то, что он может их решать. У него появляется азарт, а Саша в противовес становится всё сдержаннее.

Саша, Дима и ещё пятеро сопровождающих, осмотрев объект снаружи.

Дима. Филютин, Игорь, можно вас? Скажите, что это за машины?

Филютин. В смысле?

Дима. Ну, посмотри вон туда. Что это за машины стоят?

Филютин. Экскаватор, самосвалы, кран. А что не так?

Дима. А почему на нашем объекте находится транспорт, который принадлежит какой-то, что там написано? Какое-то ООО «Пчёлка». Что это за «Пчёлка», когда у нас есть свои машины?

Филютин. Я на этот проект пришёл, если вы помните, не так давно, когда уже все договоры были подписаны, техника была пригнана.

Дима. И вы не знали, что у нас есть свой собственный транспорт?

Филютин. Конечно, не знал. Откуда? Мне дали подрядчика, я с ним и работаю.

Дима. А кто дал?

Филютин. Борис Вячеславович, конечно. Болдырев. Он же директор по строительству. Я с ним и работаю.

Дима. И на кого эта «Пчёлка» записана, вы тоже не знаете… (Саше.) Я пробью сегодня, уверен, что это через каких-то подставных его фирма. Вообще всех подрядчиков проверю. (Филютину.) Чтобы этой «Пчёлки» уже сегодня не было. Пойдёмте наверх, посмотрим.

Все надевают каски, кроме Саши, который каску берёт, но несёт в руке. В другой руке зажата красная папка. Дима после секундного колебания тоже проходит без каски. Идут по объекту.

Филютин. Проходите сюда, Александр Григорьевич. Только всех прошу соблюдать крайнюю осторожность, площадка никак не огорожена.

Все останавливаются наверху — это достаточно большая, открытая площадка.

Дима(смотрит вниз). А эти почему сидят? Что, заняться нечем?

Филютин. Так раствору нет… Но, Александр Григорьевич, если дадут отмашку, мы всё быстро наверстаем. (Инженерам.) Успеем?

Одновременно:

Инженер № 1. Успеем. Когда мы вас подводили?

Инженер № 2. Конечно, успеем.

Инженер № 3. Если начнём, то всё, конечно, успеем.

Филютин. Надо будет — останемся на вторую смену.

Саша смотрит на часы.

Филютин. Болдырев сейчас будет. Мы же не знали, что вы, Александр Григорьевич, сегодня приедете. Но Борис Вячеславович сразу же…

Филютин обрывает сам себя на полуслове, так как видит приближающуюся к ним фигуру Бориса Вячеславовича. Пока Борис Вячеславович приближается, Саша очень медленно надевает на голову каску, которую всё время держал в руке.

Болдырев(издалека) . Александр Григорьевич, простите бога ради, что заставил ждать. Я уже с утра кручусь, решаю всё, это какое-то недоразумение, вы не переживайте. Просто тянут. Доброе утро!

Едва Борис Вячеславович подходит достаточно близко, Саша, не говоря ни слова, со всего размаха бьёт его в челюсть. Мужчина падает. Это действие настолько неожиданно и ничем не мотивировано, что все стоят в оцепенении, боясь пошевелиться.

Следующие слова произносит в своей обычной ровной манере мягким, тихим голосом.

Саша. Временно директором по строительству будет Филютин, дальше — решу в понедельник. Игорь Павлыч, вам понятно? Примите все дела сегодня же.

Филютин как завороженный глядит на каплю крови на идеально чистой рубашке Саши. С трудом отводит взгляд.

Филютин. Да. Хорошо, Александр Григорьевич.

Саша. Продолжайте. Я вами вполне доволен. Дима, пойдём. Всего доброго.

Саша и Дима отходят, а вся группа так и стоит, не шевелясь. Уже не слышно шагов, а они всё не двигаются.

Сцена № 6-1 — диалог — на  стройке

Саша и Дима идут к машине по строительной площадке.

Дима. Это всё, конечно, было очень эффектно. Но ты бы хоть предупреждал.

Саша. Было бы не так эффектно. Причём ни для тебя, ни для меня.

Дима. Я серьёзно.

Саша. Я тоже. Не стоит недооценивать эффекты. Ты что думаешь, я это планировал? Но если заврался человек. Причём за мои же деньги? Ты думаешь, я хоть кому-то позволю мне так врать?

Дима. Ничего подобного я не имел в виду.

Саша. Чтобы мне врать, надо быть: «а» — умнее меня, что случается, умнее меня бывают… «б» — хитрее меня и целой службы безопасности, что практически невозможно, и «в» — иметь билет в какую-нибудь Швейцарию с открытой датой.

Дима. Зачем?

Саша. Затем, что я всё равно узнаю.

Дима. Тебе не кажется, что в твоих словах как-то пафоса многовато, особенно если вспомнить этого жалкого Бориса Вячеславовича?

Саша. А я и не про него говорю. Он так. В воспитательных целях. Я говорю про серьёзный обман. Например, когда речь идёт об очень больших деньгах. Или о моём доверии.

Дима. Всё равно я с такими воспитательными методами не согласен. Что это такое? Уволить его — святое дело. Но устраивать такую публичную сцену…

Саша. Я оправдываться перед тобой не собираюсь. Если ты сейчас намерен, как обычно, поведать, что «у вас в Англии» было не так…

Дима. Мне кажется, уже и тут не так.

Саша. Я тебя просто сразу предупреждаю. У меня сегодня не то настроение.

Стоят возле машины, чистят обувь. Через паузу продолжает.

Саша. Как ты не чувствуешь ситуации? Это был единственный верный вариант. Он ведь не один, не в вакууме работал. Я на все сто уверен, что кто-то ещё был в курсе. Но убрать вообще всех я не могу. Специалистов в этом городе других нет. Так что страх — важнейшая составляющая честности.

Дима. А как же уважение?

Саша. Страх — это честность, а уважение — это порядочность. Чувствуешь разницу? По крайней мере, для провинции это правило действует.

Дима. Есть ещё вариант. Ну, чтобы обманывать. Можно быть дураком.

Саша. Я это учту. Ты думаешь, я удовольствие получил? Нет. Нет. Ты думаешь, я не прав, да? Да, я не прав. Нецивилизованно? Абсолютно. Я тебе больше скажу, на меня за такое в суд подать надо. Но никто не побежит. И этот Болдырев тоже. Потому что все всё поняли, и никто ничего не скажет. А Болдырев в тот момент даже был счастлив. Потому что он понял, что всё, что он наворовал, останется при нём. Я его больше не трону. Так что это тебе, Дима, не Лондон. И даже не его окраина. Чёрт, руку содрал, надо чем-то заклеить.

Дима. Саш, что я за тобой таскаюсь, а? У меня дел по горло. Ты езжай один, а я в офис.

Саша. Нет. Я же тебе уже говорил: мне надо, чтобы ты был со мной. Весь день. Это важно. Так что позвони, и если у тебя есть какие-то дела, то отмени. Ты же хотел про слежку узнать. Вот всё и узнаешь.

Дима. Ты действительно сегодня какой-то взвинченный. С тобой разговаривать бесполезно.

Саша. Наоборот, я спокоен. Но предельно сконцентрирован. А вот ты нервничаешь.

Сцена № 7-1 — дом — Гио

Дверь туалета. Слышен звук льющейся воды, потом кран закрывают. Из дверей выходит помощник Гио Влад, стряхивая с рук воду. Замечает вошедших Сашу и Диму. Саша не расстаётся с папкой.

Влад. Здравствуйте, Александр Григорьевич. Вы к Гио? (Вытирает руку о брюки, протягивает Диме, которого он раньше не видел.) Влад.

Дима жмёт руку в ответ.

Дима. Дима.

Дима достаёт платок, вытирает мокрую руку. Втроём идут по коридору, сворачивают, заходят в просторный зал. Там полным ходом идут приготовления к какому-то празднику: традиционные гирлянды из шаров, ленты, цветы, расставляются столы. На небольшой сцене репетирует какой-то коллектив.

Влад. Гио, к тебе пришли.

К Саше и Диме разворачивается Гио, стоявший до этого спиной. Тут же оба оказываются ослеплены вспышкой фотоаппарата.

Гио. Саша, как дела, дорогой? Дима, привет.

Дима. Привет, Гио.

Саша. Привет, что это ты с фотографическим аппаратом?

Гио. Потом подарю тебе портрет.

Делает ещё один снимок.

Дима. У вас какой-то праздник? Юбилей?

Гио. Да, большой праздник! У сына день рождения — его крестник, между прочим.

Саша. Угу, серьёзный юбилей. Не слушай его, Дим. Ребёнку четыре года исполняется.

Гио. А разве это не юбилей? Ну как, красиво?

Дима. Масштабно.

Саша. Лучше сразу говори — богато.

Гио. А как по-другому? Дети…

Саша. Да что ты говоришь? Четыре года! Он даже не оценит. Я вообще против таких масштабных торжеств для вполне частного праздника. А уж для ребёнка.

Гио. Вот твои дети потом моим и завидуют.

Саша. Зато не теряют чувства реальности.

Гио. Мои тоже не потеряют. Подрастут — я лично прослежу.

Саша. Струнный оркестр ещё закажи.

Гио. Так будет! Скрипачи поиграют и эта… арфа!

Саша. Да-а-а, парень в четыре года только и мечтает, что послушать твоих скрипачей. И арфу, конечно! «Папа-папа! Хочу арфу! Пусть тётя поиграет!» Гио, слушай, я завтра, к сожалению, не смогу быть. Вот, правда, дружище, никак.

Гио. Ты так даже не говори.

Саша. Ну, поверь мне. Чтобы ты не обижался на меня, мне сегодня ещё такая ночь предстоит, что завтра…

Гио. Чем-то могу помочь?

Саша. Нет, старик, тут только сам. И хотел бы, чтобы кто-то взял и помог. Только помочь никто не может… а подарок от меня завтра привезут, обязательно.

Гио смотрит в сторону, фотографирует что-то. Саша и Дима машинально смотрят в ту же сторону — там нет ничего, кроме коробок с декором и перевёрнутого стула.

Саша. Ты это чего?

Гио. А видишь, как тень падает?

Саша. Не поверишь, Гио. Только зашёл, сразу гляжу — тень! Ты что это у нас увлёкся высокохудожественной фотографией?

Гио. А ты зря иронизируешь. Это искусство.

Саша смотрит ещё раз на перевёрнутый стул.

Саша. Вот теперь я вижу. Господи, как тень-то падает!

Гио. Ай, перестань! Я просто понял, что творчество… Творчество — это самое главное. Вот купил аппаратуру, и прямо другая жизнь началась. Всё вижу по-другому. Возьмём, например, кино. Я тебе так скажу: никто снимать не умеет! Дилетанты сплошные! И где их только находят?

Мимо Гио, Саши и Димы проносят несколько абстрактных фотографий в рамах, вешают на стену.

Дима. А это что, тоже ваше?

Гио. Да… решил сделать маленькую выставку заодно, для своих. Так сказать, вернисаж. Пусть дети с малых лет тянутся к творчеству. Что мы с тобой, Саш, видели в детстве? А если бы нам дали кисточку? Разве б так мы жили? Но творчеством заняться никогда не поздно! (В сторону.) Эй, вы что делаете? Вы же её вверх ногами вешаете!

Подходит и сам переворачивает фотографию.

Гио. Вот ведь, не чувствуют.

Саша. Действительно, так всё сразу заиграло.

Гио. А-а-ай…

Саша. Я бы на твоём месте знаешь что сделал? Надо придумать какие-нибудь названия. Концептуальные. Вот эту можно назвать… вслушайся — «Подступает». Только вдумайся: «Подступает»… Или ещё можно: «Надвигается»…

Гио. Я никогда не пойму, ты серьёзно или шутишь?

Саша. Конечно, серьёзно.

Дима. Мне эта нравится.

Гио. Я тебе подарю. Хороший ты парень, Дима. Ты мне адрес дай, я тебе пришлю. Только выставка пройдёт.

Саша. Он тебе потом адрес даст.

Дима. Да мне правда нравится! Я бы на стену повесил.

Саша. Ну и повесишь! Было бы куда вешать. А мне во-о-он тот нравится. Это у тебя, видимо, «Незнакомка».– Саша показывает на неожиданный среди других работ портрет красивой девушки. – Дарить не надо. Просто дай телефон.

Гио. Это раннее.

Саша. Вот твой ранний период мне понятнее.

Гио. Вообще, с названиями — это хорошая мысль.

Совершенно неожиданно со всех сторон обрушивается запущенная кем-то фонограмма Верди.

Гио. Опера! (Напевает.) Верди! Саша, а ты… нет не ты, Дима, скажи, а ты любишь оперу?

Дима. Люблю. Очень.

Гио. Молодец. Я в тебе не ошибся! Я тебе диск тоже подарю. Фотографию потом пришлю, а диск сразу подарю.

Саша. Пойдём, где потише. Я тебе ещё хотел сказать кое-что.

Гио. Сейчас! Секунду.

В кадре три картонные коробки с дисками. На них маркером подписано: «опера», «балет», «романс». Из коробки «опера» Гио достаёт диск, при этом видно, что в коробке все диски одинаковые.

Гио. Это тебе, Дима. Слушай! Опера — великая вещь!

Сцена № 7-2 — бильярд

Заходят в бильярдную. Гио берёт кий, жестом предлагает Диме присоединяться.

Дима. Я лучше посмотрю.

Саша. А я с удовольствием сыграю. (Саша кладёт папку на подоконник.) Ты готов воспринимать информацию?

Игра, во время которой Саше едва удаётся забить хоть один шар, причём даже из выгодных позиций.

Гио. Всегда готов. Я долго думал, когда ты уехал. И пришёл к выводу, что ты прав. Не вижу ни одного варианта, как с ним можно договориться. С другой стороны, без него мы ни на торги не влезть, ни разрешения не получить. То есть всё-таки никак без него не обойтись.

Саша. Обойдёмся. Мне тоже казалось, что с этим проектом можно распрощаться. Но ситуация изменилась. (В очередной раз не забивает.) Он вчера попал под машину. Я за этим и приехал.

Гио (не выходя из своего приподнятого настроения ). Печально. Теперь все по улицам носятся как ненормальные. А наше дело, видимо, правое.

Саша. Получается, что так.

Гио. А кого ставят вместо него?

Саша. В понедельник обсудим. Сегодня у меня времени нет, а на бегу такие вещи — сам понимаешь.

Гио. Понедельник — так понедельник.

Саша. Это не всё. Я тебе кое-что принёс.

Саша идёт к подоконнику, берёт папку.

Саша. Можно сказать, подарок ко дню рождения сына.

Гио открывает папку, смотрит на первую страницу, поднимает голову, вопросительно смотрит на Сашу. Саша кивает. Гио закрывает папку.

Гио. Вы не сильно торопитесь? Ещё пять минут есть, чтобы я хоть вскользь посмотреть успел? Я на завтра тир заказал, а раз тебя не будет, пойдёмте.

Саша. Тир? Это интересно.

Гио. А ты думал, я завтра заставлю народ с клоунами хоровод водить? Я же сказал, у меня всё продумано. Целая программа. Должны уже всё установить.

Сцена № 7-3 — тир

Задний двор. Действительно, заканчиваются все приготовления. Мишени уже установлены. Саша и Дима ждут Гио.

Дима. Ловко ты ему проиграл. Это надо уметь так вовремя проигрывать.

Саша. Не говори глупости. Я просто не умею играть в бильярд.

Возвращается Гио в сопровождении людей, которые выносят оружие. Гио с диском, который сразу протягивает Диме.

Гио (поворачивается к Саше). Ну, Саша, ты у нас специалист. Давай.

Помощники выносят оружие. Саша разглядывает оружие.

Саша. Ты что, с ума сошёл? Это же настоящее.

Гио. Я старался. Не скажу, что было легко. В какой-нибудь Москве фиг бы получил разрешение. Попробовать хочешь?

Дима. А мне можно?

Гио. Разумеется. Всем можно. Выбирай, из чего стрелять будешь.

Саша. Гио, ты что, не понимаешь? Это настоящее оружие. Все же будут пьяные.

Гио. Ты не переживай. Я что, по-твоему, не понимаю? Дети там, а мы здесь в самом начале постреляем, когда все ещё будут в порядке. Ну, сам подумай, что я буду взрослых мужиков развлекать, как младенцев каких-то? К тому же дома у каждого из них по такому же. Всё под контролем. Попробуйте, я пока подарок посмотрю.

Гио только открывает папку, как во двор заходит Влад, спешит к Гио. Потом заходят ещё трое. Они ещё пересекают двор, а Саша сразу встречается взглядом с одним из вошедших. Долгий взгляд. Видно, что оба не ожидали встретить здесь друг друга. Дима, видя такую реакцию, тоже сразу напрягается.

Влад. Гио, я их сюда пригласил, ничего?

Гио. Ничего. (Тихо.) Надеюсь. Саша, ты нормально? Или их сразу попросить отсюда.

Саша. Под контролем. Быстро. Седьмая страница.

Гио быстро перелистывает до нужной страницы, бросает только один взгляд.

Саша. Зачем он здесь?

Гио. Это мы сейчас узнаем. Но не по моему приглашению.

Саша. А подарок кстати.

Гио дочитывает седьмую страницу.

Гио. Не то слово. Всё-таки это он… Ну-ну.

Троица подходит. Двое явно охранников останавливаются на расстоянии. Бандит подходит.

Бандит. Гио. Саша. (Вопросительный взгляд.)

Дима. Дмитрий.

Бандит. Значит, тёзки. Тоже Дима.

Тишина. Все ждут, когда кто-нибудь заговорит первый. Саша медленно разворачивается, берёт со стола оружие, выбрав из предложенной линейки одно.

Саша (говорит медленно, акцентируя каждое слово ). «Глок». Стандартная семнадцатая модель. (Бандит напрягается.) Красивое оружие, дорогое. Даже звучит дорого. Полимерный материал корпуса стоек к агрессивной окружающей среде, в то же время благодаря пластиковой раме оружие крайне лёгкое. Полный вес вместе с обоймой из семнадцати патронов, подчёркиваю, из семнадцати, не превышает восьмисот восьмидесяти граммов.

На словах про семнадцать патронов Бандит напрягается чуть больше, впрочем, не он один. Саша спокойно продолжает «лекцию».

Саша. Чтобы подтвердить, что австрийцы изобрели практически вечное оружие, «Глок» подвергали самым мощным испытаниям. Его бросали с самолёта, стреляли «всухую», полностью убрав смазку и, что интересно, из-под воды. (Пауза.) Рабочая температура от минус сорока до плюс двухсот. Впечатляет, правда? А вы знаете, что 11 января четыре года назад было минус тридцать семь градусов? Потрясающая точность, отсутствие осечек и самопроизвольных выстрелов.

Бандит. Точность высокая. Кстати, 11 января четыре года назад в Сочи было плюс пятнадцать — я как раз отдыхал. В Сочи. Ананасы кушал.

Саша. А это мы знаем.

Бандит. Хорошо, что знаете. Знание — сила.

Саша. Я люблю «Макаров» — неказистый, грубый. (Берёт «Макаров».) Меня сам подход привлекает. «Макаров» — оружие не прицельное, а интуитивное. Тут всё дело в том, кто кого переинтуичит. А это уже совсем другая история. Отношения, выстроенные на интуиции, изначально красивее. У меня интуиция.

Саша стреляет, попадая в самый центр.

Бандит. Мне пора.

Саша. Интуиция?

Бандит. Интуиция. Гио, я к тебе ещё заеду. У меня к тебе личное дело. Не по телефону. Когда ты один будешь?

Гио. Не сегодня и не завтра. Но один я с тобой дел обсуждать не буду.

Бандит. Понятно. Мне всё ясно.

Разворачивается и выходит вместе со своей охраной.

Дима. Что это было?

Гио. Ты это зря, Саша. Опасно так себя вести.

Саша. Я просто рассказывал про оружие. Кто какие из этого выводы сделал — не мои проблемы.

Гио. Это всё очень серьёзно.

Саша. Оружие — это вообще серьёзная вещь. Смотри.(Саша очень быстро полностью разряжает пистолет.) Видишь? Пустой. С гарантией пустой. Ничего быть не может, я даже палец держу не на курке. (Наводит пистолет прямо на лицо Димы.) Страшно? Страшно. И мне страшно. Вот она, суть оружия.

Сцена № 7-4 — Гио и Влад

Закрывается кофр с оружием, двое мужчин выносят оружие со двора. На ступенях дома сидят Влад и Гио.

Гио. Вот Саша. Пафосный мужик, ой пафосный. Но я точно знаю: случись что со мной, не дай бог, конечно, он и крестника и всех остальных детей поднимет. Это с гарантией. Так что с крёстным я угадал. Но пафосный… Слышал, как он про «Макаров» говорил? Позёр! В женщинах вообще ничего не понимает. Сколько его знаю, почти десять лет? Каждый год у него повторяется одна и та же история. По кругу. В женщинах — полный ноль, хотя в остальном вроде бы умный. Поводов сомневаться нет. Ах да, бильярд — тоже, совсем. А в остальном…

Сцена № 8 — в машине

Саша и Дима садятся в машину.

Саша. В искусстве ничего не понимает, а туда же. Теперь фотограф! Хорошо, не живописец. Так, у нас последнее на сегодня дело. Разберёмся с ним, и ты свободен.

Дима. Отлично.

(Через паузу.)

Дима. Что, так и не скажешь?

Саша. О чём?

Дима. Не прикидывайся. За кем слежка? За ней? Я всё утро думал. Если б по бизнесу или конкуренты, то я бы знал, да и вообще, за кем там следить… Так что остаётся только один вариант.

Саша. Дима, я за женой никогда не следил и следить за женой не буду. За женой никогда. Ты понял?

Вдруг что-то на дороге привлекает Сашино внимание.

Саша. Стой! Тормози!

Водитель в недоумении ловит взгляд Саши в зеркало заднего вида.

Саша. Живо. Тормози, говорю! Да давай же!

Сцена № 9 — собака

Водитель останавливается прямо посреди трёхполосной дороги, включает аварийку. Саша выскакивает из машины ещё на ходу. На встречной стороне (тоже трёхполосной) дорогу пытается перейти маленькая собачка. Собачка в ошейнике с медалями, явно домашняя, явно потерялась и теперь мечется, пытаясь перейти дорогу. Машины притормаживают в последний момент, Саша бросается наперерез потоку, жестом останавливая машины. Его по какой-то причине слушаются и пропускают. (Опять должно быть снято с ощущением опасности. Переходит на встречную полосу, наклоняется, чтобы взять собачку на руки, как вдруг видит, что на него мчится автомобиль (из «гонщиков»). Саша невероятным образом успевает отскочить, и два сантиметра отделяют его от гибели. Шмякающий удар, звон медалей. Машина, не сбавляя скорости, исчезает. Одна из медалей с ошейника собаки катится по дороге, падает прямо у ног Саши. Саша поднимает медаль, крутит её в руках, кладёт в карман, параллельно достаёт телфон, набирает номер.

Саша. Алло. Это Саша, ага, здорово, Коль. Коля, нужна твоя помощь. Черкани где-нибудь номер. Пишешь? У204КК. Записал? Да, подонок, собаку сбил. Не, наказывать не надо, просто пусть он больше не ездит по улицам нашего города, ладно? И если он окажется чей-то сынок, то запомни, что я тебе как друг важнее. Мы же любим наш город. Всё, давай.

Сцена № 10 — вход в ресторан

Подъезжают к непростому ресторану.

Дима. У нас здесь встреча?

Саша. Здесь.

Дима. Слава богу, ресторан, а то со всеми твоими делами я даже не пообедал.

Саша (водителю). Вить, подай папку. Спасибо.

Поднимаются по ступенькам. На двери весит табличка: «Закрыто на спецобслуживание». Саша, игнорируя эту надпись, толкает дверь. Дима заходит за ним. Им навстречу спешит владелец ресторана. Видимо, они с Сашей сегодня уже общались, так как не здороваются, директор только мельком кивает Диме.

Саша. Всё готово?

Ресторатор. Да, всё по списку. Не переживай, я лично всем занимался. Вас никто не побеспокоит.

Саша. Спасибо тебе.

Ресторатор. Что ты! Я перед тобой в таком долгу, что… В общем, я рад помочь хотя бы в такой малости. Сюда проходите, я вам в банкетном зале всё приготовил. Саш, ты позовёшь, когда вы переговорите, да?

Сцена № 11 — ресторан — правила

Заходят в банкетный зал. Все столы пустые, с перевёрнутыми стульями. Ближе к открытому балкону (даже скорее террасе) стоит накрытый на двоих стол. Рядом сервировочный столик. На нём находятся: видеокамера, чистые кассеты, один аудиодиск, папка с документами, хрустальный колокольчик.

Саша и Дима садятся за стол.

Саша достаёт мобильный телефон, отключает.

Саша. Телефон… (отключает свой) , телефон отключи, пожалуйста.

Дима. Зачем?

Саша. Ну… чтобы не беспокоили.

Дима достаёт свою трубку.

Дима. Важный разговор?

Саша. Да, очень важный.

Дима кладёт свою трубку на стол.

Саша. Так, начнём, пожалуй.

Дима. А что, больше никого не будет?

Саша берёт папку, протягивает Диме.

Саша. А больше никто и не нужен.

Дима берёт папку. Раскрывает её. Выкладывает на стол фотографии, распечатки телефонных разговоров и SMS, какие-то отчёты.

На фотографиях Дима.

Саша. Красным цветом выделены её звонки тебе. Синим — твои ей. Ну так кто ты у нас? Умный и хитрый или дурак?

Дима. Всё-таки за ней следил…

Саша. Нет. Я же тебе говорил, что за женой не буду следить никогда. Это же ты, Дима. Это за тобой.

Дима. Не понял. За мной? А зачем? Мог меня спросить, я бы и так сказал. Столько работы проделано. Ты же это не серьёзно?(Натыкается на железный взгляд Саши; длинная пауза.) Ты серьёзно. Чего ты хочешь?

Саша. Сатисфакции. Полной сатисфакции.

Саша звонит в колокольчик. Открываются двери, неслышно заходят официант и секундант. Один катит перед собой столик (большой хромированный из арсенала профессионального ресторана), который весь заставлен алкоголем. Второй держит в руках саквояж.

Дима. Дуэль, что ли? Если это шутка какая-то, розыгрыш, то это неостроумно. Саша, я, прости, не понимаю. Если б я тебя подвёл по работе, если б я тебя где-то кинул — другое дело. Но из-за неё… Саш, ты же вроде бы адекватный человек. Она же… лучше не буду говорить…

Саша. Как у обиженной стороны, у меня есть право выбирать оружие. Будем пить, по правилам. Правила следующие. Мы пьём алкоголь. Крепкий. Кто первый вырубится, тот и проиграл. С одним напитком — это слишком долго. Будем мешать. А то, конечно, в тебе веса в полтора раза больше, чем во мне. Пьём одинаково, одновременно.

Официант ставит на стол бокалы и стаканы, профессионально выравнивая их по одной линии.

Дима. Саша, очнись, ты меня вообще слышишь?

Саша. Более того, я назначил призовой фонд. Один миллион. Если ты побеждаешь, ты забираешь деньги и уезжаешь куда хочешь. С ней. Деньги не для тебя, а чтобы у неё был тот уровень жизни, к которому она привыкла, хотя бы ненадолго. Если выигрываю я, ты тоже уезжаешь. Но ни с чем. И куда я скажу.

Секундант открывает саквояж, демонстрирует деньги. Ставит на стол.

Дима. Саша, я ещё не совсем понимаю, что ты затеял, но ты заигрываешься. Я сейчас уйду, а завтра мы с тобой переговорим. Я надеюсь, наша дружба важнее, чем… — какая по счёту? – четвёртая жена, сколько ты с ней вместе? – полгода? Чуть больше? Мне даже смешно.

Саша. Закуска. Это важно. Будет только небольшая закуска. Смотря сколько будем сидеть. Через два часа, если захотим, может, поедим. Разговариваем. Отсюда не выходим. Зашли — всё. Не выходим. Если кто-то решил выйти, значит, он решил выйти из игры. Проиграл.

Секундант заряжает кассету в камеру, устанавливает на штатив так, что в кадре оба. Секундант выходит в сторону входа, официант — в сторону бара.

Дима. Это что?

Саша. Для чего снимаем? Поверь опыту, может понадобиться фотофиниш, потому что можем не помнить. Потом просмотрим. Эти записи никто не увидит, я в этом заинтересован больше, чем ты. Телефоны отключаем, но это я уже говорил… Дальше. За собой следить. Без мата обходимся. Сматерился три раза — проиграл. Значит, себя не контролируешь. Один раз матерное слово — штрафная. Применение физической силы запрещено полностью, то есть если полез драться… а такое может случиться, мы ведь будем разговаривать. Сорвался — проиграл. В туалет в сопровождении.

Дима. Да с какой всё это стати?

Саша. Ты про туалет? А вдруг ты там блеванёшь или я? Кто блеванул — проиграл.

Дима. Боже мой, неужели ты… её любишь? Ты? Её? Нет, точно дело не в этом.

Саша. Мы разговариваем только на заданные темы. Вот, я тут кое-что написал.

Саша достаёт из кармана листочек с темами, Дима качается на стуле.

Саша. Первая тема. Мороженое. Не качайся на стуле.

Длинная пауза. Оба молчат. Дима встаёт, берёт стул, поднимает и кидает рядом.

Дима. Какое ещё мороженое? Ты вообще псих? Что, поглумиться захотелось? Поиздеваться? Силу свою почувствовать, да? Чёртов психолог! Думаешь, так тонко сегодня мне намекал про обманутое доверие? Думал, я не догадаюсь? Да мне все эти твои дешёвые афоризмы уже вот где сидят! С чего ради? Что это ещё такое. С какой стати я должен уехать? Почему я должен во всём этом участвовать? Я, слышишь, я-ни-ку-да-не-по-е-ду.

Саша наблюдает с невозмутимым видом, никак не реагирует, берёт пачку сигарет, достаёт сигарету, ищет зажигалку.

Саша. Сейчас, только зажигалку найду.

Саша выходит из кадра, слышно, как он прикуривает, возвращается с сигаретой, садится.

Саша. Сядь.

Дима. Сразу. (Пауза.) Лучше сразу. К чему эта комедия с мороженым? Всё ведь понятно. Что ты там мне уготовил? Только давай сразу. Без изысков.

Саша. Сядь.

Дима не двигается.

Саша. Сядь (ещё тише) . Пожалуйста.

Дима медленно подходит к столу, поднимает стул, садится.

Дима. Что ты хочешь от меня?

Саша. Ещё раз. Мы пьём. Если ты меня перепиваешь, ты получаешь всё и уезжаешь из этого города. Надолго. Если нет, тоже уезжаешь, но на других условиях.

Дима. Я тебе не верю. Понимаешь? Совсем не верю. Господи, да я же тебя знаю.

Саша. Не обманывайся. И не льсти себе. Ты меня совсем не знаешь. Успокойся. У тебя выбора всё равно нет.

Дима. Я не понимаю, какой смысл во всём этом?

Саша. Смысла даже больше, чем ты можешь себе представить. Ты в этом ещё убедишься.

Дима. Но я не хочу никуда уезжать. Я не понимаю, с какой стати я должен.

Саша. А ты прояви сообразительность. Как ты умеешь. Город маленький. Очень маленький. Ты думаешь, я сам догадался? Проинтуичил? Люди сказали — я не поверил. Я вообще последний узнал. Смотри, мы с тобой сейчас здесь сидим, а к утру уже все, кому надо, будут об этом знать. Я же не могу совершить какой-нибудь экстравагантный поступок, например, привезти тазик с цементом. Я придумал цивилизованный и очень современный способ, в надежде, что ты оценишь. Ты же мне не чужой человек, – вот я и постарался выбрать способ помягче. Но оставить тебя здесь я не могу. Ко мне будет слишком много вопросов, на которые я не смогу ответить. Я не могу сказать, что был бы в восторге видеть тебя каждый день, работать с тобой дальше. Но это я сумел бы пережить. А вот ответить на вопросы не смогу. Если меня спросят, почему это он, такой красивый, тут ходит, на это я ответить не смогу. И на правила, которые есть в городе, наплевать не смогу. На какие-то плюю, на это — нет. Мне с людьми работать. Подумай, и ты сам всё это поймёшь. Иначе нельзя.

Дима. Ты хочешь, чтобы я с тобой говорил про мороженое?

Саша. Для начала — да.

Дима закрывает лицо руками, с шумом выдыхает.

Дима. Значит, мороженое…

Саша. Не хочешь, не говори. Давай я тебе расскажу.

Подходит официант, чтобы разлить по первой порции алкоголя.

Саша. Не надо пока. Мы сами. Если не будем справляться, тогда…

Наливает Диме и себе по первой рюмке. Саша берёт свою рюмку, поднимает и долго держит, глядя на Диму. В конце концов Дима тоже берёт рюмку.

Саша. Ну, вот и хорошо. Что же мы, не чокаясь?

Дима. Надеюсь, без тоста.

Саша. Пока без тоста.

Оба выпивают.

Саша. Хорошо, что ты принял условия.

Сцена № 12 — кухня — миллион

Служебное помещение, кухня. В углу сидит поварёнок, во время всей сцены учит английские слова по словарю.

Поварёнок. Солджер, Солд-жер, пик самбоди ап, солд-жер…

За столом лицом к камере Настя и Повар (Женя) играют в карты. С противоположной стороны Официант № 1 (Паша). Входит Официант № 2 (Миша), останавливается, окидывает всех взглядом, танцует на месте.

Миша. Прошёл гениально.

Повар. Ты чего?

Миша. Только что видел миллион долларов. У меня стресс.

Настя. Какой миллион?

Миша. Такой миллион, миллионный миллион. В пачках! А пачки в сумке. Кстати, сумка какая-то небольшая.

Паша. Мне бы такую сумку.

Миша (Насте) . Что ты так удивляешься? Маленькая, что ли, кино не смотришь?

Настя. Они, наверное, ненастоящие.

Миша заглядывает в карты Паши. Обходит стол, становится рядом с Настей.

Паша. Конечно, ненастоящие. Ради каких-то двух придурков, которые даже не жрут ничего, закрывают ресторан. Ненастоящие!

Миша. Сто процентов настоящие. Дамой ходи, у него бубей нет. Это же Верхозин, Александр, вы не поняли?

Повар. Бубей нет?

Настя. Верхозин?

Миша. Верхозин, это «РДС групп» — ну, эти реки, дома, самоходы…

Паша. Самокаты.

Повар. Самолёты. Реки, дома, самолёты.

Миша. У него только настоящие.

Паша. А знаете, зачем ему миллион? На почку!

Повар. Правильно приготовить почку — искусство. Прежде всего, когда разделываешь тушку, главное — не порвать мочевой пузырь.

Настя (перебивает). Что значит — на почку?

Миша. На такую почку, которая вот тут находится (показывает на себе).

Настя. Я думала, почка здесь (показывает на другой бок) .

Миша. У вас, может, и тут.

Паша. У вас вообще всё по-другому.

Миша. Тот, который Верхозин, покупает почку у того, который второй. Для пересадки.

Настя. Что за извращение?

Миша. Где миллион долларов, там всегда какое-то извращение.

Повар. Ты ещё не знаешь, что такое извращение.

Паша. Почему сразу извращение? Он же не для себя, а для папы, а папочка у него с одной почечкой. Помнишь, у него такой папа, ещё всё время «Нарзан» пьёт? Так он поэтому и «Нарзан» пьёт, что без почки. А в последнее время и «Нарзан» не пьёт. Так… всё больше смотрит…

Миша. Они обсуждали, что будут пить весь вечер.

Настя. Зачем?

Миша. Почку проверять.

Настя. Эх, мне бы дали миллион долларов. Уж я бы… так, это готовое? (Указывает на закуску ).

Повар. Да, готово.

Миша берёт тарелку, переходит на другую сторону, встаёт рядом с Пашей, тарелку ставит между собой и Настей.

Настя. Дай мне этот ваш фартук, я отнесу.

Миша. Почему это ещё?

Настя. Мне, лично, просто интересно посмотреть на миллион.

Паша. Будешь улыбаться, не ошибись с выбором: у одного лишний миллион долларов, у другого лишняя почка.

Миша. Можешь не стараться. У него девица, скажи, да? Офигительная! Даже лучше предыдущей. Хотя та тоже была как надо.

Паша. Вот с такими сисяндрами.

Настя. Это как же, по-твоему, надо?

Паша. Ну, нет так.

Сцена № 13 — первые — деньги

Саша. Дим, ты не против, я включу камеру?

Дима. Да делай что хочешь, мне вообще всё равно.

Саша подходит к камере, пытается включить запись.

Саша. Не знаешь, как это работает? Я с техникой не очень-то…

Дима. Ну-ка, дай посмотрю. (Подходит к камере, нажимает «запись».) Всё, заработала. Вон кнопка-то.

Возвращаются за стол.

Саша. Мороженое — это вещь фундаментальная, я могу тебе целую философию развернуть. Вот, например, ты какое мороженое любишь?

Дима. Господи, я не знаю. Какой ответ правильный?

Саша. Правильных ответов не бывает. Так ты любишь мороженое?

Дима. Ну, люблю.

Саша. Это хорошо. Люди, которые не любят мороженое, я давно заметил, – это такие люди, с которыми я никогда договориться не смогу. Это каким-то необъяснимым образом связано. Нелюбовь к мороженому — это какой-то душевный изъян. Знаешь, бывают такие люди, которые говорят, что не любят сладкое. Что надо в себе предать, чтобы не любить? Никогда не есть мороженое? И вообще, любить, скажем, клубничное мороженое — это не то же самое, что шоколадное. Ты никогда не замечал?

Дима. Нет. Я вообще про мороженое не думаю.

Саша. Я тоже не могу сказать, что думаю про мороженое. Согласись, это было бы странно. Просто однажды я заметил, что если девушка заказывает какую-нибудь смесь манго, клубники и ещё какой-нибудь мыльной отдушки, то… всё понятно. Ты же понимаешь, что базу можно подо что угодно подвести, вот я и подвёл. Дима, ты расслабься. Я специально начинаю с такой темы. Подвоха нет. Просто с чего-то надо начинать. Да и тебе не мешает успокоиться. Правда, расслабься. Присоединяйся к беседе. По крайней мере, в этой теме никакого второго дна нет, она лежит на безопасной территории. Вот ты какое именно мороженое любишь?

Дима. Пломбир. С изюмом.

Саша. Я тоже пломбир, но без изюма.

Дима. Может, сразу ко второй теме? В этой мне видится какое-то издевательство.

Саша. Почему? Тебе кажется, что будет естественней, если я буду тебя спрашивать про твои моральные убеждения, про понятие порядочности? Или что значит для тебя слово «измена» или «долг»? Неужели ты чего-то такого ждёшь? В таком случае скажу тебе сразу. Мне неинтересно, чем ты руководствовался. И какие у тебя были причины. Меня волнуют не намерения, а результат. Всегда. Поступок ты уже совершил. Все выводы я уже сделал. А теперь я тебе просто даю шанс. Воспользуйся. Мы будем говорить на более или менее нейтральные темы. Я так решил. Ты любишь пломбир — мне про тебя многое стало понятно. Мы сколько вместе работаем, про всякую фигню говорили, а про мороженое никогда. Впрочем, как хочешь. (Пауза.) Так… Что-то разговор не завязывается. Давай ещё по одной. И давай к следующей теме. Предлагаю «первые деньги». Думаю, с этим ты справишься. Начинай.

Дима. Я же тебе рассказывал.

Саша. Нет, я имею в виду не твою Англию, а вообще первые деньги. Не систематическую работу, а пусть даже маленькие, но лично заработанные деньги. В самый первый раз.

Дима. Это не очень интересно.

Саша. Ничего, я потерплю.

Дима. Пожалуйста, мне не жалко. Я мыл полы.

Саша. Серьёзно? А где?

Дима. Как где? Дома, конечно.

Саша (смеётся, Дима непонимающе смотрит на него) . Дома? То есть, конечно, дома. Где же ещё? А дома у кого?

Дима. Отец меня так учил жизни. Мне было, наверное, лет девять или десять. Нет, девять, точно, я как раз в третьем классе учился. Я ненавидел прибираться, и отец сказал, что я буду свои карманные деньги получать только в этом случае. Только если буду мыть пол. Вот и всё.

Саша. Ты что же, брал с родителей деньги за то, что мыл пол в собственном доме? А зачем тебе вообще деньги были нужны? У тебя же всё было? У вас, наверное, и домработница была.

Дима. С чего ты взял? Никогда не было.

Саша. А если не дома? Ну, то есть чтобы тебе платили посторонние люди.

Дима. Это я уже постарше был, лет в тринадцать. Соседка устроила. Я целую неделю на весенних каникулах запечатывал конверты и наклеивал на них марки. Письма из ЖКХ, с сообщением о задолженности за квартплату. Мне кажется, за квартиру вообще никто и никогда не платил, судя по количеству этих извещений. Я эти марки видеть потом не мог. Ещё и во дворе, когда узнали, долго издевались и называли сначала разносчиком, а потом это быстро переросло в разносчика инфекций, а потом вообще, в бациллу.

Саша. Тебя бациллой звали?

Дима. И что? Так, а ты как заработал?

Саша. О! Мои деньги были очень романтические. Я воровал арбузы со станции. Сначала мы их разгружали, а потом и стащили по два каждый. Больше просто было не унести. Ходили по квартирам и продавали. Что смотришь? Мне понравилось тогда: воровали — романтика. И деньги лёгкие. Арбузы были тяжёлые, а деньги лёгкие. А уже потом стоял на конвейере, на мукомольном заводе. Восемь часов подряд, одно и то же движение. И я понял, что никогда! Что угодно! Я потом весь в этой муке был, мука была в носу, в ушах, в горле. Сразу так отчётливо стало ясно, что лёгкие деньги мне нравятся больше.

Дима. Интересно… давай выпьем. За лёгкие деньги — твои.

Сцена № 14 — вторая — кухня

Официант забирает тарелку, идёт на кухню. Поварёнок по-прежнему учит английские слова, бесконечно повторяя их вслух по кругу: «Солджер, солд-жер, пайн-эпл, пайнэпл, уиздом, уиздом, солджер, солдежер…» и т.д.

Настя. Что там?

Миша. Всё так же. Ничего. Сидят, разговаривают.

Настя. Может, я домой потихоньку свалю, а? Ну что, вы всей толпой без меня не обойдётесь? Их же всего двое. У меня дел невпроворот.

Повар. Сиди. Мне, думаешь, нечем заняться? Сказали сидеть, пока они не уйдут, значит, надо сидеть. Если понадобится, то до утра.

Настя. До утра? Чёрт!

Повар. Не чертыхайся.

Входит владелец ресторана.

Ресторатор. Что это тут происходит? Сейчас же убрали карты.

Настя (себе под нос) . Так делать нечего.

Ресторатор. Что вы сказали?

Настя. Ничего.

Ресторатор. Что?

Настя. Ничего.

Ресторатор. Раз ничего, то и молчите. Всё здесь привести в порядок. А не нравится, можете прямо сейчас — никого не держу. Есть желающие?

Миша. Нет.

Ресторатор. Нет? Хорошо. Это очень важные гости. Мы друг друга поняли? За сегодняшнюю ночь оплата двойная. Я пошёл, но скоро могу вернуться.

Выходит.

Миша (забирая тарелку с закуской). Я пошёл, но скоро могу вернуться.

Сцена № 15 — ресторан — дети

Саша. Ответственность вычеркнули. Что-то быстро. Я думал про ответственность… ну ладно, вычеркнули ответственность и вычеркнули. Какой мы с тобой темп взяли… Давай теперь… дети. Тема — дети.

Дима. Дети? Что за странный выбор?

Саша. Так, а вот за детей можно выпить.

Дима. За твоих?

Саша. Нет, вообще за детей.

Дима. Дети — цветы жизни. За детей. Что пьём?

Саша. За детей? За детей надо водку. А потом перейдём на что-нибудь другое, можно на виски.

Выпивают.

Дима. Зачем мне говорить про каких-то детей, если у меня их вообще нет. И не могу сказать, что я по этому поводу особо страдаю. Про детей — это ты у нас спец. Просто образец для подражания. Скажи, не трудно быть образцовым раз в неделю.

Саша. О-о! Азарт пошёл! А ты, я погляжу, расходишься помаленьку. Ещё давай!

Дима. Стараюсь. Скажи, а ведь, наверное, приятно быть эдаким постоянным Дедом Морозом? Дарить радость! Папа-праздник! Ты пришёл — и сразу праздник!

Саша. Это ты намекаешь, что я редко вижу детей, и хочешь как бы меня задеть?

Дима. О, я очень тонко намекаю!

Саша. А бесполезно! Так что можешь не стараться. Мне — поверь, мне есть что рассказать про детей, во всех их возрастах. Но я уверен, что для мужчины дети — даже важнее, чем для женщины.

Дима. То, что ты сказал, очень и очень спорно.

Саша. Нет, старик, это бесспорно.

Дима. Нет, это очень и очень спорно. Для тех, у кого есть, – бесспорно, а для тех, у кого нет, – уж тут я извиняюсь.

Саша. Может быть. Но я в этом убеждён. Чтобы осмысленно работать. Для себя работать стыдно. Надо о ком-то заботиться.

Дима. Я о матери забочусь. Мне не стыдно работать. Александр! Только не надо тут передёргивать!

Саша. Мне кажется, это как раз ты передёргиваешь. Мама! Мама — это святое! Ты прекрасно можешь понять разницу между мамой и ребёнком. Не придуривайся. Мама — это правильно. Это конечно. Но дети — они полностью от тебя зависят. Полностью. Это другого порядка зависимость. Для чего зарабатывать деньги? Мужчине не так много надо. Ну, что надо? Одеться? Поесть что-то, машину? Ради всего этого, ради дорогих часов я на амбразуру не пойду. Надо иметь ещё что-то такое, ради чего можно. Ради детей можно. Нужно. Ради детей я могу убить или сам… Наличие детей очень упрощает жизнь. Упрощает тем, что усложняет. То есть всё сразу становится на свои места. Всё становится понятно и просто. Больше не существует вопросов о расстановке приоритетов. Всё расставлено.

Дима. Так что же ты развёлся?

Саша. И это ужасно! Но когда мы развелись? Когда уже дети школу заканчивали. Ничего хорошего, конечно. Нанёс им страшную рану. И не собираюсь себя оправдывать.

Дима. Дети — дело ответственное. Мне ещё рано.

Саша. Если у мужчины до лет тридцати пяти не появился первый, именно первый ребёнок, то потом он — я сколько раз видел — потом либо не находит места этому ребёнку в уже сложившейся жизни, либо, наоборот, страшно залюбливает. У женщин по-другому. А вот у мужчины… Так что, может, уже и поздно.

Дима. Ничего не поздно. Я просто пока не могу себе позволить.

Саша. Что ты несёшь. Твой водитель может себе двоих позволить, а ты не можешь? Можешь не позволить себе такие часы или такую машину. Тут вопрос не в «можешь», а в хочешь или не хочешь. Даже говорить не хочется.

Дима. Извините, пожалуйста! Не я эту тему предложил.

Саша. Мне было интересно узнать твоё отношение.

Дима. У меня нет отношения.

Саша. Ну вот и узнал.

Сцена № 16 — кухня — макароны

В кадре Миша и Паша, склонившиеся над кастрюлей.

Миша. Съешь за пятьсот рублей?

Паша смотрит несколько секунд в кастрюлю.

Паша. За тысячу.

Миша. За полторы, если ты при этом ещё выпьешь литр воды.

Паша. А кетчуп можно?

Миша. Минус двести.

Паша. Согласен.

Повар режет яблоко.

Повар. Мы в армии шинель один раз съели. На спор.

Настя. В смысле — «шинель»? Это такая фигура речи? «Шинель»?

Повар. Какая ещё фигура! Настоящая шинель. Два взвода. Один говорит: «А спорим, что мы съедим шинель за месяц?» Мы им: «А мы съедим за полтора». Они — раз, за месяц. И тут мы говорим, что съедим за десять дней! Мы-то думали, они сейчас скажут, дескать, а мы за неделю. А они — раз, и кушайте, дорогие!

Настя. И что? Съели?

Повар. А как же! Был специальный наблюдающий, который следил, чтоб всё честно было. Сукно, подклад-то ничего. Мелко порезали и в кашу, а вот пуговицы… Взвод потом, знаешь, как назвали, – «моль»!

Паша смеётся.

Повар. А ты не отвлекайся! Ешь, ночь длинная! У нас-то десять дней было, и нас много, а ты тут один. Я тоже поучаствую! Ставлю еще пятьсот. Но ввожу временное ограничение. Ты должен съесть, пока они там пьют.

Паша. А если они прямо сейчас прекратят пить? И что тогда?

Миша. Тебе же русским языком сказали — будут пить до утра. Кетчуп какой? Жалко, камеры нет, такое снимать надо!

Ставит на стол две бутылки с кетчупом, повар одновременно ставит тарелку с яблоком.

Повар. Под виски.

Сцена № 17 — ресторан — друзья — и — одиночество

Дима. Что там у тебя дальше?

Саша. Друзья.

Дима. Хорошая тема.

Чокаются, выпивают виски.

Саша. У тебя много друзей?

Дима. Много. Я знаю, что ты сейчас начнёшь продвигать, что друзей много не бывает и прочую моралистическую ерунду. Но, как видишь, бывает. У меня много друзей. Я легко схожусь с людьми. И ничего плохого в этом не вижу. А у тебя, конечно же, один-единственный преданный друг, угадал?

Саша. Почти. У меня двое близких друзей. Что, я настолько предсказуем?

Дима. Так ведь я тоже. Не переживай. Мы с тобой, видишь ли, хочешь ты этого или нет, сильно похожи. Я вот тебя, например, другом считаю. А ты меня нет.

Саша. Я бы на твоём месте про нашу дружбу помолчал. Скажи-ка, Дима, а ты по каким таким критериям людей записываешь в друзья?

Дима. У меня нет таких списков.

Саша. Хорошо. Объясни, кого ты можешь назвать другом? Кто бывший одноклассник, кто коллега, а кто друг?

Дима. Ты как, хочешь серьёзный ответ? Я особенно на эту тему не думал. Вот я с тобой семь лет работаю, конечно, ты мне друг.

Саша. Ты мне не друг. Друзья — это те, кого я не опасаюсь.

Дима. Как это, не друг? Друг, конечно.

Саша. Почему ты так решил?

Дима. Ну, во-первых, мы всё время вместе. Во-вторых, нам друг с другом интересно. Ты мне интересен, мне кажется, что я тебе тоже. Мы занимаемся одним делом. Ты мне нужен. А я тебе помогаю. И я многому у тебя учусь.

Саша. Нет-нет. Это всё не то. С водителем я провожу гораздо больше времени, чем с тобой. И уж точно есть люди, с которыми мне интереснее. И ты мне не помогаешь. Ты помогаешь моей работе, а не мне. Ты мне лично ни разу не помог. А работник ты полезный. И вместе мы всегда только по работе.

Дима. Всё правильно. В чём противоречие? Помогаю работе — значит, тебе. Моя жизнь — это и есть работа. Я всё время работаю. А кто тогда друзья? Одноклассники? Да, я их сто лет не видел никого! Какие друзья! Меня ужас как раздражают все эти перемалывания воспоминаний. Нет, ты мне вообще самый главный друг.

Саша. Эх, бедный-бедный Дима. Если ты считаешь, что я тебе друг, значит, у тебя нет друзей.

Пауза.

Дима. А это нормально.

Саша. Что нормально?

Дима. Ты же не будешь спорить, что любовь бывает не взаимной? Можно кого-то любить, а тебя любить не будут, так? Я думаю, дружба тоже может быть не взаимной. Пусть я тебе не друг. Пусть. Но это не отменяет того, что я тебя считаю своим другом. В жизни всё может быть не взаимным. Понимаешь, о чём я?

Саша. Понимаю. Это ты сейчас сильно… Я даже во многом с тобой согласен.

Дима. Но…

Саша. Что «но»? А! Но мне всё-таки маловато работать с человеком, чтобы этот человек стал автоматически моим другом.

Дима. А кто тогда друзья?

Саша. Это такие люди, которые мне нужны больше, чем я им. И уж точно между нами должна существовать не работа, а необходимость общения. Общения любой ценой, только эту цену никто не потребует.

Дима. Только если я тебе не друг, то у тебя их тоже нет.

Саша. Это неправда. Мне вот этот смешной, нелепый Георгий, он друг. И меня вовсе не раздражают мои бывшие сокурсники. Есть старые друзья, их остались единицы. Но есть ощущение, что они нужны. Тут ведь можно год не видеться, потом встретиться, и этого достаточно. Иногда кажется, что вообще ничего общего быть не может, что говорить не о чем. Но встречаемся, и говорим и говорим. Дружба — вещь таинственная, как и любовь. Ни о какой корысти здесь речь идти не может. Просто у двух людей существует необходимость друг в друге. И это всё. Я не хотел бы объяснять это рационально. Но точно не работа. Исчезнет общее дело — исчезнет необходимость видеться каждый день. И всё. Даже перезваниваться повода не будет.

Дима. Хочешь сказать, что никогда не работал вместе с друзьями?

Саша. Ну почему? У меня есть друг, который изначально возник по твоей схеме. То есть мы вместе работали. Вместе начинали.

Дима. Это ты про Стрельцова, что ли?

Саша. Да, про него. Многие начинают вдвоём, а потом расходятся. А мы как-то грамотно разошлись в делах. Сохранили дружбу.

Дима. Как вы вообще познакомились?

Саша. Как-то очень обыденно. На какой-то мелкой совместной работе. Дремучий был, ударения не так ставил, говорил коряво. Просил меня девушкам открытки писать. Я ему всё замечания делал. Исправляли эти «звонит», «тубаретка». Исправляли до тех пор, пока ему из-за меня зубы не повыбивали. У меня была цепочка золотая, я ему тогда отдал, чтобы он зубы вставил.

Дима. Да ладно? У Стрельцова? Не может быть. Хочешь сказать, он так и ходит с золотыми зубами?

Саша. А кстати нет. Точно, у него же давно керамика. Ни фига себе… это куда же он мою цепочку? А? Нет, ты смотри. Вот ведь! Надо спросить. Вот видишь — дружба! Спасибо Дима, что напомнил.

Дима смеётся.

Саша. Что смеёшься?

Дима. Да я представил, как если б он тебе свои золотые зубы вернул. А у тебя фотографии есть? Стрельцова с золотыми зубами?

Саша. Наверное, есть где-нибудь.

Дима. Супер, покажешь потом, ладно?

Саша. Конечно, вот пришлёшь мне свой новый адрес, я тебе сразу отправлю, по почте.

От этой фразы оба сразу замолкают на какое-то время. Саша разливает очередную порцию, но пока не пьют.

Дима. Верно… верно…

Саша. А ты как думал?

Дима встаёт и отходит от стола к витрине, в которой вращаются пирожные.

Дима. А мне всё кажется в плохих ситуациях, что это сон.

Саша. Я тебе уже снился?

Дима. Нет, в первый раз.

Саша. Ну и как? Страшный сон?

Дима. Проснусь — расскажу. Пока не пойму.

Дима берёт в руки табличку с надписью «reserved».

Дима. Очень странный и всё-таки достаточно реальный, я бы сказал, цветной. Давай выпьем?

Саша. Молодец, давай. Мы тут для этого и собрались.

Дима возвращается, ставит табличку на стол, берёт рюмку.

Саша. Не люблю текилу.

Дима. И я не люблю.

Саша. Рекомендую взять лимон.

Выпивают.

Саша (закашлявшись) . Какая гадость. Кто же от неё получает удовольствие?

Дима. Мексиканцы. Что там у тебя дальше? Дай я выберу (Протягивает руку, берёт список.) Надо же, список написал, готовился. Хоть от руки, и то спасибо. Вот! Очень логично после темы «дружба» давай на тему «одиночество».

Саша. Одиночество. Хорошо выбрал.

Дима отходит к аквариуму, садится на стул.

Дима. Я почти уверен, что ты эту тему поставил в расчёте на то, что я скажу, что мне, дескать, одиночество неведомо. И ты сразу на моём фоне сделаешь такую мудрую гримасу.

Саша. И как? Мои ожидания оправдаются?

Дима. Боюсь тебя разочаровывать, но нет. Я хорошо знаю, что такое одиночество. Я вообще куда больше нормальный человек, чем ты хочешь меня изобразить.

Саша наливает два стакана виски и подходит к Диме, садится рядом, отдав ему один стакан.

Саша. Перестань всё перекладывать на себя. Что за мания величия? Я ничего не пытаюсь изобразить.

Дима. Мания величия? У меня? (Обводит всё вокруг.) А ты, видимо, социологический опрос проводишь. Из любопытства. Что тебя ещё интересует? Спрашивай.

Саша. А что ты вообще понимаешь под одиночеством?

Дима. Ну, точно не физическое состояние, если ты на это намекаешь. Неужели есть необходимость объяснять, что такое одиночество? То же, что и для тебя. Когда плохо. Иногда очень плохо.

Саша. Я так и думал.

Дима. Что на этот раз я не так сказал? Чем тебя мой ответ не удовлетворил? Только не говори, что ты получаешь страшное удовольствие от одиночества.

Саша. Не страшное, но получаю. Иногда. Иногда это большое удовольствие.

Дима. Нет, прости, совсем не могу согласиться. Одиночество — это всегда плохо. Что же хорошего быть одиноким? Ты просто путаешь два понятия. Побыть одному, одному — это да. Быть одному — согласен. Знаешь, я часто в Лондоне один гонял по улицам, ночью. Закрываю глаза и сразу представляю себе… Улицы, мягкий свет, весь Лондон освещён… редкие машины, свет от фар справа… в Лондоне я любил это ночное одиночество. Вообще, мне Лондон… Лондон — это просто любимый город.

Саша. А знаешь, какой у меня любимый город? Гмюнд. Три тысячи жителей. Три. И два духовых оркестра, каждый житель умеет играть на каком-либо духовом инструменте, чистота. Все эти улочки, дома, садики — как иллюстрации к сказам. Жить там нереально. Но неделю там провести, поскучать. После этого всё по-другому. А ты говоришь, Лондон. Там дома красивые. А люди очень некрасивые. И невкусно ужасно. Не могу я. Не, Лондон, конечно, – город главный. Всё в порядке. И всё равно. Что в Лондоне, что в Гмюнде — это, когда ты один.

Дима. Это где один? В Лондоне? Одиннадцать миллионов человек.

Саша. Каких человек, Дима. Англичан! Ты что, англичанин? Это не одиночество. Одиночество — это когда вокруг слишком много людей, людей, а не англичан, когда всем что-то нужно от тебя, а ты сам не нужен никому. И тебе никто не нужен.

Дима. Это как так?

Саша. Ну вот так. Когда ты сам никого не любишь.

Дима. Так не бывает. Я всегда кого-то люблю.

Саша. В нашей ситуации это звучит двусмысленно.

Дима. Да перестань ты меня всё время тыкать в эту историю! Сам только что мне тут говорил про детей! И теперь никого не любишь.

Саша. Что дети! Дети. Дети — это я сам и есть. Ещё б они меня не любили. Дети! Я их привык любить, я их даже во сне люблю. Вот будут у тебя самого дети, тогда поговорим. Но в одиночестве точно может быть и удовольствие.

Дима. И в чём?

Саша. В одиночестве можно успокоиться. Знаешь, бывает усталость такая, что перестаёшь существовать. Когда никого не любишь, тебя никто не любит. И, представь, это надо хорошо представить, как ты сидишь на заднем сиденье своей машины, тебя везут мимо, мимо всей этой жизни, мимо всего. Едешь по знакомым улицам, к которым ты привык. Ты просишь сделать музыку погромче, можно открыть окно, чтобы чувствовать ветер. И в этот момент можно даже лечь. Свернуться и замереть. И можно вдруг ощутить ту тонкую грань, на которой ты ещё думаешь, но уже не задумываешься. И от этого может случиться такое спокойствие. И даже то, что ты никого не любишь, – в этот момент это тоже спокойствие.

Дима. Это всё, конечно, очень красиво. Но неужели бывает так, что ты никого не любишь?

Пауза.

Саша. Да. В данный момент я никого не люблю.

Сцена № 18 — Дима. остаётся — один

Саша. Ты куда?

Дима. В туалет. Можно?

Саша. Можно.

Саша звонит в колокольчик. Подходит секундант.

Дима. Не, ну ты же не… да брось ты это, я сам.

Саша. Мы же договорились… мало ли как ты там…

Дима. Господи…

Дима с шумом отодвигает стул, уходит.

Дима заходит в туалет, встаёт у писсуара. Заходит секундант, Дима смотрит на секунданта.

Дима. Можно я? Я нормально… нормально!

Дима коротко моет лицо. И долго смотрит на себя в зеркало. Лицо очень серьёзное, в глазах — понимание ситуации.

Сцена № 19 — кухня — фокус

Кухня. Паша возвращается из зала и сразу начинает есть макароны.

Паша. Там суп попросили.

Миша. Подожди.

Миша показывает повару карточный фокус. Вытаскивает карту из самой середины колоды, показывает повару.

Миша. Она?

Повар. Не понимаю. Давай ещё раз. Я опять не понял.

Миша. Это фокус. Его не надо понимать. Надо получать удовольствие.

Повар. Какое тут удовольствие. Ты что, садист? Вы тут все садисты. Я не понимаю, а они радуются!

Настя. Они уже столько выпили, как не померли оба.

Миша. А может, они и вправду уже того-с? Давно не зовут что-то.

Девушка. Может, сходить посмотреть?

Паша (не отрываясь от кастрюли с макаронами). Я занят.

Повар. Иди сюда. Покажи ему. Фокус. Садись, давай, показывай.

Миша тасует колоду, раскладывает веером.

Миша. Загадай карту.

Паша. Это детсадовский фокус. Я его знаю.

Повар. Как знаешь! Они вон тоже знают! Что ж это такое! Я один, что ли, не понимаю? Давай ещё раз.

Паша. Ты не слышал? Я говорю, там попросили суп.

Повар. А что именно?

Паша. Солянку.

Повар. Прекрасно! Достаньте кто-нибудь и разогрейте. Там что-то оставалось. А ты не отвлекайся, раскладывай карты-то.

Настя достаёт кастрюлю. Открывает крышку, нюхает.

Настя. Я в нём не уверена. А без почек солянку разве можно?

Миша. Так у них почки пока есть. Хотя будут так пить — не знаю… (Повару.) Эта карта?

Повар. Как? Как ты это делаешь? Я сейчас с ума сойду! (Переводит взгляд на Настю.) Что сидим, кого ждём? Быстро чистить-резать. Почему вода ещё не стоит? (Мише.) Ты давай показывай.

Сцена № 20 — ресторан — эксперимент

Дима (доедая суп). Дело не во мне, а в ней. Я знаю, где можно проявлять инициативу, а где нет. Так что, если б не она, то я бы и не полез. Но мне это всё равно видится по-другому, не так, как тебе. Мне кажется, тебе надо проще относиться ко всему. Она тебя если и не любит, то как-то выделяет. По-своему. Может, правильное слово тут «ценит».

Саша. Говори прямо — использует. Ты же это слово хотел употребить? Она от меня зависит. И это всё.

Дима. А это немало. Я и ты для неё понятия разного порядка. Поэтому ты зря так завёлся. Я для неё вообще ничто. Уверяю тебя, в её мозгу не бродит ни одной мысли обо мне. Я был для того, чтобы потешить её самолюбие, которое с тобой она потешить не может.

Официант забирает грязные тарелки, меняет пепельницу.

Саша. И как ты это мне докажешь?

Дима. Нужен какой-то простой эксперимент. Например, можно, я не знаю… можно (Саша перебивает).

Саша. Я предлагаю отправить ей цветы. Без подписи.

Дима. Хочешь посмотреть, кому она позвонит? Давай, на это я согласен. Я точно знаю, что это буду не я.

Саша. Как знать.

Саша жестом подзывает одного из секундантов, пишет на листочке адрес. Пока он говорит с официантом, Дима отходит к аквариуму.

Саша. Заедете в цветочный магазин, купите одиннадцать белых роз и отвезете по этому адресу. Прямо сейчас. Если спросят, от кого, скажете, что не знаете. Нет, подождите. Не розы. Она сразу поймёт. Не розы. Надо что-то другое. Скажи ты, Дима.(Видит перед собой пустое место.) Дима, Дима, ты где?

Дима. Я здесь.

Саша. Ты как?

Дима. Нормально.

Саша. Скажи, какие бы ты послал цветы.

Дима. Откуда я знаю? Я никогда никакие цветы не покупаю. Я — вообще не про цветы.

Саша. Вот поэтому ты и скажи.

Дима. Не знаю, давай такие толстые, белые. Название такое, типа панды-панды!

Саша. Какие панды?

Дима. Ну, панды, такие цветы, панды!

Саша. А, каллы?

Дима. Да, коалы. Панды, коалы — какая разница, помню, что про медведей. Я же говорю, не разбираюсь.

Саша. Выбор совершенно дикий. Так что эксперимент будет чистый. Вряд ли она подумает, что это я.

Дима. Почему дикий? Мне они нравятся. Такие сочные. Всегда хотелось откусить.

Саша. Хорошо. Каллы. Пять штук. (Вдогонку уходящему секунданту. ) Нет, семь!

Дима. Ждём или продолжаем?

Саша. Что у нас дальше?

Дима. У тебя тут написано: «музыка».

Саша. О! Видишь, как хорошо, когда всё заранее распланировано! Давайте! Может, пойдём пока на балкон, покурим? А, ты ж не куришь. Ну просто со мной постоишь. Кстати, надо не забыть включить телефоны для эксперимента.

Дима достаёт подаренный Гио диск, перегибается через барную стойку, ставит. Начинает играть Верди.

Сцена № 21 — балкон

Оба стоят на балконе, слушают.

Дима. Я правду сказал, что мне понравилось. Красивая музыка.

Саша. Видишь, как хорошо бывает иногда просто поговорить. Оказывается, ты знаешь музыку. Любишь Верди. Молодец.

Дима. А я в музыкальную школу ходил.

Саша. На чём играл? Дай угадаю. Пианино или скрипка. (Дима отрицательно качает головой.) Неужели флейта? Кларнет? Арфа? (Дима жестом изображает баян.) Да ладно? На баяне? Ты на баяне? Вот не могу себе представить. Это как с балалайкой. Ты, Лондон и баян.

Дима. Это был аккордеон.

Саша. Да какая разница! Гармошка и есть гармошка! Ну и как тебе это в жизни помогло?

Дима. Укрепило характер. И пальцы, конечно.

Саша. Вот повеселил — ты с баяном. Дим, а ты сейчас-то как? Ручки помнят? А то что это мы какую-то оперу слушаем? Мы сейчас быстренько кого-нибудь за баяном-то организуем, а? Давай? Барыню сможешь? Ох смешно, порадовал прямо.

Дима. Смешно будет, если она никому не позвонит. А нет! Смешно будет, если она вообще кому-нибудь третьему позвонит. (Смотрит вниз, облокотившись на балконное ограждение, видит внизу водителя, который вышел из машины и курит.) Вон ему, например.

Саша. Замолчи сейчас же.

Дима. А что? Запросто.

Саша бледнеет.

Саша. Я тебя очень прошу. Ты не представляешь, чем это может закончиться.

Дима. Почему это я должен молчать? Что произойдёт? Что ещё может произойти? Ударишь? Так ведь это не по твоим правилам. А то давай (подставляет щеку). Давай бей! Не стесняйся! Пусть это будет самый легко заработанный миллион в моей жизни! Это же водитель, классика жанра. Сколько они времени наедине проводили? У тебя, что, не стоит камера в машине? Как непредусмотрительно! А ты его эсэмэски не читал? Что ж ты так, Сань!

Саша медленно тушит сигарету.

Дима. Ты что, до сих пор не понял, что это за женщина? Где? Где эти фотографии? (Уходит внутрь зала, хватает фотографии со стола, чуть ли не тыкает ими в лицо Саше.) Видишь? Это она! Ты что, ослеп? Это не только я. Это ещё и она! Посмотри внимательно! Вот она! Где ты тут разглядел крылья? Может, у неё нимб, а я не заметил? Ой, нет нимба! Смотри-ка, и крыльев нет! Даже какого-нибудь русалочьего хвоста нет! Того ангела, той феи, того чудесного создания, которого ты видишь, нет! Пойми ты это! Её не существует, ты её придумал! Она последняя сволочь! Просто хитрая тварь!

Саша (указывая на пишущую камеру). Знаешь, я думаю, что теперь я это кое-кому покажу. Пусть посмотрит, послушает.

Дима. Да пожалуйста!!! Мне вообще наплевать! Мне всё равно! Слышишь! Всё равно!!! Где эта чёртова камера?!

Дима резко хватает камеру, разворачивает на себя объектив.

Дима(на камеру). Смотри! Смотри!!! Всё из-за тебя! Как тебе? Всё из-за тебя, моя милая, всё из-за тебя! Так что полюбуйся! (Опять разворачивается на Сашу.) И как ты можешь! Ты, такой весь из себя умный, отказываешься признать то, что видят все.

Саша. Мне всё равно. И чем больше ты всё это говоришь, тем меньше мне хочется объяснять. Ты пойми, я всё знаю. Знаю! Что хитрая, недобрая, использует. Но мне с ней хорошо. Именно с ней. Имею я право, чтобы мне было хорошо?

Дима. Недобрая — это вообще ничего не сказать! Она ничтожество! И так со всеми твоими бывшими!

Саша. Что ты сказал? Повтори. Что значит, со всеми?

Дима. А ты как хотел? Не надо тут разыгрывать святую простоту! А то ты не знал! Со всеми, со всеми! Каждая! Поверь мне!

Саша меняется в лице, губы становятся как будто тоньше.

Дима. Давай-давай. Я же просил побыстрее! Что бы тебе ещё рассказать? Может, тебе нужны какие-то подробности? Я многое могу изобразить. В лицах. Тебе понравится. Ты же этого хочешь?

Саша. Каждый раз это был ты…

Саша сжимает бокал на уровне Диминого лица. Бокал разлетается. Дима сразу приходит в себя.

Дима. Саш, ты что? Ты дурак? Ты думаешь… я? Ты что вообще? Я говорю, что каждая тебя использовала, а ты что? Что ты подумал? Ты вообще. Ну ты дурак. Дай я выпью… ну дурак…

Саша садится на пол, оперевшись спиной о балконное ограждение. Дима уходит, возвращается с бокалами и бутылкой коньяка.

Саша. Господи, как же я её любил. Как я её любил. Что бы я ни отдал, чтобы она была со мной.

Дима. Она и так с тобой, просто она…

Саша. Шестнадцать лет… представляешь, шестнадцать лет. Как я хочу все изменить. Невозможно. Уже всё невозможно. Кинь мне сигареты. (Ловит пачку, всё так же сидя на полу.) Спасибо. (Закуривает, пауза.) Всё прошло. Наверное, и слава богу, что прошло… Но иногда я так скучаю. Спрашивается, по чему скучаю? По молодости-юности, по нашей совместной жизни? Точно нет. Ничего хорошего там не было. Как быстро… как быстро…

Дима. Что быстро?

Саша. Прошла молодость. Очень быстро…

Дима. Она была красивая?

Саша. Да. Да, очень. Не такая, как… но очень красивая.

Дима. Ты думаешь, вы были бы счастливы?

Саша. Не знаю. Мне кажется, что… Не знаю… не знаю. Мы точно были счастливы, хотя и очень недолго. Я помню, помню, как было желание, прямо необходимость, чтобы у нас с ней была семья. Я был несколько раз влюблён, но никогда такой необходимости не испытывал. Только с ней. Такую-сякую, но семью. (Пауза, курит.) И это было не так, что вот будет семья, но я потеряю свободу. Было совсем по-другому. Не жертва, а потребность, необходимость лишиться части свободы. У меня была потребность дома. Как бы я ни старался… эта потребность есть и сейчас. Я потерял семью. (Пауза.) Сейчас — это уже не семья. Я это остро понимаю. Семья была там, и её больше нет. Я сам потерял её. Я понимаю, что теперь её не будет никогда. Как я скучаю… по дому… бывает так тошно. Знаешь, мне иногда жить не хочется.

Дима. Саш, ты что? Ты чего, Саш?

Звонит телефон. Дима, не глядя на телефон, протягивает его Саше.

Дима. Это она? Она, да?

Саша. Да.

Саша нажимает отбой.

Дима. Почему вы расстались?

Саша. Всё просто. Я ей изменил.

Дима. Как изменил? Ты же любил её?

Саша. Изменил. Влюбился. Разумеется, много врал. Это дальше выносить было нельзя. Прежде всего она не могла больше находиться рядом со мной. Я сам её извёл. И себя, конечно. Но её больше. Вот я и создал прецедент.

Дима. Но зачем?

Саша. Ты не поймёшь. Я-то понять не могу. Вообще, для меня все эти воспоминания — это сплошное нагромождение чего-то стыдного и болезненного.

Дима. И ты не придумал ничего лучше, как отомстить мне за то, что когда-то сам изменил? Сколько ты в себе это чувство вины копил, друг мой?

Пауза.

Саша. Ты меня разочаровываешь. Так же нельзя… Нельзя так буквально. Нельзя так в лоб связывать совсем разные вещи. Так нельзя… Всё не напрямую.

Дима. Да брось ты! Не напрямую. В жизни, понятно, всё не просто. Но не в этом случае. Здесь всё белыми нитками шито. Тебя терзает комплекс вины. Ты не скучаешь, ты страдаешь от мучающей тебя совести. И вот ты выбираешь себе потенциальных изменщиц, чтобы они тебе изменяли, а ты страдал. И был не виноват! Скажи, мне просто интересно, а ты каждый раз разыгрываешь такой спектакль? Это, я погляжу, отработанная постановка?

Саша. Всё? Ты всё сказал? Ты ничего не понимаешь.

Дима. Куда мне.

Саша. Почему ты не был женат?

Дима. Зачем? Всё равно всё заканчивается, как у тебя. У меня нет мазохистских наклонностей. Не вижу суровой необходимости тратить на это время. По моим личным наблюдениям, любое чувство может длиться семь месяцев максимум.

Саша. Видимо, такое чувство, Дима.

Дима. Уж какое есть. Разумеется, на стенку лезть, как ты, лучше. Я живу по принципу: чтобы сильно не разочаровываться, не надо сильно очаровываться.

Саша. Убогий принцип. К тому же я это уже где-то слышал.

Дима. А я и не претендую на оригинальность.

Саша. Ты вообще хоть раз испытывал к женщине такое чувство, что если она откажет, то можно задохнуться.

Дима. Со мной такого не было. В кино смотрю, в книжках пишут. Хорошо написано, но не про меня. Не понимаю. Раз со мной не было, то и не понимаю. Я тебе честно скажу, я в такое для себя вообще не верю. Хотя допускаю. Гляжу на тебя и допускаю. Я этого не хочу, я этого даже боюсь. Так что завидовать тебе никак не могу.

Саша. О чём с тобой говорить?!

Дима. А чем ты лучше?

Саша (разливая алкоголь). Да ничем. Или всем.

Выпивают.

Дима. Ты — ходячий комплекс! Теперь я тебя понял! Мне всё равно ничего не светит, я это теперь понимаю, так что я тебе скажу, что думаю. Я точно понял, что это никакой не сон, – терять, как говорится, нечего. Так вот, ты сорокапятилетний закомплексованный, весь запутавшийся мужик, которому нравится находиться в этом состоянии. Запутался между своей совестью и своими достижениями! Ты разберись! Разберись, чем ты гордишься, а от чего тебе стыдно! Решил доказать себе — не мне! – своё благородство? Покрасоваться решил?

Саша. Не надо. И не считай, ради бога, себя самым умным и проницательным. Что это ты тут из меня делаешь неврастеника? Ловко ставить диагнозы и я умею. Запутавшийся! Да даже если и так! Ты прав! Даже такой! Это лучше, чем быть таким, как ты! Не испытывал, не чувствовал, не знаю! У этой твоей крайности тоже должны быть причины. Только, знаешь, нет никакого желания в твоих причинах ковыряться.

Дима. Отчего ж! Поковыряйся! Wellcome!

Саша. Я устал. Не хочу.

Дима. Просто ты боишься, что я окажусь гораздо симпатичнее тебя. Что я тебя не лучше, не умнее, а симпатичней! Я весёлый, лёгкий! А с тобой что-то очень тяжело. Мои взаимоотношения с женщинами не дадут нужного градуса. Кстати, хочу заметить, у меня всегда именно взаимо-отношения с женщинами. Я веду себя адекватно тому, чего от меня ждут. Я симпатичный такой парень! Никого не ломаю. А ты всех через колено.

Саша. Я женщин никогда не ломаю.

Дима. А то, что ты их золотом обмотал и бриллиантами обвешал, – ты этим не ломаешь? Может, она была бы, не знаю, врачом, парикмахером, да всё равно, была бы общественно полезным человеком! А попался ты или такой, как ты. И всё. В чистоте бриллиантов и в каратах она уже разбирается… А я к людям стараюсь бережно относиться.

Саша. Только по мне незаметно прошёлся. Бережно. А так ничего. Молодец, очень симпатичный.

Дима. Да как ты не поймёшь! Не хотел я по тебе проходиться. Вообще не хотел! Я к этому не так отношусь. Я же тебя другом считаю. Вот, я каждый день приходил и пожимал тебе руку. Если б я украл, предал тебя, я не знаю, как бы я тебе руку подавал. Наверное, не смог бы. Тебе надо к этому иначе отнестись. Ты же не знал — и что, тебе плохо жилось, пока ты не знал? Нет ведь. Тебе было всё равно. И всем было нормально. А ты — «прошёлся»! Если б ты сам не узнал бы, ну и не узнал бы. Вот поверь, я даже не считаю себя виноватым перед тобой. Я же работаю, я преданнейший человек. Ты такого работника теряешь. Если б я что-нибудь украл! Или подсунул, или воспользовался, и ты узнал, что у меня там где-то там… вот это. Вот это я понимаю, вот это предательство. А тут-то что? Какое предательство, я вообще не понимаю, о чём ты говоришь.

Саша. Это тебя в Англии научили? Этике отношений?

Дима. Да что ты цепляешься ко мне с этой Англией? Ты сам с другими не особенно считаешься.

Саша. Всегда считаюсь.

Дима смотрит на пластырь на руке Саши. Саша ловит его взгляд.

Дима. Нет. Ты именно ломаешь. Так привык. Ваше поколение по-другому не умеет.

Саша. Думаешь, мне это удовольствие доставило? Ошибаешься. Я всегда потом переживаю. Но это часть работы. И так к этому и надо относиться. Хотя мне абсолютно всегда это даётся тяжело. Но это правило. Думаешь, мне нравится жить по таким правилам?

Дима. Похоже, что да.

Саша. Нет. Но я их знаю. Как ты сказал, наше поколение знает правила, а ваше — законы. А если ты имел в виду себя, то ты не заслуживаешь, чтобы с тобой считались. Не в этой ситуации.

Дима. А кто это определяет?

Саша. Я. Как ты верно заметил, в жизни желательно вести себя адекватно внешним событиям. Я отвечаю симметрично тому, как ты поступил со мной. Только ты мне выбора не оставил, а я тебе даю.

Дима. Брось ты. Я ни за что не поверю, что эта… что она для тебя что-то значит.

Саша. Значит. И сейчас всё ещё значит.

Дима. Не понимаю. Ты же не думаешь, что, если она тебе официальная жена, она тебя любит?

Саша. В данный момент мне достаточно того, что я её люблю.

Дима. Я замёрз, пойдём внутрь. Эксперимент окончен.

Саша. Нет, Дим. Эксперимент ещё далеко не закончен.

Дима. Сашенька, это твой не закончен, а мой всё. Ты думаешь, ты тут один эксперименты ставишь? Мне всё понятно.

Дима спотыкается и падает.

Дима. Это я ещё не вырубился. Я просто упал.

Саша подаёт ему руку, поднимает.

Сцена № 22 — кухня — не лезет

Настя спит. Повар пытается понять фокус, раскладывая перед собой карты, но тоже чуть не засыпает. Паша ставит кастрюлю перед Мишей.

Паша (глядя в кастрюлю). Не могу больше. Не лезет.

Миша (почти спит, приоткрывает глаза). Надо заставлять себя. Немного осталось. Если не доешь, то получится, что всё это зря ел. Для удовольствия.

Паша. А можно мне сто граммов водки?

Миша. Это ещё минус триста. После майонеза у тебя осталось пятьсот. Смотри, дело твоё. Ещё должен будешь.

Сцена № 23-1 — ром — и — шампанское

Саша. А давай выпьем рому!

Дима. Как пираты!

Саша звонит в колокольчик, входит официант.

Саша. А принеси нам ром! Есть у нас ром?

Дима. Да!

Саша смотрит на колокольчик.

Саша. Забери… раздражает.

Официант забирает колокольчик.

Сцена № 23-2 — ром — и — шампанское

Паша входит на кухню, держа в руке колокольчик, но видит, что все спят. Аккуратно ставит колокольчик на край стола.

Сцена № 23-3 — ром — и — шампанское

Саша. Так-так, а что это ты себе… ты что, себе меньше наливаешь? Как тебя, говоришь, звали? Бацилла?

Дима. А тебя как?

Саша. Меня? Меня… Рыба.

Дима. Это ещё почему? Ты же не похож.

Саша. Во-первых, из-за взгляда…

Дима. Ну-ка посмотри… понятно… а во-вторых?

Саша (в руках ром) . А во-вторых… потому что картавлю. Да… детство… Давай выпьем шампанского?

Дима смотрит на ром.

Дима. Так рому или шампанского?

Саша. Не путай меня… Рому. А потом шампанского.

Дима. Я не хочу шампанское. Я не люблю…

Саша. Дима, а мы и не на пикнике тут… Пьём шампанское. Только сначала ром.

Сцена № 23-4 — ром — и — шампанское

Паша входит на кухню, в руках у него бутылка с шампанским. Миша подаёт ему ведро со льдом.

Миша. Они что, Шампанское будут пить? с ума сошли…

Сцена № 24 — ресторан — всё — не так уж важно

Саша и Дима сидят за столом. Саша открывает шампанское.

Саша. С Новым годом.

Дима. С новым счастьем.

Выпивают шампанское. Каждый думает о своём. Саша машинально барабанит по столу пальцами.

Дима. Перестань стучать, а? Раздражает.

Саша убирает руку со стола. Тишина.

Саша. А знаешь, такую песню — тонешь, тонешь, не потонешь, ты сломаешься однажды…

Дима. Знаю.

Саша. Я услышал по радио, а потом весь день было очень плохо, какие-то проблемы, и в голове как по кругу: «тонешь, тонешь, не потонешь». Я другие слова не помню, только эту строчку. И потом главное: «всё не так уж важно».

Дима. Саш, а что ты сейчас-то не можешь сказать, что «всё не так уж важно»? Ну скажи себе…

Саша. Сейчас, старик, никак не могу.

Дима. Странная песня.

Саша. Да, странная. Про меня.

Дима. А я помню, когда в Англию собирался, мне очень нравилась эта песня: «До свидания, мой любимый город!» Это про меня!

Саша. Главное, по-прежнему актуально.

Дима. Вот взял и всё испортил. Как всегда.

Сцена № 25 — ресторан — не лезет

Дима и Саша выпивают очередную порцию, которая уже «не лезет». Не разговаривают. Оба выглядят на физиологическом уровне неприятно.

Дима. А ты знаешь, она с тобой несчастна.

Саша. Это она тебе сама сказала?

Дима. Нет, я сам видел. Ей плохо. Ей так одиноко. И она такая красивая. И мне с ней было хорошо. Думаешь, я не боялся, что ты узнаешь? Боялся. И думал. И боялся. Но мне с ней было хорошо. Жалко, конечно, что всё так получилось. Этого я хотел меньше всего. Знал бы, что ты так расстроишься… не стал бы.

Саша встаёт и направляется в туалет.

Сцена № 26 — Дима уснул

Саша в анабиозном состоянии сидит на унитазе. Качаясь, встаёт, но снова падает на унитаз. Засовывает под кран с холодной водой голову, долго трёт лицо, шею, вытирается бумажными полотенцами. Смотрит на себя в зеркало. На одну секунду взгляд фокусируется, но тут же опять теряет отражение.

Саша выходит в зал ресторана — Дима спит.

Некоторое время Саша смотрит на Диму, потом подходит и начинает его будить.

Саша. Э-э. Давай, Дима.

Дима спит. Саша садится напротив спящего Димы. Наливает себе полную рюмку, выходит на балкон.

Сцена № 27 — балкон — рассвет

Закуривает, медленно выпивает эту последнюю рюмку. Отрывает фильтр от сигареты. Курит. Смотрит на пробивающееся утро и вдруг надламывается и начинает плакать. Плачет сильно, пока не выходит вся ночь, не приходит облегчение.

Сцена № 28 — ресторан — конец

Саша за столом, напротив спящего Димы, надевает пиджак, из кармана выпадает медаль, которую он подобрал накануне.

Саша открывает достаточно большой бархатный футляр — внутри колье. Он вынимает колье. На его место аккуратно кладёт медаль; на медали надпись: «Самой обаятельной собаке». Потом рядом друг с другом выкладывает все кассеты. Закрывает футляр. Опять открывает, кидает сверху колье. Неумело упаковывает футляр в обёрточную бумагу, неловко завязывает бантик.

Саша (секунданту). Дальше всё, как и обсуждалось. Деньги мне в машину. Это (показывает на коробочку с колье) и камеру отвезёшь мне домой. Человека доставьте аккуратно маме, до кровати.

Сцена № 29 — Саша в машине

Саша едет в машине. Достаёт телефон.

Саша. Алло. Это я. К тебе заедет мой водитель, передаст подарок… Без повода, просто так. Посмотри, тебе, думаю, будет интересно. Я, собственно, вот зачем звоню. Я уеду на пару дней. Да, неожиданные дела. Телефон выключу. Вернусь в пятницу утром. Ты будь дома. Пожалуйста. Просто будь дома. Хочу, чтобы, когда я вернулся, ты была дома.

Набирает ещё один номер.

Саша. Доброе утро. Леночка, это я. Нет-нет, не заеду. Не подписал, значит, не подписал, значит, была причина. Я же предупреждал, что буду в понедельник… Я вам сейчас по другому поводу звоню. Записывайте. Вечером наберите Диму. Скажите ему, что я утром позвонил и просил его быть в понедельник у меня в девять. Пусть за выходные подготовит полный отчёт по всем объектам по Левобережному округу. Да, по всем. Записали? Только слово в слово. Обязательно скажите, что я вам это сказал сегодня утром. С голосом? Нет, не простыл, всё в порядке. Просто не выспался. Спасибо.

Саша кладёт трубку, достаёт диск, протягивает водителю. Открывает окно. Играет Верди.

Саша. Сделай погромче.

Водитель прибавляет звук, Саша откидывается назад.

Его лицо, дорога, по-утреннему пустынные улицы, а также весь дальнейший эпизод — все под музыку. Саша заваливается на сиденье, ложится.

Осада

пьеса

Действующие лица

Ветеран, мужчина лет тридцати пяти — сорока. Одет в рубашку, застёгнутую на все пуговицы, пиджак, камуфляжные брюки и армейские ботинки. Подстрижен коротко и очень аккуратно.

Юноша, молодой человек лет восемнадцати — двадцати. Одет по моде.

Первый воин.

Второй воин.

Третий воин.

Икар.

Богиня.

* * *

На сцене сидят Ветеран и Юноша. В глубине сцены закрытый занавес. Свет на сцене приглушённый. В центре сцены высокая мачта.

Когда зрители входят, Ветеран и Юноша уже находятся на сцене и уже ведут беседу. О чём они говорят, не слышно, в основном говорит Ветеран. Как только зрители расселись и прозвучал третий звонок, свет на Ветерана и Юношу усиливается, и становится слышно, о чём они говорят.

В е т е р а н. А вот ещё история… только вот покурить хочется. У тебя есть сигареты?

Ю н о ш а. Нет, нету.

В е т е р а н. Не куришь?

Ю н о ш а. Нет.

В е т е р а н. А вот это ты молодец. А я вот курю. Спортом занимаешься?

Ю н о ш а. Не-а.

В е т е р а н. А вот это зря! Спортом надо заниматься. Это обязательно. Ты же мужчина и должен быть защитником. Надо же всё время себя поддерживать. Я вот поддерживаю. Я всегда готов. Холодной водой обливаюсь. Всегда слежу за новостями, читаю газеты. Нужно всегда быть в курсе, а как же?! Я вот уже в твоём возрасте был готов… в любой момент. Особенно когда узнал, что попаду на войну… Я и так-то был готов, а тут ещё сильнее стал готовиться, и не только физически, но и морально, потому что всё время была мысль: как я поведу себя в первом бою? И что такое первый бой, это же интересно, как там, что там… Вот я тебе сейчас расскажу, как это было. (Встаёт и пытается всё показывать.) В общем, мы так шли… идём так, а погода хорошая, ребята все идут, все весёлые, все молодые. Ну, идём мы… а они как дали! Всё неожиданно, и ничего не понятно, все как побежали куда-то. И никто ничего не говорит. Никто и ничего. А тут один упал… Кричит как ребёнок. Тут все закричали, а эти лупят!.. (Садится на место.) Вот так всё было. Понимаешь? То есть совсем не так, как я готовился и как себе представлял. Страшно, грязно, ничего не понятно. Это уже я потом привык… (Ищет по карманам. Достаёт зажигалку.) Очень курить хочется! (Прячет зажигалку.) Но та последняя осада… Она просто поделила всё на то, что было до, и то, что было потом. Да-а-а, эта последняя осада! (Задумывается, трёт ладонью губы.) А потому что наши враги, наши соперники, они тоже молодцы, они же ведь не хотели, чтобы мы пришли и их победили. Они как думали — что мы придём и они нас победят. Но и мы так не хотели, чтобы мы пришли и они нас победили. Мы думали, что мы придём и их… И мы победили!!! Мы победили! Потому что, если встречаются два равных соперника, то побеждает тот, у кого сильнее что?

Юноша не сразу реагирует. Видно, что он отвлёкся, что весь этот разговор его тяготит, ему надоело.

Ю н о ш а. Что?

В е т е р а н. Что «что?»?

Ю н о ш а. Вы сказали… дух?

В е т е р а н (машет рукой). Да дух! Ты вообще знаешь, что такое дух?

Ю н о ш а. Ну… знаю. Это… характер, воля к победе…

В е т е р а н (перебивает, передразнивает). Характер!.. Ничё ты не понимаешь. Знаешь, какие были ребята? Если бы любому из наших ребят перед той нашей последней осадой сказали бы, что ты после этой осады вернёшься без ноги, а ты вернёшься без руки, а ты вообще не вернёшься, потому что тебя убьют, – причём сказали бы, что это будет точно, не «может быть, без руки или без ноги», или «возможно, убьют», а точно. Понимаешь, точно! Всё равно никто бы не отказался. И все бы пошли в этот последний поход.

Звучит музыка. Появляется Богиня. Она медленно подходит к мачте и поднимает флажок, на котором нарисовано солнце. Свет с поднятием солнца становится ярче. В глубине сцены звучат военные команды. Звуки шагающих военных колонн, клацанье оружия. За занавесом движутся тени. Подняв флаг, Богиня уходит.

В е т е р а н. А знаешь, какие раньше были люди! Богатыри! Таких щас нет, хотя где-то, конечно, они должны быть, как без них-то? Но я что-то не встречаю… Я люблю с людьми поговорить. Но сейчас и поговорить-то не с кем! Я вот с кем-нибудь начинаю говорить… А мне достаточно пятнадцать минут — и мне всё понятно о человеке. Ни с кем больше пятнадцати минут не разговариваю. Не о чем сейчас с людьми разговаривать, а вот раньше были люди! Богатыри! Хотя были, конечно, не только богатыри, были ещё… Женщины…

Ю н о ш а (усмехается).

В е т е р а н. Ну чё ты хихикаешь? Да, женщины! Но они тоже были не такие, как сейчас. В них было что-то женско-богатырское… Они были всегда добрые, не то что сейчас… Вот придёшь с боя, а она тебе, пожалуйста… Стол накрыт, всё чистенько, аккуратненько, она улыбается. Пожалуйста! Всё пожалуйста! Понимаешь? Щас тоже, конечно, есть ничего, симпатичные, я ничего не говорю. Бывает, идёшь, смотришь, вроде красивая идёт, но присмотришься, подойдёшь поближе, попытаешься заговорить, и видно — всё — целлофан! Поролон, понимаешь? А раньше были ребята!!! Хотя у нас был один маленький такой, щуплый. И если кто-то не знал, что он из нашего отряда, то подходили и спрашивали: «Это ваш, что ли?!». А он был наш! Он был хоть и маленький, зато очень хитрый. Просто природа ему силы не дала, зато что-то в башку вложила. Очень был хитрый! Щас тоже хитрых полно. Куда ни плюнь, всё в хитрого попадёшь. Но ваши хитрые всё себе-себе. Всё им мало. А наш был молодец! Причём все знали, что если он что-то делает, то делает для того, чтобы ему в первую очередь было хорошо, но на него никто не обижался. Почему? А потому, что он сделает себе хорошо, но при этом, собака, так сделает, что и тебе тоже хорошо. А когда тебе хорошо, чего обижаться? Правильно? Вот какие были люди. Но остальные ребята были настоящие богатыри. А один у нас был вообще… Огромный, здоровый, но при этом красивый. Не такой, как сейчас. Щас все такие (кривляясь) кра-си-вы-е. А наш был по-мужски красивый. То есть, если пройдёт, приятно посмотреть. А если приятно смотреть, это же значит — красивый человек, правильно? Правда, у него с речью что-то было. То есть так вот грамотно и серьёзно с ним, как со мной, не поговоришь.

Ю н о ш а. Понятно. (Усмехается.)

В е т е р а н. Да не понял ты. Его, может, в детстве напугали. Хотя нет, если человека пугают, он заикается. А он как-то говорил… Ну, как-то (изображает) «бу-бу-бу, бу-бу-бу…». Мы его так и звали — Бубнила. А он отзывался. Я встречаю его и говорю: «Привет, Бубнила». Тот: «Бу». Вот и поздоровались. Очень он был здоровый, но при этом был не дурак. Он был очень умный. Вот, например, тебе история такая про Бубнилу… Расположились мы однажды в лесу с отрядом. Разбили лагерь. Это так в нашей военной терминологии называется. Мы ничего не разбивали, мы лагерь разбили… Понимаешь?

Юноша в это время отвлёкся и нажимает кнопки на своём телефоне.

В е т е р а н. Э-э-э, ты что делаешь?

Ю н о ш а. А что?

В е т е р а н. Нормально?! Я с ним разговариваю, а он кнопки нажимает.

Ю н о ш а. Да я вас слушаю, чего вы?

В е т е р а н. Ты слушаешь, но не слышишь, по глазам же видно.

Ю н о ш а. Да слышу я!

В е т е р а н. Знаешь, дружок, если тебе неинтересно, так и скажи. У меня много дел, мне тут с тобой время терять неохота. Скажи: «Мне неинтересно». И всё, я пойму.

Ю н о ш а. Не-не, мне интересно.

В е т е р а н. На твоём месте я бы послушал. Таких историй тебе никто не расскажет.

Ю н о ш а (едва заметно усмехается). Это точно.

В е т е р а н. Так вот и послушай. Расположились мы в лесу, надо было отдохнуть. А мы располагались всегда просто, но красиво. У нас сразу костерок, шалашик из еловых веточек. Всё разложено аккуратно… А оружие всегда при себе. Ты запомни, оружие твоё всегда должно быть с тобой.

Ю н о ш а. Почему?

В е т е р а н. А ты сам подумай. Когда война кругом, что с собой нужно всегда иметь? Телефон? Нет! Оружие. Вот ты даже отойдёшь в кусты, приспичило тебе, а там, в кустах, враг. Что ты будешь, кнопки свои нажимать: «Алё-алё, тут враги!»? Когда война, нужно всегда оружие иметь при себе.

Ю н о ш а. Понятно.

В е т е р а н. Молодец! Так вот… расположились мы. Надо было быстренько перекусить. А у нас с этим всегда был полный порядок. Даже если ничего нету, мы всё равно найдём. Мы так были научены. В лесу — ни в лесу, всё равно не пропадём. А в лесу же благодать. Тут взял веточку, там — почечку, травинку, листик какой-нибудь, грибок. Да хоть шишку! Вот упала с ветки шишка. Такой, как ты, что сделает? Ногой её пнёт, а мы нет. У нас всё в дело. Витамины же! У нас в отряде один из всего мог всё приготовить. Так готовил! Однажды взял мох…

Ю н о ш а. Мох?!

В е т е р а н. Я тоже удивился. Говорю ему: «Это же мох, куда ты его?» А он говорит: «Подожди! Вот я сейчас приготовлю, ты попробуешь и тогда скажешь». Приготовил он. Я попробовал…

Ю н о ш а. Вкусно?

В е т е р а н. При чём здесь вкусно. Это тебе не конфета. Это мох. Это полезно! Потому что всё натуральное! Природное всё! Поэтому готовить легко и быстро. Ты вот запомни. Послушай меня и запомни. Вот пойдёшь куда-нибудь с компанией в ресторан, закажешь поесть. И если тебе будут готовить долго, когда еду принесут, скажи им: «Унесите! Это ненатуральное». Запомни… Так вот, быстренько мы еду приготовили, только присели поесть, как появляется командир: «Так, ребята, нужно выдвинуться вам в такое-то место». Ну, «выдвинуться» — это не значит подвинуться. Это у нас, у военных, означает пойти в определённое место. Место я тебе называть не буду, тебе не надо. Это военная тайна. А командир продолжает: «Немедленно надо выдвинуться в определённую точку, в определённое время. Встретить там соперника и уничтожить». Как ты понимаешь, приказ командира не обсуждается.

Ю н о ш а. Это я уже понимаю.

В е т е р а н. Поесть мы, конечно, не смогли, сразу вскочили, взяли с собой только… Что? Правильно! Оружие. И выдвинулись в определённое место. Но пришли раньше определённого времени, соперников ещё не было. Что делать? Надо осмотреться, место незнакомое. Туда-сюда посмотрели, видим, вдалеке домик. А домик — это что?

Ю н о ш а. Что?

В е т е р а н. Запомни, любой домик — это местное население. А с местным населением нужно что?

Ю н о ш а. Ну, говорите. Я не знаю.

В е т е р а н. С местным населением нужно аккуратно войти в контакт. Потому что они — местные, они тут живут. А ты пришёл, ты — неместный. Они могут много рассказать полезного. А могут и не рассказать. Надо войти в контакт, но аккуратно. Мы сразу кого послали?

Ю н о ш а. Кого?

В е т е р а н. Ну не Бубнилу же! У него же контакт-то не аккуратный, жёсткий у него контакт. Мы Хитрого послали. Почему? А потому что он — хитрый. Не знаю, как, но он с любым войдёт в контакт, легко. Он ушёл, вскоре возвращается, говорит: «Ребята, всё нормально, там только один дед…». Дед, понимаешь?

Ю н о ш а. Ну понимаю. Дедушка.

В е т е р а н (раздражённо). Нет, не дедушка! Дедушка — это который с бабушкой. А это дед. Один. Старый такой человек, а не дедушка. Я же тебе точные термины говорю!

Ю н о ш а. Ну хорошо, хорошо.

В е т е р а н. Не перебивай, вообще! Я важную историю рассказываю. Так вот, Хитрый говорит нам: «Там сидит дед, старый человек там сидит». Мы тоже туда пошли, тоже стали входить в контакт, мол, здрасьте, как здоровье, что у вас и как? А он говорит: «Да вот, сижу». А я ему: «Чего сидишь, дед?» А он: «Да вот, ногу вывихнул». А я: «А ты лечись», – говорю. А он: «Куда мне. Я тут один. Таблеток никаких нету. И сходить некому». А я ему: «Дед! Ты же старый человек, какие таблетки? Там же химия, там всё ненатуральное. Тут же вся аптека у тебя под рукой». Взял я подорожник, поплевал, приложил. Говорю ему: «Завтра перевязку сделаешь сам. Сам, потому что мы сейчас уйдём. У нас тут важное дело, про которое я тебе говорить не буду. Сам сделаешь перевязочку и будешь как новенький. Кстати, ты наших соперников тут не видел?» То есть, понимаешь, я в контакт уже вошёл, а значит, можно спрашивать о важных сведениях. Дед говорит: «Не видал». Тогда я ему: «Ну тогда мы пошли, если у тебя никаких просьб нету».

Дед подумал и говорит: «Ребята, есть у меня маленькая просьба, у меня тут кони…». Мы как услышали слово «кони»! В наше время коней-то уважали. Любили коней. А ты, наверное, и коня-то не видел живого.

Ю н о ш а. Видел я.

В е т е р а н. В цирке? Я ж тебе сказал, не перебивай меня. В наше время коней уважали. Мы ему сказали: «Дед, для коней что хочешь сделаем, показывай, где твои кони». А он говорит: «У меня кони на дальнем пастбище, потому что конюшню почистить не могу, нога болит, да и сил нет. Помогите, ребята, конюшню почистить». Мы говорим: «Хорошо, дед. Только ты уж нам накрой стол, а то мы тут на голодный желудок. Мы тебе быстренько поможем, а ты уж нас накорми». Он говорит: «Хорошо». Мы пошли к конюшне. Конюшня у него большая, огромная, можно сказать, конюшня. Ну, мы идём, а я чувствую, пахнет… Это нормально, в деревне должно пахнуть. Чем в деревне пахнет? Ну сеном, ну навозом… А тут пахнет только навозом. Сеном вообще не пахло. А навозом — очень сильно. Заглянули мы в конюшню… Смотрю я и вижу: кони здесь понаделали будь здоров! Тут быстро ничего не сделаешь. Тут нужно в три раза больше народа и три дня. Тогда я говорю: «Ну ты даёшь, дед! Тут надо три дня и в три раза больше народа, у нас времени нет, ты нам еду не готовь, мы пойдём». А он говорит: «А я вам тогда не буду еду готовить, если вы не будете работать». А я ему отвечаю: «Наоборот, дед, это мы тебе помогать не будем, поэтому нам не надо готовить». А он своё: «Тогда я вам не буду готовить, если вы не будете помогать». Я к нему подошёл и говорю ему: «Ты не понял, дед! Это мы тебе помогать не будем, поэтому не надо…». В общем, поссорились мы с этим дедом. Потом выдвинулись в нужное место. Как раз подошли соперники, мы с ними быстро разобрались и решили уже уходить, как, смотрю, вроде одного в нашем отряде не хватает. Посчитались, точно, одного не хватает. Посмотрели среди мёртвых — одни соперники. Сделали перекличку, не хватает Бубнилы. Нормально? Бубнилу потеряли. Стали его искать, смотрим, идёт. Идёт от дедова дома. Шагает широко. А за ним дед, едва поспевает. Я ему говорю: «Бубнила, ты где пропадал? Мы тут без тебя всё закончили». Он: «Бу-бу». Я говорю: «Понял. Пошли». А дед подбегает и говорит: «Ребята, пойдёмте ко мне, я там стол накрыл». А я ему: «Надоел ты, дед. Мы тебе помогать не будем». А он: «Да не надо уже. Пойдёмте, поешьте по-человечески». Нас долго уговаривать не надо, пошли. Посидели хорошо. Это мы умеем. А мне так интересно у деда спросить, что же произошло, чего это он к нам так поменялся. Да и запаха не стало, воздух такой свежий, сеном запахло. Думаю, пойду, посмотрю. Пошёл, заглянул в конюшню… А я очень люблю, когда порядок, когда чистота! А тут заглядываю в конюшню, а там знаешь что?

Ю н о ш а. Чистота?

В е т е р а н. Нет! Там чудо! Чудо, понимаешь? Это надо было видеть, сколько там добра было, а тут не просто чистота, а идеальная чистота. И кони вернулись. Я обалдел, но у деда спрашивать не стал. Поссорились мы с дедом. А знаешь, что случилось?

Ю н о ш а. Что?

В е т е р а н. Это я потом уже у других местных узнал. Оказывается, этому деду хромому помог один здоровый парень, который плохо разговаривает. Кто это, как ты думаешь?

Ю н о ш а. Кто?

В е т е р а н. Ну, Бубнила, конечно! Я, например, сразу догадался.

Ю н о ш а. А-а-а.

В е т е р а н. Не перебивай. Местные рассказали, что наш Бубнила остался, когда мы ушли, и деду помог. Там рядом речка протекала, он эту речку перегородил и всю воду в конюшню направил. Прогнал он эту речку через конюшню, русло разгородил — и всё. Водой всё добро смыло. Наш Хитрый до такого не додумался, а Бубнила додумался. Во какой человек! Умный! А ещё какой? Мы-то с дедом поссорились и ушли. А он-то видел, что человек старый и одинокий. Помог человеку. Добрый! А ещё скромный! Другой бы на его месте стал бы хвастаться: «Вы, мол, ушли, а я один тут остался, такое придумал…». Мог бы? Мог! А он ничего не сказал. Сел со всеми вместе, покушал. Сказал тихонечко: «Бу», мол, спасибо — и всё. Во какие люди были, таких сейчас нет, а раньше были.

Звучит музыка. Ветеран и Юноша погружаются в темноту. Занавес в глубине сцены открывается. Мы видим античную постройку, вдалеке море. Перед античной постройкой стоят Первый воин, Второй воин, Третий воин. Они медленно выходят вперёд. Одеты они в античные костюмы, при оружии.

Т р е т и й в о и н. Я боюсь, что меня неправильно поймут, но тем не менее я не могу больше молчать. Я должен сказать и скажу. Прошу вас, умоляю вас, услышьте меня! Так дальше продолжаться не может. Ситуация, в которой мы с вами оказались… Она патовая…

П е р в ы й в о и н. Какая?

Т р е т и й в о и н. Патовая. Это из шахмат. Шахматный термин. Значит безвыходная, безысходная.

П е р в ы й в о и н. А, понятно.

Т р е т и й в о и н. Тупиковая!

П е р в ы й в о и н. Я понял. Патовая.

Т р е т и й в о и н. Никто уже не помнит, по какой причине мы приплыли сюда и стоим под этими стенами. Каждый день мы теряем наших друзей и товарищей. Мы теряем лучших из нас. Так дальше продолжаться не может и не должно! Мне представляется, что у нас остался один-единственный выход, друзья мои… Мы должны попробовать начать договариваться.

П е р в ы й в о и н. Чего попробовать начать?

Т р е т и й в о и н. Попробовать вступить в мирный диалог.

П е р в ы й в о и н. Куда попробовать вступить?

Т р е т и й в о и н. Инициировать переговоры.

П е р в ы й в о и н. Чего сделать?

Т р е т и й в о и н. Иници… Ну то есть начать переговоры.

П е р в ы й в о и н. С кем?

Т р е т и й в о и н. Ну с кем, с кем?

П е р в ы й в о и н. Ну с кем вести переговоры?! С кем?!

Т р е т и й в о и н (делает жест в сторону зрительного зала). С ними, с кем ещё?

П е р в ы й в о и н. С кем, с ними? С врагами с нашими, что ли?!

Т р е т и й в о и н. Почему с врагами? Зачем так?

П е р в ы й в о и н. А с кем?

Т р е т и й в о и н. Ну-у-у… С соперниками… С оппозицией.

П е р в ы й в о и н. А, с оппозицией? То есть ты предлагаешь прекратить нашу военную операцию под названием «Осада» и начать неизвестно какую операцию: «Куда-то там вступить»?

Т р е т и й в о и н. Только не заводись, не горячись!

П е р в ы й в о и н. А я не горячусь! Я просто пытаюсь тебя понять. То есть ты предлагаешь забыть про наших павших друзей-товарищей, которые полегли под этими проклятыми стенами (делает жест в сторону зрительного зала). Забыть про наших раненых, про наших ветеранов, которые ждут нас с победой! Ты предлагаешь про это всё забыть и куда-то вступить? Да?!. Нет, дорогой мой! Только победа! Нам нужна победа! Окончательная и бесповоротная! И вот когда мы пройдём сквозь эти стены, зайдём в этот проклятый город, прошагаем по центральной улице… Когда поднимем на их площади наш флаг! А они на коленях перед нами, в грязи, с вытянутыми вверх руками… Когда они нам тихонечко скажут жалобными голосами: «Мы сдаёмся», – вот тогда мы можем начать с ними разговаривать. Мы им скажем: «Давайте, ползите, ползите». Вот какие могут быть переговоры! А когда они поползут в грязи, вот тогда мы скажем: «Оппозиция поползла».

Т р е т и й в о и н. Знаешь, о чём я думаю сейчас?

П е р в ы й в о и н. О чём?

Т р е т и й в о и н. Сколько же раз я слышал эти лозунги! Как же мне это надоело!

П е р в ы й в о и н. Чего ты слышал?

Т р е т и й в о и н. Да вот такие призывы: «Мы должны разрушить стены, поставить всех на колени, поднять наш флаг…».

П е р в ы й в о и н. Да, именно…

Т р е т и й в о и н. А зачем поднимать флаг, что это значит? Ты подумай! Это же просто тряпочка на палочке.

П е р в ы й в о и н. Ты как наш флаг сейчас назвал?!

Т р е т и й в о и н. Я тебе так скажу… Знаешь, что это такое, все эти флаги?

П е р в ы й в о и н. Ну скажи, что это.

Т р е т и й в о и н. Это — анахронизм!

П е р в ы й в о и н. Чего это такое?! Ещё раз повтори.

Т р е т и й в о и н. Это — старые заскорузлые символы, которые уже никого не вдохновляют, и все твои призывы — это анахронизм. Неужели ты не чувствуешь?

П е р в ы й в о и н. Я всё чувствую! Не вдохновляет, говоришь? А вот его вдохновляет. (Показывает на суровое лицо Второго воина.) Его вдохновляет! Символы, говоришь? Да, нам нужны символы, народу нашему нужны символы! Тряпочка на палочке, говоришь? А для народа это символ! Как тебе не стыдно такое говорить?! Это же наш народ! А народ — это наши матери, отцы, которые состарились, ожидая нас. Это наши жёны, дети, которые ждут нас годами. Это люди, которые обувают тебя, одевают, заботятся о тебе, любят тебя. Им нужны символы, а не этот твой… Слово-то какое нашёл, анна… хренизм…

Т р е т и й в о и н. Всё-всё, можешь дальше не продолжать, мне уже всё понятно. Оставайся со своими символами.

П е р в ы й в о и н. Символы ему наши не понравились, нормально вообще?!

Т р е т и й в о и н. Да я знал, что вы меня неправильно поймёте. Вот вы меня неправильно и поняли. Ты же все мои слова неадекватно понял, извратил и совершенно не пожелал меня услышать.

П е р в ы й в о и н. Ты так говоришь, что тебя и понимать-то не хочется. А я тебе скажу просто. Всем нам нужна победа, и заменить победу нечем. А тебе, как я понимаю, победа не нужна.

Т р е т и й в о и н. Ну зачем ты всё с ног на голову, я же не отказываюсь от победы. Ты просто не слышишь меня. Мне победа нужна точно так же, как и вам. Просто, может быть, существует какая-то иная победа, не такая, какую ты здесь сейчас изобразил. Победа без этих набивших оскомину символов. Не та, которую ждёт народ… И потом, откуда ты знаешь, что нужно народу? Нечего всё время пенять на народ.

В т о р о й в о и н (очень громко). Ты не трожь народ! Что ты сказал? Пинать народ? Не смей! Ты сам народ. Вот нас сюда народ послал… Мы тут стоим… На самом острие. А народ у нас за спиной, и мы стоим здесь и должны стоять.

Т р е т и й в о и н (отворачивается). Ну вот ещё один.

В т о р о й в о и н. Мы плоть от плоти, кровь от крови народа! А ты не юли! Ты объясни нам, чего ты добиваешься. Я хочу понять! Ты не думай, что ты тут самый умный, а мы тут дураки. Ты объясни. Это про какую такую другую победу ты тут толкуешь? То есть ты хочешь, чтобы мы пошли и с ними (делает жест в сторону зрителя) договорились, типа: «Ребята, что-то нам надоела эта осада, что-то устали мы торчать под вашими стенами. Давайте так. Мы пойдём домой, но типа мы не проиграли, а вы оставайтесь, но типа вы не победили». Так, что ли? Нет, дружок! У меня тут дед воевал, отец воевал, и я здесь воюю. У меня сын дома. Он уже высокий и здоровый парень. Он рос без меня. И вот, если мы сделаем, как ты предлагаешь, вернусь я домой, и что я им всем скажу? Сын у меня спросит: «Где ты, пап, столько лет был?», мне что ему сказать: «Да вот, сынок, сходил, поговорил. Разговор был серьёзный, заболтались там с одними людьми». А деду что мне сказать? Он нас спросит: «Как вы там, ребятки?» А мне что ему сказать: «Деда, всё очень хорошо. Мы там просто очень хорошо договорились». Нет, я такого им сказать не могу. Это то, что ты предлагаешь, – заскорузлый нахронизм. Слова-то какие подобрал! На-хронизм заскорузлый у него…

П е р в ы й в о и н (перебивает второго). Молодец! Это ты сейчас очень хорошо сказал! Я даже не ожидал от тебя, что ты можешь так говорить вообще. Сильно сказал. Молодец! А у тебя дед ещё жив?

В т о р о й в о и н. И бабушка.

П е р в ы й в о и н. Очень хорошо! Сын у тебя?

В т о р о й в о и н. И дочь.

П е р в ы й в о и н. Молодец! Ты здесь, а они там… Очень хорошо. Они тобой гордятся. (Поворачивается к Третьему.) И ты молодец. Но тебе надо отдохнуть. Понимаешь, ты, когда устаёшь, понервничаешь, ты такие слова говоришь, я с трудом понимаю. А он (показывает на Второго) вообще ничего не понимает.

Т р е т и й в о и н. Ну, может быть, я чрезмерно эмоционально и сумбурно выразился.

П е р в ы й в о и н. Ну вот видишь, опять начинается…

Т р е т и й в о и н. Я же пытаюсь найти выход из патовой… из безвыходного положения, а он… (показывает на Второго).

П е р в ы й в о и н. А что он?

Т р е т и й в о и н. А он грубо юродствует.

В т о р о й в о и н. Не понял, что он сказал? Чего, он сказал, я делаю?

П е р в ы й в о и н. Уродствуешь.

В т о р о й в о и н. Оп-па! Это я уродствую? А ты знаешь, что делаешь? Ты… ты… ты же червяка сомнения себе в голову запустил, он тебе уже весь твой мозг проел. У тебя уже одна труха, гниль в голове. И ты сейчас нас этим хочешь заразить? А этот червяк сомнения, он заразный. Но я тебе свои мозги в труху превратить не дам. Что ты всё крутишь, мутишь. Ты же всё какие-то хитрые лазейки ищешь и всё мутишь и крутишь, мутишь и крутишь. А они (показывает в сторону зрительного зала) как стояли против нас, так и стоят. И договариваться не собираются. Потому что у них тоже отцы и деды, которым они дали слово. И я своим дал. И у меня поэтому в мозгу нет никакого червяка, у меня там написано одно слово «надо!». Большими такими буквами написано.

Т р е т и й в о и н. А лучше было бы там, в так называемом твоём мозгу, написано слово «думать».

В т о р о й в о и н. Не ори на меня.

Т р е т и й в о и н. А ты руками не размахивай.

Оба кричат одновременно.

П е р в ы й в о и н. Всё-всё-всё! Замолчите! (Обращается ко второму. Громко.) Я тебе сказал, что ты молодец?!

В т о р о й в о и н. А чего он начинает…

П е р в ы й в о и н. Ты молодец! (Поворачивается к Третьему.) А тебе нужно срочно отдохнуть. Нам же не о чем спорить. Нам всем нужна победа. Но для этого нам нужна воля. Я вот верю в силу воли.

Т р е т и й в о и н. А я верю в силу мысли. Потому что умение мыслить отличает нас от животных и… от скотов.

В т о р о й в о и н. А верить надо в силу силы и слабость слабости. Потому что на войне по-другому не бывает…

Воины уходят. Звучит торжественная музыка.

На сцену выходит Икар. Он несёт части летательного аппарата и чемоданчик. Останавливается, кладёт детали летательного аппарата на сцену, достаёт из чемоданчика разные приборы и чертежи. При помощи приборов делает какие-то измерения. Бросает пёрышко, явно определяя направление ветра. Что-то записывает в блокнот. Потом по чертежам собирает летательный аппарат, надевает лётный шлем. Музыка становится тревожной, похожей на цирковую музыку во время исполнения смертельного номера. Икар разбегается, прыгает и падает. Летательный аппарат ломается. Икар снимает его с себя, возвращается к чертежам, карандашом делает какие-то поправки, что-то записывает в блокнот, подбирает сломанный летательный аппарат и уходит. Навстречу ему выходят Первый воин, Второй воин и Третий воин. Икар и Воины здороваются. Воины провожают Икара взглядом, переглядываются и усмехаются.

Воины выходят на самый передний край сцены. В руках у Первого воина копьё с белым флажком. В другой руке у него большой медный рупор. Они выстраиваются, поправляют на себе одежду. Какое-то время смотрят прямо перед собой, вглядываясь в темноту зрительного зала.

П е р в ы й в о и н (откашливается, поднимает рупор и кричит). Внимание! (Опускает рупор и спрашивает у Второго воина.) Нормально?

В т о р о й в о и н. Нормально.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Внимание! Я требую вашего внимания! Эй вы там, слушайте и не говорите потом, что вы нас не слышали.

В т о р о й в о и н (вполголоса). Очень хорошо.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Слушайте! Ваше положение…

В т о р о й в о и н (подсказывает). Катастрофическое!

П е р в ы й в о и н (в рупор). Кастрата… Контраса… Ваше положение кастра… Оно патовое! Если кто из вас не знает, это шахматный термин. Он значит… Плохое у вас положение!

В т о р о й в о и н (подсказывает). Безвыходное.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Во-во, безвыходное, тупиковое! Патовое! Поняли? (Небольшая пауза.) Все входы и выходы надёжно блокированы, то есть закрыты нашими доблестными силами, и мы думаем… Нет мы уверены, что вы… Должны осознать всю… Всю патовость своей ситуации… должны… (Обращается ко Второму.) Чего они должны?

В т о р о й в о и н. Ну как что? Мы же готовились. Они должны открыть ворота…

П е р в ы й в о и н. Да, точно! (В рупор.) Давайте, открывайте ворота, сложите оружие! Встаньте на колени и строго по одному ползите сдаваться на нашу милость! К нам ползите, на милость победителей… Нас. (Второму воину.) Правильно?

В т о р о й в о и н. Давай, не останавливайся. Нормально.

П е р в ы й в о и н (в рупор). И вот, когда вы выползете к нам, на нашу милость, тогда, возможно… Тогда, может быть, мы сможем гарантировать вам личную жизнь, а ещё жизнь вашим дальним и близким родственникам и даже детям! Вы понимаете?! Мы гарантируем вам жизнь! И кровь!.. Ой! Точнее, кров, еду и питьё. То есть мы не запретим вам есть и пить, если у вас будут еда и питьё, а также мы гарантируем сохранность частичного вашего… Точнее, частичную сохранность вашего личного имущества. Поняли? (Второму.) Не слышат, что ли? Вроде должны услышать.

В т о р о й в о и н. Слышат, слышат. Просто затаились. Давай продолжай, как мы договаривались.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Ну, мы понимаем, что такие вопросы так легко, с кондачка, не решаются. Мы не звери! Мы даём вам на обдумывание одну минуту времени. И после этой минуты мы ждём от вас соответствующего знака или сигнала, чтобы мы поняли, что вы поняли. Поняли?! Внимание! Раз, два, три. Время пошло.

Третий воин теребит Первого воина за плечо.

П е р в ы й в о и н. Чего?

Т р е т и й в о и н. Ну что, пойдём?

П е р в ы й в о и н. Куда?

Т р е т и й в о и н. Обратно пойдём. Сказали всё и пошли.

П е р в ы й в о и н. Куда мы пойдём? Мы им минуту дали. Теперь нужно ждать.

В т о р о й в о и н (Третьему). Ну что ты опять? Ты же хотел, чтобы мы договаривались, вот мы и пришли договариваться, а ты опять хочешь удрать? Что ты за человек? (Поворачивается к Первому.) Надо было им три минуты дать, а то, видишь, они за минуту не успели ничего решить.

П е р в ы й в о и н. Но я уже дал одну минуту. Она закончилась…

В т о р о й в о и н. Тогда давай, продолжай.

Третий воин медленно пятится назад и в сторону.

П е р в ы й в о и н. Ты куда это пошёл?

Т р е т и й в о и н. Да не хочу я здесь с вами стоять.

В т о р о й в о и н (хватает Третьего и подтаскивает его на прежнее место). Вместе пришли, вместе и уйдём.

Т р е т и й в о и н. Мы выглядим, как кретины.

П е р в ы й в о и н. Как кто? Это они такие. (Показывает в зрительный зал. Поднимает рупор и кричит.) Ага-а-а! Я вижу, вы не поняли всей…

В т о р о й в о и н. Катастрофичности…

П е р в ы й в о и н (Второму). Я не буду этого слова произносить. (В рупор.) Вы, наверное, в шахматы играть не умеете и не понимаете тупиковости ситуации. Ну ладно, я вам сейчас скажу, какое будущее вас ждёт. Вас, а также ваших родственников, близких детей и детей ваших близких, то есть вас всех. Так вот. Когда у вас кончится вся еда и вся вода и ваши дети будут пухнуть от голода и умолять вас о корочке хлеба… но никакой корочки не будет. И вот тогда вы всё поймёте. Тогда вы, конечно, откроете ворота, встанете на колени, выползете на милость победителям, нам, но мы вам ничего уже гарантировать не будем. Мы будем с вами говорить по-другому. (Поворачивается ко Второму воину.) А как мы по-другому будем с ними говорить?

В т о р о й в о и н. Совсем по-другому.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Совсем по-другому будем говорить! (Второму.) Как?

В т о р о й в о и н. Давай, продолжай, не останавливайся.

П е р в ы й в о и н. О-о-ох, как по-другому мы будем с вами говорить! Очень по-другому мы будем с вами говорить тогда! Поняли? Или не поняли… Но мы не звери… Мы прекрасно понимаем, что такие серьёзные вопросы с кондачка не решаются. Мы снова даём вам нашей милостью одну минуту подумать. И уж после этой минуты мы ждём от вас соответствующего для вашей кастрата… патовой ситуации знака… знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы нас поняли. Поняли?

В т о р о й в о и н. Почему ты опять дал одну минуту? Я же говорю, надо три давать.

Т р е т и й в о и н. Хотите, ждите минуту, хотите — пять, а я больше не могу. Я пошёл.

П е р в ы й в о и н. Подожди, постой.

Т р е т и й в о и н. Тогда ответь мне на один вопрос.

П е р в ы й в о и н. Да.

Т р е т и й в о и н. Прежде чем я уйду, скажи мне, только честно.

П е р в ы й в о и н. Ну, давай.

Т р е т и й в о и н. Ты искренне веришь, что тебе кто-то ответит?

П е р в ы й в о и н. Да, должны.

Т р е т и й в о и н. Тогда зачем ты так орёшь?

П е р в ы й в о и н (недоумённо и искренне). Потому что, если я не буду орать, они меня не услышат.

Т р е т и й в о и н. То есть тебе кажется, что, когда ты так орёшь, потеешь, пучишь глаза… Когда у тебя так надуваются жилы… Тебе кажется, что ты от этого становишься страшнее и мужественнее?

П е р в ы й в о и н. Да, кажется.

Т р е т и й в о и н. Так вот, это твоё глубокое заблуждение. Ты же сюда пришёл говорить о мире, и ты хочешь быть услышанным. Но, когда ты так орёшь, тебя никто не захочет слушать. Никто тебя не выслушает объективно. Нужно понять, что для того, чтобы быть услышанным, нужно искать консенсус.

П е р в ы й в о и н. Чего искать?

Т р е т и й в о и н. Консе… Ты должен искать путь к единому решению. А ты тут со своими безапелляционными заявлениями…

П е р в ы й в о и н. Что?!

Т р е т и й в о и н (отчаянно машет рукой). Если вы не чувствуете всю нелепость и безумие этой ситуации, то стойте здесь и продолжайте. А я не буду, я ухожу. А вы стойте здесь, как клоуны.

Третий воин уходит. Первый воин кричит ему вслед.

П е р в ы й в о и н. Э-э-э! Это кто клоуны?

Т р е т и й в о и н (издалека). Вы оба! Клоуны и ослы. Вот и стойте… (Уходит.)

П е р в ы й в о и н. Ах так! (Поднимает рупор и кричит.) Алё-о-о! Ну, я понял, что вы не поняли. Значит, для вас я клоун? Осёл я, да?! А вот это уже личное оскорбление. Запомните! Меня ещё мама в детстве учила: «Сынок, если тебя кто-то лично обидел, ты его найди, сынок, и лично его…». Ох, вы пожалеете, ох, вы будете стоять передо мной на коленях, а я вам припомню, как я тут стоял… Как осёл, как клоун. Ох, и пожалеете вы и все ваши родные дети…

Второй воин силой утаскивает Первого воина.

Занавес в глубине сцены закрывается. Свет меняется, освещённым остаётся только Юноша. Он встаёт, подходит к мачте с флагом. Говорит в зрительный зал.

Ю н о ш а. Бред какой-то. Я, конечно, может, чего-то не понимаю, но, по-моему, я попал. Вот нарвался на этого мужика. Он уже битый час прогоняет какую-то свою тему. Несёт чего-то такое, чего-то такое… Что раньше, мол, были такие люди, а теперь какие-то не такие. Типа раньше были все богатыри, и женщины были… Лучше… И всё говорит: «Раньше, раньше…». А что значит раньше? Ему что, сто лет, что ли? Когда это раньше?.. Но я из разговора понял, что он вроде человек военный или как-то с этим был связан. Потому что, как он говорит, раньше он часто ходил в лес по делам. Он, правда, не один ходил… Я не очень понял, что он мне рассказывал… Короче, был у них там один мужик здоровый, но дефектный. Куда-то они вместе пошли в лес. А там вроде в этом лесу жил дедушка. Этот дедушка, кажется, попросил мусор убрать за собой, или за ним, а они чего-то не стали это делать, поругались, нагрубили дедушке. И только этот здоровый с дефектом оказался вроде как добрый и дедушке помог. Мне что мужик этот рассказал… Там речка текла. Здоровый парень речку перегородил. И весь негатив смыло. Ну, он ещё много чего другого говорил, но я сомневаюсь, как может человек речку перегородить. А ещё я вот слушал его и думал: где-то я эту историю уже слышал, кто-то мне рассказывал, ну, про то, как здоровый мужик реку перегораживал. Врёт мне этот мужик. И почему это раньше были богатыри, а сейчас нету. У меня есть друзья спортсмены. А ещё у меня был одноклассник, так он вообще в водное поло играет. Очень здоровый! Ох, попал я, короче! Как от этого мужика отделаться, не знаю.

Юноша возвращается на место, садится на стул. Теперь освещены Ветеран и Юноша.

Ю н о ш а (Ветерану). Вы знаете, мне так понравилась ваша история!

В е т е р а н. Правда?

Ю н о ш а. Да, очень понравилась. Очень познавательная и полезная.

В е т е р а н. Молодец!

Ю н о ш а. Скажите, а у вас ещё есть что-нибудь такое, про то, что было раньше, про богатырей?

В е т е р а н. Есть! И много. Но я тебе вот что скажу. Людей много, и люди все разные. Раньше же не только были богатыри. Чудаков хватало. Но раньше какие были чудаки? Чудаковатые были чудаки. Сейчас тоже, скажешь, чудаки есть, но теперь-то чудак другой пошёл. Нынешний чудак тебе за просто так ничего не сделает. А вот раньше… Я знал одного! Про такого, знаешь, как говорят… Чудак-человек, говорят. Почему? А потому, что он был чудак, но человек. Познакомились мы с ним так… Расположились мы тогда с нашим отрядом в деревне, но оперативная обстановка так сложилась, что мы в этой деревне задержались. Разместились все по домам. Я у одной женщины поселился.

Ю н о ш а (усмехается).

В е т е р а н. Ну зачем ты? Чего ты хихикаешь? Она нормальная женщина была. Нормальная, но одинокая, это да. Одиноких вообще много. А когда война кругом, одиноких просто полно. Нормальная она, хорошая женщина. К тому же я же не постучался к ней, не сказал: «Здравствуйте, вы одинокая? Тогда я к вам». Нет! Я просто постучался и сказал: «Здравствуйте, я к вам».

Ю н о ш а. Понятно.

В е т е р а н. Да подожди ты. Ещё понимать нечего. Ты послушай… Разместились мы в деревне. А в деревне, знаешь ли, люди… В деревне… как тебе сказать… Ты вообще про деревню что-нибудь знаешь?

Ю н о ш а. Знаю. А чего там знать?

В е т е р а н. Да ничего ты про деревню не знаешь. Ты на руки свои посмотри. Ты вот во сколько вчера лёг, во сколько сегодня встал?

Ю н о ш а. Ну, это моё личное дело…

В е т е р а н (передразнивает). Личное дело!.. А в деревне нету личных дел. Там есть просто дело, там люди, как… Там солнце встало — и люди встали, солнце село — и люди… легли. Во как! Там, в деревне, либо спят, либо работают… потому что там люди деревенские… Люблю деревню! И люблю рано просыпаться. Помню, проснулся тогда рано. А хозяйка моя ещё раньше. И уже чего-то по хозяйству, по хозяйству. Я ей говорю: «Может, помочь чем?», а она говорит: «Нет-нет, отдыхайте». А завтрак уже на столе. Вот какая женщина! Я сел за стол, выпил молочка. В деревне же всё натуральное. И стал в окно смотреть, и даже не смотреть… а, как бы тебе сказать? Любоваться стал. А там красиво. Вот всё просто и красиво. Речка простая, лес простой. Просто и красиво! Деревенские-то уже этим не любуются, они там родились, они привыкли. Они уже на всю эту красоту внимания не обращают, для них это нормально. А для меня красиво. А у неё ещё из окна такую гору было видно… холм такой высокий. Холм себе и холм, ничего особенного, но недолго полюбоваться на него было можно.

Ю н о ш а. Большой?

В е т е р а н. Высокий! Холм или гора — они не большие, они высокие или невысокие. Ты не перебивай! А вот камень возле этого холма лежал большой. Очень большой камень! Холм этот, то есть гора, был высокий, а камень большой. Необычный камень, почти круглый. Я поэтому на него внимание и обратил. Сижу, завтракаю, любуюсь… Вдруг смотрю, по тропиночке к горе идёт мужик. А я, когда кто-то идёт, я всегда начеку. Особенно в деревне. Потому что там все люди-то деревенские. Там всегда надо быть начеку. Так вот, шёл, шёл этот мужик по тропинке, подошёл к камню и остановился. Постоял и вдруг начал этот камень толкать, то есть катить. И не куда-нибудь в сторону, к речке или в лес, а прямо в гору. А камень-то здоровый. А он, этот мужик, один. И видно по нему, что не особенно-то он богатырь. Но такой, жилистый. И толкает он этот камень. Толкает, толкает… Я увлёкся, засмотрелся, а он до середины горы его уже дотолкал, я даже подумал: «Во молодец какой!» И только я так подумал, как этот мужик то ли споткнулся, то ли камень у него вывернулся, короче, не удержал он камень, покатился этот камень вниз, и на место. А мужик постоял, покурил и пошёл откуда пришёл. Я подумал про себя, мол, мало ли. Я же не местный, может, чего-то не знаю, традиции, может, какие-то у них тут. А на следующее утро так же сижу, любуюсь, смотрю, опять этот мужик и опять к этому камню. Один. И опять начал этот камень толкать. Я посмотрел немного, подумал, может, помочь ему. А что, думаю, помогу мужику. Только я стал привставать, у него камень — раз, и вниз, а мужик покурил — и восвояси. А я свою спрашиваю, хозяйку, в смысле. Спрашиваю: «Ты не знаешь…», а мы уже с ней на «ты» были. «Ты не знаешь, тут мужик вот камень толкает? Что за человек?» А она мне, мол, даже не обращай внимания. Это, говорит, чудак наш местный. Как у него появляется свободное время — он идёт и толкает. В дождь, в снег… Зимой, весной, осенью, в другие времена года, идёт, говорит, и толкает. А я спрашиваю: «И чего?» А она, мол, пока не затолкал. Уже много лет вот так, а камень всё на месте. От него, говорит, уже жена ушла, детей забрала, к родственникам уехала, а он всё толкает.

Ю н о ш а. Дурак какой-то.

В е т е р а н. Кто?

Ю н о ш а. Да мужик этот.

В е т е р а н. Да не дурак он! Не дурак! Он чудак, ты дослушай, тогда поймёшь… Мы как-то, в общем… Как-то мы с моими боевыми товарищами собрались у меня… Ну, там, где я остановился. Моя накрыла стол, я ребят позвал. Сели, нормально посидели, закусили, выпили. Я свою меру знаю. Но в деревне пьётся по-другому. У них там, не знаю, воздух, что ли, другой какой-то, да ещё под деревенскую закуску… Короче, выпили мы сильно. Чего греха таить, перебрали. И начали мы между собой… ну, как бы это сказать…

Ю н о ш а. Драться?

В е т е р а н. Да не драться! Мы же боевые товарищи, если бы мы начали драться, мы бы начали с деревенских… Нет, так, между собой, шуткой, шутя. Правда, шутки у нас быстро закончились… (Короткая пауза.) Но друзьями мы всё-таки остались. Ты не перебивай меня! А моя хозяйка, как увидела, что мы перебрали, за мебель испугалась и всех нас вон из дому. Давайте-ка, говорит, ребятки, на воздух. Давайте, давайте, давайте! Хорошая женщина. Ну, и мы на воздух-то вышли, а силу-то девать-то некуда, силы-то и так много, да ещё пьяные. Увидели мы этот камень и друг друга начали подначивать, мол, «слабо». Ну, дураки, понимаешь. Вот это называется дураки, а не чудаки. Пьяные дураки. Ну и что? Всей гурьбой мы камень махом на эту гору закатили. А потом мы за это выпили ещё. Это уже мы зря сделали, потому что дальше я ничего не помню. Только помню, просыпаюсь, а голова… Она даже не болит, она гудит, как колокол. И кажется, голова такая большая и болит везде… Если с тобой такое случится, ты запомни: голову надо лечить, сразу. Это надо! Ты себе сразу, с утра налей. Да! Выпить будет трудно, но голову-то лечить надо. Ты себе налей… правда, если у тебя есть свободное время. Неделя или хотя бы дня четыре свободного времени, если есть — наливай. А у меня-то свободного времени не было, война! В любую секунду может что угодно случиться. Ну, на случай, если нет свободного времени, есть другой способ, особенно если ты в деревне. Ты пойди к колодцу. Набери водички колодезной студёной ведро, отпей сначала немножко или много, как хочешь. А потом всё остальное на себя вылей… И постой. Тебя ветерком обдует. Природа, она тебе всегда укажет, где твоё место, и тебя на это место поставит, запомни! И вот так стою я на месте уже, ветерок меня обдувает. Уже легче. Но боковым зрением вижу… А у меня боковое зрение очень развито, на войне без бокового зрения нельзя. Так вот, вижу я, идёт этот местный чудак к тому месту, где лежал его камень. Думаю, сейчас будет камень свой искать. А он, действительно, дошёл, огляделся по сторонам, понять ничего не может. А я-то хоть и уже обветренный, но ещё дурной. Подхожу к нему и говорю: «Молодец, закатил-таки, поздравляю». А он посмотрел на меня, осмотрел с головы до ног, молча развернулся и ушёл. Обиделся.

Ю н о ш а. А на что тут обижаться? Вы же ему помогли.

В е т е р а н. Да ты послушай сначала. Он же местный, его так просто не поймёшь. Но я чувствую, что обиделся человек. А я, когда вот такая обида возникает, мне всегда тяжело. Кое-как до вечера дотерпел, собрал ребят и говорю: «Обидели мы человека, неудобно, пойдёмте к нему сходим, поговорим». Взяли мы с собой выпить, закусить и пошли к нему. А у него домишечко на отшибе стоит. Мы пришли, постучались, всё честь по чести, мол, здравствуйте. И, должен тебе сказать, он нормальный мужик оказался. Дома у него бедненько, но порядок. Мужчина одинокий, но себя соблюдает. Усадил нас, тоже какую-то закуску достал. Посидели мы, выпили, поговорили. Ещё выпили. А он не отказывается, не пропускает. Нормальный мужик! Я тогда его в сторонку отвёл и говорю ему: «Ну чего ты обиделся? Не обижайся». А он говорит: «Да ладно, забудь уже. Проехали». А я ему: «Да я же вижу, что ты обиделся. Давай мы этот камень обратно скатим, и толкай его себе на здоровье». А он подумал и говорит: «Да нет, не надо. Теперь уже не то». А я ему: «Чего не то-то? Гора та же, камень тот же, ты тот же. Сейчас пойдём и вернём твой камень на место». А он остановил меня, взял за плечо, грустно посмотрел в глаза и говорит: «Теперь, – говорит, – уже не то». В общем, смысл такой: жизнь мы этому мужику поломали, понимаешь. Дай закурить.

Ю н о ш а. Так я же не курю.

В е т е р а н. Это ты молодец!.. До сих пор на душе камень. Вспоминаю каждый раз — и прям камень на душе. Мы-то спьяну… А он говорит: «Уже не то». Видишь, какой человек. Упорный! Один камень толкал, всегда один. Гордый! Другой бы на его месте стал бы кричать: «Куда вы мой камень? Как вы смели? Кто вы такие?» Мог бы так сказать? Мог! А он молча развернулся и ушёл. Вот какой человек, хоть и чудак. К чему я тебе эту историю рассказал? Аккуратнее надо быть с людьми.

Свет с Ветерана и Юноши уходит. Из-за занавеса в глубине сцены появляется Второй воин. Второй воин подходит к мачте с флагом. Свет только на него. У него в руке листок бумаги, он дописывает что-то на нём, а потом читает вслух.

В т о р о й в о и н. Здравствуй, дорогая моя. Здравствуй, любимая моя! Как давно я вам не писал, не сообщал, что жив и здоров. Прости, были на то военные причины. Обнимаю вас крепко, целую. Теперь вот могу наконец-то написать, что я жив и здоров. И всё хорошо. Были военные причины, про которые я писать не буду. Была передислокация, что значит — переезд. Переезд, как ты знаешь, дело непростое, даже когда с квартиры на квартиру. А у нас всё было намного труднее, нужно было всё собрать, перевезти, разобрать. Но теперь уже всё позади, хотя было трудно, потому что дело серьёзное, и времени писать не было. А теперь есть, и пишу, потому что всё хорошо. Но пишу неспроста. Произошло очень странное событие, но об этом позже. Сразу хочу сообщить, что, во-первых, я вас обнимаю крепко, всех вас целую и люблю. Потому что я по вам соскучился очень. Соскучился потому, что очень трудно было в последнее время, а теперь лучше, теперь мы стоим у моря, можно купаться хоть каждый день. Что ты видела в жизни? У нас-то там только речушка, да и та по колено, а здесь море. Мне нравится. В речке вода пресная, а тут солёная, пить нельзя, а купаться очень приятно. Но приснился мне странный сон. Вот поэтому хочу тебе написать. Снится мне, что небо ясное-ясное. И вдруг появляются три тучи. Представляешь, в небе три тучи, а остальное небо ясное. И плывут по небу эти тучи ко мне. (Появляется Богиня, тянет за верёвочку, и над головой Второго воина появляются три тучи. Второй воин продолжает.) Я смотрю на эти тучи, думаю, сейчас дождь пойдёт, и вдруг из одной тучи — молния, ба-бах! (Богиня дёргает за верёвочку, из одной тучи падает молния. Рядом со Вторым воином. Гремит гром. Второй воин продолжает.) Я думаю, ничего себе. А тут из второй тучи молния ба-бах! И опять рядом! (Богиня опять что-то дёргает, и из другой тучи падает молния. Гремит гром. Второй воин продолжает.) Ну, думаю, третья точно в меня, зажмурился, а тучи как летели, так и улетели. Проснулся я тогда весь в поту и думаю: это знак. Но вот какой знак? Мне кажется, хороший. И мне кажется, что скоро мы будем вместе. Вот вернусь домой и порядок дома наведу. Вот, ты пишешь, что сын растёт хороший, но хулиганит. Я приеду и порядок наведу, а ты его не ругай, он же пацан, пусть растёт пацаном. А если станет выпивать или курить, так ты ему скажи, что отец приедет и просто убьёт, но сама не ругай, ты же знаешь, что это — бесполезно. Он же весь в меня, ты же у меня умная. А я приеду и сразу порядок наведу, так сыну и скажи. И к деду его приводи почаще. Дед его плохому не научит. А если мы уже упустили его воспитание, то… всё равно приеду и разберусь. А дочку от себя не отпускай, за дочкой присматривай. За девочками нужен глаз да глаз. Так я думаю. И вот ещё. Это очень важно. Маме своей скажи!.. Скажи своей… маме! Ты объясни ей! Что деньги я высылаю. Высылаю сколько могу и когда могу. Пусть она… Не волнуется пусть… твоя мама! Передай ей… поклон и большой привет от меня. И скажи, что я шлю деньги, когда есть такая возможность. Я же здесь не на курорте. Скажи маме… своей, что… вспоминаю про неё и что у меня всё хорошо, только скучаю очень сильно и люблю вас, мои дорогие! А ты за меня не волнуйся, потому что мы здесь все товарищи, друзья, и все как один человек. Правда, есть у нас один, который сомневается и всё крутит-мутит. Всё чего-то юлит. Но он тоже наш товарищ. Он бы твоей маме понравился… Но ты не волнуйся. Люблю тебя, заканчиваю, больше нет времени писать. Держись там без меня, ждите меня!

Второй воин идёт к занавесу и почти скрывается, но только разворачивается и бегом возвращается обратно. И уже без бумажки говорит.

В т о р о й в о и н. Ой, забыл! Самое главное забыл… Пасскриптум. Вот что я хотел сказать: я знаю, что ты очень волнуешься. Переживаешь, не находишь себе места. Зря это. Не надо, пожалуйста, я прошу тебя. Я знаю, что тебе тяжело, а ты просто не волнуйся. Надо потерпеть. Потерпи. У нас, я не помню кто, но какой-то мужик очень грамотно и складно сказал. Щас вспомню: «Надо только выучиться ждать. Надо быть спокойным и упрямым, чтобы иногда получить… от жизни… Короче, жизнь всегда подскажет, и всегда жизнь выведет куда надо. Главное, идти и не сворачивать, а жизнь тебе пришлёт всё как положено». Вот так сказал один мужик. Так что ты крепись, держись и не думай о плохом. Хотя мы тут всегда рядом со смертью. И приходится убивать. И, как это ни странно, но, чем больше я убью, тем быстрее приду к тебе. Потому что на войне… жизнь и смерть…понимаешь… это такой закон… А ты меня жди, пока мы с тобой живы (путается, нервничает, волнуется), пока мы можем друг друга обнять… пока мы думаем друг о друге. Мне так плохо без тебя… А тут война… Тут такой закон. (Машет рукой.) Ну ладно, потом объясню. Что-то я запутался… да и в бой пора.

Звучит горн. Из-за занавеса появляются Первый и Третий воины. Зовут Второго воина. Второй складывает письмо, укладывает его в конверт. К нему подходит Богиня, забирает письмо и уносит его. Звучит тревожная музыка. Второй воин идёт к Первому воину и Третьему воину. Они скрываются за занавесом. Слышны звуки битвы. За занавесом мечутся тени. Богиня вновь появляется. В поднятых над головой руках у неё стрела. Она торжественно несёт её и уносит за занавес, туда, где идёт битва. Вдруг музыка резко стихает. Из-за занавеса на сцену выходит Второй воин, у него в руке та самая стрела. Он удивлённо смотрит на неё и стоит, беспомощно оглядываясь по сторонам. Из-за занавеса показываются Первый и Третий воины. Они печально смотрят на Второго воина, снимают головные уборы и печально уходят. На сцене появляется Икар со своим летательным аппаратом. Он подходит ко Второму воину, хочет поздороваться, но видит стрелу и снимает с головы лётный шлем. Второй пожимает плечами и уходит туда, куда ушла Богиня. Икар раскладывает свой отремонтированный и сильно усовершенствованный летательный аппарат, проделывает более сложные, чем в предыдущий раз, приготовления. Звучит тревожная и напряжённая музыка, Икар делает попытку взлететь и сильно падает. Хромая, собирает летательный аппарат, комкает, рвёт чертежи и уходит. Занавес раздвигается, на сцену выходят Первый и Третий воины. Они выходят на передний край сцены. У Первого воина в руках медный рупор и копьё с белым флажком.

Т р е т и й в о и н (Первому воину вполголоса). Ну, давай! Всё как мы учили, как готовились. Не волнуйся.

П е р в ы й в о и н. Ну ты же рядом?

Т р е т и й в о и н. Да, рядом. А что?

П е р в ы й в о и н. Так давай ты. (Протягивает Третьему воину руку.)

Т р е т и й в о и н. Нет уж. Ты в прошлый раз орал, ты уж и продолжай.

П е р в ы й в о и н. Я могу напутать. Я как-то не готов.

Т р е т и й в о и н. Я рядом, я подскажу. Ну давай, не тяни.

П е р в ы й в о и н. Ну хорошо. (Откашливается.)

Третий воин достаёт из ножен меч, показывает его зрительному залу и кладёт на сцену у своих ног.

П е р в ы й в о и н. Э-э, ты чего это делаешь? Чего это ты творишь?

Т р е т и й в о и н. Любые переговоры должны начинаться со знака дружбы и миролюбия. Это же нормально! Повернись вперёд и улыбнись.

П е р в ы й в о и н. Это нормально?

Т р е т и й в о и н. Улыбаться — это нормально. В этом есть достоинство и благородство.

П е р в ы й в о и н. То есть ты хочешь сказать, что люди посмотрят на нас, как мы тут стоим вдвоём и улыбаемся… посмотрят и подумают: «Это нормально». Так, что ли?

Т р е т и й в о и н. Да.

П е р в ы й в о и н. То есть мы сейчас не как клоуны?

Т р е т и й в о и н. Нет.

П е р в ы й в о и н. Хорошо! С чего начинаем?

Т р е т и й в о и н. Здравствуйте.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Здравствуйте, это снова мы. Внимание! Мы требуем вашего внимания! Слушайте и не говорите потом…

Т р е т и й в о и н (всё это время дёргает Первого воина за одежду, перебивает). Да не нужно было всего этого городить. Нужно было сказать просто: «Здравствуйте!»

П е р в ы й в о и н (в рупор). Просто здравствуйте!

Т р е т и й в о и н (Подсказывает). Послушайте нас. Мы просим просто нас послушать. Пожалуйста, послушайте.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Послушайте, пожалуйста, нас! А то что-то вчера вы нас слушать не хотели. Но мы не будем про вчерашнее вспоминать, потому что кто старое помянет…

Т р е т и й в о и н. Да не торопись ты…

П е р в ы й в о и н. Я понял.

Т р е т и й в о и н (подсказывает). Скажи спокойно и нормально: «Мы пришли с миром».

П е р в ы й в о и н (в рупор). Мы пришли с миром! И это нормально!

Т р е т и й в о и н (подсказывает). Мы готовы забыть все взаимные обиды, которые нанесли друг другу.

П е р в ы й в о и н (в рупор). Мы готовы забыть взаимные обиды, которые вы нам нанесли! Мы готовы, и это нормально!

Т р е т и й в о и н (перебивает). Ну что ты?! Ты же опять всё напутал.

П е р в ы й в о и н. Ничего я не напутал, это ты меня всё время путаешь. Если не нравится, то давай сам.

Т р е т и й в о и н. Нет-нет, давай ты, но только предельно внимательно… Скажи так: «Мы надеемся на то, что толерантность, с которой мы…»

П е р в ы й в о и н (перебивает). На что… на чего мы надеемся?

Т р е т и й в о и н. На толерантность! На толерантность, пойми, это же нормально.

П е р в ы й в о и н. Толерантность?

Т р е т и й в о и н. Да, правильно, у тебя получилось, давай!

П е р в ы й в о и н (в рупор). А мы ещё и на толерантность надеемся! И это нормально! Если кто-то из вас не знает, это шахматный термин, то есть тупиковость, безвыходность. И мы на неё надеемся. И мы ждём, что вы осознаете свою эту тупиковую толерантность, потому что это нормально. Вы поймите, мы не звери! И мы даём вам одну минуту на то, чтобы вы… поняли… всю толерантность и подали нам соответствующий знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы поняли.

Пока Первый воин говорил, Третий воин пытался его прервать.

Т р е т и й в о и н. Ну что ты городишь, что ты творишь?

П е р в ы й в о и н. Ну не могу я по-другому, не нравится, говори с ними сам.

Т р е т и й в о и н. Ты пойми, что после того, что ты вчера наговорил и сегодня уже успел, это должен сделать только ты. Если ты это сделаешь, это будет самым большим, а может быть, даже единственным твоим подвигом за всю эту осаду. Понимаешь?

П е р в ы й в о и н. А что я не то сказал?

Т р е т и й в о и н. Ну зачем ты давал эту минуту? Они вчера её не взяли и сегодня не возьмут, давай ты хоть целый час…

П е р в ы й в о и н. Почему?

Т р е т и й в о и н. А ты не понимаешь? Ты действительно не понимаешь?.. Да ты пойми! Кто ты такой, чтобы давать или отбирать время?!

П е р в ы й в о и н. А минута-то прошла, а они опять молчат. Как с ними можно разговаривать?!

Т р е т и й в о и н. Ладно, сейчас повернись к ним, улыбнись и повторяй за мной слово в слово. Только, пожалуйста, не ори, а громко скажи, понял?

П е р в ы й в о и н. Давай.

Т р е т и й в о и н. Значит, скажи им спокойно, с улыбкой: «Мы придём завтра, в это же самое время, и надеемся, что вы подумаете, здравый смысл возобладает, и вы примете непростое, но единственно правильное решение. Потому что это нормально! Это нормально — вступить в диалог, потому что мы люди, а люди всегда могут найти общий язык. Потому что это — нормально.

П е р в ы й в о и н (поднимает рупор и громко говорит). Мы ещё и завтра придём! В это самое время. (Неожиданно переходит на крик.) Это же нормально, ходить к вам сюда каждый день. Мы придём и подождём, когда вы наконец поймёте… Ну что же вы за люди-то такие? Вы нас, что, не слышите?! Это же нор-маль-но — открыть ворота! Поднять руки! Встать на колени! Это же нормально! И никаких обид, но если я кого-то лично обидел, я подойду и лично извинюсь, только ворота откройте.

Всё это время Третий воин пытается его перебить и увести со сцены.

Т р е т и й в о и н. Пойдём отсюда.

П е р в ы й в о и н (вырывается, выбегает опять на край сцены и кричит в рупор). Вы запомните меня, запомните моё лицо. Вы будете стоять на коленях, а я лично к каждому подойду… Я припомню, как я стоял здесь, как клоун, и улыбался. Я вам припомню. И лично, лично… перед каждым извинюсь. Мне мама в детстве говорила: «Если тебя, сынок, кто-то лично обидел, ты его найди и лично извинись».

Третий воин с силой утаскивает Первого воина. Первый воин продолжает выкрикивать уже не в рупор. Потом Третий воин возвращается на сцену, поднимает свой меч, делает извиняющееся лицо, виновато улыбается и уходит. Занавес закрывается. Свет падает только на Ветерана. Ветеран выходит к мачте.

В е т е р а н. Как же курить-то хочется. Я когда понервничаю, я всегда курить хочу… Ничего не понимаю. Я же этому мальчишке, этому пацану свои лучшие истории рассказал. Ему такого никто не расскажет. Никто! Да и откуда?! Он же просто, как пробка, тупой. Ему бы послушать, а он сидит, смотрит на меня своими глазами, как пуговицами стеклянными. Я же вижу, что ему неинтересно, я же вижу, что он каждую секунду норовит удрать или на своём телефоне кнопки вот эти понажимать. Он же не знает, не видел, не нюхал ни черта. Ему меня послушать полезно, а он… Мы такими не были. Я точно таким не был! Хотя отец мой тоже говорил, что они такими не были. Это что же получается, что с каждым разом всё хуже и хуже?! Куда же мы катимся-то?! За что же мы воевали?.. Да и я тоже хорош, обычно больше пятнадцати минут с людьми не разговариваю, и сам же вижу, что ему ничего не надо, так ведь нет, что-то ему доказываю, ручонками размахиваю. Ничего не понимаю… Покурить бы.

Возвращается на место, садится. Свет с него уходит, занавес открывается. На сцене Третий воин. Он сидит и сам с собой отрешённо рассуждает.

Т р е т и й в о и н. Вот, я думаю о времени… Время! Вот сколько его? Много его или мало? Понятно, что это вопрос риторический, в данной обстановке неуместный и ответа на него нет. Но всё-таки много его или мало?.. Сейчас вы поймёте, о чём я всё время думаю. Вот смотрите, вот земля. (Показывает на сцену.) Вот я сижу на земле. Небо надо мной, облака вот эти. (Показывает на висящие на верёвочках фанерные облака.) Солнце светит. (Показывает на флажок с нарисованным солнцем.) Море там за спиной шумит, и всё это такое живое, настоящее. До всего можно дотронуться, почувствовать. Но когда возникает ощущение времени, появляется само время… со всем этим живым, настоящим, сразу происходят какие-то метаморфозы. Сразу всё это становится каким-то зыбким, неуловимым. Подождите, сейчас я объясню, о чём я думаю. Вот вы поймите, я же знаю, что есть год, есть месяц, есть день, есть час, есть минута, есть секунда. И эти секунды нужно считать так: один и, два и, три и, четыре и… Вот это «и» — это же интервал между секундами, а этому интервалу нет названия. Как его почувствовать, ощутить. А уже внутри этого «и» есть свои, ещё меньшие «и», а у каждого ещё меньшего «и» есть своё собственное, ещё меньшее «и». Понимаете, о чём я? Как уловить самое маленькое «и»? И с точки зрения этого самого маленького «и», что такое время? Как вот это маленькое «и» видит минуту, день, год?

Пока Третий воин говорит, на сцену выходит Первый воин, которого Третий не замечает. Первый воин стоит, опершись на копьё, и слушает то, что говорит Третий воин.

Т р е т и й в о и н. И как это ни странно, но даже в такой трудной обстановке я всё время об этом думаю. Смотрю на всё это вокруг себя и…

На этих словах Третий воин обводит взглядом всё вокруг себя и видит Первого.

П е р в ы й в о и н. Привет.

Т р е т и й в о и н. Привет.

П е р в ы й в о и н. Ты себя нормально чувствуешь, не заболел?

Т р е т и й в о и н. Нормально.

П е р в ы й в о и н. Поговорить с тобой можно?

Т р е т и й в о и н. Можно, почему нельзя? Правда, у меня сейчас другое настроение, но поговорить можно.

П е р в ы й в о и н. Ты уверен, что с тобой можно нормально разговаривать?

Т р е т и й в о и н (пожимает плечами). Да, конечно!

П е р в ы й в о и н. Тогда давай поговорим. Только, пожалуйста, без вот этих твоих «и-и-и». Можно?

Т р е т и й в о и н. Можно.

П е р в ы й в о и н. Хорошо. Тогда слушай. У нас тут, как выясняется, есть проблема. Ребята волнуются. Они там сидят и волнуются. Послали меня с тобой поговорить…

Т р е т и й в о и н. А что за проблема?

П е р в ы й в о и н. Проблема большая. Потому что ребята волнуются, и они, кстати, здесь совсем недалеко сидят. Ты же знаешь наших ребят. Они волнуются…

Т р е т и й в о и н. Так в чём проблема-то?

П е р в ы й в о и н. Проблема в тебе. Даже не знаю, как сказать, но ребята что-то разволновались.

Т р е т и й в о и н. Ну-ну! Говори, что за проблема?

П е р в ы й в о и н. Проблема?.. Только у меня к тебе просьба. Просьба уже от меня. Давай я тебе эту проблему назову, а ты ответь нормально, без всех твоих вот этих сложностей, без всех твоих вот этих «и-и-и». Пожалуйста, скажи понятно, чтоб я понял, что это — проблема или не проблема. А то, ты пойми… Поверь, ребята очень волнуются.

Т р е т и й в о и н. Так, соль проблемы-то в чём?

П е р в ы й в о и н. Соль проблемы?.. А правда ли, интересуются ребята, и при этом очень волнуются… правда ли, что тебя можно убить только…

Т р е т и й в о и н. Только в пятку?

П е р в ы й в о и н. Ну вот видишь!

Т р е т и й в о и н. Ну!

П е р в ы й в о и н. Чего?

Т р е т и й в о и н. В чём проблема-то?

П е р в ы й в о и н. В чём проблема? Может, для тебя это не проблема, а для ребят проблема. Сам посуди, вот мы все вместе идём в бой, и ты с нами. И всех могут убить куда угодно, а тебя только в пятку — разве это не проблема? Ребята волнуются! Они говорят, иди, спроси его, как он вообще…

Т р е т и й в о и н. А, понял! Я ребят понял и тебя понял. И кто о чём спросить хочет, понял. Так вот, слушай, я об этом не думаю, вот и всё.

П е р в ы й в о и н. И всё?

Т р е т и й в о и н. И всё.

П е р в ы й в о и н. Недолгий разговор получился.

Т р е т и й в о и н. Да, такой вот разговор.

П е р в ы й в о и н. Проблема большая, а разговор короткий. Он не думает, и всё. Ребята волнуются, а он не думает. Нормально! Твои друзья волнуются, а он не думает. Пойду, скажу ребятам.

Т р е т и й в о и н. Подожди, подожди… Ну что ты сразу «ребята, ребята».

П е р в ы й в о и н. А что? Я так и скажу, как ты сказал.

Т р е т и й в о и н. Да подожди ты, это не так просто. Не то чтобы я совсем об этом не думаю, просто, понимаешь, то, о чём ты спрашиваешь… это…

П е р в ы й в о и н. Ну?

Т р е т и й в о и н. Об этом так просто не говорят, вслух. Об этом нельзя говорить. Но раз ты спросил, я попробую тебе ответить. Попробую объяснить.

П е р в ы й в о и н. Ну давай!

Т р е т и й в о и н. Раз ребятам интересно…

П е р в ы й в о и н. И ещё как! Волнуются очень.

Т р е т и й в о и н (усмехается). Понимаешь, то, о чём ты спрашиваешь, это вещь… Она изотерическая.

П е р в ы й в о и н. Ещё разочек скажи.

Т р е т и й в о и н. Она… она мне не принадлежит.

П е р в ы й в о и н. Изотерическая?

Т р е т и й в о и н (радостно). Да-да, да! Изотерическая, ты понял?

П е р в ы й в о и н. Конечно! Теперь есть что сказать ребятам. Они меня, когда посылали к тебе, говорили: «Ты спроси у него, не изотерическое ли это? А то что-то мы волнуемся». Так что я сейчас пойду им скажу: «Ребята, не волнуйтесь, это изотерическое, и это нормально». Пойду скажу ребятам, пусть успокоятся.

Т р е т и й в о и н (останавливает Первого воина). Нет, не надо так ребятам говорить, зачем ты передёргиваешь, не надо ребятам про изотерическое.

П е р в ы й в о и н. А как?

Т р е т и й в о и н. Сейчас я тебе объясню, проще объясню… Понимаешь, то, о чём ты спрашиваешь, это не прикладное, этим воспользоваться нельзя!

П е р в ы й в о и н. Хорошо, что ребята тебя сейчас не слышат. За кого ты меня… За кого ты нас принимаешь? Не прикладное? (Смеётся.) Ну что ты такое говоришь?! Была бы у меня такая пятка! Я бы сделал бы себе железный ботинок, и тогда мне ни ты, ни ребята — никто не нужен. Я один бы со всеми тогда справился. Я один бы всё сделал. А ты говоришь, неприкладное.

Т р е т и й в о и н. Я знал, что ребятам будет сложно это объяснить. Я тебе-то не могу объяснить…

П е р в ы й в о и н. Ты не думай плохо про ребят, они понятливые…

Т р е т и й в о и н. Хорошо, хорошо. Я сейчас тебе честно скажу. Одно слово честно скажу, но только ты его сразу забудь.

П е р в ы й в о и н. Только ребятам скажу и сразу забуду.

Т р е т и й в о и н. Да подожди ты! Ты пойми, то, о чём ты спрашиваешь… Это дар!

П е р в ы й в о и н. Что?

Т р е т и й в о и н. Ну чего ты переспрашиваешь, будто не понял. Это же детям понятно. Дар! От слова «подарок», «дарить», понимаешь? Но только этот подарок, он свыше. Им нельзя воспользоваться, как одеждой, едой, оружием, понимаешь?

П е р в ы й в о и н. Подарок?

Т р е т и й в о и н. Да, дар, понимаешь?

П е р в ы й в о и н. Конечно, понимаю! Чего тут понимать? Пойду ребятам скажу, что тебе пятку подарили. А что, нормальный подарок…

Т р е т и й в о и н. Зачем ты так?! Ты же знаешь, что ребятам нельзя так говорить.

П е р в ы й в о и н. Да? Почему это нельзя?

Т р е т и й в о и н. Ну, потому что они сразу скажут: «А чего это ему подарили, а нам не подарили?»

П е р в ы й в о и н. Во-о-о, первая здравая мысль. Всё-таки ты ребят понимаешь, и ты должен понимать, как они волнуются.

Т р е т и й в о и н. Я просто не знаю, как всё это объяснить…

П е р в ы й в о и н. А давай я тебе помогу.

Т р е т и й в о и н. Давай. Прости, если я был резок.

П е р в ы й в о и н. Резок? Я не заметил. Так помочь?

Т р е т и й в о и н. Конечно.

П е р в ы й в о и н. Ну вот, смотри, например, мы с ребятами идём все вместе в бой, а в нас летят стрелы, копья, всякая гадость. Если в нас попадёт, то нас с ребятами либо убьёт, либо ранит, так? А если в тебя попадёт, то от тебя всё отскакивает, что ли? Или если тебе голову отрубить, она, что, обратно на место заскочит и прирастёт? Или если тебя пополам разрубить, то срастёшься, что ли?

Т р е т и й в о и н. Ты это серьёзно сейчас?

П е р в ы й в о и н. Очень.

Т р е т и й в о и н. Хорошо. На это у меня есть очень простое объяснение.

П е р в ы й в о и н. Простое? Поверить не могу.

Т р е т и й в о и н. Да, очень простое.

П е р в ы й в о и н. Наконец-то.

Т р е т и й в о и н. В меня просто никогда ничего не попадает, потому что мне, наверное, просто везёт, вот и всё.

П е р в ы й в о и н. Ах тебе везёт?! Видишь, как всё просто, давай попробуем, чтобы тебе не повезло.

Т р е т и й в о и н. Что попробуем?

П е р в ы й в о и н. Давай сделаем эксперимент.

Т р е т и й в о и н. Какой эксперимент?

П е р в ы й в о и н. А я тебя для эксперимента копьём сейчас куда-нибудь ткну, и мы всё поймём.

Т р е т и й в о и н. Подожди, подожди, что значит «ткну»?!

П е р в ы й в о и н. Просто копьём. Ткну, куда скажешь. И нам с ребятами всё станет ясно.

Т р е т и й в о и н. И что этот твой эксперимент докажет?

П е р в ы й в о и н. Всё докажет.

Т р е т и й в о и н. Что конкретно он докажет?

П е р в ы й в о и н. Всё, что нам нужно, то и докажет.

Т р е т и й в о и н (кричит). Что?

П е р в ы й в о и н. А ты подумай, ты умный. Если я тебя ткну, и будет рана, и пойдёт кровь… Я скажу ребятам: «Ребята, он нормальный, оставьте его в покое». А если я тебя ткну и не проткну, или ткну, а рана так — раз и зарастёт, то я скажу ребятам: «Ребята! Он у нас Чудо. Среди нас есть Чудо», и ребята будут тобой гордиться. Вот такой эксперимент.

Т р е т и й в о и н. Это глупый, банальный, бессмысленный эксперимент. Он ничего не доказывает.

П е р в ы й в о и н. Всё доказывает.

Т р е т и й в о и н. Не доказывает! И я тебе объясню, почему. А потому что этот дар, про который ты у меня спрашиваешь… Эту рану можно нанести только один раз.

П е р в ы й в о и н. Правильно, я тебя один раз и ткну.

Т р е т и й в о и н. Это невозможно. Понимаешь?

П е р в ы й в о и н. Да я ж тебя не в пятку тыкать собрался.

Т р е т и й в о и н. Всё равно нельзя.

П е р в ы й в о и н. Почему нельзя-то?

Т р е т и й в о и н. А потому, что я нормальный человек.

П е р в ы й в о и н. Это ты нормальный? Ты себя слышал, как ты говоришь: «Нормальный я»? Да у нормальных людей нормальные пятки…

Т р е т и й в о и н. Да ты не нервничай, не нервничай, я нормальный! Это же элементарно.

П е р в ы й в о и н. Заканчивай!

Т р е т и й в о и н. Вот именно что элементарно. Если я холодной воды выпью, или замёрзну, или ноги промочу, у меня насморк, горло болит, температура. Точно так же, как у всех. Как у ребят.

П е р в ы й в о и н. Понятно.

Т р е т и й в о и н. Я когда съем что-нибудь не то, у меня живот болит, так же, как у тебя, так же, как у ребят. Я простой, такой же, как ты с ребятами. Я нормальный живой человек! И ты хочешь меня, нормального живого человека, взять и ткнуть копьём?!

П е р в ы й в о и н. Очень!

Т р е т и й в о и н. Чтобы тебе было что сказать ребятам?

П е р в ы й в о и н. Да! Ты правильно всё понимаешь.

Т р е т и й в о и н. И на этом проблемы закончатся?

П е р в ы й в о и н. Сразу!

Т р е т и й в о и н. Тогда давай, коли.

П е р в ы й в о и н. Давай! Куда?

Т р е т и й в о и н. Давай… в бедро.

П е р в ы й в о и н. В ногу?

Т р е т и й в о и н. Давай в ногу.

Первый воин подносит копьё к ноге Третьего воина.

Т р е т и й в о и н. Так. Я буду считать до трёх следующим образом: «Раз и, два и, три и». Будешь колоть на последнее «и». Понял?

П е р в ы й в о и н. Ты будешь до трёх, а я колю на «и». Понял.

Т р е т и й в о и н. Скажи, как будешь колоть.

П е р в ы й в о и н. Хорошо, смотри: раз, два, три, и-и-и, колю.

Т р е т и й в о и н. У тебя «и» очень длинное получилось. А это уже четыре. Нужно короткое «и». Чтобы я не ждал, я же нормальный человек, мне же будет больно. Как будешь колоть?

П е р в ы й в о и н. Раз, два, три-и.

Т р е т и й в о и н. Ты что, издеваешься?

П е р в ы й в о и н. Ничего я не издеваюсь, буду колоть на «и».

Т р е т и й в о и н. У тебя «и» длинное получается, а это уже четыре.

П е р в ы й в о и н. Ну и что?

Т р е т и й в о и н. Это очень важно.

П е р в ы й в о и н. Для эксперимента это не важно.

Т р е т и й в о и н. А мне важно… Ну ладно, давай. Только не в бедро, а лучше в икру.

П е р в ы й в о и н. Да хоть куда, не тяни уже.

Т р е т и й в о и н. Давай!

П е р в ы й в о и н. Так и я говорю, давай!

Третий воин отставляет ногу в сторону. Первый воин прицеливается копьём, замахивается, Третий воин ногу убирает и садится. Первый воин плюёт в сторону и качает головой.

Т р е т и й в о и н. Это всё какое-то мракобесие.

П е р в ы й в о и н. Ты опять своё!

Т р е т и й в о и н. Неужели ты не чувствуешь, как негуманно и несправедливо обвинять человека и приписывать ему проблему, которая ему не принадлежит. Как некорректно мучить человека за то, что у него есть дар.

П е р в ы й в о и н. Да ладно тебе, негуманное мракобесие. Пойду и скажу ребятам: «Он сказал, что мы некорректные и негуманные».

Т р е т и й в о и н. Да не надо ничего говорить ребятам! Они неправильно поймут.

П е р в ы й в о и н. Знаешь что? Ребята поймут всё как надо. Ты за ребят не беспокойся! И ещё, знаешь, как это всё называется у нас с ребятами?

Т р е т и й в о и н. Что это?

П е р в ы й в о и н. А вот это? (Изображает, как Третий воин отвернул ногу и присел.) Вот это, знаешь как у нас с ребятами называется?

Т р е т и й в о и н. Ну как?

П е р в ы й в о и н. Зассал просто и всё! Вот тебе и твоё гуманное мракобесие…

Т р е т и й в о и н. Что, что, что?

П е р в ы й в о и н. А то!

Т р е т и й в о и н. И при чём тут твоё вот это «испугался»?

П е р в ы й в о и н. Не-е-е-т! Не испугался, а именно зассал!

Т р е т и й в о и н. Кто, я испугался?

П е р в ы й в о и н. Да, ты.

Т р е т и й в о и н. Это я зассал?

П е р в ы й в о и н. Да, просто зассал.

Первый воин уходит. Третий воин уходит за ним, продолжая говорить.

Т р е т и й в о и н. Можешь оставаться при этом мнении, но я утверждаю, что такие эксперименты ничего не доказывают. Я буду продолжать утверждать, что… (Уходит.)

Занавес закрывается. Свет остаётся только на Юноше. Он подходит к мачте.

Ю н о ш а. По правде сказать, я как-то подустал здесь сидеть. Да чего там подустал? Просто устал. По-настоящему. У меня дел полно. Столько надо всего сделать, стольким людям надо позвонить, а этот мужик не даёт мне позвонить. Времени совершенно нету… А уйти не могу, потому что я воспитанный. А он и говорит, и говорит, и несёт своё… Вот сейчас мне такое рассказал! Про какую-то деревню, про какую-то женщину, с которой жил, про то, что в той деревне был дурак один, который камни в гору толкал. Он мне рассказывал, рассказывал что-то, а смысл был в том, что они по пьянке этому дураку жизнь испортили. Я вот, например, стараюсь не выпивать и не курю. И мне приходится вот этого мужика слушать. Я вам так скажу… вот эту историю про мужика с камнями я точно где-то слышал. Или читал где-то. Точно не помню, но откуда-то я её знаю. А этот мужик мне ещё рассказывал, что они в лесу мох ели. Конечно! Если мох съешь, так и не такое может привидеться… А, главное, у меня дел много, и мужик этот надоел, и устал я. А вот приходится сидеть, потому что так воспитан. Да, влип я…

Юноша возвращается на место. Из-за занавеса выходит Первый воин, подходит к мачте.

П е р в ы й в о и н. Ох, устал я, тревога какая-то не покидает. Уже столько лет всё осада да осада. Осада да осада! А я вот думаю, закончится эта война… Когда-то же она закончится?.. Должна закончиться. Вернусь я тогда домой, и появится у меня свободное время. И свободного времени будет мно-о-о-го. Делай что хочешь! И буду я делать что хочу… Но сперва я высплюсь. Буду много спать. Война-то кончилась. Всё! Можно спать спокойно. Отосплюсь, значит. Во-о-о-т… Потом с друзьями поеду на рыбалку. У нас там места такие красивые. Рыбалка там замечательная! Порыбачим с друзьями немного. Ну а потом выпьем. Выпьем много! Напьёмся! А что? Давно не виделись, порыбачили, напились — это нормально! Времени-то полно, так что напьёмся. Та-а-а-к… Потом… съездим на шашлыки. Я шашлыки делаю отличные. Сам всегда выбираю мясо… Пойду на рынок, выберу мясо, сам замариную… А без выпивки шашлыки кто ест? Только собаки! Так что снова выпьем, и опять напьёмся, потому что времени-то полно. Потом что буду делать?.. Погуляю. Там у меня парк недалеко от дома есть, там гулять — одно удовольствие. Буду там гулять. Потом… музыку какую-нибудь послушаю… схожу на концерт. Музыку люблю слушать. Песни хорошие люблю. Потом… книгу прочитаю. У меня есть книга, я её люблю читать. Книгу почитаю… та-а-а-ак… Про шашлыки я уже говорил. Потом… поиграю с кем-нибудь в шахматы. (Пауза.) Хотя какие шахматы? Не буду я в шахматы играть, зачем я про шахматы сказал? Не люблю я в шахматы, не умею я. Я лучше шашлык сделаю. Времени-то полно. Буду делать что захочу. Например, пойду на рынок, куплю свежей баранины, потом положу мясо слоями: мясо, потом слой лука, перец, соль. Потом опять мясо, опять перец, лук, соль. Война-то закончилась. Времени-то полно…

Первый воин уходит. Свет возвращается на Ветерана и Юношу.

В е т е р а н. А хочешь, я тебе ещё одну историю расскажу?

Ю н о ш а. Расскажите, пожалуйста.

В е т е р а н. А у тебя как, вообще, со временем? Время-то есть у тебя?

Ю н о ш а. Уже есть.

В е т е р а н. Тогда я тебе самую длинную историю расскажу. Раньше, знаешь, как было… Хотя, не поймёшь… Ведь то, что сейчас происходит, это сейчас, а потом оно превращается в «раньше». Где между «сейчас» и «раньше»?.. Где вот это?.. Как бы это сказать?..

Ю н о ш а. Граница?

В е т е р а н. Да не граница. На границе пограничники. Я тебе про границу ещё расскажу. У меня есть пара историй про границу, ты подожди. Я говорю… Где этот переход от сейчас к раньше, понимаешь?

Юноша зевает. Ветеран смотрит, как тот зевает.

Ю н о ш а. Извините.

В е т е р а н. Да ладно, не извиняйся, я всё понял… Ты лучше мне скажи, как ты живёшь, вообще?

Ю н о ш а. В смысле?

В е т е р а н. Как ты живёшь в прямом смысле!

Ю н о ш а (пожимает плечами). Нормально.

В е т е р а н. Я так и знал. Вот именно! «Нормально». (Передразнивает.) Мы-то когда сражались, мы как думали — мол, победим, добьёмся победы и жить будем хорошо. Хо-ро-шо, понимаешь? А оно видишь, как получилось? (Передразнивает.) «Нормально». И теперь я даже сомневаюсь, надо было побеждать или нет. А ещё я мучаюсь от того, что это же я придумал, как победить. Это я придумал того коня…

Ю н о ш а. Какого коня?

В е т е р а н. Как какого коня? Ты что, не слышал, что ли? История-то громкая была. Не слышал? Ну ты тёмный… Так вот, слушай. В то время коней уважали. Все уважали, и мы, и наши соперники. Я придумал сделать большого деревянного коня. Мы его сделали. А сами забрались внутрь. А когда наши враги…

Ю н о ш а. А-а-а! Так это вы придумали?!

В е т е р а н (скромно). Да… Я придумал. И вот теперь сомневаюсь, надо было это делать или нет.

Ю н о ш а. Почему вы сомневаетесь?

В е т е р а н. Потому что я не думал, что так всё будет… Что не с кем будет поговорить. Что будет вот так всё, как ты сказал, «нормально». Когда была эта осада, было плохо, а мы хотели, чтобы было хорошо. А теперь «нормально». Вот и сиди здесь, и живи «нормально»… Ох, не могу, курить хочу.

Ветеран встаёт, идёт вглубь сцены, к занавесу, заглядывает за занавес, кричит.

В е т е р а н. Ребята-а, ну где вы там?

Первый воин, Второй воин, Третий воин выходят.

В е т е р а н. Ох, ребята, здорово!

Все здороваются, обнимаются.

В е т е р а н. Ребята, дайте закурить.

В т о р о й в о и н. А у тебя, как всегда, своих нет.

В е т е р а н (Третьему воину). А ты всё не куришь?

П е р в ы й в о и н. Не, он не курит. Это мракобесие.

Все четверо смеются и говорят о чём-то. Ветеран, Первый и Второй воины закуривают, и все они уходят за занавес. Звучит музыка. На сцену с уже надетым на себя летательным аппаратом выходит Икар. Аппарат во многих местах, очевидно, подвергался ремонту. Аппарат сильно усовершенствован и усложнён. Икар готовится к полёту, разбегается, пробегает всю сцену, убегает, явно продолжая разбегаться. Через некоторое время слышен звук падения и крушения.

Юноша встаёт и выходит на передний край сцены. Обращается к зрителям.

Ю н о ш а. Знаете что? Я вот сегодня по радио слышал и почему-то запомнил. Не знаю, зачем я это запомнил, но запомнил. Так вот, первый раз человек поднялся в воздух в тысяча девятьсот третьем году. Это сделали так называемые братья Райт, я запомнил. И ещё я запомнил, что они сделали так называемый биплан и пролетели на нём триста ярдов или больше. Хотя я не знаю, много это или мало, потому что представления не имею о том, что такое ярд. И ещё по радио говорили, что до них очень многие пытались, но ни у кого ничего не получилось. Очень давно пытались, но ни у кого и нигде не получилось. Да! А у братьев получилось это в Соединённых Штатах Америки, так-то… А зачем я вам это сказал, не знаю.

В это время у него звонит телефон, он берёт его. Прикладывает к уху и говорит.

Ю н о ш а. О, здорово. Слушай, ты извини, что я опоздал. Надеюсь, обошлось без проблем? Да тут такая дурацкая история получилась. Я сейчас скоро подъеду…

Юноша смотрит в зрительный зал, извиняясь, прикладывает свободную руку к груди. Изображает извиняющееся лицо, прощаясь, машет рукой и уходит, продолжая говорить по телефону.

На сцену выходит Богиня, подходит к мачте, опускает флажок с нарисованным солнцем. Свет на сцене полностью гаснет.

Конец

+1

монолог

Говорящий — мужчина тридцати пяти — сорока пяти лет.

Меня никто не знает. (Пауза. Улыбается.) Но не в том смысле, что у меня нет знакомых и я ни с кем не общаюсь. Не в том смысле, что никто не знает моего имени, сколько мне лет или чем я занимаюсь… Мне кажется, я совсем не такой уж сложный или закрытый человек. Я не обладаю какими-то сильно специальными знаниями, не имею доступа к какой-нибудь таинственной и секретной информации. Но меня никто не знает!

Только не подумайте, что я сейчас пытаюсь сообщить такую банальную, давно привычную мысль, утверждение и практически аксиому, мол, каждый человек непознаваем, каждый человек бесконечный космос и отдельная планета одновременно. Нет, нет! Я не совсем об этом или даже совсем не об этом. Мне, например, часто кажется, что я быстро того или иного человека понял, причём понял полностью и до конца, и даже понял, что в нём и понимать-то нечего, ничего за душой у него нет и быть не может. Я догадываюсь, что многие так же думают про меня, многие уверены, что хорошо меня знают и отлично понимают.

Как легко и самоуверенно мы можем сказать про кого-то: «Да сразу видно, что он чистый жлоб. Вспомни, глаза такие бессмысленные, руки всегда влажные, холодные, губы толстые и вечно мокрые… И как его кто-то целует, кто-то же его любит…». Или: «Сразу же видно, что она чистая стерва, видно же по ней, что у неё одна цель, а в голове две извилины, да и те прямые. Вспомните, лицо у неё всегда такое хищное. И что в ней только мужики находят?! Как они ей позволяют из себя верёвки вить?!»

Такое легко и приятно говорится. Мы так уверены, что разбираемся в людях… Уж что-что, а в людях мы разбираемся! Да и прекрасно! И слава богу! Только я не об этом, я о другом.

Меня никто не знает… Меня никто не знает таким, каким я сам хотел бы, чтобы меня знали. Понимаете?! Это не значит, что все относительно меня ошибаются, нет! Просто никто не знает того, что я сам хотел бы, чтобы про меня знали. Почему? Да очень просто! Я этого сказать не могу. Не могу не потому, что это секрет, а потому, что у меня нет таких слов. Я не знаю, как такое говорить, с чего начать, о чём, какими словами и кому. Кому нужно знать меня таким, каким я сам хочу, чтобы меня знали? Кому? И что я хочу, чтобы обо мне знали?..

Может быть, я хочу, чтобы обо мне знали всё?.. Ну нет! Думаю, что я совсем этого не хочу. Даже уверен, что я не хотел бы, чтобы люди знали то, о чём я реально думаю в той или иной ситуации.

У меня есть один знакомый, он очень тонкий, умный, образованный человек, очень азартный рассказчик и спорщик. Так вот я не хотел бы, чтобы он знал, о чём я реально думаю, когда он произносит какой-нибудь свой эмоциональный и действительно глубокий монолог. Дело в том, что, когда он говорит без перерыва хотя бы полминуты, у него в левом углу рта образуется белая такая пена. А если он говорит больше минуты, то у него на губах возникает этакая слюна, которая от движения губ тянется и рвётся.

И что бы он ни говорил, какую бы чудесную и важную мысль ни высказывал, какие бы глубокие и своевременные цитаты ни цитировал, я, когда он говорит, могу видеть и думать только об этой пене и слюне. Я бы не хотел, чтобы он это знал.

А когда мы общаемся с женщинами… Ведёшь какой-нибудь учтивый и весьма витиеватый, совершенно пристойный разговор… А в голове вдруг такое проскочит. Или глаза вдруг так скользнут, в такие места… В общем, не хотелось бы мне, чтобы то, что у меня там мелькает и думается, стало известно собеседнице… Хотя боюсь, что женщины что-то чувствуют и догадываются. И сильно опасаюсь, что даже видят… Нет, не хочу так думать! Хочется верить, что получается быть таким непроницаемым, таким… Ну понимаете?! Именно что непроницаемым.

И хоть я понимаю, что непроницаемым быть не получается, но меня всё равно никто не знает. Не знают меня прохожие на улице, не знают меня те, кто едет мимо меня, не знают меня те, с кем я вместе лечу в самолёте или еду поездом, даже если мы сидим рядом, даже если всю дорогу болтали.

Не знают меня мужчина и женщина, прошедшие мимо меня однажды. Помню, они прошли мимо меня тогда и даже на меня не глянули. Они вообще никого тогда не замечали. Они видели только друг друга. Они так смотрели друг на друга!

А я подумал тогда, глядя на них: «Господи ты боже мой! Надо же, как глупо выглядит этот мужик. Как можно было сделать себе такую стрижку в сочетании с такими усами?! И зачем он купил себе пиджак на два размера больше, чем ему надо? Наверное, он стесняется своих узких плеч. А эта дама с ним! Но разве можно натягивать такую короткую, обтягивающую юбку на такие ноги! Как она себя вырядила! И в какие цвета! Что она навертела себе на голове! Она, наверное, забыла, сколько ей лет!»

А эта женщина перед тем, как встретиться со своим мужчиной, наверняка провела много времени у зеркала, наверняка тщательно продумала свой образ, и если она так открыла свои ноги, то они ей нравятся и она ими гордится. Она смотрела на своё отражение и видела совсем не то, что видел я, когда глядел на неё. Представляю себе её ужас и гнев, если бы она могла увидеть то, как я её вижу. Ну вот если бы подсоединить какие-то проводки к моей голове, и чтобы то, как я её вижу, оказалось на экране. Я думаю, что она была бы в ужасе. А тот мужчина так на неё смотрел, что было ясно, что он видит что-то намного более прекрасное и совершенное, чем то, что видела в зеркале сама женщина. И как, должно быть, ей понравилось бы то, как видит её этот мужчина. А она в свою очередь так смотрела на него… Что, наверное, хорошо, что она не посмотрела на меня. Что она увидела бы? Не хочу знать. Не хочу!

Я не хочу, я, наверное, боюсь узнать и увидеть себя глазами того человека, которому я неприятен. А уж тем более глазами женщины. Это даже страшно…

Страшно?.. Да! Бывает страшно…

Вот неожиданно встречаешь среди бела дня свою бывшую одноклассницу, которую не видел много лет. Много, много лет.

Или ожиданно… На встрече выпускников. Кто-нибудь позвонил из бывших друзей по школе, с кем ещё не оборвалась связь, мол, приходи, мы собираемся тогда-то. Ты говоришь: «Не знаю, постараюсь, если смогу, если будет время, то обязательно…».

И находится время, и даже чувствуешь, что тебя туда тянет. Раньше не тянуло, а теперь тянет. Думаешь: «Интересно, наверное, пройтись по школе, пройтись по тихим школьным этажам, где прожито и понято немало… Интересно, что и как после стольких лет вспомнится, интересно взглянуть на всё, что когда-то было важной и ежедневной жизнью. Забавно зайти в класс, посидеть за своей партой или хотя бы на том месте, где она стояла, мебель-то, наверное, давно сменили. Кто, любопытно, из учителей ещё работает, какие они теперь, узнают ли…».

Нo над всеми этими мыслями витает одна непроговорённая даже самому себе: «А придёт ли она? Придёт ли? Какая она? И когда я увижу её, всколыхнётся ли во мне то, что тогда?..»

И вот в назначенный день приходишь в школу в лучшей своей рубашке, которая, ты полагаешь, тебе очень идёт, в лучшем своём костюме, который так и говорит, мол, у меня всё хорошо и даже ещё лучше.

Ну знаете, как это бывает?.. Приходишь, видишь одноклассников, думаешь: «Да-а-а, как над ними время-то безжалостно распорядилось! Ко мне оно более благосклонно». Обычные типичные разговоры, постаревшие, но бодрые учителя, воспоминания, где, кто и с кем сидел. Потом рассматривание фотографий, наперебой рассказывание каких-то забавных случаев, как и кто глупо и смешно отвечал, на каком уроке… Одноклассницы показывают фотографии своих мужей и, разумеется, детей. Мужья есть не у всех, а дети практически у всех. Одноклассники тоже что-то показывают, некоторые пришли даже с самими жёнами вместо фотографий. Из класса получилась пара, кажется, вполне благополучных семей.

Но её не видно… Она не пришла. Волнение, с которым ты входил в школу, волнение перед возможной встречей с ней отпускает. Думаешь: «Зря пришёл». Или наоборот: «Хорошо, что пришёл. А ни из кого толком ничего не вышло». И это как-то успокаивает. Особенно сильно успокоит бывшая классная руководительница. Она скажет: «А помните нашего Мишеньку?..»

Кто же не помнит Мишу? Главную надежду и опору всего класса. Отличник, любимец всех учителей, при этом именно Миша раньше всех стал курить, встречаться с девочками, плёл интриги, устраивал провокации и был законодателем всех мод и кодексов поведения. То есть во всех смыслах был самый-самый.

И вот наша бывшая классная руководительница говорит: «Вот, Мишенька мне письмо написал». Все: «Да?! А что, а где, а как?» А Миша, оказывается, по словам учительницы, оправдал все надежды, получил прекрасное образование, теперь живёт в Америке, у него прекрасная жена, дети, и он продаёт пылесосы. То есть у него всё прекрасно. Показанная ею фотография Миши с женой и детьми успокаивает окончательно.

Но её нет… И в тот момент, когда ты уже расслабился, что-то рассказал про себя, прихвастнул, выпил со всеми и прихвастнул ещё… Возникает за спиной какой-то шум, и кто-то из бывших школьных приятелей, а ныне лысоватый, раскрасневшийся мужик, говорит громким шёпотом: «Смотри, кто пришёл…».

Ты оглядываешься и встречаешься глазами… Со взрослой женщиной. Видишь взрослую женщину, в которой всё-таки сразу узнаёшь ту, ту самую… которую… так хотел поцеловать, ещё сам ни разу не целованный.

А потом пьяный возвращаешься домой и думаешь: «Вот надо же! Столько лет прошло! А та девочка всё оставалась в голове и в сердце… Страшно подумать, а если бы тогда решился бы, если бы тогда что-то с ней было, если бы тогда смог бы её поцеловать. Мало ли что могло… И вот сейчас жил бы с этой женщиной. Страшно подумать! А она ведь, если честно, не так уж сильно изменилась. Оказывается, она такого маленького роста, а тогда не казалась маленькой. Черты лица те же. Надо же, она даже стрижётся, как раньше. А глаза?.. Как хорошо, что тогда ничего не случилось! А так пришлось бы сейчас изображать, что всё помню, жалею, что не сложилось, что-то врать… Ну, то есть вообще пришлось бы разговаривать. Как хорошо! Потому что эта женщина, эта взрослая женщина…».

И в этих своих мыслях забираешься в дорогие и такие трепетные свои воспоминания и рвёшь их, как ненужные фотографии, и жжёшь свои детско-юношеские первые, смешные стихи, и комкаешь свои нежные, бессонные ночи, полные фантазий и желаний. Комкаешь, как старые письма.

И твердишь: «Слава богу, слава богу, что тогда… А то эта женщина…». И вроде от этой мысли даже становится легко и весело. И неперевёрнутая страница жизни вдруг перевёрнута. Но что-то обрывается в сердце…

А утром просыпаешься, невыспавшийся, с тугой головой, немного опухший и какой-то ватный идёшь умываться. Умываешься, смотришь на себя, взъерошенного, с красными глазами… и вдруг такая мысль пронзает: «А интересно, она так же про меня подумала, когда увидела? А кто из нас раньше так подумал, она или я?» Может быть, она раньше меня подумала как-нибудь так: «Ой! Что стало с тем мальчиком, который на меня так смотрел, что из него получилось? Какой ужас! А ведь он, в принципе, мог стать моим мужем… Или хотя бы какое-то время… Слава тебе Господи, ничего не было!»

Кто из нас так раньше подумал? Кто победил в этом поединке? Кто выхватил свой револьвер раньше, как в старом вестерне?

А потом приходит такая мысль: «Слушай, признайся сам себе! Ты-то её хотел поцеловать, ты-то о ней мечтал, мучился, представлял себе, как заговоришь с ней, как прикоснёшься к её… к ней, в общем. А она хотела этого? Она вообще о тебе думала тогда? Нравился ли ты ей хоть маленько, она вообще тебя замечала?»

И что же хорошего в том, что тогда этого поцелуя не случилось? Его же не было! А если этого первого моего поцелуя с той девочкой не было, то его уже не будет. Не будет никогда. Первый, конечно, у меня был, но в другое время, в другом моём возрасте, с другими мечтаниями и совсем не такой, и главное — с другой… с другим губами. А того не было и уже не случится. Кто виноват? Да сам же и виноват. Не решился, забоялся, не знал, как это сделать, не смог быть независимым от школьных интриг и кодексов поведения. И никто тогда не узнал моего поцелуя. И сам я его не узнал… Никто меня не знает.

Никто меня не знает и не может узнать, даже если я этого хочу. Даже если мне это необходимо. Просто у меня нет слов, я не знаю, как сказать, что сказать, каким голосом.

Я могу, конечно, сообщить окружающим, что мне, например, хорошо, или мне плохо, или мне непонятно. Я могу даже сказать, что я счастлив или несчастлив…

Но когда меня разрывает от тоски, отчаяния, незнания, как и зачем мне жить, когда оттого, что происходит у меня внутри, я не могу даже найти позы, чтобы хоть ненадолго замереть и не испытывать мук… И мне так необходимо в этот момент сообщить кому-то о том, что внутри меня происходит и творится… А я только и употребляю слова: тоска, отчаяние, душа, болит… Я ничего не могу сказать, я никого не могу впустить в себя, ни с кем не могу соединиться. И только позволяю себя жалеть тем, кто видит, что мне плохо, и кому я нужен и дорог. Как же от этого одиноко, как остро ощущаются одиночество, неизбежность и обязательность этого одиночества.

Или когда я счастлив и меня переполняет счастье и радость. Бывают моменты, когда счастья так много, что оно не вмещается в меня, когда я готов взорваться от счастья. И это счастье не равно хорошим обстоятельствам, оно больше всех причин, оно намного больше, чем: хорошая погода + хорошая компания + красивое место + прекрасное самочувствие + любовь и любимая рядом + успех и благополучие + уверенность в завтрашнем дне… Нет! Счастье больше, чем сумма всего самого хорошего. В таком счастье есть острое ощущение радости жизни, и им необходимо поделиться, потому что его бывает в тебе слишком много. Но как поделиться, как кому-то дать ощутить твоё счастье? Как?

Стоит кому-то начать что-то объяснять или рассказывать про это счастье, как счастье тут же исчезает… А его было в тебе так много, что оно не помещалось в тебе. Нужно было как-то слиться с этим миром, и тогда твоего счастья хватило бы многим.

Никто меня таким, каким я хотел бы, чтобы меня знали, не знает. Таким, как я себя чувствую, никто не знает. И не сможет узнать. Потому что я не сумею и не смогу сказать. И из-за этого одиночество непреодолимо. Его не преодолеть при всём желании. Во всяком случае, я не могу, потому что у меня нет слов. И если меня никто не знает, значит, я не могу быть частью человечества. Не могу быть одним из семи миллиардов, ста двадцати пяти миллионов, шестисот тридцати тысяч двухсот сорока семи. Я всегда +1 к человечеству. Но это я для себя такой. А для кого-то я — часть человечества, а он +1. А кто-то этого не ощущает. Как, наверное, это хорошо…

Но, с другой стороны, если я не часть человечества, а только +1 к человечеству… Если я не часть… То я не могу быть и минус один к человечеству. Утешение, конечно, слабое, но хоть какое-то.

А как же хочется быть счастливым! Как мне нравится быть счастливым! И как же трудно это уметь! Как же трудно приобрести навыки, научиться, уметь быть счастливым. И не просто неожиданно счастливым, а планово счастливым, да ещё какое-то продолжительное время оставаться счастливым.

Может быть, нужно быть готовым к счастью? Но я к нему как-то всегда не готов. Может быть, я больше всего готов к неприятностям, к каким-то подвохам или огорчениям? А счастье приходит неожиданно и так ненадолго. Оно приходит и потом улетучивается, просачивается сквозь пальцы, если ты хочешь его удержать…

Оно посещает… Оно приходит, например, после трудного или даже изнурительного дня, такого безрезультатного дня, полного неудачных, плохих разговоров. И вот возвращаешься домой, и как-то нет до тебя никому никакого дала, сам себе разогрел суп, бормочет телевизор, в голове какая-то каша и гул прошедшего нехорошего дня. Ты подумал, открыл холодильник… Есть! Есть в холодильнике початая и давно там стоящая бутылочка водки. Думаешь: «А что, почему бы не выпить рюмочку под супчик?» Налил, выпил, потом горячий суп… Ещё рюмка… И вдруг приходит тепло, потом какая-то радость и следом счастье. Такое нежданное и даже неуместное счастье. И надо им срочно с кем-то поделиться. А с кем? Хватаешь телефон, потому что надо позвонить другу. И тут это счастье ускользает. Либо ты не находишь и не понимаешь, кому нужно позвонить, либо звонишь одному, другому, и никто не берёт трубку, либо дозваниваешься, а тебе шёпотом говорят, что не могут говорить, потому что заняты, или слышишь там, у друга, какие-то голоса, веселье, и ему не до тебя, у него там своя радость.

И вот, в итоге, перед тобой остывающий суп, бормочет телевизор, пустая рюмка, впереди обязательный сон и неизбежный следующий день. Третья рюмка изгоняет остатки счастья, возвращает усталость в преумноженном виде и обостряет одиночество. Зачем было хватать телефон? А, с другой стороны, что делать с этим счастьем? Что с ним делать, если не умеешь быть счастливым? А как учится? Как?

Как удержать счастье, чтобы хотя бы счастливо прожить долгожданный летний отдых?

Ты долго его ждал, но этот летний отдых, например, был даже под угрозой. Была нервотрёпка перед самым отъездом, были нервные сборы, была тяжёлая дорога. Всё было плохо: задержка рейса, по прибытии тебя не встретили… Короче, всё очень плохо. Но ты добрался. И вот утром просыпаешься уже на отдыхе, открываешь глаза, оглядываешь комнату или гостиничный номер. Тихо, хорошо, никуда не нужно спешить, там, за шторами, лето, солнце, отдых. Всё то, чего ты хотел и что ты заработал себе долгой и серой зимой… И на тебя обрушивается счастье в виде мысли: «Ой! А я же здесь вот так буду ещё две недели. Ещё две недели счастья!»

Почему оно улетучивается? Почему оно улетучивается уже к вечеру? Почему всё надоедает за пару дней? Как удержать счастье? Как его растянуть?

Я шёл однажды зимой мимо детского сада. Был морозный денёк, но было приятно. За оградой на игровой площадке возились дети, создавая общий детский шум. Дети копошились, месили снег. А возле ограды, уединившись, стоял на бортике засыпанной снегом песочницы мальчик лет пяти. Щёки его разрумянились, он раскинул руки в стороны, смотрел прямо перед собой горящим и, очевидно, ничего реально не видящим взглядом. Он стоял и громко говорил, нараспев: «Акробаты… она всегда! У них всегда всё получается… они всегда! Они такие ловкие, такие смелые… они всегда! Они… они… всегда! Они… как прыгнут, они всегда!..»

Я замер. Я смотрел на этого мальчика, и мне даже на миг увиделось то, что он видит своим невидящим взглядом. Он видел арену, зрителей, яркие огни. Скорее всего, он вчера ходил с родителями в цирк и какие-то акробаты поразили его воображение. И вот он стоял на бортике песочницы, но на самом деле он выступал на арене. Он выступал прекрасно, у него всё получалось, и все восхищались им. А ещё он прекрасно пел в этот момент про акробатов. Он чувствовал, какие у него получаются чудесные стихи. И никто не был ему нужен.

Я всё это увидел, не удержался и зааплодировал. Мальчик покачнулся, замолчал, посмотрел на меня удивлённо, засмущался, руки его опустились, он подобрал из снега лопатку и побрёл в своей курточке и круглой шапочке к детям, которые месили снег.

Акробаты сорвались с трапеций, канатоходка упала с каната, слон наступил на клоуна, оркестр потерял мелодию, и трубы вывели фальшивые и протяжные звуки.

И я понял в этот момент, по кому скучаю. Я понял, какого человека мне не хватает в жизни. Я со всей ясностью осознал, по кому я невыносимо тоскую, тоскую давно, и кого мне так недостаёт каждый прожитый мною день. Это конкретный человек. Мне он необходим, и я по нему скучаю.

Я скучаю по себе, счастливому. Не по себе маленькому, а по себе счастливому, по себе, неодинокому, по себе, которого все любят, по себе, прекрасному, по себе, самому лучшему на свете, по себе, любящему всех.

Я скучаю по себе, знающему совсем мало. Знающему совсем мало людей: родители, родственники, соседи, несколько детей, бабушки, дедушки… Скучаю по себе, ещё ничего не сделавшему, по себе без обязанностей, не почувствовавшему движения времени. Скучаю по тому себе, который очень мало видел: дом, двор, пара улиц, магазин, бабушкина квартира, соседний двор, дом другой бабушки в деревне, кинотеатр, парк, поликлиника, городской пляж на речке… Ну, что-то ещё… Мир был огромен, а Родина прекрасна. Как же я скучаю по той своей Родине! Скучаю по себе, который в любой ситуации, радостный или наоборот, мог крикнуть одно только слово — «мама». И все! А что ещё?

Я скучаю по себе тому, который плескался в речке и не хотел вылезать из воды. Я делал разные движения в воде, прыгал, как-то извивался, нырял и под водой поворачивался винтом. А потом я выныривал, как дельфин, и мне казалось, что я такой один. Никто так удивительно не может, и никто так никогда не делал, и не получится так ни у кого, и никому даже такое в голову не приходило. Я скучаю по себе тому, который кричал: «Мама, посмотри, как я могу, посмотри! Нет, не так, вот так, мама!»

Я слышал в ответ: «Ты лучше посмотри, какие у тебя синие губы! Ну-ка немедленно из воды!»

Я скучаю по тому себе, который, стуча зубами, на цыпочках, дрожа, а точнее, трясясь, бежал из воды, падал на какую-то подстилку и, скрючившись, замирал. А потом лежал, укрытый светлым полотенцем, продолжал стучать зубами и чувствовал, как солнце проникает сквозь полотенце и прогревает меня насквозь. А когда облако закрывало солнышко, под полотенцем становилось как-то серо, зубы стучали сильнее, а сердце билось быстро и звонко-звонко. Я ждал солнышка, и оно возвращалось. И тогда тот я, по которому я так скучаю, из-под полотенца и сквозь стук зубов просил: «Мама, дай помидорку и хлебушек посоли!»

И лежал тот, о ком я скучаю, под полотенцем, и ел эту помидорку с хлебом, а в голове у него блуждали прекрасные и непонятные субстанции счастья.

Этот человек не чувствовал себя маленьким, не чувствовал себя ребёнком. Он знал, что есть взрослые, есть дети. Себя он относил к детям. Но ребёнком-то он себя не чувствовал. Я скучаю по нему.

И как же сильно я скучаю по его маме. По его Родине и по его миру. Да, да! Скучаю по его маме и по его Родине! И, наверное, до сих пор хочу, чтобы та мама и Родина им гордились. Вот только что для этого нужно сделать? Так плескаться и резвиться я уже не умею, акробатом уже не стал. А что же сделать, чтобы Родина и мама гордились мной?

Рассказывающий переодевается в космический скафандр, берёт в руку маленький российский флажок.

– Ну вот, наконец-то человек вступил на Марс. Я сделал шаг на эту таинственную красную планету, я добрался! И мой маленький шаг по этой планете является огромным шагом всего человечества… Ой! Это же уже кто-то говорил… Да и при чём здесь всё человечество? Я горжусь тем, что я россиянин. Тем, что именно наша страна смогла осуществить такой полёт. То, о чём только мечтали остальные страны, сделали мы. Мы, Россия, мы это сделали, а мне посчастливилось быть первым!

Мама, мамочка, посмотри, как я могу! Посмотри, видишь? Я так хочу, чтобы ты гордилась мной.

А ещё, я здесь стою, и мне необходимо сказать… Родина! Я так тебя люблю! Здесь я могу это сказать. Здесь могу… И никто не сможет меня в чём-то заподозрить. Заподозрить в фальшивом патриотизме, каком-то дремучем и бессмысленном чувстве или в желании быть лояльным власти. Здесь, на Марсе, я могу сказать: Родина, я люблю тебя!

Все дни, которые я летел сюда и был один среди космической тьмы, я вспоминал не свою поездку в Париж, где мне, надо сказать, очень понравилось, не какие-то другие приятные и красивые места… Я вспоминал то, что, мне казалось, я совсем не люблю или даже терпеть не могу… А я бы сейчас с таким удовольствием посмотрел телевизор! Всё подряд. Даже какой-нибудь эстрадный концерт, юбилейный вечер какого-нибудь певца, вечер юмора, концерт ко Дню милиции, любой сериал, новости, всё подряд.

Я хочу осеннюю слякоть, серый дождь, грязные машины, пробки. Я отсюда люблю даже поликлинику, которая есть в каждом районе, регистратуру, очередь. Люблю поезд, летящий в ночи, плацкартный вагон. И пусть пьяная компания, которую невозможно утихомирить, поёт под гитару все самые ужасные песни, от армейских до песни про белого лебедя на пруду. Я хочу это слушать. Мне это не нравится, но я это знаю и люблю. И здесь, на Марсе, я этого хочу. И здесь, когда я один, а Земля видна отсюда, как с Земли виден Марс, здесь и отсюда я это люблю.

Здесь я люблю Кремль и кремлёвские звёзды. И флаги над Кремлём люблю. Здесь я чувствую, что люблю наше правительство, наших главных руководителей, президента. Жаль, что, когда я вернусь, их уже не будет, а будут другие. Лететь-то долго. Жаль, а то я их тут так полюбил.

Посмотри на меня. Родина, посмотри на меня! Здесь больше никого нет. На всей этой планете, кроме меня, никого нет. Услышь и разгляди меня, Родина! Мне это необходимо. Я же тебя люблю. Полюби и ты меня! Пусть пока я здесь. Пусть на этом диком расстоянии, но полюби меня. Когда я вернусь, можешь не любить, а здесь полюби.

Мне тут нет воздуха. Мне тут дышать нечем, так я люблю тебя. Нет мне воздуха, кроме твоего. Родина! Мама, мама!

Снимает скафандр.

«Мы освоили космос!» Тьфу! Что мы там освоили?! Так, как собачек, выводят погулять на поводке возле дома, так и мы запускаем наши, так называемые, космические корабли. А фантасты пятьдесят лет назад, или даже сорок лет назад такое фантазировали нам в наше теперешнее время. Интересно, да?! Космические путешествия всяких инопланетян они нам к нашим сегодняшним дням нафантазировали, всякие летающие машины без колёс, умных роботов… А мобильный телефон нафантазировать не смогли, всякие цифровые аппараты и технологии тоже не смогли. Вот эти всякие маленькие цифровые штучки не смогли нафантазировать. А теперь это везде. И стоят эти все цифровые штучки совсем недорого. И мы к этому уже привыкли. А для детей это то, что было всегда. Потому что они родились, а это в мире уже есть. Как же быстро всё происходит! И все уже с этим живут, пользуются. А в истории человечества это что?

Берёт в руки портняжный сантиметр и ножницы.

Вот это, допустим, история человечества. Она где-то там началась… Я просто взял этот сантиметр для наглядности. Короче, где-то там она началась, очень давно. Например, где-то здесь был Гомер (показывает на сантиметре) , он где-то здесь писал. Если, конечно, он был и его так звали. Но кто-то же написал тогда эту «Илиаду». Для нас это было давно. Но и для Гомера было своё давно. Ему что-то тоже казалось давним, и он, наверное, думал: «Вот интересно, как это они там, в давние времена, жили. Надеюсь, жили неплохо». И наше давно ничуть не больше Гомерова. Это как горизонт, ну, понимаете?

А где-то там некое будущее. Где-то там (показывает на сантиметре) . И, как Гомер в своё время от своего будущего, мы от нашего будущего ничего хорошего и утешительного не ждём. А где здесь на этом сантиметре наша жизнь? Где моё время во всём этом?..

Вот она. (Вырезает ножницами полосочку в несколько миллиметров.) Вот. Вот она относительно всего этого процесса. Крошечная, тоненькая. Но без неё нельзя. Без неё этот кусок с этим не срастается. Без неё этот сантиметр испорчен. Это не срастается с этим…

А у нас же есть полное ощущение того, что мы живём в самое бурное, неспокойное и переломное время. При нас такое придумали, такое творится! И совершенно непонятно, куда всё это выведет и к чему приведёт. Но вот интересно, было ли у всех поколений такое же ощущение? Ощущение, что это они живут в самое сложное, а стало быть, самое главное время. И на все ли поколения приходились какие-нибудь важные события. А то, может быть, несколько поколений затерялись где-то здесь (показывает на сантиметр) , и им не выпало никаких открытий, войн или великих людей.

А у нас есть не только ощущение, но и даже уверенность в том, что мы подводим какие-то итоги, делаем выводы из некоего исторического процесса. Мы уверены, что некоторые итоги уже пора подводить, и именно мы должны это сделать. Это так приятно, подводить итоги. Потому что мы же подводим не свои итоги.

У нас-то здесь полная неразбериха. А заглядываешь в историю, там у них всё так последовательно и поступательно, что будто все поколения, одно за другим, только и делали всё, чтобы появились мы.

Заглядываешь в историю, а там так всё разумно, так всё логично…

Как хорошо постарались древние греки! Как они всё красиво у себя строили, писали трагедии и комедии, такие делали скульптуры, такие памятники архитектуры, такие штуки из камня вытёсывали, такие математические открытия совершали… Только стали греки немного загнивать, хоп! Рим! Дальше римляне всё греческое осмыслили, присвоили, всё, что смогли, сделали, и как только стали тоже загнивать, тут со свежей кровью и свежими идеями варвары на смену. Христианство вовремя пришло. А китайцы в своё время там параллельно тоже что-то делали своё. Причём последовательно, династия за династией.

В Европе Средневековье дошло до предела мракобесия, хоп! Тут тебе эпоха Возрождения! Только Возрождение началось, тут как тут необходимые художники, писатели, мыслители и архитекторы.

Я прям удивляюсь! Кто-то задумал совершить географическое открытие, а друг детства у него оказался кораблестроителем, а родственник этого друга картографом, а королева оказалась разумной женщиной… И пошло-поехало. Или только застой в экономике, тут же — раз, какой-нибудь изобретатель изобретает паровую машину. Казалось бы, зачем нужна эта машина? Но тут же появляется воинственный диктатор, ему нужно новое оружие, сразу же начинается перевооружение, а потом тебе война и безудержное развитие науки и техники.

В одной стране затихло, пришло в упадок и выродилось, тут же в другой подъём. Одно художественно-философское течение упёрлось в тупик — ему на смену сразу — раз, и новое. Какой-нибудь город обветшал, устарела архитектура и коммуникации, тут тебе пожар, всё старьё сгорело, и город возрождается. А ещё постоянно находились писатели, философы, летописцы, композиторы, которые всё описывали, отражали, художественно осмысляли и немножко опережали своё время. И у них у всех были такие звучные, прекрасные имена, такие лица на портретах, такие судьбы!..

Создаётся полное впечатление, что они не жили, а они очень продуманно делали всё только для того, чтобы мы могли про них знать, и чтобы наши учебники истории были интересные, чтобы мы могли изучать исторические процессы. Смотришь туда, в историю, и невозможно представить, как они там жили. Так у них там всё толково! И всё сводится к каким-то историческим действиям, а не к человеческой жизни. А мы-то живём. Мы-то живые. И у нас здесь сплошной беспорядок. И мы, живые, со своим беспорядком всё равно считаем себя венцом истории, и вся история писалась для нас. Потому что мы живые. А они там так всё последовательно делали. У них одно вытекает из другого. Молодцы! Просто молодцы!

А ещё все эти эпохи оставили такие удачные следы, и есть ощущение, что всё это оставляли не просто так, а нам. И просто диву даёшься, как эти все находки удачно расположены. Слой за слоем.

Как же удачно Везувий засыпал пеплом Помпею! Какие молодцы эти скифы, что сделали свои поделки из золота, а не из какого-нибудь гниющего материала. Какие большие египтяне построили пирамиды. В каком изумительном состоянии досталось нам наследие ацтеков и инков. Как вовремя и как качественно находятся всяческие наскальные рисунки, орудия труда каменного века, всякие медяки, черепки, берестяные грамоты.

И всё это нам достаётся в таком разумном и правильном состоянии, что до конца ничего нельзя понять. Но зато можно делать массу предположений. А почему именно так? А что они там имели в виду? А как звали бога, которому они там молились? И куда они подевались? Почему погибла их цивилизация? Историки заняты, археологи роют, шарлатаны пишут книги, любознательные люди их читают.

И постоянно находятся какие-то глиняные таблички с записями, какие-то папирусы, древние пиктограммы, неразгадываемая клинопись, мозаики, пергаменты, барельефы, картины, портреты… Потом первые фотографии, первые граммофонные записи, старые киноплёнки.

И все эти документы, свидетельства, артефакты — всё это требовало от тех, кто их изготовил и оставил нам, времени, умения, таланта. И у какого-нибудь Вергилия всегда находился знакомый скульптор, а у скульптора находился кусок мрамора, и художник Вергилия из этого куска высекал. Какой-нибудь Коперник что-то задумал, осенило его, в этот момент к нему забежал знакомый художник, и с порога, увидев, в каком тот состоянии: «Стоп! Посиди так, не двигайся!» — и у нас сейчас есть бюсты, изображения, гравюры всех этих великих людей.

Но как только количество важных для истории людей увеличилось до того, что их бы не успевали рисовать и высекать из камня, как только количество важнейших событий возросло до того, что крупные писатели и философы не успевали их осмыслить и описать, да и не хватило бы ни художников, ни скульпторов, ни писателей, тут как раз тебе вовремя фотография и киноплёнка!

Но даже фотографию было трудно сделать. Это нужно было уметь. С киноплёнкой было ещё сложнее. Всё это нужно было уметь проявить, закрепить, не испортить, не засветить… На изготовление фото– и киноплёнки шло обязательно чистое серебро. Чистое серебро было необходимо для светочувствительных процессов.

А потом ба-бах! И появилось всё цифровое. Цифровая фотография, звук, видео… Цифры! Понимаете? Цифрами записано может быть любое изображение, любой звук! А недавно я узнал, а я технически не очень развитый человек, я узнал, что в цифровом коде, который используется в цифровой фотографии, звуке, видео… Используется только сочетание цифр ноль и один. Это обидно и страшно! Только единица и ноль! Какой ужас!!!

Мне, как живому существу, от этого страшно. Как же так?! А фотографии детей, цвет их кожи, пальчики маленькие… Или фотографии прекрасных и любимых женщин, их улыбки, глубина глаз… Удивительные пейзажи… Да небо, в конце концов. Небо! Его особенная синева… Море, солнце. Это всё только ноль-один? Мои родители, мои дети, мои друзья, я сам — всё только ноль-один?!

А голос? Наши голоса, любимая музыка, песни, которые ранят сердце или наполняют его счастьем, – это тоже всё ноль-один? Даже живое дыхание, пение птиц, ветер, все звуки…

Так хочется, чтобы где-нибудь можно было вставить троечку, пятёрочку или девяточку. От себя. Но нет. Всё только ноль-один. Мне непонятно.

Когда-то это была такая пластинка пластмассовая, на которой были бороздки, а в бороздках специальные зазубринки. Этими зазубринками был записан звук. Специальный аппарат при помощи специальной иголки извлекал этот звук. Пластинку нужно было беречь от царапин и пыли, и иголку нужно было беречь от физических повреждений. Иначе звук был нечистый, и появлялись щелчки и шипение от пыли и царапин. Это мне понятно, а цифровое непонятно. Я понимаю, что что-то нужно беречь, например, фарфоровую посуду или хорошую одежду из тонкой ткани. Цифровой ткани или фарфора ещё не изобрели. Изобретут, наверное. Но я не об этом. Меня волнует этот ноль-один.

Потому что так хочется, чтобы на моё изображение, на мою фотографию, на фотографии моих детей, друзей, дорогих и близких мне людей… Пусть эти фотографии будут не такими чёткими, как цифровые. Пусть они даже будут чёрно-белые. Но пусть на эти фотографии пойдёт хоть маленько, чуть-чуть, капелечку серебра. Настоящего серебра, чистого, добытого из недр земли, натурального.

Но нас так много стало на земле! Вдруг раз — и настало в разы больше! Тут нам и цифровые технологии подоспели. Ни раньше, ни позже. Вовремя! Потому что где же на всех на нас набрать чистого серебра?! Не напасёшься! Нас много.

Да и где складировать все эти фотографии, если мы все их напечатаем на бумаге. Представляете, если мы не станем хранить их в этих маленьких флеш-картах, компьютерах и прочем, а возьмём и все их напечатаем… Ужас!

И наверное, правильно, что в наше ощущаемое нами как самое главное для истории время значительных и важных для искусства, науки и прочего людей вдруг стало существенно меньше. Особенно если брать на душу населения. Это хорошо! Надо же думать о детях. Зачем засорять нашими фамилиями и поступками историю. Зачем? Как им потом будет скучно это изучать. Лучше про древних греков, крестовые походы, Наполеона. Это интереснее, чем наши тут дела. Кому потом будет интересным, кто и в какой момент заработал свой первый миллиард или лишился последнего. Кому будет важно, что думал тот, кто изобрёл какую-то цифровую штуку и удачно её продал.

Как же много людей! Невероятно много! Человечество! Но если прикинуть, если представить всех людей, живущих на земле… Из всех этих миллиардов… Сколько людей каждый из нас увидел своими глазами? Ну вот просто, кого мы видели? Даже не разглядели, а просто скользнули взглядом? За всю прожитую жизнь? Сколько мы видели людей из окон наших жилищ, тех людей, что идут по улицам? Сколько мы видели стоящих на остановках или когда сами стояли на остановках, сколько мы видели проезжающих мимо.

Даже если пересчитать всех за несколько десятилетий, получится не так уж много. А сколько тех людей, кого мы разглядели, кто привлёк наше внимание хотя бы на секунду? Чем-то привлёк: странным поведением, походкой, необычным ростом или просто так. Сколько тех женщин, на которых мы бросили хотя бы короткие взгляды? Этих людей ещё меньше. А тех, на кого мы оглянулись? Их меньше в разы.

Дальше люди, с которыми мы перемолвились хотя бы словом или фразой типа «простите», или «а кто сюда крайний?», или «проходите», «передайте», «сколько это стоит?», «спасибо» и так далее. Количество их почти ничтожно.

Тех же, кого мы коснулись, даже случайно на улице, в автобусе или метро, где-то в лифте или коридоре… всё меньше и меньше.

Тех, с кем рядом сидели в кино, в самолёте или в поезде… Проводницы, таксисты, стюардессы, официанты… их ещё меньше.

Случайные собеседники на один вечер, какие-то неожиданные приятели приятелей, те, от кого остаётся только визитная карточка…

Одноклассники, давно потерянные в жизни и мире. Бывшие одногруппники по университету, бывшие коллеги с прежних мест работы. Круг стремительно сужается. Имена людей этого узкого круга пусть не все, но всё же вспоминаются.

А сколько людей нам действительно дороги, без кого мы не можем? А скольких мы любили и любим? Сколько людей прикасались ко мне с нежностью и любовью? К кому с нежностью и любовью прикасался я?

Вот тебе и человечество!

Как же мне важно знать, что из всего этого человечества я хоть кому-то нужен! А ещё лучше — необходим. Кто без меня не может? И так важно быть уверенным в необходимости себя кому-то! Мне важно знать, что я участвую в чьей-то жизни и тем самым влияю на эту жизнь вообще. Мне важно знать, что я участвую…

Вот почему я не могу смотреть футбольный матч в записи? То есть могу, но совершенно не хочу. Мне неинтересно смотреть уже прошедший и закончившийся матч. Даже не то что неинтересно, а не возникает волнения и переживания, которые мне необходимы при восприятии футбола. Почему так? Результат матча же мне неизвестен? А тот матч, который происходит пусть даже в другом полушарии, меня от него отделяет океан… Но если он происходит в данный момент и ещё не закончен, я буду его смотреть. Или если не будет возможности смотреть, буду слушать, что там происходит по радио. Почему?

А потому, что пусть ничтожно мало, пусть совсем капелечку, но мне кажется, что я влияю на результат матча, если его смотрю. И где-то во мне проскальзывает тонюсенькая, крошечная мыслишка: «А если я не буду следить за этим матчем, если я не буду участвовать?.. От этого что-нибудь изменится? А?»

Мне необходимо ощущение этого участия. Я, конечно, понимаю, что ни черта я не участвую… И никак на результат повлиять не могу… А вдруг!!! Как? А непонятно как! Участием, вот и всё. Тем, что смотрю. Тем, что переживаю.

Или когда регистрируешь билет в аэропорту, а тебе выпадает место в тринадцатом ряду. Ты говоришь: «Ой, простите, вы не могли бы поменять мне место на какой-нибудь другой ряд. А то тринадцатый как-то не очень».

А потом лечу и думаю: «А кто-то же сидит сейчас на том самом месте, от которого я отказался. А если не повезёт ему, то, значит, всем не повезёт и мне в том числе. Мы же в одном самолёте».

Просто если в самолёте есть тринадцатый ряд, то какая разница, кто на нём сидит? Почему же я отказался? Не потому ли, что мне кажется, что от меня зависит чуть больше, чем от тех, кто меня окружает? Так, наверное, всем кажется…

Наивно, но как-то так.

Как же много людей! И никто меня не знает таким, как я хотел бы, чтобы меня знали. Даже те, кто меня любит. Любит меня по каким-то своим причинам. У них свои причины. Причины любить меня находятся в них самих. А те, кто меня не любит, или те, кому я неприятен, или даже те, кто терпеть меня не может, с ними эта неприязнь ко мне уже происходит по моим причинам. Я даю им поводы для нелюбви. А любят по своим причинам.

Как трудно с этим разобраться! Ещё труднее понять, что с этим всем делать. Хочется же, чтобы любили все! Но это невозможно. Потому что, если меня будут любить все, тогда я сам должен любить всех. А как это сделать? Где взять столько сил, времени и мудрости?

Зато как легко получается не любить! Это проще всего. Как же это просто! И сколько же мук от этой нелюбви!

Кто-то прямо сейчас от этой нелюбви корчится в слезах и в беззвучных рыданиях. Кто-то воет белугой, лезет на стены. Кто-то спокойно, без ужаса и содрогания может думать о смерти и бессмысленности жизни. Кто-то прямо сейчас пьёт одну за одной, только чтобы не чувствовать этой нелюбви.

Где-то там страдает юный менеджер. Сидит на кухне, налил себе чаю и забыл его выпить. И сидит он, обхватив голову руками. А ведь он учился, учился. Хорошо учился. А теперь работает в большой компании и бегает на побегушках, носит кому-то кофе и делает вид, что у него всё хорошо. Ведёт с такими же, как он, умные, амбициозные разговоры о глобальных экономических проблемах, а сам при случае заглядывает начальнику в глаза и ждёт карьерного роста. И вот сегодня на него наорал менеджер побольше. Сказал, что тот идиот, что руки у него не оттуда растут и что ему поручить ничего нельзя. А наорал потому, что на него наорал ещё больший менеджер.

Гдё-то там рыдает учительница, потому что устала от школьных интриг, от того, что не может справиться с несколькими распоясавшимися учениками, а родители этих учеников ничего не хотят слышать о своих чадах и жалуются на эту учительницу директору, а директор её вызывает и распекает. Она пытается готовиться к завтрашнему уроку, а слёзы капают на страницы и душат. И сама она понимает, что не может справиться со всей этой ситуацией, а утром всё равно надо идти в школу.

А там, уткнувшись в подушку, вздрагивает какая-нибудь четвёртая скрипка какого-нибудь симфонического оркестра. Старается плакать бесшумно, чтобы не разбудить маму и бабушку, с которыми живёт. Плачет, потому что уже который день чувствует, что совсем не ради такой жизни она, сколько себя помнит, играла на скрипке. И ещё она отчётливо понимает, что быть четвёртой скрипкой — это её потолок на многие годы. А первой скрипкой не стать никогда.

Где-то тут неподалёку, в маленьком баре, какой-то на вид крепкий мужик мажет пьяные слёзы по лицу, скрипит зубами от горя и боли. А просто компаньоны его кинули, а он им всецело доверял. И он говорит какому-нибудь случайному собутыльнику, что деньги — это не главное, что деньги — это херня. Главное, что его предали, нарушили честное слово, наплевали на дружбу, а он так никогда бы не поступил. Он, наоборот, всегда был честным. Он мог хоть ночью подскочить и броситься на выручку. Он так и делал. Как они могли? Он же детей с ними крестил!

А где-то там, по освещённому ночными огнями проспекту, мчится большая, чёрная машина. За рулём безмолвный водитель, а на заднем сиденье сидит хозяин этой машины в отличном тёмно-синем костюме. В неморгающих и невидящих ничего его глазах застыли слёзы. Волосы его, с проседью, обычно идеально уложенные, в этот раз как-то взъерошены. Он едет и не знает, как дальше жить, потому что убедился час назад, что его юная любовница совсем его не любит, только пользуется им и говорит про него глупости. Его предупреждали друзья-товарищи, да и сам он опытный пассажир. Но вот час назад убедился. И машина везёт его домой.

А там дома тихонечко сидит и пьёт коньяк его жена. Пьёт рюмка за рюмкой и плачет. Так она уже пьёт давно. Потому что в большом доме пусто, дети приезжают редко, а мужа дома никогда нет, потому что у него всегда дела. А она знает, что это за дела. И она знает, что любит её только маленькая собачка. А муж её давно не любит. И нет в доме любви. А есть в их доме только ложь, притворство и нелюбовь. А когда-то в маленькой, съёмной квартире была любовь, дети и смех.

И эта нелюбовь невыносима.

А насколько легче было бы жить повседневной, трудной, часто нами самими ощущаемой заурядной жизнью, если бы нас в самом начале так сильно не любили бы.

Если бы юному менеджеру не говорила бабушка, что он самый умный и самый красивый. Если бы родители не гордились его победами на каких-нибудь школьных олимпиадах по математике. Если бы, когда он защитил на «отлично» свой диплом, отец не напился от счастья, не говорил бы всем за столом, многозначительно поднимая палец: «Он у нас далеко пойдёт!»

Если бы все вокруг не говорили бы той четвёртой скрипке, что она гений. Если бы её бабушка не просила что-нибудь сыграть для неё и для пары старушек-соседок, если бы не утирала бабушка слёзы умиления и гордости…

Ох… если бы брошенным, опостылевшим, отвергнутым, а может быть, никогда не знавшим любви женщинам не говорили бабушки, что они самые красивые, что они принцессочки, что они такие… Если бы не целовали им их пяточки, не любовались бы ими, прижимая руки к груди… Может быть, тогда легче было бы им жить в нелюбви? Если бы сломанным жизнью, ощущающим себя неудачниками, уволенным или работающим чёрт знает кем или брошенным друзьями или женщинами мужчинам не говорили бы когда-то отцы, что они будут настоящими мужиками…

Ох, бабушки, бабушки! Ох, родители… Если бы мы не были для них самыми лучшими, если бы нас в этом так твёрдо не убедили когда-то, наверное, сейчас было бы легче.

Я знаю тех, у кого в детстве этого не было, не было бабушек. Кажется, им сейчас проще…

А тем, у кого было? Как им жить в нелюбви? И от этой нелюбви хоть на Северный полюс, хоть в вечные полярные льды. Лишь бы не чувствовать нелюбви. А какая быть может нелюбовь в вечных льдах? Там её нет! Там же льды, там нет людей. Значит, нет нелюбви.

И вот затеряться среди белого ледяного безмолвия, остаться последним из всех членов потерянной экспедиции, замерзать…

Но я же не учёный, не исследователь, не полярник. Почему я могу хотеть быть неким затерянным и замерзающим во льдах полярником?

А чтобы искали!!! Чтобы всё человечество искало. Чтобы выпуски всех новостей во всех странах начинались с того, что следы арктической экспедиции затеряны и не найдены. И чтоб никакой жуткий террористический акт, или очередное банкротство какого-нибудь очередного банка, или какое-нибудь заявление какого-нибудь президента не задвинули бы эту новость на периферию. Пусть во всём мире будет всё стабильно, благополучно и хорошо. Но пусть меня ищут. Путь мне будет хуже всех в мире, но пусть обо мне волнуются.

Пусть норвежские спасатели бредут ко мне на лыжах, а финские на собачьих упряжках, пусть английские пилоты день и ночь летают надо льдами, пусть наш родной ледокол ломает льды… Пусть в далёкой Аргентине или в Австралии кто-нибудь поинтересуется утром у своего соседа, мол, не нашли ли там этого русского во льдах.

Вот чего хочется! Чтобы искали и чтобы обязательно нашли. Пусть полуобмороженного, едва живого, но чтобы нашли. И чтобы всё человечество было этому радо.

Рассказчик одевается в полярника, пытается замороженными руками зажечь спичку, но у него не получается. Сверху падает снег.

Как тут всё просто. Может быть, именно ещё и поэтому хочется оказаться затерянным во льдах? Тут же захочется совсем простых вещей… Тут мечтается о самом элементарном. Например? Ну, например… разумеется, хочется лежать в тёплой ванне, лежать до бесконечности, почти уснуть, чувствовать, как вода остывает, но не шевелиться. Хочется прямо-таки раскиснуть там, но лежать. Хочется пить чай и есть что-нибудь любимое, вкусное, причём делать это полулёжа в кровати, в субботу, уже после полудня и обязательно у телевизора. Хочется побриться свежей бритвой. Побриться гладко-гладко. Потом сбрызнуть лицо самым любимым парфюмом. Хочется надеть на чистое тело свежую, наглаженную белую рубашку и ощутить её свежесть и чистоту. Хочется строить планы на вечер и в итоге остаться дома… Или хочу прийти домой, усталый, вымотанный, поужинать, лечь на диван, и чтобы любимая женщина запустила пальцы в волосы, чтобы голова чувствовала прикосновение её ногтей. Хочу моментально от этого расслабиться и, пару раз вздрогнув, уснуть.

В конце концов, хочу в баню с друзьями, хочу хохотать с ними. Рассказывать что-то смешное, чтобы все хохотали, а потом слушать кого-то и хохотать самому. Хочу устать от смеха и удовольствия.

Этот список простых вещей практически бесконечен. Список простых причин, по которым хочется, чтобы обязательно нашли.

И вот, замерзая от космического холода, или забившись в угол своего жилища, или затаившись на диване, замерзая от нелюбви, непонимания, отчаяния и неизбежного одиночества… Испытывая те самые муки, которыми невозможно ни с кем поделиться, потому что нет таких слов… Вот так страдая, вдруг можно понять, что не страшно. Совсем не страшно. Можно понять, что глупо бояться, например, всемирного потепления и вследствие него всемирного потопа, или, наоборот, внезапного оледенения. Глупо бояться некоего столкновения Земли с гигантским астероидом или какого-нибудь другого варианта конца света.

Хотя, конечно, все боялись… Боялись все поколения и во все эпохи. Придумывали себе страхи или боялись действительно какой-нибудь реальной чумы. Но всегда был бо`льший страх, чем за самого себя… Во всех живущих поколениях присутствовал страх всеобщей окончательной гибели, страх конца всеобщей жизни. Все боялись и ждали его.

Это нормально! Видимо, всем живущим поколениям было свойственно ощущать историю как процесс и только свою жизнь как жизнь. А эта жизнь так непонятна, так сложна, и так невозможно представить, что эта жизнь может кем-то потом быть воспринята как часть исторического процесса… А ещё так сложно и неприятно пытаться представить этот мир без нас. Так что все поколения боялись. Все ощущали себя на гребне самой высокой и бурной волны жизни. Вот и боялись, и боятся, и боимся… Хоть, конечно, вяло боимся, но боимся.

А когда замерзаешь от невыразимого страдания, становится не страшно. Чего бояться-то?! Чего?

Вот Гектор в «Илиаде» боялся идти сражаться с Ахиллесом. Он не хотел, он знал заранее, что погибнет. Он говорил об этом, он, наверное, хотел, чтобы его удержали, отговорили, но пошёл и, конечно, погиб. И это заранее было ясно. А потом Иисус боялся, он не хотел, он просил, мол, пронеси эту страшную чашу мимо. Я не хочу, говорил он, таких страшных мук. Он боялся и знал всё заранее. Но пошёл.

Так этот сюжет всё повторяется и повторяется.

Мы же вот боимся, не хотим, ноем, мол, хуже и хуже всё на свете, что всё катится к катастрофе, мол, жить становится всё труднее. Мы боимся всемирного потепления, катастрофы… Но детей-то рожаем. Приводим в этот мир детей. Детей! То есть тех людей, которых любим или должны любить больше себя. Как же их можно приводить в такой страшный и обречённый мир, в мир, которому вот-вот грозит конец?

Мы их приводим и, конечно, хотим оградить их от всего плохого, предостеречь, научить, обеспечить… Но не получается!

И какие бы мы ни были опытные, умные и даже мудрые, как бы хорошо мы ни умели говорить, объяснять, какие бы точные и верные слова мы ни находили бы… Какие бы священные и прекрасные книги им ни давали, какие бы наглядные примеры и личный опыт ни демонстрировали бы… Ничего не помогает! Они всё сделают по-своему, то есть совершат все наши ошибки и переживут все наши переживания.

И не важно, почтовая карета возит письма или стремительный Интернет властвует в мире. Переживания остались теми же. Предательство осталось предательством, одиночество, отчаяние, тоска, надежда… Всё прежнее.

Не сможем мы их уберечь от разочарований, от встреч с подонками и негодяями, от тяжести государства, от несчастной любви, от тяжёлой, долгой, неинтересной работы, от страха не убережём. Не убережём от нелюбви! Мы-то их любить будем, но им в какой-то момент нужна будет другая любовь. Как когда-то нам, когда мы уходили из родительских домов, в которых нас хотели от всего предостеречь и уберечь.

Они всё повторят, как мы повторили и повторяем. А значит, глупо бояться конца света на нашем веку. Почему? А потому что нужно понять простую штуку. Очень простую! Нужно подумать про себя спокойно… Подумать так: «Ну вот кто я такой, чтобы бояться конца света, кто я такой, кто мы такие, чтобы быть последними?»

Вот надо подумать так, и тут же становится не страшно. Не страшно жить.

Снег прекращается, рассказчик снимает с себя одежду полярника.

Да не спорю я, что всё движется к некоему тупику. Да, мы, наверное, именно туда и движемся. Но когда-то же строили Вавилонскую башню, долго строили. Нам-то здесь и теперь понятно, что затея была глупая и невыполнимая. Тупиковая она была. Но тем, кто закладывал и строил её фундамент, было наверняка офигительно интересно.

А вот ещё одна очень наивная мысль, я хорошо понимаю, что она наивная. Но я правда об этом думаю. И у меня никак не укладывается в голове… Никак не укладывается. Наверное, недостаточно достоверной информации. А может быть, не хватает веры. Так вот… Вот эта наивная мысль…

По теории Дарвина… А мне в школе так нравилась эта теория! Она и теперь мне нравится. Такая успокаивающая и в то же время стимулирующая теория. Но у меня есть к ней вопросы. Но это вопросы, не связанные с тем, что в этой стройной теории не хватает каких-то связующих звеньев. Это другие очень наивные вопросы. Точнее, один вопрос.

Так вот, по этой теории как-то зародилась на Земле жизнь. Плавали в воде какие-то одноклеточные, микроорганизмы. Опустим их. Они плавали очень долго, миллионы лет. Меня интересует, что было потом. А потом вылезла на берег ящерица. То есть такое целое живое существо, с головой, глазами, лапами, мозгом. Пусть крошечным, но мозгом. Вылезла ящерица… А потом она стала развиваться, развивалась, развивалась, и в итоге этого развития — ба-бах! – Эйнштейн. То есть из ящерицы получился Эйнштейн. Не Вергилий, не Наполеон, не Ганс Христиан Андерсен и не Джордж Вашингтон. А Эйнштейн. То есть человек с такими мозгами, о которых страшно даже думать.

И между ящерицей и Эйнштейном вот такое огромное временное расстояние. А если подумать и применить теорию Дарвина, то что должно получиться на таком же расстоянии от Эйнштейна в будущем? А? Что-то совершенно космическое, по идее. Но почему я уверен, что там ничего особенного не будет? И даже нового Эйнштейна там не будет. Как-то я его там не вижу. Почему?

То есть почему-то той ящерице хотелось измениться. Это подумать только, как же ей хотелось измениться-то!

И вот мой вопрос к Дарвину: почему мне совершенно не хочется меняться? Я не хочу!!! Мне очень нравится лениться, я люблю праздники, я хочу веселья и радости, удовольствий разных хочу. Хочу много денег… Но это я хочу такой, какой есть, себе такому, какой есть. Я не хочу меняться. Я хочу хорошо жить, а меняться не хочу. Я не могу даже представить себя другим. Я и Эйнштейном быть не хочу.

А ящерица хотела. И очень сильно хотела… А я не хочу.

Помню, с бабушкой, давно, мы рассматривали какую-то книгу. Там были всякие картины старинных мастеров. Я задавал много вопросов: а это что, а это кто, а зачем это?

На одной картине было поле, сады с большими фруктовыми деревьями, среди поля били диковинные фонтаны. По полю ходили животные, разные животные: львы, олени, какие-то лошади, неизвестные мне животные. А ещё там ходили голые люди. Было видно, что они очень спокойно ходят. И птицы летали в небе.

Бабушка сказала, что это рай. И туда попадают очень хорошие люди. Нужно прилежно учиться, слушаться, потом усердно работать, не пить водку, как сосед с верхнего этажа, дядя Серёжа, не драться, как дядя Серёжа со своей женой, тётей Светой, – и тогда…

Я посмотрел на эту картину, и мне очень туда не захотелось. На этой картине всё было очень спокойно. Все ходили, никто не бегал, ни люди, ни животные. Все люди и животные были взрослые. Не было детей. Не было ничего интересного. Никто не ездил на велосипеде. Ничего весёлого. Даже львы были какие-то скучные. И мне туда не захотелось.

А я до сих пор помню своё чувство и об этом думаю. Это, конечно, наивно и даже дерзко думать о рае и рассчитывать на него. Очень наивно и очень дерзко! Но я думаю. И полагаю, что теперь понимаю того художника и почему там, в его раю, всё так спокойно. Видимо, в этом спокойствии и есть рай. В этом безмятежном спокойствии…

Но я не могу себе этого спокойствия представить. Я могу поверить, что оно может быть, и что оно может быть вечным. Но представить я этого не могу. Я вечности-то себе представить не могу. А как я могу представить вечное спокойствие? Я же живой.

Как меня когда-то поразило в школе, на уроке, утверждение учителя о том, что при коммунизме, то есть коммунистическом обществе, не будет денег. Я этого не понял. Я не смог себе представить такой мир.

Я стал приставать к отцу с вопросами, мол, как вообще можно даже думать о некоем коммунизме, при котором не будет денег? Кто тогда будет работать? Никто же не станет работать, если можно будет пойти в магазин и просто так взять всё, что надо, и даже то, что не надо. Продавцы и те не станут работать.

Папа улыбался. Я прекрасно помню эту его улыбку. И, кажется, теперь я её понимаю… Он сказал мне тогда, что мы этого понять не можем, потому что у нас другое сознание. А когда придёт коммунизм, у людей будет такое сознание, что они про деньги даже думать не будут, лишнего не возьмут, потому что тоже не захотят. А вот работать хотеть они будут, им будет это нравиться, и они будут даже жаждать работать.

А вот это мне стало понятно. Про другое сознание я понял. А ещё я сразу понял, что моё сознание не изменится. Правда, когда я думал об этом, мне несколько раз становилось страшно, я боялся: а вдруг моё сознание всё-таки изменится? И если оно изменится, а вдруг я захочу работать? Да ещё, например, дворником или того хуже? А я не хотел, не хотел работать вообще никем.

И я стал мечтать, чтобы поскорее настал коммунизм, чтобы у всех сознание изменилось, а у меня нет. Вот тогда я смогу не работать и не учиться. Зато я пойду в магазин, в детский отдел, и возьму себе большую, жёлтую грузовую машину, которая выставлена в витрине, стоит очень дорого, и её не могут мне купить. А когда у всех сознание изменится, моё-то останется неизменным! Денег не станет, и я пойду и возьму себе всё бесплатно.

То есть, понимаете, я допускал, что сознание может измениться, но не моё…

И вот я думаю о рае… Нечасто думаю, редко думаю. И никак не могу себе представить… Не сам рай… Не чистое поле без крапивы, бурьяна, мух и комаров, не сады и фрукты… Не постоянную, прекрасную погоду. Себя не могу представить. Не могу представить себя в раю спокойным и счастливым.

Мне же нужны будут мои любимые люди! Как я без них? Как я без детей? Без всех моих родных? И ещё… В каком я там буду возрасте? А они в каком? Мне страшно об этом думать.

Зато я помню мальчика под полотенцем, и прогревающее меня насквозь солнышко. Мама… Мама… Мама…

При всём при этом я догадываюсь, что такое спокойствие. Настоящее спокойствие. Я его периодически испытываю. Очень ненадолго, правда, но оно случается. И всё реже и реже… Это такое спокойствие, когда ты забываешь, что ты человек. То есть когда на некоторое время ты перестаёшь быть человеком. Сейчас объясню.

Вот например…

Идёшь по лесу, по настоящему лесу. Идёшь за грибами или по какой-то другой причине. Лето. Идёшь. Лес настоящий, серьёзный, густой. Ветки трещат под ногами, комары звенят вокруг головы. В лесу душно, ветер не прорывается внутрь, он шумит наверху, в кронах. Папоротник бьёт по ногам и сапогам, иногда утыкаешься в невидимую паутину. Идёшь, идёшь, уже устал, вспотел, оглох от шелеста, треска и звона.

И вдруг выходишь на маленькую поляну. Солнце ослепляет на секунду. Остановился, огляделся. Поляна маленькая. А глаза устали от мелькания веток и стволов, устали глядеть под ноги. Уши тоже устали. А тут светло, знойно, и стало слышно птиц, шелест листьев и кузнечиков. Комары на солнце не вылетели, отстали.

Огляделся, почувствовал жажду, попил из фляжки. И так вкусно попил! А потом зачем-то запрокинул голову и глянул в небо…

И вот оно! Вот тут, сбоку, в поле зрения попадают ветки, а всё остальное — небо. А оно синее-синее, и пара облаков летит быстро… И ты понимаешь, что стоишь в центре Вселенной, в самом центре. Просто в той точке, в которой ты стоишь, находишься только ты. И то, что ты видишь, никто больше так не видит. Никто, кроме тебя. И вдруг ты забываешь, что ты человек. Ты не чувствуешь своего тела, не слышишь своего дыхания и не ощущаешь, что дышишь, нет никаких мыслей. Ты забываешь, что есть ещё в этом мире люди… Близкие или неблизкие, любимые или нелюбимые. Никого… И тебя тоже не становится. Тебя тоже нет. Если ты забыл, что ты человек, значит, ты исчез. Только видно и слышно, только небо и звуки. И даже ощущается, как с тихим скрипом вращается вокруг своей оси Земля.

Вот оно, спокойствие! Вот она, жизнь в чистом виде! В такой момент я не человек — я жизнь. Но это длится недолго… Шмель пролетел у уха и напомнил, что есть ухо, или шея зачесалась и напомнила, что есть шея, или друзья окликнули откуда-то из леса и напомнили, что я человек.

И ты крикнул во всю глотку: «Ау! Я здесь!.. Э-ге-гей!» А потом ещё раз глянул вверх, просто увидел небо, как обычно… И, немного оглушённый, слегка контуженный и заторможенный пережитым спокойствием, пошёл на голоса друзей. И я снова человек, и дышу, и спотыкаюсь, и отгоняю комаров, и потею, и снова хочется пить.

Может быть, какое-то такое же спокойствие в раю? Может, там я просто всё забуду, забуду, что я человек? Не могу себе представить… Не могу!

Представить не могу, но зато теперь знаю… Знаю такую простую вещь: я всегда в центре Вселенной. И другие люди, каждый человек, тоже. Это просто. Никто не находится в том месте, где я. И никто не видит мир из той точки, из которой вижу я. А я не вижу того, что видят другие.

Это так просто! И, значит, мы, те, кто сейчас живёт… То есть мы, живущие сейчас… Мы не двигаем историю, мы не занимаемся историческими процессами, мы не развиваем жизнь в некоем последовательном процессе, от какой-то ящерицы к некоему Эйнштейну… Мы даже не двигаем и не отслеживаем движение времени, хотя, конечно, заглядываем в календари, празднуем дни рождения и новые года. Мы не часть исторического процесса. Мы, живые, просто сама жизнь и есть… И мы само время. Мы, живые, всегда в самом эпицентре жизни, даже когда спим, даже когда занимаемся всякой фигнёй, даже когда… Да всегда! Всегда, пока живые.

Просто мы не думаем об этом. Потому что нам не надо. Мы заняты всё время. У нас много всяких дел. Мы, правда, часто ноем, что заняты всякой фигнёй. Но нытьё — это тоже занятие. У нас всегда есть какое-то занятие. Всегда есть какие-то дела. А если их не будет, то мы их придумаем. Правда?

И никто никого не знает. Не знает так, как мы там, внутри, живём. Никто не знает меня так, как я хотел бы, чтобы меня знали. Вот, например, я выйду и пойду по улице…

Иду я по улице, переживаю какое-нибудь своё переживание, вижу мир так, как его никто не видит, причём из той точки, в которой только я. Вот весь такой иду! А люди тоже идут и видят, если, конечно, кто-то бросит на меня взгляд, если я кому-то попадусь на глаза… Люди видят просто человека. Каждый по-разному видит, со своими нюансами. Но, в целом, люди видят такого человека… мужчину, среднего роста, вот такого. И всё. А я вижу людей. И они не думают про меня, что я +1 к ним. А я не думаю так про них. Так вот и идём, или едем, или сидим по домам, или каждый на своём рабочем месте что-то делает.

Но где бы я ни был, вот, например, сейчас и здесь, со мной же всегда… И с каждым… С каждым из нас те люди с наших школьных фотографий. Кого-то мы помним чётко, кого-то смутно, чьи-то имена остались в памяти, чьи-то канули. С нами всегда наши бабушки, наши дети, наши друзья разных времён, родители, люди живые и уже ушедшие, все вперемешку. Какие-то любимые фильмы, какие-то важные строки из любимых книг. Всё вперемешку. И лица, лица, лица… И у каждого это с собой всегда. И прямо сейчас. Неужели вы их не видите?..

Я их тоже не вижу.

Мелькает что-то, мелькает. Только несколько лиц проявились на миг отчётливее других. У вас, наверное, тоже…

И всё это, все эти люди, все эти лица здесь.(Берёт вырезанный из ленты сантиметра кусочек. Показывает его.) Всё здесь. Возьму этот кусочек. Испортил для наглядности хорошую, полезную вещь. Теперь этот сантиметр можно только выбросить. Но этот кусочек я что-то не решусь выбросить в мусор. Заберу с собой. Пусть сам как-нибудь затеряется. Заваляется в каком-нибудь кармане или ещё как-нибудь. Пусть исчезнет сам собой, во время стрики или уборки. А сейчас заберу с собой.

Не могу выбросить. Потому что сам же сказал, мол, тут то самое время, в котором мы живём. Конечно, это всего лишь кусочек плотной ткани, несколько миллиметров ленты. Но я же успел сказать, что это наше время, моё время. А другого-то у нас не будет. Как же его выбрасывать? Здесь же всё то, без чего я не могу. А ещё здесь те, пусть их немного, но здесь те, кто не может без меня.

Улица, по которой я хожу каждый день, без меня может. Запросто. Но есть те, кто не может. Те, кто даже не пытается считать, сколько я плюс к ним… Хотя… (Машет рукой.) Они тоже меня не знают. Но только они не виноваты. Это же у меня нет нужных слов. Так что сам виноват…

Одновременно

(Редакция 2008 года)

Монолог

Здравствуйте!

Дело в том, что в орфоэпическом словаре русского языка указано, что оба варианта употребления ударения в этом слове равноправны и равновозможны. То есть и одновремЕнно и одноврЕменно — это правильно. Только оба эти ударения — одновремЕнно или одноврЕменно, — то есть сразу, употреблять невозможно… Но речь пойдёт не об этом. Это я просто так… Чтобы с чего-то начать…

Дело в том, что… Недавно я узнал одну вещь…

Вот видите, какая фраза: «Недавно я узнал одну вещь»?!

И казалось бы, в этой фразе всё по-русски, и всё понятно, и не надо ничего объяснять. А на самом деле в этой фразе ничего не понятно. Ничего. Даже слово «Я». Но «Я» — это вообще очень сложно, и можно запутаться сразу и надолго. И остальные слова при всей кажущейся ясности тоже совершенно непонятны.

Вот слово «недавно»! Это что такое? Это сколько? Например, человек, которому девяносто два года, он легко может сказать, правда, если может ещё говорить, что то, что было пятнадцать лет назад, было недавно. А человек, которому восемнадцать лет? Что он может сказать про то, что было пятнадцать лет назад? И сколько «недавно» для него? А сколько «недавно» для меня? Бывает, думаешь, что какое-то событие случилось недавно. По всем ощущениям, это событие недавнее. Диван купили недавно, переехали недавно, с кем-то встречался недавно, кто-то умер недавно. А подумаешь повнимательнее, проанализируешь — восемь лет назад! Ой! Давно! Вот видите, уже непонятно, что такое «недавно».

А я же сказал: «Недавно я узнал одну вещь». А ведь то, что я узнал, — это не вещь! Это не предмет, это не изделие, это потрогать нельзя. Это вообще не материальное. Это не вещь, в смысле вещи… Ну, понимаете?! При этом я сказал: «Я узнал одну вещь». А это не вещь. Что же я узнал?

А мы часто говорили: «Я узнал одну вещь, я слышал такую вещь, мне сообщили потрясающую вещь». Или можно услышать: «Пойдём, я тебе одну вещь скажу». Ты идёшь, а он выкладывает тебе все свои проблемы за несколько лет. И после этого с ним надо по этому поводу долго пить. Что это за «вещь»? Это не вещь. Но мы так легко говорим.

То есть уже непонятно, что я узнал и когда. «Недавно» и «одну вещь» — это непонятно.

К тому же я сказал слово «узнал». А при этом я не могу сказать, что вообще ничего не знал про то, о чём я сказал «узнал». Я даже этим пользовался. У меня даже было некое представление о том, о чём я сказал: «Недавно узнал». Просто я не знал, как это устроено, как оно работает. Я не знал внутреннего устройства того, о чём хочу сказать. А потом узнал и теперь знаю.

Да! И ещё! Хочу сразу предупредить, что эта вещь, которая не вещь… Ну, то, что я недавно узнал… Это для меня не очень важно. А вам может показаться, что это для меня важно, потому что я с этого начал. Так вот — это для меня совсем не важно. А есть вещи, которые, в свою очередь, тоже не вещи, которые очень важны и даже жизненно необходимы, но я про них ни слова не скажу.

Очень путано получается… Я догадываюсь об этом.

Короче!

А то как начать анализировать одну эту фразу: «Недавно я узнал одну вещь», – да так на ней и застрять. Можно в этом анализе уйти в такие дебри и никому ничего не сообщить. А хочется же сказать что-нибудь существенное, что-то кому-то нужное или хотя бы интересное. Поэтому — короче! Короче!!!

Представьте себе вот все эти электровозы, тепловозы, все эти локомотивы… Ну, на железной дороге! А главное, конечно, все эти машинисты… То есть те, которые эти электровозы и тепловозы ведут. Представляете? Они же не едут на своих локомотивах от Хабаровска до Омска, от Хабаровска до Москвы тоже не едут. Поезда идут, а эти машинисты на своих локомотивах — нет…

Это очень странно сейчас прозвучало. Я догадываюсь. Но я сейчас объясню, что хотел сказать.

Значит так… Вот выходит из Хабаровска в Москву… нет! Хабаровск сильно далеко. Возьмём Омск. Вот выходит из Омска в Москву поезд. Вокзал, перрон, вагоны, в голове состава — локомотив. Это поезд. Поезд Омск — Москва. Идут люди с билетами до Москвы. И они до Москвы доедут, и поезд до столицы дойдёт. А локомотив — нет!

Потому что… Вот представьте себе такую длинную Транссибирскую магистраль. Где-то здесь, на этой магистрали, Омск, а где-то здесь, в конце или в начале магистрали, это уже как вам больше нравится, Москва. И вот из Омска в сторону Москвы отправляется поезд. И он до Москвы дойдёт, а локомотив — нет.

Дело в том, что этот поезд пройдёт в сторону Москвы до первой и ближайшей к Омску узловой станции, там поезд остановят, локомотив отцепят, развернут, подцепят к нему другой состав, например, Москва — Омск, и машинист на этом локомотиве поедет уже с другим составом обратно в Омск. А поезд Омск — Москва, с другим локомотивом и машинистом, поедет в сторону Москвы до следующей станции. А там произойдёт то же самое.

И так они ездят туда-сюда. Немного туда, а потом обратно. И хорошо, если из Омска и обратно. Омск — это ещё большой, хороший город. А то от одной узловой станции до другой узловой станции и обратно. И так всю жизнь. Всю жизнь!

То есть, представляете, такая длинная Транссибирская магистраль… и по ней ездят железнодорожники. Но не по всей её длине, не из конца в конец огромной страны, а на коротких отрезках… Туда-сюда, туда-сюда… Всю жизнь! Всю жизнь!

Это то, что я узнал.

И то, что я узнал, мне не понравилось!

Но я не могу сказать, что это мне сильно не понравилось. Так, слегка не понравилось, и всё. А почему слегка? А потому, что для меня тема железной дороги и железнодорожников — тема несущественная. Совсем несущественная. Потому что я не думаю про железнодорожников. Это же странно, ходить и думать про железнодорожников. В смысле, странно думать про железнодорожников, если ты не железнодорожник. А я не железнодорожник. Совсем.

Я даже никогда не мечтал стать железнодорожником… Ну… То есть что значит мечтать стать железнодорожником?.. То есть был я когда-то ребёнком, был маленьким… Был маленький и никакой. И мечтал бы: «Вот стану большим и стану настоящим железнодорожником!» — нет. Я так не мечтал. Я так не думал. Я вообще о железнодорожниках не думаю. Но узнал случайно о том, что они так ездят. Ездят туда-сюда. И мне это не понравилось. Меня это огорчило.

А почему это мне не понравилось?

А потому, что я узнал, как это устроено. Я проник внутрь устройства жизни и работы железнодорожников. И мне это не понравилось.

И, как правило, как только узнаёшь устройство какого-то предмета, какой-то ситуации или жизни, то тебе это начинает нравиться меньше, чем до того, как ты узнал, или перестаёт нравиться вовсе.

Просто, узнав, что железнодорожники ездят туда-сюда, я узнал кое-что дополнительно о том, как этот мир устроен. Узнал кое-что новое для себя об устройстве мира. О том, что в области железной дороги и профессии машиниста мир устроен вот так… Туда-сюда. И мне не понравилось.

А значит, чем больше я узнаю про то, как весь мир устроен, тем он мне меньше и меньше нравится!

И узнал-то я это навсегда. В смысле не глобальном «навсегда». А в том смысле, что уже не забуду. Теперь я это знаю. А зачем? Зачем мне это знать? К тому же мне не понравилось. Но уже ничего не поделаешь! Уже знаю.

Но самое неприятное случилось только что. Уже случилось! Вы же меня не просили, а я вам только что рассказал. Теперь и вы знаете навсегда, что железнодорожники ездят туда-сюда. И так это устроено.

А вы теперь это знаете. Извините.

Видите, какая неприятная и сложная тема устройства мира. И лучше бы знать поменьше. Но как-то узнаём. И очень много того, чего лучше бы не знать. Но узнаём. Живём и узнаём.

Бывает, ещё утром ты о чём-то и знать не знал, и не ведал, и не догадывался. И не нужно тебе было знать. Но днём, тебя не спросив, кто-нибудь тебе позвонит или что-нибудь покажет, расскажет, откроет тебе на что-то глаза. А тебе не надо, ты не хотел этого знать. Но узнал. И так и будешь с этим знанием жить дальше. Вот я про железнодорожников рассказал. Извините!

Хотя я хотел сказать про устройство мира…

А ведь всё имеет устройство. Всё без исключения. Любая ситуация, любая история, любая вещь имеет устройство…

Любой предмет.

Вот например… Женская сумочка! Ну какое у неё устройство? Смешно, казалось бы, говорить об устройстве женской сумочки.

Но есть не только устройство, но и история вопроса. Потому что, как ни крути, а жило-было животное. Убили, сняли кожу. В то самое время, когда убивали животное, где-то в другом месте специальный дизайнер по сумочкам изобретал в творческом порыве новую сумочку. Придумал, нарисовал её, тут как раз кожу подвезли. Короче, сделали сумочку, посмотрели на неё со всех сторон, назначили её модной на новый сезон, поставили в магазин на витрину… Шла мимо женщина, барышня или дама, увидела сумочку в витрине, посмотрела-посмотрела, ушла. Потом вернулась со своим мужчиной, показала ему сумочку. Он посмотрел на неё невнимательно, пожал плечами, вздохнул, достал деньги, заплатил. Всё. У женщины эта сумочка есть! И это не кошёлка какая-нибудь, не авоська, это красивая, изящная вещь из тонкой кожи. Это аксессуар, это украшение. То есть женщина этой сумочкой действительно украшена. То есть животное погибло не зря!

Но стоит заглянуть в эту красивую, изящную сумочку через неделю после её покупки… там же ужас. Там уже масса всего накопилось. Туда перешло содержимое предыдущей сумочки и ещё что-то добавилось. Там ужас. Там ничего не найти. Нужный предмет всегда на дне или в самом потайном кармашке, куда его хозяйка и не думала класть. Ключи и документы в этой сумочке никогда не найти…

И если взять эту сумочку, красивую и изящную, и высыпать её содержимое на пол, а рядом поставить саму сумочку… то невозможно представить, что всё то, что высыпалось, можно обратно затолкать. Высыпавшееся очевидно больше, чем сама сумочка.

Значит, нечего туда заглядывать. А то заглянешь — и перестанет нравиться и сумочка, и, не дай бог, женщина.

Вот видите! А это совсем простой пример устройства. А есть намного более сложные примеры. Перескочим сразу несколько ступеней сложности. Разберём ситуацию. А ситуация устроена куда сложнее, чем любой предмет или даже весьма сложный механизм.

Вот такая ситуация: мама меня любит.

Это нормально!

Если бы мама меня не любила — это было бы ненормально. Она моя мама, я её сын. Тут и других причин искать не стоит. Любит. Любила раньше, любит сейчас и на перспективу. Любит в любом возрасте. Любит с такими руками, ногами, лицом, голосом… А тут, собственно, на кого пенять?..

Но главное в этой ситуации — это то, что мама меня любит всего! Всего, понимаете?! Целого! Всего меня!.. Ну, понимаете?! Всего. Це-ли-ком!

Но, допустим, сижу я дома и состригаю ногти. Состриг, собрал остриженные ногти и понёс их выбрасывать. Но не заметил, как один упал и остался лежать на полу.

И он маме уже не нравится!

А что случилось? Ещё минуту назад это был я, который нравился!

Но самое забавное, что и мне не нравится! Если я сомневаюсь, что это мой…

А чей может быть ноготь на полу у нас дома? Либо мой, либо человека, с которым я живу в одном доме и тоже его целиком люблю. Но не нравится и неприятно брать в руки.

Вот такая ситуация.

И про это как трудно говорить. Но так хочется. Трудно и хочется. Трудная тема. Тема ускользающая, сочащаяся сквозь пальцы. Её трудно удержать! Нужны примеры…

И у меня есть очень хороший пример…

Вот он.

Возьмём, например, и посмотрим на анатомическую схему человека. Что мы видим? Казалось бы, мы видим то, как мы устроены. Но почему мне неприятно и даже страшновато на это смотреть? Ну, во-первых, я сильно сомневаюсь, что у меня внутри всё так же аккуратно и наглядно, как на этих схемах нарисовано. А во-вторых… А зачем мне знать, что всё это у меня внутри, если я не медик? Не надо мне этого знать, как не надо было знать про железнодорожников, если я не железнодорожник. А я не медик и не железнодорожник.

Но мне в школе на уроке анатомии показали эти схемы, и я сразу испугался. Почему? А потому, что с тех пор мой организм разделился для меня на два организма. На тот организм, который я знаю, и на тот, который мне неведом.

А что значит «организм, который я знаю»? А это тот организм, который мне понятен. Я же знаю, сколько мы с моим организмом можем поднять килограммов, сколько можем пробежать, проплыть. Я знаю, в какой позе мы с моим туловищем любим спать, какая нам, на мой взгляд, подходит одежда. Я знаю, какую мы предпочитаем еду и от какой еды нам с моим телом становится плохо, а от какой еды мы с моим организмом перестаём помещаться в наши брюки. Это я знаю. Это мне понятно.

И где заканчивается понятный мне организм и начинается этот, с анатомических схем?

А ведь то, что изображено на этих схемах, у меня внутри. А то, что у меня внутри… Я всему этому не доверяю. Я всего этого боюсь. Потому что то, что у меня внутри, только и делает что грозит мне смертью!

И ещё, я ведь то, что у меня там, внутри, никак не контролирую… А это мне обидно!

К примеру… Вот я несколько часов назад принимал пищу. Попросту и точнее сказать, я ел. Ел еду, с удовольствием. И теперь у меня внутри, в животе, происходит некий процесс. И я догадываюсь, что этот процесс не закончился. Но я не могу его силой мысли, воли и желания ни ускорить, ни замедлить. Оттуда, изнутри меня, поступают мне сигналы о состоянии процесса. Поступает сигнал — и я иду исполнять.

Без вопросов!

А кому задавать эти вопросы?

Или у меня глаза моргают. Они сами моргают. Я не даю им команду моргать. Я об этом вообще не думаю. Даже если я захочу не моргать и постараюсь не моргать… Они же моргнут. Сами! Хотя я хочу не моргать.

Или лечили мне зуб и недолечили. Сказали: «Завтра придёшь, долечим». А в зубе осталась дырка с острым краем. И язык в эту дырку лезет и край этот острый ощупывает. Вот он лезет и лезет туда. Весь вечер. И не даёт мне покоя. И я приказываю языку: «Не лезь!» — и понимаю, что язык — это же часть меня. Это я. А он лезет.

Или щёлкаешь орешки, или ешь чипсы и думаешь: «Хватит уже. Надо остановиться. Должно же быть какое-то чувство меры». Но сам остановиться не можешь. И, чтобы прервать этот процесс, откладываешь пакет с чипсами в сторону. Но потом забылся, разговорился с друзьями, и рука сама раз — и в пакет, а потом раз — и в рот.

Сама!

Или ещё более тонкий пример…

Вот я не часто хожу в оперу.

Я, скажем, редко хожу в оперу. Потому что я нормальный человек. Я не знаток оперы. А в оперу приходишь, а там сплошь знатоки. Я себя среди них неловко чувствую. Но всё же бывает, что по случаю в опере оказываюсь.

И вот прибегаю я в оперу. Я — нормальный человек. Прибежал после каких-то дел, едва успел, усталый, голодный. Прибежал, а там ходят знатоки. Они такие хо-о-о-дят, ведут специальные разговоры: «Скажите, а кто сегодня исполняет такую-то партию?» — «Такая-то!» — «Да вы что, она уже вернулась из Милана?!» — «Уже вернулась, к вашему сведению». — «Как хорошо, что она вернулась!»

Я думаю: «Как хорошо, что она вернулась!», — и хотя я не знаю, о ком идёт речь, но если знатоки довольны, значит, и мне повезло. Но я-то думаю ещё и о том, что я голоден. А впереди четыре часа искусства. Четыре часа искусства на голодный желудок — это для нормального человека серьёзное испытание. И я бегу в буфет. А там тоже знатоки. Все пьют минеральную воду. Никто не ест. И я думаю: «Действительно! Не есть же я пришёл в оперу». Покупаю минеральной воды, выпиваю её на голодный желудок. А в этот момент звучит третий звонок, я иду в зал… И вот уже гаснет люстра. А я даже не успел прочитать программку и не знаю, о чём будет опера, но зато точно знаю, что из самой оперы ничего, что там к чему, и не пойму. Но начинается увертюра…

И эта увертюра такая прекрасная. И оркестр звучит прекрасно. И акустика в опере прекрасная. А скрипки звучат так нежно! И мне вдруг всё начинает нравиться. И я собой горжусь, что сейчас четыре часа искусства, на голодный желудок. Но я выдержу! И скрипки звучат уже почти невесомо. А я думаю о том, что не поздно стать знатоком и надо чаще ходить в оперу…

Но в тот момент, когда скрипки звучат совсем уже нежно и совершенно невесомо, почти беззвучно… у меня в голодном желудке минеральная вода перетекла с одного места в другое… Да ещё с таким звуком: «Бу-бу. Бу-бу». А в опере ещё такая акустика!.. В общем, получилось громче скрипок.

А впереди сидит знаток!

И этот знаток оборачивается ко мне вполоборота… Нет, не подумайте, он не сказал мне: «Побойтесь Бога, молодой человек» или «Что вы себе позволяете в опере!» Нет! Он оглянулся, посмотрел на меня презрительно, закатил глаза вверх, тяжело вздохнул, покачал головой, и ещё раз тяжело вздохнул, и отвернулся.

И для меня опера тут же закончилась.

Потому что с этого момента мне так хотелось сказать этому знатоку: «А вот нечего было на меня так смотреть! Это произошло не от моего дурного воспитания, я если б даже захотел такой звук сделать, у меня бы не получилось, я эти звуки не контролирую. Мы в другой ситуации ещё вас послушаем!» Но, разумеется, я ничего подобного не говорю. Сижу, краснею. А ведь это бессмысленно: в темноте же не видно, краснею я или нет. И мне стыдно. Хотя отчётливо понимаю, что звук этот сделал не я, а что-то там, внутри меня, что-то одно из того, что я видел на анатомических схемах ещё в школе. Оно там у меня внутри сжалось, но икнул-то я! И при этом для всех я это именно сделал.

А потому что со стороны все видят меня целиком. Видят, как я хожу, ем или сижу… Но главное, что все видят меня целиком. И к тому, что видят, много вопросов не возникает.

А у меня-то много вопросов! Я-то вижу себя иначе! Я же смотрю на себя из мозга. И могу себя видеть только по частям. Вот я могу видеть свои руки, плечи, живот, ноги. Могу видеть только то, что у меня впереди, а то, что у меня сзади, я вижу далеко не всё. (Отражение в зеркале — это не в счёт. Об этом я ещё скажу.) А то, что я вижу из мозга, вызывает у меня много вопросов. Например: а почему то, что я вижу, выглядит именно так? Могло бы быть получше! Или почему рост именно такой? И вообще всё могло быть другого пола. Вопросов масса.

Или вот, например, у меня на теле растут волосы. На груди, на руках, на ногах. Но я помню: в детстве я смотрел на руки, ноги — волос не было. Теперь выросли. Я не заказывал!!! А теперь вместе с этими волосами для всех это всё — я!

И смотрю я на свои теперешние руки, вот пальцы передо мной шевелятся, на правой руке (а я правша) пальцы более ловкие, чем на левой, но и на левой руке пальцы многое могут. А на ногах-то пальцы зачем? Что они могут? И даже если я захочу этими пальцами что-нибудь взять или нарисовать, они же ничего не сделают. Хотя эти же пальцы — это же часть меня. Для всех эти пальцы — это тоже я! А для меня эти пальцы — это мои пальцы. И на руках тоже мои пальцы, и руки мои, и ноги мои, и лицо моё, и глаза мои — всё, всё, всё, из чего я состою, – это всё моё. Даже сердце и то моё…

А где во всём этом моём я? Ну понимаете?! Вот этот вот Я?! Где?! Если всё моё, то где нахожусь Я?

Но если спокойно об этом подумать, проанализировать и уловить ощущения, то я чувствую и надеюсь, кто-нибудь со мной согласится… Я ощущаю, что я нахожусь где-то за глазами. Там… Внутри… За глазами. И сморю из-за глаз…

Но я-то уже знаю ещё из школьной программы анатомии, что там за глазами, внутри, находится мозг. То есть Я этот мозг и есть? Вот это вот странное, всё в складочку, серое, студенистое и мягкое… Это и есть Я? Как обидно и неприятно! Но вроде бы это и есть Я. Потому что мозг находится за глазами. И мы же к голове относимся бережнее, чем к другим частям тела! Значит, мозг — это Я…

Но, допустим, пришли мы с друзьями в кино. Немножко, конечно, опоздали. Забежали, когда фильм уже начался. Титры пропустили. А идёт какой-то новый американский фильм. И минуте на пятой после того, как мы пришли, появляется на экране героиня фильма. И я говорю друзьям: «О, ребята, эта актриса очень классная! Я её недавно в другом фильме видел. Но тот фильм широко на экранах не шёл. Но фильм просто супер! И актриса прекрасная, сейчас увидите. Вам надо обязательно тот фильм посмотреть! Как же он называется? И актриса просто одна из моих самых любимых. Как же её зовут? Чёрт! Вылетело из головы!..» И всё, и на этом фильм для меня заканчивается, и я полфильма думаю, как называется этот фильм, как зовут эту актрису. И фильм на экране проходит мимо. Но вспомнить не получается. А потом сидели, пили пиво. И пиво не радовало. Потому что я мучительно пытался вспомнить, как же зовут эту актрису, которая одна из моих любимых. И кто-то из друзей говорил: «Да перестань ты мучиться, нам вообще неинтересно!» А я отвечал: «Да нет, я пока не вспомню, не успокоюсь». А кто-то говорил: «Да забудь ты её!» А я, разведя широко руки в стороны, отвечал: «Да как же я могу её забыть, если я её вспомнить не могу!» Но так и не вспомнил. И вечер был испорчен… А потом в какое-то утро через неделю вдруг раз — и вспомнил. Проснулся и тут же вспомнил! И следующая мысль: «Тьфу, зачем?!» Но не звонить же друзьям! Не говорить же им: «Ребята, я вспомнил, как её зовут!»

А что получается? А получается, что я не забыл, как её зовут! Ничего у меня из головы не вылетело! Она же, эта актриса, где-то там у меня в мозгу была. Я просто в нужный момент не мог её там найти. А потом она самопроизвольно в самый неожиданный момент выпала. А я найти не мог. Искал, искал у себя там в мозгу. Это называется — вспоминал. Не нашёл — не вспомнил. А если я у себя в мозгу что-то искал, значит, мозг — это не Я. Это мой мозг. А где же Я? Ничего не осталось! Всё моё. А где Я?..

Но в зеркале же я всегда себя узнаю! Доволен я тем, что вижу, или недоволен — это совершенно другой вопрос. Иногда я бываю даже категорически не согласен с тем, что я вижу в зеркале. Но ведь узнаю-то всегда. Даже когда идёшь по городу в толпе, проходишь мимо зеркальной витрины какого-нибудь магазина, посмотришь на отражение заполненной людьми улицы, найдёшь среди толчеи своё лицо, подумаешь: «А, вон он», – и дальше пошёл. Узнал сразу. Ни с кем себя не спутал.

И каждое утро мы сонные и помятые подходим к зеркалу над умывальником и всегда себя узнаём. Моем себе лицо, чистим свои зубы специальными щётками, бреемся…

Вот! Бреемся! Это же удивительно! У меня из лица растут волосы! Я их практически каждый день сбриваю специально для этого изобретённой бритвой. Делаю это самостоятельно. Из головы растут, по совести, такие же волосы. Я их сам не трогаю, а отношу раз в месяц к специалисту. Другие волосы, которые растут у меня на теле, мужчины обычно не стригут. Так раньше, давно, люди между собой договорились. Я в этих договорах не участвовал. Но всё исполняю.

И вот так, утром, помоешься, побреешься, почистишь зубы… Да! У меня есть мой естественный запах тела, он никого, и меня в том числе, не устраивает. Но в магазинах большой выбор запахов. И у каждого есть те запахи, которые, мы все полагаем, нам подходят…

Значит, умылся, побрызгал на себя чем-нибудь, изменил запах тела, оделся, подошёл к зеркалу. Внимательно себя осмотрел, улыбнулся отражению… И остался доволен! Остался доволен и пошёл из дома. И идёшь по улице, и делаешь вид, что рассматриваешь, какие ботинки стоят в витрине, а на самом деле ловишь своё отражение и снова остаёшься доволен. Доволен!

А вечером этого дня попадаешь к кому-нибудь на день рождения или собрались вы с коллегами отметить какой-нибудь праздник или ещё какое-нибудь мероприятие. Выпиваете, закусываете. И всё очень хорошо. Но кто-нибудь из друзей вдруг достанет видеокамеру и на-а-ачнёт снимать всё подряд. То есть снимать любительское видео. А где-нибудь через неделю этот приятель при встрече скажет: «Слушай, давай посмотрим, как мы тогда веселились!» Ты говоришь: «Ну давай, посмотрим!»

И ты смотришь это любительское видео… И думаешь: «Господи, кто этот человек! Откуда у него эти дурацкие жесты? Кто его обманул, что эта рубашка ему подходит? Зачем он так смеётся?» А к концу записи, то есть к концу того самого мероприятия, которое вы просматриваете на этой записи, вы смотрите на то, как все там танцуют, а на самом деле не можете оторваться от себя танцующего и думаете: «Ему нужно законодательно запретить танцевать в пьяном виде!»

Но самое страшное не этот танец и не жесты… Самое страшное — это голос. Но ведь я же слышу, как я говорю! Ведь это не может звучать так! И дело даже не в том, что голос неприятный. Он просто вообще незнакомый. Я же когда говорю, я слышу свой голос совсем иначе! А на записи совсем другой голос. Этого голоса я не знаю. И я не согласен с тем, что слышу.

И вот так смотришь это любительское видео и говоришь: «Ребята, что-то как-то мой голос записался не очень!» А кто-то рядом с тобой сидит, тоже напряжённо всматривается в это любительское видео и говорит: «Да нет, твой голос нормально записался. Это мой что-то не очень».

И в этот момент становится отчётливо ясно, что тот человек, которого я вижу в зеркале и которым остаюсь доволен, и тот человек, которого я слышу, когда сам говорю… Этого человека вижу и слышу только я один. А все видят и слышат вот этого вот, который на видеозаписи. И с этим ничего не поделаешь.

И в момент такого осознания очень сильно обостряется желание, которое в каждом должно присутствовать с самого детства. Это такое желание, которое в какие-то периоды жизни очень слабо проявляется, а в какие-то невыносимо остро ощущается. А желание такое… Желание, чтобы нас всё-таки любили и уважали. Чтобы меня любили и уважали.

Но чтобы любили и уважали не потому, что я чего-то добился в жизни, не за мои усердие, труд и упорство, и даже не за какой-нибудь талант или особенность… Чтобы любили и уважали меня не за то, что ты сильный или смелый, не за то, что ты умный, потому что долго учился, не за то, что у тебя много денег, потому что ты много работал, и не за то, что у тебя есть власть или всё это вместе. А нужно чтобы любили и уважали просто потому, что ты есть. Есть, какой бы там ни был. Никто из нас в этот мир не просился. Но мы есть. И мы пока отсюда никуда не собираемся. И нам нужно, чтобы прямо здесь каждого из нас любили и уважали только за то, что мы есть. Любили и уважали. Пусть не сильно. Но каждый день.

Но ты смотришь это любительское видео и догадываешься, что так не будет. И нужно очень сильно потрудиться, просто из кожи лезть вон, на чём-то настаивать, чего-то добиваться, сильно переживать и чего-то всё время делать, делать, делать, чтобы не то что там полюбили, а чтобы хоть немножко изобразили уважение.

А ещё так хочется быть удивительным, уникальным и для кого-нибудь прекрасным. И от этого иногда так хочется быть путешественником. Но не таким путешественником, который купил себе путёвку в Турцию или Египет и поехал путешествовать в гостиницу, а настоящим путешественником, который бы плыл на своём корабле стирать белые пятна с глобуса. И вот так плыть на корабле и найти остров. Но необитаемый остров совершенно не годится. Нужен остров, на котором бы жили люди. Но такие люди… хорошие люди. Которые ходят с палочками в носу, потому что им кажется, что это красиво. Которые что нашли, то и съели, не капризничают. Которые много вопросов не задают, потому что не могут сформулировать вопрос. Но главное, они такого, как я, никогда в жизни не видели. И они не знают, какой я по нашим критериям и меркам: красивый или некрасивый, умный, неумный, маленький, большой, старый, молодой… Первый! А значит, удивительный, чудесный и единственный. Потому что первых быть много не может. И вот хочется к таким приплыть, и чтобы были рады именно мне, про которого ничего не знают, видят в первый раз, и вот такому, какой я есть, и рады…

Когда-то же к ним приплыл Джеймс Кук!..

Джеймс Кук к ним долго плыл. И приплыл. Он вышел к ним по колено в пене прибоя, на фоне парусов своего корабля. Они обрадовались, побросали всё, что было в руках. Побежали рассматривать приплывшего. Стали петь, танцевать… Попели, потанцевали и наконец догадались, что петь и танцевать — этого недостаточно. Потому что он слишком сильно им нравился. И тогда они его съели. А я их могу понять. Их легко можно понять. Вот я, например, не ем то, что мне не нравится. Я стараюсь есть только то, что мне нравится. А если мне не нравится, я ковыряюсь, ем медленно, отодвигаю что-нибудь вилкой или ножом на край тарелки…

Да-а-а… Приплыть бы к таким людям, выйти к ним, достать из кармана дешёвую китайскую зажигалку, поднять её над головой. Дождаться, пока они все уставятся на неё, и — чик! А они бы так: «Ах!!!»

Так хочется хоть раз в жизни кого-то по-настоящему удивить и обрадовать. И тогда пусть едят. Но только пусть едят оттого, что спасу нет, как нравлюсь. Чтобы так нравиться, чтобы не съесть было бы невозможно. Пусть едят и даже кости обглодают. Потому что это намного лучше, чем когда на тебя наплевать и когда никто не замечает.

Вот и получается, что такое желание быть путешественником — это не что иное, как одно из разновидностей желания, чтобы любили и уважали. Я же постоянно этого хочу. Я всегда хочу, чтобы меня любили и уважали. Но в ту же самую секунду я много чего другого хочу. И очень много чего не хочу. И помимо того, что я так много каждую секунду всего хочу и не хочу, я ещё, например, знаю, что железнодорожники ездят туда-сюда. Я знаю про железнодорожников даже тогда, когда сплю. Потому что знание в этом смысле, как процесс: хожу, дышу, ем, сплю и знаю. И точно так же — хочу. И в то же самое время, когда я знаю про железнодорожников, я очень много чего другого знаю и очень много чего не знаю. И всё это в одну секунду как-то во мне уживается. Я же знаю, что в одну секунду происходят десятки тысяч реакций. Но я же этих реакций не чувствую. И как-то живу…

Как-то живём. У каждого свои реакции. Но как-то даже уживаемся друг с другом. Иногда можем о чём-то договориться.

Но это я говорю только про то, что происходит внутри меня. А за моими пределами? Ровно за пределами моего тела. Здесь же тоже всего много. Даже не то что много, а всего сплошь! Я не буду говорить про атомы, молекулы. Или про мельчайшие микроорганизмы. Просто вокруг нас и даже сквозь нас самих каждую секунду летят бесконечные радиотелевизионные волны. Мы этого даже не замечаем. Не чувствуем. А если подумать, это же не так безобидно. Но только не в смысле вреда здоровью, а в смысле… Эти же волны несут какие-то радио– и телевизионные новости, конечно же, в основном плохие. Рекламу, в основном гадкую. Музыку, плохую и хорошую. Фильмы очень разные. Тут же среди этих волн и телефонные разговоры, и какая-нибудь стратегическая информация военного значения. А может быть, даже крики о помощи… Но мы этого не замечаем, хотя это присутствует каждую секунду.

И в это же самое время над нами, видимые или невидимые, постоянно летят самолёты. Сотни и сотни тысяч самолётов. Статистика всё время увеличивает количество самолётов и сообщает о том, что каждую секунду в воздухе находятся миллионы людей. Периодически мы сами являемся частью этой статистики, когда летим куда-то. А когда мы летим, мы пролетаем над кем-то. И это происходит каждую секунду: либо над нами кто-то летит, либо мы над кем-то.

Какие-то самолёты взлетают, какие-то садятся, какие-то летят над тёмной стороной земли, там, где ночь и все спят, какие-то над светлой, где день. Какие-то над горами, какие-то над морями… И летят в этих самолётах миллионы людей, которые не чувствуют того, что они летят. Не чувствуют полёта. Кто-то сидит, читает газету, кто-то спит, а кто-то ест. А кто-то идёт по центральному коридору самолёта со своего места в туалет.

И вот идёт этот человек в туалет, и что он чувствует? А то, что он идёт по твёрдому полу. А ещё он чувствует потребность попасть в туалет. Он при этом не чувствует, что он идёт внутри огромной и очень сложно сконструированной машины, которая летит с огромной скоростью на огромной высоте. Он не чувствует, что под тем твёрдым полом, по которому он идёт, десять тысяч метров и что за иллюминаторами температура минус пятьдесят четыре градуса. Он просто идёт в туалет.

А туалет в самолёте всегда что? Он всегда занят. Если в самолёте есть несколько туалетов, то заняты все. Самолётные туалеты имеют такое свойство — быть занятыми. Есть такое ощущение, что их заняли ещё до взлёта или даже ещё раньше, во время постройки самолёта.

А если во всех самолётах туалеты всегда заняты, а каждую секунду летят сони тысяч самолётов, то арифметика очень простая: каждую секунду в небе, над нами, летят сони тысяч нормальных людей, которые сидят в неудобных позах в маленьких самолётных туалетах. Очень часто в разных моделях самолётов в туалетах зеркало расположено так, что, когда ты сидишь на унитазе, ты видишь своё отражение. И вот каждую секунду, где-то высоко в небе, сотни тысяч людей всматриваются в свои напряжённые лица и думают только о том, как им неудобно, вместо того чтобы чувствовать, что они летят.

А пилоты этих самолётов, наверное, тоже не чувствуют, потому что привыкли. Как, наверное, и железнодорожники не чувствуют того, что ездить туда-сюда — это обидно.

Но я же не хочу сказать, мол, какой ужас, что сотни тысяч людей постоянно летят в туалетах. Это нормально. Если самолёт летит долго, значит, в нём должен быть туалет и людям туда надо. Это нормально. Вот только когда это успело стать нормальным? С точки зрения истории ещё совсем недавно это было совсем ненормально. Когда-то два брата Райт построили свой биплан, пролетели триста ярдов, все газеты писали, братья радовались. У них и в мыслях не было мастерить себе туалет в этом биплане. Они пролетели тогда всего триста ярдов. Но всё человечество почувствовало.

А теперь? Любой может пойти, купить билет на самолёт. Покупает человек билет на самолёт и спрашивает: «А билет до Омска сколько стоит?» Ему называют сумму. Он говорит: «О-о-о, дороговато! Я лучше поездом». А там на железной дороге железнодорожники ездят туда-сюда…

Самолёты летят, поезда мчатся, радиоволны пронзают нас каждую секунду. И это далеко не всё.

А ещё плывут корабли, по рекам, озёрам, морям и океанам. И, по статистике, каждую секунду хотя бы один корабль терпит крушение. Пусть не огромный океанский лайнер, пусть какой-нибудь буксир или какая-нибудь рыбацкая лодка, но прямо сейчас. Тонет! Представляете?! А знаете почему? А потому что сильно до фига кораблей!

И мчатся машины. Их вообще бессчетное количество. Но среди этих машин едут кареты «скорой помощи», пожарные бригады, полицейские-милицейские машины. Это потому что кому-то беспрерывно плохо, где-то что-то беспрерывно горит, где-то кто-то беспрерывно безобразничает. И всё это только ускоряется и ускоряется…

Но я же никому не хочу сказать при этом, мол, понимаете, что всё это вот так?! …А потому что я знаю, что наверняка получу ответ: «Ну, понимаю. Чё ты так переживаешь-то? А?!»

И действительно, что тут понимать? Всё и понятно и непонятно вместе. А главное, что мы можем со всем этим сделать? Точнее, что мы можем со всем этим сделать по отдельности? Да ничего! Мы можем только в этом участвовать. Участвовать каждый своей жизнью, своей работой, своими детьми, своей машиной, своим купленным билетом на самолёт или на поезд, своей болезнью или своим пожаром. А ещё мы можем всё это почувствовать. Хотя бы на секунду почувствовать всю жизнь целиком. И ощутить своё участие в этой жизни. Можем это почувствовать, не понимая, нравится нам это или не нравится, хорошо это или плохо. И как же важно почувствовать жизнь не в одиночку, а с кем-нибудь вместе. Потому что вместе всегда сильнее, чем в одиночку. В одиночку можно только сильнее всего ощутить одиночество. А вместе можно ощутить жизнь… Но только в каком смысле вместе? Сейчас объясню, почему вместе сильнее. Вот, например, мне сильно нравится фильм «Семнадцать мгновений весны», и «Крёстный отец» тоже сильно нравится. Знаю эти фильмы наизусть. Очень их люблю. Когда-то купил все серии на кассетах. Лежат кассеты упакованные. Ни разу не посмотрел. Потом купил на дисках. Так же лежат не тронутые. Выпустят эти фильмы на чём-нибудь более современном, обязательно куплю. Хотя буду заранее знать, что вряд ли посмотрю.

Но если эти фильмы будут показывать по телевизору, причём в неудобное для меня время, по какому-нибудь дурацкому каналу, перебиваемые идиотской рекламой… буду смотреть! Почему? А потому что как-то вместе смотрим! И ещё, в случае, когда фильм идёт по телевизору, и Штирлиц, и дон Корлеоне пришли ко мне в телевизор в виде волны, которую я не контролирую, а если я поставлю фильм в виде диска в проигрыватель, буду смотреть и вдруг захочу пописать, я же могу остановить и Штирлица и дона Корлеоне, и они будут покорно и неподвижно ждать, пока я писаю. Как я могу любить и уважать Штирлица, который ждёт, пока я писаю?

Любить можно только то, чего остановить невозможно. Всю эту жизнь, например… Всю эту огромную, состоящую из лётчиков, из железнодорожников, машин, нас с вами… Её можно почувствовать. Хотя бы на секунду. Увидеть в небе белую полоску от самолёта и вдруг почувствовать всё остальное, что происходит в мире………

Но вот что такое почувствовать? Что это значит? А главное, какие нужны условия, чтобы что-то почувствовать? Это самый сложный вопрос. Что нужно сделать, чтобы что-то почувствовать?

Что нужно сделать для того, чтобы что-то понять, мы, в общем, знаем. Нужно над чем-то потрудиться, погрузиться в проблемы, глубоко изучить какую-то тему, сосредоточиться, и потом — раз и понял. И как только ты что-нибудь понимаешь, ты некоторое время доволен собой, даже можешь собой погордиться. И, как правило, как что-нибудь серьёзное поймёшь, жизнь дальше идёт некоторое время легче и лучше, как бы на новом уровне. А когда что-нибудь сильно почувствуешь, жизнь после этого идёт сложнее. Но хочется всегда именно почувствовать, а не понять. Вот только какие нужны для этого условия? Непонятно.

Иногда можно так что-нибудь почувствовать на пустом месте… Так почувствовать! Без всяких условий и подготовки.

Вот например. Выходите вы из дома утром. И всегда с собой что-то берёте. Берёте по привычке, потому что рука с детства привыкла, что в руке должно что-то быть: портфель, сумка, зонтик, телефон, ребёнок или что-нибудь другое. Но самый простой пример — портфель. И вот, допустим, вы утром выходите из дома, берёте портфель, идёте на работу, приходите, ставите привычным движением портфель на привычное место возле рабочего стола и работаете. Приходит обеденное время, вы идёте на обед. Пообедали где-то в кафе и возвращаетесь на работу. Идёте вы на работу, и вдруг из руки сигнал о том, что то, что там, в руке, обычно есть, так вот сейчас этого нет. И за какую-то половину секунды вы успеваете принять этот сигнал, успеваете испугаться, но тут же вспоминаете, где вы оставили портфель и даже как вы его туда ставили… и вы успеваете тут же успокоиться. Но при этом вы всё почувствовали. Почувствовали сильно, остро и глубоко.

А выглядело со стороны это так: вы шли спокойненько с обеда на работу, вдруг вздрогнули, лицо исказилось гримасой испуга… и вы пошли дальше, так же спокойно, как шли. Но всё почувствовали! А может быть иначе и гораздо сложнее. Вы пришли на работу, поработали до обеда, сходили пообедали, вернулись на работу, ближе к концу рабочего дня вспомнили, что сегодня пятница и вечер можно провести с друзьями. Обзвонили друзей, сказали: «Ребята, сегодня пятница, давайте вечером соберёмся, погода отличная, тут неподалёку новое модное место открылось, давайте сходим туда, выпьем нормально, а то с Нового года не виделись». Обзвонили человек десять, согласились прийти семеро, в итоге пришли пятеро. Но перед тем как встретиться, вы ещё подольше задержались на работе, доделали кое-какие дела, чтобы выпить совсем с лёгким сердцем. Ну и наконец, уже довольно поздно, вы идёте в то самое модное место, а там мест нет. Потому что место очень модное, да к тому же пятница, вечер, хорошая погода. Но это вас не огорчило, вы пошли искать другое место. И хоть мест в округе много, но вы как-то никак не могли определиться. То в каком-то месте играла не такая музыка, то вы посчитали, что слишком респектабельны и взрослы для другого заведения, то заглянули в одно место, которое на вид было очень хорошее место, но почему-то там даже в пятницу вечером практически никого не было, тогда вы посмотрели там цены, поняли тут же, что место слишком взрослое и респектабельное для вас, и пошли дальше. И вот вы идёте по улице и видите, что весь город уже давно веселится и пьёт, а вы чё-то ходите. Заглянули ещё в одно заведение, но там кто-то пьяным голосом уже исполнял что-то страшное в караоке, а вы были не в том состоянии, чтобы такое слушать, и, почти отчаявшись, пошли дальше. И вдруг, почти без всякой надежды, вы наткнулись на какое-то заведение, а там и народу было много, и место было, и лица были какие-то симпатичные, и музыка звучала какая надо. То есть в этом месте было всё так хорошо, да к тому же вы так долго ходили, что вы сразу как начали пить пиво, что не заметили, как стали пить водку. Никто потом не мог вспомнить, кто первым водку заказал. Но переход был чудесен.

И вот вы там пили, с кем-то познакомились, ещё пили, потом куда-то перешли, в каком-то месте сами пьяным голосом исполнили свою арию в караоке, потом ещё пили, потом кто-то вспомнил, что надо бы поехать куда-то, а ехать надо было далеко, практически через весь город. Но ехать было необходимо, потому что кто-то сказал, что там ждут. И вот вы туда долго ехали, а там не ждали. Но это вам не помешало ещё где-то что-то пить, потом вы пили в каком-то скверном скверике, потом с кем-то сильно ссорились, а потом ещё сильней мирились.

И в итоге так прекрасно проведённого времени вы практически под утро стоите в совершенно незнакомом месте города, сильно покачиваетесь, с трудом поднимаете руку и пытаетесь поймать такси. И что-то никто не стремится вас подвезти. Но вот наконец-то такси останавливается, вы не самым изящным образом и не с первого раза ухватившись за ручку дверцы автомобиля, её открываете, там, внутри машины, сидит водитель, смотрит на вас и ждёт, что вы ему что-то скажете.

А вы вдруг обнаруживаете себя в таком тонком состоянии, когда мозг ещё работает, а губы уже никак. При этом вы понимаете, что этот водитель вряд ли знает, где находится ваш маленький переулок, а объяснить, как ехать, и уж тем более показать вы не в состоянии. Но вы без всякой надежды, не с первого раза всё-таки выговариваете свой адрес. А водитель знает. Чудо! И вы садитесь в машину, и вам сразу становится так хорошо, легко и спокойно. Наступает практически благодать. Приходит понимание, что довезут, что вообще всё в жизни будет хорошо… И вот изнутри этого своего благостного состояния вы внимательно посмотрели на водителя и вдруг отчётливо увидели, что он вообще-то молодец! МАЛАДЕЦ! Земляк!

И у вас тут же начинается с ним содержательный мужской разговор, приблизительно такой: «Вот помнишь раньше… раньше! Зима была — так зима! Лето было — так лето! А сейчас не поймёшь ничего. Но ты молодец! Вот ты в какой школе учился?..»

И вдруг водитель остановился, вы посмотрели, увидели, что машина стоит возле вашего дома: «Молодец!» Водитель попросил денег, вы дали ему столько, сколько он попросил, и сверху ещё дали нормально. И, выходя из машины, подумали: «А я на него произвёл хорошее впечатление! Не так уж часто ему удаётся такого хорошего, доброго, щедрого и приятного человека подвезти. Он меня ещё вспомнит добрым словом!»

И из мужской солидарности и на прощание вы вскинули вверх обе руки, изобразили ими над головой рукопожатие, потрясли этим рукопожатием над головой, при этом покачнулись и чуть не упали. А водитель бибикнул в вашу честь и уехал.

И вы поднимаетесь по лестнице к себе домой и думаете: «Какой я всё-таки хороший человек! Какой хороший вечер организовал. Какие у меня хорошие друзья. Какое приятное впечатление произвёл на таксиста», – и вы при этом улыбаетесь, а потом вспоминаете, как на прощание махали над головой своим собственным рукопожатием, и вдруг, продолжая улыбаться, натыкаетесь на такую мысль: «А вот интересно! Прям любопытно! Как это я так делал, а где же мой портфель?!»…

И тут секунды за три вы успеваете вспомнить, куда вы ходили на обед, модное место, где не оказалось мест, все остальные места, куда заходили, отчётливо вспоминаете то место, где вам очень понравилось, где вы пили пиво и водку… вспоминаете, как ехали через весь город… вспоминаете сквер, вспоминаете даже, как зовут таксиста. Но не вспоминаете, где оставили портфель. При этом со всей кристальной ясностью и подробно вспоминаете, какие в портфеле лежат важнейшие документы, не подлежащие восстановлению. И вся эта ситуация — либо конец карьеры, либо начало больших неприятностей. И секунд через десять вы почти трезвый, ужасно усталый, весь какой-то обвисший от этой усталости, а главное, страшно одинокий… Вот такой вы обречённо открываете ключом свою дверь, заходите домой. И прямо с порога обнаруживаете, что портфель дома.

А потому что вы его забыли ещё утром.

И тут происходит удивительное. Знаете, что происходит?!

Наступает счастье!

То есть становится намного лучше, чем в том месте, где всё было так хорошо. Какие нужны условия? Непонятно. Вот так оставил портфель дома и испытал счастье. В другой ситуации можно купить десять портфелей — и никакого счастья… В общем, непонятно какие условия.

А можно к чему-то очень долго готовиться, чего-то сильно ждать, очень долго на какую-то тему думать и в итоге ни черта не почувствовать.

Вот например: вы давно хотели поехать в Париж. Но раньше, давно, это было как-то в принципе невозможно. Потом стало возможно, но не вам. Потом типа стало можно всем, но у вас на это не было денег. Потом какие-то деньги появились, но не стало времени. Потом появилось время, но денег не стало. И как-то долго у вас время и деньги никак не соединялись. А потом вдруг у вас всё срослось. Но в этот момент, когда у вас срослось, срослось у очень многих. И все, у кого срослось, как ломанулись в Париж! А вам стало обидно. Потому что вы не хотите, как все.

А потому что зачем вот эти все едут в Париж? А все едут за каким-то парижским минимумом. Потому что даже те, кто никогда в Париже не был, всё равно знают, чего от Парижа хотеть. Где-то прочитали в книжках, что-то увидели в журналах, что-то слышали от тех, кто там побывал. Короче, есть некий парижский минимум для начала: на завтрак кофе и нежнейшие круассаны, на обед возможны разные варианты, а на ужин шампанское и устрицы, а между всем этим Эйфелева башня, Монмартр, собор Парижской Богоматери и по магазинам.

А вам нужно не это. Вы даже убеждаете себя, что вам этот Париж не нужен. Вам, собственно, нужно в Лувр. Чтобы там, в Лувре, увидеть в подлиннике «Мону Лизу». Потому что вы чувствуете, что «Мона Лиза» с самого детства входит в вашу культурную жизненную программу. И вы не хотите ехать в Париж, как все.

Но при этом, как только у вас срослось, вы со всей остротой ощущаете, что пора эту программу выполнить. Где-то прямо зудит у вас: «Надо в Париж, надо в Париж…».

И тут уже надо идти на компромисс. Придётся ехать в Париж, как все и со всеми. Для вас же отдельный самолёт в Париж не пошлют. У вас ненастолько хорошо всё срослось. И вы идёте в туристическое бюро, покупаете себе поездку в Париж. И как-то идёте по улице, например во вторник, а на следующей неделе в понедельник вам лететь в Париж, идёте после работы усталый по слякотной улице, и вдруг такая мысль приятно кольнёт сердце: «Ой, а ведь в понедельник я буду в Париже!!!» — и от этой мысли плечи разворачиваются, и вы идёте по улице счастливый. А в течение недели вы всем своим знакомым обязательно сообщите по телефону или при встрече: «Нет, дружище, на следующей неделе на рыбалку никак не могу. Еду в Париж!» или «Никак не смогу прийти к вам на день рождения. В Париж улетаю».

А где-нибудь в пятницу, за два дня до вылета в Париж, заходите вы в книжный магазин и покупаете себе какую-нибудь серьёзную книгу какого-нибудь Шопенгауэра, в дорогом переплёте. Знаете зачем? А чтобы читать в Париже. Чтобы сесть в саду Тюильри на скамеечку, открыть Шопенгауэра и самого себя любить и уважать. Ну и кроме Шопенгауэра покупаете ещё маленький русско-французский разговорничек. Так, на всякий случай.

И вот рано утром в понедельник вы позавтракали дома, выпили чаю из любимой чашки с треснутой ручечкой, съели что-то привычное из холодильника. А потом аэропорт, очередь на регистрацию. И вы просите себе место возле иллюминатора, и вот вы уже в самолёте, достаёте Шопенгауэра, и, дескать, я не с вами. А в самолёте полно тех, кто уже сто раз был в Париже, и у них между собой такие разговоры: «Простите, а где вы будете сегодня ужинать?» «Там-то». – «Ой, да вы с ума сошли! Там же сменился шеф-повар. Теперь там совершенно невозможно есть. Я вам порекомендую другое место».

И вы пытаетесь не слушать всех этих пресыщенных знатоков, стараетесь читать Шопенгауэра, но читать не получается, потому что вы всё внимательно слушаете и с удовольствием раздражаетесь. И думаете при этом: «Мне с вами не по пути. Прилечу в Париж и сразу поеду даже не в гостиницу, а сразу в Лувр. Мне этот ваш Париж…».

И так и делаете. И такси долго вас везёт по Парижу, сердце замирает, вы стараетесь не вертеть по сторонам головой, чтобы сохранить ощущение цели приезда. Но головой вертите, и от этого сердце замирает ещё сильней. И вот такси останавливается, и вы из него выходите, и перед вами Лувр.

А ещё такой воздух, такой запах! Дома весна ещё только началась, ещё снег не до конца растаял в тени многоэтажек, ещё холодно и промозгло. А здесь, в Париже, на деревьях уже зеленоватая дымка, уже цветы на клумбах. Уже какие-то бегонии здоровенные, и ещё какие-то маленькие цветочки. А главное — Лувр! И вы заходите в Лувр…

А там ни черта не понятно. И он оказывается такой здоровенный. И в нём оказывается так много всего, кроме «Моны Лизы». А в путеводителе ни черта не понятно.

Но у вас же с собой русско-французский разговорник. И вы находите в нём нужный вопрос, выбираете подходящего француза, подходите к нему и, водя пальцем по страничке разговорника, читаете: «Экскьюзе муа…»

И в этот момент вы догадываетесь, что вопрос-то вы, конечно, зададите, но вам же на него ответят! То есть более бессмысленной книжки вы лично не держали в руках.

А потом уже самостоятельно вы бегаете по Лувру и уже сомневаетесь, что найдёте то, что ищете, но вдруг в одном из залов вы видите наибольшее скопление японских туристов, и, как только вы это увидели, японцы удивительным образом как-то сдвинулись в сторону. И из руки выпадает путеводитель по Лувру. И вы видите ЕЁ. И вы идёте к НЕЙ.

И вы стоите перед ней, а она такая маленькая, и до неё какой-то метр или даже девяносто восемь сантиметров.

И вы стоите перед ней и думаете: «Ну?!……… Это она……… Ты хотел? Пожалуйста!……… Это она!……… Другой нету……… Давай, чувствуй!…….. Давай чувствуй, падла! Это же рисовал лично ОН! Ты вот это и хотел увидеть! Что ты хотел почувствовать?! Так давай, чувствуй! Ты вспомни, падла, сколько ты заплатил денег за билеты до Парижа!»

Вас начинают уже отталкивать, теснить, кругом японцы. И вы чувствуете, что ни черта не почувствовали, и думаете так: «Что-то ни черта не почувствовал! Но, может быть, просто стресс. Всё-таки утром проснулся у себя дома, утром ещё пил чай из любимой чашки с треснутой ручечкой, а потом самолёт, Лувр, японцы. Значит так… Сейчас поеду в гостиницу, приму душ, перекушу, почитаю Шопенгауэра, высплюсь, и с утра только чёрный кофе. Не дай бог никаких круассанов, а потом, к открытию, в Лувр. Теперь я знаю, где она находится, обгоню японцев и хотя бы немного побуду с ней один на один на свежую голову. И тогда обязательно почувствую».

Так вы думаете, добираясь в гостиницу, так вы некоторое время думаете и в гостинице. Приняли душ, перекусили, потом попытались читать Шопенгауэра. Но что-то не пошёл Шопенгауэр в Париже, да и спать ещё рано. И тогда вы думаете: «А может быть, прогуляться, пока есть время?»

И выходите вы на парижскую улицу, и думаете: «А куда бы здесь пойти?» А куда в Париже?! Что вы здесь знаете? И через каких-нибудь полчаса вы уже на Эйфелевой башне. А куда ещё?

И стоите вы на Эйфелевой башне, сморите на вечереющий Париж в зеленоватой, весенней дымке и вдруг думаете: «А неплохо! Вообще неплохо!!» А ветерок-то прохладный. Вы достаёте из кармана фляжечку с коньячком. Коньяк хороший, французский. Сделали глоток, в горле всё согрело, сделали ещё глоток, дымка над Парижем усилилась. А потом тут же встретили людей, с которыми вместе летели одним самолётом. Потому что они тоже в первый раз в Париже. Вы обрадовались этой встрече. И люди оказались симпатичные. А потом вы все вместе на Монмартр…

И вернулись в гостиницу не рано, а проснулись, скорее, поздно. И спускаетесь, слегка взъерошенный, ещё до душа, к завтраку. А там за столиками сидят французы. И такой стоит запах кофе, и такие белые скатерти, и эти французы так аппетитно шелестят утренними газетами, и так вкусно они читают эти газеты! А ещё они едят круассаны. Многие берут круассан, макнут в кофе — и в рот.

И вы смотрите на это и думаете: «Ну нет, ребята, макать круассаны в кофе — это некрасиво, какие бы вы ни были там расфранцузы. Потому что круассан и без того нежен. А если макнуть его в чашку — вообще становится, как тряпка. И от него куски падают и в кофе, и на скатерть. И это некрасиво! Лично меня не учили что-нибудь макать в чашку. Наоборот! Меня учили ни черта не макать в чашку. А то намакаешь печенюшку в чай, а от неё на дне чашки размокшие кусочки, разбухшие и неприятные, колышутся, и чай от этого мутный. И бабушка недовольна. А кому такое понравится?»

Но вы видите, что многие французы макают. Читают газету и прям не глядя так макают. И вы думаете: «А может быть, попробовать? Всё-таки они так аппетитно это делают».

И вы берёте газету, раскрываете её, делаете вид, что жить не можете без утренних французских газет, а на самом деле закрываетесь газетой, и за этим шелестящим прикрытием макаете круассан в чашку, вынимаете его из кофе, даёте жидкости стечь и даже встряхиваете круассан. Намокшая его часть болтается, и вы отправляете это в рот, почти не жуя, проглатываете, оглядываете сидящих вокруг французов и с удовольствием думаете: «А ведь не дураки!»

А потом после завтрака вы возвращаетесь к себе в номер, а потом стоите под душем, с удовольствием мылите голову и думаете: «Чё-то я зачастил в Лувр!»

И потом после душа, не торопясь, по магазинам!

Через неделю возвращаетесь вы домой, весь в обновках, с подарками, довольный.

А когда много лет назад рассматривали маленькую «Мону Лизу» на каком-то календарике, всё чувствовали, кому и с какой стати она так улыбается. Спустя несколько лет купили дорогую книгу, в которой были прекрасные репродукции. Такую книгу, которую, когда открываешь, чувствуешь запах дорогой книги. Там была отличная репродукция «Моны Лизы». Вы смотрели на неё тогда, что-то чувствовали, меньше, чем от календарика, но чувствовали. А в Лувре вообще ни черта не почувствовали. Возле единственного и неповторимого подлинника! Не почувствовали… Какие нужны условия? Непонятно.

Или вот в детстве смотрел я какие-нибудь фильмы про войну, где немецкие солдаты наступали, и от них невозможно было укрыться, они были чем-то неизбежным, страшным и тем, от чего невозможно спрятаться. И, может быть, фильмы были не очень хорошие, в смысле их художественного качества. Но немцы-то были страшные. И вот насмотришься этих фильмов перед сном, ложишься спать и не можешь уснуть. И начинаешь фантазировать, что вот если немцы ворвутся в город, и от них, конечно, нельзя будет спрятаться, а они всех будут убивать… И я лежал в своей постели и думал, что надо будет притвориться мёртвым, чтобы немцы не догадались, что я живой, и не стали бы меня второй раз убивать. И я лежал в темноте и тренировался как можно дольше не дышать и не моргать. А ещё принимал всякие убедительные мёртвые позы для немцев. Ну или не для немцев, а для любых других кинозлодеев, от которых невозможно спастись. И так приятно было лежать в темноте и бояться.

Но главное, я чувствовал этот страх. Я его чувствовал. А тут каждый день смотрю новости, показывают такие ужасы, такие страшные события, такие настоящие войны и катастрофы, и всё время сообщают реальные цифры погибших людей. А ничего не чувствую. Газету читаю — тоже не чувствую. Какие нужны условия? Совершенно непонятно, какие нужны условия.

А можно готовиться к какому-то событию не в одиночку, и даже не каким-то сплочённым коллективом, и даже не целым городом, не страной. Можно готовиться всем человечеством. И всем же человечеством ни черта не почувствовать.

Вспомните 1995 год. Многие должны помнить. Тогда всё так называемое просвещённое человечество хваталось за голову и думало: «Ой, осталось всего пять лет до миллениума!!! Мы не готовы!» Да, мы все ощущали, что мы совершенно не готовы. Потому что а как было понять, что осталось всего пять лет до того, как закончится двадцатый век, который принёс столько разочарований человечеству? Это трудно было понять. Ведь мы же все были люди двадцатого века. И у нас сознание было людей конца двадцатого века. А скоро двадцатый век закончится. И что нам тогда делать с нашим сознанием? Неужели оно изменится?..

Было много вопросов.

Но главное, нужно было понять, к чему, собственно, готовиться. Ведь важно же было подготовиться к тому, чтобы уловить это мгновение между двумя тысячелетиями, не пропустить этот миг…

Шли же века! Века шли, шли, шли… И ещё шли, век за веком, вот они шли, шли, ещё шли. А потом — ТЫНЬ — одно мгновение! И новые дальше пошли. И между этими тысячелетиями просто один вот этот вот какой-то неуловимый ТЫНЬ, который назад не отмотаешь и снова не переживёшь. Его нужно ловить и чувствовать вовремя. При этом на всех тех, кому довелось этот миг пережить, лежала серьёзная миссия. Именно нам повезло. Именно у нас на надгробиях будет написано 19.. тире 20.. . И вот в этом вот тире между датами рождения и смерти где-то вот этот вот ТЫНЬ. Вот этот вот миг между тысячелетиями, который мы должны почувствовать.

Века же шли. Жили татаро-монголы, тевтонские рыцари, средневековые мракобесы жгли приличных людей на кострах, потом одна война, вторая война, пятая, двадцать пятая война, а потом — оп-па! – а вот и мы. Мы — это те, кому повезло пожить в двух тысячелетиях. И мы должны почувствовать секунду между тысячелетиями за всех, кому не повезло. То есть за всех татаро-монголов… А как почувствовать? Что для этого нужно сделать?

Да ещё отовсюду повылезали всякие прорицатели, всякие кликуши и сумасшедшие. И давай вещать, мол, грядёт конец света, второе пришествие, техногенные катастрофы, все компьютеры поломаются, самолёты упадут… Да не страшно! Страшно ничего не почувствовать в тот самый единственный, неповторимый миг. А потом человечество осознаёт: «Ой, а ведь осталось-то всего три месяца до миллениума, а мы по-прежнему не готовы!»

А действительно! Сколько писателей-фантастов в течение всего двадцатого века писали фантастические книжки про то, что будет в двадцать первом веке. Такое они писали! Такие там чудеса! И что? Через три месяца начнётся, что ли? Прямо с первого января? Что, наука попрёт в одну секунду? Инопланетяне гурьбой поналетят?.. Но мысли даже не об этом. Главная мысль — как сделать так, чтобы почувствовать, чтобы достойно отметить такое важное событие. А что я могу придумать? И что я вообще могу? Я же не какой-нибудь хитрый спелеолог или альпинист.

Это спелеологи с альпинистами знают, как миллениумы отмечать. Какой-нибудь хитрый спелеолог за полгода до миллениума нашёл, например, пещеру. Ещё оглянулся по сторонам, проверил, никто не видит, что он её нашёл. Крикнет он в эту пещеру: «Э-ге-гей!» По эху поймёт, что это самая глубокая пещера в его практике и что в ней до него пока ещё никто не побывал. Но сразу туда не полезет. Оставит её для миллениума. Специально наломает веток, закроет ими вход в пещеру, листиками присыпет, разметёт свои следы у входа и оставит зарубочку на дереве, чтобы не спутать. А потом за несколько дней до миллениума этот аккуратненький, хитрый спелеолог придёт к своей пещере, а у него в рюкзачке всё есть. Всё, что надо, чтобы отметить миллениум: пластмассовая складная маленькая ёлочка, несколько шариков, свечечка, термосочек, бутербродики и маленькая бутылочка шампанского для одного. И вот он пополз, полз, полз и наконец заполз на самое дно. Забился там между сталактитами и сталагмитами в неудобной позе, достал, собрал ёлочку, при свете свечечки нарядил её, выпил кофейку из термоса, съел бутерброд, посмотрел на часы, увидел, что ещё сорок минут до миллениума. Подумал: «Ничего, подождём». Подремал. А потом: «Ага, пора!» — достал бутылочку шампанского. Пух! И прямо из горлышка её и выпил. Вот это я понимаю!!!

Или какой-нибудь альпинист всё рассчитал и полез на вершину, на которой ещё не бывал, чтобы там, на вершине, в одиночку, встретить миллениум. Он всё рассчитал и полез. Но какая-нибудь лавина или ураган, и он выбился из графика, и в последние минуты, выбиваясь из сил, весь в поту, всё-таки успел залезть на вершину, воткнул там свой флаг, достал бутылку шампанского. Он её две недели тащил, а она замёрзла. «Да и хрен с ней!» Главное не это, главное, скорее кислородную маску сорвать с лица и проорать на всю Вселенную: «Эге-ге-гей!» И вот он стоял это мгновение на вершине мира и чувствовал, как миллениум стоял вместе с ним. Вот это да!

А я что могу? Как я могу подготовиться?

Я могу сказать только: «Дорогая! Знаешь, этот миллениум — дело очень ответственное. Ты должна понять: как мы этот миллениум отметим, так мы его и проживём. Поэтому давай пригласим только самых лучших друзей… Или даже не так, давай только вдвоём. Ты, я, ёлка и миллениум. Потому что в этот раз необычный Новый год. Мы должны почувствовать мгновения между тысячелетиями. Вдвоём это сделать легче. А уже после того, как почувствуем, можно как всегда к кому-нибудь пойти в гости, или к нам кто-нибудь придёт. И дальше уже просто Новый год. Пойдём к кому-нибудь, или к нам кто-нибудь… Только у меня к тебе просьба. Дорогая, не готовь ты в этот раз так много всего. Зачем так много готовить? Ну ты же знаешь, что никто это не съест. Потом стоит это всё в холодильнике, киснет, даже кошка не жрёт, икает. Ну для чего это всё? Это же нецивилизованно, зачем такими количествами? Как будто в последний раз. Мы что, из голодного края? Зачем же салаты-то целыми тазами? Это же нецивилизованно. Да ты пойми, мне денег-то не жалко……… Да и денег тоже жалко, понимаешь. Но главное, не-ци-ви-ли-зо-ван-но……… Нет, ну оливье-то обязательно! Это классика. Как Новый год без оливье? Заливное? Настаивать не буду, но как вариант. Селёдочку под шубой? Пожалуй. Ну тогда уж сделай и котлетки. Икру, конфеты, хорошие орехи, свечи, ёлку, шампанское — это я всё куплю. Новые шарики на ёлку выберу. Гирлянда старая? Куплю новую. А ты ещё сделай такой салат из редечки, ну, ты знаешь. И тортик. Ну, такой, с глазурью, какой ты обычно делаешь. Только не делай его такой большой. Сделай его такой небольшой… А, без разницы?! Ну тогда побольше».

И в последний день двадцатого века вы с самого утра бегаете, суетитесь. То режете лук на кухне, то выясняется, что что-то закончилось, масло или майонез. И вы бежите в какой-то магазин. А в каком-то магазине толпа. А другой магазин закрыт. А в третьем масло и майонез не такие, какие надо. И вот вы бегаете по городу. А по городу бегает много таких же, как вы. А потом мечетесь по дому, потому что надо всё успеть. Мечетесь и всё время пытаетесь дозвониться друзьям и родственникам, которые живут в других городах. А у всех занято, потому что все тоже кому-то звонят. И до вас никто не может дозвониться, потому что вы звоните кому-то. И на полную громкость дома работает телевизор, и вы периодически замираете возле него, потому что по телевизору идут самые любимые фильмы. Но часов в семь в доме вырубается электричество, потому что все соседи, как сумасшедшие, стали стирать напоследок. И вы с соседями крутите какие-то пробки в подъезде… И в последние минуты уходящего тысячелетия вы успеваете накрыть стол, воткнуть ёлку в розетку и замереть в торжественной позе возле стола. Дорогая зажигает свечи, гасит свет, а по телевизору очередной человек, назначенный самым главным в стране, вам что-то говорит, а вы думаете про себя: «Чего я его слушаю? У меня двадцатый век заканчивается. Мой двадцатый век! Мой век, в котором я родился. Он же сейчас закончится. И назад не отмотать. Назад не вернуть. Он же вот-вот закончится. Это надо почувствовать. Чувствуй же, чувствуй! Чувствуй скорее!.. Ой! Не получается. Надо бы тогда загадать желание. Если сейчас загадаю, оно непременно сбудется. Чего же я хочу? Чего хочу, чего хочу?..» А в этот момент дорогая почти кричит: «А шампанское-то не открыто!» На экране уже стрелка отсчитывает последнюю минуту уходящего двадцатого века, а вы судорожно хватаете бутылку шампанского… И проволочка, конечно, сломалась. И тут уже не до шуток. И в последние секунды изо всех сил, вскрывая бутылку, вы царапаете ладонь, но успеваете открыть, и, заливая скатерть пеной, наливаете ей и себе, и, запыхавшись, без всякой торжественности говорите: «Ничего, успели, дорогая!» Чокаетесь, целуетесь, и в этой суете заканчивается двадцатый век, и вы ничего не почувствовали.

И так на всей планете. Везде ждали, надеялись что-то почувствовать. А задача-то ещё для всех усложнялась тем, что нужно было почувствовать этот миг в своём часовом поясе, что само по себе странно. И вот каждый в своём часовом поясе ждал именно своего миллениума. Кто-то собрался возле Эйфелевой башни, кто-то возле Биг Бэна, кто-то у своей ратуши, кто-то у Кремля. Правительства всех стран потратили тыща-миллион денег, чтобы везде устроить в общем-то одинаковые фейерверки. А китайцы у себя в Китае, где Новый год вообще в другое время, всем эти фейерверки изготовили. И наверное, если тогда можно было бы посмотреть из космоса на Землю, то выглядело всё приблизительно так. В том месте, где тот самый первый часовой пояс — бах-бах-бах, салют, ура-ура! Через час — в другом часовом поясе — бах-бах-бах, ура-ура! Через час — в следующем. И так каждый час: бах-бах, ура-ура! А кто-то из одного часового пояса в другой звонил по телефону и кричал радостно в трубку: «Привет! Звоню тебе из нового тысячелетия. Я уже в будущем!» А другой отвечал ему: «Молодец, красавец! Ну и как там?!.»

И вот это бах-бах, ура-ура прокатилось по планете. Все покричали, посмотрели на вспышки фейерверков, и никто ничего не почувствовал. Зато выпили нормально. Представляете, сколько выпили в те сутки на планете? Было весело. Но никто ничего особенного не почувствовал.

А утром первого дня нового тысячелетия ветер на площадях носил цветные бумажки, и обрывки серпантина, и кружочки конфетти из хлопушек. Позёмка заметала брошенные бутылки. А возле главной городской ёлки стоял в тулупе зябнущий милиционер.

А вы просыпаетесь даже не утром, а часика в два дня. Просыпаетесь у себя в постели одетый. Проснулись, полежали, подняли голову, тут же поняли, что зря это сделали, и обратно положили. И ещё полежали, разлепили пересохший рот, пошелестели во рту языком, и, нащупывая голос, прошипели: «Дорогая! Дорогая!» Ещё полежали, вслушиваясь в тишину квартиры. И вдруг поняли: её нету. Слава тебе господи! Через некоторое время вы сели. Привели горизонт в норму.

И вот вы сидите в первый день нового тысячелетия в своей комнате и не видите никаких признаков того, что хоть что-то в этом мире изменилось. Всё как было. Ни единого признака нового тысячелетия. И в комнате не светло. Потому что шторы задёрнуты, да если их и отдёрнуть, всё равно не будет светло. Там, за окнами, январь, холодные, низкие тучи, и весна ещё не скоро, и ясное солнышко ой не скоро покажут.

И так вы посидели, встали и пошли на кухню. А идти недалеко. Но вы дошли. И первым делом к чайнику. Берёте его, а он тяжёлый. И вы из носика начинаете даже не пить, а как-то заливать в себя воду. И она прекрасно заливается. И как приятен в такой момент отчётливый вкус давно не чищенного чайника. Это вкус стабильности, спокойствия и дома. От кипячёной воды становится лучше. Но никаких признаков двадцать первого века не видно. И хоть шторы на кухне не такие плотные, как в спальне, всё равно не светло. Потому что за окном хмурый, зимний день. Но вы подходите к холодильнику, открываете его, а оттуда свет!!!

И там, в холодильнике, всё осталось. Всё! Вот на полочках стоят салаты, их много, и от них совсем немного отъедено. И они от того, что постояли в холодильнике, стали только вкуснее. Они как бы сели и дали сок. Вот тортик стоит. От него совсем немного отрезано. А вот на тарелочке лежат пельмешки. Они ночью были горячие, но их не хотелось. А теперь они лежат на тарелке в самом нужном своём состоянии. В таком состоянии, что если один зацепить вилкой, остальные за ним потянутся.

А ещё дорогая, прежде чем куда-то уйти, перемыла всю посуду и навела порядок на кухне. Дай ей бог здоровья!

А в дверце холодильника стоят бутылки. Всё холодное. Вы берёте бутылку шампанского, потому что она самая высокая и за ней не надо сильно наклоняться. Шампанского осталось немного, оно всё выдохлось, но холодное. Вы прикладываете бутылку ко лбу и думаете: «Какое же чудесное шампанское делали в прошлом тысячелетии!»

И, не торопясь, потому что торопиться невозможно, вы достаёте из холодильника всё, расставляете прямо на кухне, садитесь у кухонного стола и делаете именно так, как хочется. Именно так, как хочется!!! То есть берёте столовую ложку, и в любой последовательности… Сначала салат, прямо из салатницы, потом торт прямо от торта, или сначала торт, потом салат… И к дурацкому серванту за глупым фужером не пошли. А вылили остатки шампанского в любимую чашку с треснутой ручечкой. И сделали три дли-и-и-нных, ки-и-и-слых, хо-о-о-лодных глотка…

И вдруг ка-а-ак почувствовали: вот он, новый век! Хорошо!!!

А по телевизору любимые фильмы, которые всегда показывали первого января в прошлом веке. И песни прошлого века. И вы сидите, и никто не звонит. Потому что все так же где-то сидят или ещё не проснулись. И так хорошо. И так ясно, что никаких техногенных катастроф не случилось, и никакого конца света. И всё продолжается. И где-то в небе летят самолёты, а за ними остаются длинные, белые следы.

А в тех фильмах прошлого века играли любимые артисты, которые там, в прошлом веке, умерли. Но любовь-то к ним осталась. И значит, всё продолжается. И новое тысячелетие уже идёт. Хорошо!………

А я хорошо помню, как был влюблён в первый раз в жизни. Я был влюблён в иллюстрацию в книжке. Книжка была детская. Да и я был маленький. Эту книжку родители не купили, а взяли у кого-то, чтобы почитать мне. Её нужно было непременно отдать. Я читать тогда не умел. Читали мне родители, я только рассматривал картинки. И вот на одной картинке я увидел женщину. Причём, подчёркиваю, именно женщину, не фею, не снегурочку, не русалку. И я рассматривал эту картинку часами, не в силах оторваться и очень опасаясь, что кто-нибудь застукает меня за этим занятием. Хотя картинка была пристойная. А какая ещё?! Это же была детская книжка! Я не понимал, что внутри меня происходило, но понимал, что не могу жить без этой картинки. А книжку нужно было отдавать. Но у меня и в мыслях не было выдернуть картинку или спрятать книжку и соврать, что я её потерял. Я впервые в жизни мужественно готовился к расставанию. А когда книжку забрали, я какое-то время страдал. И никому не мог объяснить своих страданий. Как страдал, не помню, а женщину помню, она была прекрасна.

Когда я учился в средних классах школы, у меня появилось три фотографии, на которых были совсем голые женщины. Они хранились у меня в потайном месте, и я с ними встречался. Каждый миллиметр тех фотографий был подробнейшим образом изучен. Потому что это была важнейшая информация на тот момент моей жизни. Женщины были голые. И вроде всё было видно, но ничего не понятно. А женщины смотрели с фотографий на меня серьёзно. Они так серьёзно на меня смотрели! Вокруг в жизни было много настоящих женщин, но, во-первых, они были одетые, во-вторых, совершенно непохожи на тех, с моих фотографий, и, в-третьих, никто не смотрел на меня серьёзно. Рядом с настоящими женщинами можно было стоять в трамвае или автобусе, от них приятно пахло. Я тогда не понимал, какой из них восемнадцать лет, какой сорок восемь. Они просто были взрослые женщины. Они могли погладить меня по голове, дать мне конфету, задать мне какой-нибудь детский вопрос, но никто не смотрел на меня серьёзно. А женщины с моих фотографий смотрели. Я так благодарен им за эти взгляды. Потому что всё внутри меня звенело и вибрировало от этих взглядов. Как же много было фантазий и мечтаний связано с этими женщинами с тех самых фотографий! Я их прекрасно помню. Эти женщины были прекрасные.

Как же я мечтал найти этих женщин… например, после авиакатастрофы, чтобы они были раненые или больные… найти их в снегах или во льдах. Найти их там, вынести на руках, спасти, вылечить, выходить и быть вознаграждённым… В каком направлении была бы награда, я уже догадывался. Но главное было не это, главное было: а что я в этот момент почувствую? Что это будет? Ведь я же ещё не чувствовал! Но это мне предстоит. Я же непременно когда-нибудь почувствую. И будет ли это так же сильно и прекрасно, как я этого хочу? А я этого так хочу!!! Никого не нашёл ни в снегах, ни во льдах. Но, наверное, этого со мной не случилось по той простой причине, что я ни разу не был в таком месте, о котором можно было бы сказать: «Ага! Вот они, снега или льды!»

Но когда я в первый раз в жизни целовал женщину… точнее, тогда, когда губы женщины были в секунде от моих, я в тот момент думать, конечно, не мог, но внутри меня звучало: «А МОЖЕТ БЫТЬ, ЕСТЬ ДРУГОЙ СПОСОБ?! Ведь я не умею, я боюсь. И ещё я понимаю, что там, за этой секундой, будет космос и другая жизнь. А я боюсь этого космоса. И я другой жизни не знаю. А ещё за этой секундой что-то безвозвратное. Я не хочу взрослеть! Да к тому же все так делают. Может быть, есть другой способ?! Я не хочу, как все»……… Но тут секунда закончилась, и губы приблизились вплотную, и глаза закрылись, и БАБА-А-АХ!!!!! Ну и точно, космос и другая жизнь. А был шанс изобрести новый способ. Шансом не воспользовался. Не жалею!

А вообще странное дело с фотографиями. Я имею в виду не с моими теми фотографиями, а вообще с фотографиями. Например, смотришь на какую-нибудь фотографию, которой сто лет. На ней человек, который жил сто лет назад. И он в такой шляпе, с такими усами, в таком пальто, в таких туфлях и с такой тростью, что даже подумаешь: «Он так что, по улице ходил, что ли?» Или на таких фотографиях у женщин такие платья, что невозможно представить, как они ходили в туалет. Или смотришь какую-нибудь киноленту, которую тоже снимали сто лет назад каким-нибудь ручным киноаппаратом. И на этих кинолентах люди же очень быстро передвигаются. И лошади семенят ногами. Но главное, глядя на эти чёрно-белые кадры, невозможно себе представить, что там, где это снимали, было всё цветное. И что воздух там был такой вот прозрачный, как сейчас. Невозможно себе это представить, потому что там воздух — это такие мелькающие царапинки и крестики. И все эти люди и лошади уже давно умерли.

А если идти по кладбищу и увидеть на каком-нибудь скромном надгробии фотографию того человека, который там похоронен. Но на фотографии-то живой человек. Когда он фотографировался, он же был живой. Это потом родственники выбрали именно эту фотографию. Или заходишь в какое-нибудь здание, а там, в фойе, висит фотография с траурной ленточкой, и написано, мол, коллега умер, хороним тогда-то. Или открываешь газету, а там фотография и заголовок: такой-то спортсмен разбился или министр не дожил до шестидесяти, или учёный не довёл до конца свой эксперимент. И на всех фотографиях живые люди. Которые, когда фотографировались, даже старались как-то выглядеть получше…

А каждый из нас довольно часто фотографируется. И надо же понимать, что в принципе любую нашу фотографию могут выбрать для надгробия или для фойе. Любую! Ну или если есть заслуги, для газеты. Любую! Но об этом тоже всерьёз не стоит думать. Особенно когда фотографируешься. Иначе очень странные фотографии будут получаться.

А как об этом не думать, если я уже подумал?!

Можно, конечно, попробовать подготовиться. Пойти в фотоателье или пригласить профессионального фотографа и сделать торжественный и печальный портрет. Или, наоборот, весёлый, дескать, я плевал на смерть. Но потом-то эти фотографии на стенку-то не повесишь! Подпишешь на них, для какой цели эти фотографии были сделаны, уложишь их в папочку и куда-нибудь в стол. А потом через пару лет будешь перебирать бумаги в столе и подумаешь: «Так, что это у меня здесь за папочка такая? Ну-ка посмотрим… О, чёрт!» И уберёшь эту папку куда-нибудь так далеко, что, когда фотографии понадобятся, их не найдут и возьмут любые. Так что нет шансов подготовиться.

А с другой стороны, хочется ли знать, какая там будет фотография, а главное, когда? Да не очень хочется. Но мы так легко говорим слово «хочу». А с тем, чего действительно хочется, так трудно разобраться. С этим труднее разобраться, чем что-то почувствовать. Чего мы по-настоящему хотим в той или иной ситуации? Чаще всего нам кажется, что мы чего-то хотим. Потому что привыкли этого хотеть. Очень сложно разобраться с тем, чего хочешь. Но слово «хочу» мы говорим легко.

Например, легко говорим: «Извините, я хочу в туалет»…

А, по-моему, хотеть в туалет невозможно! Как можно хотеть в туалет?! Особенно если он в поезде или на вокзале. Туда надо или туда необходимо. Но хотеть в туалет — это как минимум странно. Но мы, не задумываясь, так говорим.

Или сидишь с приятелями вечером в августе у речки. Над головой звёздное небо. А в августе звёзды часто падают. И вот сидите вы, беседуете, отмахиваетесь от комаров и вдруг боковым зрением увидели: по небу — вжик! – яркой искоркой промелькнула звезда и погасла. И друг изумлённо говорит: «Ты видал, звезда упала?!» Вы отвечаете: «Ну!» А он: «Ты успел загадать желание?» А вы даже возмущённо сматерились, дескать, как можно загадать желание, когда звезда так неожиданно — вжик! – и всё. Ну действительно, как можно опомниться, вспомнить желание, да ещё его успеть загадать, когда она — вжик! – и всё.

Конечно, можно попробовать подготовиться. Сесть днём за стол, взять листок бумаги, не спеша, в столбик, выписать все желания, потом вдумчиво выбрать самое актуальное, написать его отдельно, ещё подумать, как можно короче это желание сформулировать, и потренироваться, как можно быстрее его думать. И вот так вот всё сделаешь, потренируешься, досконально подготовишься… И вот полностью готовый выйдешь вечером, встанешь под звёздным небом… Так ведь ни одна же, падла, не упадёт! Или упадёт, когда ты чихнул.

Даже в детстве было трудно разобраться с желаниями. Помню, папа делал мне деревянный меч из обычной доски, и я им сражался с друзьями во дворе. У меня был щит из крышки от мусорного ведра. И мне играть и сражаться нравилось. Но, при этом, счастлив я не был. Потому что мне всё время хотелось иметь настоящий меч. Совсем настоящий, боевой, такой, как у настоящих рыцарей. И я так его хотел, аж спать не мог. Хотя фактически он мне был не нужен. А зачем мне был нужен настоящий меч? Я бы играть им не смог, я бы всех друзей своих поубивал. Мне было действительно достаточно деревянного меча, но я хотел настоящий. И от этого не был счастлив. То есть доволен был, а счастлив не был.

А ещё мне с детства нравился Элвис. Причём не конкретный Элвис Пресли, особенно когда он в конце жизни был толстый и некрасивый. Мне в Элвисе нравилось само слово — ЭЛВИС. И я в детстве часто пел, как Элвис. Причём я пел все песни, даже те, которые Элвис не исполнял никогда… я их пел всё равно, как Элвис. Я брал в руки скакалку, как микрофон, и пел. Но пел не вслух. А пел где-то там, про себя. И пел прекрасно. Со всеми музыкальными инструментами. Я бы даже сказал, что я пел не как Элвис, а как я, как Элвис. Это довольно странно звучит, но я объясню, как это можно понять. Фразу «как я, как Элвис» можно понять так: я пел так, будто бы Элвиса никогда не было, а был только я.

И это желание никуда из меня не исчезло. Если я не смог его осуществить, значит, оно забилось куда-то глубоко, но не исчезло, и я продолжаю с ним жить. А по ходу жизни всё только накапливается. Узнал про то, что железнодорожники ездят туда-сюда, вот ещё железнодорожники добавились. И всё накапливается, накапливается. А с какого-то момента голова перестаёт расти. А интересно, где все эти накопления помещаются? Иногда даже обхватываю голову руками и думаю: «Господи, какая же она маленькая! Пятьдесят восьмой размер всего. Такая маленькая, и сколько же в ней говна!»

Но как же хочется спеть, как Элвис. Спеть сильным и красивым голосом, в красивом костюме, красивую песню, такую песню, которую я мечтал спеть с детства. И если бы я спел как я, как Элвис, то есть будто бы Элвиса не было, а был только я, то мне сразу стало бы легче. Надо же хоть от каких-то желаний избавляться. Но где так можно спеть? В караоке? Негде! Так и буду жить с Элвисом.

Как же сложно разобраться с тем, чего ты действительно хочешь. Например, вот сижу я на диване. Диван новый, хороший, удобный. Диван хороший, а мне на нём плохо. Просто я помню, что я увидел этот диван полгода назад в каталоге, позвонил по указанному телефону, спросил, можно ли заказать такой диван. Мне сказали, что, конечно, можно. Я спросил, а быстро ли они его привезут. Они ответили, что привезут очень быстро. Везли четыре месяца, привезли не того цвета. Я, конечно, возмутился, сказал: «Вы что, с ума сошли! Это же не тот цвет!» А они тут же предложили большую скидку. А я тут же подумал, что цвет-то неплохой. Просто такого цвета в каталоге не было. И вот уже два месяца сижу на этом диване, и мне на нём плохо. И дело даже не в том, что цвет не тот, который я заказывал. Цвет даже ещё лучше. И диван удобный и красивый. Просто я сижу на нём, помню, что я хотел этот диван, но никак не могу вспомнить, как я мог его хотеть.

И дома всё так, как я хотел. И то, что я хотел. Особенно по отдельности. Всё по отдельности так, как я хотел. Вот обои. Я их хотел. Мне никто их не навязывал. Вот висит на стене картина, я её хотел, я её купил, я её вставил в раму, которую хотел, я повесил её ровно на то место, на которое хотел. И даже сам вбил гвоздь. И вот так дома всё, как я хотел. Но всё по отдельности. И вот я сижу на диване, который хотел, смотрю на всё то, что хотел, и думаю: «Господи, как я мог всего этого хотеть!» А на работе ещё хуже, чем дома. При этом я отлично помню, что так хотел эту работу.

И вот так возвращаешься ты как-нибудь с работы, вечером, и понимаешь, что единственная перспектива вечера — это диван. А на работе всё очень плохо. Когда так всё накопилось. И выхода не видно. Да ещё шеф такой дурак! Ну просто дурак! Раньше был человек как человек. А теперь просто удила закусил, просто сел на шею и ножки свесил. И такое себе позволяет. Но так не должен себя вести руководитель. Просто дурак и всё… Или вы сами шеф. И все подчинённые такие дураки, что просто невозможно.

И вот идёте вы домой, а дома тоже всё как-то не так. И тоже как-то накопилось. И всё как-то тянется по привычке. Не семья, а одна видимость. Вы живёте все как-то парал–лельно.

Идёте вы в таком вот состоянии домой и видите, как какой-то дворник лениво и плохо метёт двор редкой метлой. Покуривает он папироску, бормочет себе под нос какой-то мотивчик, и попахивает от него перегаром. Смотрите вы на этого дворника и думаете: «Вот она, жизнь. Простая, понятная, без зауми жизнь. Какие у него проблемы? Зимой — снег, осенью — листья. Это же нормальные, естественные проблемы. Это же так прекрасно, когда тебя волнует зимой снег, а осенью листья. А я на работе чем занимаюсь?..»

Но при этом вы проходите мимо дворника и идёте домой. Никаким дворником вы быть не хотите. И вы не подойдёте к дворнику, не скажете ему: «Значит так, мужик, давай-ка сюда метлу, папиросу и перегар. А сам на-ка ключи, адрес такой-то, ступай туда, там отличный диван. Иди посиди». Нет, вы пройдёте мимо дворника и пойдёте домой. А дома вас не особенно ждали. Там кто-то готовит ужин, а кто-то готовит уроки. В подготовке ужина вы поучаствовать не можете. Тогда решаете проявить чудеса педагогики. Подходите туда, где готовят уроки, и говорите: «Ну-ка, дай-ка сюда дневник… Ты в каком классе, вообще, учишься?»

И не можете вы в такой вечер найти себе места. Потому что непонятно, хотели ли вы того, что у вас есть, и того, из чего состоит жизнь. А что вы чувствуете в такой вечер? А чувствуете то, что так дальше жить нельзя. Сильно это чувствуете. Но совершенно не понимаете, что нужно делать. И не можете вы найти себе места и хотите хотя бы что-нибудь в этот вечер сделать по дому, как мужчина, чтобы хоть как-то и чем-то себя занять. Послонялись, послонялись и наконец сделали то, что можете сделать, как мужчина, по дому: нашли пульт от телевизора, сели на диван и включили телевизор.

А там, по телевизору, Жак Ив Кусто плывёт на своём белом корабле по лазурному морю открывать новые океанские глубины. И вы смотрите на это и думаете: «Как бы я хотел быть распоследним матросом у него на корабле. Самым последним. Я бы драил палубу с утра до вечера. А потом, после долгого, жаркого дня, после изнурительной работы, загорелый и даже прокопчённый южным солнцем, без капельки жира под кожей, усталый, выпивал бы перед сном стакан рома со льдом и засыпал бы прямо на верхней палубе под звёздным, южным небом. Засыпал бы крепко, глубоко и без сновидений. Да ладно, на корабле у Жака Ива Кусто! Это слишком! Это недосягаемо! К тому же он уже давно умер. Быть матросом на каком-нибудь ржавом сейнере в Северном море, ловить вонючих селёдок или скользкую треску. И в конце тяжёлого дня, уставший, замёрзший, в грязном комбинезоне, вонючий и весь в селёдочной чешуе, выпивать стакан водки и засыпать, не раздеваясь, без сновидений… Лишь бы тут на диване не сидеть».

И вот так вы сидите на диване, мечтаете, но никаким моряком вы быть не хотите. Потому что сидели бы вы так на диване, думали бы: «Ой! Как я хочу быть моряком!» А тут бы распахнулась дверь, зашли бы к вам люди и сказали: «Хотите быть моряком? Пожалуйста!»

На самом деле никаким моряком вы быть не хотите, правда, если вы уже не моряк. Вы хотите быть тем, кто вы есть. Только чтобы вам, на вашем диване, у вас дома, в вашем городе, в вашей стране, в вашем времени было хорошо. Не лучше и не получше, а просто хорошо. И вам это необходимо. Немедленно!

………Вот видите? Эту тему можно продолжать до бесконечности. Это как пытаться проанализировать и понять фразу «недавно я узнал одну вещь». Но как только приходит понимание, что тема бесконечна, следом приходит понимание того, что надо остановиться. К тому же ясно, что как надо сказать, не получилось и не получится. Я же что пытался сделать? Я пытался даже не сказать, а поговорить на тему того, как устроено мгновение жизни. На тему, из чего это мгновение состоит. Но для того, чтобы говорить о том, как устроено мгновение, нужно время. Значит, задача невыполнима.

Простой пример: отдёргиваю я весенним утром на окне шторы, а за окном ясное солнышко, и лучики от этого солнышка попадают ко мне в окошечко, и у меня от этого в комнате становится светло. А на самом-то деле никакое это не солнышко, это здоровенная звезда, огромный космический объект, которому совершенно по фигу, как мы его здесь называем. И уж точно по фигу, что я шторки отдёрнул. А лучи ко мне в окошко попали с такой скоростью, с какой я не понимаю. Я не могу понять этой скорости, и увидеть её не могу, и сказать про неё тоже не в человеческих силах.

Зато можно вырезать из белого листа звёздочку, маленькую или большую, не важно. Не важно, какая она получится, красивая или некрасивая, пятиконечная она будет или шестиконечная. Да хоть семиконечная. Главное, чтобы вы её сами ощущали звёздочкой. Взять эту звёздочку в руку, загадать желание и разжать пальцы. И пусть эта звёздочка бумажная. Какая разница? Главное, относиться к ней как к звезде. И тогда вдруг сбудется. К тому же, согласитесь, ситуация будет уникальная. Вы будете точно знать, когда она упадёт. И даже для верности можете посчитать себе сами, прежде чем её бросить. Посчитать: раз, два, три.

И кто знает, вдруг сбудется? Попробуйте! И если вы даже скептически относитесь к таким вещам и вы серьёзный и солидный человек, всё равно попробуйте. Об этом же никто не узнает. Вы же будете загадывать желание там, у себя, внутри головы, за глазами. А то, что там у вас происходит, этого никто не знает. А те, кто говорит, что могут узнать, что у кого-то происходит за глазами, – это шарлатаны, жулики и лгуны. Никто не знает. Так что попробуйте…

Ничего ж плохого.

Дом

Пьеса

(В соавторстве с Анной Матисон)

Действующие лица

Игорь, сорок пять лет, врач с частной практикой.

Оля (Лёля), жена Игоря.

Ульяна, семнадцать лет, их дочь.

Слава, двадцать лет, их сын (не появляется).

Валентина Николаевна, мама Оли.

Анатолий Васильевич, папа Оли.

Бабушка, бабушка Игоря (та же актриса, что и Валентина Николаевна).

Дедушка, дедушка Игоря (тот же актёр, что и Анатолий Васильевич).

Михаил, первый друг Игоря.

Савёлов, второй друг Игоря.

Третий друг.

Четвёртый друг, бывший однокурсник Игоря.

Пятый друг.

Ветрова.

Сцена первая

Квартира. Оля гладит рубашку, подаёт её Игорю. Игорь надевает. Оля продолжает гладить. Параллельно разговаривают.

Игорь. Зачем вообще покупать дом? Что мы там будем делать? Только представь себе: просыпаешься среди ночи, хочешь попить и не просто идёшь на кухню, а проходишь весь второй этаж, спускаешься по лестнице, потом через весь первый этаж и только теперь оказываешься на кухне. Пока дойдёшь, ночь закончится.

Оля. Ты сейчас про Белый Дом, да?

Игорь. Да. Нет. Я просто про дом.

Пауза. Оля во время всего разговора тщательно гладит рубашки и вывешивает их на плечики.

Игорь. Или заболела у меня голова. Что, я должен через этаж орать: «Лёля, принеси мне лекарство!»?

Оля. Неужели самому идти придётся? А это заманчиво.

Игорь. Или вот ещё. Опаздываешь ты на работу. Ну, проспала, например. Бегом одеваешься, слетаешь и, уже обувшись, обнаруживаешь, что ключи от машины забыла наверху. В спальне.

Оля. А мы сделаем такой специальный крючок в коридоре, ты туда и будешь вешать свои ключи. А я — свои.

Игорь. Пусть не ключи — сумку.

Оля. Ладно. Как хочешь.

Игорь. Что значит «как хочешь»? То есть ты меня пытаешься выставить эдаким сатрапом, который не даёт купить дом?

Оля. Я тебя никем не выставляю, я имею в виду именно то, что говорю. Как хочешь. Хочешь — купим, не хочешь — не купим. Аргументы я и сама могу придумывать сколько влезет. В огромном количестве. Что за, что против.

Игорь. Я никогда не поверю, что тебе всё равно.

Оля. Мне не всё равно. Мне не принципиально.

Игорь. А что это за принципы такие, а?

Оля. Та-а-ак. Скажи мне, что ты хочешь услышать, и я это скажу. Я на твоей стороне по определению. Прекрати цепляться к каждому моему слову. Будь добр. Это утомляет. У меня начинает складываться впечатление, что я какой-то риелтор, который тебя уговаривает купить дом, а ты не хочешь. Ты на мне решил отрабатывать свои сомнения?

Игорь. Просто я про этот дом всё время думаю. Даже когда думаю про что-то совсем другое, всё равно думаю про этот дом. Зациклился уже.

Оля. Раз думаешь, значит, надо соглашаться.

Игорь. Вот в этом я как раз не уверен. Я просто думаю. Я ни в чём не уверен.

Оля. В чём ты не уверен?

Игорь. В положительном ответе. Впрочем, в отрицательном тоже.

Оля. Что я тебе могу сказать. Перед нами очередная проблема выбора. Впервой, что ли?

Игорь. Думаешь, я сам не заметил?

Оля. Хорошо. Давай разберёмся. Представь себе, как ты заходишь в дом. Не в какой-то дом, а в твой собственный дом. Открываешь дверь — свою дверь.

Игорь. Неплохо. Продолжай.

Оля. В прихожей висит наше зеркало. Ты всегда стонал, что для нашего коридора бабушкино зеркало слишком большое, а там, в прихожей нашего дома, оно как раз. И можно сделать так, чтобы это зеркало не выглядело, как антикварная реликвия, а чтобы всё было в одном стиле. И в этом зеркале отражается лестница на второй этаж.

Игорь. Лестница (мечтательно, но потом продолжает в прежних интонациях)… Лестница! Вот! Как я буду по этой лестнице таскаться, когда состарюсь?

Оля. Ты завтра планируешь состариться? Или на выходных? Тебе не угодить. Всё, проехали.

Игорь. Не обижайся. Ладно, бог с ней, со старостью. Чего это я про старость?

Оля. Именно! К тому же, дорогой ты мой, многолетний опыт совместной жизни подсказывает мне, что ты превратишься в мерзкого, ворчащего старикашку. И если не будет лестницы, ты будешь вечно недоволен чем-нибудь ещё. Уж лучше лестницей, чем мной.

Игорь. Ты мне уже двадцать лет назад предсказывала облысение и ожирение. Так что не надо тут. Я, что, бываю такой уж вредный?

Оля. Бывает, что и вредный. Я привыкла.

Игорь. Как-то это прозвучало обречённо. Мне не понравилось.

Оля. Да брось ты. Это я ворчу.

Игорь. Так что же мне с домом делать?

Оля. Тебе, что, надо ответить сегодня?

Игорь. Нет, не сегодня.

Оля. Тогда и не думай об этом. Хотя бы некоторое время.

Игорь. Да, не сегодня, но и не через год.

Оля. Вот и успокойся. Через пару дней какое-нибудь решение само собой появится в голове. Знаешь же, как бывает.

Игорь. А если не появится? Я что-то не вижу, откуда оно может появиться.

Оля. Давай решать проблемы по мере их поступления. У меня, например, сегодня такая проблема: Ульяна попросилась переночевать у своего Никиты.

Игорь. Ты, конечно, сказала, что нет?

Оля. Разумеется.

Игорь. И что?

Оля. Она ответила, что люди, которые назвали её Ульяной, вообще не имеют права указывать, что ей делать, так как одним только именем испортили ей всю жизнь.

Игорь. И что в итоге?

Оля. Ничего. Сидит у себя в комнате.

Игорь. Вот, Ульяна опять-таки. Закончит школу, поступит в институт, причём наверняка поедет в Москву поступать, вслед за Славкой. Он её уговаривает, я знаю. Да даже если тут поступит, всё равно, выйдет замуж, года два-три — и выйдет. Хоть за этого своего Никиту. И что? Будем с тобой вдвоём в целом доме жить? Гулять вечерами по коридорам?

Оля. Дорогой, ещё раз обращаю твоё внимание, что мы говорим не про какой-то там дом, а про совершенно конкретный. С ограниченным метражом. Гулять по нему — это, согласись, перебор. Относительно того, что мы останемся вдвоём. Поверь, мне без Ули и Славы будет плохо в любом случае. Тебе тоже. В доме или в квартире — значения не имеет. И вообще, не надо пропускать мимо ушей то, что я тебе говорю. Она очень обиделась. Считает, что мы во всём ограничиваем её свободу, и далее весь набор. Говорит, что у Никиты собирается весь класс.

Игорь. Знаю я эти сказки про весь класс.

Оля. Из личного опыта?

Игорь. Естественно. Что ты мне предлагаешь делать? Отпустить ночевать к семнадцатилетнему парню семнадцатилетнюю девочку?

Оля. Я предлагаю тебе с ней поговорить. Серьёзно и по– взрослому. Только я тебя прошу именно по-взрослому. Меня она не слушает.

Игорь. Не учи меня, ради бога, как разговаривать с дочерью.

Оля. Да я тебя не учу, просто ты очень раздражаешься, когда она начинает говорить про Никиту.

Игорь. Меня вовсе не раздражает никакой Никита. Меня раздражает, когда она начинает про него говорить, как в каком-то сериале. И лицо сразу становится такое… какое-то взрослое, чужое, а сама даже…

Оля. Вот особенно не говори, что она «сама даже школу не закончила». Лучше посоветуйся с ней по поводу дома. Спроси её мнение.

Игорь. Я и сам собирался.

Оля. Вот и прекрасно.

Входит Ульяна, идёт прямиком к Игорю.

Ульяна. Папа, будь человеком, а? Отпустите меня, пожалуйста, к Никите. У него родители в отпуск уехали, и он собирает весь наш класс. Я вам всё время звонить буду. Я тебя просто умоляю. Ты хоть представляешь, как мне это важно? Это же последний год в школе.

Игорь. Иди, пожалуйста. Кто же тебе запрещает?

Уля недоверчиво смотрит на него, даже теряется на секунду.

Ульяна. Ты не шутишь? Нет, ты серьёзно?

Игорь. Абсолютно. Ты же сама говоришь, что будет весь класс. Во сколько за тобой заехать?

Ульяна. В смысле — заехать?

Игорь. В прямом. Во сколько тебя забрать? В десять?

Уля смотрит на него.

Игорь. Хорошо, в одиннадцать. Так пойдёт?

Уля садится на диван, отворачивается к стенке.

Ульяна. Мне семнадцать лет, понимаете? Не десять!

Игорь. Именно то, что тебе семнадцать, я и понимаю.

Ульяна. Никого родители так не опекают, никого! Всех отпустили. Многие даже и не отпрашиваются. Просто предупреждают. Надо мной уже даже не смеются, надо мной издеваются. Знаете, как меня называют в классе?

Оля. Я этого знать не хочу. Но мне интересно, какие вообще могут быть вечеринки и гости, когда у тебя экзамен в понедельник? Кто-то ещё, помнится, собирался поступать в Москве. Зачем мы нанимаем каких-то репетиторов, тратим деньги, если ты всё равно не собираешься готовиться?

Ульяна. При чём тут экзамен? Просто вы мне не доверяете. Я вас, что, когда-нибудь подводила? К тому же вы будете знать, где я ночую. Я же не скрываю ничего! Чего вы боитесь? Что со мной могут сделать, чего я такого не знаю…

Игорь. Уля. Успокойся. Я серьёзно. Уля, развернись, я с кем разговариваю? (Уля поворачивается, но демонстративно смотрит вниз.) Послушай меня. Я тебе полностью доверяю, считаю взрослой и самостоятельной, но никуда с ночёвкой ты не пойдёшь. Это не обсуждается. До половины двенадцатого — пожалуйста. Даже до двенадцати — но это край. Дальше я торговаться не собираюсь. Точка. Можешь не продолжать, я не мама. А чего мы боимся, ты и сама прекрасно понимаешь.

Ульяна. Вот только не начинайте опять, а? Я это уже миллион раз слышала. Я уже всё поняла.

Уля не отвечает. Игорь встаёт, прохаживается по комнате и бросает вскользь.

Игорь. Я вообще-то по более серьёзному поводу хотел с тобой поговорить. Это имеет значение для всех. (Уля не реагирует, но как-то замирает, прислушиваясь.) Тебе неинтересно?

Уля не может решиться, в конце концов бурчит как будто нехотя.

Ульяна. Ну.

Игорь. Что значит «ну»?

Ульяна. Ну, интересно.

Игорь. Хорошо. Отнесись серьёзно, от твоего мнения тоже будет зависеть, какое решение мы примем. Это важно. Для меня, мамы, Славы и, конечно, тебя.

Ульяна. От моего мнения в этой семье вообще ничего не зависит. Это же ясно.

Игорь. Мне сегодня предложили купить дом.

Сцена вторая

Михаил. Дом? Ты с ума сошёл? Нет, я, конечно, не хочу тебя отговаривать, но… Ты уверен? Скажи, ты хорошо подумал?

Игорь. Я подумал.

Михаил. Этого недостаточно! Надо про это ого-го как подумать! Ты как маленький, ей богу! Дом захотелось! Какой тебе дом?

Игорь. Ты думаешь, я не понимаю, что дом — это не для меня? Понимаю. Ты абсолютно прав. Я даже сам так и сказал, когда мне предложили. Так и сказал — это не для меня, я не потяну! Я городской житель, какой мне дом?

Михаил. Но… (Интонация, требующая продолжения.)

Игорь. Но пообещал посмотреть. Я думал, что посмотрю и с лёгким сердцем откажусь. И съездил. Съездил… Как тебе объяснить? Это должен быть мой дом. При всём при том, что я понимаю всю абсурдность такого желания. Но я, оказывается, всегда мечтал об этом, просто не думал как о чём-то возможном. Но всегда мечтал. Даже покупая свою самую первую маленькую однокомнатную квартиру, я о ней думал, как о доме и обустраивал как дом. Всегда ведь говорят: «Я пошёл домой», никто не говорит, что пошёл в квартиру. Это неслучайно. А это… настоящий дом. Не какой-то там с пошлыми башнями. Нет, не думай. Простой двухэтажный, довольно старый, небольшой. Если бы ты увидел, ты бы меня сразу понял. Когда мне предложили купить дом, я сам подумал, что это глупости. Но съездил, посмотрел — и всё. Я хочу, чтобы у меня был дом.

Михаил. Похвальное стремление. Вот придёшь вечером домой, возьми два листочка. На первом в столбик пишешь все аргументы «за» — ну, там, например, «буду себя уважать, какой я успешный!». И прочие радости морального плана. Не улыбайся, я серьёзно говорю. А на втором пишешь все доводы «против». Только честно. Начиная от расходов на покупку, на ремонт, на содержание. Время на оформление, мытарства со всеми согласованиями, сколько вам придётся жить в состоянии хронического ремонта, и так далее. А потом сравниваешь получившиеся пять-шесть пунктиков «за» и гигантский рулон «против».

Игорь. Будь всё так плохо, никто бы никогда не покупал никаких домов.

Михаил. Так то богатые люди покупают. Уровень чуть выше среднего здесь не подходит. На какие такие доходы ты собрался покупать дом?

Игорь. Во-первых, у меня есть квартира. Я не могу под залог этой квартиры взять кредит, потому что она тоже куплена в кредит и я не до конца рассчитался.

Михаил (перебивает). Так ты даже за квартиру не всё выплатил?

Игорь. Да подожди ты, я тебе пытаюсь объяснить. Мне совсем немного осталось. Просто путь через банк мне сейчас закрыт. Но как только я перееду в дом, я сразу эту квартиру продам и тут же верну половину суммы. Проблема в том, чтобы найти разово эту сумму. Прямо сейчас.

Михаил. Мне нравится ход твоих мыслей. Найти — где ты хочешь найти? Покажи мне место, где находят такие деньги, я туда тоже наведаюсь.

Игорь. Найти — в смысле занять. О чём я тебе тут битый час говорю? Я тебя и прошу мне занять денег. А ты из себя идиота изображаешь.

Михаил. И дальше буду в том же духе. Только кто тут идиот? Ты собираешься совершить непоправимую глупость.

Игорь. Так это же я совершаю. Ты-то что так переживаешь? Это моя жизнь, имею право и глупость совершить.

Михаил. Ты просто не знаешь, о чём говоришь. Ты хоть отдаёшь себе отчёт, сколько проблем у тебя будет, например, с же-ке-ха? Ты подумал про жилищно-коммунальное хозяйство? Это же целое хозяйство! Я знаю, о чём говорю. Это отопление, вечные проблемы с бойлерной, вывоз мусора, ливневая канализация, какие-то постоянные фильтры. А снег? Ты сам будешь снег счищать? Или латать крышу? Это надо подъёмник заказывать, а это всё деньги. Или сам по крыше скакать собрался? А осенью листья? Мы с тобой в финансовом плане примерно в одной весовой категории. Поверь, не всегда будут деньги, чтобы содержать целый дом. Их придётся занимать, и конца и краю этому не будет.

Игорь. Но ты же в итоге содержишь.

Михаил. И раскаиваюсь каждый день. Я же тебе друг. А как друг я тебе этого делать не советую. Нет, не так. Я тебе не не советую, а я тебе не позволю! Это будет большая ошибка! Чем тебе не нравится твоя квартира?

Игорь. Очень нравится. Дело не в квартире. Дело в доме. Понимаешь, свой дом — это… Это мне ещё непонятно, но где-то внутри я уверен, что это правильно. Я даже уверен, что мне это необходимо. У меня появилась цель. У меня так давно не было цели. Цели, вокруг которой вертелась бы вся жизнь.

Михаил. Это я как раз понимаю. Может, тебе найти какое-нибудь хобби?

Игорь. Марки?

Михаил. Зря ты так про марки. Между прочим, очень затягивает.

Игорь. Боже мой, ты, что ли, марки собираешь? Чего ты паясничаешь?

Михаил. Не нравятся марки — придумаем что-нибудь другое.

Игорь. Давай я внесу некоторую ясность. Если ты думаешь, что я банально заскучал, то это не так. Мне этот дом нужен не для развлечения. Не из праздности, а для цели.

Михаил. Что ты мне объясняешь? Я разве не помню, как это было? Возбуждение от принятого решения. Столько всего впереди, столько трудностей, с которыми можно бороться, столько маленьких подцелей. Столько препятствий. Целая жизнь!

Игорь. Точно! Целая жизнь! И ты мне ещё не хочешь денег давать.

Михаил. Моё желание тут ни при чём. Я о тебе забочусь. Да-да, забочусь! Не смейся! Я не издеваюсь. Вот кто-то — не я — даст тебе денег. Ты купишь дом, и через год — что там через год — через пару месяцев, – измотанный вусмерть, ты будешь стонать, проклинать тот день, когда ввязался во всё это. Тогда ты мне скажешь: «Зря я тебя, дорогой мой друг Михаил, не послушал». Но будет поздно! Квартиры, в которой всё понятно и хорошо, уже нет, а есть огромная куча проблем! Я тебе только добра желаю.

Игорь. Дорогой мой друг Михаил! За твою нечеловеческую доброту! Спасибо!

Михаил. Помяни моё слово. Год. Один год. Приходи ко мне лучше в субботу. Я тебе с твоим домом помогу в силу своих возможностей.

Игорь (иронично). Советом?

Михаил. Например, советом. (Пауза.) А денег не дам. Нету. Это честно. Купил новый насос для дома. И ворота надо сделать автоматические. Правда. Зашиваюсь я с этим домом. Все соки выжимает. Просто изначально плохо построен. Но в квартиру уже не вернусь, обратной дороги нет. Не совершай глупости, дружище. Поверь, у меня уже такой опыт с этим домом, что мой совет дорогого стоит.

Сцена третья

Игорь. Советом! Представляешь? Советчик, блин.

Оля. Не переживай так, не надо. Подумаешь, не дал. Если честно, ты на Мишу не так уж сильно рассчитывал. Правда ведь? Он не дал — другие обязательно дадут.

Игорь. Советчиков мне хватает. Куда ни плюнь, все советуют. У всех-то своё мнение. По любому вопросу! Как ещё мне не советуют, какие лекарства прописывать! (Изображает.) «Мой совет дорого стоит» — но денег не дам, очень уж совет дорогой! «Не совершай глупости…».

Игорь снимает грязную рубашку, надевает чистую.

Оля (уже без энтузиазма, даже слегка раздражённо). Послушай. Я уверена, что всё получится.

Игорь, отреагировав на интонацию, выжидательно смотрит на Олю.

Игорь. Что?

Оля. Что — «что»?

Игорь. Я по голосу слышу, что тебе что-то не нравится.

Оля. Всё нормально.

Игорь. Говори, я же вижу.

Оля. Хорошо. Только не злись. Может, ну его, этот дом? Ещё ничего не купили, а уже столько проблем. С Мишей поссорился.

Игорь. Я вообще ни с кем не поссорился. Я с ним расстался на положительной ноте. С приглашением на выходные выслушивать добрые советы.

Оля. Ты не думаешь, что всё хорошо. Внешне — возможно.

Игорь. Думаю — не думаю — какая разница?

Оля. Большая. Я не хочу, чтобы этот дом покупался вопреки. Я обещала тебе, что поддержу тебя в любом случае.

Игорь. Что-то изменилось?

Оля. Нет, ничего. Я просто напоминаю тебе об этом. Чтобы ты не чувствовал себя брошенным и не загонял себя.

Игорь. Хорошо. Я услышал… Спасибо.

Сцена четвёртая

Ульяна. Славка? Здорово, я тебе быстренько звоню, пока родители не слышат. Слушай, они тут затеяли дом покупать. Ага, серьёзно. Прикинь, да? Не, на полном серьёзе. Такой дом… Да не, пусть покупают, это даже шикарно! Я буду жить в доме! Мне это нравится… Только он же не в городе. Рядом, но это всё-таки не то же самое, что жить в центре. Как я буду в кино ездить или там в магазин выскочить, если захочу? Или с кем-то погулять пойти? Я же буду к родительскому транспорту привязана… на такси не напасёшься. Слав, не тупи. Не надо их убеждать бросить эту затею. Надо, чтобы они мне машину подарили! На восемнадцать лет. Что значит — при чём тут ты? Ты им это и предложишь. Я уже просила, они даже слушать не захотели. Согласись, это необходимо, а то мне придётся между занятиями у бабушки торчать. Вот-вот. Нет, дом — это супер! Ладно, Славка, пока. Надеюсь на тебя!

Сцена пятая

Игорь. Дыши. Не дыши.

Савёлов. Занять деньги? (Кашляет.)

Игорь. Не разговаривай. Дыши. Ещё. Ещё. Спиной повернись.

Савёлов поворачивается. Игорь слушает.

Савёлов. В принципе можно. Только…

Игорь. Не разговаривай ты. Давай ещё дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Ага, можешь одеваться.

Савёлов (интонационно подхватывая самого себя; одевается). Только видишь, какое дело. Деньги — это деньги. Деньги нельзя давать просто так. Так не делают. Это противоречит самой сущности денег.

Игорь. Очень интересно, какая такая сущность денег, что их нельзя одалживать друзьям?

Игорь достаёт из чемоданчика металлическую лопатку, при помощи которой смотрят горло.

Савёлов. Это восточная философия. Не я придумал (кашляет).

Игорь. Так это тебе Конфуций не позволяет? Открой рот.

Савёлов (говорит в промежутках между тем, как его осматривает Игорь). Можно нескромный вопрос? А что, у нас простые врачи теперь так зарабатывают, что могут купить дом?

Игорь. А я не просто врач. Я тебя лечу.

Савёлов. И частная практика — такое доходное дело?

Игорь. Доходное. Но не такое. Поэтому и прошу взаймы. Я зарабатываю больше среднего, но никогда так, чтобы купить дом. Я потом продам квартиру и половину суммы сразу верну, а ещё половину за два года. Я всё рассчитал.

Второй друг. Не говори мне всего этого. Я не хочу вникать. Если я вникну, то сразу начну об этом думать. Как тебе помочь, и так далее. А этого делать нельзя. Такой закон.

Игорь. То есть, предположим, я сейчас дома кошелёк забыл, ты мне на дорогу денег не дашь?

Савёлов. Дам. На дорогу дам.

Игорь. И в чём логика?

Савёлов. В том, что деньги на дорогу я тебе из кошелька достану, а на дом денег у меня в кошельке нет. Придётся вытаскивать из дела. И в этот самый момент начинает работать философия денег. Прости, Игорь, но просто так давать оборотные деньги друзьям нельзя — это все знают.

Игорь. Надеюсь, что не все.

Савёлов. Я вообще никогда не занимаю денег друзьям.

Игорь. А кому занимаешь? Посторонним с улицы? Не понимаю.

Савёлов. Дружба, она не терпит финансовых обязательств. Сразу начнётся. Ты будешь чувствовать себя неудобно передо мной. Я буду бояться тебе слово сказать, так как буду переживать, что ты это воспримешь как попрёк. Подожди, дай договорю. С тобой — та же песня. Будешь в состоянии зависимости. А знаешь, какое это неприятное состояние? Я ведь не банк, на который можно злиться и жаловаться друзьям, что, вот, надо отдавать деньги, а их нет. Не пожалуешься. Или, например, захочешь ты со мной разругаться. И тут же задумаешься.

Игорь. Я вообще часто задумываюсь. Это не аргумент.

Савёлов. Ты будешь считать, что чем-то мне обязан.

Игорь. И что? Я хочу быть тебе обязанным! Хочу! Я даже буду рад, что тебе чем-то обязан, что-то могу для тебя сделать. Это и есть смысл дружбы.

Савёлов. Смысл не в этом.

Игорь. А в чём?

Савёлов. Не знаю. Смысла нет. Не так хотел сказать. Дружба — это данность. Но как только появляются деньги — всё. Конец. Не говорю, что сразу. Но к тому моменту, как ты отдашь долг, ты меня возненавидишь. Пойми, всегда в дружбе бывают моменты, скажем так, непонимания. При этом ты мне должен большую сумму денег. В результате я начинаю думать, что ты меня просто используешь.

Игорь. Я? Использую? Ты сейчас про меня говоришь?

Савёлов. Так и будет! Сначала такая мысль просто проскочит в пьяном бреду. Потом будет возникать чаще, пока не освоится в моей голове. С тобой будет то же самое. Ты будешь постоянно думать, что ты мне должен. Это начнёт злить тебя. Чем дальше, тем больше. Будешь раздражаться, причём чаще всего беспричинно.

Игорь. Знаешь, у меня такое ощущение, что ты мне пересказываешь клиническую карту своих собственных взаимоотношений с кем-то.

Савёлов. Это правда.

Игорь. Так не надо на меня переносить свой богатый жизненный опыт! Единичный случай — не догма.

Савёлов. Не единичный. В том-то и дело. Проверено.

Игорь. Всё равно. Бывают и другие варианты. С чего это я, например, должен раздражаться? Да я тебе благодарен буду!

Савёлов. Это ты сейчас так говоришь. В общем, нет. Я слишком ценю возможность вот так вместе посидеть.

Игорь. Я с тобой до такой степени не согласен, что даже не знаю, что и сказать. Хотя, наверное, если б и знал…

Савёлов. Вот именно.

Савёлов. Хочешь, я тебе что-нибудь подарю?

Игорь. Да, хочу. Деньги.

Игорь выписывает рецепт.

Савёлов. Дарить тоже нельзя. Пожалуй, вот что можно сделать. Я тебе дам деньги, но под процент. Небольшой, я бы даже сказал, символический. Наживаться на тебе я, сам понимаешь, не буду. Но и терять не могу.

Игорь. Знаешь, я у друга готов взять деньги в долг, но не в кредит. Вот держи, купишь в аптеке, принимай, как я написал. У тебя просто затяжной фарингит, ничего страшного. Зайду послезавтра. Ты, знаешь, постарайся всё-таки не так курить, и поменьше кондиционеров.

Игорь складывает инструменты, уже уходя, останавливается.

Игорь. А ты не думаешь, что только что нанёс непоправимый удар по дружбе?

Савёлов. Чем?

Игорь. Отказом. И своей теорией.

Савёлов. Это сделал ты сам, когда попросил денег.

Игорь. Да? Ну тогда извини.

Савёлов. А какой процент, ты узнать не хочешь?

Сцена шестая

Оля. И какой?

Игорь. Шесть процентов.

Игорь параллельно снимает рубашку, надевает.

Оля. Между нами, это действительно немного. Может, ты зря отказался? Нам всё равно деньги взять негде.

Игорь. Я принципиально не буду у него брать.

Оля. Что это за принципы такие, объясни?

Игорь. Это такие простые жизненные принципы.

Оля. А, по-моему, не стоит путать принципиальность и упрямство. Шесть процентов — это хорошее и дружеское предложение. Вернись на землю.

Игорь. Да хоть пять! Хоть два! Мне просто обидно, понимаешь? Обидно! По-человечески.

Оля. В конечном итоге, я думаю, он прав.

Игорь. Не понял?

Оля. Раз он так настроен, я бы даже сказала, запрограммирован, то всё было бы именно так, как он сказал. По крайней мере для него. Зачем заставлять человека так нервничать?

Игорь. Возможно. Возможно, что ты права. Просто… У меня в голове не укладывается. Для него эта сумма — ничто. Он себе каждый год машину покупает за большие деньги. Нет такой проблемы. Но начинает передо мной разворачивать целую философию. Сомнительную философию. А я бы помог. Будь у меня возможность. Просто помог бы — и всё. А он может.

Оля. Ты — это ты. Конечно, ты бы помог.

Игорь. Представляешь, это как если б я на паперти старушке, вместо того чтобы подать пять рублей, начал читать нотации.

Оля. Не сравнивай. Пять рублей — это милостыня. Ты же не подаяния просишь, а взаймы.

Игорь. Тем более. Как они не понимают — я и так прошу. Я никогда ничего не прошу. Раз прошу, значит, надо. И прошу не помочь мне в работе, не открыть свою клинику. Я прошу на дом. Это же так понятно!

Пауза.

Оля. А знаешь что? Мне нравится вся эта суета с домом. Вернее, нравишься ты в этой суете.

Игорь. Я? Нравлюсь?

Оля. Ну почему ты воспринимаешь всё так болезненно? Всё, ты уже не с Савёловым разговариваешь, а со мной, успокойся. Мне нравится, что ты стал какой-то весь живой. Деятельный. Но даже не в этом дело. Мне самой так хорошо! Я такое удовольствие получаю от всех этих разговоров. Ловлю себя на том, что… Хотела сказать, что улыбаюсь без причины, но поняла, что причина как раз есть. Какая хорошая, простая причина! Если бы мне было поменьше лет, я бы сказала, что я счастлива.

Игорь. А что, уже нельзя быть счастливой? Не смеши меня.

Оля. Можно. Но как-то говорить об этом… Мне кажется, что теперь всё будет хорошо. Я тебе кое-что купила.

Игорь (заметно оживляясь). Что?

Достаёт пачку журналов.

Оля. Вот! Проходила утром мимо газетного киоска и впервые в жизни поняла, что все эти журналы про дома и коттеджи написаны и для меня. Испытала неведомое доселе удовольствие.

Игорь открывает свою сумку и тоже достаёт пачку журналов.

Игорь. Я тоже.

Оля рассматривает его журналы.

Оля. О, ты и про особняки купил!

Игорь. Не удержался. Смотри, какой красивый сад!

Оля. Да, красивый. А у нас же там есть сад?

Игорь. Ну, такой условный. Нет, всё равно есть. Есть, хоть и маленький. В субботу поедем, всё тщательно осмотрим.

Оля. Я очень хочу посадить вишню.

Входит Ульяна.

Ульяна. Кто хочет посадить вишню?

Оля. Садись, Уля. Мы как раз обсуждаем наш новый дом.

Ульяна. Да, давайте. Я подумала, и у меня есть одна просьба. Можно мне выделить две комнаты? И ещё установить мне отдельный телефон?

Оля. Кстати, про телефон. Сегодня целый день звонят и спрашивают какую-то Яну. Не знаешь, в чём дело?

Ульяна. Ой! Это же меня. Вот, блин, а какой голос был?

Оля. Такой, более или менее мужской.

Игорь. Что ещё за новости с Яной?

Ульяна. А что? Уль-яна. Всё логично. Я, между прочим, имела право вообще имя поменять, когда паспорт получала. Могла, но не сделала этого. Я, как видите, свято чту память бабушки. Но, думаю, даже ей бы больше нравилось, если б её называли Яна.

Игорь. Не понимаю, Уль, это что — запоздалый переходный возраст? Или саботаж за то, что не отпустили тебя к Никите?

Ульяна. Ни то, ни другое. Это вполне обдуманное решение. Я, конечно, не особо надеюсь на ваше понимание, но, может, вы попробуете меня тоже называть Яной? Чтобы я быстрее привыкла? А то скоро поступать, ну, чтобы я уже как нормальный человек представлялась.

Игорь и Оля переглядываются, чуть заметно кивают друг другу.

Оля (серьёзно). Хорошо, Яна.

Игорь (серьёзно). Как скажешь, Яна.

Ульяна (тут же вспыхнув). Не издевайтесь. Я уже всех в школе попросила.

Оля (серьёзно). Хорошо, Яна.

Игорь (серьёзно). Как скажешь, Яна.

Ульяна. Прекратите сейчас же, а то обижусь.

Оля. Ты же сама попросила.

Ульяна. Я попросила называть меня «Яна», а не издеваться.

Оля. То есть, если я скажу «хорошо, Уля», – это не издевательство, а «хорошо, Яна» — издевательство.

Игорь. Ты, Уль-яна, определись. А ещё лучше отработай на своих одноучащихся. А мы уж как-нибудь в узком семейном кругу обойдёмся по старинке.

Ульяна. Я с вами пытаюсь нормально разговаривать, эх вы.

Игорь. Ладно, зачем тебе две комнаты?

Ульяна. Во второй я смогу заниматься йогой. Я её сделаю в японском стиле. А первую, наверное, в индийском. Я ещё точно не решила.

Игорь. Для йоги нужно большое пространство?

Ульяна. Для йоги нужен настрой. В комнате, заваленной всяким хламом, не бывает настроя.

Игорь. Вариант с разбиранием хлама ты не рассматривала?

Ульяна. А ещё там смогут ночевать мои друзья.

Оля. Какие такие друзья?

Ульяна. Например, Настя. Я к ней не могу, ты же знаешь, какие у неё проблемы с отцом. Пусть ко мне приходит с ночёвой.

Оля. Пусть Настя приходит. Мы её будем рады видеть. Она может и сейчас у нас ночевать, никто не будет против. Я думаю, мы сделаем одну общую комнату для гостей. Да?

Игорь. Разумеется, так что вторая комната — это перебор. К тому же мне нужен будет кабинет.

Оля. Кабинет? Но зачем? Ты же не принимаешь дома?

Игорь. Не принимаю. А может, иногда бы и принимал, будь у меня кабинет.

Оля. Ну, знаете. Я тогда себе тоже хочу какую-нибудь комнату.

Игорь. Для чего?

Оля. Для чего-нибудь. Я ещё не думала.

Ульяна. И камин.

Игорь. Камин — обязательно. Это я обещаю.

Оля. Да, я себе это уже представляю. Как мы будем сидеть у камина. Я про это только говорю, а мне уже хорошо. Это как из каких-то фильмов…

Ульяна. Там же два этажа? То есть у нас будет лестница? Лестница — это супер.

Игорь. Я думаю так. Сделаем деревянную с такими широкими перилами.

Ульяна. Можно, конечно, и деревянную, раз вы такие консерваторы. У меня дома будет лестница — с ума сойти. Мне, если честно, не верится, что мы это всё серьёзно.

Игорь. Представь себе, мы с мамой только что об этом говорили.

Ульяна. Как будто обсуждаем что-то такое из книжек. А про какую вишню ты говорила?

Оля. Я хотела…

Игорь (перебивает). Мама хочет посадить в нашем будущем саду вишню. Но я надеюсь, ты меня поддержишь, что газон — лучшее решение. Всегда можно полежать на траве, поставить мангал, сыграть, не знаю, в бадминтон.

Ульяна. Извини, пап, но вынуждена тебя расстроить. Я тоже хочу вишню, она красиво цветёт, и какие-нибудь цветочки. И ещё дерево. Лучше даже два, чтобы между ними натягивать гамак. И потом, вишня… это так звучит. Что-то из… (пытается подобрать слово).

Игорь. А по-моему, мы с вами в субботу поедем смотреть дом, вы увидите этот крошечный клочок земли и сразу поймёте, что газон — оптимальное решение. Там для цветов и вишен просто нет места.

Сцена седьмая

Третий друг (в спортивном костюме, весь разговор крутит педали велотренажёра, Игорь, неприкаянный, стоит рядом, держит полотенце). Газон перед домом. Этого ты хочешь, да? Хочешь встретить старость в шезлонге на собственном газоне, а вокруг счастливые внуки в белых шортиках и платьицах? Такую картинку уже нарисовал? А ты хоть представляешь себе, откуда этот газон появляется? Газон и «травка зеленеет, солнышко блестит» — это две большие разницы. Газон — это либо огромное количество времени, либо денег. А скорее и то и другое вместе.

Игорь. Значит, обойдусь обычной травой. Дочь вон хотела цветы посадить. Не надо мне ни про какие газоны-трубы-крыши говорить. Я об этом уже слышал. Так что не старайся.

Третий друг. Ох, мне прямо жалко тебя, Игорёк. Во что ты себя добровольно вовлекаешь. Добровольно. Но, чувствую, отговаривать тебя бесполезно. Не было у бабы заботы, купила порося.

Игорь. Наконец-то! Наконец-то хоть кто-то считает, что меня не надо отговаривать! Дай я тебя расцелую, друг!

Третий друг. Я и не буду отговаривать. Я тебе просто заранее сочувствую. Но отговаривать — увольте! Хочешь, я тебе честно скажу?

Игорь. Давай. Удиви меня.

Третий друг. У меня есть эти деньги. Деньги есть, но я боюсь, что ты мне не сможешь их отдать.

Игорь. Да я же квартиру продам! Сразу продам и отдам тебе, получается, половину, даже чуть больше!

Третий друг. А ещё половину? Я знаю, как ты зарабатываешь. Неплохо, но только при условии, что ничего не изменится. А вдруг изменится? Полагаю, тебе даже продать нечего, случись что. У тебя даже дела как такового нет, только профессия. Вдруг ты заболеешь? Или ещё чего-нибудь, не дай бог, конечно. И что тогда? Ты никак со стороны не обеспечен. Понимаешь? У тебя запаса прочности нет.

Игорь. Если бы у меня был запас прочности, разве я бы просил в долг?

Третий друг. Логично. Игорь, я говорю циничные вещи, но постарайся меня понять.

Игорь. Самое удивительно, что как раз тебя мне понять гораздо легче. То, что ты говоришь, мне понятно. Не сказать, что сильно приятно, но я это в состоянии понять. Так что спасибо за честность.

Третий друг. Не за что. Нечем гордиться. Просто у меня у самого ситуация не блестящая. Было бы получше, а так… Сам знаешь, какие сейчас проблемы в мире.

Игорь. Я думал, у тебя всё хорошо, крепко.

Третий друг. Хорошо (усмехается), но мне пришлось от всех своих прежних планов отказаться. И я не уверен, что дальше не станет хуже. Чем тебе твоя квартира не угодила? Новоселье гуляли чуть ли не вчера. Ты же светился весь от счастья. Как ты говорил? Сбылась мечта идиота?

Игорь. Меня все почему-то именно об этом спрашивают. Ещё неделю назад я думал, что квартира тут ни при чём, но, знаешь, удивительное дело. Как съездил и посмотрел на дом, квартира стала раздражать! Сильно! Особенно этот дедок с пятого этажа. Курит и курит в подъезде. Причём какую-то дрянь. Я эти окурки замучился за ним выносить, а говорить с ним бесполезно. Припарковаться у подъезда нереально, всё время кто-нибудь моё место занимает. А я чужое занял, так такой скандал мне устроили, да ещё и машину кто-то поцарапал гвоздём. Я не говорю, что специально. Может, и случайно. А может, и нет. У соседей сверху трое детей. Нормальные дети, я их иногда консультирую. Только маленькие. Они же бегают, играют. Ещё у них собака, которая, когда хлопает дверь в подъезд, начинает лаять как сумасшедшая. Я думал, что ничего с этим со всем не поделаешь, так и буду терпеть, а вдруг оказывается, что можно жить одному.

Третий друг. А ты знаешь, что Домом называется самая высокая вершина горного массива Мишабель в Пеннинских Альпах? Высота четыре тысячи пятьсот сорок пять метров, между прочим. Так и называется — Дом. Переводится как «купол».

Игорь. И что?

Третий друг. И ничего. Просто мы в позапрошлом году с ребятами лазили. Помнишь, я в Швейцарию уезжал? Это как раз Дом покорять. Подай воду, вон рядом с тобой стоит.

Игорь. Ладно, я пошёл. Тоже дом покорять.

Третий друг. Кстати, если б я тебе занял денег, мне пришлось бы искать нового врача.

Игорь. С чего ради?

Третий друг. Я бы тебе занял денег, а ты бы меня, как, лечил в счёт долга? Нестыковочка. Я бы подозревал тебя в недолечивании или того хуже — членовредительстве. А-а, только что понял: ты же меня мог бы того… Да, лечиться у должника — это неоправданный риск, а лечить кредитора — соблазн. Не напрягайся. Шучу!

Сцена восьмая

Оля. Алло, Славочка? Ну, слава богу, а то я тебе уже три раза звонила, ты был недоступен. Я так и поняла, что в метро. Да. Просто волновалась. Как ты там? Я в новостях видела, у вас похолодание? Ты тепло одет? Всё, не буду, не буду. Слав, знаешь, у нас новости. Папа хочет купить дом. Ах, тебе Уля уже сказала… И что ты думаешь? …М-м… понятно… Я? А что я? Я тоже хочу. Наверное. Нет-нет. Я уверена. Точно… Просто я за папу переживаю. Ты же его знаешь, он уверен, что друзья — это друзья. Что, если говорят, что его любят, – значит, любят. А тут ему никто денег взаймы не даёт. Кто? Да никто. Ни дядя Миша, ни Савёлов, никто… Да, представь себе, Савёлов не дал… Сказал, что даст — но под процент… Ну, я примерно так же подумала, плюс-минус… а оказывается, что знали плохо. С другой стороны, я не хочу говорить, что они все такие уж законченные мерзавцы. У них своя правда. Просто папа… он такого совсем не ожидал. Я его прошу спокойней ко всему относиться, а он не может. Они ведь все достаточно богатые, могли и занять. Для папы это как удар в спину. И я чувствую, что он заводится. Может, если б ему сразу сказали «да»… дали бы ему эти деньги, он бы и сам испугался и передумал. Всё-таки для нас это большая сумма. А так… с каждым следующим отказом он чувствует унижение. Боюсь, как бы для него это не стало делом принципа. А так… в целом… я, конечно, тоже хочу дом. Очень хочу. Он тебе, наверное, позвонит на днях, ты его поддержи… Нет, думаю, отговорить уже не получится. Просто поддержи. Ладно, Славочка, будь осторожен, я тебе ещё вечером позвоню. Слав! Только ты шарф носи…

Сцена девятая

Четвёртый друг. Ты только не обижайся, но мне трудно заставить себя сочувствовать тебе. Я в больнице получаю в пять, может, в шесть раз меньше. У меня нет такой машины и такой квартиры. А я не ною.

Игорь. Ты же знаешь, что я эту квартиру в кредит брал и даже до сих пор не рассчитался. Я, собственно, поэтому и не могу взять новый кредит на дом. К тому же это не особняк, не какой-то там супердорогой, как говорят, элитный коттедж. Он, конечно, дороже квартиры, но не в миллион раз. Я уже не мальчишка. Я не считаю, что прыгаю выше головы и что мне рано такое хотеть. Главное, чтобы не поздно было. К тому же я потом квартиру продам. На которую честно заработал.

Четвёртый друг. Это всё частности. Они у каждого свои. Только я не могу взять кредит на компьютер, потому что не отдал за холодильник и стиральную машину. Вот и вся разница.

Игорь. Понятно.

Четвёртый друг. Что тебе понятно?

Игорь. И ты не считаешь, что у меня могут быть проблемы, потому что зарабатываешь меньше. И они так не считают. Но потому, что зарабатывают больше. В общем, ни денег, ни сочувствия.

Четвёртый друг. Обвинять меня в том, что я зарабатываю меньше, с твоей стороны просто свинство.

Игорь. Мне казалось, это ты меня обвиняешь. А в чём я виноват? Виноват, что работал как лошадь, что когда-то рискнул всем и полез в эту частную практику — так, да? Ты помнишь, как я отцовскую машину продавал, чтобы купить лицензию, инструмент? Помнишь? Ты первый меня отговаривал. Вы же все тогда были уверены, что я провалюсь. И первые три года я был на грани. А вы только и вякали: мол, мы же говорили, мы же предупреждали. Думаешь, легко совмещать работу в больнице, хоть и на полставки, дежурства и частную клиентуру? Да, я поначалу чуть не помер! И тогда ты мне великодушно посочувствовал. Теперь, разумеется, сложнее сочувствовать. Я, даже если болею, всё равно работаю, потому что не имею права останавливаться. Я семью отправляю на отдых, а сам работаю. Почему ты вечно пытаешься вызвать у меня чувство вины? Мы говорим, а я только и делаю, что оправдываюсь.

Четвёртый друг. Брось, Игорь. Не выдумывай. Я рад, что у тебя всё сложилось. Ты рискнул — ты выиграл. Согласен. Только ты меня со своими друзьями не сравнивай, хорошо?

Игорь. Знаешь, что тебя с ними объединяет? Снисходительный тон. Вроде как ничего такого не говорите, но я чувствую, как мне указывают моё место. С обеих сторон. Что тебя задевает? Машина? Что я должен всем объяснять, что я её битую покупал, а потом восстанавливал? Тебе будет легче, если я буду плохо выглядеть? Но почему? Мне нравится выглядеть хорошо!

Четвёртый друг. Я же про другое говорю. Я имею в виду, что надо быть довольным тем, что есть. А ты переживаешь, что никто тебе денег не занимает — на дом. Вдумайся сам в это слово — «дом»! Много ли у нас с тобой одногруппников, которые могут позволить себе хотя бы думать о покупке дома? Ни-ко-го. Никто даже близко не может себе позволить иметь дом.

Игорь. Да при чём здесь дом! Я о гораздо более серьёзном… Как ты не можешь понять! Смотри, у меня всё уже устаканилось, всё у меня в жизни понятно. Мне практически всё ясно. А тут вдруг оказывается, что жизнь-то не остановилась! Она и дальше идёт! Есть что-то дальше! Я хочу купить этот дом. Обустроить его. И ведь я хорошо понимаю, что мне потребуется влезать в долги, следовательно, больше работать, стараться и больше зарабатывать. Но я чуть ли не жду этого. У меня азарт.

Четвёртый друг. Завидую тебе. Я так не умею. Ввязываться в такие авантюры. К тому же, зачем?

Игорь. А зачем вообще всё?

Четвёртый друг. Сколько лет Ульяне?

Игорь. Семнадцать.

Четвёртый друг. Семнадцать. Она в этом году школу заканчивает?

Игорь. Я понимаю, куда ты клонишь.

Четвёртый друг. А что тут непонятного? Славка учится в Питере…

Игорь. В Москве.

Четвёртый друг. В Москве, тем более. Ульяна тоже — либо замуж, либо в Москву. Столько усилий, столько ты будешь стараться, а потом — разочарование. Зачем тебе это? Только закончишь всю эту передрягу с покупкой, ремонтом, расставишь мебель, сядешь на новенький диванчик, оглянёшься. И всё. Эйфория прошла, всё сделано. Ты, Ольга, дом и долги. Ты говоришь, что я тебе не сочувствую, а между тем мне тебя даже жалко. Усилия не будут стоить результата.

Игорь. Будут. Я уверен.

Пауза.

Четвёртый друг. Тебе видней. Я вот что подумал. Может, тебе обратиться к Ветровой.

Игорь. К Ветровой?

Четвёртый друг. Да, к Ветровой. Да не изображай, что не помнишь! Чего так напрягся?

Игорь. Помню. Когда же я с ней пересекался в последний раз?

Четвёртый друг. Пересекался? Это тебе виднее. Теперь она занимается страховой медициной. Смотри, я могу ей позвонить и предупредить, что ты на неё выйдешь. Она адекватная, может пойти навстречу. Я не гарантирую, но могу попытаться. Дать тебе её телефон?

Игорь. Дать? Нет, не надо. У неё я не хочу просить.

Четвёртый друг. Почему? У неё точно есть.

Игорь. Не важно.

Четвёртый друг. Как хочешь. По-моему, это вариант.

Игорь. Хотя ладно, дай. В крайнем случае позвоню.

Четвёртый друг (пишет на листочке номер, ворчит). Не помнит, когда пересекался, главное. Я бы сам с ней пересёкся. На, держи заветные цифры.

Сцена десятая

Оля. Она тебе уже успела позвонить?

Игорь. Успела? Ты издеваешься? И мама, и отец, оба по два раза позвонили! Зачем ты им сказала? Кто тебя просил, Оля? Ну кто? Мать мне сразу объявила, что я её до инфаркта доведу. Ты не могла посоветоваться со мной для начала?

Оля. Не могла.

Игорь (не слушает). Ты что, не знала, с кем имеешь дело? Ты как будто не в курсе, что отец до сих пор пережить не может, что я на полставки перешёл и занялся халтурой. Десять лет прошло, он всё не успокоится. Спасибо, дорогая, дала новый повод.

Оля. Ты всё равно не мог бы скрыть такое. Ты родителям вообще не собирался говорить про дом?

Игорь. Собирался. Но постепенно. Их к таким вещам надо готовить. Морально. А ты меня, получается, просто подставила.

Оля. Игорь, тебе не стыдно? Как я могла с тобой посоветоваться, если они услышали от кого-то и сразу позвонили мне? Твой отец застал меня врасплох! Ты меня не предупреждал, что им говорить, а что нет.

Игорь. А то ты сама не догадываешься! Я в течение битого часа выслушивал всё, что только можно: что у меня не хватит денег, что дома продают только жулики, что нас обманут и оставят на улице. И далее коронная фраза — «Подумай хотя бы о детях!». Как выясняется, эта фраза подходит к любому поводу.

Оля. Слушай, именно так они и должны были отреагировать. Как бы ты их ни обрабатывал предварительно. Хочешь, я завтра съезжу к ним и немного успокою? Мы с Улей всё равно собирались их навестить. Так что мы заедем, поговорим, они к этой мысли постепенно привыкнут. Это они сегодня в шоковом состоянии, а дальше будут ворчать по привычке.

Игорь устало вздыхает, снимает грязную рубашку, надевает чистую.

Игорь. Что-то я устал… Я думал, что с этим домом будут проблемы. Но мне казалось, что будет трудно решиться, трудно, не знаю, собирать документы, оформлять что-нибудь. Но, честное слово, я был уверен, что деньги мне займут на раз. У меня же столько друзей…

Оля. Тогда тебе должно понравиться то, что я тебе сейчас скажу. В друзья записались те, от кого я не ждала. Вот!

Оля протягивает Игорю конверт. Игорь открывает — внутри лежат деньги, он быстро пересчитывает.

Оля. Это моя мама. Ну, и папа. Там, конечно, в масштабах покупки дома сумма символическая, но, думаю, тебе будет приятно. Достаточно трогательно, правда?

Игорь. Евро? Откуда у твоих родителей столько денег?

Оля. Мы же им помогаем, и они уже много лет всю пенсию откладывают. Плюс похоронные.

Игорь. Похоронные? (Пауза.) Похоронные??? (Вдруг резко меняет интонацию на самую ласковую.) Лёля, ты что делаешь сегодня вечером?

Оля (опешив от такого вопроса, растерянно). Я? Ничего…

Игорь. Прекрасно! Пойдём вечером на улицу? У детей конфеты отнимать? (Опять меняет интонацию.) Какие похоронные? Ты с ума сошла? Отдай им немедленно.

Оля. Не буду.

Игорь. Нет, будешь. Скажи, разумеется, спасибо и так далее, но отдай. У меня ещё какая-то совесть есть.

Игорь вкладывает в руку Оли конверт.

Оля. Я не могу. У меня тоже совесть! Два пожилых человека, которым уже за семьдесят, хотят почувствовать, что они тоже могут помочь, и тут я? Если бы ты видел, как они собой гордились. К тому же сумма не такая большая.

Игорь. Вот именно! Для нашей ситуации это ничто! А для них это серьёзные деньги. Подумай только! Все их сбережения!

Оля. Знаешь! Вот сам возьми и верни!

Оля резко впихивает Игорю в руку конверт, исчезает.

Сцена одиннадцатая

За спиной Игоря стоят родители Оли — Валентина Николаевна и Анатолий Васильевич стоят рядышком, двигаются синхронно и представляют собой как бы единое целое.

Игорь. Валентина Николаевна, Анатолий Васильевич, спасибо вам большое, но… я не могу.

Игорь протягивает конверт с деньгами, но его никто не берёт.

Игорь. Мы с Олей посоветовались и решили, что нет, не надо. Возьмите. Я очень тронут.

Анатолий Васильевич. Ах вот как…

Валентина Николаевна (немного причитающие интонации). Игорь, что ты, что ты? Я так рада, что вы покупаете дачу.

Игорь. Это не дача. Это дом, маленький.

Валентина Николаевна. Правильно, дом. У каждого должна быть своя дача, хотя бы маленькая.

Анатолий Васильевич. Я тоже всячески поддерживаю. Своя земля… Будете приезжать, дышать свежим воздухом.

Валентина Николаевна. А то всё время на работе и на работе. Ты, Игорёшенька, совсем бледный. И Улечке полезно. И Славик будет из этой загазованной Москвы приезжать.

Игорь. Вы меня совсем не слушаете. Поймите, мы покупаем именно дом.

Валентина Николаевна. Я прекрасно тебя понимаю! Пока ещё не выжила из ума. Дом, дача — какая разница?

Анатолий Васильевич. У вас, наверное, денег не хватает…

Валентина Николаевна. …и вот, мы с Анатолием Васильевичем…

Игорь перебивает, причём по ходу, чем больше раздражается, тем вежливее старается говорить.

Игорь. У нас нет никаких проблем. И денег хватает.

Валентина Николаевна. Но Оленька сказала…

Игорь (опять перебивает). Оля сказала неправильно. Мы НЕ покупаем дачу.

Анатолий Васильевич. Ах вот как…

Игорь. Мы не покупаем дачу, но мы покупаем дом. Дом, чтобы в нём жить. Понимаете? Вместо квартиры. То есть квартиру мы продаём, а жить будем в доме.

Анатолий Васильевич. Ах вот как…

Анатолий Васильевич и Валентина Николаевна явно растеряны. Пауза.

Валентина Николаевна. Как же? Вы продадите вашу красивую квартиру?

Игорь. Правильно.

Валентина Николаевна. И будете жить в доме. Понятно. Что же тут непонятного? Всё понятно, правда, Анатолий Васильевич? А Улечка с Олей не против?

Игорь. Почему они должны быть против?

Валентина Николаевна. Игорёшенька, я ведь долгое время жила в доме. Это тяжело. Дрова, вода — пока натаскаешь. Очень тяжело.

Игорь. Боже мой, вы думаете… Мы покупаем не деревянный дом. А такой, кирпичный. В нём есть и вода, и отопление. Это нормальный дом.

Анатолий Васильевич. Ах вот как…

Валентина Николаевна. Это же очень дорого! Игорь! Всё, бери-бери. Это наш вклад!

Игорь хочет что-то вставить.

Валентина Николаевна. Ты нам всегда помогаешь. Мы тоже хотим помочь. Зачем нам, старикам, деньги? А тебе нужно.

Игорь. Не нужно. В том-то и дело, что не нужно! Если возникнет такая необходимость, мы скажем.

Анатолий Васильевич. Игорь, не обижай меня. Я хочу помочь. По-настоящему. Знаешь даже как? По-дружески.

Игорь всё равно вкладывает конверт в руку Анатолия Васильевича. Анатолий Васильевич медленно переводит взгляд с Игоря на конверт, в его позе столько унижения, что Игорь не выдерживает.

Игорь. Ладно, я возьму. Спасибо. (Измотанный, опускается на диван.) Это я отказывался, потому что мне неудобно было, а так вы нам очень помогли.

Сцена в сцене. Сон

Игорь. Спасибо. Спасибо…

Валентина Николаевна — Бабушка. Щ-щ-щ…

Игорь. Спасибо… большое…

Валентина Николаевна — Бабушка. Щ-щ-щ… спи… все хорошо… щ-щ-щ…

Игорь. Валентина… Николаевна… простите, я просто устал…

Валентина Николаевна. Тише, Игорёшенька, тут нет никакой Валентины Николаевны, тебе приснилось… щ-щ-щ, спи спокойно, маму разбудишь, а ей рано-рано вставать на работу…

Игорь. Бабушка?

Валентина Николаевна — Бабушка. Что, дорогой?

Игорь. Бабушка?

Бабушка. Я здесь.

Игорь. Бабушка, это ты?

Бабушка. Кто же ещё? Я, только ты спи, поздно уже.

Игорь. А ты почему не спишь?

Бабушка. Я тоже сейчас буду спать. Вот тесто на завтра заведу и лягу.

Игорь. Как хорошо, что это ты… Милая моя бабушка…

Бабушка. Что же тебе не спится? Приснилось что-то?

Игорь. Бабушка, послушай меня. Я только тебе могу рассказать. Мне страшно. Посиди со мной. Мне так страшно…

Бабушка. Ох, ну давай посижу. Только недолго, у меня ещё дел… Чего ты боишься?

Игорь. Я очень боюсь, что у меня не получится купить дом.

Бабушка. Дом? Вот тебе раз.

Анатолий Васильевич — Дедушка. Что тут у вас происходит? Игорь, почему сам не спишь и бабушку отвлекаешь? Завтра утром опять тебя не добудишься.

Игорь. Я не хотел. Я рано лёг, честное слово. Просто мне страшно.

Дедушка. А ты не бойся. Как я тебя учил? Закрываешь крепко глаза. И медленно считаешь про себя до ста.

Игорь. Я считал. Много раз. Всё равно жутко.

Бабушка. Жутко! Ах ты мой хороший. Может, тебе молока согреть.

Дедушка. Не надо никакого молока. Что за глупости. И так прекрасно уснёт. Не маленький уже. Это вы все так носитесь, вот и получайте. Игорь, прекрати капризничать. Спи.

Игорь. Баба, скажи, я точно куплю дом?

Дедушка. Какой ещё дом?

Игорь. Такой дом, в котором все будут жить, никто не будет ссориться.

Дедушка. Довели ребёнка…

Бабушка. Игорёша, ты не бойся, никого и ничего не бойся. Мама с папой, они не ссорятся, они тебя очень любят. Все тебя любят. И все будут жить вместе.

Игорь. Боюсь, у меня не получится.

Бабушка. Ну, конечно, у тебя получится. Вот подрастёшь, выучишься, пойдёшь работать и купишь. Обязательно. И дом купишь, и машину.

Игорь. Новую машину, как у Миши?

Бабушка. Как у Миши и даже лучше. Самую лучшую купишь, самую красивую, всё, что захочешь, всё-то у тебя будет.

Игорь. А вдруг не будет? Вдруг дома не будет?

Бабушка. Так не бывает. У всех есть свой дом и у тебя будет. Только ты спи, поздно уже, завтра рано вставать. Щ-щ-щ. Давай ложись поудобней, я тебе одеяло подоткну.

Игорь. Деда, а расскажи мне, как вы рыбу на Севере ловили.

Дедушка. Завтра. Завтра расскажу, обязательно. Сегодня у меня ещё дела. Мне надо к работе приготовиться, бабушке ещё обед готовить, а мы тоже устали. Закрывай глаза и спи, я свет выключаю.

Игорь. Хорошо. Только дверь не закрывай.

Дедушка. Не буду. Спи.

Игорь. А вы точно здесь? Вы не уйдёте? Обещаете?

Дедушка. Не уйду. Обещаю.

Бабушка. Я буду здесь, с тобой. Спокойной ночи.

Сцена двенадцатая

В квартире никого. Игорь садится на диван. Сидит, смотрит перед собой, бессмысленно вертит конверт.

Игорь (тихо на выдохе, устало). Боже мой…

Игорь достаёт из кармана листочек с номером Ветровой. Достаёт телефон, набирает цифры, потом передумывает и нажимает отбой. Опять теребит конверт. Обходит диван по кругу. Останавливается перед вешалкой, где висят только две рубашки. Стоит перед ними. Сначала берётся за голубую, но потом останавливается на белой. Вздохнув, очень медленно переодевается.

Сцена тринадцатая

Ветрова. Какая у тебя красивая рубашка — дорогая.

Ветрова подходит к Игорю, целует его в щёку, усаживает на стул, с интересом рассматривает.

Ветрова. Ты изменился. На удивление в лучшую сторону.

Игорь. Ты тоже.

Ветрова. Тоже в лучшую?

Игорь. Тоже изменилась.

Ветрова. Всё шутим. Я ведь тебя не видела с того самого дня.

Игорь не отвечает. Пауза.

Игорь. Я лучше сразу уйду.

Ветрова. О, не переживай, пожалуйста, больше ни намёка.

Пауза. Никто не знает, что сказать дальше.

Ветрова. Да, интересно…

Игорь. Что тебе интересно?

Ветрова. Да так. Не думала, что увидимся.

Игорь. Если ты намерена дальше говорить в таких же интонациях, то…

Веторва (перебивает). Каких?

Игорь. Таких… своих. То я, действительно, лучше пойду. Ты умная, очень умная, должна понимать, что просто так я бы не пришёл.

Ветрова. О, как раз в этом я уверена. Ко мне просто так вообще перестали ходить. Давно. Ты — тем более.

Игорь. Мне нужна определённая сумма денег. Взаймы.

Ветрова. Как ожидаемо. Как всё стало предсказуемо с возрастом, не находишь? Ты только позвонил, а я уже знаю зачем. Зачем тебе деньги? Ты ведь у нас врач! Лор! Я знаю. Ну и как на вольных хлебах?

Игорь. Правильно говорить «отоларинголог». Тебе как человеку, закончившему медицинский…

Ветрова. О, какие времена вспомнил. Мед закончила… Это было так давно… А мне шёл белый халат, правда? Значит, лор. Хочешь открыть частную клинику? Организовать наконец дело?

Игорь. Нет, я…

Она перебивает его.

Ветрова. Правильно, тебе не надо. Ты практик. У тебя характер такой, а с характером ничего не поделаешь. Организаторских способностей у тебя нет. И не было. Ты помнишь, что я тебе предлагала? Про клинику. Центр молекулярной диагностики. Предложение в силе. Я давно на эту тему думаю — знаешь ли, мед покоя не даёт. Обидно отказываться от проекта. Хороший проект был. И тут ты как раз позвонил. Всё одно к одному.

Игорь. Я хотел занять денег на весьма частное дело. Я покупаю дом.

Ветрова. Дом? Нет, на создание семейных гнёзд я денег не занимаю. (Думает.) Рассрочка — это другое дело. По сути это и есть беспроцентный заём. В прошлый раз ты не соблазнился, но теперь, когда тебе нужны деньги… Я бы на твоём месте по-новому посмотрела на такое предложение. Такими вещами не разбрасываются. При хорошем раскладе я открою этот центр за полгода, помещение у меня есть. Ты возглавишь. Не как директор — административную должность ты не потянешь, ещё развалишь мне всё начинание, – а как специалист. И как лицо. Ты всегда умел выглядеть как надо. Этакий классический доктор! Тебе прямо хочется верить. Этим надо пользоваться.

Игорь. Ты про этот центр пять лет назад говорила, что ж не открыла, если так хочешь?

Ветрова. Не было человека, которому бы я доверяла. Ты исчез. Сдулся. С людьми вечные проблемы. Днём с огнём. Особенно в нашем городе. Что скажешь?

Игорь (аккуратно). Скажу, что это вроде бы интересно.

Ветрова. Прекрасно. Впрочем, я, когда тебя только увидела, почувствовала, что ты согласишься. Это хороший шанс для нас. Хотя для тебя в большей степени. Хочу сразу оговорить такой момент: ты будешь отвечать за всё, что связано с профессией. По Гиппократу — то есть по полной. Это даёт много преимуществ, но это и соответствующая мера ответственности. Будешь отчитываться передо мной. Ежеутренне и лично.

Игорь. Ежеутренне?

Ветрова. Если хочешь, можно ежевечерне.

Игорь. Ты меня просто пугаешь своим энтузиазмом.

Ветрова. Ничего, ты у нас не из пугливых, как я помню. Персонал, медикаменты, лечение и т. д. – никто тебя не просит вникать в вопросы хозяйственные, но всё остальное — будь добр. Деньги ты отработаешь, полагаю, года за два. Это в твоей ситуации прекрасный вариант. Чтобы у меня были какие-то гарантии, а у тебя передо мной обязательства, предупреждаю, что если что-то пойдёт не так, ты, само собой, выплачиваешь всю сумму, плюс неустойку.

Игорь. То есть?

Ветрова. Неустойку. Порядок сумм прямо сейчас не скажу — это пусть юрист и бухгалтер определяют, но в договоре мы пропишем всё подробно. Это всё формальности, не переживай, главное — твоё принципиальное согласие. Мы же многие вопросы можем решить. Зато, если освоишься до такой степени, что вникнешь и во все проблемы, административные, года через три-четыре передам часть дела тебе. Может, большую. Как уж у нас с тобой пойдёт.

Игорь. Позволь, я уточню: что-то пойдёт не так — а что-то вначале всегда идёт не так, – и я выступлю в роли козла отпущения, выплачу тебе деньги, неустойку и останусь ни с чем. А ты останешься при моих людях, моих наработанных годами связях и моих клиентах. Так? Я ничего не пропустил?

Ветрова. Ты сгущаешь краски. Это возможная схема развития событий. Никто и не говорит, что нет риска. Есть. В любых отношениях есть риск, разве ты не знаешь? Но, думаю, у тебя должно всё получиться. При любом раскладе ты в выигрыше. Ведь твоя цель — дом? А мои цели — это мои цели. И они вполне практические.

Игорь. Нет, это ты при любом раскладе в выигрыше.

Ветрова. Какой ты странный! Тебе нужны деньги. Я тебе предлагаю их отработать, а ты обижаешься. Я же тебе навстречу иду. Я не исключаю возможности, что ты даже не за два года, а за один сумеешь всё вернуть. Всё, что должен.

Игорь. Что-то мне подсказывает, что я никаких денег у тебя брать не должен. Не расплачусь потом.

Ветрова. Что-то или кто-то? Подсказывает? Ладно, можешь не отвечать. Мне всё понятно с тобой. Это твоё дело. Хотя, опять-таки, всё было ожидаемо. Ты никогда не мог брать на себя ответственность.

Игорь. Ответственности во мне сейчас больше, чем ты можешь себе представить. Именно ответственность не позволяет мне ввязаться в это. Спасибо за предложение, но я не буду брать у тебя деньги.

Ветрова. Я с самого начала не собиралась тебе ничего давать.

Ветрова подходит очень близко, на расстояние нескольких сантиметров.

Игорь. Тогда зачем?

Ветрова. Было интересно, насколько ты изменился. Оказалось, что ненамного.

Игорь. Надеюсь, что так.

Ветрова. Это был не комплимент.

Игорь. Догадался.

Ветрова. Скажи, а ты никогда не жалеешь?

Игорь. Нет. Не жалею. Прости.

Ветрова. Что ж. Передумаешь — звони. Или надумаешь — звони. Доктор.

Сцена четырнадцатая

Квартира. Игорь набирает номер телефона.

Игорь. Слава? Ну что, как твои дела? Хорошо, я рад… А нет-нет, всё в порядке, это просто я устал немного, а так всё в порядке… Ты узнал, когда у вас в этом году сессия начинается, ты же после приедешь?.. Слав, я ведь, знаешь, решил дом покупать, тебе мама не говорила? Говорила… и что ты думаешь? …Понятно… Ясно. …Слава, ты это искренне? Ты так считаешь? Ты-то должен меня понимать, ты-то должен. Мне это важно. Нет, ты, конечно, правильно говоришь. Да, у меня есть все признаки счастливого человека. Если ты меня прямо сейчас спросишь, я скажу, что да, я иногда считаю себя счастливым. Но ощущаю ли я себя счастливым? Считать, ощущать — чувствуешь? …Нет, ты не понимаешь. Мне больше сорока, но чувствую я себя вполне молодым человеком. Но все те радости, которые есть в жизни, я пережил тогда, когда это и было положено. Я пережил рождение первого ребёнка — тебя — и второго ребёнка, вообще пережил всё, что первое, – первую влюблённость, любовь, работу, первые деньги, первые путешествия, первый раз на море, первую машину — всё это я уже пережил. У меня ещё только внуков нет. А так, ничего первого в моей жизни не осталось. Всё вторично, всё пройдено в той или иной степени. Меняются нюансы, какие-то едва уловимые тонкости. Всё. Тоска. Со всех сторон. Это не значит, что я не люблю вас, не ценю что-то. Люблю, очень люблю, вы и есть мой смысл. Я же не смысл жизни ищу. Просто я так хотел ещё испытать предчувствие чего-то нового, других возможностей. И вдруг этот дом. И я понял, чего мне не хватало. Я так обрадовался. И не только я. Ты бы видел, как это стало важно для мамы. Я понял, что последние пару лет был, как функция самого себя, делал и делал одно и то же, укатывал свою колею всё глубже. Ещё немного — и не выбрался бы. И вдруг! Вся моя накопившаяся и всё прогрессировавшая инертность испарилась. Её больше нет. Есть дом. Слав, только подумай, я ведь сейчас с тобой говорю, а ты — мой сын. То есть у меня уже такой большой сын, ты такой большой, что я могу с тобой вот так разговаривать. А ведь ты был совсем маленький, совсем. А я хочу купить дом и чувствую себя таким же, как ты. Ты приедешь, посмотришь и обязательно поймёшь. Мы сделаем тебе комнату. Что значит не надо? Надо, конечно. У тебя должна быть своя комната, чтобы ты про это всегда знал. Ты же не гость, это и твой дом. А будет вообще твоим. Знаешь, сынок, меня посетило странное ощущение. Я, когда увидел этот дом, я вдруг понял, что вот, в этом доме я и встречу старость. И даже, скорее всего… ну, ты понимаешь. Меня сначала это напугало. А потом я подумал, что готов. Я к этому готов. Но мне необходимо знать, что этот дом останется и после меня. Я хочу, чтобы он достался тебе. Я хочу дать своему сыну то, чего от своего отца не получил. Понимаешь меня?! Слав, я чувствую, что это правильно. Что это будет хорошо.

Сцена пятнадцатая

Ветрова одна в кабинете. Достаёт бутылку коньяка, наливает в бокал. Медленно пьёт. Ставит на стол пустой бокал. Надевает плащ, складывает документы в сумку, выходит, оставив гореть настольную лампу. Возвращается, гасит свет, уходит.

Сцена шестнадцатая

Пятый друг. По крайней мере я честно тебе об этом говорю.

Игорь. По-твоему, это честно?

Пятый друг. Вполне. Согласись, я запросто мог бы просто взять и купить этот дом, а я тебя предупреждаю. Чтобы всё было по-честному.

Игорь. Но почему? Я же тебе не конкурент в этом плане, ты себе можешь позволить купить любой дом. Какой захочешь.

Пятый друг. Понимаешь, мне любой не нужен. Мне надо именно этот. Я давно просил своих ребят присматривать за тем, что продаётся в этом районе. Это совпадение. Если бы я не был в отпуске, то уже купил бы этот дом. Ты бы даже не узнал про него.

Игорь. Но мне дали честное слово, что в течение недели решение за мной.

Пятый друг. Неделя когда у нас заканчивается? Завтра? Я тебе дорогу не перебегаю. Завтра и будет завтра. Все честные слова останутся честными.

Игорь. Я даже не понимаю, что сейчас должен сделать. Я так на тебя рассчитывал.

Пятый друг. Так ты совершенно правильно рассчитывал! Я дам тебе деньги! Дам и с радостью! Приятно помочь другу, тем более в таком хорошем начинании. Дом — это правильное решение, это на всю жизнь. И тебе, и детям, и внукам.

Игорь. Не понимаю. Ты же только что сказал…

Пятый друг. Я тебе дам денег, а ты купишь дом в другом месте. Другой дом.

Игорь. Я другой не хочу да и не могу. Этот самый доступный. Такого предложения по цене больше не будет. Этот дом — максимум, что я могу себе позволить. И именно он мне нравится.

Пятый друг. Так я же тебе займу. Насколько больше надо? Ты скажи — я тебе дам.

Игорь. Ты взаймы дашь. Мне отдавать в любом случае. Я долго решался, долго считал — эта сумма максимальная, которую я смогу отдать. Брать на себя обязательства в больших масштабах — просто глупо с моей стороны. Мне, чтобы и эти деньги отдать, придётся сильно подсобраться на пару лет. Откажись от своей затеи, уступи мне — что тебе стоит? К тому же это такой дом, который для меня. Он мне подходит. Если б это был другой дом, я, может, и не решился бы никогда.

Пятый друг. Я тоже съездил и тоже посмотрел. Мне он тоже подходит, ничуть не меньше, чем тебе.

Игорь. Но у тебя-то много вариантов. Ты же, прости меня за грубость, богатый. Мне с тобой никак не потягаться при всём желании.

Пятый друг. А ты мои деньги не считай. Старик, можешь считать меня предателем, хотя я ни в чём перед тобой не виноват, но ничего сделать не могу. Я уже отдал распоряжение. Если ты не подпишешь договор, его подпишу я.

Игорь. Как же так? Ты не можешь так со мной поступить.

Пятый друг. Почему? Почему не могу? Не хотел говорить, но скажу. С чего ты взял, что ты такой особенный? Да тебе вообще по жизни везёт. Постоянно! Подумаешь, раз что-то произойдёт не по твоему сценарию! У тебя работа есть? Есть. Хорошая работа. Квартира, машина — всё прекрасно! Ты думаешь, ты много работал, чтобы получить это? Да ты прикладывал минимум усилий, минимум в сравнении со мной. А мне приходилось реально пахать! У меня нет твоего везения. Дальше — жена, дети. У тебя живы родители. Ничего этого у меня нет. Чего тебе неймётся?

Игорь. Я хочу дом.

Пятый друг. Хочу дом! Надо же! И все должны от умиления растаять! А я тоже хочу! Хочу — и всё тут. И чьё «хочу» важнее? Ты считаешь, что твоё? А я не согласен! У меня есть два дома, но не один мне не нравится. А этот очень понравился. Чем ты лучше? И вообще, куда ты лезешь? Ты хоть понимаешь, куда ты лезешь? Знаешь что? Я дам тебе деньги. На этот дом. Но если ты мне сейчас, вот прямо сейчас, покажешь документы на дом. Хотя бы копию. Я же тебя как облупленного знаю, ты эти документы в глаза не видел. Так?

Игорь. Какие-то видел.

Пятый друг. «Какие-то видел». Там земля есть?

Игорь. Ну, есть.

Пятый друг. А как эта земля оформлена?

Игорь. Я про землю не успел… не знаю.

Пятый друг. Вот! Именно! Я об этом и говорю! Ничего не знаешь, не разбираешься ни фига — но туда же. Хочу дом! Агентство какое? С каким агентством ты работаешь? Мне это выяснить — раз плюнуть, но я и без этого уверен, что там ерунда какая-нибудь. Все эти разговоры про честные слова — детский лепет.

Игорь. Ты из меня совсем идиота не делай! Я никогда не говорил, что с агентством общаюсь на уровне обещаний, просто дом выставлен на продажу через моего знакомого.

Пятый друг. Слышать этого всего не могу! Какой знакомый может быть при покупке собственности? Хорош знакомый, если он тебе даже с документами не предложил ознакомиться. Сунул тебе какой-нибудь договорчик. Типовой! Скажи мне. Там земля вообще в собственности или в аренде, долгосрочной? Ничего не знаешь! Ничего! Тебя всему учить надо!

Игорь. Не надо меня ничему учить!

Пятый друг. Ещё как надо! При твоём везении ты и тут запросто мог бы проскочить! Палец о палец не ударил, посидел с каким-то приятелем в кафе, разок съездил, посмотрел — за такое дома не положены! Я ждал такой дом. А тут ты! Дистанцию не бежал, а главный приз загрести захотел! И ведь, я уверен, у тебя бы и получилось. Как всегда, повезло, подфартило б. На этом и выезжаешь по жизни.

Игорь. Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне?

Пятый друг. Ты дёргаешься, а я тебе правильные вещи говорю!

Игорь. Не хочешь давать деньги — так и скажи! Только не делай вид, что ты про меня что-то понимаешь! Кто-то сделал так, сыграл со мной эту шутку — предложил купить дом. Если хочешь, это как судьба. Так случилось. Не случись этого, я и жил бы себе спокойно, как жил. А теперь уже не смогу. И если я проиграю вам всем, вот таким, как ты… Если я проиграю, то как я буду жить дальше? Я врач, я учился много лет! Я многим людям помог. Я полезный человек. Моё существование многим нужно, а кому-то необходимо. А ты, кому ты нужен? Почему я не могу иметь дом? Кто так решил? И я хочу жить дальше, не думая о том, что проиграл, а, наоборот, хочу знать, что я имею то, что заслуживаю.

Пауза.

Пятый друг. Значит так. У меня есть такой вариант. Я покупаю этот дом. А тебе даю деньги на другой. Не знаю, как ты искал, но я точно знаю, что есть даже дешевле. Мне предлагали. Хороший, добротный дом. Конечно, не такой красивый и несколько дальше, но тебе вполне хватит. Соглашайся. Тебе такой дом — во, за глаза.

Пауза.

Пятый друг. Не надо на меня так смотреть. Я не хочу чувствовать себя виноватым. Пойми, если не я, то кто-то другой сразу купит. Прямо завтра. Тебе будет легче, если это буду не я?

Игорь. Да, ты прав. Ты во всём прав. Я пойду.

Пятый друг. Ты обиделся?

Игорь. На кого? На себя разве что… Всё, как мне сказала тут недавно одна умная дама, ожидаемо… Просто я не ожидал…

Пятый друг. Подожди, не уходи. Столько не виделись, давай посидим, выпьем немного?

Игорь. Да нет. Мне действительно пора. Надо подумать. У меня, как ты верно заметил, есть ещё один день. Надо подумать…

Пятый друг. Игорь, подожди. Что ты, в самом деле? Обиделся? Игорь!

Сцена семнадцатая

Игорь бредёт домой, садится на диван. Закрывает лицо ладонями. Входит Оля, подсаживается, приобнимает Игоря, он выдыхает, берёт Олю за руку. Сидят вдвоём.

Игорь. Мне кажется, что я остался один. Какое-то жуткое одиночество напало.

Оля. Это пройдёт. Ты совсем не один, у тебя всегда есть мы.

Игорь. Так несправедливо… Я же старался, и столько друзей. Неужели никто из них не… как несправедливо…

Оля. Не расстраивайся, не надо.

Игорь. Я теперь дальше не смогу… Как я буду дальше жить, если не куплю этот дом? С сознанием, что я неудачник?

Оля. Что ты?

Игорь. Я не смог… Я буду знать, что провалился.

Оля. Ну что ты? Игорь, хороший мой… Что ты такое говоришь? Это не так. Совсем не так. Жизнь на этом не заканчивается.

Игорь. Не заканчивается. Но как буду жить я? Ты права: никто не узнает. Ничего не произойдёт. Мы будем жить дальше, как жили. Никто ничего не узнает. Только я буду всегда знать, что не смог…

Оля. Игорь…

Игорь. Всё нормально…

Оля. Это ничего, ничего. Есть ещё один день. В кино так всегда бывает — всё решается в последний день. Ты же знаешь, так всегда бывает. С кем ты завтра встречаешься?

Игорь. С Эдиком хочу поговорить. И думаю ещё обратиться к Лёне. Как думаешь, стоит? Ну, и Константин, как самый крайний вариант. Самый. Так как?

Оля. Конечно, поговори.

Игорь. Да. Да…

Оля. Это всё ничего… Ещё ведь есть завтра. Это всё ничего…

Входит Уля, опускается рядом. Все втроём сидят на диване. Долго никто ничего не говорит, начинает звучать музыка. Очень красивая музыка.

Ульяна. А можно, у меня в нашем доме будет комната на втором этаже?

Игорь. Можно.

Ульяна. С балконом?

Игорь. С балконом.

Ульяна. Жалко, я уже не маленькая, а то в доме можно было б играть в прятки.

Игорь. Наверняка.

Ульяна. А какого цвета будет дом? Я хочу зелёный.

Оля. Ты же любишь жёлтый?

Переговариваются всё тише и тише.

Ульяна. Теперь зелёный.

Оля. А я хочу бледно-голубой и белый.

Ульяна. А камин точно будет? Вы обещали.

Игорь. Камин будет обязательно.

Оля. Камин зимой — даже не верится.

Ульяна (мечтательно). Как в кино.

Игорь (эхом). Как в кино…

Игорь встаёт, переодевает последнюю рубашку и выходит.

Оля. Летом будут цветы.

Ульяна. Обязательно анютины глазки. Я сама посажу.

Оля. Ещё бархатцы красиво. Да любые цветы хорошо.

Ульяна. Но главное всё-таки лестница. С широкими ступенями.

Оля. И широкими перилами.

Уля. Ой, а я ещё видела в журнале такие подоконники, чтобы на них сидеть и читать.

Оля. Можно подушки положить.

Уля. Интересно, а там есть ставни?

Оля. В субботу съездим и посмотрим.

Уля. Хорошо бы, были.

Оля. Теперь мы купим пианино.

Уля. И большой телевизор.

Оля. И большой стол. Овальный.

Уля. Круглый.

Оля. Или круглый.

И так далее — они ещё долго перебирают, что будет в доме. Их голоса уходят на второй план, потонув в музыке.

Все уходят. Через некоторое время на пустую сцену выходит Игорь. Садится на диван. Понимает, что сел на что-то, вытаскивает конверт со стариковскими деньгами. Кладёт конверт перед собой. Закрывает лицо ладонями.

Конец

Тексты песен из альбома «Секунда»

Улица

Ни утро, ни вечер, ни день.

Это просто время.

Ни лето, ни осень, ни весна.

Улица-улица-улица.

А улица одна.

И жизнь одна.

И я просто устал.

Я устал. Но мне не надоело.

Вот такие дела.

Вот такое дело.

И не плохо, нет, не плохо.

И не хорошо.

Можно даже сказать, что я счастлив.

И я иду.

Улицы-улицы-улицы.

Сердце остановится вон на том углу.

Как же я устал.

Но мне не надоело.

Вот такие дела.

Вот такое дело.

Я люблю тебя.

Вот такое дело.

А я помню.

Было лето, осень, и даже была весна,

А теперь вот эта улица,

И, как выясняется, она одна.

И я устал.

Но мне не надоело.

По этой улице идти не надоело.

Устал, просто устал.

Но мне не надоело.

Вот такие дела.

Вот такое дело.

Секунда

Здравствуй город!

Здравствуй, город!

Здравствуй, холод!

Здравствуй, твоё тепло!

Знаешь, кто я?

Я секунда.

Я одно из твоих окон.

Ты запомни моё окно.

Зелёные глаза

(Слушайте песню)

Не молчи

Выслушай меня!

Я прошу тебя, выслушай, я тебе всё объясню.

Только ты послушай, а я тебе всё объясню!

Я отлично понимаю, что я виноват.

Да, я виноват, и я не пытаюсь как-то… Но не в этом дело!

Я… Мне трудно говорить… Я могу сбиться… Я сбиваюсь…

Но ты выслушай меня, я тебе всё объясню.

Только у меня к тебе одна просьба:

Пожалуйста, умоляю тебя… умоляю тебя — не молчи!

Я не пытаюсь оправдаться или как-то выкрутиться.

Я понимаю, что виноват… Только я.

Но ты тоже должна меня понять!..

У меня был такой сложный период… Я как-то…

Я должен был разобраться в себе… Я устал…

Хотя, кому это интересно, что я устал?.. Ой! Прости!..

Я виноват!!!

Но ты! Пожалуйста! Сейчас!

Не молчи! Не молчи сейчас!

Ну что мне сделать, чтобы ты не молчала,

чтобы ты заговорила со мной?!

Я же тебе всё объясню…

Только ты не молчи.

Ты же знаешь, что, когда ты молчишь, я просто не могу!

Не молчи, пожалуйста.

Сейчас не молчи!

Я… я прошу тебя, сейчас не молчи!

Не молчи сейчас!

Не молчи!

Никто не может сделать нам так больно, как мы сами…

Только ты и я можем так мучить друг друга…

Не молчи…

Год без любви

Я помню, я потерял зонтик в сентябре.

А что ещё было осенью? Что ещё было

осенью, я не помню. Не помню.

А! Я потерял перчатки. Точнее, одну перчатку.

Новые ещё не купил, не успел.

Что ещё было осенью? Что же ещё?

Не помню, я не помню, что было.

Я смотрел кино недавно, остался доволен.

Только не помню, как называется кино.

Не помню. Не могу вспомнить.

Ещё я болел. Недолго.

Когда это было? Я не помню. Я не помню, не могу вспомнить.

Что ещё было в этом году?

Просто я прожил год без любви.

Я прожил этот год без любви.

Я помню, был летом на море, двенадцать дней.

Помню когда, помню где, помню с кем.

Не помню как. Не могу вспомнить.

Что ещё было в этом году?

Вот записная книжка. Листочки. Телефонные номера. Имена… Визитные карточки.

Я не помню этих людей. Я же записывал эти номера!

Я же разговаривал с этими людьми!

Я их не помню. Я не помню.

Что ещё было?

Я помню, вчера мы смеялись с друзьями. Было весело.

Над чем смеялись — не помню. Не помню. Не могу вспомнить.

Что же ещё было в этом году? Что было?

Год без любви.

Целый год без любви.

Я прожил год без любви.

Я помню все твои платья, каждую твою причёску.

Я помню, как было, когда, где…

Я помню

запахи, я помню каждую секунду, я помню всё.

Наверно, не хватило сил, просто

мне не хватило сил. Зато я смог прожить год без любви.

Я прожил год без любви.

Что было в этом году?

А! Я вспомнил, где я оставил зонтик.

Я оставил его в книжном магазине. Я купил

книгу, я прочёл её. Не помню о чём. О чём я читал?

Я не помню. Я не могу

вспомнить.

Что ещё было в этом году? Не помню. Я не помню.

Год без любви. Я прожил год без любви.

Ты засыпаешь

Ты засыпаешь.

Я это знаю.

Ты в темноте.

Ты засыпаешь.

Не говоришь по телефону, не читаешь.

И у тебя с закрытыми глазами —

там не тьма, там капли света, остатки дня,

который тает.

Ты в темноте.

Ты засыпаешь.

Я это знаю.

У меня то же самое.

Я засыпаю.

Не говорю по телефону, не читаю.

Ты засыпаешь.

И я засыпаю.

А что у меня есть?

Ничего у меня нету.

Есть, правда, один вопрос и к нему два ответа.

Есть обувь, есть одежда,

Есть какие-то деньги,

Есть надежда,

Есть несколько друзей,

В памяти какие-то лица,

Какие-то слова…

Но скоро и этого не будет, потому что я засыпаю.

Мы сейчас встретимся.

Ты засыпаешь, и я засыпаю.

Песня (Английский текст Макса Сергеева)

Что такое песня?

Я… Я не понимаю…

Это же звуки. Какие-то слова…

И почему они меня так задевают?

И что? Что во мне происходит,

Когда я слышу эти звуки и эти слова?

А эти слова, может быть, вообще —

на каком-то непонятном мне языке,

И поёт их чужой человек!

You don’t trust words

I hate them too

I never said I loved you

But I tried to make you feel it somehow

I should have been a wiser kind

Still hope to hold you in my arms tonight

I want to take you home now

I’ll take you home tonight

Почему, когда я слышу эту песню, всё изменяется?

Облака летят как-то замедленно.

И машины, и люди движутся по городу прекрасно,

осмысленно…

И вечерние огни…

И всё это так чудесно.

И что внутри меня происходит?

Мне же не становится веселее

Или, наоборот, – больнее.

Я просто в этот момент чувствую свою жизнь острее.

Остро чувствую свою странную жизнь…

Под эти звуки

И под этот голос.

You don’t trust words,

There’s nothing new

I never said I loved you

But I tried to make you feel it somehow

I should have been a wiser kind

Still hope to hold you in my arms tonight

I want to take you home now

Просто мне кажется,

что если мне так нравится эта песня,

То эта песня про меня.

Это моя песня.

Про мою жизнь.

Хоть её исполнил человек, который не знает меня

и никогда не узнает,

НЕ узнает, что я вообще живу.

Но эта песня — про меня.

И со мной что-то происходит.

We don’t trust words

That’s nothing new

I never said I loved you

But I tried to make you feel it somehow

I should have been a wiser kind

Still hope to hold you in my arms tonight

I want to take you home now

I’ll take you home tonight

Kissms

Вот ты отправил sms.

Ты не боишься?

Ты знаешь, что будет дальше?

Вот ты его отправил…

Вот получил уведомление, что сообщение отправлено.

Опп!

А вот оно уже и получено.

А что теперь начинается?

А теперь начинается самое ужасное: ты начинаешь ждать ответ.

От кого? От неё, конечно!

Но ты-то хитрый!

Ты закончил свой sms так, чтобы в конце был вопрос.

Или так, чтобы она не

могла не ответить сразу,

потому что ждать невозможно.

Как же можно ждать ответ от неё?!

И в самом шумном клубе,

в самой весёлой компании,

или во время интересного фильма в тёмном кинозале,

или даже когда ты спал, ты всё равно почувствуешь,

как вздрогнул твой телефон.

sms! От кого? От неё?!!

И телефон засветился в темноте,

как самая яркая звезда.

Как она обозначена у тебя в телефонной книге? А?

Это она. Она написала. И ты счастлив.

Ты самый счастливый.

И теперь ты узнал. Теперь ты точно знаешь,

зачем людям нужны большие пальцы на руках.

Вот они, кнопочки. Вот они, буквы.

Они складываются в слова.

И вот эти слова. Полетели. Через космос. Куда?

К ней. К ней. К ней…

Привет!

Это я. Ты как? Смайл.

Я ок. Смайл.

Когда увидимся?

Не-ет, я столько ждать не могу. Смайл.

Когда?

Отлично!

Я целую тебя!

Сколько раз?

А столько, сколько после единицы поместится нулей

на этом экране.

Эти глаза

Ни о чём не хочу думать!

Ничего не понимаю! Ничего не соображаю!

И не потому, что я выпил.

Да, я выпил!

Но не поэтому я ничего не понимаю,

Ничего не соображаю и ни о чём не хочу думать!

Просто на меня посмотрели вот эти глаза.

Зачем они на меня так посмотрели?

Почему так на меня смотрят эти глаза?

Ничего не понимаю. Ни о чём не хочу думать.

Мне только надо узнать,

зачем на меня посмотрели эти глаза.

И я узнаю. Теперь назад дороги нет.

Я обязательно узнаю.

Не надо было на меня так смотреть.

И я не хочу думать о том, какой у меня возраст,

какие у меня дела, какие

обязанности и какая на мне ответственность!

Ничего не понимаю. Ничего не соображаю.

Сейчас ещё выпью.

Ну… потому что я счастлив. Мне хорошо.

Я рад, что я живу.

И мне интересно, почему на меня смотрят эти глаза,

Зачем они на меня так смотрят?

Мне надо выяснить…

И я узнаю, зачем они на меня так смотрели и смотрят.

Не надо было на меня так смотреть.

А теперь уже всё.

Теперь я уже узнаю.

И я не боюсь выглядеть дураком.

Мне вообще ничего не страшно!

Я боюсь только одного — что я не узнаю,

зачем на меня так смотрели эти глаза.

Мне надо узнать! Надо узнать! Нет ничего важнее!

И я обязательно узнаю. Зачем они так на меня смотрели.

Не надо было так на меня смотреть!

А теперь уже всё.

А теперь уже поздно отступать.

И я снова юный! И я снова весёлый! Остроумный! Живой!

И всё это — для того, чтобы узнать,

зачем на меня так смотрели эти глаза.

Не надо было так на меня смотреть!

Это опасно — так смотреть на нормального

живого мужчину!

Ночь первого снега

Ночь.

На город ложится первый снег.

Он лёг, и небо почернело…

И звёзды…

И первый морозный выдох…

И как сразу всё становится другим…

И как тихо…

И всё новое…

И всё чистое…

Ночь…

Когда ложится первый снег.

И как будто ничего здесь со мной не было.

Будто я здесь не плакал.

Будто там, на той улице, меня не обманули.

И будто вот в этом дворе я не обманул сам.

И будто не ходил здесь в слезах.

И будто не умирал здесь от любви.

И будто не смотрел из своего окна

На этот город с отчаяньем и печалью.

Будто не был я здесь одинок…

И вот первый снег.

Первый выдох.

Всё чисто.

И как будто не было ничего того, что со мной было.

А всё, что со мной было, было здесь.

Всё. И только здесь.

Вот он город.

Вот он весь.

Я ходил по городу, и я дышал.

Я наполнял его теплом.

А теперь вот новый снег, и будто ничего не было.

Как хорошо.

Как хорошо…

И я ещё не шагнул на новый снег.

Он ещё не заскрипел под моими ногами.

Я ещё не нарушил тишину.

Как хорошо..

Хорошо…

Да… Хорошо.

Тексты песен из альбома «Петь»

Петь

Мне необходимо довольно много вещей.

Например, мне нужны визы во все страны.

Очень нужны визы.

Мне нужен авиабилет на все рейсы, такой…

один авиабилет на все самолёты.

Мне также хотелось бы знать все основные иностранные

языки, а лучше вообще — все языки иностранные.

Ещё я хотел бы иметь дом на каждом берегу каждого моря.

Но сейчас я хотел бы петь.

Мне так нужно сейчас петь!

Но я не умею, братцы…

Я очень хотел бы плавать, как рыба.

То есть плавать и дышать под водой.

Мне почти необходима шапка-невидимка.

Неплохо было бы уметь показывать фокусы и жонглировать,

по-настоящему, чтобы всех удивлять.

Но сейчас, в данный момент, мне необходимо петь!

А я не умею!

Ещё было бы здорово владеть хотя бы одним

музыкальным инструментом.

Но я не владею…

Я не знаю нот, и мне кажется, что учиться уже поздно.

К тому же у меня нет ни слуха, ни голоса, и ещё…

я ужасно стесняюсь и даже не пытаюсь чего-нибудь там запеть.

Но там, в своей голове, там… я пою чудесно,

я пою отлично.

Но сейчас надо петь вслух! Очень надо петь вслух…

а я не умею. Не умею! И никогда не спою.

Никогда.

Я довольно часто думаю о том, что хорошо было бы быть

очень спортивным, сильным,

владеть разными восточными единоборствами…

Много чего мне хочется уметь, и много чего мне хочется иметь.

Я хотел бы иметь много денег,

так… достаточно много денег,

чтобы они не кончались,

и чтобы можно было на эти деньги купить

много разных предметов. Я и сейчас этого хочу…

Но гораздо сильнее сейчас я хотел бы петь…

Петь!!!

Но я не умею.

И никогда не смогу.

Никогда!!!

Представляете? Никогда.

Лет’с кам тугезе

Пожалуй, сегодня я никуда не пойду.

А какой смысл? Куда идти, зачем? Чего я не видел?

Я же знаю всё заранее, всё абсолютно.

Ну, буду полночи где-то с кем-то пить,

ну, перееду из одного места в другое, потом ещё куда-то.

А в общем-то везде одно и то же…

Господи, чего я не пробовал, чего я не пробовал?

Я же был везде.

А там, где я не был, там то же самое.

Пожалуй, никуда я сегодня не пойду.

Надо посидеть дома.

Не пойду сегодня никуда.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Ну чего я такого не пробовал,

чтобы ехать куда-то сейчас в ночь?

Куда ни приедешь, там же то же самое, вообще всё то самое!

Те же самые люди. «Привет!» — «Привет», «Пока!» — «Пока».

Причём напьюсь!

Обязательно напьюсь.

Обязательно, и сильно напьюсь.

Потому что слабо напиваться не умею.

А завтра буду обязательно жалеть, обо всём.

Завтра буду сонный, больной, некрасивый.

Я же знаю всё заранее, всё знаю….

Надо побыть дома.

Хоть один вечер посидеть дома,

никому не звонить,

почитать что-нибудь…

И выспаться! Надо обязательно выспаться.

Надо успокоиться и выспаться, так что сегодня…

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Ну купил я себе новые брюки,

ну что, мне из-за этого отчаянно веселиться, что ли,

всю ночь?

Ну никто же не обратит внимания,

никто не заметит, никто не оценит.

Лучше дома посидеть.

Посидеть дома в новых штанах…

– Алё, алё! Ну где вы вообще?

Ну сейчас подъеду! Сейчас подъеду.

Подождите.

Главное, без меня не начинайте!

Без меня нельзя!!!

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Let̓ s come together right now, oh, yes,

In sweet harmony.

Я хороший

Я тут как-то сидел… сидел, думал… наедине, ну, то есть один,

и вдруг понял — а ведь я неплохой!

Я совсем не плохой, может быть, даже хороший.

Я не подлый, не злой, не завистливый… в общем,

действительно, хороший!

А главное, главное… мне кажется, что я ей нравлюсь,

ей — нравлюсь. А это значит, что я хороший.

Я это понял.

Я — хороший!

У меня прекрасные друзья, очень хорошие, а если у меня

такие хорошие друзья, значит, и я сам хороший.

Я никому не делал ничего плохого, никого не обижал,

ну, по крайней мере, намеренно.

Никого сильно не обманывал.

Я вообще не очень обманываю…

По-крупному не обманываю.

И ещё… мне показалось… я почти уверен, что я ей нравлюсь…

То есть я хороший, меня можно любить.

Я хороший.

Нельзя сказать, что я красивый, но… у меня… у меня…

у меня симпатичное лицо…

Мне говорили, что у меня красивые глаза…

Мне кажется, что я многим нужен.

В компании я веду себя весело, остроумно,

и, когда напиваюсь, я себя веду прилично, не опускаюсь.

Я хороший.

А главное — мне кажется, что она меня любит…

Во всяком случае, мне так показалось.

Я хороший.

У меня прекрасные отношения на работе, и…

я хорошо работаю и зарабатываю.

Ну не гениально, но нормально зарабатываю,

мне нечего стыдиться.

И родители меня любят.

У меня хорошие отношения с родителями…

Но главное — она так сказала однажды,

что мне показалось, что она сказала, что она меня любит.

То есть я хороший, меня можно любить.

Я хороший.

Мне кажется, что я прилично одеваюсь, что у меня есть вкус,

я никого не подвожу, я не забываю дни рождения

моих друзей, и близких, и родственников,

и даже дальних родственников…

Но главное, главное, мне кажется, что она меня любит.

Я хороший.

И пока она меня любит, я буду хорошим!

Она же не может любить плохого…

Я хороший…

Извини

– Алё, алё-о. Доброе утро, это я! Привет!

Ой, я тебя разбудил, да? Ой, прости, пожалуйста,

я не хотел, извини… Извини меня… да… ты ещё спи,

я тебе попозже позвоню! Ага… извини! Извини.

– Алё, доброе утро! Доброе утро, говорю, это я, привет!

А что у тебя там так шумит? А, ты в душе ещё!

Ой, извини… извини… угу, я попозже позвоню тебе,

извини, пожалуйста!

– Алё! Что делаешь? А, приятного аппетита,

ты завтракаешь ещё. Ну хорошо, извини… ешь, да…

приятного аппетита, извини меня.

Я попозже звякну.

Извини!

– Приветик! Алё, это я! Слушай, я вот тут как раз мимо еду

и думаю — дай, я тебя захвачу, на работу отвезу.

А ты уже убегаешь, да? А кто везёт? А-а, понятно…

Ну извини! Я тебе в обед позвоню. Извини.

– Алё! Ну что, пообедала? А я тут тебе как раз хотел

анекдот рассказать, такой анекдот… мне рассказали,

такой… значит… слушай. Две блондинки поехали

вдвоём вместе… Да? А, ты уже знаешь, да?

Ну извини, я просто хотел тебе рассказать…

такой анекдот… мне понравился,

я тебя хотел порадовать. Ну извини,

я тебе попозже позвоню. Извини. Пока.

– Алё, я, кстати, вот что… А почему шёпотом?

А, ты у шефа, да? Ой, извини… извини, пожалуйста.

Ну я не хотел, извини. Да, я всё понимаю… ага…

Я попозже перезвоню тебе. Извини, извини!

– Добрый вечер! Слушай, я подъехал уже,

ты уже заканчиваешь? Ну я тут внизу стою, давай

я тебя до дома довезу, кофейку выпьем… если хочешь…

А-а… банкет, да, конечно, да, да… Ну давай после

банкета, я тебя дождусь… Тебя везут? А кто? Ого!

Ну да, ну конечно, ещё бы. Тут уж извини, да…

Угу. Пока.

– Алё, привет! Алё-о! У тебя музыка так громко играет,

чё делаешь? А, танцуешь, да? Ну не одна, конечно,

это понятно. Кому-то завидую сейчас.

Так, может быть, всё-таки я заберу тебя?.. Да?

Ну извини. Да… конечно, что ты… Да нет, извини,

просто… просто… Я тебе завтра позвоню? Пока…

– Алё, прости меня, я знаю, что я тебя бужу, но…

мне надо тебе сказать… ты знаешь, я так тебя люблю,

я жить без тебя не могу… да, не могу жить без тебя…

Да, конечно, могу. Прямо сейчас подъехать?

Ну конечно. Выезжаю!

Чего ты хотел? (Чё ты хотел?)

Вот мне часто говорят: «А как ты хотел?» Или ещё: «А чего ты хотел? Ну вот скажи, вот чего ты хотел?» Или: «А как ты хотел? Ну вот как ты хотел?»

Я думаю: «Действительно, а как я хотел?» Ну действительно, ну чего я хотел? И как я хотел? И уж тем более — чего я хочу? А иногда думаю: «Ой, я что-то ведь хотел сказать, я ведь что-то хотел сказать!» Чего я хотел? А чего я хотел? Ну чего я хотел? И тем более — чего я хочу, а? Чего я хочу? Чего я хотел?

А я хотел — и хочу — чтобы мне было хорошо.

Не лучше, а хорошо, просто хорошо. И я всё время этого хочу.

И хотел, и хочу, чтобы было хорошо. Ну… не всё время, а хотя бы часто. Этого я хочу и хотел.

И ещё я хочу, чтобы не врать никогда, ну, чтоб не было стыдно. Потому что когда врешь — стыдно. А так хотелось бы, чтобы не врать и не бояться… чтобы не было стыдно, и тогда будет хорошо. Вот этого я хотел… и хочу. И оттого, что я этого хочу, мне не стыдно. Вот хотелось бы так, чтобы не врать, не бояться, чтоб как моряки и лётчики. Потому что моряки и лётчики, они же ведь… они же никогда не врут. Вот так, как моряки и лётчики, вот так я хотел и хочу, чтобы как моряки, как лётчики…

Потому что страшно подумать — а вдруг моряки и лётчики тоже врут и тоже боятся? Не-ет, они не могут! Кто-то же должен всегда быть смелым и никогда не врать? И вот я так же хотел… я так же хочу.

И еще хочу… хочу любить… вот… так любить, чтобы не думать, любят меня или нет. И чтоб так любить, чтобы, когда уходила любовь, не оставалась ревность, чтобы ревности не было. Вот так я хотел и хочу. Хочу всё время.

А мне говорят: «Чего ты хотел?» Чего ты хотел… И главное: «А как ты хотел?»

А вот так я хотел. Вот так хотел. Чтобы хорошо… чтобы хорошо… братцы, чтобы… ну чтобы хорошо, понимаете? Ну чтоб… ну вот так — не лучше, а просто — хорошо. И почаще… почаще.

Они летят

Саша упал со своей мечты,

Коля упал со своей мечты,

Боря упал со своей мечты,

Серёжа упал со своей мечты.

Аня сорвалась со своей мечты,

Оля сорвалась со своей мечты,

Света сорвалась со своей мечты,

Соня сорвалась со своей мечты.

Они летят, они летят,

Они летят, они летят,

Они летят, они летят,

Они падают.

Костя упал со своей мечты,

Вова упал со своей мечты,

Паша упал со своей мечты,

Лёша упал со своей мечты,

Ваня упал со своей мечты,

Федя упал со своей мечты,

Женя упал со своей мечты,

Вадик упал со своей мечты.

Таня сорвалась со своей мечты,

Лена сорвалась со своей мечты,

Нина сорвалась со своей мечты,

Вика сорвалась со своей мечты,

Юля сорвалась со своей мечты,

Маша сорвалась со своей мечты,

Катя сорвалась со своей мечты,

Галя сорвалась со своей мечты.

Они летят, они летят,

Они летят, они летят,

Они летят, они летят,

Они падают.

А вон Костя летит!

А вот Паша летит!

Лёша летит…

А вот Вова летит,

и Боря летит, и Ваня летит.

А Федя уже упал…

Прогулка

Вот интересно и забавно — ни одной секунды счастья, такого счастья, которое можно понять как счастье, мол, вот это было счастье!.. Ни одной секунды. Да потому что, когда влюбляешься по-настоящему, когда падает на тебя любовь, вот так раз… и упала на тебя любовь — и что, это счастье, что ли? Да какое же это счастье…

И ты думаешь: «Боже мой, ну чего мне надо, чего я хочу? Что мне нужно от этой вот женщины? Чего конкретного мне хочется?» И кажется, что можно быть счастливым тогда и только тогда, когда она будет сидеть рядом за столиком в маленьком кафе, пить кофе и иногда посматривать на меня. А я буду смотреть на неё непрерывно. И, может быть, тогда мне удастся взять её за руку и говорить что-то… и ещё говорить, и вот это будет — счастье.

И для того, чтобы добиться этого счастья, я привожу планеты в какое-то ускоренное движение, и изменяю даже наклон земной оси, и политические события идут какой-то непостижимой чередой, и всё это из-за меня.

И наконец-то, наконец-то в результате этой работы она сидит за столиком напротив меня, пьёт кофе и иногда на меня посматривает, а я смотрю на неё непрерывно и чувствую, что могу взять её за руку. И вот моя рука ложится на её руку… Но в эту секунду — не в следующую секунду, а прямо в эту — всего вот этого становится недостаточно… недостаточно!!!

Я ведь этого так хотел! И этого уже недостаточно…

Ни одной секунды счастья!..

А потом вдруг начинает говорить она. И этого тут же становится много. И не потому, что она говорит какие-то глупости, и не потому, что лучше бы она помолчала, а просто — этого становится уже много.

Ни одной секунды счастья. Ни одной!

Но планеты движутся быстрее, земная ось наклонилась, а мне то недостаточно, то много… то недостаточно или много… то много… или недостаточно… недостаточно… или много… ни секунды счастья… или недостаточно… ни одной… или много…

Эхо

Сколько телефонных номеров ты помнишь наизусть, каких-то важных для тебя номеров? А сколько номеров в твоей записной книжке? Сколько? Да это неважно, какая разница! Какой бы номер ты ни набрал, кто-то тебе обязательно ответит, ответит обязательно! Ошибиться невозможно — кто-то ответит. Обязательно. Пусть это будет автоответчик или голос оператора — но голос. Голос! А если кто-то случайно набрал твой номер, они же тоже не ошиблись. Интересно, как они могут ошибиться, ведь ответил же ты? Они же позвонили тебе! Кто же ответил? Это ты ответил. Они услышали твой голос.

Слышишь? Ты послушай! Послушай, слышишь? Тишины нет. В этом городе её не бывает и быть не может. И даже в самом гулком переулке ночью — кажется, что было тихо — крикни, и прозвучит эхо. Но это было не эхо, это крикнули другие люди, крикнули даже не в ответ, а просто потому, что им показалось в эту секунду, что стало слишком тихо в этом городе. Ты услышал не эхо, ты услышал голоса.

Видишь свою тень, длинную или короткую? Так вот, запомни, это была не тень. В этом городе нет теней. Это был другой человек, которому показалось, что ты — его тень.

Спеши, скорей, скорей, здесь нужно спешить! Сколько раз в этом городе ты сможешь рассказать свежий анекдот? Сколько? Да только один раз, только раз, потому что через минуту ты услышишь этот же анекдот от кого-то другого, только будет уже не смешно. Совсем не смешно. А ты успел, и поэтому все смеялись. Смеялся весь город, смеялись даже те, кого ты не знаешь. А когда ты будешь плакать в этом городе, кто знает, может быть, ты в этот момент будешь оплакивать чьё-то горе, неизвестное тебе горе неизвестных тебе людей. Город плачет — как ты можешь быть в стороне?

Послушай. Послушай! Прислушайся… Слышишь?

Летом город начинает раздеваться. Чудесные девушки снимают с себя почти всё. Они остаются только в лоскутках прозрачных тканей, и эти лоскутки развеваются на горячем городском ветру. А знаешь, для кого они раздеваются? Они же раздеваются не просто так, нет, они делают это для тебя, для тебя лично. И запомни — они все здесь живут. Все эти чудесные женщины живут здесь. Слышишь, как они дышат? Слышишь, как взлетают и опускаются их ресницы? Слышишь, как где-то падают на пол последние одежды… где-то там, на окраине?

Послушай. Послушай, как отчаянно громко звучит музыка в этом городе. Это там, где-то там, глубоко под землёй, в переполненном вагоне метро кто-то включил плеер, и в его маленьких наушниках звучит твоя любимая песня. Ты понял, да? Твоя любимая песня в чьих-то ушах. Громко. Невыносимо.

Вертолёты

Вертолёты. Вертолёты… Они настигают везде, от них невозможно укрыться. От них нельзя спрятаться ни на островах, ни в самых защищённых частных владениях. От них нет спасения. Спастись невозможно.

Вот, например, ты решил сегодня не пить, потому что Она ждёт. Она ждёт тебя, но банкет… Правда, тебе удалось сбежать с банкета, но ты успел выпить немного шампанского и довольно много коньяку. Хорошего коньяку, но много. Но ты думаешь: «Я ещё полон сил!» и бросаешься в такси, потому что Она ждёт! Но жара, и ты откидываешься на заднее сиденье такси, закрываешь глаза, и, как только ты закрыл глаза, твоё такси настигает эскадрилья вертолётов, и эти вертолёты раскручивают и город, и такси, и тебя, и ты понимаешь, что сегодня тебя уже никто и нигде не дождётся.

Вертолёты… Вертолёты найдут тебя обязательно, у тебя нет шансов. Даже хорошим весенним днём. Ты выходишь из дома, чтобы погулять с друзьями — и гуляешь. А сирень!.. И запах, и тепло, и ты пьёшь пиво везде с друзьями, потом обедаешь где-то и выпиваешь водочки, а потом опять гуляешь и снова пьёшь пиво. А потом встречаешь её, и гуляешь с ней, и пьёшь то же самое, что пьёт она, то есть что-то такое сладкое и липкое. А ближе к полуночи ты доводишь её до её дома, последним движением забираешь с её плеч свой пиджак и идёшь домой, чего-то напевая, садишься на скамейку, чтобы покурить. Но как только ты откинулся на скамейку и выпустил дым изо рта, закрыв глаза, тут же из-за кустов сирени вылетают вертолёты. Они сбивают своими винтами цветы сирени, и твоя скамейка начинает выкручиваться из земли против часовой стрелки.

Вертолёты…

Или ты долго пил, с кем-то спорил и пил снова, и опять пил и спорил, а потом возвращаешься домой, один. Заходишь домой, а дома так чудесно, так свежо! Лето, колышется штора возле балконной двери… Думаешь: «Как хорошо, что я никого с собой не привёл, никого! А потому что не было бы смысла». Думаешь, что душ примешь завтра. И доходишь до постели, сбрасываешь одежду прямо на пол, бросаешься в свежую постель, и только твой затылок касается прохладной подушки, как тут же в балконную дверь и в форточку влетают вертолёты! Когда открываешь глаза, они исчезают, но лучше уже не становится. Ты не можешь долго держать глаза открытыми, они снова закрываются, и вертолёты проводят ответную атаку…

И ты понимаешь, что наутро тебя ждёт страдание, и одиночество в этом страдании. Вертолёты…

Но есть неплохое средство против вертолётов. Пришли домой с вертолётами — попытайтесь засыпать сидя. Этого вертолёты очень не любят. Или найдите по телевизору в ночном эфире какую-нибудь научно-популярную программу и постарайтесь её не только посмотреть, но ещё и понять… Утро после этого может быть вполне хорошим…

Но если вы не знаете, что такое вертолёты, и хотите узнать, начните с пива, потом водочки, потом винца, шампанского, коньячку… Не важно, в какой последовательности и в каком количестве. Но если под конец у вас найдётся хоть немножко портвейна, то вертолёты будут просто шикарные…

Вертолёты!

Пешком

Сейчас пойду домой. Вечеринка закончилась, вот я и пойду домой. Почти все уже разошлись, и я тоже пойду. Хорошая была вечеринка, весело было. Ну а теперь надо домой. Пойду пешком… Пойду пешком, но не потому, что чудесная погода… или потому, что я так люблю гулять… Нет, просто нет денег, всё потратил сейчас на вечеринке… всё потратил. Поэтому пойду пешком. А идти далеко, к тому же ещё и выпил, устал… Пойду пешком. Не для того, чтобы… ну… не для того, чтобы проветриться, протрезветь. Нет, я пойду пешком потому, что нет денег. Ни копейки вообще! Пойду пешочком.

Сейчас бы броситься в такси и быстренько доехать до дома, а денег нет. Ни копейки. Даже на метро бы не хватило.

Нет, вы не подумайте, у меня ещё есть деньги, дома… и… я кому-то одалживал из друзей… но это не важно. Деньги-то нужны сейчас. А их нет! Вот и пойду пешком. Домой.

И тут ведь вопрос не в том, сколько у меня денег, много или мало вообще — сейчас нету ни копейки. Вот и пойду домой, пешочком. Это небезопасно — идти по городу в такой час, пьяненьким… но я пойду. Не чтобы встретить рассвет, не для того, чтобы повстречать свою судьбу, а просто — нету денег. Ни копейки. Нету денег — пойду пешком. Вот и иду. Вот и иду… Пешочком. Домой.

Настроение улучшилось-2

Бывает, попадёт вожжа под хвост, с самого утра, и настроение ужасное, и ты под это дело возьмёшь и поссоришься со своим лучшим другом, самым лучшим. И думаешь: «Ну, ё-моё, ну хватит уже с ним дружить, двадцать лет продружили, и хватит! Ну нечего уже… Ничего он не понимает. Хватит, достаточно!» Но весь вечер ходишь сам не свой, думаешь о нём, злишься сам на себя, и где-то в полпервого ночи подходишь к телефону. И тут же звонок! Поднимаешь трубку — а это он, и говорит: «Слушай, дружище, чего-то как-то мы погорячились, по-моему, да?» А ты говоришь: «Ой, старина, да, чё-то действительно… да, перегнули палку. Ну давай, счастливо, завтра встретимся и всё обсудим… ага, пока». Кладёшь трубку, а настроение улучшилось.

Или наступает долгожданная весна, и ты достаёшь из шкафа свой любимый пиджак, который не надевал с осени. Надеваешь его и чувствуешь — что-то шелестит в кармане. Достаёшь, а это сто рублей. Чепуха, ерунда, эта бумажка лежала там с осени, а настроение на весь день улучшилось.

Или случилось несчастье — сосед по дому купил старенькую подержанную машину, и она каждую ночь орёт сигнализацией, мигает фарами, каждую ночь! И ты целый месяц не спишь, худеешь, нервничаешь, болеешь, и вдруг — целая ночь в тишине, и следующая ночь — тишина, и целая неделя, и ты встречаешь во дворе соседа и спрашиваешь: «Слушай, что-то давно не слышно было твоей машины?» А он говорит: «Да подонки, сволочи, угнали мою машину!» А ты говоришь: «Да ты что?! Ой-ой-ой!», а настроение в этот момент улучшилось.

Или мчишься по трассе, разгоняя машину как можно быстрее, ты мчишься, и вдруг кто-то мигнул тебе фарами дальнего света, мол, впереди менты. Ты показал открытую ладонь — знак благодарности, сбавляешь скорость, едешь с корректной скоростью и действительно видишь — менты, да ещё с радаром. Проезжаешь мимо них тихо-онечко так и даже заглядываешь им в глаза с улыбочкой. Едешь дальше, опять разгоняешься и всех предупреждаешь дальним светом, и все показывают тебе открытую ладонь, и настроение улучшается!

Или весенним днём идёшь по улице в своём любимом пиджаке и видишь красивую девушку, которая идёт по другой стороне улицы, смотришь на неё — и вдруг она посмотрела на тебя, дольше, чем одну секунду. Посмотрела… больше вы никогда не увидитесь, ни-ког-да не встретитесь больше, но настроение улучшилось.

Или зашёл я в магазин, в спортивный магазин, и купил себе кроссовки, ну просто кроссовки, что тут такого, ерунда. Но вдруг подумал: «Ой, а ведь мне, чтобы иметь новые кроссовки, не нужно заканчивать четверть на отлично, иметь прекрасное поведение и быть послушным мальчиком. Мне не нужно. Я взрослый человек, я сам могу купить себе кроссовки. И не только кроссовки. Я взрослый. У меня есть моя жизнь, у меня есть друзья, работа, разные дела, разные интересные планы… целая жизнь! Я взрослый человек». Я подумал так — и настроение моё улучшилось.

Или как-то ехал я ни весёлый, ни грустный, ехал, как обычно, по городу, ехал нормально. И вдруг останавливает меня милиционер, а я думаю: «Ну сейчас-то за что? Я же знаю, что я ехал нормально! Сволочи, подонки, окончательно уже распоясались!» Но привычным движением вкладываю деньги в документы, протягиваю их милиционеру, а он говорит: «Вы знаете, там впереди дорогу перекрыли, вы поверните здесь. Сейчас поверните, вам так будет удобнее». Я говорю: «Ой, спасибо большое, спасибо! Хорошего вам дня и вообще удачи! Большое спасибо», и еду дальше. И мне так стыдно за то, что я плохо подумал про человека, но я еду, мне стыдно, а настроение-то моё улучшилось. Вот мне стыдно, а настроение улучшилось! Настроение улучшилось.

Оно улучшается иногда вот так, раз — непонятно почему. А оно — опа — и улучшилось. Настроение.

Или звонит в субботу рано утром друг. Ты говоришь ему: «Ты что с ума сошёл в такую рань в субботу звонить? Ты что, дурак, что-ли?» А он говорит: «Да я хотел деньги…» А ты: «Какие деньги?» А он: «Ты что, забыл? Я у тебя осенью в долг брал, хотел отдать. Когда можно занести?» А ты: «Да прямо сейчас заноси!»

И настроение улучшилось!

У меня есть дочь… Вот я смотрю на неё и думаю: а ведь этого человека раньше не было! Совсем не было! Теперь есть человек. Отдельный человек. С руками, с ногами, со своим неповторимым характером, со своими желаниями, снами, мыслями. Её можно потрогать, с ней можно поговорить. А раньше её не было. Это же чудо!!! И я в этом участвовал.

И сколько бы я на неё ни смотрел, моё настроение улучшается.

Тексты песен из альбома «Радио для одного»

Радио для тебя

Я слышал много песен.

Как же много я слышал разных песен.

Плохих и хороших. Хороших и плохих.

Они застревают в памяти.

Хорошие и плохие. Плохие и хорошие.

А как иначе?

Я же не знаю, какая будет следующая песня по радио,

какую поставит диджей…

Но даже без радио, даже в тишине

Какие-то песни сами собой звучат в моей голове.

Плохие и хорошие. Хорошие и плохие.

А какие-то песни запускаются по кругу

На целый день или на неделю.

И значит, у меня есть моё собственное радио.

Радио для меня одного.

Неподвластное мне радио.

Но тебе я поставлю только любимые песни.

С тобой мы будем слушать только хорошие.

Самые хорошие.

Я буду радио только для тебя.

Я видел много фильмов,

Я знал и знаю много людей.

Плохих и хороших. Хороших и плохих.

Я был в разных городах и странах,

Я видел реки и моря.

Эти картины и лица мелькают в моей памяти и во снах.

Плохие и хорошие. Хорошие и плохие.

Но тебе я покажу самые лучшие.

Познакомлю с друзьями, ты увидишь мои любимые города…

Я буду кино только для тебя.

Я много думал.

В моей голове клубится много смыслов.

Я прочёл очень много книг.

Я знаю значение многих-многих слов.

Плохих и хороших. Хороших и плохих.

И если захочешь, я буду книгой только для тебя.

Для тебя я буду самой интересной и бесконечной книгой.

Мужчины у мониторов

Эти глаза могли бы всматриваться в даль

И искать землю на горизонте.

Они могли бы слезиться от холода горных вершин

Или сохнуть от пыльной бури в пустыне.

Эти глаза могли бы слепнуть от белых полярных снегов

Или от тусклого света навигационных приборов.

Они могли бы, не мигая, пронзать ночь и видеть звёзды…

Но эти глаза смотрят в экран.

Глаза мужчины у монитора.

Эти руки могли бы сжимать штурвал.

Эти ладони могли быть истёрты о канаты

и тросы парусов и швартовых.

Пальцы могли быть изрезаны о скалы и льды.

Они могли почернеть от костров и ветров.

Они могли стать твёрдыми и сухими,

Но касаться женской кожи нежно и сильно,

Брать за талию или плечи, как берут навсегда.

Но эти пальцы быстро бегут по клавишам.

Мужчины у мониторов.

Эти лица могли быть обветрены всеми ветрами.

Они могли осунуться и посечься морщинами.

Мелкими возле глаз, глубокими на лбу.

Эти щёки могли стать впалыми и небритыми,

Эти губы могли пересохнуть от жажды

И потрескаться в кровь,

Но уметь целовать так…

Так прикасаться к любимым губам!..

А эти губы потемнели от кофе, чая и сигарет.

Эти лица бледны в синем свете экранов.

Мужчины у мониторов.

Эти глаза устали без сна.

Эти пальцы бегут по клавишам.

Но им кажется, что они сжимают штурвал,

Или весло, или дивные плечи…

Мужчины у мониторов.

Моя рука

Вот у меня на руке, на ладони,

Линии.

Я знаю, что здесь есть линия жизни,

Линия сердца, линия ума.

Я ничего в этом не понимаю.

Я не умею их читать.

Но если в них поверить, то, значит,

На моей ладони можно найти

Моих друзей, которые пожимали мою руку,

Здесь есть мои сильные переживания,

Мои события…

Большие пролегли глубже и заметнее,

Маленькие почти не видны…

Где-то здесь мои детские мечты,

Здесь мои главные решения,

Здесь даже то, что мне сделать не удалось.

Здесь то, чем я горжусь.

И то, за что мне стыдно.

Здесь моя жизнь…

Возьми меня за руку.

Если поверить, что все эти чёрточки и линии неслучайны,

То среди них можно найти год, день и час,

когда я родился,

Мой родной город,

Мои первые шаги,

Моих родителей…

Мою первую робкую любовь,

Мои страдания и радости,

Мою ложь, которую удалось скрыть,

И боль от того, что обманули меня.

Здесь дорогие мне люди,

Здесь дела, которые мне удались,

И те, на которые сил не хватило.

Здесь мною прожитое, и даже говорят,

Что среди этих линий есть будущее.

А если это так,

То где-то среди этих линий уже есть ты.

Я не умею читать эти линии.

Вот они.

Здесь я весь.

Возьми меня за руку.

Верить

Как же я хочу научиться одной простой

и такой необходимой вещи.

Как же мне этого не хватает!

Понимаю, что не умею, и мучаюсь от этого неумения.

Я хочу уметь всегда верить моим друзьям.

Даже когда догадываюсь или точно знаю,

Что мне говорят неправду.

Когда мой друг не пришёл,

Хотя обещал.

Он сказал, что плохо себя чувствовал

Или был ужасно занят, и случилась беда на работе,

Или ему нужно было кого-то спасать,

Или была жуткая авария…

Я-то знаю, что это неправда.

Ему было хорошо.

Он засиделся с другими друзьями

Или встретился с женщиной…

Да мало ли!

Но как же я хочу ему поверить!

Не простить, а именно поверить!

Понимаете разницу?

Хочу верить коллегам,

Которые не сделали того,

что должны были сделать,

Или сделали всё плохо.

И мне нужно всё делать за них…

Они называли причины, которые им помешали…

Я хочу поверить. Им поверить.

Хочу поверить дочери, которая пришла поздно,

Сказала, что засиделась у подруги за уроками,

А телефон выключила и забыла включить.

Я звонил той подруге,

Я волновался.

Я знаю, что дочери у той подруги не было.

Но я хочу поверить своей дочери, а не её подруге.

Хочу верить тому, что говорят люди из телевизора

и в газетах.

Они же люди!

Они говорят мне, чтобы я поверил.

Они стараются.

А я им не верю.

А хочу поверить.

Я не хочу страдать от сомнений.

Мучиться от ощущения, что на меня плюют.

Не хочу страдать от недоверия,

Не хочу задыхаться от ревности…

Я хочу уметь верить.

Верить всему, что мне говорят.

Говорят люди.

Километры

Как легко измерить скорость в километрах в час,

Морских или обычных милях.

Это так легко и понятно!

А как измерить скорость жизни?

Какова скорость проживания?

Шесть чашек кофе в день.

Два похода в кино в месяц.

Три деловых обеда

И одна вечеринка в неделю.

Полтора любовных приключения в сезон.

Пять отложенных дел навсегда.

Что считать скоростью? Что?

20-30-50-500 тысяч долларов в год.

Одно серьёзное решение за десять лет.

Юная любовница раз в два года.

Мелкая ложь каждый час.

Двое детей за всю жизнь.

Неоконченное образование навсегда.

На одну радость два несчастья.

Ремонт дома раз в восемь лет.

Одна настоящая любовь за жизнь…

Что считать скоростью?

Как понять — быстро живёшь или нет?

А как понять, что живёшь на нейтральной скорости?

Два выходных в неделю.

Месяц отпуска в год.

Настоящая радость иногда.

Одна душевная травма раз в полтора года.

Простуда каждую весну.

На одного найденного друга один потерянный.

Парикмахерская раз в три недели.

Спортзалы по вторникам и четвергам.

Техосмотр машины регулярно,

Командировки иногда.

Стоматолог один раз в год,

Похороны всё чаще и чаще.

Свадьбы всё реже и реже.

Весёлый Новый год не каждый год.

Свежая рубашка, желательно каждый день…………

Посмотри

У меня скоро утро.

Там, где ты, едва стемнело.

А я всё не могу найти слова,

Которые так нужны,

Так хочу тебе сказать…

Сказать, чтобы ты уснула спокойно.

Такие слова, чтобы я сам мог прожить

Ещё один день без тебя.

Я говорю тебе что-то,

Кладу трубку

И тут же начинаю искать причину,

Чтобы перезвонить опять.

Почему?

А просто я не могу без тебя.

Совсем не могу!

Мне надо видеть тебя.

Мне нужно касаться тебя…

Но я придумал, что мы сделаем сейчас.

Мы это сделаем, и ты уснёшь…

А у меня будет утро.

Посмотри в окно или выйди на балкон.

Посмотри на Луну.

Я сейчас её вижу.

Посмотри!

Если ты будешь смотреть на Луну,

И я буду видеть её,

Это значит,

Что мы смотрим с тобой на один и тот же предмет.

На одну вещь.

Луна, конечно, очень далеко.

И я далеко.

Но если подумать,

То Луна — это всё-таки просто

большой предмет.

Такая большая, круглая вещь.

Давай посмотрим на неё вместе.

Правда, я хорошо придумал?

Сделай так, и я почувствую.

Посмотри на Луну.

Нужно что-то делать, чтобы быть ближе!

Посмотри на Луну сегодня.

А завтра я ещё что-нибудь придумаю.

Пусть песня доиграет

Утро. Плохое утро.

А день кажется скалой,

На которую надо карабкаться.

И вдруг по радио отличная песня.

И эта песня — лучшее, что может случиться утром.

Но тут же звонок.

И вижу, что звонит старинный друг.

А я думаю:

Дружище, я сам тебе перезвоню.

Перезвоню тебе минуты через три.

Пусть песня доиграет.

А днём в кафе нахожу укромный уголок у окна.

За окном спешат люди туда и сюда.

На дороге пробки,

И мне скоро нужно снова нырнуть во всё это.

Мне приносят кофе.

И вдруг в кафе звучит хорошая песня.

А телефон надрывается.

Все звонят.

Всем что-то надо.

А я думаю:

Ребята!

Друзья мои,

Коллеги,

Родственники,

Дети…

Я вам всем сам позвоню.

Пусть песня доиграет!

Я заработал себе право

На одну чашку кофе

И на хорошую песню.

Пусть песня доиграет!

Но при этом

В голове крутятся

Тревожные мысли…

Вспоминаю, что забыл кому-то что-то сказать,

Кому-то должен денег,

Куда-то надо спешить на встречу,

Надо не забыть купить.

Нужно непременно…

И вдруг сам себе говорю:

Да подожди ты!

Ты подумаешь об этом

Через три минуты.

Допей кофе,

Ты заработал право на эту чашку кофе.

И пусть песня доиграет.

Пусть песня доиграет.

Всё

Милая моя! У нас можно всё отнять!

Всё, что у нас есть, можно отнять.

Всё, что есть…

То, что есть, легко отнять.

У нас можно отнять работу,

Дорогие нам вещи,

То, что мы называем домом, можно отнять.

Можно отнять друзей,

Доброе имя,

Можно отнять Родину.

Очень легко отнять жизнь,

Это так легко.

Даже детей, даже детей…

Всё, что есть, можно отнять.

Единственное, что у нас отнять невозможно,

Это то, что у нас с тобой было.

То, что у нас было, невозможно отнять.

Только мы сами, только сами…

Нет! Мы не забудем… Нет!

Это слишком просто…

Но мы можем сделать так, так поступить,

Что нам будет больно вспоминать о том,

Что у нас было.

Больно и стыдно…

Так давай же проживём так,

Чтобы не сделать и не сказать того,

После чего нам будет больно вспоминать,

Вспоминать о том,

Чего у нас невозможно отнять.

Настоящий мужчина

Лето. Чудесная погода.

Девушки остались только в лоскутках лёгких тканей.

Кафе. Заходит красивая девушка в кафе.

Идёт между столиками, стуча каблучками.

И всё мужское население кафе свернуло головы

и проводило её взглядом.

И только один мужчина не повернулся на стук каблучков,

не соблазнился…

Почему? А просто он смотрел в глаза той женщины,

с которой пришёл.

Настоящий мужчина.

Разбегается по взлётной самолёт.

Летит молодая пара на юг.

А она боится летать.

Выпила в аэропорту виски, водки, коньяка.

Не помогло.

Самолёт разбегается, а парень успокаивает свою спутницу,

говорит:

«Ну что ты так боишься? Самолёт намного безопаснее машины, на машине же ты ездить не боишься…»

Он успокаивает её, смеётся, обнимает.

Но свободной рукой вцепился в поручень,

аж пальцы побелели, и испарина выступила на лбу.

Он боится летать ещё сильнее.

Настоящий мужчина.

Выходит компания из кинотеатра.

Кто-то говорит: «Ну что, пойдёмте выпьем,

посидим, обсудим».

А один приятель говорит: «Не-е, ребята, я не пойду».

А те: «Почему?»

А он: «Да что-то фильм зацепил. В конце даже заплакал».

– «Ты что, плакал, что ли?»

– «Да, что-то полфильма проплакал».

Настоящий мужчина.

Телефонный звонок: «Ну что, ты готов?

Завтра утром едем на рыбалку, не забыл?»

– «Ой, ребята, никак не могу, дочка заболела,

надо посидеть».

– «Да ты что?! Мы же так давно договаривались!

У тебя что, с дочкой посидеть некому?

Тёщи, жены нет? Ты чё, не мужик?!»

– «Да. Наверное, не мужик. Дочка заболела.

Надо посидеть…»

Настоящий мужчина.

Большой офис. Идёт шеф по коридору. И по его лицу видно,

что дела очень плохи. От него все шарахаются.

А он заходит в бухгалтерию. Там сидит бухгалтер.

Немолодая дама.

Он спрашивает: «Ну как наши дела?»

Та растерянно и испуганно разводит руками.

А шеф говорит: «Да? Зато, я вижу, у вас новая стрижка?

Она вам очень идёт. Очень!»

Настоящий мужчина.

Лето. Воскресенье.

Машин на улицах мало. Едет мужичок на своей неновой машине, насвистывает песню под радио.

Останавливается на светофоре. Вокруг никого.

И вдруг сзади удар: ба-бах!!!

Он выругался последними словами, вышел из машины и видит, пришла в него сзади маленькая машинка очень женского цвета, за рулём барышня с испуганными глазами.

Посмотрел он на неё, скрипнул зубами, плюнул и сказал:

«Эх!!! Зато погода хорошая!»

Настоящий мужчина.

Обращается парень к приятелям:

«Ребята, одолжите денег на недельку!»

А они: «Ты же зарплату вот только получил!»

А он: «Да… всё в долг дал…»

А они: «Кому это?»

А он: «Помните Светку, мою бывшую? Она попросила».

А они: «Зачем ей столько?»

А он: «Она замуж вышла. У мужа день рождения.

Она ему решила подарок сделать хороший,

вот и попросила в долг».

А они: «И ты дал?»

«Ребята! А куда было деваться?»

Настоящий мужчина.

Content

Гришковец Евгений Сатисфакция (сборник)

Евгений Гришковец Сатисфакция: Сценарий, пьесы и лирика

Сатисфакция сценарий художественного фильма (В соавторстве с Анной Матисон)

Сцена № 1 — ювелирный салон

Сцена № 2 — титры

Сцена № 3 — утро

Сцена № 4 — совещание

Сцена № 5 — кабинет — Саши

Сцена № 6 — стройка

Сцена № 6-1 — диалог — на  стройке

Сцена № 7-1 — дом — Гио

Сцена № 7-2 — бильярд

Сцена № 7-3 — тир

Сцена № 7-4 — Гио и Влад

Сцена № 8 — в машине

Сцена № 9 — собака

Сцена № 10 — вход в ресторан

Сцена № 11 — ресторан — правила

Сцена № 12 — кухня — миллион

Сцена № 13 — первые — деньги

Сцена № 14 — вторая — кухня

Сцена № 15 — ресторан — дети

Сцена № 16 — кухня — макароны

Сцена № 17 — ресторан — друзья — и — одиночество

Сцена № 18 — Дима. остаётся — один

Сцена № 19 — кухня — фокус

Сцена № 20 — ресторан — эксперимент

Сцена № 21 — балкон

Сцена № 22 — кухня — не лезет

Сцена № 23-1 — ром — и — шампанское

Сцена № 23-2 — ром — и — шампанское

Сцена № 23-3 — ром — и — шампанское

Сцена № 23-4 — ром — и — шампанское

Сцена № 24 — ресторан — всё — не так уж важно

Сцена № 25 — ресторан — не лезет

Сцена № 26 — Дима уснул

Сцена № 27 — балкон — рассвет

Сцена № 28 — ресторан — конец

Сцена № 29 — Саша в машине

Осада пьеса

+1 монолог

Одновременно (Редакция 2008 года) Монолог

Дом Пьеса (В соавторстве с Анной Матисон)

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена в сцене. Сон

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Сцена четырнадцатая

Сцена пятнадцатая

Сцена шестнадцатая

Сцена семнадцатая

Тексты песен из альбома «Секунда»

Тексты песен из альбома «Петь»

Тексты песен из альбома «Радио для одного»