Хапров Алексей

Телепат

Хапров Алексей

Телепат

Все изложенные ниже события, равно как и действующие в них лица, являются вымышленными.

Всякое совпадение с реальными событиями и лицами — случайно и непреднамеренно.

Высокий, грузный, черноволосый мужчина с усами, напоминающими по своей форме усы тюленя, с хитроватыми, коварными глазами, отложил в сторону газету, которую только что закончил просматривать, взял в руки черную, потрепанную толстую тетрадь, исписанную мелким, немного корявым, но все же достаточно разборчивым почерком, полистал, и снова положил на стол. Включив настольную лампу, он поднялся с кресла, подошел к стене, погасил верхний свет, затем приблизился к камину, и подбросил в него немного дров. Вернувшись за стол, он снова взял в руки тетрадь, открыл ее на первой странице, и принялся читать.

"Приняв решение завести этот дневник, я преследую лишь одну-единственную цель — получить возможность с кем-то открыто и искренне общаться. Увы, моя жизнь в настоящий момент складывается так, что эта тетрадь — мой единственный собеседник, которому я могу доверить свои тайны и переживания. Все то, что я буду писать, не предназначено для чужих глаз. Я буду это делать исключительно для себя. Но если вдруг мой дневник каким-то образом станет предметом чьего-либо внимания, не торопитесь выражать свое недоумение. Я понимаю, что человек, ведущий столь одностороннее, безответное общение, может показаться по меньшей мере странным. Но к этой странности меня вынуждают обстоятельства, которых я никому не желаю. То, с чем я столкнулся, то, что мне пришлось пережить — далеко от заурядности и банальности. Кто-то, возможно, и не поверит в правдивость моей истории, сочтя ее лишь буйной фантазией автора. Не верьте на здоровье. Я бы, наверное, тоже не поверил, случись мне все это просто прочитать, а не пережить. Я не стану никому ничего доказывать. Не вижу смысла. В моей судьбе это уже все равно ничего не изменит. Но даже если бы я и хотел кому-то что-то доказать, мне было бы очень трудно это сделать. Есть сферы, которые в силу своей специфики закрыты от посторонних глаз. То, что происходит внутри них, по причине своей закрытости, вполне естественно может показаться нереальным для тех, кто в эти сферы не вхож. Так что, верить, или не верить — это личное дело каждого. Я не собираюсь никого и ничего изобличать. Мне требуется лишь одно — высказаться, чтобы этим хоть как-то облегчить свою душу, ибо держать в себе все то, что в ней накипело по сей момент, стало просто нестерпимо. С этим я и начинаю свои записи.

Часть первая

— 1 —

Было время, когда я искренне завидовал людям, которых природа наделила какими-нибудь уникальными способностями, выделяющими их из общей массы. Таких людей в обиходе называют экстрасенсами. Завидовал, наверное, как и всякий простой человек, напрочь лишенный какого-либо таланта. То, что нам недоступно, всегда является предметом вожделения. Как же, экстрасенс! Как далек он от нас, заурядных обывателей. Жизнь экстрасенса представлялась мне раньше сплошным праздником. Он не чувствует себя мелким винтиком в большом механизме. Он способен этим механизмом управлять. Он знает себе цену, ибо не может не ощущать своего превосходства над другими людьми. Я тогда и подумать не мог, что экстрасенс может быть глубоко несчастным человеком, и отчаянно, беспомощно завидовать жизни простых людей. Я тогда очень плохо представлял себе, что такое Система. Столкнувшись с ней, и позволив ей втянуть меня в себя, я в полной мере ощутил, как она способна сделать человека несчастным. Как она может сломать любого, даже экстрасенса.

Я очень хорошо помню тот день, который изменил всю мою жизнь. Это был обычный будний день моего серого и убогого существования. Я уже четко осознавал, что жизнь у меня не задалась, и, как это было ни тяжело, даже свыкся с этим фактом. Мне стукнуло уже почти сорок лет, а похвастаться было нечем. Я видел, в основном, только две вещи. Днем — свой рабочий стол, а вечером и по выходным — телевизор. Даже ежегодный отпуск не вносил в мою жизнь особого разнообразия. Поехать куда-нибудь на море, на курорт, я не мог. На это элементарно не было денег. Я был обычной мелкой сошкой в планово-экономическом отделе небольшого опытно-механического завода, куда попал сразу же после окончания института. Зарплата у меня была небольшая, да и та выплачивалась нерегулярно, ибо наш завод едва сводил концы с концами. Так что все курорты посещались мной, не выходя из дома, посредством программ телепутешествий.

Недостаток жизненных средств наложил свой отпечаток и на мое семейное положение. Единственным членом моей семьи был пушистый, черный, и прожорливый кот по кличке Маркиз. Женой, увы, даже и не пахло. Все мои романы заканчивались довольно быстро. Я совершенно не умел знакомиться с понравившимися мне девушками. Стоило какой-либо из них оказаться передо мной, как я буквально впадал в панику. Меня охватывала страшная растерянность, я начинал чувствовать себя абсолютным идиотом, и, как следствие, замыкался в себе, вместо того, чтобы непринужденно беседовать и шутить, что полагается делать в таких случаях. Надеяться, что попавшая в мое поле зрения представительница прекрасного пола возьмет инициативу в общении на себя, не приходилось. Потенциальных невест я не привлекал. Ни тех, кто стремился к браку по расчету, ни тех, кто хотел замуж по любви, ибо я не располагал ни к тому, ни к другому. У меня не было ни положения, ни денег, ни внешности. Я был непривлекателен, и влюбиться в меня было трудно. Во всяком случае, на трезвую голову. На меня клевали только возрастные дамы из нашего заводского общежития, которым грозило навечно остаться в старых девах, и без нормального жилья. Их, конечно, в первую очередь интересовала моя жилплощадь. Но такой вариант не устраивал уже меня. Лучше уж оставаться холостяком, чем заключать заведомо несчастливый брак.

Итак, в тот весенний апрельский день я, как обычно, приехал к восьми часам на завод, предварительно пройдя получасовой ободряющий массаж в переполненном пассажирами автобусе, прошел через проходную, и, после череды подъемов и поворотов в здании управления завода, оказался в родном планово-экономическом отделе.

Родной планово-экономический отдел встретил меня пустой двухлитровой баклажкой из-под "Кока-колы", которую мне решительно протянула наша старейшая сотрудница Клавдия Трофимовна. Это была шестидесятилетняя дама с хищными глазами, острым маленьким носом, и довольно неприятным резким голосом.

— Илья Сергеевич, Ваша очередь идти за водой.

Илья Сергеевич — это я. К слову, фамилия моя Воробьев.

Повесив на вешалку свою джинсовую куртку, и положив в холодильник захваченные из дома в качестве обеда, и завернутые в полиэтиленовый пакет бутерброды, я покорно взял баклажку, вышел из отдела, и направился в умывальник, располагавшийся в конце коридора, по пути почтительно раскланявшись с нашей заведующей Татьяной Петровной, женщиной невысокого роста с прической под каре.

— Не успел день начаться — уже пить чай, — проворчала Татьяна Петровна.

Я вежливо улыбнулся и продолжил свой путь. Подобные замечания Татьяны Петровны на наши утренние походы за водой были обыденным явлением, и на них серьезного внимания уже давно никто не обращал.

Вернувшись, я вылил содержимое баклажки в стоявший на подоконнике электрический чайник, помнивший еще времена царя Гороха, сел за стол, вытащил из ящика бумагу, калькулятор, и принялся за работу. В тот день мне предстояло рассчитать стоимость вала, заявка на изготовление партии которого накануне, ко всеобщей радости, поступила к нам со станкозавода. Ко всеобщей радости потому, что давала надежду на получение зарплаты за март.

— Через две недели майские праздники, — вздохнула Ирочка, наша самая молодая сотрудница, с ярко выраженным кокетством и стремлением к частому разнообразию в нарядах, подкрашивая губы у висевшего на стене зеркала. — Хоть бы что-нибудь дали.

— Да, праздники без денег — и не праздники, — согласилась Клавдия Трофимовна.

Я ничего не сказал. Я сидел и молча занимался расчетами. К чему эти пустые разговоры? Они зарплату не ускорят. Зачем тогда зря душу бередить? К тому же, с некоторых пор, я старался не открывать рот лишний раз в присутствии любимых сотрудниц. Клавдия Трофимовна и Ирочка были женщинами, а женщины, как известно, любят посплетничать. Им, порой, раз плюнуть отыскать в человеке какие-нибудь недостатки, которых у него отродясь не бывало. Мне уже доводилось попадать в ситуации, когда мои не очень осторожные высказывания перевирались, перекручивались, приукрашивались, и в извращенном виде доводились до сведения руководства. Особенно поусердствовала в этом Клавдия Трофимовна. Это был ее излюбленный способ защищать свое место от возможных посягательств. Сделать потенциального конкурента в глазах руководства дураком — что может быть эффективней? Способ срабатывал. Я до сих пор сидел в должности рядового инженера, а она, несмотря на свой преклонный возраст, — главного специалиста. Разница в наших обязанностях заключалась в том, что я работал, она проверяла, а наша начальница Татьяна Петровна, сидевшая отдельно от нас в соседней каморке, именуемой кабинетом, торжественно относила бумажку со сделанными мной и проверенными Клавдией Трофимовной расчетами на второй этаж, где обитала вся элита нашего завода. Что касается Ирочки, то ей серьезную работу никогда не поручали. И потому, что она ничего не умела. И потому, что она являлась дальней родственницей какого-то городского чиновника, ввиду чего входила в "касту неприкасаемых".

Я продолжал производить расчеты, а Ирочка с Клавдией Трофимовной, завершив макияжные процедуры, занялись поглощением женских романов. Надо же им было что-то делать на работе. При этом книги располагались у них на коленях под столом. На столе же лежали только деловые бумаги. Это на тот случай, чтобы создать видимость занятости, если в отдел вдруг забежит Татьяна Петровна.

Дверь открылась. Ирочка с Клавдией Трофимовной, как по команде, перенесли взгляды с женских романов на чертежи, но тревога оказалась ложной. Это была не наша начальница. Это нас почтил своим визитом Валерий Семенович Наливайко, начальник третьего цеха. К слову, его фамилия с поразительной точностью соответствовала его жизненным интересам. Любезно поздоровавшись с дамами, Валерий Семенович кивнул мне головой, предлагая выйти в коридор. Я с неохотой поднялся с места. Я догадывался, зачем я понадобился начальнику третьего цеха. Валерий Семенович был субъект довольно ушлый. Если принять во внимание, что изготавливать валы для станкозавода предстояло именно третьему цеху, а их стоимость зависела от меня, то можно было безошибочно определить, что его интерес к моей скромной персоне был неслучаен.

Валерий Семенович был в коридоре не один. С ним стоял еще какой-то гражданин цыганской национальности, который улыбался мне ослепительной златозубой улыбкой. Он и Валерий Семенович почтительно пожали мне руку, укрепив мои подозрения, что им от меня что-то нужно, и, скорее всего, не очень законное. Задав дежурные вопросы про здоровье-настроение, Валерий Семенович перешел непосредственно к делу.

— Заработать хочешь? — прямо спросил меня он.

Я вздохнул, понимая, в каком русле последует продолжение.

— Значит, смотри, — произнес Валерий Семенович, предусмотрительно понизив голос. — Есть возможность пропустить эти валы через Степана.

Он кивнул на цыгана, лицо которого снова озарилось ослепительной улыбкой.

— Все очень просто. Ты сейчас делаешь расчет по максимуму, и рисуешь станкозаводу самые высокие цифры, какие только сможешь. Затем ты получаешь запрос на эти валы от Степана, и делаешь расчет с минимальной трудоемкостью. Степан выходит на станкозавод, рисует им цену, чуть меньшую, чем твоя максимальная цена, и мы продаем им валы через Степана. Разница в ценах — это наша прибыль, двадцать пять процентов которой — твои. Идет?

— Не идет, — твердо ответил я.

— То-есть, как не идет? — изумился Валерий Семенович.

— А вот так и не идет, — повторил я. — Я сделаю расчет строго по нормативам, без всяких занижений и завышений. А вы, если хотите, договаривайтесь с моей начальницей. Я химичить не буду.

Ослепительная улыбка с лица Степана мигом исчезла, и его лицо приняло естественное выражение, которое наводило на мысль об уголовном кодексе.

— Ой, дурак! — картинно схватился за голову Валерий Семенович. — Тебе, что, деньги не нужны?

— Деньги мне нужны, — пояснил я. — Мне не нужны проблемы.

С этими словами я зашел обратно в отдел и закрыл дверь.

Не будь у меня такой сотрудницы, как Клавдия Трофимовна, я, может быть, и согласился бы на эту аферу. Зарплаты на нашем заводе были небольшими, поэтому у нас химичили многие. Но у них не было Клавдии Трофимовны. А у меня была. Договориться с Клавдией Трофимовной было нереально. Она помимо зарплаты получала еще пенсию, и жила припеваючи. Ей нужно было только одно — чтобы ее как можно дольше держали на заводе. Поэтому она всячески старалась доказать свою полезность и незаменимость. Разоблачение заговора мошенников на ниве завышения-занижения себестоимости продукции было бы для нее сущим подарком. Но этот подарок я дарить ей не хотел.

— Что ему было нужно? — поинтересовалась Клавдия Трофимовна, подозрительно глядя на меня.

— Да так, деньги нужны. Ищет, где бы взять, — ответил я, и по сути это была чистая правда. Я снова углубился в расчеты, а Клавдия Трофимовна, еще раз просверлив меня своим колючим взглядом, вернулась в страдания женского романа. Я не сомневался, что мои расчеты по этому валу она теперь будет проверять с удвоенным рвением. Что ж, пусть проверяет.

После обеда к нам зашла Эльвира Степановна, энергичная, бойкая женщина с забавным лицом. Забавность ее лицу придавали, в основном, большие выразительные глаза и высоко посаженные брови. Глядя на Эльвиру Степановну, создавалось такое впечатление, что она вечно чем-то удивлена. Эльвира Степановна работала в бухгалтерии и была подругой Клавдии Трофимовны.

— Вы этого придурка видели? — выпалила она прямо с порога.

— Какого именно? — уточняюще спросила Клавдия Трофимовна, ибо, по ее мнению, на заводе было много придурков, в число которых, несомненно, входил и я.

— Датчанина, — ответила Эльвира Степановна, закрыла за собой дверь, уселась на стул, после чего добавила, — из Дании.

Можно было подумать, что датчане бывают откуда-нибудь еще, например, из Папуа-Новой Гвинеи.

— Нет, — ответила Клавдия Трофимовна. — А откуда он взялся?

— Вот я и говорю, откуда он взялся, — рассмеялась Эльвира Степановна. — Наверно, из психушки. Вы представляете, приехал на наш завод, чтобы продать нам импортный пресс за несколько миллионов долларов!

И Эльвира Степановна рассказала нам увлекательную историю о похождениях торгового представителя из Дании по коридорам управления нашего завода.

Торговый представитель был очень галантен, приветлив, вежлив, обаятелен, улыбчив, из чего можно было совершенно безошибочно заключить, что явился он к нам не для того, чтобы что-то у нас купить, а для того, чтобы что-то нам продать. Этим "что-то" был пресс усилием 800 тонн. Те, кто работал на заводах, наверняка знают, что представляет из себя пресс усилием 800 тонн. Для тех, кто на заводах никогда не работал, поясню. В общем, если под этот пресс, размером с трехэтажный дом, поставить любимого начальника, а затем нажать на красную кнопочку, то от любимого начальника останутся приятные воспоминания.

Поскольку иностранцы на нашем предприятии были гостями более, чем редкими, наш Генеральный директор Петр Филиппович решил провести встречу с "инопланетянином", приняв беспрецедентные меры безопасности: трезвым, и без мата.

Разложив на столе рекламные проспекты, датчанин заявил Генеральному директору, что считает наш завод одним из лучших в мире. Это есть такой известный торговый прием: хочешь что-нибудь продать клиенту — похвали его. Наш Генеральный директор, конечно, обалдел от такого признания, и даже растерялся. Ну, не мог же он сказать этому капиталисту, что у "одного из лучших заводов в мире" нет денег не то, чтобы на пресс, а даже на зарплату рабочим. Но наш директор — калач тертый. Он быстро нашелся. Он сделал важный вид и заявил, что, безусловно, высоко оценивает все преимущества пресса усилием 800 тонн. Что именно пресса усилием 800 тонн так не хватает нашему заводу для производства кухонных кастрюль, ставших основным видом его деятельности после конверсии. И что именно пресс усилием 800 тонн позволит нашему заводу сделать свои кастрюли самыми раскастрюлистыми кастрюлями в мире. Так что вопрос о приобретении пресса он обязательно рассмотрит. Но только после того, как даст "добро" главный технолог.

Датчанин, который не имел ни малейшего понятия о процветающем на нашем заводе "футболе", радостно бросился к главному технологу. Он битый час расхваливал пресс, прыгал вокруг главного технолога, словно молодой кенгуру, показывал таблицы, схемы, графики. Главный технолог внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно обессиленный датчанин замолк и уставился на него глазами, полными надежды, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что подбором оборудования на заводе занимается главный механик.

Бедный датчанин пошел к главному механику, и снова битый час расхваливал свой пресс, прыгая вокруг главного механика, словно кенгуру, но только теперь уже не молодой, а весьма почтенного возраста, показывал таблицы, схемы, графики. Главный механик внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно охрипший датчанин замолк и уставился на него глазами, полными мольбы, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что по вопросу оборудования лучше всего обратиться к главному инженеру.

Обомлевший датчанин едва не потерял сознание. Он пошел к главному инженеру, и из последних сил битый час снова расхваливал свой пресс, прыгал вокруг главного инженера, словно кенгуру-инвалид, показывал таблицы, схемы, графики. Главному инженеру, как и главному механику, а также главному технологу, тоже было нечего делать. Поэтому он внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда полумертвый датчанин замолк и уставился на него глазами, которые уже абсолютно ничего не выражали, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что ему следует пройти к главному технологу.

Несчастный датчанин опять побрел к главному технологу. Тот снова послал его к главному механику. Главный механик опять послал его к главному инженеру, затем снял телефонную трубку и "послал" главного технолога. Главный инженер послал датчанина обратно к главному технологу, снял телефонную трубку, "послал" главного механика, затем пошел к главному технологу, и тоже его "послал". Затем они вместе с главным технологом "послали" главного механика, после чего втроем пошли к Генеральному директору, "послали" друг друга в его присутствии, и наконец сообща решили, что подбором оборудования на заводе должен заниматься начальник отдела снабжения, который накануне ушел в отпуск…

Клавдия Трофимовна и Ирочка смеялись над рассказом Эльвиры Степановны до слез. У них даже потекла косметика. Что касается меня, то я не смеялся. Мне было жаль бедного датчанина, который думал, что приехал в нормальную страну, зашел на нормальный завод, и который, наверное, теперь понял, как он ошибся, и почему в нашу экономику так плохо поступают иностранные инвестиции. К тому же у меня в расчетах возникла проблема чисто инженерного характера, и я с ужасом почувствовал, что без консультации Валерия Семеновича мне не обойтись. Предвкушая, какой "теплый" прием ждет меня с его стороны, я взял чертеж, вышел из отдела, и пошел в третий цех.

Мой путь лежал через девятый цех. Именно девятому цеху я оказался обязан своим перерождением. Там на меня упала кран-балка. Ну, не совсем, конечно, на меня. Случись это так, от меня точно осталась бы лепешка. Точнее будет сказать, что кран-балка упала рядом со мной. Но какой-то своей частью она задела мою голову. В результате я оказался без сознания. Помню только, что сначала сверху раздался какой-то грохот, затем я ощутил сильный удар по голове, в моих глазах заплясали звездочки, потемнело, после чего наступила мертвая тишина…

— 2 —

Когда я очнулся, первым делом у меня возник вопрос, что со мной произошло, и где я нахожусь? Голова страшно гудела, во рту пересохло, а представшая перед моими глазами белая дверь с небольшим окошечком посередине, из которого пробивался тусклый электрический свет, как-то не особо вязалась с той картиной, которая запечатлелась в моей памяти перед тем, как я потерял сознание: заводской цех и испуганные глаза рабочих, смотревших куда-то поверх меня.

Я пошевелился. Подо мной заскрипело. Я понял, что лежу на пружинной кровати. Я поднял руку и провел ею по лицу. Моя голова была обмотана бинтом. Я покрутил головой и посмотрел по сторонам. Выкрашенные синей масляной краской стены, узкие металлические кровати, неказистые тумбочки, а также своеобразный хлорный запах, присущий в основном медицинским учреждениям, не оставляли сомнений, что я нахожусь в больничной палате. Сзади меня послышалось какое-то движение.

— Что, очнулся, милый? — донесся до меня низкий женский голос с характерной хрипотцой, присущей обычно людям старшего возраста. — Ну и слава богу.

Я скосил глаза и увидел невысокую пожилую женщину лет шестидесяти, в серой шерстяной кофте и черной юбке. Частые и глубокие морщины на ее лице давали достаточно точное представление об ее возрасте — лет пятьдесят пять — шестьдесят. Она сидела на стуле возле соседней кровати и смотрела на меня.

— Пить, — попросил я, почувствовав невыносимую жажду.

— Сейчас, сейчас, касатик, — ласково сказала женщина, налила воду из стоявшего на тумбочке графина в стакан, и поднесла ко мне. Я приподнялся, взял стакан, и стал жадно пить.

— Ну, вот и хорошо, что очнулся, — улыбнулась женщина. — Будет теперь моему деду с кем поговорить.

Выпив воду, я отдал ей стакан, который она снова поставила на тумбочку, вытер губы и оглянулся. Позади меня, на соседней кровати, полулежал худощавый бородатый старик в полосатой больничной пижаме, и с интересом смотрел на меня.

— С возвращением на этот свет, — бодро воскликнул он.

— Здравствуйте, — ответил я.

То, что рассказали мне Мария Петровна и Степан Тимофеевич, — именно так звали моих новых знакомых, — заставило меня содрогнуться. Оказывается, я пролежал без сознания целых два дня, врачи поставили мне диагноз "сильное сотрясение мозга", и вывели неутешительный вердикт: жить будет, но может остаться дурачком. Последняя перспектива меня, конечно, обеспокоила, хотя в данный момент никакого помутнения рассудка я не ощущал.

— Пойду-ка, дежурного врача позову, — сказала Мария Петровна и вышла из палаты.

— Ну, как самочувствие? — поинтересовался Степан Тимофеевич.

— Нормально, — ответил я. — Только голова что-то очень гудит.

— Повезло тебе, — усмехнулся Степан Тимофеевич. — Еще бы чуть-чуть, и с Господом Богом бы общался. Есть хочешь?

После этого вопроса я ощутил, что жутко голоден. И это было неудивительно. Если я пролежал без сознания два дня, и мой желудок все это время оставался без работы, то его бурное недовольство было вполне естественным. Я утвердительно кивнул головой и спросил:

— А когда здесь обед?

— Обед уже прошел, — ответил Степан Тимофеевич. — Теперь только ужин. В семь часов он будет, через сорок минут. Хочешь, пока бутерброд с колбасой дам?

Как ни соблазнителен был для меня этот бутерброд, я отрицательно помотал головой. Неудобно как-то. Все-таки, чужие люди.

— Да чего ты стесняешься? — удивился Степан Тимофеевич. — Подумаешь, какой-то бутерброд! Держи, не стесняйся. Подкрепись.

Степан Тимофеевич поднялся и, прихрамывая, подошел ко мне. Бутерброд выглядел так аппетитно, а мой желудок так сильно возмущался своей пустотой, что я, скрепя сердце, все же взял предложенную мне еду, мысленно поклявшись, что обязательно каким-нибудь образом отблагодарю своего соседа по палате за его доброту. Когда я съел этот бутерброд, у меня появилось такое ощущение, что вкуснее него я ничего в жизни еще не ел. Тем временем дверь палаты открылась, и к нам, вместе с Марией Петровной, зашел усатый молодой человек с кавказскими чертами лица. Судя по белому халату и белой шапочке, это и был дежурный врач.

— О, он уже трапезничает! — весело воскликнул он, глядя на меня.

Я дожевал последний кусок бутерброда и поздоровался.

— Ну, как мы себя чувствуем? — спросил врач, наклонился ко мне, отогнул большими пальцами обеих рук мои веки, и внимательно стал рассматривать мои зрачки.

— Дмитрий Вахтангович как узнал, что Вы пришли в себя, тут же отложил все свои дела и бросился к Вам, — со значением произнесла Мария Петровна.

Я ответил Дмитрию Вахтанговичу, что чувствую себя нормально, но пожаловался на нудный гул в голове.

— Это пройдет, — ответил врач. — День-два, и все будет в норме. Резких болей в голове не ощущаете?

— Нет, — ответил я.

— А в спине?

— Нет.

— А ну-ка, встаньте с кровати и пройдитесь.

Я поднялся и прошелся по палате взад-вперед. Прошелся, правда, несколько неуклюже. Из-за того, что я лежал без сознания два дня, мои ноги затекли, и не очень хорошо меня слушались.

— Прекрасно, — сказал врач. — А теперь встаньте прямо, закройте глаза, вытяните руку вперед и попробуйте дотронуться указательным пальцем до кончика своего носа.

Я закрыл глаза и выполнил просьбу Дмитрия Вахтанговича.

— Все нормально, — сказал он. — Позвоночник у Вас не задет, координация движений хорошая. Садитесь на кровать.

Я присел. Врач взял стул и сел напротив меня.

— Сейчас я буду задавать Вам вопросы, а Вы будете мне на них отвечать. Итак, как Вас зовут?

— Воробьев Илья Сергеевич, — ответил я.

— Сколько Вам лет?

— Тридцать семь.

— Где Вы живете?

Я назвал свой домашний адрес. После этого Дмитрий Вахтангович спросил, где и кем я работаю, как зовут моих сослуживцев, мой домашний телефон, в какой я учился школе, какой окончил институт, помню ли я события того дня, когда со мной произошло несчастье. На все его вопросы я дал точные ответы. Врач облегченно вздохнул.

— Ну, слава богу. С памятью у Вас тоже все в порядке.

После этого Дмитрий Вахтангович стал ощупывать мою забинтованную голову.

— Здесь больно?

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

— А вот здесь?

— Больновато, — признался я, отшатнувшись, ибо последнее прикосновение руки Дмитрия Вахтанговича в область темени действительно причинило мне некоторую боль.

— Это место ушиба, — успокоил меня доктор. — Заживет. Я думаю, долго Вам у нас лежать не придется. Подержим Вас здесь недельку, максимум полторы, после чего отпустим Вас на волю.

Он поднялся со стула и направился к выходу из палаты.

— Если вдруг почувствуете что-то не так, сразу обращайтесь, — бросил он, едва повернув голову, и закрыл за собой дверь.

— Ну, вот и славно, — обрадовалась Мария Петровна. — Все с Вами будет в порядке. У моего Степана Тимофеевича хуже было. Его машина сбила. Перелом берцовой кости. Уже третий месяц здесь лежит. Еще не скоро обещают выписать. А Вам всего неделю здесь куковать. Это ерунда.

Мы еще поговорили о том да сём, сходили на ужин в больничную столовую, Степан Тимофеевич проводил супругу, после чего мы легли спать.

Странности начались на следующий день. Когда я утром проснулся, я почувствовал, что гул в моей голове заметно ослаб. Это меня обрадовало. Похоже, я действительно быстро иду на поправку. Я поднялся, надел пижаму, взял полотенце, которое висело на спинке моей кровати, и отправился умываться. Но едва я вышел в коридор, который был наполнен больными, получавшими у стойки медсестры свои лекарства, как в моей голове снова как будто заработал трансформатор. Сквозь весьма неприятное жужжание прорывались какие-то звуки, напоминавшие треск и щелчки, как в радиоприемнике, который настраивают на определенную волну. Нет, они не были сильными, они не сводили меня с ума. Просто, все это было как-то странно и непривычно. Я в испуге остановился. Такого со мной еще никогда не случалось. Проходившая мимо санитарка внимательно посмотрела на меня.

— Вам плохо? — спросила она.

— Да нет, ничего страшного, — соврал я. — Голова просто немного закружилась, и только.

— Бывает, — заметила санитарка. — Может, Вам лучше пока посидеть?

Я присел на стоявшую у стены тахту. Санитарка еще раз окинула меня тревожным взглядом и пошла дальше по коридору. Гул в голове не умолкал. Треск тоже. Мимо меня проходили больные, медсестры, врачи. Я заметил, что когда кто-либо из них ко мне приближался, треск в моей голове усиливался, а когда отходил — треск ослабевал. Все это было странно и непонятно. Скоро будет утренний обход. Нужно обязательно все рассказать врачу. Может, у меня и правда что-то серьезное? Я еще немного посидел, затем поднялся и пошел в умывальник.

Умывшись, я вернулся в палату и снова лег на кровать. Едва я принял горизонтальное положение, как гул и треск в моей голове заметно стихли. Может, мне пока противопоказаны движения? Может, будет лучше, если я весь день проведу в палате?

На соседней кровати заворочался просыпающийся Степан Тимофеевич.

— Уже полдевятого? — произнес он сонным голосом. — Однако, пора подниматься. Через полчаса завтрак. А ты давно встал?

— Нет, — откликнулся я. — Минут двадцать назад.

Степан Тимофеевич надел пижаму, застелил постель, взял свое полотенце, и вышел из палаты. А я продолжал предаваться беспокойным размышлениям. Что со мной такое происходит? Что означают этот гул, и эти пощелкивания? Почему они то появляются, то исчезают? И от чего все это зависит? А вдруг у меня и правда "поехала крыша"? Так это, или нет, но со мной явно творилось что-то неладное, и это было очевидно. Я попытался себя успокоить, для чего раза три глубоко вдохнул и выдохнул. Есть такой известный способ борьбы с волнением. Но он не помог. Моя тревога не ослабла. Она была слишком сильной, чтобы ее можно было унять таким простым образом. Но у меня при этом появилась интересная мысль. Точнее, догадка, которую необходимо было проверить. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. Гул и треск в моей голове усилились. Затем я вернулся в палату. Гул и треск стихли. Разница между коридором и палатой была только одна. В палате, кроме меня, больше никого не было, а в коридоре находились люди. Что же это такое получается? Неужели мой мозг, каким-то образом, стал улавливать чужие биотоки? Но это же невероятно! При всей кажущейся логичности такого объяснения, я не мог в него поверить.

Дверь открылась, и в палату вошел Степан Тимофеевич. В моей голове снова затрещало.

— Ну, что, пошли завтракать? — весело окликнул он меня. Я заставил себя улыбнуться и встал с кровати. Мы вышли из палаты и направились в столовую.

Завтрак только усилил мое волнение. Столовая была переполнена. В моей голове гудело и трещало, не переставая.

— Что с тобой? — с тревогой спросил Степан Тимофеевич, сидевший напротив меня. — На тебе лица нет. Тебе плохо?

— Голова что-то разболелась, — выдавил я.

Сидевшие рядом с нами за столом еще двое больных посмотрели на мои бинты, и сочувственно вздохнули.

— Сейчас, после завтрака, будет обход. Обязательно про это скажи, — напутствовал меня сосед по палате.

Доев манную кашу, бутерброд с маслом, и выпив какао, составлявшие завтрак, я вернулся в палату, и с облегчением почувствовал, что мучившие меня шумы снова исчезли. Сомнений не оставалось. Причиной всех этих потрескиваний действительно, каким-то образом, являлись другие люди.

Когда к нам в палату зашла врачебная бригада, я не стал ничего от них скрывать, и рассказал все как есть.

— Ну, это Вы, батенька, хватили! — улыбнулся уже знакомый мне Дмитрий Вахтангович. — Если Вы способны улавливать чужие биотоки, то Вы — самый, что ни на есть, уникум. Тут и до телепатии недалеко. Объяснение ваших шумов, скорее всего, очень простое. В результате травмы у Вас в черепе образовалась небольшая трещинка. И именно она является корнем всех Ваших проблем. Каким образом? Поясню. Мозг — орган очень чувствительный. Когда рядом с Вами, например, кто-то разговаривает, происходят колебания воздуха, которые Вы не ощущаете, но которые через эту трещинку чувствует Ваш мозг. Вот Вам и кажется, что у Вас в голове и гудит, и трещит. Сейчас, когда я говорю, Вы слышите треск?

— Слышу, — признался я.

— Ну вот, видите. Не беспокойтесь, это все временно. Трещинка зарастет, и у Вас снова будет все в порядке.

— Ему делали рентген? — строго спросил невысокий пожилой врач в очках с позолоченной оправой, являвшийся, судя по всему, заведующим отделением.

— После поступления больного в бессознательном состоянии рентген был сделан сразу же, — отчиталась медсестра. — Каких-либо серьезных нарушений костного покрова не выявлено.

— Снимки после обхода мне на стол, — распорядился завотделением.

Медсестра послушно кивнула головой.

— Хорошо, Иван Иванович.

— А Вам, уважаемый, — обратился Иван Иванович уже ко мне, — я бы советовал без нужды лишний раз в коридор пока не выходить.

Предположение Дмитрия Вахтанговича о том, что в моем черепе образовалась трещина, меня, конечно, не обрадовало. Но, как это ни парадоксально, оно меня успокоило. Как-никак, а трещина — это все же вполне реальное объяснение моих проблем. Нужно только подождать, пока она зарастет, и в моей голове все сразу придет в норму. Никакого гула, никакого треска, причиняющих мне такой дискомфорт, я больше не услышу. Я усмехнулся. Надо же было с перепугу до такого додуматься. Чужие биотоки!

— Чего усмехаешься? — спросил Степан Тимофеевич.

— Да так, — ответил я. — Смешно стало, что едва себя радиоприемником не возомнил.

— А-а-а, — понимающе протянул Степан Тимофеевич, который, конечно, слышал мой разговор с врачами. — В жизни так часто бывает. Самые невероятные явления имеют, порой, самое банальное объяснение. Про Лох-Несское чудовище слышал?

— Это про древнего динозавра? Конечно, слышал, — ответил я.

— А разгадку знаешь?

Я отрицательно помотал головой. Честно говоря, я не был любителем таинственных историй про всяких призраков, чудовищ, НЛО, и тому подобное. Поэтому, никаких телепередач, посвященных им, я не смотрел, и никаких статей в газетах и журналах не читал.

— Обманом все это оказалось, — охотно разъяснил Степан Тимофеевич. — Нашлись в Шотландии несколько мошенников, которые решили завлечь туристов в свою глушь, и, соответственно, подзаработать деньжат. Сделали куклу, сфотографировали ее в воде, а затем разнесли по всему миру, что в озере Лох-Несс чудовище видели. Туристы толпами повалили. А мошенникам только того и надо. Денежки считали, и посмеивались.

Я улыбнулся. Объяснение, и впрямь, было оригинальным. Как говорится, нарочно не придумаешь.

— Или, вот, как американцы на Луне высаживались, — продолжал демонстрировать свою эрудицию Степан Тимофеевич. — Туфта это все. Ни на какой Луне они не были. Это уже доказано.

— Вот как? — удивился я. — А как же документальные кадры, где они по Луне гуляют?

— Брехня эти кадры. Их, на самом деле, снимали в Неваде, на секретном полигоне. А затем за съемки на Луне выдали. Только не все мелочи учли. Знаешь, на чем прокололись?

— На чем?

— На флаге. Помнишь, там астронавты флаг на поверхности закрепляли?

— Ну, помню.

— А ты обратил внимание, что он колышется, как будто на ветре? Откуда на Луне может быть ветер? Там же нет атмосферы. Там безвоздушное пространство.

Степан Тимофеевич взял в руки газету и принялся разгадывать кроссворд. Что-что, а разгадывать кроссворды он любил. Мария Петровна, приходившая навещать мужа практически ежедневно, всегда приносила ему целую пачку. Я же устроился на подушке, заложил руки за голову, закрыл глаза и решил просто подремать. Гул и треск в голове я по-прежнему ощущал, но уже не придавал этому серьезного значения. Мне ведь объяснили, что все это временно, и скоро пройдет.

Я лежал и думал о том, как хорошо, что утром того дня, когда на меня свалилась эта проклятая кран-балка, я, уходя на работу, выгнал своего кота на улицу. Теперь, по крайней мере, он не умрет с голоду. Покопается в помойке, авось и найдет себе что-нибудь поесть. Конечно, Маркизу будет неприятно после теплой квартиры некоторое время пожить на улице. Ну, что ж, потерпит. Его бездомные собратья всю жизнь живут на улице, и ничего. Живы, здоровы, не умирают.

Интересно, кому наша заведующая Татьяна Петровна поручила довести до конца расчет стоимости вала? Неужели Ирочке? Бедный вал! Уж она ему там насчитает. А может, Клавдии Трофимовне? Вот было бы забавно. Та же взбесится. Она уже давно привыкла только проверять. И как там Валерий Семенович? Нашел, через кого провернуть свою аферу, или нет?

Так я лежал, размышляя о том да сем, пока непрекращавшийся в моей голове треск снова не привлек мое внимание. Мне вдруг показалось, что он имеет некую стройность и осмысленность. Он то стихал, то возобновлялся, то усиливался, то слабел. В общем, вел себя, как радиоволна при неустойчивом приеме. И это при том, что в нашей палате стояла абсолютная тишина. Но ведь Дмитрий Вахтангович утверждал, что все шумы в моей голове возникают от звуковых колебаний, проникающих в мой мозг через трещину в черепе. Что же это такое получается? Степан Трофимович молчит. Из коридора тоже не доносится никаких разговоров. А шумы в моей голове не прекращаются. Может, Дмитрий Вахтангович все же неправ? И со мной, действительно, происходит что-то неподдающееся привычному объяснению.

Я сосредоточился и внимательно прислушался к треску в своей голове. Чем глубже я в него проникал, тем отчетливее он напоминал человеческую речь. Мне даже показалось, что я различаю отдельные слова. Вот те раз! А может, мой мозг, каким-то образом, и вправду стал принимать радиоволны? Слова становились все отчетливее и отчетливее. До меня явно доносились рассуждения какого-то человека.

Я повернул голову. Степан Тимофеевич сидел с задумчивым видом и хмурил лоб. Я еще больше напрягся, и вдруг услышал: "Род войск, шесть букв, третья "х". Шесть букв. Что же это может быть?".

— Пехота, — сказал я вслух.

Степан Тимофеевич вздрогнул и посмотрел на меня.

— Чего? — переспросил он.

— Ну, род войск из шести букв, третья "х". Пехота, — пояснил я.

Степан Тимофеевич растерянно посмотрел в кроссворд, потом опять на меня.

— Подходит, — изумленно сказал он. — А разве я что-то говорил?

— Я слышал, — ответил я.

— Странно. Увлекся, наверное, — пробормотал Степан Тимофеевич, и снова уткнулся в кроссворд.

Мое сердце заколотилось, как сумасшедшее. Неужели мне удалось прочесть мысли своего соседа по палате? Это было невероятно. Я никак не мог в это поверить. А может, все-таки, это случайность? Я решил попробовать еще раз. Сосредоточившись, я снова посмотрел на Степана Тимофеевича, который опять сидел в глубокой задумчивости, и нервно грыз кончик карандаша. "Сдельная зарплата за сверхплановую продукцию, начисляемая по возрастающим расценкам, — донеслось до меня. — Двенадцать букв. Первая "п". Премия? Нет, не подходит. Тогда что?".

Я знал ответ на этот вопрос. Но, чтобы не травмировать своего соседа по палате, произносить подсказку сразу не стал, и предварительно спросил.

— О чем Вы снова задумались, Степан Тимофеевич?

— Да вот, не могу никак сообразить, — откликнулся он. — Слушай. Сдельная зарплата за сверхплановую продукцию, начисляемая по возрастающим расценкам. Первая "п". Сразу говорю, "премия" не подходит. Здесь двенадцать букв.

— Прогрессивка, — сказал я.

— Точно, — обрадовался Степан Тимофеевич. — Конечно же, прогрессивка. Как же я сам не догадался. Ведь двадцать лет на заводе проработал. Вот что значит десять лет на пенсии. Все позабыл.

Степан Тимофеевич продолжил разгадывание кроссворда, а я поднялся с кровати и вышел в коридор. Неторопливая прогулка по коридору привела меня в бурный восторг. Мне удавалось узнать, о чем думает каждый, к кому я приближался. Старичок, сидевший на тахте с костылем в руке, и задумчиво глядевший перед собой, вспоминал свою молодость. Он прокручивал в мыслях какую-то давнюю вечеринку в парке культуры и отдыха, где он, совсем еще юный, танцевал в обнимку с белокурой девушкой под типичный вальс довоенных лет, и получал от этого огромное удовольствие. Шедший мне навстречу детина с царапиной на лбу и с загипсованной рукой, волновался, не найдет ли его супруга заначку в тысячу рублей, которую он прятал от нее в зимнем ботинке, стоявшем в домашней кладовке. Сидевшая на посту медсестра, опершись головой о кулак, с удовольствием вспоминала прошедшую ночь. Воспоминания были очень интимными и очень личными. Мне стало совестно, и я постарался пройти мимо нее побыстрее. А вот мысли санитарки, мывшей в коридоре полы, мне не понравились. Они меня даже возмутили. Санитарка ждала, когда из процедурного кабинета выйдут две болтавшие о чем-то медсестры, чтобы, проникнув туда якобы для уборки, тайком отлить медицинский спирт в уже приготовленную стеклянную баночку из-под майонеза, которая лежала у нее в кармане халата. Во мне вдруг вспыхнул азарт защитника правопорядка, и я демонстративно уселся на тахте, стоявшей как раз напротив процедурной. Санитарка с недовольным видом покосилась на меня.

— Что ты здесь расселся? — проворчала она. — Ступай в свою палату и не мешай мне.

Я насмешливо посмотрел на санитарку и спокойно сказал:

— Где хочу, там и сижу. И я Вам не мешаю. А то, что Вы воруете спирт в процедурной, уже все отделение знает. Иван Иванович во время обхода лично просил нас за Вами присмотреть.

Санитарка густо покраснела.

— Ничего я не ворую, — пробормотала она.

— Конечно, Вы берете взаймы, — иронично заметил я. — А для чего Вам баночка из-под майонеза, которая лежит в кармане Вашего халата?

Санитарка открыла рот, но не смогла больше ничего сказать. Она со страхом посмотрела на меня и принялась быстро домывать полы, старательно поворачиваясь ко мне спиной.

Я был в восторге. В тот момент я, наверное, чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Неожиданно открывшаяся во мне способность читать чужие мысли давала мне в руки очень сильное оружие. Я впервые в жизни ощутил, что значит иметь превосходство над другими людьми. Я пока еще не знал, как распорядиться этим превосходством. Я пока не представлял, как оно может повлиять на мое более чем скромное положение в обществе, на материальное благополучие, и на многие другие факторы, составляющие мой образ жизни. Но в то мгновение у меня промелькнула мысль, что этот дар может дать мне все. Абсолютно все, чего я только пожелаю.

Мои приятные размышления прервал голос медсестры, раздавшийся с другого конца коридора:

— Воробье-е-ев!

Я поднял руку, давая понять, что я ее слышу.

— К завотделения!

Я поднялся с тахты и направился в ее сторону, где располагался кабинет заведующего отделением.

Иван Иванович сидел за своим рабочим столом, и вместе с медсестрой, которая стояла с ним рядом, задумчиво разглядывал рентгеновский снимок. Кивком головы он предложил мне сесть на стул. Я сел. Иван Иванович снял очки и посмотрел на меня.

— Я внимательно изучил Ваш снимок, — сказал он. — Никаких нарушений костного покрова Вашей головы я на нем действительно не вижу. Поэтому, принимая во внимание Ваши жалобы, я хочу Вас осмотреть. Люда, сними с него бинт. Только осторожно.

Медсестра подошла ко мне и принялась аккуратно разматывать повязку на моей голове. И тут вдруг до меня отчетливо донеслись мысли Ивана Ивановича. То, о чем он думал, меня просто поразило. Иван Иванович явно переживал вторую молодость. А может, даже уже и не вторую, а третью, четвертую, пятую. Он мысленно раздевал Люду, поочередно снимая с нее все детали одежды, и рисовал в своем воображении, как она будет выглядеть без нее. Вот вам и Иван Иванович! От кого-кого, а уж от него я такого не ожидал. Пожилой человек, убеленный сединой, казавшийся мне ярым поборником пуританских правил, на самом деле был не лишен некоторого легкомыслия. Что ж, верно говорят, седина в бороду — бес в ребро.

Я не смог сдержаться, и прыснул. Люда отстранилась и вопросительно посмотрела на меня.

— Щекотно, — объяснил я.

— Щекотки боитесь? Ай-яй-яй! — иронично покачала головой медсестра и продолжила снимать с меня бинт. Интересно, как бы она отреагировала, если бы узнала, что действительно меня рассмешило?

Закончив возиться с повязкой, Люда отошла в сторону, предоставив меня заботам заведующего отделением. Иван Иванович выбросил из головы свои эротические фантазии, подошел ко мне и принялся осторожно щупать мою голову. Надо отдать ему должное, он делал это со всей тщательностью и добросовестностью. Все его мысли теперь были направлены на изучение моего черепа.

— Если будет больно, даже чуть-чуть, обязательно скажите.

Должен признаться, что в тот момент меня охватила некоторая нерешительность. А стоит ли мне помогать Ивану Ивановичу искать эту трещину, если именно благодаря ей у меня появилась способность к телепатии? Что будет, если эта трещина зарастет? Смогу ли я после этого читать чужие мысли? Терять этот внезапно открывшийся дар мне не хотелось. Я уже успел почувствовать, какую он может принести мне пользу. Но что будет, если эту трещину скрыть? Не приведет ли это к какому-нибудь серьезному осложнению?

Я метался в поисках верного решения, а Иван Иванович, тем временем, поочередно ощупывал все участки моей головы. Но все его нажимания и поглаживания мне никакой боли не причиняли. И только когда он дошел до здоровенной шишки, располагавшейся чуть ниже ко лбу от темени, я почувствовал дискомфорт и отстранился.

— Кроме этого места больше нигде не больно? — спросил Иван Иванович.

Я ответил, что нет. И это была чистая правда.

— Сейчас немного потерпите, — предупредил меня завотделением. — Я буду щупать очень осторожно.

И он стал исследовать мою шишку. Изучив ее миллиметр за миллиметром, он бросил медсестре:

— Заматывай.

Люда подошла, и стала аккуратно обматывать мою голову бинтом. Иван Иванович вернулся за свой стол.

— Никаких нарушений я не обнаружил, — сказал он. — Так что, живите спокойно. Все эти шумы, которые Вам слышатся, скорее всего происходят из-за разрывов в тканях Вашего мозга. Возможно, в результате сотрясения у Вас оказались повреждены какие-то кровеносные сосуды. Но это все пройдет. Поврежденные участки зарастут, кровоснабжение восстановится в полном объеме, и в Ваших ушах снова появится тишина. Девяносто девять процентов из ста, что услуги нейрохирурга Вам не понадобятся. Так что через неделю-две мы с Вами скорее всего попрощаемся. Однако про этот один процент забывать все же не стоит. Кто его знает? Поэтому, повторяю еще раз: если Вы почувствуете, что с Вами что-то не так, немедленно обращайтесь либо ко мне, либо к Дмитрию Вахтанговичу. Пока все. Можете идти.

Я поблагодарил Ивана Ивановича и вышел из кабинета.

"Правильно ли я поступил, что ничего ему не рассказал? — думал я. — Ведь появившиеся у меня телепатические способности как раз и относятся к разряду "что-то не так", о котором он упомянул. А если бы я все же про них рассказал, как бы он на это отреагировал? Воспринял бы всерьез, или тут же отправил бы меня в "психушку"? Допустим, он в это поверит. Что ждет меня в дальнейшем? Роль подопытного кролика в научных исследованиях? Ведь меня непременно станут изучать. Человек, получивший сильный удар по голове, вдруг начинает читать чужие мысли! Чем не тема для диссертации? Ученым обязательно захочется выяснить, почему такое произошло, и что изменилось в строении моего мозга. А меня категорически не привлекает становиться предметом исследований. Я хочу жить свободной жизнью. Интересно, были ли еще когда-нибудь подобные случаи? Что-то я о них не слышал".

Занятый этими размышлениями, я открыл дверь своей палаты. Степан Тимофеевич оторвал взгляд от кроссворда и спросил.

— Ты в "приемном покое" был?

— Нет, — ответил я. — Меня завотделением вызывал.

— Тогда иди в "приемный покой". К тебе там пришли.

Недоумевая, кто бы это мог быть, я стал спускаться на первый этаж. Семьи у меня не было, а от сослуживцев трудно было ожидать такого благородства. Неужто это мой кот Маркиз сподобился навестить больного хозяина?

Войдя в "приемный покой", я увидел нашего начальника отдела по технике безопасности, высокого, долговязого субъекта с впалыми щеками и активно развивающейся с темени лысиной. Его звали Виталий Андреевич. Начальник по ТБ имел весьма обеспокоенный вид, и я сразу понял, что его визит ко мне не случаен. Ведь несчастный случай на производстве сулил неприятностями в первую очередь именно ему.

— О-о-о! — расплылся в лучезарной улыбке Виталий Андреевич, завидев меня. — Ну, прямо, как раненый герой. Здравствуй, дружище, здравствуй. Присаживайся рядом.

Мы обменялись рукопожатиями, и я сел.

— Ну, как самочувствие, как здоровье? — спросил Виталий Андреевич с подчеркнутой заботливостью. "Господи, только бы инвалидности не было", — уловил я мысли, одновременно пронесшиеся в его голове.

— Пока обследуют, — ответил я, и не без коварства добавил. — Сотрясение мозга есть, это точно. Будет ли инвалидность — станет известно в ближайшие дни.

Лицо Виталия Андреевича помрачнело. Если мне дадут инвалидность, ему точно не сдобровать.

— Ну, ты кушай, кушай, — засуетился он, вытаскивая из пакета что-то обильно завернутое в фольгу, и распаковал. В фольге оказалась тушеная курица.

— Моя жена для тебя приготовила, — пояснил Виталий Андреевич. — Она у меня просто мастер кулинарии. Ты давай, не стесняйся.

Я и не стал стесняться. Мне не часто доводилось вкушать пищу, приготовленную умелыми женскими руками. Ведь я был холостяк. А у холостяков пища большей частью примитивная: бутерброды, концентраты. В общем, то, что попроще. Тем более, что курица выглядела очень аппетитно, была еще горячая, и источала такой аромат, от которого текли слюнки.

Пока я поглощал тушеную курицу, Виталий Андреевич, сам того не подозревая, дал мне полное представление о своих планах.

"Такого уломать будет не трудно, — думал он. — Валерка был прав. Прост как валенок. И слава богу. Умный денег потребует, или продвижения по службе. А этого одной курицей купить можно. И зачем я всю принес? Вполне бы половинки хватило".

Его мысли меня, естественно, взбесили. Кому приятно, когда его приравнивают по стоимости с половинкой тушеной курицы? Я старательно не поднимал головы, чтобы выражением своих глаз не выдать ту ярость, которая кипела в тот момент в моей душе. Прост как валенок, говоришь? Одним дружелюбием купить можно? Ну что ж, посмотрим. Сейчас я покажу тебе "дружелюбного валенка".

Обглодав последнюю косточку, и мысленно сосчитав до десяти, чтобы унять клокотавшее во мне возмущение, я тщательно вытер руки бумажными салфетками, которые протянул мне Виталий Андреевич, и тепло поблагодарил его за столь обильный обед.

— Ну что ты, что ты, — с улыбкой протянул начальник по ТБ. — Какие могут быть благодарности? Право же, не стоит. На заводе о тебе все очень беспокоятся. Сам Генеральный интересовался твоим здоровьем. Завтра утром буду ему о тебе докладывать. Сотрудницы твои тебе привет передавали. Просили, чтобы быстрее поправлялся. Им без тебя скучно.

"Не иначе, как Ирочка самостоятельно вал рассчитать не может", — мысленно усмехнулся я.

— Да, заварила нам кашу эта чертова кран-балка, заварила, — продолжал со вздохом Виталий Андреевич. — Надо же было такому случиться, чтобы она именно на тебя упала. Лучше бы она на Орлова, начальника девятого цеха, свалилась. Он ведь за этой кран-балкой недоглядел. Кстати, он тебе привет передавал. Так мне и сказал: лучше бы, говорит, эта кран-балка на меня упала, чем на такого хорошего парня, как Илюха. На Орлова сейчас смотреть страшно. Ходит, как в воду опущенный. Расстроен. Ему уже из инспекции по труду звонили. Проверку делать собираются. Загрызут, уж поверь, как пить дать. А если тебе инвалидность присвоят — без прокуратуры не обойдется. Жалко Орлова. Хороший мужик. Двое детей. Вот так, ни за что, ни про что пропасть может.

Виталий Андреевич картинно вздохнул и посмотрел на меня, явно ожидая предложения замять инцидент с кран-балкой. Но я сидел и молчал, не проявляя абсолютно никаких эмоций.

— М-да, — крякнул он, не дождавшись от меня какой-либо реплики, при этом мысленно обругав меня нехорошим словом. — Ты знаешь Орлова? Знаком с ним?

— Знаю, — спокойно ответил я. — Ну и что?

— Тебе его не жалко?

Виталий Андреевич взял меня за локоть, что, видимо, означало проявление высшей степени дружелюбия.

— Ты же понимаешь, что это случайность. Столько лет уже на заводе вместе работаем. Мы единый сплоченный коллектив. Ведь так? Зачем нам друг друга топить? Согласен?

— С чем? — невозмутимо спросил я.

Начальник по ТБ снова мысленно обругал меня нехорошим словом, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— С тем, что Орлова тебе топить не надо, — терпеливо пояснил он. — Хороший мужик. Двое детей. Как знать, может он тебе еще пригодится.

— А Вы? — спросил я, выразительно глядя ему в глаза.

— Что я?

— Вы мне тоже пригодитесь? За техническую безопасность на заводе в первую очередь отвечаете Вы, а не Орлов. Это не Орлов недоглядел. Это Вы недоглядели. Отвечать придется в первую очередь Вам, а не Орлову.

И я улыбнулся лучезарной улыбкой, чтобы несколько смягчить жесткость произнесенного.

Виталий Андреевич внимательно посмотрел на меня.

"Э-э-э, — подумал он, — а ты не такой уж простой, каким казался вначале".

"Да, представь себе, — подумал я в ответ. — Одной тушеной курицей не обойдешься".

Виталий Андреевич вздохнул, и решил предпринять еще одну попытку уломать меня "малой кровью".

— Илья, — сказал он, — ну, посуди сам. Если из-за тебя на заводе кто-то пострадает, как к тебе будут относиться остальные?

— А мне это безразлично, — ответил я, решив сблефовать. — Я решил уйти с завода. Я не хочу работать на предприятии, на котором на работников сверху сваливаются кран-балки. Вот так в заявлении и напишу, что прошу меня уволить в связи с тем, что на заводе не соблюдаются элементарные правила безопасности труда, в результате чего люди получают производственные травмы. И в инспекции по труду это скажу. А если понадобится, и в прокуратуре.

В глазах Виталия Андреевича блеснул испуг, и я понял, что мой блеф достиг цели.

— Ну, ты не кипятись, не кипятись, — пробормотал он. — Зачем тебе с завода уходить? Столько лет уже работаешь. Всех знаешь, и тебя все знают.

— А что я теряю? — возразил я. — Я работаю на рядовой должности, у меня мизерная зарплата. А некоторые шестидесятилетние тети, которым уже давно пора быть на пенсии, до сих пор сидят на стуле главного специалиста, и разносят обо мне по заводу всякие сплетни и несуразицы.

Виталий Андреевич еще раз внимательно посмотрел на меня.

— А если тебя переведут на должность главного специалиста, останешься? — спросил он.

— Подумаю, — уклончиво ответил я.

— Решим, — сказал Виталий Андреевич, после чего мы тепло попрощались.

Этот разговор вызвал во мне двойственные чувства. С одной стороны, я повел себя, может быть, не совсем красиво. А с другой, давать себя в обиду тоже нельзя. Виталий Андреевич, как и многие другие, относился к той категории людей, которые не понимали таких слов, как порядочность и бескорыстность. Бескорыстный человек воспринимался им как дурак. Прост, как валенок — ведь именно так он меня охарактеризовал. Что ж, я сыграл с ним по тем правилам, которые он сам же и установил. Что касается Клавдии Трофимовны, то по отношению к ней никаких угрызений совести я не испытывал. Она достаточно попила у меня крови. Не всегда же мне терпеть от нее подлости в свой адрес. Когда-нибудь нужно и сдачи дать.

— Эй, паря, иди сюда! — окликнул меня кто-то.

Я обернулся. В противоположном углу сидел тот самый детина с царапиной на лбу, которого я уже встречал сегодня в коридоре. Рядом с ним сидела женщина, являвшаяся, судя по всему, его женой. Детина бесцеремонно протягивал мне наполненный чем-то пакет.

— Отнеси ко мне в палату, — произнес он тоном, не терпящим возражений.

У меня внутри снова все забурлило, и мне понадобилось некоторое усилие воли, чтобы удержать себя в руках и не сорваться. С так называемой прагматичной категорией населения я только что общался. Ее представитель уже ушел. Но у населения есть и другие категории, одна из которых хамы. И ее типичный представитель сейчас сидел передо мной. Хамы берут напористостью, рассчитывая на скромность собеседника, и его неуверенность в собственных силах. В другой момент я ответил бы ему тем же. Просто говоря, послал бы. Но сейчас, когда я стал обладать гораздо более мощным оружием, чем оружие заурядного хама, зачем устраивать перепалку? Я счел излишним вступать с ним в диалог, и вежливо обратился к его жене.

— Когда Вы придете домой, — сказал я ей, — загляните, пожалуйста, в кладовку, и найдите зимние ботинки Вашего супруга. Очень может быть, что в одном из них лежит свернутая в трубочку тысячерублевка.

У детины отвисла челюсть. Насладившись растерянностью, вспыхнувшей в его глазах, я вышел из "приемного покоя".

— 3 —

Как и обещал Иван Иванович, в больнице я долго не задержался. Ровно через неделю мне выдали закрытый бюллетень для предоставления по месту работы, пожелали здоровья, успехов, и отпустили на все четыре стороны.

Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью, наслаждаясь весенним ароматом, и пошел домой. Настроение у меня было прекрасное. Я предвкушал, какая у меня теперь начнется интересная жизнь. За эту неделю я уже успел привыкнуть к своим новым возможностям. Посторонние шумы в голове больше не доставляли мне такого дискомфорта, как поначалу. Я научился их регулировать, а то и попросту не замечать. Осознание того, что я способен читать чужие мысли, внушало мне уверенность в своих силах, и даже некоторое чувство превосходства.

Дома меня ожидала трогательная встреча с Маркизом. Когда я подошел к двери своей квартиры, мой кот лежал рядом с ней на коврике, и смотрел перед собой грустными глазами. Он поднял голову, чтобы взглянуть, кто это нарушил его покой, и после этого коридор огласился восторженным "мяу".

Маркиз был котом с характером. Радость от того, что я вернулся, и что он снова сможет зажить привычной домашней жизнью, не помешала ему выразить свое недовольство неделей, проведенной на улице, обычным для котов способом. Вечером я обнаружил, что мой ненаглядный Маркиз нагадил мне в ботинок.

Наступило утро следующего дня. Я позавтракал, оделся, и отправился на работу.

За время, проведенное в больнице, я успел уже порядком соскучиться как по своему дому, так и по окружавшей меня обстановке. Меня вдруг охватила сентиментальность. Я радостно смотрел на наш двор, на растущие в нем деревья, кусты, на детский городок, на знакомых мне людей, как будто не видел их уже много лет. Даже местная шпана, которая, невзирая на ранний утренний час, уже сидела за дворовым столиком и, потягивая пиво из бутылок, глушила похмелье, не вызывала во мне обычного раздражения.

Пока я шел по улице к автобусной остановке, я невольно узнавал тайны, замыслы и проблемы обгонявших меня, или идущих мне навстречу людей. Это было забавно и интересно. Девочка в синей куртке по пути в школу мысленно повторяла отрывок из "Евгения Онегина". Шедший позади нее подросток был полон похабных мыслей, а также озабоченностью, у кого бы списать домашнее задание по алгебре. Модно одетая женщина крыла на чем свет стоит какую-то Клаву, из-за которой у нее недостача. Очевидно, она работала в магазине.

Ехать в автобусе было не менее интересно. Стоявший рядом со мной студент повторял тему по "сопромату". Сидевший у окна дикого вида гражданин переживал о том, что накануне вечером они с каким-то Колей купили вскладчину бутылку портвейна, но мерзавец Коля выпил на целый стакан больше. Женщина, стоявшая сзади меня, мысленно душила опостылевшую ей свекровь, и получала от этого удовольствие. Я с трудом удержался, чтобы не обернуться и не посмотреть на столь кровожадную особу.

Приехав на завод, я убедил искренне беспокоившуюся о моем разуме и здоровье контролершу тетю Олю, что со мной все в порядке, прошел через проходную и направился в свой планово-экономический отдел.

В отделе меня встретили перемены. Они были заметны невооруженным глазом. Клавдия Трофимовна поменяла дислокацию. Она теперь сидела за моим столом. А ее стол, который по размерам превосходил мой в два раза, был свободен. На нем стояла моя чашка, лежали мой ежедневник и калькулятор. По этим признакам я догадался, что стол главного специалиста освободили для меня.

— Ой, Илюшенька, здравствуй! — фальшиво обрадовалась Клавдия Трофимовна, скрипя от ярости зубами. — Мы так о тебе беспокоились! Слава богу, что все обошлось!

"Жалко, что эта кран-балка тебя не прикончила", — тем временем думала она.

"Явился — не запылился", — прочел я в мыслях Ирочки, которая также, как и Клавдия Трофимовна, лицемерно мне улыбалась.

Я поблагодарил Клавдию Трофимовну за то, что она все эти дни так обо мне "беспокоилась", и спросил, не удержавшись от ноток издевки.

— А почему это Вы сидите не на своем месте, Клавдия Трофимовна? Вам там, что, дует?

— А это теперь твое место, Илюшенька, — пропела ангельским голоском Клавдия Трофимовна, мысленно желая, чтобы меня разорвали черти. — Старая я стала. Пора давать дорогу молодым. А мы, ветераны, будем вам помогать.

"Ты даже не представляешь, как мы тебе поможем", — одновременно подумала она.

"Спасибо за предупреждение", — подумал я в ответ и усмехнулся.

В отдел заглянула наша заведующая Татьяна Петровна.

— О, пришел, наконец-то! — воскликнула она, увидев меня. — Тебе Клавдия Трофимовна уже сказала, что мы перевели тебя на должность главного специалиста?

— Сказала, — ответил я.

— Вот и прекрасно. Петр Филиппович об этом лично распорядился, — пояснила со значением Татьяна Петровна. — Кстати, он просил, чтобы ты к нему зашел.

— Хорошо, зайду, — сказал я и придал своему лицу озабоченное выражение. — Перед Клавдией Трофимовной как-то неудобно получается. Она сделала столько полезного, сидя за этим столом. Выходит, что я ее подсидел.

— Ну что ты, Илюшенька, что ты! — картинно всплеснула руками Клавдия Трофимовна. — Выбрось эти глупости из головы.

— Клавдия Трофимовна всячески поддержала твой перевод на должность главного специалиста, — сказала Татьяна Петровна. — Так мне и заявила, мол, что-то засиделся наш Илюша на рядовой должности. Пора бы его и продвинуть. Заслужил.

Произнося эти слова, Татьяна Петровна невольно вспомнила, что на самом деле заявила ей Клавдия Трофимовна, когда ей предложили освободить для меня стол, и какой она при этом устроила визг. Ее воспоминания меня весьма позабавили.

— Ну, ты идешь к Петру Филипповичу? — спросила Татьяна Петровна.

— Иду, — ответил я.

— Пойдем, я тебя провожу.

— Передайте ему от меня привет! — воскликнула Клавдия Трофимовна. — Обязательно передайте!

Можно было подумать, что ее привета наш Генеральный Директор ждет, как манны небесной.

Кстати, несколько слов о Петре Филипповиче. Вид у него был по-настоящему директорский, то бишь, важный. Чувство важности особенно подчеркивал его могучий живот. У тех, кому довелось слышать его голос, громкий и грубый, а также его манеру изъясняться, — мат через каждые два-три слова, — не оставалось никаких сомнений, что перед ними настоящий руководитель.

Татьяна Петровна завела меня в директорский кабинет буквально за руку.

— Петр Филиппович, я его привела. Знакомьтесь, Воробьев Илья Сергеевич, собственной персоной. Цел и невредим.

Генеральный Директор посмотрел на меня.

— А-а-а, это наш пострадавший, — протянул он. — Ну, садись.

Я сел. Петр Филиппович посмотрел на Татьяну Петровну.

— Тань, ты иди. Мы тут сами поговорим.

— Зайди потом ко мне, — бросила мне Татьяна Петровна и послушно удалилась. Петр Филиппович положил развернутые локти на стол, чуть наклонился вперед и приветливо мне улыбнулся. Меня обдало перегаром.

— Ну, как самочувствие?

Я сказал, что хорошее.

— Может, коньячку? — предложил он.

Я поблагодарил, но отказался.

— А что так? — удивился Генеральный Директор.

— Да я не любитель, — честно ответил я. — И мне еще работать весь день. Нужна ясная голова.

— Правильно, — сказал Петр Филиппович. — Работа прежде всего. Люблю таких сотрудников. Кстати, о работе. Освоился на новом месте?

— Да, честно говоря, пока еще не успел. Только пришел, как Татьяна Петровна сразу к Вам повела.

— Освоишься, — сказал Петр Филиппович. — Скажи мне честно, ты от этой кран-балки сильно пострадал?

— Да как сказать, — ответил я, поняв, куда он клонит.

— А вот так и скажи. Ты жив?

— Жив.

— Здоров?

— Здоров.

— Работать можешь?

— Могу.

— Вот и замечательно. Понимаешь, эта чертова кран-балка может навлечь на нас серьезные проблемы. Проверки, объяснения, штрафы. В общем, не приведи господь. Наших ротозеев я уже выдрал так, что им мало не показалось, будь уверен. И выговоры получили, и премий лишились. Наказал я их хорошо. Но если бы дело было только в них. Дело ведь здесь во всем заводе, и во мне лично. Понимаешь?

Я кивнул головой.

— Просьба к тебе есть, — вздохнул Петр Филиппович. — Давай это как-нибудь замнем, а? Не против?

Я пожал плечами, давая понять, что я не против.

— Вот и замечательно! — обрадовался Петр Филиппович. — Мысль, как это сделать, у меня есть. Смотри. На днях сюда придут из инспекции по труду с проверкой. Давай им скажем, что в цехе шли работы по ремонту кран-балки, что ты, проходя через цех, задумался, не увидел предупреждающих знаков. И именно поэтому под кран-балку и попал. То-есть, по собственной неосторожности. Идет?

— Идет, — согласился я.

— Вот и отлично, — улыбнулся Петр Филиппович. — Ты умный человек, Илья Сергеевич. Я это ценю.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел из директорского кабинета. Что и говорить, мне действительно грех было сетовать на этот несчастный случай. Ведь я имел от него только пользу, как не эклектичны по отношению друг к другу были эти два понятия. Даже двойную пользу. Получил повышение по службе — раз. Стал телепатом — два. На что тут жаловаться? Я усмехнулся, прокручивая в мыслях разговор с Петром Филипповичем. Хорошо хоть, что он не предложил мне признаться в том, что я своими руками свалил эту кран-балку себе на голову.

После визита к Генеральному Директору я зашел к Татьяне Петровне, чтобы получить наставления касательно объема работ и моих первоочередных задач в качестве главного специалиста. Как я и ожидал, весь объем работ нашего отдела по-прежнему состоял из расчета того самого вала, с которым Ирочка безуспешно билась уже целую неделю. А моей единственной первоочередной задачей являлось сдать этот расчет сегодня, ибо сегодняшний день был отведен как последний срок.

— Ну, что, все решили с Петром Филипповичем? — спросила напоследок Татьяна Петровна.

Я угукнул и вышел из кабинета.

В отделе меня буквально на пороге встретил вопрос Клавдии Трофимовны.

— Ну, как, передали от меня привет Петру Филипповичу?

— Передали, — соврал я.

— И как он отреагировал?

— С недоумением, — ответил я и добавил. — Спросил, а кто это такая?

Лицо Клавдии Трофимовны буквально позеленело от злости. Ее явно задело, что после более чем внушительного количества добросовестных доносов, Генеральный Директор отреагировал на ее привет столь прохладно.

— Кстати, как у нас с расчетом вала? — спросил я.

— Работаем, Илюшенька, работаем, — протянула Клавдия Трофимовна. — Ирочка в поте лица уже целую неделю сидит.

— Неделю?! — картинно воскликнул я. — Здесь работы на один день.

— Ну мы же не такие умные, как Вы, Илья Сергеевич, — кокетливо улыбнулась Ирочка.

— Чтобы сегодня расчет был закончен, — сказал я.

— Есть! — отрапортовала Ирочка с еще бСльшим кокетством.

Едва я уселся на свое новое рабочее место, намереваясь разложить все бумаги удобным для себя образом, как дверь приоткрылась, и в отдел просунулась ушлая физиономия Валерия Семеновича.

— О, Илюха, привет! — воскликнул он. — Как дела?

— Нормально, — сдержанно ответил я.

— Выздоровел?

— Выздоровел.

— Ну, давай!

Валерий Семенович исчез, но от меня не ускользнуло, что перед тем, как закрыть дверь, он хитро переглянулся с Клавдией Трофимовной. Это меня насторожило. Я не сомневался, что отставная главная специалистка уже придумала какую-нибудь подставу для меня, и, по всей видимости, подстава эта заключалась в неправильном расчете стоимости вала. Сделав вид, что я полностью поглощен раскладыванием бумаг на столе, я тщательно настроился на размышления Клавдии Трофимовны, и получил подтверждение своих подозрений. К счастью, все ее мысли в тот день были заняты не очередным женским романом, а вынашиванием хитроумных планов, как свести со мной счеты, и вернуть себе утраченную должность. Пока я лежал в больнице, она договорилась с Валерием Семеновичем, что обеспечит завышенную стоимость вала. То, что Валерию Семеновичу как раз и было нужно для его аферы, и с чем он первоначально подходил ко мне. Обеспечить неверный расчет было нетрудно. Пользуясь технической безграмотностью Ирочки, она дала ей ошибочную методику, и сейчас у Ирочки стоимость вала получалась чуть ли не наполовину выше, чем должна была быть. Замысел Клавдии Трофимовны был прост. Я подписываю расчет, отдаю его заведующей, та несет его руководству. Через некоторое время бдительная Клавдия Трофимовна обнаруживает ошибку, устраивает вселенский скандал, выливает на меня ведро помоев, и убеждает руководство, что на руководящих должностях должны работать старые проверенные кадры.

Что ж, Клавдия Трофимовна была профессоршей по части коварства. Интриги, подставы всегда считались ее коньком. Но она рано торжествовала. Она даже не представляла, какое жестокое поражение ждет ее в конечном итоге. Во мне проснулось дремавшее много лет честолюбие.

Ближе к концу дня Татьяна Петровна влетела в наш отдел, как ошпаренная, и возмущенно выдохнула.

— Вы хоть о чем-нибудь думаете? Уже четвертый час. Где расчет вала?

— Расчет уже готов, Татьяна Петровна, — защебетала Клавдия Трофимовна, не дав ни мне, ни Ирочке даже рта открыть. — Илья Сергеевич сейчас Вам его занесет.

— Давайте быстрее, — бросила заведующая и вылетела из отдела.

Клавдия Трофимовна по-молодецки подскочила к Ирочке, забрала у нее расчет и поднесла ко мне.

— Возьми, Илюшенька, — заботливо пропела она. — Подписывай и неси быстрее, не гневи начальство. Здесь все правильно, можешь не сомневаться. Я проверила.

— Спасибо, Клавдия Трофимовна, спасибо, — ласково улыбнулся я ей в ответ, но подписывать расчет не стал, а просто взял бумаги и вышел из отдела.

— Подписать не забудь! — крикнула Клавдия Трофимовна мне вдогонку.

Подойдя к кабинету заведующей, я собрался с мыслями и распахнул дверь.

— Татьяна Петровна, — сказал я. — Я не могу подписывать неправильный расчет. Похоже, кроме меня в этом отделе определить стоимость вала никто не может. Ирина насчитала на сорок процентов больше, чем он действительно стоит.

Татьяна Петровна нахмурила лоб, взяла у меня бумаги, изучила, затем придвинула к себе калькулятор, постучала по нему, и в ее глазах вспыхнула ярость.

— Зови ее сюда.

Ирочка вошла в кабинет заведующей без тени страха в глазах.

— Ты делала расчет? — спросила Татьяна Петровна.

— Я, — ответила Ирочка.

— Почему стоимость завышена на сорок процентов?

Глаза Ирочки округлились от удивления.

— Я все делала так, как объяснила Клавдия Трофимовна, — заявила она.

— У тебя своя голова на плечах есть? — повысила голос заведующая.

Я понял, что настал момент для решающего удара.

— Татьяна Петровна, — произнес я, — можно два слова наедине? Ирина, выйди, пожалуйста.

Ирочка недоуменно пожала плечами и вышла. Я присел напротив заведующей.

— Татьяна Петровна, — сказал я, доверительно глядя ей в глаза, — Ирочка здесь ни при чем.

— Как это ни при чем? — раздраженно бросила заведующая.

— Все дело в Клавдии Трофимовне, — ответил я. — Видимо, ее очень обидело, что Вы отправили ее в отставку, и она решила Вам отомстить. Я не сомневаюсь, что она намеренно подсказала Ирине неправильную методику расчета, чтобы подставить Вас, как заведующую отделом. Это счастье, что я сегодня вышел на работу и все проверил. Вы представляете, какой бы случился прокол, отнеси Вы этот расчет на второй этаж? Не сочтите меня за стукача, но я…

— Это не стукачество, — оборвала меня Татьяна Петровна. — Это правильное информирование руководства о неблагонадежности сотрудника. Иди в отдел, особо ничего не болтай, а с Клавдией Трофимовной я разберусь сама.

Татьяна Петровна сдержала свое слово. На следующее утро она вызвала Клавдию Трофимовну к себе и положила перед ней приказ, подписанный Генеральным Директором. В приказе значилось: "Уволить в связи с достижением предельного возраста".

Но это было только на следующий день. А в тот день мне предстояло пережить еще одно приключение.

— 4 —

Домой после работы я возвращался в приподнятом настроении. Впервые за столько лет мне удалось отбить атаку Клавдии Трофимовны. И не просто отбить, а еще и нанести эффективный контрудар. До этого дня мне приходилось только залегать в окопе. Сегодня же, выражаясь военным языком, я перешел в наступление. Я вспомнил ее растерянное лицо, которое увидел, когда вернулся обратно в отдел, и мне стало смешно. Пока я беседовал с Татьяной Петровной, Ирочка, судя по всему, уже высказала ей свою "благодарность", и Клавдия Трофимовна была явно обескуражена, что ее номер с неверным расчетом вала не прошел. И не просто не прошел, а обернулся против нее самой. Она терялась в догадках, как мне удалось до всего докопаться, и не находила ответа.

Кто-то, прочтя эти строки, наверное усмехнулся и осуждающе покачал головой. Мол, как можно быть таким злобным, и радоваться столь мелочной мести? Согласен, месть действительно мелочная. А чтобы понять, как ей можно радоваться, нужно просто побыть в моей шкуре, и проработать пятнадцать лет с Клавдией Трофимовной. Никаким другим образом этого, увы, не осознать.

Я шел по улице, наслаждаясь теплым весенним вечером, как вдруг со стороны дома, мимо которого я проходил, донесся отчаянный женский крик. Надо сказать, что с тех пор, как я ощутил в себе способность к телепатии, во мне явно прибавилось смелости. И если раньше я бы просто прошел мимо, как это делали сейчас другие прохожие, не желающие связываться с тем, что их не касается, то теперь во мне поселилось обостренное чувство справедливости. Поэтому я, не долго думая, свернул с дороги и зашел во двор дома, из которого доносился крик.

Там моим глазам предстала следующая картина. Молодая девушка, лет двадцати пяти, невысокого роста, одетая в белую куртку, отчаянно держала за шкирку какого-то лохматого юнца в потрепанном черном джинсовом костюме и зеркальных солнцезащитных очках, и ни в какую не желала его отпускать. Лицо юнца показалось мне знакомым. Я вспомнил, что время от времени видел его в компании той шпаны, что собиралась во дворе нашего дома. Юнец отчаянно вырывался, но как он ни старался, он ничего не мог поделать с хрупким созданием, вцепившемся в него мертвой хваткой.

Я подбежал и тоже схватил юнца за шкирку. Увидев, что к девушке в белой куртке подоспела помощь, юнец прекратил сопротивление.

— Что случилось? — спросил я.

— Они украли мою сумочку, — всхлипывая, объяснила девушка. — Там вся моя зарплата.

— Кто они? — попросил уточнить я.

— Этот, и его друг, — пояснила девушка. — Тот с сумочкой убежал, а этого я задержала.

— Ха-ха-ха! Да врет она все! — громко рассмеялся юнец. — Ничего я у нее не крал. Я наоборот пытался задержать того, кто выхватил у нее сумку. Но он вырвался и убежал. А она почему-то решила, что мы с ним заодно.

Во дворе показались два милиционера. Они бежали в нашу сторону. Очевидно, их сориентировал кто-то из прохожих. При виде двух сержантов юнец совсем стих. Милиционеры подбежали, козырнули, и спросили, в чем дело. Девушка в белой куртке им все объяснила. Юнец продолжал нервно смеяться, и признавать себя виновным отказывался наотрез.

— Да говорю же вам, — убеждал он стражей порядка, — я здесь абсолютно ни при чем. Я наоборот хотел задержать грабителя. А эта особа меня ни за что, ни про что обвиняет. Да ей сейчас все равно, кого поймать, лишь бы деньги свои вернуть.

То, что он врал, было понятно с первого взгляда. На следствии, наверное, ему удалось бы вывернуться. Явных доказательств его причастности к ограблению не было. И юнец это понимал. Он стоял, сохраняя спокойный и насмешливый вид, и мысленно представлял, как он, отвязавшись от этой девицы, пойдет домой к своему приятелю, скрывшемуся с места преступления, и как они вместе поделят добычу. Образ его приятеля показался мне очень знакомым. Высокий, чернявый, похожий на цыгана, подросток, на лице которого уже уверенно пробивались борода и усы. Да это же Руслан, от которого стонала вся наша округа! Неформальный предводитель местной дворовой шпаны. Он жил в крайнем подъезде нашего дома.

Отозвав одного из милиционеров в сторону, я тихонько посоветовал ему сходить по названному мной адресу.

— Я эту компанию знаю, — сказал я. — От них уже многие пострадали.

Милиционер поблагодарил меня и направился к моему дому. Я же, вместе со вторым сержантом и девушкой, которую, как выяснилось, звали Таня, повел юнца в дежурную часть, располагавшуюся неподалеку.

В дежурной части юнец вел себя очень агрессивно. Он ругался, бранился, твердил про беззаконие и произвол, обещал натравить на милиционеров адвокатов, прокуратуру и подразделение собственной безопасности. Но когда через некоторое время в дежурную часть вошел сопровождаемый первым сержантом Руслан, державший в руках черную дамскую сумочку, в которой Таня тут же опознала свою, юнец побледнел, затрясся и замолк.

На допросы, объяснения, оформление всех бумаг, касающихся этого происшествия, ушло около двух часов. Когда мы с Таней, наконец, вышли из милиции, было уже темно.

— Спасибо Вам большое, — скромно улыбаясь, сказала мне она. — Вы мне очень помогли. Просто не знаю, что бы я без Вас делала.

— Да ничего, не стоит благодарности, — ответил я. — Вы где живете?

Таня назвала район, который находился в другом конце города.

— А что же Вас сюда занесло? — удивился я.

— Я здесь в поликлинике работаю участковым терапевтом, — пояснила она. — Вот, как раз с вызова возвращалась, когда эти недоумки налетели.

— Может, давайте я провожу Вас до остановки, — предложил я. — Уже темно. А то вдруг на Вас налетят какие-нибудь другие недоумки. Здесь их много.

Таня не возражала, и мы вместе пошли по улице.

Я почувствовал, что от этой девушки исходит какая-то положительная аура. Мне было приятно идти рядом с ней. Она обладала каким-то особенным очарованием. В ней чувствовалась одухотворенность, вдумчивость, а вместе с этим смелость и решительность. Не каждая девушка отважится вступить в бой с грабителем, от которого можно ожидать чего угодно. Таня была не лишена привлекательности. У нее были ясные карие глаза, миловидное лицо с тонкими, правильными чертами, которое окружал ореол каштановых волос. Я был не против продолжить наше знакомство, но не знал, как ей это предложить. Я уже отмечал, что меня всегда смущали такие моменты, как знакомство с женщинами. Я при этом всегда чувствовал себя как-то неуютно, не знал, что говорить, что делать. В общем, элементарно стеснялся. Кроме этого, мне не хотелось быть навязчивым. Я реально оценивал свою скромную персону, понимая, что по своей внешности я далеко не Ален Делон, а мои финансовые возможности далеки от возможностей Билла Гейтса. Таня же была достаточно красивой девушкой, поэтому не было ничего удивительного в том, если она не сочтет меня своей парой. Но, к своему изумлению, я почувствовал, что ее от меня не отталкивает. Мало того, в своих мыслях она даже надеялась, что я, может быть, приглашу ее посидеть в кафе. Ну, коли так, то была — не была! Я набрался духу и произнес.

— Что-то я проголодался. Может, зайдем, немного перекусим?

Таня с радостью согласилась, и остаток вечера мы провели в респектабельном кафе, попавшемся нам по пути. Сидя вместе за столиком, мы познакомились поближе. Ей было 27 лет, и она была не замужем, что, не скрою, меня обрадовало.

Таня оказалась достаточно эрудированной девушкой. Она увлекалась литературой, любила театр, была неравнодушна к живописи. И ей было очень приятно, что во мне она встретила интересного собеседника со схожими вкусами. Нет, я конечно не был подкован в этих вопросах так же, как она. Но я мог читать ее мысли, поэтому мне не составило большого труда поддерживать с ней беседу на интересующие ее темы. Мы расстались в двенадцатом часу ночи, обменявшись телефонами и договорившись на днях обязательно созвониться. Я проводил Таню до остановки, посадил в маршрутное такси, и как на крыльях полетел домой.

У двери квартиры меня встретил Маркиз. Он посмотрел на меня осуждающим взглядом. Совсем ты, мол, хозяин испортился, прочел я в его глазах. То тебя неделю нет, то аж за полночь возвращаешься. Низвел меня до участи бездомного кота.

— Извини, дружок, — сказал я ему, отрезая для него на кухне солидный кусок ливерной колбасы, в которой он души не чаял. — Тут сейчас такие дела творятся. Не до тебя.

Заснуть ночью я не смог. Слишком много возбуждений довелось мне пережить в этот день. В попытках отойти ко сну я проворочался на кровати до самого утра.

— 5 —

На следующее утро я с ужасом разглядывал себя в зеркало. Боже мой! На кого я стал похож? Как я мог себя так запустить? Неряха из нерях! Аноха из анох! На голове — непроходимые джунгли, сваленные в кучу. Одет черт знает во что. Серые потрепанные брюки, блеклый свитер, дешевые ботинки, которые, к тому же, не чистились обувным кремом уже несколько лет. Самое настоящее чучело! Удивительно, как накануне Таня смогла меня вообще воспринять. Нужно срочно заняться собственной внешностью. Я залез в "кубышку", находившуюся у меня между страницами одной из книг, отсчитал несколько купюр, и твердо решил после работы заскочить в магазины обуви, одежды, а также в парикмахерскую. Позавтракав, побрившись, и тщательно начистив ботинки обувным кремом, я отправился на работу, предварительно выгнав на улицу кота Маркиза. Маркиз, памятуя о моем вчерашнем загуле, выходить из дома категорически не хотел, и старательно прятался от меня под шифоньером. Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы вытащить его оттуда и выставить за дверь.

На заводе в тот день царил полный шурум-бурум. Сначала мне пришлось пережить сцену увольнения Клавдии Трофимовны. Вернувшись от Татьяны Петровны, которая сообщила ей, что с завтрашнего дня она на заслуженном отдыхе, Клавдия Трофимовна была вне себя. Слезы и сопли разлетались во все стороны. Она метала на наши головы гром и молнии, побежала к Генеральному Директору, и поняла безвозвратность ситуации только тогда, когда Петр Филиппович отказался ее принять, сославшись на занятость. После этого Клавдия Трофимовна вернулась в отдел, собрала свои вещи, и молча, с достоинством, удалилась, ни с кем при этом не попрощавшись.

Затем на завод нагрянули проверяющие из инспекции по труду. Это были два жуликоватого вида субъекта. Звали их Иван Степанович и Тимофей Спиридонович. Оба были невысокого роста, плешивые, с острыми колючими глазками и ищущими взглядами, которые отчетливо свидетельствовали о том, что оклады в инспекции по труду — маленькие.

Едва появившись на заводе, Иван Степанович и Тимофей Спиридонович, невзирая на приглашение нашего начальника по технике безопасности Виталия Андреевича отобедать, сразу потребовали аудиенции со мной. Аудиенция должна была состояться в "красном уголке" профкома, куда Виталий Андреевич привел меня лично.

— Илья Сергеевич, Вы уж не подведите, — нашептывал он мне по пути. — Мы Ваши пожелания выполнили. Выполните и Вы наши. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — успокаивал я не на шутку взволнованного "техбеза". — Не беспокойтесь, все будет нормально.

Когда я зашел в "красный уголок", Иван Степанович и Тимофей Спиридонович тут же окружили меня своим вниманием и заботой. Они очень пристально меня рассматривали, и еще более пристально интересовались состоянием моего здоровья. Они буквально забросали меня вопросами, не болит ли у меня хоть что-нибудь, и были очень огорчены, когда раз десять подряд я произнес слово "нет". В действительности же им на мое здоровье было, конечно, наплевать. Оно интересовало их только с одной целью: прикинуть, какую сумму "отступных" нарисовать Генеральному Директору, чтобы смягчить акт проверки. Сумма, понятное дело, находилась в прямо пропорциональной зависимости от степени тяжести полученных мною увечий. Когда они выяснили, что никаких увечий у меня нет, и придумывать я их не собираюсь, их лица заметно погрустнели. У них осталась только одна надежда — уличить завод в злостном несоблюдении правил техники безопасности.

— Как Вы думаете, что явилось причиной падения кран-балки? — допытывался у меня Иван Степанович.

— Думаю, что чистая случайность, — ответил я. — Ее в этот момент ремонтировали, а она взяла и упала.

— Ремонтировали?! — возмутился Тимофей Спиридонович с радостью в глазах. — Какое они имели право ремонтировать кран-балку, не приняв необходимые меры предосторожности? Под ней ведь ходили люди!

— Да они приняли меры предосторожности, — ответил я. — Я сам виноват.

— Сами виноваты? — недоуменно спросил Тимофей Спиридонович. — Каким образом?

— Ну, они перед тем, как начать ремонт, участок, который находился под кран-балкой, отгородили красной лентой, и повесили табличку "Внимание! Опасная зона!". А я, когда проходил через цех, о чем-то задумался, табличку не заметил, перешагнул через красную ленту, а кран-балка взяла и упала в этот момент. Причем мне и сверху кричали, чтобы я за ленту не заходил, и в цехе со всех сторон кричали. Но я не среагировал. До того сильно задумался, что сам удивляюсь. Так что, как говорится, поделом мне.

Иван Степанович и Тимофей Спиридонович смотрели на меня с досадой от несбывшихся надежд. Они понимали, что я говорю так не случайно, что со мной уже "поработали", кое-чего предложили, но ничего поделать не могли.

— А, может, все-таки было не совсем так? — вкрадчиво, с последней надеждой, спросил меня Иван Степанович. — Может, все было по-другому? И ремонта никакого не было. И никакой участок никто не огораживал. А кран-балка просто взяла и упала. А упала она потому, что разгильдяи с отдела техники безопасности забыли вовремя проверить ее крепления. Может, все было именно так, а?

— Нет, — решительно сказал я. — Все было так, как я рассказал.

— Согласны ли Вы официально засвидетельствовать, что на Вас не оказывалось никакого давления со стороны руководства завода с целью скрыть истинные обстоятельства этого происшествия? — строго спросил Тимофей Спиридонович. — Что Вас ничем не запугивали, и не обещали какой-либо выгоды, если Вы предоставите нам недостоверную информацию?

Я поймал себя на мысли, что он в этот момент чем-то похож на судью. Мол, клянетесь ли Вы говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды?

— Клянусь, — сказал я вслух.

— Чего? — переспросили проверяющие.

— То-есть, согласен, — поправился я.

Иван Степанович и Тимофей Спиридонович посмотрели друг на друга, тяжело вздохнули, и принялись излагать мое объяснение на листке бумаги. Я понимал их расстройство. От одного уплыл новый телевизор, от другого — ремонт квартиры. С таким объяснением, которое я дал, им с Петра Филипповича и рубля не стрясти. Так что уйти с завода им придется не солоно хлебавши.

Через час после того, как представители инспекции по труду с печальными глазами вышли за проходную, мне позвонили из бухгалтерии и попросили зайти за премией. Петр Филиппович распорядился, объяснили они.

Походы по магазинам, предпринятые мной после окончания рабочего дня, совершенно вывели меня из равновесия. Я чувствовал себя полным идиотом. Я слишком долго не покупал обновку в модных магазинах, предпочитая посещать вещевые рынки, где было подешевле. Поэтому, заходя в магазин, я чувствовал себя, что называется, не в своей тарелке. Мою неуверенность усиливало то, что для визита в солидный магазин я был неподобающе одет. Едва я заходил, как за мной тут же начинал пристально наблюдать охранник, не стащу ли я чего. А продавцы-консультанты, оглядев меня с головы до ног, улыбались мне весьма натужно, и отвечали на мои вопросы только ввиду служебных обязанностей. Что они в этот момент обо мне думали, упоминать не буду. Слово "крестьянин" было самым мягким из всего перечня терминов, которыми они мысленно меня награждали.

Продавщица обувного магазина едва не лишилась дара речи от изумления, когда я попросил ее принести для примерки туфли нужного мне размера из самого дорогого модельного ряда. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и спросила:

— Вы хотите просто примерить эти туфли?

— Нет, — сказал я. — Я хочу их купить.

Продавщица окинула меня недоверчивым взглядом.

— Вы их цену видели?

— Видел, — ответил я, чувствуя нараставшее во мне раздражение.

Продавщица удивленно хмыкнула, но туфли для примерки все же принесла. Пока я их надевал, она стояла у меня над душой, и не отходила буквально ни на шаг. Меня это сильно нервировало, из-за чего у меня даже стали трястись руки.

— Ну? — услышал я, закончив завязывать шнурки. — Не жмут? Может, принести что попроще?

Как мне в этот момент хотелось ответить ей каким-нибудь хамством. Но я сдержался. Я встал, потоптался, убедился, что туфли подходят мне по размеру, и произнес:

— Я их возьму.

Взгляд продавщицы заметно смягчился.

— Подходите к кассе, — вежливо сказала она. — Вы в них и пойдете?

— Нет, — ответил я. — Я их одену завтра.

"Жениться, что ли, собрался?" — пронеслось в мыслях у продавщицы.

Расплатившись за туфли, я взял пакет, в который была уложена обувная коробка, и с чувством облегчения вышел на улицу. Первый барьер я взял. Теперь мне предстояло еще одно испытание — магазин модной мужской одежды.

В магазине одежды было примерно то же самое, что и в обувном. Единственная разница заключалась в том, что я провел там гораздо больше времени, тщательно выбирая вариант сочетания пиджака и брюк. Продавцы давали мне все для примерки с опаской, и постоянно норовили заглянуть за шторку примерочной кабинки, чтобы убедиться, что я не делаю с одеждой ничего худого. Во мне буквально бушевала ярость, но я заставлял себя сдерживаться. Я понимал, что винить в таком подозрительном отношении к себе со стороны торгового персонала должен только самого себя, ибо только я, и никто больше, был виноват в том, что меня воспринимали, как подозрительную личность.

Остановив свой выбор на темно-коричневом пиджаке и бежевых брюках, я, к великой радости продавцов, расплатился за выбранную одежду, вышел из магазина нагруженный пакетами, и направился к следующей запланированной точке моего сегодняшнего "шопинга" — парикмахерской. По пути в парикмахерскую я не удержался и купил на уличном лотке шикарные солнцезащитные очки, показавшиеся мне прекрасным дополнением к новому гардеробу, а также маленькую барсетку, которая должна была добавить мне солидности.

— Под "канадку"? — спросила меня парикмахерша, оценив на глазок по моему внешнему виду степень моей платежеспособности, когда я уселся в кресло.

— Модельную, пожалуйста, — ответил я.

— Хорошо, — невозмутимо сказала парикмахерша, и застрекотала своими ножницами.

"Ох, весна, весна, — мысленно вздыхала она. — Даже такие тюфяки влюбляются".

Через сорок минут на меня из зеркала смотрел уже не тюфяк, а нечто более человеческое. Парикмахерша хорошо владела своим ремеслом. Я преобразился буквально до неузнаваемости. Высушив мою голову феном, парикмахерша приняла у меня деньги, отсчитала сдачу, и пожелала успехов, не уточнив при этом, в чем именно.

Не удержавшись от визита в парфюмерный магазин, где я приобрел хорошо пахнувшую туалетную воду, я, наконец, вернулся домой.

Маркиз тщательно обнюхал все принесенные мной пакеты, и с удивлением уставился на меня. Он явно не привык к тому, чтобы его хозяин приносил с собой такую кучу бесполезных, с его точки зрения, запахов. Вот если бы из всех пакетов пахло ливерной колбасой, тогда другое дело.

— Все, дружок, — заявил я ему. — Я больше не буду ходить, как драный кот. Я начинаю новую жизнь.

Маркиз фыркнул, прыгнул на диван, и свернулся там калачиком.

Не успел я снять с себя ботинки, как в дверь кто-то позвонил. Я открыл замок. На пороге стоял один из двух сержантов, которые накануне помогли нам задержать Таниных обидчиков.

— Привет, — улыбнулся он. — Слушай, друг, ты извини. Понятой нам нужен. Вот, тебя из окна увидел, и решил позвать. Мужик ты, вроде, нормальный. Помоги, а.

Я вздохнул. Мне, конечно, хотелось в первую очередь поужинать и отдохнуть, но я решил не огорчать улыбчивого сержанта отказом.

— Это надолго? — спросил я, снова обуваясь.

— Да нет, — ответил сержант. — Пять минут, не больше. Здесь, в соседнем подъезде, труп нашли. Жена вернулась домой и обнаружила мужа мертвым, с ножом в спине. Нужно просто засвидетельствовать.

Я поморщился. Час от часу не легче. Только трупов мне сегодня и не хватало.

В квартире, где произошло убийство, стоял дикий вой. Это хозяйка убивалась по постигшей ее утрате.

— Какая сволочь это сделала? — в истерике кричала она. — Убью, задушу собственными руками, и суда дожидаться не буду. Кому мой Володя сделал что-нибудь плохое? За что его убили? У кого поднялась на него рука?

Хозяйка сидела на кухне. Рядом с ней стояла медсестра, протягивала ей стакан воды, и старалась как-то успокоить. Но хозяйка была безутешна.

Сержант позвал меня в комнату. Я зашел. Там, на полу, в луже крови, лежал мужчина средних лет в верхней одежде. Его ноги и руки были сведены судорогой, глаза выпучены, рот открыт. Зрелище явно было не для слабонервных. Меня передернуло, и я поспешил вернуться в прихожую.

— Посмотрел? Пойдем, подпишешь протокол, — сказал сержант, и мы прошли на кухню.

Пока сержант за кухонным столом записывал мои данные, мне пришлось стоять возле хозяйки. Я невольно уловил ее мысли, и был просто поражен. Ее мысли явно расходились с тем горем, которое она разыгрывала. Да, да. Именно разыгрывала. Потому, что думала она не об убитом супруге, а о том, как оформит на себя квартиру, дачу, машину, деньги, и прочее имущество, принадлежавшее ее мужу, который был весьма обеспеченным человеком, и содержал ее много лет, отчего у нее никогда не возникало необходимости где-нибудь работать. Настроившись на мысли хозяйки более тщательно, я смог увидеть ее глазами картину произошедшего убийства. Убийцей была она. А произошло это так. Несколько дней назад ее муж уехал погостить к родителям, и хозяйка осталась дома одна. Накануне вечером она пригласила к себе в гости некоего Максима, своеобразного альфонса, бывшего ее давним любовником. После небольшого застолья Максим остался у нее ночевать, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но рано утром неожиданно вернулся муж. Увидев, что в постели, рядом с его супругой, лежит мужчина, он, естественно, пришел в ярость. Между ним и Максимом завязалась борьба. Хозяйка поняла, что развод неминуем. А вместе с разводом, скорее всего, придет конец и ее беззаботной жизни. Отнюдь не обрадованная такой перспективой, она решила действовать. Она побежала на кухню, схватила большой кухонный нож, вернулась в комнату, и, улучив момент, ударила со всего размаха супруга ножом в спину. Затем, успокоив насмерть перепуганного Максима, она убедила его, что так будет лучше, дала ему крупную сумму денег, и попросила покинуть наш город, обещав, что они скоро воссоединятся. После того, как Максим ушел, хозяйка тщательно протерла тряпкой рукоятку ножа, оделась, поехала к портнихе, и провела у нее большую часть дня. Вечером она вернулась домой, сделала вид, что только что обнаружила мужа мертвым, вызвала милицию, скорую помощь, и теперь изображала перед всеми убитую горем вдову.

Я был просто поражен ее цинизмом и коварством. Оставлять такое безнаказанным было нельзя.

— А куда уехал Максим? — как бы невзначай спросил я хозяйку.

Та замерла от неожиданности и с испугом посмотрела на меня.

— Какой Максим? — пролепетала она.

— Ваш давний приятель, — ответил я. — Который вчера вечером пришел к Вам в гости. С которым Вы пили шампанское. Который затем остался у Вас ночевать. Который боролся с Вашим мужем Володей, когда тот сегодня рано утром вернулся домой и обнаружил Вас с ним в постели. Который своими глазами видел, кто именно убил Вашего мужа кухонным ножом.

Хозяйка квартиры побелела, как полотно.

— Кто Вы? — прохрипела она.

Сержант оторвался от протокола и тоже смотрел на меня с изумлением. На кухне воцарилась тишина.

— Вы не знали, — продолжал я, — что перед своим отъездом Володя оборудовал квартиру скрытыми камерами видеонаблюдения. Камеры зафиксировали все, что здесь произошло. Отпираться бессмысленно. Кстати, чистосердечное признание смягчает вину.

Хозяйка квартиры схватилась за голову и отчаянно застонала.

— Как же я упустила эти видеокамеры?

Сержант отложил протокол в сторону, и смотрел на меня с широко открытым ртом. Я взял бумагу, расписался там, где он успел поставить галочки, и вышел из кухни. Сержант последовал за мной, предоставив записывать признания хозяйки своему напарнику.

— Слушай, — спросил он, когда мы вышли из квартиры, — а ты это правда, про скрытые видеокамеры?

— Нет, — сказал я.

— А как ты тогда все это узнал?

— Да просто показалось, — попытался отговориться я. — Блефанул, и попал в самую точку.

— Ну, ты прямо экстрасенс! — восхищенно произнес он и протянул мне руку. — Павел. Это меня так зовут. Спасибо тебе. Слушай, а можно будет тебя в случае чего еще привлечь? Может, ты и с другими делами нам поможешь?

— Нежелательно, — помотал головой я. — У меня и своих дел хватает.

Я, действительно, не имел ни малейшего желания становиться внештатным консультантом милиции, поэтому поспешно попрощался с Павлом и пошел домой.

— 6 —

На следующий день я оказался в центре всеобщего внимания.

После того, как утром я вышел из дома в новом наряде, где бы я потом ни появлялся, — на автобусной остановке, на заводе, на улице, — я явственно ощущал на себе изумленные взгляды. Когда знаешь человека на протяжении многих лет, пусть даже чисто визуально, и все это время он выглядит закоренелым неряхой, к этому как-то невольно привыкаешь. Но когда вдруг видишь этого неряху аккуратно подстриженным, чисто выбритым и модно одетым, столь резкая перемена в его образе не может не удивлять. Народ пребывал в полном недоумении, гадая, что это со мной вдруг такое произошло. До меня доносились мысленные вариации, объясняющие мое столь внезапное преображение, которые, в основной своей массе, разнообразием не отличались. Практически все они сводились к тому, что на меня действует весна, и что я влюбился. Что ж, это действительно было так. Не отрицаю.

Когда я пришел на завод и появился в отделе, у Ирочки глаза едва не вылезли из орбит.

— Илья Сергеевич, это на Вас повышение по службе так подействовало, или Вы жениться собрались?

— Повышение по службе, — ответил я.

"Ну-ну, — подумала Ирочка, — оно и видно. Интересно, в кого это он втюхался. Надеюсь, не в меня".

Я не сдержался и улыбнулся. Ох, Ирочка, Ирочка! Она явно была слишком высокого о себе мнения.

Весть о моем чудесном преображении мигом облетела все подразделения завода. В первой половине дня наш планово-экономический отдел буквально истоптали. К нам поочередно заходили сотрудницы самых различных служб, начиная с охраны, и кончая бухгалтерией, заводили о чем-нибудь разговор с Ирочкой, и при этом глазели на меня.

Я старательно не обращал ни на кого внимания, делая вид, что что-то рассчитываю, и молил бога, чтобы этот поток любопытных дам поскорее иссяк.

После обеда, улучив момент, когда Ирочка вышла из отдела, я поднял телефонную трубку, и набрал служебный номер Тани.

— Поликлиника, — раздался ее голос.

Мое сердце бешено заколотилось.

— Привет, — сказал я. — Это я. Узнала?

— Узнала, — обрадовалась Таня. — Привет. Как дела?

— Да вот, весь день чувствую себя обезьяной в зоопарке, — ответил я.

— Да ну! — удивилась она. — Это почему же?

— В наш отдел с самого утра заходят все, кому не лень, и лишь с одной единственной целью — посмотреть на меня.

— И что в тебе такого необычного?

— Мой новый имидж.

— Это как?

— Ну, позавчера у меня был имидж драного кота. А сегодня я его сменил, и стал очень даже галантным кавалером.

— Вот бы посмотреть! — воскликнула Таня.

— Без проблем, — сказал я. — Я работаю до пяти.

— И я до пяти.

— Значит, в шесть можно встретиться.

— Давай в центре, у фонтана, — предложила Таня.

— Давай, — согласился я.

Мы попрощались, я положил трубку, и только после этого заметил, что возле двери стоит Ирочка и с озорным выражением на лице смотрит на меня. Увлеченный разговором, я даже не заметил, как она вернулась.

— Что ты на меня так смотришь? — рявкнул я.

— Да так, ничего, — игриво протянула Ирочка, и снова выпорхнула из отдела.

Я вздохнул. Через двадцать минут весь завод будет знать, что у меня с кем-то роман.

Я не ошибся. Когда рабочий день закончился, и все направлялись к проходной, приходившие к нам утром в отдел дамы говорили мне "до свидания" с каким-то особым значением. А Эльвира Степановна из бухгалтерии пожелала мне завтра не проспать. Мне оставалось только отдуваться и терпеть. Ох, и язык у этой Ирочки! Как помело у Бабы Яги, ей богу.

Вокруг фонтана было шумно и многолюдно. И это было не удивительно. Погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Усидеть дома в такую погоду было очень тяжело. Все скамейки парке были забиты, все участки перед фонтаном заполнили небольшие компании, поэтому ходить свободно было практически невозможно, все время приходилось кого-то огибать. Но нам с Таней это не мешало. Мы никого не замечали. В этот вечер для нас больше никого не существовало. Мы гуляли вместе, и были этим счастливы.

Она, конечно, тоже была поражена произошедшей во мне переменой. Она меня даже сначала не узнала. А когда поняла, что я — это я, долго не могла оправиться от удивления.

— Ты сегодня совершенно другой человек, — сказала она. — На твоем фоне теперь я — драная кошка.

Ее мысли наполнились восхищением мной. Я почувствовал, что именно в тот момент она ощутила ко мне нечто большее, чем простую, обычную симпатию. Я вдруг поймал себя на мысли, что у меня полностью исчез комплекс собственной непривлекательности. Я держался легко и уверенно. Не скрою, это воодушевляло.

Мы гуляли по центру города, говорили о том да сем, о живописи, кино, литературе. Но все эти разговоры были всего лишь внешней оболочкой нашей встречи. В глубине души эта встреча порождала чувство необыкновенной теплоты, которую мы дарили друг другу. И этим она была ценнее всего. Мы расстались лишь около полуночи, договорившись, что на следующий день снова встретимся у фонтана. Таня изъявила желание сходить в театр. Я был не против. Я уже очень давно не был в театрах, и горел желанием почувствовать себя культурным человеком, не игнорирующим светскую жизнь.

Как и предрекала Эльвира Степановна, на следующее утро я действительно проспал. Как я ни торопился, а избежать опоздания на работу мне все же не удалось. Но на мое опоздание все посмотрели сквозь пальцы. Никто мне не сделал даже простого замечания. На проходной тетя Оля, едва сдерживая в себе смех, с благосклонной улыбкой выдала мне пропуск. Татьяна Петровна и Ирочка вели себя так, как будто ничего не произошло. И если бы не смешки, раздававшиеся мне в спину, когда я проходил по коридору, можно было бы подумать, что моего нарушения трудового распорядка и в самом деле никто не заметил.

К счастью, работы в тот день было немного. Мое возбужденное состояние совершенно не располагало к труду. Экономические расчеты просто не лезли мне в голову. Я с нетерпением ждал вечера. Я ждал встречи с Таней, беспрерывно поглядывал на часы, досадуя, что стрелки идут так медленно. Когда рабочий день, наконец, подошел к концу, я, буквально сломя голову, помчался в центр города. Таня уже ждала меня в условленном месте у фонтана. В этот вечер она была ослепительно хороша. Белый брючный костюм, розовая блузка делали ее просто неотразимой.

Мы не стали менять принятого накануне решения, и пошли в театр. В театре в тот вечер показывали какую-то забавную комедию. Переполненный зал буквально умирал от хохота. Но мы с Таней плохо воспринимали происходившее на сцене. Мы сидели, держали друг друга за руку, и получали от этого наслаждение.

Спектакль закончился. Мы вышли из театра и медленно пошли по улице. Было темно. На землю постепенно опускался туман. Мы дошли до центрального парка, который являл собой своеобразный островок тишины и покоя среди бурлящего вокруг водоворота машин, и сели на пустую скамейку. Вокруг шумели деревья, верхушки которых сливались с ночным небом. Стоявшие в два ряда уличные фонари сияли нимбами света, который растворялся в густеющем тумане. Мы сидели и молчали, обняв друг друга. Нам не нужно было о чем-то говорить. Мы были вместе, и это было главным. Я посмотрел на Таню. Вот она, рядом со мной, красивая, молодая, задумчивая, словно бабочка, случайно залетевшая в мою убогую, серую жизнь. Таня повернула голову и тоже посмотрела на меня. Ее взгляд был выразительным. Он был наполнен нежностью и ожиданием. Я вдруг почувствовал, что меня бросило в жар. Мое лицо стало горячим. Я явственно ощутил, как запылали мои щеки. Дальше произошло все как-то само собой. Мои губы потянулись к ее губам, наши глаза закрылись, и мы слились в страстном поцелуе. Стало тихо, уличный шум исчез, и все, что находилось вокруг, для нас словно умерло…

— 7 —

Когда я вернулся домой, помимо недовольного моими участившимися поздними возвращениями Маркиза, меня ждала еще и записка в замочной скважине. Я развернул ее и прочитал следующее: "Умоляем, как только может умолять милиция, позвони! Очень нужна твоя помощь. Позвони сразу, как только вернешься, даже если это будет ночью. Я сегодня на сутках. Павел". Внизу стояла подпись и сегодняшнее, вернее, теперь уже вчерашнее, число. Я улыбнулся. Ну и остряк, этот Павел.

Я зашел в квартиру, переоделся, покормил кота, перекусил сам, после чего стал вертеть в руках полученный клочок бумаги. Звонить, или не звонить? С одной стороны, конечно, хорошо, что я приобрел почет у милиции. Но с другой — нужен ли мне этот самый почет? Если я буду постоянно откликаться на их просьбы, они не дадут мне покоя. Я подумал и решил, что звонить не стоит. В самом деле, пусть милиция сама решает свои проблемы. У них своя работа, а у меня своя. Роль эдакой бабки-гадалки, помогающей раскрывать преступления, меня не прельщала. Я не стремился к приключениям. Я хотел спокойной жизни. Тем более, что в последнее время она наконец приобрела смысл, расцвела новыми красками, и я стал получать от нее удовольствие.

Приняв это решение, я облегченно вздохнул и лег спать, предварительно поставив будильник поближе к кровати. Опоздать на работу второй раз подряд будет уже слишком.

Но выспаться мне не дали. В половине шестого утра в мою дверь раздался настойчивый долгий звонок. Так могут звонить только те, кто чувствует себя облеченными властью. Либо теща, подозревающая зятя в неверности дочери, либо милиция. Поскольку тещи у меня пока еще не было, оставалось только второе.

Мысленно проклиная звонившего на чем свет стоит, я натянул трико, и в полусонном состоянии побрел в прихожую. За дверью действительно стоял Павел.

— Привет, — улыбнулся он. — Разрешишь войти?

— Входи, — вздохнул я, посторонился, пропуская Павла, и закрыл дверь.

— Слушай, ты, конечно, извини, что покоя тебе не даю, — сказал Павел. — Но тут, понимаешь, такая история, что без твоей помощи не обойдемся. Помоги нам одного "редиску" расколоть, а?

— Да не умею я "редисок" раскалывать, — попробовал деликатно отвязаться я. — Я инженер, а не сыщик.

— Умеешь, — решительно произнес Павел. — Когда захочешь — умеешь. Я это сразу понял. Ту бабу ты в минуту расколол. Посмотрел на нее, и сразу понял, что она за птица. Я уже встречался с такими людьми, у которых есть похожий дар. Они поглядят на лицо человека, и сразу все о нем понимают. Ты из их категории.

— Мне к восьми на работу, — не сдавался я. — А вечером я занят.

— Если мы поедем прямо сейчас, ты спокойно успеешь на свой завод. А не успеешь, наш начальник позвонит твоему директору, все ему объяснит, и никто тебя не накажет.

Я топтался в нерешительности, и мучительно пытался найти какой-нибудь убедительный повод, чтобы окончательно отказать Павлу в его просьбе. Но его дружелюбный взгляд настолько красноречиво свидетельствовал, что во мне действительно нуждаются, что я пошел на попятную. Что ж, бороться с преступностью нужно сообща. Так, кажется, агитируют нас плакаты на улицах. Я обреченно вздохнул и стал одеваться.

Наскоро перехватив пару бутербродов, и выставив из квартиры Маркиза, который своим шипением и царапаньем настойчиво пытался мне объяснить, что ему не хочется покидать дом в такую рань, я запер квартиру и вышел во двор, где в милицейском УАЗике меня ждал Павел. Поскольку время было раннее, дороги светились пустотой, и мы очень быстро добрались до дежурной части.

Пока мы ехали, Павел обрисовал мне положение дел. Накануне ограбили ювелирный магазин. Налетчиков было трое. Все были в масках, а у одного оказался еще и пистолет. Они застрелили пытавшегося оказать им сопротивление охранника, после чего забрали из кассы всю выручку, а также находившиеся на витрине драгоценности. Одного из грабителей удалось задержать. Как ни старался он убежать от преследовавших его оперативников, его все же поймали. Кассирша сначала его опознала. Но пойманный оказался хорошим артистом. Он настолько убедительно разыграл сцену оскорбленной добродетели собственного сочинения, что кассирша стала сомневаться, его ли она действительно видела. А поскольку в момент задержания при нем не обнаружили ни оружия, ни драгоценностей, ни денег, улики против него были смехотворны, и через двое суток его придется отпускать, если к этому времени он не "расколется".

— Вот поэтому, — резюмировал Павел, — нам нужно во что бы то ни стало заставить его сознаться. Иначе — пиши-пропало, и мы получим очередной "висяк". Мы этого фрукта сейчас снова вызовем на допрос, а ты сиди и слушай. Может чего и заметишь.

Я понимающе кивнул головой.

Когда мы приехали в дежурную часть, Павел отвел меня в кабинет следователя, представлявший из себя маленькую тусклую комнатенку со стоявшими друг напротив друга двумя столами, большим шкафом и несколькими стульями. Хозяином кабинета оказался молодой веснушчатый лейтенант, которого звали Вячеслав. Мы познакомились и обменялись рукопожатиями. Павел отправился в КПЗ за задержанным.

— Садись за второй стол, — предложил мне Вячеслав.

Я занял указанное место, огляделся, сложил руки на столе и пошутил:

— Что ж, почувствую себя немного следователем.

Вячеслав улыбнулся.

— Я сейчас его буду допрашивать, — сказал он. — А ты наблюдай, и, если надо, подключайся. Кофе хочешь?

Я отказался, объяснив, что буквально только что позавтракал.

Вскоре вернулся Павел. Он привел задержанного. Им оказался невысокого роста, худощавый мужичонка, весьма ушлого вида, с сильно вытянутым лицом, косым лбом, и маленькими колючими глазками. Мужичонка тяжело плюхнулся на стул, стоявший возле стола Вячеслава, и проворчал:

— Ни свет, ни заря допрос устроили. Хоть бы выспаться дали.

— В тюрьме выспишься, — прикрикнул на него Павел.

— За что в тюрьме? — воскликнул мужичонка. — Начальник, я свое уже отсидел. Ты мне новых грехов не шей. Определи свой "висяк" кому-нибудь другому. А я чист.

— Так уж и чист? — иронично спросил Вячеслав. — Эх, Завитаев, Завитаев. Ты это кому-нибудь другому говори, только не мне. Я же тебя знаю, как облупленного. Ограбил вчера ювелирный магазин, охранника убил, и не хочешь сознаваться.

— Да не грабил я никакого магазина, — возмутился задержанный. — И охранников никаких не убивал.

— А почему же ты тогда так драпал от оперативников?

— Да откуда я знал, что это оперативники? Я думал, это какие-нибудь бандиты. Потому и убегал.

— А что тебе бандитов бояться? Ты же весь пустой был.

— А вот того и боялся, что пустой. Кто их знает, этих бандитов? Обнаружат, что у меня ничего нет, разозлятся, что зря за мной бежали, и вообще убьют.

— Ладно, хватит заливать, — бросил Вячеслав.

— Начальник, какое заливать? — развел руки в стороны Завитаев. — Где я, а где заливать. Ты меня на понт не бери. Я за решетку добровольно не пойду. Предъяви доказательства, а уж потом дело шей.

— Предъявлю, не беспокойся, — заверил его Вячеслав. — Давай-ка еще раз расскажи, чем вчера вечером занимался.

— Так я же вчера все рассказал.

— А ты еще раз расскажи, а то мы забыли.

Завитаев тяжело вздохнул.

— Начальник, ну чем может заниматься человек, у которого в карманах ни шиша? Гулял я, дышал свежим воздухом.

— Где гулял? Куда заходил? Ты давай все подробно рассказывай.

Задержанный жулик еще раз тяжело вздохнул, и с неохотой стал рассказывать маршрут своих мнимых прогулок. Но я его не слушал. Меня не интересовало, что он говорил. Меня интересовало, что он думал. Я напрягся, стараясь уловить его мысли. И мне это удалось. Завитаев, сам того не подозревая, "раскололся". Сочиняя небылицы про вчерашний вечер, он невольно вспоминал то, что делал в действительности. Картина вырисовывалась весьма отчетливо. Я как будто видел ее своими глазами.

Охранника убил именно он. Выстрелом из пистолета в упор. Забрав деньги и драгоценности, грабители выскочили из магазина, сняли маски, и разбежались в разные стороны. Двум остальным повезло, им удалось скрыться с добычей в карманах. А вот Завитаев попал в поле зрения оперативников. Те крикнули ему, чтобы он остановился. Завитаев не подчинился. Остановиться для него было равносильно самоубийству, ведь в его кармане лежал "ТТ". Выбросить пистолет на глазах у всех было рискованно. Поэтому нашему жулику не оставалось ничего другого, как "задать стрекача". Пробежав немного по улице, он забежал в попавшуюся на пути пятиэтажку, устремился по лестнице вверх, проник на крышу, выбросил пистолет вместе с маской в трубу, и только после этого позволил себя задержать. После доставки в дежурную часть он мастерски разыграл сцену возмущения милицейским произволом, чем окончательно сбил с толку вроде бы опознавшую его кассиршу, и сейчас пребывал в полной уверенности, что через два дня его выпустят на свободу.

"Выйду, заберу свою долю, и плотно залягу на дно", — думал он.

Убедившись, что вся нужная информация мне известна, я расслабился.

— … Вот. Потом я зашел в магазин "Эльдорадо", посмотрел на хорошие товары, помечтал в том плане, что я себе куплю, когда у меня будут деньги, — продолжал разглагольствовать вслух Завитаев.

Я слегка кивнул головой Вячеславу, делая ему знак, что мне есть, что сказать. Вячеслав меня понял.

— Ладно, Завитаев, хватит сказки рассказывать, — бесцеремонно перебил он допрашиваемого. — Илья Сергеевич, у Вас есть вопросы?

Завитаев обернулся, и с интересом, даже с каким-то вызовом, посмотрел на меня. Бедняга еще не знал, какой шок придется пережить ему буквально через минуту.

— У меня только один вопрос, — произнес я. — Неужели задержанный гражданин Завитаев не смог найти более подходящего места, чем труба на крыше дома? Это же слишком просто.

На лице Завитаева не дрогнул ни один мускул. Но губы его заметно побелели.

— А что труба? — поинтересовался он, стараясь сохранить невозмутимость, но в голосе его послышалась предательская хрипотца.

— Как что? Ваш пистолет там нашли, марки "ТТ", на котором сохранились отпечатки Ваших пальцев. Экспертиза уже установила, что именно из этого пистолета и был убит охранник ювелирного магазина. И черную маску, которая была на Вас в момент ограбления, тоже нашли. На ней даже сохранились Ваши сопли.

Лицо Завитаева посерело, он жадно сглотнул слюну, и тревожно, словно новорожденный жеребенок, втянул в себя воздух. Вячеслав смотрел на меня с восхищением. Он повернул голову к стоявшему у двери Павлу. Тот широко раскрыл глаза и кивнул, как бы произнося: вот видишь, я же тебе говорил.

Серое лицо Завитаева стало стремительно краснеть, и очень быстро приобрело багровый оттенок.

— Дайте сигарету, — прохрипел он.

Вячеслав снисходительно протянул жулику "Родопи" и чиркнул зажигалкой. Тот глубоко затянулся, выдохнул, и тихо произнес:

— Чистосердечное признание зачтется?

— Конечно, — ответил Вячеслав.

— Пишите…

Вячеслав принялся записывать новые показания Завитаева, которые теперь уже ничем не расходились с правдой, а мы с Павлом вышли на улицу. Павел восхищенно смотрел на меня.

— Слушай, ты не перестаешь меня поражать! — воскликнул он.

— Просто повезло, — стал отговариваться я. — Насчет трубы на крыше я просто предположил, и попал в самую точку.

— Да нет, дружище, — возразил Павел. — Это не просто повезло. Это называется интуиция. Слушай, а ты, часом, не телепат?

Раскрывать свой секрет мне не хотелось, поэтому я постарался непринужденно рассмеяться.

— Если бы я был телепатом, я бы работал не на заводе.

— Что верно, то верно, — согласился Павел. — Телепаты на заводах не работают. Они в спецслужбах промышляют.

— А, что, телепаты на самом деле существуют? — удивился я, теперь уже вполне искренно. До этого момента я полагал, что я такой один.

Павел подтверждающе кивнул головой.

— Слушай, а и вправду, что ты с такой интуицией на своем заводе делаешь? — спросил он. — Открывай лучше частную сыскную контору. Деньжищи будешь зарабатывать космические. Может, и меня к себе в компаньоны пристроишь.

— Привык я на заводе, — ответил я. — Кстати, мне на работу пора.

— Ах, да, — спохватился Павел и посмотрел на часы. — О, а ты не опоздаешь. Еще без двадцати восемь. Прыгай в УАЗик, я тебя вмиг домчу.

— 8 —

— Илья Сергеевич, Вы приглашаетесь сегодня на совещание к Генеральному директору вместо Татьяны Петровны. Начало в 15 часов.

— Хорошо, — буркнул я в ответ и положил трубку.

Это звонила секретарь из приемной. Заведующая нашего отдела заболела, и поскольку вторым человеком в отделе считался теперь я, заменить ее предстояло именно мне.

На совещании собралась вся элита нашего завода. Начальники цехов и отделов деловито расположились за длинным столом, за которым главенствовал Петр Филиппович. Я, на правах новичка, вел себя очень скромно. Я дождался, пока все усядутся, и только после этого занял свободное место в самом конце стола.

Речь на совещании шла о сугубо производственных вопросах. Почему в том или ином цехе не выполнены те или иные работы в установленный срок. Отчего отдел снабжения задерживает поставку металлопроката. Почему отдел маркетинга так слабо привлекает новые заказы, и так далее, и тому подобное. Петр Филиппович привычно всех распекал. Начальники цехов и отделов кивали друг на друга и переругивались. В кабинете было шумно. Я же сидел, откровенно скучая, с трудом удерживая себя, чтобы не зевнуть, и думал о предстоящей вечером очередной встрече с Таней.

Когда бурное обсуждение повестки дня подошло к концу, Петр Филиппович постучал ладонью по столу, давая понять, что совещание еще не закончилось.

— Сейчас я приглашу сюда одного товарища, — произнес он. — Это менеджер фирмы "Теплоимпэкс". Он приехал к нам из Москвы. Предлагает нам пластинчатые теплообменники. У нас на август запланирован ремонт котельной. Теплообменники там стоят старые, постоянно текут, и их уже давно пора менять. То, что он предлагает, кажется мне штукой неплохой. И в смысле надежности, и в смысле стоимости. Цены у него очень даже приемлемые. Андрей Васильевич, наш главный энергетик, обеими руками "за". Но я хочу, чтобы мы приняли решение сообща. Давайте вместе во всем разберемся и решим, стоит нам связываться с этим оборудованием, или не стоит. Как говорится, одна голова хорошо…

— А две — уже некрасиво, — пошутил главный энергетик под смех собравшихся.

Петр Филиппович наклонился к селектору.

— Пригласите сюда "Теплоимпэкс".

В кабинет зашел элегантный молодой человек с маленькими хитрыми глазками, одетый в строгий темно-синий костюм, белую рубашку и ярко красный галстук.

— Знакомьтесь, Роман, — представил его Петр Филиппович.

Роман поздоровался и сел напротив меня.

— Ну, расскажите, чем так замечательны ваши пластинчатые теплообменники, — сказал Петр Филиппович.

Роман принялся методично расхваливать свой товар. Я не очень хорошо представлял себе, что такое теплообменник. Знал только, что это такая штука, которую ставят в котельной то ли для нагрева, то ли для охлаждения воды. То-есть, понятие об этом оборудовании имел самое что ни на есть поверхностное, и, естественно, не будучи специалистом, встревать в обсуждение не собирался. Но встрять мне все же пришлось.

Когда работаешь на заводе пятнадцать лет, поневоле начинаешь воспринимать его вторым домом. И когда видишь, что твоему второму дому кто-то хочет причинить вред, очень трудно отнестись к этому равнодушно. Пока Роман оперировал цифрами, ловко доказывая экономичность и эффективность своих теплообменников, я мысленно был уже на вечернем свидании с Таней. Но вдруг до меня донеслись его мысли, которые меня насторожили.

"Ну, давайте же, созревайте, пугалы огородные, — думал он. — Соглашайтесь, клюйте на дешевизну. Мы вас на такой крючок посадим — потом не отвертитесь".

Я отогнал от себя мечты о свидании, и полностью сосредоточился на мыслях Романа.

Когда я понял его коварный замысел, во мне пробудилось негодование. Ну подожди, дружок, я тебя сейчас выведу на чистую воду.

Роман закончил свой рассказ, и за столом пронесся гул одобрения. Я надеялся, что хотя бы главный энергетик, в чье ведение входила котельная, сможет разобраться в хитрости этого Романа, и поставит ему заслон. Но главный энергетик либо ничего не понял, либо, что было весьма вероятным, рассчитывал на "откат". Вместо того, чтобы задать Роману несколько кажущихся мне очевидными вопросов, Андрей Васильевич излучал бурный восторг, и чуть ли не с пеной у рта доказывал Петру Филипповичу и всем остальным, что теплообменники фирмы "Теплоимпэкс" следует обязательно брать.

В мыслях Романа бушевал восторг. Он уже представлял себе ту сумму, которую ежегодно будет вытаскивать у нашего завода их контора. Сумма была нехилой, и я счел себя обязанным воспрепятствовать столь разорительному для нас контракту. Поэтому, когда Петр Филиппович спросил, есть ли у кого-нибудь еще вопросы, полагая, что вопросов больше не последует, и что он сможет закрыть совещание, я поднял руку.

— Разрешите?

Взгляды собравшихся устремились на меня.

"Покрасоваться захотел. Выслуживается", — донеслись до меня мысли со всех сторон.

Петр Филиппович удивленно посмотрел в мою сторону. "Ну, какие могут быть вопросы у этого плановика?", — отчетливо читалось в его взгляде. Но вслух он снисходительно произнес.

— Пожалуйста.

Я набрал в грудь побольше воздуха и посмотрел на Романа.

— Вопрос у меня такой, — сказал я. — Сам теплообменный аппарат стоит у Вас недорого, сто пятьдесят тысяч, как Вы сказали. Так?

— Так, — подтвердил Роман.

— Гарантию на него Вы даете пять лет. Так?

— Так.

— Для того, чтобы эта гарантия действовала, мы каждый год должны будем проходить у вас сервисное обслуживание. Так?

— Так.

— А сколько будет стоить это обслуживание?

В глазах Романа промелькнула тревога.

— Ну, Вы поймите, — замялся он, — во время техобслуживания ваши теплообменники тщательно прочистят, осмотрят, продиагностируют. И они у вас проработают сто лет.

— Я понимаю, — сказал я. — И все-таки, сколько будет стоить сервисное обслуживание?

Роман посмотрел на главного энергетика, словно прося у него защиты. Но главный энергетик молчал. Петр Филиппович нахмурил брови. Остальные собравшиеся смотрели на Романа и ждали ответа. Он понял, что ему не отвертеться, и со вздохом назвал сумму. За столом прокатился гул недоумения.

— То-есть, получается, что за техобслуживание мы должны будем отдавать вам почти половину стоимости теплообменника, и так пять лет подряд? — переспросил я.

— Ну, Вы поймите, — попробовал снова выкрутиться Роман.

— Я понимаю, — перебил его я. — Еще один вопрос. Допустим, нам понадобится поменять либо пластину, либо резиновую прокладку. Вы продаете эти запчасти по одной штуке, или только в комплекте?

— Только в комплекте, — выдавил Роман.

— И какая минимальная партия?

— Пятьдесят штук.

— И сколько они стоят?

Роман обреченно назвал цены. Цены оказались астрономическими. За столом опять прокатился гул недоумения. Главный энергетик покраснел и с ненавистью покосился на меня.

— Понятно, — резюмировал я. — Не знаю, как остальные, но я никакой экономической выгоды в приобретении теплообменников фирмы "Теплоимпэкс" не вижу. Нас, извините за жаргон, элементарно сажают на "бабки".

— А ведь и правда! — картинно хлопнул себя по лбу главный энергетик, поняв, что ему нужно спасать свою шкуру. — Как я об этом сам не подумал!

— Очень плохо, что ты об этом не подумал, — раздраженно произнес Петр Филиппович.

Главный энергетик сник. Сникшим выглядел и Роман. Его мысли были полны оскорбительных эпитетов в мой адрес.

— Так, хорошо, — хлопнул рукой по столу Петр Филиппович, и обратился к Роману. — Мы внимательно изучим ваше предложение. В случае положительного решения мы с вами свяжемся.

Роман понял, что его песенка спета, поднялся, буркнул "до свидания", и с расстроенным видом покинул директорский кабинет.

После его ухода воцарилась тишина. Главный энергетик сидел, ни жив, ни мертв. Остальные смотрели то на Петра Филипповича, то на меня.

— Я хочу знать одно, — сердито спросил Генеральный Директор. — Почему такая голова столько лет сидела на рядовой должности в планово-экономическом отделе?

За столом прокатился послушный гул недоумения, и со всех сторон раздались возгласы.

— Странно!

— Не справедливо!

— С ума сойти!

— Илья Сергеевич, — обратился ко мне Петр Филиппович, — выражаю Вам благодарность за Вашу дальновидность и проницательность. Некоторым нашим сотрудникам такого умения явно не хватает. Мы оценим Ваши способности. Все свободны. А Вас, Андрей Васильевич, я попрошу остаться.

Все, кроме главного энергетика, встали и направились к выходу. Начальники подразделений, заместители директора, которые перед совещанием видели во мне только пустое место, теперь подходили ко мне, жали мне руку, хлопали по плечу, говорили слова одобрения, и всячески демонстрировали свое уважение. Их номенклатурное чутье, выработанное годами, подсказывало, что у Генерального Директора появился новый фаворит, и этого фаворита вскоре ожидает повышение. Я отвечал им дежурными фразами, посматривал на часы, и торопился уйти. Рабочий день подошел к концу, и меня ожидала новая встреча с Таней…

Вечером небо стало хмуриться. Ночью погода испортилась совсем. Капли дождя барабанили по окну и стекали вниз, деформируя свет, проникавший в мою квартиру от стоявшего напротив уличного фонаря.

Сколько лет уже прошло после этой ночи, а я все никак не могу ее забыть. Для меня и для Тани это была особенная ночь. Эта ночь окончательно соединила нас друг с другом. Вспоминая ее, моя душа наполняется необычайной теплотой, и одновременно пронзается чувством боли. Боли от осознания того, что все это уже больше никогда не повторится.

— Дождь, — задумчиво произнес я.

— Дождь, — прошептала Таня.

Она лежала возле меня, положив голову мне на грудь. Я провел ладонью по ее волосам, ощутив их восхитительную мягкость. Таня еще крепче прижалась ко мне. Я лежал и задумчиво смотрел на нее. В последние дни я стал чувствовать, что мне хочется быть с ней неразлучно. Мне надоели эти непродолжительные встречи по нескольку часов. Меня стали утомлять кафе, парки, театры, где они происходили. Я хотел от наших отношений гораздо большего.

— Ты сейчас будешь смеяться надо мной, — сказал я.

— Почему? — спросила Таня.

— Потому, что я скажу тебе одну глупость. Я люблю тебя. Я от тебя просто без ума. Это правда. С тех пор, как мы с тобой познакомились, я буквально потерял сон, потому что думаю о тебе, не переставая, и днем, и ночью. — признался я, и замер в ожидании ее ответа.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, приподняла голову, и взволнованно посмотрела на меня. Ее взгляд светился нежностью. Она провела рукой по моему лицу.

— Я так долго жила одна, — сказала Таня.

— Я тоже, — ответил я.

— Я так долго мечтала, чтобы возле меня появился сильный человек. И вот появился ты. Ты не поверишь, я даже благодарна тем ребятам, которые отобрали у меня сумочку. Если бы не они, я бы с тобой не познакомилась. Нас словно свела судьба. Когда мы стали с тобой встречаться, я почувствовала, что моя жизнь обрела смысл. До этого у меня была только работа, да телевизор по вечерам.

— Как это все подходит и ко мне, — прошептал я. — Значит, ты согласна?

— А почему же нет? — нежно произнесла она. — Ведь и я хочу того же.

— Это правда? — не помня себя от счастья, спросил я.

— Ну, конечно, — ответила Таня.

Я крепко обнял ее.

— Мне будет очень плохо, если ты меня бросишь, — произнесла она.

— Я никогда тебя не брошу, — прошептал я.

— Правда?

— Правда.

Таня обняла меня и поцеловала. Я ощутил на своем лице ее слезы. Таня встала с кровати, подошла к окну и одернула шторы. На фоне окна проявился ее возбуждающий силуэт. Я тоже поднялся, подошел к ней, обнял ее сзади и притянул к себе. Меня словно захлестнула теплая и нежная морская волна. Я почувствовал счастье. Мы стояли, смотрели в окно и молчали. В стекло продолжал барабанить дождь. Это был единственный звук, нарушавший тишину. Кот Маркиз лежал в кресле, и с любопытством смотрел на нас.

Я уже давно хотел пригласить Таню к себе в гости, но все никак не решался этого сделать. Я стеснялся убогой обстановки своей тесной, однокомнатной каморки. Старая трехрожковая люстра, на которой скопилось уже несколько слоев пыли, выцветшие и грязные обои, неряшливо наклеенные мною на стены более десяти лет назад, старые кресла с протертой обивкой, старая кровать, невзрачные шторы на окнах, — все это словно выпячивало мою бедность. Что же изменилось сегодня? Сегодня я убедился, что Таня сама хотела, чтобы я пригласил ее к себе. Я прочел это в ее мыслях. А тут еще и убедительный повод подвернулся — непогода. Таню абсолютно не интересовала обстановка моей квартиры. Ей был нужен я. Это-то все и решило.

Эта ночь была восхитительна. Столь восхитительной ночи в моей жизни больше никогда не было. Мне страстно хотелось, чтобы она не заканчивалась и продолжалась бесконечно. У меня было такое ощущение, будто я нахожусь в каком-то другом мире, в каком-то другом измерении. Будто меня куда-то несет некая неведомая сила, и я, не сопротивляясь, полностью подчиняюсь ей.

За окном стало рассветать. Я твердо решил сегодня же взяться за ремонт. В моем доме появляется хозяйка.

— 9 —

Петр Филиппович сдержал свое слово насчет "оценки способностей". Он действительно оценил мои способности, и оценил так, что у всех, в том числе и у меня, округлились глаза.

Через несколько дней после того памятного совещания, на котором я разоблачил "Теплоимпэкс", в наш отдел зашла секретарша, и протянула мне бумагу.

— Поздравляю Вас, Илья Сергеевич, — ласково пропела она.

Я взял листок. Это был приказ о моем переводе на новую должность. От уровня должности у меня непроизвольно открылся рот: заместитель директора по развитию.

На следующее утро в моем новом кабинете прошел самый настоящий крестный ход. Я был непривычен ко всей этой номенклатурной суете, и поэтому она меня тяготила. Начальники всех подразделений завода посчитали своим долгом нанести мне визит. Я посмотрел в два десятка угодливых глаз, пожал два десятка угодливых рук, выслушал два десятка дежурных пожеланий успеха. Но при всем при этом я также прочел два десятка мыслей, не имевших ничего общего с той угодливостью, которую внешне демонстрировали их обладатели. Особенно злобствовали Валерий Семенович, — он опасался, что я расскажу Генеральному директору об его неудавшейся афере с валом для станкозавода, — а также Татьяна Петровна, которую, конечно, понять было можно. Когда твой подчиненный, которого ты ни во грош не ставишь, в мгновение ока вдруг становится твоим начальником, это всегда неприятно. Как мне было противно лицезреть все это лицемерие! Но я старательно не подавал виду.

После обеда меня вызвал к себе Петр Филиппович.

— Ну, как, обустроился на новом месте? — спросил он, крепко пожимая мне руку.

— Обустраиваюсь, — ответил я.

— Давай, давай. Я назначил тебя на эту должность, потому что тебе доверяю, — сказал Петр Филиппович, глядя мне прямо в глаза. — У меня есть какое-то чутье, что ты ее потянешь. Назначая тебя своим заместителем, я иду вразрез со всеми номенклатурными законами. С рядовых должностей в замы директора в одночасье не поднимаются. Но я решил рискнуть. Ты в нашей управленческой системе еще не был. Следовательно, ты ею не испорчен. Ты сравнительно молод, энергичен, проницателен. У тебя свежий взгляд. Поэтому, как мне кажется, ты скорее решишь ту задачу, которую я перед тобой поставлю, чем кто-то другой. А задача у тебя будет одна. То, что на нашем заводе дела идут неважно, ты, конечно, видишь. С этим надо кончать. Завод должен расти. Тебе предстоит найти, во-первых, точки роста, а во-вторых, его способы. Все необходимое оборудование у нас есть. Даже в самые тяжелые времена ни одного станка не продали. Но оно большей частью простаивает. Нужны заказы. Полномочия тебе даю самые широкие. Работай. Но работай так, чтобы я не утратил к тебе доверие, и не пожалел, что с тобой связался.

Пока Генеральный директор меня напутствовал, я проник в его мысли, и с удовлетворением отметил, что они не расходились с его словами.

— В первую очередь я попрошу тебя разобраться с отделом маркетинга, — продолжал говорить Петр Филиппович. — Придумай какой-нибудь повод, посиди у них в отделе, а сам понаблюдай, как они работают. У меня такое подозрение, что они вообще ничего не делают. Только чай да кофе весь день гоняют. А может, что и покрепче, тайком. За последний месяц — всего два новых заказа. А ведь отдел маркетинга — это тот самый локомотив, который должен тянуть завод вперед. То же самое относится и к конструкторскому отделу. Ни идей, ни предложений.

Пометив в своем блокноте задания, которые дал мне Петр Филиппович, я вышел из кабинета.

Откровенно говоря, в тот момент я чувствовал себя неуверенно. Ведь у меня не было никакого опыта работы на руководящих должностях. За пятнадцать лет, которые я просидел в планово-экономическом отделе, я привык только исполнять. Я не рвался командовать. И меня вполне устраивало то положение, которое я в тот момент занимал. Столь прохладное отношение к собственной карьере объяснялось просто. В то время я жил отнюдь не работой. Мои мысли были наполнены совсем другим. Я каждый вечер занимался ремонтом квартиры, приводя в ужас своего кота Маркиза, который никак не мог понять, отчего его хозяин вдруг устроил в доме такой бардак, которого он отродясь не видывал. И через два месяца мы с Таней должны были расписаться. Заявление в ЗАГС было уже подано. Я жил именно этим. Так что я даже не знал, радоваться мне повышению по службе, или огорчаться.

Начальник отдела маркетинга Сан Саныч, невысокий, толстый, круглолицый мужчина в роговых очках, встретил меня со слащавой улыбкой на лице.

— Илья Сергеевич, рады Вас видеть! С проверкой к нам пришли?

— Да какая там проверка, — отмахнулся я. — Тут бы разобраться, что к чему. Въехать, одним словом. За помощью я к вам пришел, а не с проверкой.

— Помочь всегда рады, — заверил меня Сан Саныч.

— Мне нужны данные о тех предприятиях, куда, и в каком объеме мы поставляем свою продукцию. В бухгалтерии не протолкнешься. А у вас посвободнее. Вот поэтому и решил зайти к вам.

— Да ради бога, — расплылся в слащавой улыбке Сан Саныч. — Может, чайку?

— Нет, спасибо, — ответил я. — Чаю я уже напился. Вы дайте мне информацию и отведите какой-нибудь дальний уголок, чтобы я никому не мешал.

— Посидите в моем кабинете, — предложил Сан Саныч.

Я не возражал. Его кабинет примыкал к отделу, и тот прекрасно просматривался через открытую дверь, что, собственно, было мне и нужно.

Я сел за стол Сан Саныча. Тот принес какую-то папку. Я ее открыл и сделал вид, что полностью поглощен изучением ее содержимого. На самом же деле я внимательно, краешком глаза, наблюдал за происходящим в отделе. Подозрения Петра Филипповича подтверждались. В отделе работой и не пахло. Что должны делать сотрудники отдела маркетинга? Искать новых заказчиков. В общем, не слезать с телефонов. Здесь же занимались всем, чем угодно, кроме своих непосредственных служебных обязанностей. Разговаривали друг с другом, пили чай, разгадывали кроссворды, играли в компьютерные игры, и отвечали на редкие телефонные звонки. Не отдел маркетинга, а самый что ни на есть настоящий кегельбан. Начальник отдела Сан Саныч не только не препятствовал столь пассивному стилю работы, а напротив, даже его поощрял.

Просидев в отделе маркетинга час, и убедившись, что работать здесь никто и не думает, я закрыл папку, вернул ее Сан Санычу, поблагодарил его за помощь и отправился к конструкторам.

Там была такая же ситуация, что и в отделе маркетинга. Даже еще хуже. Если в последнем шла хоть какая-то жизнь, и его сотрудники занимались хотя бы личными делами, то конструкторский отдел являл собой, самое что ни на есть, сонное царство. Одна бабушка, начальник отдела Людмила Павловна, и двое дедушек, инженеры-конструкторы, мирно посапывали, положив головы на чертежные доски. Когда я открыл дверь, они повернулись и посмотрели на меня сонными глазами.

— Илья Сергеевич? — удивленно произнесла Людмила Павловна. — Вы бы могли меня и к себе вызвать. Вам что-то нужно?

— Да, — сказал я, хотя в действительности мне уже было ничего не нужно, ибо я уже получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. — Я зашел узнать, как идут дела по разработке новых изделий, производство которых мы могли бы освоить.

— Работаем, — без зазрения совести соврала Людмила Павловна. — Скоро представим свои предложения.

Я молча кивнул головой и закрыл дверь. Что ж, кажется я знаю, с чего мне следует начать. Отделы, в которые я заходил, явно нуждались в притоке свежей крови.

Петр Филиппович выслушал мой отчет очень внимательно, и со всей серьезностью.

— Значит, говоришь, спят? — задумчиво произнес он. — А зачем они тогда здесь нужны? Гони их к чертям собачьим, и набирай тех, кто хочет работать, поэнергичнее и помоложе.

— Петр Филиппович, это не так-то просто, — усмехнулся я. — Зарплата у нас небольшая. Молодые на такую зарплату вряд ли пойдут.

— Зарплата потому и небольшая, что на заводе спячка, — отрезал Петр Филиппович. — Если бы мы лучше работали, если бы заказы сыпались один за другим, у нас бы обороты были совсем другими, и зарплаты, соответственно, тоже. А как привлечь к нам молодежь — думай сам. На то ты и мой зам по развитию.

Вернувшись в свой кабинет, я взял чистый листок бумаги, и стал обдумывать план действий. Когда план был написан, я перечитал его еще раз и вздохнул. Я представлял, сколько проклятий упадет на мою голову в ближайшие дни! Шаги, обозначенные в плане, были достаточно решительными. Но что делать? Другого выхода я не видел. Передо мной поставили задачу, и я был обязан ее выполнять.

Ушаты грязи стали литься на меня сразу же, как только началась затеянная мною "перестройка". Сначала мне закатила истерику Людмила Павловна. Я вызвал ее к себе и вручил для ознакомления приказ о реорганизации конструкторского отдела, которая предполагала полную замену всего кадрового состава. Людмила Павловна была вне себя.

— Я здесь уже тридцать лет работаю! — кричала она. — А Вы на этой должности всего несколько дней, и уже целую революцию устраиваете!

Разъяренная до нельзя, она выскочила от меня, со всего размаха хлопнув дверью, и тут же побежала к Петру Филипповичу. Но Петр Филиппович слушать ее не стал. Людмила Павловна вышла от него очень быстро и с весьма бледным видом.

Сан Саныч, которому я вручил аналогичный приказ о реорганизации отдела маркетинга, вел себя спокойнее. Он молча кивнул головой, вышел, но тут же, как и Людмила Павловна, бросился к Петру Филипповичу. Генеральный директор был непреклонен: все решения зама по развитию с ним согласованы.

Следующее, что я сделал, это договорился по телефону с ректором политехнического института о встрече со студентами-выпускниками. На дворе был июнь, они получали дипломы, и перед ними вставала проблема трудоустройства. Именно оттуда я и надеялся привлечь на наш завод молодых, энергичных, грамотных ребят.

Едва я положил трубку, как в кабинет заглянула пожилая женщина.

— Можно, Илья Сергеевич?

Ее лицо показалось мне знакомым. Покопавшись в памяти, я вспомнил, что видел ее в отделе маркетинга.

— Заходите, — сказал я.

Женщина прошла к моему столу и села рядом.

— Меня зовут Мария Петровна, — представилась она.

— Очень приятно, — ответил я. — Слушаю Вас.

— Я пришла довести до Вашего сведения, — продолжала Мария Петровна уже несколько приглушенным голосом, — что когда наш начальник Сан Саныч вернулся от Вас, он позволил себе в Ваш адрес очень оскорбительные эпитеты. Остальные сотрудники нашего отдела его поддержали. Я с ними не согласна и не желаю иметь с ними ничего общего. Я считаю Вас очень перспективным руководителем. Верю, что все Ваши решения тщательно продуманы, и что они принесут нашему заводу только пользу. Мне очень хотелось бы с Вами сотрудничать. Я обязуюсь доводить до Вашего сведения всю информацию о настроениях в нашем отделе.

Я почувствовал, как мои глаза лезут на лоб. Ничего себе визитик! Оригинальная дамочка! Вторая Клавдия Трофимовна, не иначе. В доносчицы пришла наниматься. Уловила, что дни Сан Саныча сочтены, и решила воспользоваться моментом. Так сказать, подсуетиться. Авось, и место нового начальника отдела удастся добыть. Ну и особа!

— Меня в первую очередь интересуют результаты работы вашего отдела, а не информация о настроениях, — ответил я. — Вот Вы, например, сколько привлекли новых заказчиков за эти полгода?

Мария Петровна замялась, и это красноречиво свидетельствовало, что ни одного.

— Ну, я уже не помню, — пролепетала она.

— Так вспомните, и сделайте сами вывод об эффективности Вашей работы, — отрезал я, давая понять, что наш разговор закончен. Мария Петровна поднялась и вышла с весьма растерянным видом. Видимо, она в первый раз встретила руководителя, который не ценит доносы.

Постаравшись унять в себе раздражение, которое вызвал у меня ее визит, я взял чистый лист бумаги, и стал продумывать речь, с которой намеревался выступить завтра перед студентами. Но не успел я написать и двух строк, как дверь моего кабинета снова открылась. Передо мной предстала еще одна дама, и тоже из отдела маркетинга.

— Можно, Илья Сергеевич? — буквально пропела она, мило улыбаясь.

— Слушаю Вас, — хмуро произнес я, подозревая, что ее приход имеет ту же цель, что и приход Марии Петровны.

— Меня зовут Ольга Николаевна, — снова пропела дама, и, не дожидаясь моего приглашения, прошла к моему столу и села рядом.

— Илья Сергеевич, — произнесла она приглушенным голосом, — Я пришла к Вам потому, что в нашем отделе царят реакционные настроения. Я не могу с ними мириться, я их не поддерживаю, поэтому и решила обратиться к Вам.

Я положил ручку и откинулся в кресле.

— Наш начальник Сан Саныч обрушился сегодня на Вас трехэтажным матом, — продолжала свои откровения новая посетительница. — И, что самое возмутительное, все остальные наши сотрудники его поддержали. Я была единственная, кто промолчал…

— Достаточно, — перебил ее я, понимая, что последует дальше. — Меня, в первую очередь, интересуют результаты работы вашего отдела, а не кто у вас что сказал. Возьмем, например, Вас. Сколько новых заказчиков Вы привлекли за это полугодие?

Растерянное выражение лица Ольги Николаевны красноречиво высветило цифру ноль.

— Трудно сейчас найти заказчиков, Илья Сергеевич, — стала оправдываться она. — Заводы стоят, экономика в кризисе.

— Да хватит Вам! — резко сказал я. — Просто работать надо, а не чай гонять, да на сотрудников доносить. Всего хорошего. Я Вас не задерживаю.

Изумленная моими словами, Ольга Николаевна вскочила с перепуганным видом, и буквально вылетела из кабинета. Я попытался снова взяться за речь перед студентами, но меня опять оторвали.

Следующим моим гостем оказался один из тех самых двух старичков, которых я видел накануне в конструкторском отделе. Я сначала хотел его с ходу спровадить, думая, что он тоже явился по "доносному" вопросу. Но, заметив в его руках свернутые чертежные листы, передумал.

— Входите, — сказал я. — Садитесь. Слушаю Вас.

Старичок робко сел.

— Кондратий Степанович, — представился он.

Я кивнул головой.

— Работаю на заводе уже двадцать пять лет. Вы вчера спрашивали, есть ли у нас разработки новых изделий. Совсем новых разработок пока нет. Но я бы хотел поделиться с Вами своими соображениями, которые в свое время были отклонены.

Кондратий Степанович развернул чертежи и положил их передо мной.

— Я не считаю их бесперспективными, поэтому и пришел к Вам.

Предложения Кондратия Степановича оказались интересными. Чтобы не вдаваться в технические подробности, скажу только, что это были достаточно простые изделия, которые периодически требовались на любом машиностроительном предприятии, но которые крупные заводы изготавливать давно перестали по причине их невысокой прибыльности. Их теперь завозили из-за границы и продавали по космическим ценам. Таким образом, имелась свободная ниша, которую наше предприятие могло бы занять.

Я поблагодарил Кондратия Степановича за чертежи, и пообещал ему показать их Генеральному директору. Кондратий Степанович ушел. Его визит оставил у меня приятное впечатление. Если бы все приходили с конкретными предложениями, а не с доносами, глядишь, и завод быстро пошел бы в гору. Чтобы предотвратить дальнейшую инициативу "общественных контролеров", я решил повесить объявление. Взял чистый лист бумаги, и написал на нем черным маркером "С доносами не входить", после чего прикрепил листок кнопками на двери кабинета. Больше "доброжелатели" меня не беспокоили, и я наконец смог продумать свое завтрашнее выступление в политехническом институте.

— 10 —

— Ты уже здесь? — крикнул я, отперев дверь квартиры.

— Да, — отозвалась Таня из глубины комнаты, и выглянула в прихожую. Она была вся покрыта мелом. Ее чумазый вид свидетельствовал о том, что она смывала побелку с потолка.

Мы обняли друг друга и поцеловались.

— Ужин на плите, — сказала она. — Пять минут назад разогрела.

Я стал разуваться. Таня уже неделю как переселилась ко мне, и все свое свободное время, остававшееся после работы, мы с ней теперь отдавали ремонту моей квартиры. "Гнездо", в котором нам предстояло вести семейную жизнь, должно было приобрести шикарный вид. Нам обоим этого хотелось.

Из комнаты неспешным, прогулочным шагом вышел Маркиз. Он потерся о мою ногу и мяукнул, что, по всей видимости, означало "добрый вечер". Маркиз последнее время жил в беспокойстве. Изменения в привычном укладе жизни сыпались на него один за другим. Ему явно не нравилось, что квартира, в которой он прожил всю свою жизнь, вдруг подверглась стихийному бедствию. Увы, я не знал кошачьего языка, и поэтому не мог объяснить ему, что все это — временное явление, и что весь этот бардак придется немного потерпеть ради будущего уюта. Что касается Тани, то Маркиз поначалу принял ее в штыки. Он немилосердно на нее шипел, видимо воспринимая ее как конкурентку за съестные ресурсы, и за внимание хозяина. Но Таня любила животных, и довольно быстро нашла с моим котом общий язык. Каждый ее приход домой приносил Маркизу то кусок ливерки, то порцию "Ките-кэта", то еще что-нибудь вкусненькое. И Маркиз своим прагматичным кошачьим умом быстро уловил, что присутствие Тани в доме для него очень даже выгодно. Он больше на нее не фыркал, не уворачивался от ее руки, и милостиво позволял себя гладить.

Я переоделся в домашнюю одежду, прошел на кухню и стал ужинать.

— Ой, Илюша, совсем забыла, — крикнула мне Таня. — Тебе звонил какой-то Павел. Очень просил ему перезвонить. Телефон я записала. Посмотри на холодильнике белый листок бумаги.

Я вздохнул. Опять этот Павел. И не иначе снова с каким-нибудь жуликом, которого милиция своими силами не может вывести на чистую воду. Нашел себе консультанта. Сейчас, когда я строил свою семейную жизнь, мне меньше всего хотелось отвлекаться на борьбу с преступностью.

Я доел ужин, помыл посуду, и набрал номер Павла.

— Привет, старик! — раздался в трубке его голос. — Слушай, нам опять нужна твоя помощь.

— Что случилось? — недовольно спросил я.

— Да, понимаешь, взяли одного типа, фанатика, из этих самых "воинов джихада". Мы точно знаем, что он где-то заложил мину. Но никак не можем его расколоть. Уже и мы с ним работали, и ГБэшники, а он все молчит, как будто немой. Старик, ты пойми, ни дай бог ночью в городе где-то шарахнет. Ты представляешь, сколько людей может погибнуть? Кто его знает, может он мину именно в твоем доме заложил. Подсобишь?

Я озабоченно нахмурился. Ситуация действительно вырисовывалась серьезная. Не помочь в таком деле было нельзя.

— Ладно, заезжай, — сказал я.

— Сейчас буду, — обрадовался Павел. — Я мигом.

Я положил трубку и прошел в комнату.

— Что-нибудь случилось? — спросила Таня, с беспокойством глядя на меня.

Я махнул рукой.

— Да так, ребятам нужно немного помочь. Ты не обидишься, если я отъеду на часок-другой?

— Пожалуйста, — пожала плечами Таня. — Надо, так надо.

Я был ей благодарен за то, что она не стала задавать других вопросов. Вопросов, на которые мне пока не хотелось ей отвечать.

В милиции меня встретили, как родного. Сам начальник отделения, высокий, грузный подполковник, с большими пышными усами, как у Тараса Бульбы, почтительно пожал мне руку, и самолично проводил в камеру, где происходил допрос.

Орешек, который мне предстояло в этот раз расколоть, оказался угрюмым субъектом с восточными чертами лица и с безумным блеском в глазах. Это был чеченец. Как сообщил мне Павел, они уже несколько часов всеми возможными способами пытались заставить его заговорить, но безуспешно. "Воин джихада" стойко вынес все примененные к нему приемы оперативно-следственной работы, но не проронил ни слова. Видимо, он чувствовал себя героем, и был готов умереть.

Оперативники были вне себя от злости. Фанатик был бледен, как мел, но сохранял на лице ледяное спокойствие. После того, как мы с Павлом зашли в камеру, оперативники с багровыми от ярости лицами вышли в коридор, а возле допрашиваемого остался только интеллигентного вида старичок в очках, больше похожий на профессора, чем на сотрудника карающих органов.

— В "психушке" работает, — шепнул мне Павел, показывая на него глазами.

— Меня зовут Иван Максимович, — негромко обратился к задержанному старичок. — Я врач. Вы можете назвать свое имя?

Задержанный не ответил, продолжая сидеть, крепко сжав кулаки. Я напрягся, пытаясь настроиться на его мысли.

— Ну, не хотите себя называть — не надо, — миролюбиво сказал психиатр после некоторой паузы. — У Вас есть семья? Жена, дети?

"Погибла вся моя семья", — отчетливо донеслось до меня. Но на лице фанатика не дрогнул ни один мускул.

— А вот у меня есть, — продолжал психиатр. — У меня есть жена, с которой мы живем вместе уже тридцать лет. У меня есть два взрослых сына, которые пошли по моим стопам, и тоже стали врачами. Я считаю себя счастливым человеком. У меня есть те, кто мне близок, и кому близок я. У меня есть те, о ком я забочусь, и кто заботится обо мне.

В мыслях задержанного всплыли образы. Я увидел какую-то женщину, а также мальчика и девочку. Очевидно, это были его жена и дети.

— Почему Вы так озлоблены на мир? — продолжал говорить Иван Максимович, внимательно глядя задержанному в глаза. — Что этот мир сделал Вам плохого? Почему Вы хотите убивать? Что заставляет Вас идти на убийство ни в чем не повинных перед Вами людей? Почему Вы не хотите мне это рассказать? Я хочу Вам помочь. Не нужно видеть в людях только зло. Ведь мы люди, а не звери. А люди должны друг другу помогать. Это только в волчьей стае господствуют волчьи законы. А мы не в волчьей стае. Мы в человеческом обществе. Поверьте мне, я обязательно Вам помогу.

В мыслях задержанного снова стали всплывать образы, и я увидел ужасную картину. Горящий в огне дом. Люди в военной форме. Лежащие на земле в лужах крови женщина и дети. Очевидно, эти воспоминания были очень тяжелы для задержанного. Его глаза немного покраснели. Но, тем не менее, он продолжал сохранять на своем лице маску непроницаемости.

— Я понимаю, что у Вас, может быть, есть какие-то веские причины, которые не дают Вам возможность жить обычной мирной жизнью, — продолжал говорить Иван Максимович. — Я хочу помочь Вам устранить эти причины. Что Вам мешает? Вы не можете найти постоянную работу? Вас кто-то серьезно обидел? Давайте разберемся. Кстати, Вы верующий?

Фанатик молчал.

— Если Вы верующий, Вы должны понимать, что убивая людей, Вы совершаете страшный грех. Любая религия, будь то христианство, или ислам, или мусульманство, во главу угла ставит человеколюбие. Никакая религия не одобряет убийств. Голубчик, Вы только представьте себе картину, которая возникнет, если мина, которую Вы где-то заложили, взорвется?…

Иван Максимович продолжал увещевать задержанного, но я его уже не слушал. Я всецело сконцентрировался на мыслях "Голубчика". В них, словно из тумана, стали материализовываться различные объекты. Сначала я увидел большой двенадцатиэтажный жилой дом из белого кирпича, с серой металлической дверью. На стене дома отчетливо просматривался номер "13", нарисованный от руки белой краской. После этого в памяти "Голубчика" появился темный подвал. Видимо, это был подвал того самого дома. В углу подвала, возле трубы, просматривался старый потрепанный коричневый чемодан. Раннее утро. Часы. Стрелки показывают четыре. Громкий взрыв. Задержанный так натурально представил в своем воображении этот взрыв, что у меня зазвенело в ушах. Нижние этажи дома охвачены огнем. Из окон валит дым. Душераздирающие крики мечущихся в панике людей. Дом рушится. После этого в мыслях "Голубчика" снова возникли образы его жены и детей. Они улыбались и говорили: "Спасибо, папа!". Меня передернуло. Я посмотрел на фанатика. Его глаза светились злорадством. Мне стало не по себе. Этот взрыв обязательно нужно предотвратить. Но как заставить этого безумца назвать улицу, на которой находится тот самый двенадцатиэтажный дом, в подвале которого он заложил мину? Дома с номером тринадцать есть на каждой улице. А улиц в нашем городе было много. Если все их прочесывать, уйдет уйма времени. По доброй воле этот фанатик ничего не скажет. Он скорее умрет, чем позволит вырвать у себя признание. Страдания сделали его дерзким и смелым. Человек, доведенный до отчаяния, способен на самые безумные поступки, и готов выдержать все, что угодно, лишь бы осуществить задуманную им месть. Силой его не сломать. Здесь нужна хитрость. А что, если попробовать обратиться к нему от имени его погибших жены и детей? Изобразить из себя экстрасенса, способного общаться с душами умерших, и убедить его не делать того, что он задумал. Конечно, это жестоко. Но разве не жестоко, если по его милости погибнут десятки людей? Я бросил взгляд на Павла. Он смотрел на меня с надеждой. И я решился.

— Разрешите задать ему вопрос, — перебил я Ивана Максимовича.

Врач обернулся и с возмущением посмотрел на меня. Кто это посмел помешать ему работать? Но в моих глазах светилась такая решимость, что Иван Максимович спасовал.

— Ну, задайте, задайте, — снисходительно произнес он.

— На какой улице находится этот дом? — спросил я задержанного. — Двенадцатиэтажный дом номер тринадцать с серой металлической дверью. В подвале этого дома, в углу, возле трубы, Вы положили старый потрепанный коричневый чемодан. В чемодане — мина, детонатор которой поставлен на четыре часа утра. Я повторяю свой вопрос, на какой улице находится этот дом?

"Голубчик" вздрогнул и посмотрел на меня. Его щеки слегка зарумянились. Впервые за все время моего пребывания в камере на его лице проявились эмоции. Иван Максимович удивленно раскрыл рот. Только один Павел сохранял спокойствие. Видимо, он уже привык к моим "ясновидящим" штучкам. Задержанного пробрала дрожь. Его лицо вдруг показалось мне очень усталым. Он вытер ладонью пот со лба. Этот жест красноречиво свидетельствовал, ценой какого сильного нервного напряжения давалось ему то ледяное спокойствие, которое он демонстрировал до сих пор. Теперь он казался совершенно растерянным и сбитым с толку.

— Вам передает привет Ваша жена, — мягко сказал я "Голубчику". — Она сейчас стоит рядом с Вами. С ней Ваши дети, дочь и сын. Вы их не видите, и не слышите. Но я их вижу и слышу. Они просят Вас никого не убивать. Они Вас любят, и просят меня Вам это передать. Они не хотят, чтобы Вы мучились всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Они хотят, чтобы Вы были счастливы.

"Голубчик" затрясся, как в лихорадке, и отшатнулся.

— Кто Вы? — проговорил он нервным шепотом.

— Это не важно, — ответил я.

"Голубчик" обхватил голову руками, стал раскачиваться из стороны в сторону, и застонал.

— Гуля, Рашид, Дина, — стонал он. Очевидно, это были имена его жены и детей.

Иван Максимович хотел что-то сказать, но я глазами показал ему, что это излишне. Иван Максимович согласно кивнул головой. Его взгляд был наполнен изумлением, и непрерывно следил за мной.

— Вы выполните просьбу Вашей семьи? — тихо спросил я "Голубчика".

Наступила тишина.

— Да, — произнес "Голубчик" после небольшой паузы. За эти минуты с ним произошла резкая перемена. Все демоны, сковывающие его тело, словно разом покинули его. Весь его фанатизм куда-то исчез, и перед нами предстал совершенно измученный человек, которого постигло тяжкое горе.

— Этот дом стоит на улице Мира, — сказал он. В его голосе явственно чувствовалось облегчение.

Павел пулей вылетел из камеры. "Голубчик" поднял голову. Из его глаз текли слезы.

— Как Ваше имя? — спросил я.

— Ильхам, — ответил он. — Ильхам Юнусов. Я смогу их когда-нибудь еще увидеть?

Я опустил глаза и ничего не сказал.

Ильхам схватился за голову и закричал:

— Выйдите все отсюда! Выйдите, прошу вас! Оставьте меня одного! Я вам все сказал!

Мы с Иваном Максимовичем вышли из камеры. Охранник в коридоре запер дверь на ключ. Через приоткрытое окошко я посмотрел на Ильхама. Он сидел, крепко обхватив голову руками, и плакал.

— Как Вас зовут? — спросил Иван Максимович?

— Илья, — ответил я.

— Илья, а Вы что, действительно можете общаться с мертвыми?

— Нет, ну что Вы! — улыбнулся я.

— Тогда откуда Вы все это узнали? Про дом, про подвал, про чемодан, про его жену и детей?

— Да просто угадал, — уклончиво ответил я, и попытался уйти. Но Иван Максимович меня не отпускал. Его профессиональная гордость явно была задета. Он, профессор, доктор наук, светило психиатрии, не смог подобрать ключ к замкнувшемуся в своем безумстве фанатику, а я, неизвестно кто, неизвестно откуда, совершенно посторонний для науки человек, вдруг взял, и в один момент решил эту проблему. Иван Максимович, наверное, долго бы мучил меня своими расспросами, но тут к нам подбежал запыхавшийся Павел.

— Машина уже выехала, — сообщил он, и восхищенно потрепал меня по плечу. — Старик, ты не перестаешь меня удивлять. Только не говори, что ты опять все это угадал. Не поверю. Может, ты и впрямь телепат? Скажи, не стесняйся.

— Мне домой надо, — произнес я. — Меня невеста ждет.

— Илья, мне бы очень хотелось с Вами побеседовать, — настойчиво произнес Илья Максимович.

— В другой раз! — твердо сказал я.

— Папаша, не приставай к академику, — заступился за меня Павел. — Ты слышал, его невеста ждет.

Врач с какой-то загадочной ревностью посмотрел на меня, но больше ничего не сказал. Я решительно направился к выходу. Павел побежал за мной.

— Старик, ты волшебник! Ей богу волшебник!…

— 11 —

Начиная этот дневник, я, честно говоря, не думал, что стану описывать вышеизложенные события с такими подробностями. Изначально я намеревался пройтись по ним как бы вскользь, сделать их просто введением к основному, что я хочу написать. Но когда я погрузился в воспоминания, столь подробные описания стали получаться у меня как-то сами собой. Моя прежняя жизнь вызывает у меня такую мучительную ностальгию, что для меня представляется важной каждая мелочь. Рассказывая все это, я как бы снова переношусь в прошлое, переживаю заново те счастливые для меня дни, и на моей душе становится легче. И чем больше мой рассказ наполнен подробностями, тем сильнее мне кажется, что я действительно перенесся назад во времени.

Работа на заводе шла своим чередом. Я был погружен в нее с головой. Бегал по цехам, собирал информацию. Мастера смотрели на меня с недоверием. Они добросовестно отвечали на все мои вопросы, но в их глазах светились усмешки. Ишь, суетится, выслуживается, думали они. Меня, конечно, это нервировало, но я не подавал виду. Время покажет, кто суетится, а кто работает.

Предложение Кондратия Степановича наладить на заводе выпуск комплектующих, чертежи которых он мне принес, было принято. Я подсчитал, что даже минимальные партии каждой из этих деталей способны принести ощутимую прибавку в заводской бюджет.

— Ну, что ж, давай попробуем, — сказал Петр Филиппович, выслушав мои доводы и просмотрев чертежи. — Но ты уверен, что мы найдем, куда их сбыть?

— Уверен, — ответил я. — Эти детали имеют постоянный спрос. Для нас сейчас самое главное довести до других предприятий информацию, что мы стали их изготавливать. Создадим новый отдел маркетинга, посадим туда молодых, энергичных, амбициозных ребят, они всю землю перероют, но заказчиков найдут.

— А где ты таких ребят возьмешь?

— В политехническом институте, — ответил я. — Я сегодня еду туда встречаться с выпускниками. Кого-нибудь да завербую.

Петр Филиппович довольно посмотрел на меня.

— Ну, дерзай. Я смотрю, ты энергично взялся за дело. Молодец. Продолжай в том же духе. Но не забывай, что мне в первую очередь нужен результат. Нам все-таки надо наладить производство какого-нибудь серьезного изделия, которое позволило бы заводу сделать большой шаг вперед. На кастрюлях и комплектующих далеко не уедешь.

— И этот вопрос решим, — заверил его я. — Соберем новый конструкторский отдел, выработаем свежие идеи, и решим.

— Ты в конструкторском отделе, все-таки, кого-нибудь из стариков оставь, — посоветовал Петр Филиппович. — Я согласен, там нужны другие люди. Но молодым не помешает дядька с опытом, мудростью и знаниями.

Я сказал Петру Филипповичу, что не собираюсь рубить все под корень, и назвал Кондратия Степановича.

— Дельный мужик, — согласился Петр Филиппович. — Знаю его. Давно у нас работает. Светлая голова. Если дать ему свободу, он может хорошо развернуться.

Встреча с выпускниками политехнического института прошла неплохо. Конечно, я волновался. Ведь у меня не было никакого опыта публичных выступлений. Когда мы с ректором зашли в переполненную студентами аудиторию, где проходил какой-то семинар, я вдруг почувствовал в коленках дрожь. Спасибо ректору. Он взял инициативу на себя, представил меня, рассказал, с какой целью я сюда пришел, а мне уже только оставалось уточнить кое-какие детали, и ответить на вопросы. Когда наш разговор со студентами перешел в режим диалога, я вдруг почувствовал, что это не так уж и трудно, выступать перед аудиторией. Главное, держать себя спокойно, и не суетиться.

Самым первым был, конечно, вопрос о зарплате. Зарплата на нашем заводе была невысокая. Поэтому, когда я ее назвал, на лицах студентов появились скептические усмешки. Но я это предвидел, был к этому готов, и поэтому заранее продумал свои доводы.

— Если у кого-то из вас есть более выгодные варианты, конечно их не упускайте, — сказал я. — Мое предложение поступить на работу на наш завод адресовано только тем из вас, кто не входит в категорию "блатных", у кого нет родителей высокого уровня, способных позаботиться о теплом местечке для своего чада. Мое предложение адресовано только тем, кому успеха в жизни предстоит добиваться исключительно своим трудом и своими силами. Или у вас все здесь "блатные"?

Аудитория засмеялась. Послышались крики "нет". Это придало мне уверенности. Значит, меня готовы слушать.

— Ну и слава богу. Заместителем директора меня назначили недавно, — продолжал я. — Когда я увидел, как работают сотрудники отделов, являющихся для развития предприятия ключевыми, я понял, что с ними я ничего сделать не смогу. Это люди старой формации, которые считают, что все должно приходить к ним само, которые палец о палец не ударили, чтобы найти новых заказчиков, или придумать какое-нибудь новое изделие. Вот поэтому я и решил сформировать новую, энергичную, молодую команду, которая сможет поставить наш завод на ноги. Для этого придется работать, и много работать. Те, кто войдет в эту команду, должны обладать такими качествами, как целеустремленность, находчивость, умение творчески мыслить. Да, зарплата у нас сейчас маленькая. Но ведь размер зарплаты напрямую зависит от прибыли предприятия. Увеличится прибыль, вырастут и зарплаты. Больших денег у нас вы сразу не заработаете. Но вы заработаете другое. То, что в долгосрочной перспективе окажется для вас гораздо полезнее. Вы приобретете хороший опыт. Если вы поступите на службу на предприятие, где все давно отлажено, где от вас будет требоваться только исполнительность, и ничего более, вы не станете профессионалами высокого уровня. Высокий уровень профессионализма можно приобрести только там, где приходится самим все налаживать, и самим преодолевать все трудности. Если у вас будет такой опыт, и опыт успешный, вам будут рады везде. Я со своей стороны обещаю вам, что дам все возможности для реализации ваших идей. Главное, чтобы идеи были. Вот мое предложение. Обдумайте его. Тех из вас, кто готов взяться за это, не скрою, трудное дело, я прошу мне позвонить.

Я еще раз посмотрел на слушавших меня студентов, и с удовлетворением отметил, что мои слова дошли до их сознания. Усмешки на большинстве лиц исчезли, а вместо них появилась задумчивость, и даже заинтересованность. По выражению многих глаз я понял, что звонить мне будут. Я продиктовал свой рабочий телефон и попрощался.

— Однако, Вы молодец, — сказал мне ректор, когда мы вышли из аудитории. — Вы смогли найти правильные слова, и ваши аргументы выглядели весьма убедительно. Будьте уверены, некоторые из этих ребят захотят войти в Вашу команду. Говорю это Вам, как человек, имеющий огромный опыт публичных выступлений.

Я поблагодарил ректора за помощь и поехал обратно на завод. Едва я зашел в кабинет, как раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал Павла. Голос у него был какой-то подавленный.

— Ну, наконец тебя застал. Слушай, старик, у нас тут ЧП. Помнишь Юнусова?

— Какого Юнусова? — не понял я.

— Того, который заложил мину в подвале дома на улице Мира.

— А-а-а, — протянул я. — Конечно, помню. Мину, кстати, обезвредили?

— Обезвредили. Жильцы дома, когда узнали в чем дело, чуть ноги нам не целовали. Но тут другое. Юнусов повесился.

— О-па! — воскликнул я.

— Повесился, сволочь, прямо в камере. Еще на стене нацарапал: "Ухожу к жене и детям".

К нам прокуратура нагрянула. Приписывают нам доведение до самоубийства. Это штука серьезная. Наш "Тарас Бульба" в шоке. Буквально рвет и мечет, чтобы найти какого-нибудь виновного, и сбросить с себя ответственность.

— Ну, а я-то здесь при чем? — спросил я.

— Да в том-то и дело, что при том, — разъяснил Павел. — Это ведь ты Юнусову расписал, что дЩши его жены и детей рядом с ним обитают. Наш начальник крайним тебя сделать хочет. И меня заодно. Это ведь я тебя привел. Зачем ему себя под удар подставлять? Он хотел прямо на завод за тобой машину отправить. Я еле отговорил. Пообещал ему, что ты сам придешь. Старик, ноги в руки, и сюда, пока за тобой оперативников не послали. Зачем тебе на глазах у всех в "воронок" садиться? Не боись. Выкрутимся.

Я почувствовал, как к моему горлу подступает ком.

— Хорошо, — упавшим голосом произнес я. — Сейчас приеду.

Я положил трубку. Доигрался! И зачем я только связался с этой милицией? Правильно говорят, не делай добра — не получишь зла.

Мне было и неприятно, и обидно. В чем, я собственно, виноват? Ко мне обратились за помощью — я помог. Если бы не я, эта проклятая мина в доме номер тринадцать по улице Мира точно бы взорвалась. Без меня они бы ее не нашли. "Воин джихада" был настроен весьма решительно. Он ничего бы им не сказал, даже если бы его резали живьем. Я спас множество людей. И в том, что этот террорист повесился в камере, я за собой никакой вины не чувствовал. Караулить надо было лучше. Да, может быть, способ, который я применил, чтобы выудить у него признание, был небезупречен с точки зрения нравственности. Напоминать человеку о погибшей семье, врать ему, что его умершие жена и дети сейчас рядом с ним, довольно жестоко. Но на карте стояли жизни сотен людей, и я чувствовал себя обязанным их спасти. В такой ситуации любые способы оправданы. Здесь не до сантиментов. И в результате, вместо благодарности, я получаю обвинение. Обидно, очень обидно.

— Я к Павлу, — сказал я дежурному сержанту на КПП.

— Ты как раз вовремя, — грубо ответил мне сержант. — А то мы уже хотели за тобой ехать.

Я не стал отвечать ему на грубость, и молча последовал за ним. Он всего лишь рядовой сотрудник. А рядовой сотрудник должен быть настроен так, как настроен его начальник. Это закон Системы. Иначе в ней не выжить.

Сержант привел меня в кабинет начальника милиции. Мне с первого взгляда стало ясно, что здесь проходит судилище. По одну сторону, за столом, находилось несколько человек: одни в милицейской форме, другие в штатском. Лица у всех были суровые. По другую сторону сидел, низко опустив голову, Павел.

— Вот он, виновник всех наших бед! — воскликнул начальник милиции, с негодованием глядя на меня. — Садись-ка рядом со своим дружком. Сейчас мы с тобой будем разбираться.

Я сел рядом с Павлом. "Судейская коллегия" с любопытством уставилась на меня.

— Это, что, тот самый экстрасенс? — насмешливо спросил толстяк в синей прокурорской форме.

— Тот самый, Виталий Петрович. Полюбуйтесь, — вздохнул начальник милиции.

— Совсем, я смотрю, плохи у Вас дела, товарищ подполковник, если Вы для своей работы экстрасенсов привлекаете, — заметил прокурор, пристально глядя на "Тараса Бульбу".

— Ой, не говорите, — снова картинно вздохнул тот. — Все самому контролировать надо. Чуть ослабишь контроль, сразу что-нибудь начудят. А отвечай я.

Начальник милиции посмотрел на Павла и гневно изрек.

— Я не пойму. Тебя что, Уставу не учили? Или ты должностную инструкцию не читал? Каким образом к следственной работе оказался допущен совершенно посторонний человек, шарлатан?

Во мне вспыхнуло возмущение. Это я-то шарлатан? Павел поднял голову и твердо сказал.

— Гражданин Воробьев — не шарлатан. Он помог нам изобличить двух преступников, и именно с его помощью мы установили адрес дома, где была заложена мина. И Вы это прекрасно знаете, товарищ подполковник.

— Что-о-о! — рявкнул первоклассным казарменным басом начальник милиции. — Я знаю? Может, ты еще скажешь, что это именно я приказал тебе его пригласить?

Во мне буквально кипело негодование. А разве было не так? Разве начальник милиции не встречал меня в дежурной части с самым разлюбезным видом. Разве не он потом лично проводил меня до самой камеры, где допрашивали Юнусова? Его ложь била по моим напряженным нервам, словно дикая, скрипучая музыка. Стремясь снять с себя ответственность, он внаглую валил всю вину на подчиненного. Я возмущенно посмотрел на подполковника, и уже открыл было рот, чтобы высказать ему все, что я думаю, но меня перебил прокурор.

— Ну, а Вы, гражданин экстрасенс? Каким же это образом Вам удавалось изобличать преступников? Может, расскажете?

Я растерялся, не зная, как мне правильнее будет поступить. С одной стороны, я не хотел прилюдно признаваться, что могу читать чужие мысли. Но с другой, возникла такая ситуация, когда необходимо было защитить свою репутацию, и доказать, что я никакой не шарлатан. Прокурор смотрел на меня столь насмешливо, что мое самолюбие не выдержало, и я решился. Я старательно настроился на его мысли, и с удовлетворением отметил, что мне удается их воспринимать. Прокурор вспоминал какой-то судебный процесс. Он сопоставлял обстоятельства того дела с этим, и решал, есть ли в самоубийстве Юнусова признаки для возбуждения против меня и Павла уголовного дела.

Судебный зал. На скамье подсудимых сидела бледная женщина. Она работала медсестрой, и обвинялась в доведении до самоубийства пожилой пациентки. Когда эту пациентку привезли в больницу, медсестра выведала, что у той имеется шикарная трехкомнатная квартира, и при этом никаких наследников. Поскольку у медсестры были жилищные проблемы, она решилась на рискованный шаг. Она тихонько сообщила старушке, что от нее в гуманных целях скрывают истинный диагноз. Что у той на самом деле не воспаление легких, а последняя стадия рака, что жить ей осталось недолго, и что умрет она в страшных мучениях. Старушка была в шоке. Она слезно попросила медсестру принести ей яд, чтобы умереть спокойно. Та, конечно, поначалу отказалась. Не имею права, и все тут. Но старушка настаивала, и предложила в обмен на яд свою квартиру. Когда завещание было написано и заверено у нотариуса, старушка получила ампулу, и в тот же вечер покончила с собой.

— Ну и как? — спросил я прокурора вслух. — Ту медсестру посадили?

На лице прокурора отразилось недоумение.

— Вы о чем? — спросил он.

— О том судебном процессе, с которым Вы сравниваете нынешнее дело, — ответил я.

Прокурор нахмурился.

— О чем я его спросил? — произнес он.

— О том, каким образом он изобличал преступников, — ответили ему.

Прокурор снова посмотрел на меня:

— Вы слышали мой вопрос? При чем здесь какая-то медсестра, и какой-то судебный процесс? Вы можете на него ответить детально?

— А я уже на него ответил, — сказал я. — И очень даже детально. Вы меня спросили, как я изобличал преступников. Я наглядно показал Вам как.

Прокурор заморгал глазами. На его лице появилось замешательство. До него постепенно стал доходить смысл моего ответа.

"Он, что, способен читать чужие мысли?", — подумал он.

— Вот именно, — вслух ответил я, со значением глядя ему в глаза.

Прокурор сглотнул слюну, вытащил платок из кармана пиджака и вытер пот со лба. Начальник милиции поочередно переводил глаза с меня на него, и с него на меня, совершенно не понимая смысл нашего диалога.

— Это вы про что? — пробубнил он.

— А Вы, товарищ подполковник, лучше бы вспомнили, благодаря кому вам удалось обезвредить мину в доме по улице Мира! — осмелел я. — И прекратили бы гадать, сколько нужно сунуть прокуратуре, чтобы замять это дело!

Лицо начальника милиции побагровело. Его толстогубый рот сжался в резкую прямую линию.

— Да ты кто такой, чтобы мне указывать?! — заорал он, и повернулся к прокурору, ища у него поддержки. Но тот молчал.

— Нет, Вы слышали, что он сказал?! — продолжал буйствовать "Тарас Бульба". — Если я возьму тебя под стражу, помещу под "пресс", ты у меня в убийстве Кеннеди признаешься!

— Погодите Вы со своей стражей, — оборвал его прокурор. Он задумчиво посмотрел на меня и сказал.

— Расскажите нам подробно, как Вы оказались на допросе Юнусова? Кто Вас привел? Что Вы делали? Что говорили? Одним словом, все.

Я стал подробно рассказывать о событиях того вечера. Как мне позвонил Павел, как он приехал за мной домой, как в дежурной части начальник милиции встретил меня с распростертыми объятиями и лично проводил до камеры, где происходил допрос Юнусова.

— Врет! Не провожал я его в камеру! — прервал меня начальник милиции.

Но прокурор успокоительным жестом руки, заставил его замолчать. Подполковник, красный, точно вареный рак, тяжело дыша, сложил руки на груди, откинулся на стуле и уставился на меня испепеляющим взглядом. Я выдержал его взгляд с хладнокровием индейского вождя, и продолжил рассказ.

Когда я дошел до того места, как психиатр Иван Максимович пытался убедить Юнусова признаться, я вдруг отчетливо услышал мысли прокурора: "Стой! Замолчи!". Я прервался на полуслове, и вопросительно посмотрел на него. Прокурор напряженно смотрел на меня. "Если ты меня слышишь, проведи ладонью по волосам". Я провел рукой по волосам. "Так, хорошо, продолжай свой рассказ", — услышал я снова мысли прокурора. Я продолжил рассказ, но прокурор меня уже не слушал. Он смотрел перед собой, и думал о том, что о моем феномене ему следует рассказать какому-то Ивану Серафимовичу.

Когда я закончил рассказ, прокурор еще раз задумчиво посмотрел на меня, и обратился к присутствующим.

— Ну, что ж. Ситуация здесь, конечно, двоякая. С одной стороны, допускать к участию в допросе постороннего человека, не являющегося сотрудником органов внутренних дел — это грубейшее нарушение законодательства. Но при этом законодательство не запрещает допускать к допросу, скажем, эксперта-консультанта. А гражданин Воробьев, как я понял, был приглашен именно в этом качестве. Ведь так, товарищ подполковник?

— Да, да, именно так, — обрадовано подтвердил "Тарас Бульба".

— Никаких оснований для возбуждения уголовного дела против гражданина Воробьева я не усматриваю. Гражданин Воробьев оказал следствию огромную помощь. Именно благодаря ему, мы смогли предотвратить взрыв и избежать человеческих жертв. Что касается самоубийства гражданина Юнусова, то лучше надо смотреть за задержанными, товарищ подполковник. Инструкция, между прочим, предписывает отбирать у них все предметы, с помощью которых они могли бы покончить с собой.

— Мы отобрали, — возразил начальник милиции. — Но он, гадюка, на собственной рубашке повесился.

— Значит, надо было отобрать и рубашку, — невозмутимо сказал прокурор. — Успокойтесь, Вашей вины в этом самоубийстве я тоже не усматриваю. Если человеку очень захочется уйти из жизни, он всегда найдет, как это сделать. Так что, наказывать ни Вас, ни Ваших сотрудников мы не будем.

Начальник милиции облегченно вздохнул, и даже заулыбался.

— Я правильно понял, Виталий Петрович, мы можем и дальше привлекать товарища Воробьева в качестве эксперта-консультанта? — спросил он

У меня буквально перехватило дыхание от такой наглости. Еще пятнадцать минут назад этот король районного УВД клялся и божился, что ничего обо мне не знает, и что никогда меня в глаза не видел. А сейчас ведет себя так, словно ничего этого и не было. Нет уж! У меня тоже есть самолюбие и чувство собственного достоинства.

— Не можете! — резко сказал я ему. — Я отказываюсь дальше вам помогать. После всего, что я сегодня услышал, ко мне — ни с одним вопросом! Работайте сами.

Усы "Тараса Бульбы" обескуражено повисли.

— Илья Сергеевич, да ладно Вам!

Но я решительным жестом руки дал ему понять, что мое решение окончательное. Единственный, кого мне было жаль в этой ситуации, был Павел. Я посмотрел на него. Павел улыбнулся и протянул мне руку, как бы говоря: старик, я тебя понимаю.

— Я могу быть свободен? — спросил я прокурора.

— Можете, — ответил прокурор, и добавил уже просительным тоном.

— Илья Сергеевич, мне бы хотелось с Вами поговорить. Не могли бы Вы подождать меня на улице?

Я согласно кивнул головой и вышел из кабинета.

Разговор с прокурором состоялся в его машине, серебристой "Шевроле-Ниве", которая стояла возле РУВД. Пока мы беседовали, на улицу несколько раз выглядывал начальник милиции, бросая на нас беспокойные взгляды. Не плетем ли мы против него заговор?

— Илья Сергеевич, — обратился ко мне Виталий Петрович, — не буду скрывать, Вы привели меня сегодня в легкий шок. Признаюсь, до нашего знакомства я считал Вас обычным шарлатаном.

— А выяснилось, что я шарлатан необычный? — пошутил я.

Прокурор рассмеялся.

— Нет. Конечно же, нет, — произнес он. — Просто, таких, как Вы, очень мало. Телепатов встречаешь нечасто. А шарлатаны буквально на каждом шагу. Скажите, Вы давно ощутили в себе способность читать чужие мысли?

— Недавно, — ответил я.

Виталий Петрович помолчал, видимо ожидая от меня продолжения, но я предпочел подробности оставить при себе.

— А при каких обстоятельствах Вы это почувствовали? — наконец спросил он.

— А зачем Вам это? — в свою очередь поинтересовался я. — Вы хотите отправить меня на исследования в какой-нибудь медицинский НИИ? Но у меня нет желания становиться подопытным кроликом.

— Да что Вы! Господь с Вами! — воскликнул прокурор. — У меня совершенно другая цель. Понимаете, Вы обладаете уникальными способностями. А люди, наделенные способностью читать чужие мысли, очень востребованы в специальных государственных структурах. Для таких, как Вы, существует работа очень серьезного уровня. Условия не идут ни в какое сравнение с теми, какие Вы имеете сейчас. Уж поверьте.

— Я доволен своей нынешней работой, — сказал я, и это было чистой правдой. Менять что-либо в своей жизни, которая совсем недавно, наконец, наладилась, мне категорически не хотелось.

— Довольны, так довольны, — сказал Виталий Петрович. — Вас никто не неволит. Я хочу попросить Вас только об одном. Я расскажу про Вас одному человеку…

— Ивану Серафимовичу? — спросил я.

Прокурор улыбнулся.

— Точно. Именно ему. Вот видите, Вы и эти мои мысли прочли. От Вас ничего не скроешь. Представляете, сколько пользы Вы можете принести в серьезных государственных делах. Так вот, я расскажу ему про Вас. Я не сомневаюсь, что он Вами заинтересуется. Встретитесь с ним, поговорите. А затем уж решите, принимать его предложение, или нет. Поверьте, от этой встречи Вы почерпнете для себя только пользу.

— А кто он такой, этот Иван Серафимович? — поинтересовался я.

— Ответственный сотрудник органов госбезопасности, — пояснил Виталий Петрович.

Я вздрогнул. Куда-куда, а уж в эту сферу мне соваться решительно не хотелось.

— Илья Сергеевич, — произнес прокурор, заметив мое замешательство, — я еще раз повторяю, Вас никто ни к чему не принуждает. Встретитесь, поговорите, а после сами решите, есть Вам смысл уходить с завода, или нет.

Я немного подумал. Прокурор был прав. Собственно, а что я, действительно, теряю? Простая встреча ни к чему не обязывает.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с ним. Когда и где?

— Он Вам сам позвонит, — сказал Виталий Петрович. — Кстати, Вас подвезти? Где Вы живете?

Я назвал свой адрес. Прокурору было по пути, поэтому я не отказался от его предложения.

— 12 —

Понять, каким большим праздником становится завершение домашнего ремонта, способен только тот, кто хотя бы раз через него проходил.

Когда все отделочные работы были, наконец, окончены, мы с Таней оглядели изменившуюся до неузнаваемости квартиру, и радостно обнялись.

— Ты представляешь, как тут будет шикарно, когда мы купим новую мебель? — спросил я.

— Да, — ответила она.

Окончание ремонта следовало отметить. Ресторан! Что может быть лучше для такого случая? Правда, ресторан требовал средств. А денег у нас было раз-два, и обчелся. Но к счастью у меня где-то валялась кредитная банковская карта, которую я как-то оформил, но так ни разу и не воспользовался. И вот сейчас она оказалась весьма кстати.

Но Таня, узнав об источнике средств на ресторанные посиделки, решительно высказалась против.

— Ни в коем случае, — отрезала она. — Нечего в долги влезать. Ресторан подождет. Знаешь что? Пойдем лучше вкусим духовной пищи.

— В театр? — спросил я.

Таня помотала головой.

— В музей. Ты когда последний раз был в музее живописи?

— Давно, — признался я, не уточняя при этом, насколько. Если быть честным, то последний раз порог художественного музея моя нога переступала лет двадцать пять назад, когда я был еще школьником.

— Вот и отлично, — сказала Таня. — Значит, ты мало что помнишь, и тебе будет интересно.

В музее было безлюдно. Каждый наш шаг по лакированному паркету отдавался гулким эхом. Каждое наше слово, сказанное шепотом, было слышно в другом конце зала. Что поделать, музеи никогда не являлись любимым местом препровождения досуга для широких масс, жаждущих не искусства, а зрелищ.

Картины в позолоченных рамах выглядели роскошно. Таня останавливалась возле каждой из них и внимательно изучала.

— Посмотри, какая чудесная гамма красок, — восторженно шептала мне она. — Как ненавязчиво, и в то же время ярко сделан фон. Как точно положены тени. Ты посмотри на этот портрет. Он просто поражает своим великолепием. Как живой. Обрати внимание на глаза. Как мастерски отображен в них характер. Видишь? Здесь и хитрость, и коварство, и злость. А чуть свисающие вниз уголки губ блестяще передают капризность и высокомерие. Гениально! Просто гениально!

Таня не переставала восхищаться картинами. Я соглашался с ней, кивал головой, хотя на самом деле мне все это было неинтересно. Впрочем, одно полотно меня все же заинтересовало. Правда, не гаммой красок, не точностью теней, не яркостью фона, не какими-нибудь еще признаками, по которым искусствоведы отличают настоящую живопись от мазни, — я в этих признаках не разбираюсь, — а своим сюжетом. Это была картина периода строительства социализма, и на ней изображалось партсобрание. На полотне присутствовало множество персонажей, и некоторые из них показались мне знакомыми. Почему же они были мне так знакомы? Что мне напоминает эта обстановка? И тут меня осенило. Именно такие лица я наблюдал два дня назад, на профсоюзном собрании нашего завода. Вот докладчик на трибуне. Он что-то рассказывает, но ему не дают говорить и постоянно перебивают. Больше всех кричит дородная женщина в сером платке. Она возбуждена, разъярена, того и гляди, сейчас выскочит на сцену, чтобы задать докладчику хорошую трепку. Так вот, эта женщина — вылитая Людмила Павловна, начальница нашего конструкторского отдела. Точнее, теперь уже бывшая начальница. А докладчик — это ни кто иной, как я. Вспомнившееся мне профсоюзное собрание было посвящено происходящим на заводе переменам. Я докладывал новую программу развития предприятия, а сотрудники попавших под реорганизацию отделов шумно выражали свое недовольство. Вот председатель собрания. Выражение лица озабоченное, немного суровое. Точь в точь, какое было у нашего директора Петра Филипповича. На собрании он сначала дал недовольным выпустить пар, а затем выступил с такой речью, в которой не оставил от них камня на камне. Мол, вы, ребята, не работаете, оттого и завод влачит жалкое существование. А нам нужны те, кто работает. Если вы действительно большие профессионалы, вы без труда найдете себе другое место.

Я усмехнулся. До чего жизненная картина.

— Что тебя так привлекло? — спросила Таня, уловив мой интерес к "Партсобранию".

— Да вот, — ответил я, — картина интересная.

Таня поглядела на полотно и с недоумением посмотрела на меня.

— Что ты нашел интересного в этой мазне? Это же типичный образчик соцреализма.

— А вот этот самый реализм и нашел, — сказал я. — Жизненная картина. Прямо, как с нашего завода списана.

И я коротко рассказал Тане о профсоюзном собрании.

— Теперь понятно, — вздохнула она.

Таня больше ценила старинную живопись, поэтому она не стала задерживать внимание на "Партсобрании", и перешла к следующей картине.

— Иди, взгляни лучше сюда, — позвала меня она. — Голландия, восемнадцатый век. Какая красота!

Я кивнул головой, но остался стоять возле "соцреализма". Поскольку эта картина напомнила мне недавние события, я решил рассмотреть ее повнимательнее. Может быть, мне удастся найти еще и какие-нибудь другие совпадения.

Мое внимание привлек один второстепенный персонаж. Он не был так ярок, не имел такой эмоциональной окраски, как докладчик, председатель, или "Людмила Павловна", отчего на него не сразу падал взгляд. Это был невзрачный с виду мужчина в темном костюме, сидевший слева от председателя. Но по его раскованной, свободной, естественной позе, спокойному, уверенному взгляду, чувствовалось, что это фигура, имеющая определенный вес. Не в смысле художественных образов картины. Он не был персонажем первого плана. А в смысле его реальной роли в жизни. Наверное, он был секретарем вышестоящей парторганизации, или еще каким-нибудь начальником.

Мне почему-то сразу вспомнился Иван Серафимович, тот самый ответственный сотрудник госбезопасности, побеседовать с которым меня просил прокурор. Наша встреча состоялась на днях. А ведь и верно! В них действительно было что-то общее.

Иван Серафимович оказался невысоким, кругленьким человечком, с добродушным лицом, веселыми глазами и выразительной, забавной мимикой. Из него вполне мог получиться яркий комедийный актер. Для меня его образ оказался полной неожиданностью. Я ожидал увидеть какого-нибудь внушительного бугая, с грозным видом, и немногословной манерой общения. Но Иван Серафимович оказался полной противоположностью. Он был очень общителен, очень приветлив, и быстро расположил меня к себе. Через несколько минут после начала нашей с ним беседы я почувствовал, что с меня, как-то само собой, спало то естественное напряжение, которое всегда возникает, когда перед тобой незнакомый человек. Выпив чай, который гостеприимно налил мне Иван Серафимович, я признался ему, что ожидал увидеть его совсем другим, и подробно рассказал, каким именно.

— Распространенные предрассудки, — улыбнулся Иван Серафимович. — В нашем ведомстве, уж поверьте мне, работают самые обычные люди, такие же, как и везде, которым не чуждо ничто человеческое, которые поддерживают между собой обычные человеческие отношения. Только работа у нас более серьезная и более ответственная, чем где-либо, да еще и скрыта от посторонних глаз. Из-за этого и возникают всякие легенды, слухи, небылицы. Небылицы всегда возникают там, где присутствуют секретность и тайна. И это вполне естественно. Так уж устроен человек. Но результаты нашей работы заметить несложно. Нужно только приглядеться. Вы живете в мирное время. Вы спокойно гуляете по улицам. Вокруг Вас не рвутся снаряды, не бьют автоматные очереди. А ведь это результат в том числе и нашей работы. Страну, в которой Вы живете, в мире уважают, с ее интересами считаются. В этом есть и наша заслуга. Вы даже не представляете, какими порой усилиями, а иногда и жертвами, достигается все то спокойствие, которое Вы наблюдаете вокруг.

Иван Серафимович немного помолчал, и после небольшой паузы продолжил, всем своим видом показывая, что слова, которые он сейчас скажет, будут самыми главными во всей его речи.

— Я пригласил Вас, Илья Сергеевич, чтобы предложить Вам у нас поработать. Я предлагаю Вам поступить на службу в контрразведку. Как бы Вы к этому отнеслись?

Я растерялся. Я ожидал, что Иван Серафимович предложит мне какое-нибудь внештатное сотрудничество, вроде того, какое было у меня до недавних пор с милицией, типа консультанта. Но вот так сразу, в кадровые сотрудники, мне, который не служил в армии, который не имеет специальной подготовки. Это была полная неожиданность.

— Но Вы же меня совсем не знаете, — произнес я.

— Ошибаетесь, Илья Сергеевич, — улыбнулся Иван Серафимович. — Мы о Вас уже знаем все. Такая уж, извините, у нас работа. Нам известно и про Вашу успешную деятельность на заводе. Директор о Вас очень высокого мнения. И про Вашу предстоящую женитьбу. Таня — хорошая девушка. Скромная, трудолюбивая, не капризная. Я думаю, Вы не ошиблись с выбором. И даже про то, в результате чего Вы ощутили в себе способность читать чужие мысли. Кран-балка упала на Вас весьма удачно, не так ли?

— Да, — улыбнулся я.

— Не скрою, Илья Сергеевич, именно Ваша способность к телепатии делает Вас очень желанным для нашего ведомства кадром. Кстати, я о Вас услышал еще тогда, когда Вы лежали в больнице. Благодаря Вам, наш оперативник Огурцов лишился заначки в тысячу рублей. Вы сообщили его жене, где она находится, та ее нашла, и благополучно, без зазрения совести, истратила на косметику.

— Это такой здоровенный детина с загипсованной рукой? — удивленно спросил я.

Иван Серафимович утвердительно кивнул головой.

— Он хороший парень, беззлобный. Только вот иногда перед женщинами порисоваться любит. Особенно перед женой.

— Никогда не думал, что сотрудники госбезопасности тоже прячут от жен заначки, — улыбнулся я.

— Прячут, — махнул рукой Иван Серафимович. — Еще как прячут. Я уже сказал Вам, что ничто человеческое нам не чуждо.

— И в чем будет заключаться моя работа, если я соглашусь? — спросил я. — Бегать и шпионов ловить?

— Бегать и ловить в Ваши обязанности входить не будет. Бегать и ловить станут другие. Например, тот же самый Огурцов. Ваша задача — выявлять. И не только шпионов, но и других опасных для государства типов. Опыт в этом деле Вы уже имеете. Вы смогли определить точное место, где была заложена мина. Вы помогли раскрыть ограбление ювелирного магазина. Вы помогли раскрыть убийство. Чем-то похожим Вы будете заниматься и у нас. Только уровень задач будет другой, посерьезнее, и объекты будут другие, поопаснее. Работать Вы начнете, конечно, не сразу. Сначала мы отправим Вас на учебу в наш закрытый образовательный центр. Там Вы получите необходимую подготовку. Там Вас обучат некоторым премудростям нашего дела. Там Вы сможете усовершенствовать свои телепатические способности. Ну а после учебы Вас распределят в какое-нибудь региональное управление, где Вы и начнете полноценную службу.

Я задумался.

— Даже не знаю, — сказал я, растерянно пожимая плечами.

— Подумайте, — сказал Иван Серафимович. — Хорошенько все взвесьте, и примите решение. Я не требую от Вас сиюминутного ответа. Но, Илья Сергеевич, я надеюсь, Вы понимаете, что наш сегодняшний разговор — сугубо конфиденциальный. Передавать его кому-либо, даже невесте, не рекомендуется. Хорошо? Я Вам оставлю свой телефон.

Иван Серафимович вручил мне маленький листочек бумаги с записанным на нем номером, мы пожали друг другу руки и попрощались.

Не могу сказать, что его предложение меня воодушевило. Лет десять — пятнадцать назад я, может быть, был бы ему и рад. Тогда я был еще молод, полон амбиций. Но сейчас, когда в моей жизни все устоялось, когда я был счастлив, менять привычный уклад было как-то не с руки. Я чувствовал, что эта работа не по мне. Я никогда не отличался страстью к приключениям. Даже в детстве, когда мои приятели начинали играть в войну, или в казаки-разбойники, я всегда предпочитал найти себе какое-нибудь другое занятие, более спокойное. Поэтому, хорошенько подумав, я решил, что лучше всего мне будет оставить все, как есть, и воздержаться от резких жизненных поворотов…

— Илюша, ты о чем задумался? — раздался в моих ушах голос Тани. Я отогнал от себя нашедшие на меня воспоминания и вернулся в окружающую действительность.

— Да так, все это собрание вспоминаю, — отмахнулся я.

— Серьезное, видать, было собрание, если ты его все никак из головы не выкинешь, — заметила Таня.

— Серьезное, — вздохнул я.

— Илюша, — голос Тани был полон укоризны, — забудь про свою работу хотя бы в выходные. Отдохни. Лучше посмотри на это полотно. Битва при Бородино. Тебе нравится? Все мужчины, почему-то, предпочитают картины про войну…

Вечером того же дня нам пришлось пережить один очень неприятный визит.

Раздался входной звонок. Я вышел в прихожую и открыл дверь. На пороге стояла мать Руслана. Цель ее появления была ясна с первого взгляда — "отмазать" сына, и уговорить нас забрать заявление из милиции.

Трындычиха, — именно так ее называли в нашем доме, — была весьма пренеприятной особой: грузная, неопрятно одетая бабища, с расплывчатыми чертами лица, толстым красным носом и мутными глазами, в которых вечно светилось какое-то тупое самодовольство без малейших признаков интеллекта. Она вечно, чуть ли не круглые сутки, сидела во дворе в компании со старухами, про всех сплетничала, придумывала всякие гадости, и часто дергала проходивших мимо людей какими-либо оскорбительными выкриками. Мне от нее тоже доставалось. Сколько раз, проходя по двору, я слышал себе в спину.

— Эй, чучело, куда спешишь?

Или:

— Привет, сиротинушка!

Ну, и другое в этом роде.

На нее старались не обращать внимания, понимая, что это обычная злоба от неудавшейся жизни. Тем, у кого жизнь не задалась, и которые осознали, что ничего хорошего им уже не светит, делать замечания бесполезно. Они только и ищут, чтобы затеять с кем-нибудь скандал, и хотя бы для себя приподнять свое собственное "я".

— Здравствуй, Илюшенька! — ласково пропела Трындычиха, словно "чучел" и "сиротинушек" не бывало и в помине. — Я была дома у Тани. Мне сказали, что она живет теперь у тебя.

— Таня моя жена, — коротко ответил я.

— Ты женился, Илюшенька? Поздравляю! — снова пропела Трындычиха, совершенно не реагируя на мою холодность по отношению к ней. — Позови Таню. Я хочу с ней поговорить.

— А я не хочу, чтобы Вы с ней говорили, — ответил я и сделал шаг вперед, отодвигая вознамерившуюся войти в мою квартиру Трындычиху подальше от двери.

— Кто там, Илья? — донесся из кухни голос Тани.

— Я сам поговорю, — крикнул я в ответ, вышел в коридор и закрыл дверь. Мне не хотелось, чтобы Таня марала себя общением с этой особой.

— У меня к Тане есть важный разговор, — не отставала Трындычиха.

— Для кого важный? — спросил я. — Для нее, или для Вас? Давайте, я сразу отвечу на Ваш вопрос. Забирать заявление мы не будем. Не ходите, и не уговаривайте.

— Ой, Илюшенька, — фальшиво запричитала Трындычиха, — ну пожалейте вы хоть меня, несчастную мать. Ты представь, какого матери, когда ее единственный сын в тюрьме.

— Ему уже давно туда пора, — произнес я.

— Ну почему ты такой злой, Илюшенька? — продолжала причитать Трындычиха. — Мой Руслан — хороший мальчик. Это его дружки с пути сбивают. Я с ним говорила. Он очень переживает. Так мне и сказал: бес, говорит, меня попутал. Он больше не будет. Давайте как-нибудь договоримся. Всем будет лучше, и вам, и нам.

— А нам то каким образом будет лучше? — усмехнулся я. — Нам тюрьма не грозит.

— Ой, Илюшенька, не связывайтесь вы с его компанией. Знаешь, какие они злопамятные? Они ведь не простят. Я сама их боюсь. Они ведь запросто могут твою Таню где-нибудь подкараулить, и ножом пырнуть. Для них это раз плюнуть.

У меня внутри все вскипело от негодования. Эта особа, похоже, решила меня запугать. Мол, не заберешь заявление — хуже будет. Ну, что ж, посмотрим.

— Так, — жестко сказал я. — Повторяю второй и последний раз. Забирать заявление мы не будем. И чтобы я Вас здесь больше не видел.

Я развернулся, вошел в квартиру, и захлопнул дверь.

— Ну, смотри, — прошипела мне вслед Трындычиха. — Я тебя предупредила.

Таня снова выглянула из кухни.

— Что случилось? — спросила она, уловив раздражение на моем лице.

— Мать этого Руслана приходила, — ответил я.

— Какого Руслана? — не поняла Таня.

— Который у тебя сумочку отнял вместе со своим дружком, — напомнил я.

— А-а-а, — протянула Таня. — И что она хотела?

— Чтобы ты заявление забрала.

— Илюша, а может и вправду его забрать? — предложила Таня. — Зачем парню жизнь портить? К тому же, если бы не он, мы бы с тобой не познакомились.

— Нет! — вспылил я. — Забирать заявление ты не будешь. Этот парень, знаешь, скольким людям уже жизнь испортил? Его давно пора хорошенько наказать. И мы это сделаем. А то совсем одурел от своей безнаказанности.

— Ну, как скажешь, — не стала возражать Таня. — Если ты хочешь, давай доведем дело до конца.

— 13 —

Время летело. Жизнь продолжалась. Дела шли хорошо. Беды ничто не предвещало. Но беда случилась…

Написав эту строку, я тяжело вздохнул и остановился, почувствовав, что не могу продолжать дальше. Моя ручка замерла, повисла над последней точкой, и пробыла в таком положении довольно долго, пока я не отложил ее в сторону. Мне мучительно трудно начинать эту главу, ибо события, о которых здесь пойдет речь, до сих пор отдаются в моем сердце острой болью. Именно с этого момента начались все мои несчастья.

В тот злополучный день время словно потеряло свой плавный ход. Оно стало каким-то беспокойным, даже безумным. Оно то летело вперед, то вдруг застывало на месте. Мною овладевали то дикое бешенство, то страшная депрессия. Чем больше я об этом вспоминаю, тем отчетливее начинаю ощущать все это и сейчас.

И почему все это случилось именно со мной? Чем я прогневил свою судьбу, что она оказалась ко мне такой немилосердной? В последние месяцы в моей жизни так много изменилось к лучшему, что мне казалось, будто все вокруг должно было стать светлее и добрее. Но вышло совсем наоборот.

На заводе царило оживление. Нам светил контракт, которого мы не видели уже лет двадцать. Отдел маркетинга ходил гоголем. Активность, с которой вчерашние выпускники политехнического института, появившиеся на заводе по моей инициативе, взялись за дело, довольно быстро дала результат. Нами заинтересовался один крупный автомобильный концерн. Оттуда приезжала целая делегация во главе с главным инженером, чтобы оценить, потянем мы выпуск некоторых деталей в нужном им объеме и с требуемым качеством, или не потянем. Нынешним поставщиком этих деталей они были недовольны. Там задрали цены до заоблачных высот, но качество при этом оставляло желать лучшего. Детали часто выходили из строя, машины ломались, теряли в глазах покупателей свою привлекательность, а их гарантийный ремонт влетал концерну в копеечку.

Нашей производственной базой гости остались довольны, и контракт был подписан. Петр Филиппович буквально скакал от восторга. Я тоже чувствовал прилив сил. Моя инициатива по перестройке работы на заводе дала положительный результат, и убедила всех в моей правоте. Отношение ко мне заметно изменилось. Теперь, когда я проходил по цехам, рабочие уже не смотрели на меня с недоверием и иронией, как раньше, а уважительно раскланивались. И мне, не скрою, было это приятно.

Ободренные успехом, мы жаждали новых побед. Конструкторский отдел с головой ушел в новые технические разработки. Отдел маркетинга подбрасывал планово-экономическому отделу для расчета стоимости все новые и новые заявки. Там даже пришлось увеличить штат. Количество заказов вскоре стало таким, что завод пришлось перевести на две смены. Против этого никто не возражал. Тем более, что у нас резко поднялась зарплата. И если раньше идти к нам работать никто не хотел, то теперь в отделе кадров выстроилась целая очередь желающих. Устроиться на наш завод стало выгодно и престижно. Уставшие от долгого безденежья люди теперь получали от работы самое настоящее удовольствие, и, казалось, никак не могли ею насытиться.

Я тоже получал удовольствие от своей работы. Я был ею увлечен. Старые времена вспоминались мне теперь, как страшный сон. Как же это было сравнительно недавно, и в то же время давно, когда я жил, утвердившись во мнении, что я закоренелый неудачник. Когда я предавался бесцельным мыслям, был наполнен тоской, искренне завидовал другим людям, которым удалось устроить свою жизнь успешнее, чем я, и горько сожалел, что появился на свет таким вот серым, невзрачным и бесперспективным. Как же теперь все переменилось! Порой мне казалось, что я просто сплю. Что все, что со мной произошло, это всего лишь сон. Что сейчас я открою глаза, и наступившее благополучие исчезнет. И ко мне снова вернутся унылые вечера, проводимые в полном одиночестве, нелюбимая работа, и полное отсутствие такого ощущения, как счастье.

Рабочий день подходил к концу. Я сидел и заполнял ежедневник на завтра. Зазвонил телефон. Я поднял трубку. Это был Павел.

— Привет, старик! — сказал он. От меня не укрылось, что его голос был каким-то убитым. Я отнес эту убитость на то, что в милиции, по всей видимости, опять не могли разгадать какую-то криминальную шараду. — Ты можешь срочно приехать?

— Не могу, — твердо ответил я, и разъяснил, что у меня нет больше времени, а если честно, то и желания, выступать в роли их внештатного консультанта. У меня и своих дел по горло. За последние дни это было уже мое второе подобное объяснение с силовыми структурами. Позавчера я ответил отказом Ивану Серафимовичу из госбезопасности, который позвонил и спросил, обдумал ли я его предложение. Я сказал, что обдумал, что мой ответ "нет", и что мне больше подходит работа на заводе. А сегодня, вот, я отказал еще и Павлу.

— Старик, тебе нужно приехать не для этого, — прервал мои разъяснения Павел. — А для другого. Для опознания. Ты извини, но я к тебе с недобрыми вестями.

После того, как Павел объяснил, зачем ему нужен мой приезд, у меня внутри все похолодело. В моих глазах зарябило и потемнело. Мне показалось, что пол уходит у меня из под ног, и я теряю равновесие. Воздух вдруг стал каким-то тяжелым и вязким; мои легкие заработали часто-часто, с трудом пропуская его через себя. Я переспросил Павла каким-то совершенно другим, не своим голосом.

— Что?

Павел терпеливо повторил свое объяснение. Убита Таня…

Я, потрясенный, стоял над неподвижным телом своей невесты. На левой стороне, в области сердца, была заметна рана. Именно сюда ее ударили ножом. По словам врача, смерть наступила мгновенно. Возможно, Таня даже не успела понять, что произошло. Ее лицо было спокойным. На нем не отразилось гримасы ужаса и боли, которые обычно бывают на лицах людей, успевших осознать, что за ними пришла смерть. Как рассказал мне Павел, Таню нашли в подъезде жилого дома, куда она приходила к пациенту по вызову. Убийца настиг ее прямо у входа, когда она спускалась вниз.

Мне трудно подобрать слова, чтобы в полной мере описать постигшее меня тогда горе. Свет буквально померк в моих глазах. Окружающий мир перестал для меня существовать. Я отчетливо понимал, что то, что можно найти всего лишь один раз в жизни, теперь безвозвратно мной утрачено. Я потерял самое драгоценное, что только может быть на свете. Я потерял любовь. Я передвигался, что-то говорил, но делал все это чисто механически, словно зомби, совершенно не воспринимая смысла того, что я делаю.

В мое сознание ворвались обрывки фраз, которые произносила пожилая санитарка, стоявшая рядом со мной, и гладившая меня по руке.

— Смерть — это Господень дар, — говорила она. — Смерть — это врата к вечной жизни. Смерть — это освобождение. Освобождение от бедности, болезней, одиночества. Смерть — это конец всех страданий. Смерть — это путь к Господу. Это путь от скорбной земной доли в царство рая.

Почему? Почему именно Таня? Вокруг было столько жизни, а умереть должна была именно она. Кто ее убил, и за что? Кому и чем она помешала?

Павел привез меня в дежурную часть. Мы зашли в его кабинет, если, конечно, можно было назвать кабинетом эту тусклую, убогую комнатушку со старой полуразвалившейся мебелью. На стене висело зеркало. Я взглянул в него и ужаснулся. Я постарел буквально на глазах. Мое лицо вдруг приобрело какую-то дряхлость, которую особенно отчетливо подчеркивали морщины, вылезшие вдруг на моем лице, словно черви из земли в дождливую погоду.

Павел сел за стол и принялся с моих слов записывать все сведения о Тане. Как ее звали, сколько ей было лет, где она раньше жила, где искать ее родственников, и тому подобное. Я монотонно отвечал на его вопросы, и чувствовал все возраставшее во мне раздражение. Сейчас, когда она была мертва, мне казалось сущим издевательством выпытывать у меня всю эту информацию. Но я понимал, что все эти сведения Павлу необходимы. Поэтому, крепко стиснув зубы, чтобы не сорваться, я, чисто механически, отвечал на его вопросы, сосредоточив свой взгляд на зигзагах его шариковой ручки, которой он заполнял протокол.

Когда протокол был составлен, я его подписал, и послушно выпил рюмку водки, которую мне налил Павел. Затем, по просьбе Павла, я рассказал обо всех событиях последнего времени, не забыв упомянуть о визите Трындычихи, и об ее угрозах. Прокручивая в памяти наш с ней разговор, я поймал себя на мысли, что, кажется, знаю, кто убийца Тани. Мои подозрения сконцентрировались на одной фигуре. Руслан. Конечно, это он. Кому еще, кроме него, могла быть нужна Танина смерть? На меня вдруг напала невиданная жестокость. Такой ненависти, какую я ощутил тогда по отношению к нему, я еще никогда и ни к кому не испытывал. Я сам накажу Таниного убийцу. Это было мое твердое решение. Ведь он убил не только ее. Он убил и меня. Но если Таню он убил физически, то во мне он убил душу. Он превратил мою жизнь в простое физическое существование. Он не имеет права жить дальше. И мне было глубоко безразлично, чем это для меня закончится. Пусть меня посадят, пусть меня расстреляют, но Таня будет отомщена. Не бывать такому, чтобы она была мертва, а ее убийца продолжал бы жить.

Я отказался от предложения Павла подвезти меня до дома, сказав, что хочу пройтись по улице и подышать воздухом, решительно поднялся и покинул дежурную часть.

Воздух был наполнен белой дымкой вечерних сумерек. Я шагал, словно на автопилоте. Мимо меня проходили люди, проносились машины, с деревьев под воздействием ветра облетала пожелтевшая листва. Но я ничего этого не видел. Все то, что было вокруг меня словно исчезло, испарилось. Перед моими глазами стоял вчерашний вечер. Дверь моей квартиры. Я нажимаю кнопку звонка. Дверь открывается. На пороге стоит Таня. Она улыбается. Внизу, распушив хвост, приветственно мяукает Маркиз. Я вхожу в квартиру и закрываю за собой дверь. Таня прижимается к моему плечу. Ее волосы касаются моей щеки.

— Приехал? — спрашивает она?

— Приехал, — отвечаю я, и в шутку делаю строгие глаза. — А ну-ка, признавайся, сколько здесь перебывало мужчин за время моего отсутствия?

— Ни одного, — смеется она, — за исключением соседней воинской части в полном составе.

Таня целует меня в губы нежно и осторожно, словно боится поранить. Я чувствую ее поцелуй, и меня охватывает приятная дрожь. Я распахиваю руки, чтобы обнять ее, и почувствовать под своими ладонями ее нежное тело.

На какое-то мгновенье мне показалось, что все это реальность. Что я действительно нахожусь сейчас дома, что возле меня действительно стоит Таня, живая и невредимая. И только гудок автомобильного клаксона, раздавшийся поблизости, вернул меня к страшной действительности. Тани больше нет. Я снова стал одинок.

Мое сердце отчаянно защемило. Мне хотелось упасть на землю и закричать, завыть во весь голос, чтобы выпустить наружу разрывавшее меня горе. Так уж устроен человек, что всю тяжесть утраты того, к чему он привык, он начинает ощущать только тогда, когда это у него отнимают. Я не представлял, как я снова буду переносить свое одиночество. Одиночество легче переносится тогда, когда твое сердце и твоя душа не наполнены любовью. Если твое сердце кому-то принадлежит, разлука бывает невыносимой. У меня было такое ощущение, что я падаю в какую-то черную, бездонную пропасть. Мне не хотелось больше жить.

Мой взгляд упал на вывеску какой-то дешевой забегаловки, куда я сроду никогда не заходил, ибо меня от нее воротило. А тут, не знаю почему, ноги сами повернули туда, словно их направляла какая-то неведомая сила. Я почувствовал мучительное желание напиться.

Я зашел в "Рюмочную", насквозь пропитанную табачным дымом и характерным для подобных заведений ароматом перегара, подошел к стойке и заказал бутылку водки. Продавщица с интересом посмотрела на меня. "Никак, жена бросила", — промелькнуло у нее в мыслях.

— Закуску какую-нибудь будем? — вздохнув, спросила она.

— Нет, — ответил я.

Протянув продавщице пятисотрублевку, и отмахнувшись от сдачи, от чего она пришла сначала в недоумение, а затем в восторг, я взял бутылку, чистый граненый стакан, и прошел в самый угол зала, где была незанятая стойка. Я налил стакан до краев и осушил его залпом. Странно, но меня даже не передернуло. Словно я выпил всего-навсего минеральную воду. Я налил еще один стакан, и также в один присест опрокинул его в себя.

— Во, дает! — донеслось до моих ушей.

Я обернулся. Реплика принадлежала худощавому калеке, стоявшему вместе с приятелем невдалеке от меня. Они смотрели на меня с восхищением. Но я ненадолго задержал на них свой взгляд. То, что я увидел в другом конце зала, заставило меня вздрогнуть. Меня словно ударило током. Меня охватило оцепенение. Пьяный гвалт, стоявший вокруг, вдруг разом смолк. Перед моими глазами все стало расплываться. Вся "Рюмочная", со всей своей мебелью, со всеми посетителями словно растворилась. И лишь одна единственная точка сохранила в моих глазах четкие очертания. В другом конце зала, прямо возле двери, за стойкой стоял Руслан. С ним были еще два субъекта из его компании. Они стояли и смотрели на меня. В их глазах светились насмешки и злорадство. Им явно доставляло удовольствие лицезреть мое горе, к которому они, я в этом нисколько не сомневался, были причастны самым непосредственным образом.

Я стоял и смотрел на них. Прошло несколько минут, прежде чем я смог выйти из оцепенения. Меня охватила нечеловеческая, просто звериная злоба. В своих страданиях люди порой становятся равными животным. Именно это и произошло со мной. Подонок, которому я поклялся отомстить, сам шел мне в руки.

Я допил водку, остававшуюся в бутылке, и направился к выходу, по пути чуть не сбив с ног какого-то старика в сером пиджаке и в очках. Я не стал трогать Руслана прямо здесь. Это было неразумно. Я решил подкараулить его на улице.

Руслан с приятелями проводил меня насмешливым взглядом. Когда я вышел из "Рюмочной", мне в спину раздался злорадный хохот. Это еще больше усилило мою злобу. Он умрет, как собака. И меня ничто не остановит.

Я притаился невдалеке за деревом, в месте, которое не освещалось уличными фонарями, и с нетерпением стал дожидаться появления своего врага. Старик в сером пиджаке, на которого я наткнулся в кафе, вышел на улицу вслед за мной. Покосившись на меня краешком глаза, он пошел куда-то в сторону. Я не стал оглядываться ему вслед. Меня он нисколько не интересовал. Мне был нужен Руслан.

Ждать Руслана пришлось долго. Вечерняя прохлада практически вытравила бушевавший в моей голове хмель, но это нисколько не убавило моей решимости. Наконец он вместе с приятелями вышел из забегаловки, будучи явно навеселе. Они о чем-то немного поговорили, погоготали, затем попрощались и направились в разные стороны. Я осторожно пошел за Русланом, стараясь не показываться из темноты. Руслан шел домой. Дорога была мне хорошо знакома, и я определил, в каком месте настигнуть его будет лучше всего — у поворота за гаражами, где не было вообще ни одного фонаря. Мое сердце колотилось, как сумасшедшее. Я совершенно себя не узнавал. Откуда во мне вдруг появились такая злоба, и такая решительность? Раньше этого за собой я никогда не замечал. А сейчас жажда жестокой, кровавой мести буквально завладела всем моим сознанием. У меня даже промелькнула мысль, что мною кто-то управляет. Но сделать с собой я ничего не мог. Я увидел валявшийся на дороге булыжник. А вот и орудие мести. Я нагнулся, поднял камень, прижал его к себе, и продолжил украдкой следовать за Русланом. Сейчас, еще немного, еще чуть-чуть.

Руслан шел, ничего не подозревая, покачиваясь из стороны в сторону, и что-то мурлыкал себе под нос. Гаражи приближались. Я ускорил шаг. Руслан свернул за угол. Пора! Я в несколько прыжков нагнал его, и со всего размаха ударил булыжником по темени. Руслан охнул и обернулся. В его глазах отразился дикий страх. Он стал медленно оседать на землю. Я ударил еще, потом еще, и еще. Он уже лежал на земле, а я продолжал наносить ему все новые и новые удары с каким-то бешеным остервенением, пока не превратил его физиономию в сплошное кровавое месиво. Я прекратил бить по нему только тогда, когда убедился, что он больше не шевелится. Я разогнулся, тяжело дыша, и посмотрел по сторонам. Рядом никого не было. Только какая-то бездомная, ободранная дворняжка стояла невдалеке, и, прижав уши, поджав хвост, испуганно смотрела на меня. Я угрожающе замахнулся на нее рукой. Собака ретировалась. Я посмотрел на камень, затем на свою одежду — зрелище было жутким. Весь булыжник был в крови. На рубашке и брюках расплывались темные пятна. Я побрел к дому. Я уже не помню, как мне удалось добраться до своей квартиры. Я не знаю, видел ли меня кто-нибудь, или нет. Я пребывал в каком-то забытье, словно мое сознание вдруг взяло и отключилось на какое-то время, а тело двигалось само собой. Я очнулся только тогда, когда вошел в квартиру, и плюхнулся в прихожей на табурет. Кот Маркиз смотрел на меня перепуганным взглядом, и не решался ко мне подойти. Я откинул в сторону булыжник, который по-прежнему находился в моей руке, разулся, прошел в комнату, переоделся, выбросил окровавленную одежду в мусорный пакет, достал из шкафа спортивную сумку, и стал укладывать в нее вещи. Я не сомневался, что за мной скоро придут, и хотел к этому подготовиться. Так, пара сменного белья, свитер, спортивный костюм, кружка. Что еще берут в тюрьму?

Я нисколько не боялся ареста. Я убил человека, разрушившего мою жизнь, и был готов понести за это наказание.

Закончив собирать вещи, я поставил сумку в прихожую, выключил свет, прилег на диван и закрыл глаза.

— 14 —

Разбудил меня телефонный звонок. Я разомкнул веки. Стояло раннее утро. Лучи только что взошедшего солнца проникали в комнату через щель между приоткрытыми шторами. Я, кряхтя, слез с дивана, подошел к телефону и снял трубку.

— Привет, старик! — услышал я голос Павла. — Как ты там?

— Жду, — буркнул я в ответ, нисколько не сомневаясь, что он хочет предложить мне явку с повинной.

— Чего ждешь? — спросил Павел.

— У моря погоды, — огрызнулся я, мысленно попеняв Павлу на то, что он тянет резину. Сказал бы сразу, приходи с вещами, и все тут.

Но продолжение разговора оказалось совсем иным, нежели я ожидал. Тон у Павла был таким, словно он не имел ни малейшего подозрения, что вчерашнее убийство Руслана — это дело моих рук.

— Я вот чего звоню, — сказал он. — В вашем районе явно какой-то маньяк завелся. Вчера твоего Руслана кто-то убил, совсем недалеко от твоего дома, возле гаражей.

— Да ну? — произнес я, теряясь в догадках, играет он со мной, или действительно ни в чем не подозревает. Сознаваться мне, или нет?

— Значит, есть справедливость на свете, — вздохнул я. — Сначала он убил Таню, затем его кто-то пришил.

— Нет, старик, твою Таню убил не он, — сказал Павел.

— Не он? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Не он, — подтвердил Павел.

— Кто-то из его компании? — догадался я.

— Нет, — ответил Павел. — Ни он, ни еще кто-то из его компании Таню не убивали. Здесь рука профессионала. Такой удар ножом мог нанести только человек, имеющий специальную подготовку, которого учили, как убивать, и как не оставлять за собой следов. А твой Руслан — это шантрапа. Он на это не способен. Он может только сумочки у женщин вырывать, да деньги у детей отбирать. А на "мокруху" у него кишка тонка. К тому же у него алиби. В момент убийства Тани он был совсем в другом районе. Мы уже проверили.

— Значит, Таню убил не Руслан? — еще раз спросил я, чувствуя внутри себя неприятный холодок.

— Да говорю же тебе, нет. Мы найдем, кто ее убил. Старик, я тебе это обещаю. Наш начальник вчера дал команду, убийство твоей невесты, кровь из носу, но раскрыть. Чувствуешь, как он тебя уважает? Ты на работу сегодня не ходи. Посиди дома, поспи. Хочешь, я твоему директору позвоню и все объясню?

— Да, если не трудно, — произнес я упавшим голосом.

— Ну, давай, — попрощался Павел и положил трубку.

Я сидел, совершенно ошарашенный. Значит, я вчера убил невиновного человека. Человека плохого, испорченного, неприятного, смерть которого вряд ли кого-то огорчит, но все же невиновного. Господи, что на меня вчера нашло? Как я мог, не разобравшись, последовать внезапному душевному порыву и сотворить такое страшное дело? А может, я и вправду находился под чьим-нибудь гипнозом? Ведь вчера я как будто был совершенно другим человеком, не таким как обычно. Меня охватил страх. Я только теперь, в полной мере, осознал, какой чудовищный поступок я совершил, и кем я после него стал. Я стал убийцей. Боже мой! До этого момента я не боялся, что меня арестуют. Ради мести за смерть Тани я был готов ко всему. Но сейчас, когда я узнал, что убийство Руслана оказалось напрасным, по моей спине поползли мурашки. Я обхватил голову и застонал. Что же я натворил!

В чувство меня привел Маркиз. Он настойчиво терся о мои ноги, мурлыкал, намекая тем самым, что неплохо было бы позавтракать. Я погладил кота, почесал ему за ушами, положил пиликавшую короткими гудками телефонную трубку, которая по-прежнему оставалась в моей руке, и прошел на кухню. Отрезав Маркизу кусок ливерной колбасы, я тоже попытался поесть, но пища совершенно не лезла мне в рот. Меня тошнило. На мое сердце легла неимоверная тяжесть. Такую тяжесть я еще ни разу не ощущал. Как мне теперь быть? Разве можно спокойно жить с осознанием того, что ты совершил убийство?

Зазвонил телефон. Этот звонок произвел на меня впечатление внезапно разорвавшейся рядом бомбы. Я вздрогнул, моя душа словно ушла в пятки, а колени затряслись мелкой дрожью. Неужели мне теперь вечно предстоит такая жизнь, в постоянном страхе? Страхе от каждого телефонного звонка, от каждого стука в дверь, от каждого идущего навстречу милиционера. Я подошел к телефону и снял трубку.

— Да? — сказал я и поразился, до чего глухим стал мой голос.

— Илья Сергеевич? — учтиво спросили на другом конце провода.

— Да, — тихо ответил я и нервно сглотнул слюну.

— Это Иван Серафимович из госбезопасности.

— Да? — снова спросил я.

— Илья Сергеевич, я, собственно, звоню просто узнать, Вы по-прежнему считаете мое предложение для себя бесперспективным?

И тут в моей голове мелькнула мысль. А не моя ли судьба этот звонок? Ведь это, в какой-то степени, выход из создавшегося положения. Способ отрешиться от всего, и начать совершенно другую жизнь.

— Мне нужно с Вами поговорить, — сказал я.

— Приезжайте, — ответил Иван Серафимович.

— Когда?

— Да хоть прямо сейчас.

— Еду, — решительно сказал я.

Я положил в собранную накануне и стоявшую в прихожей спортивную сумку все имевшиеся у меня деньги и документы, оглядел свою квартиру, понимая, что может быть вижу ее в последний раз, погладил кота, обнял его, это бывшее на протяжении многих лет самым близким для меня существо, взял его на руки, вышел в коридор, закрыл дверь на ключ, опустил Маркиза на пол, шепнул ему "прощай", и побежал по лестнице вниз, стараясь не оглядываться.

Иван Серафимович выслушал меня молча. Я рассказал ему все, ничего не утаив. И про смерть Тани, и про убийство Руслана, и про свой страх перед неизбежным наказанием. Когда я закончил свой рассказ и посмотрел на него в ожидании вердикта, Иван Серафимович с какой-то странной улыбкой, смысл которой я тогда не понял, протянул мне листок чистой бумаги и ручку.

— Из этой ситуации есть только один выход, — сказал он. — Пишите.

Я взял ручку и стал писать то, что мне диктовали.

— Расписка. Я, Воробьев Илья Сергеевич, такого-то года рождения, паспорт, серия, номер, выданный тем-то тогда-то, проживающий по такому-то адресу, согласен поступить в полное распоряжение органов государственной безопасности. Я не возражаю против смены фамилии, имени, места жительства, а также внешности. Я обязуюсь беспрекословно выполнять все поручаемые мне задания, и не разглашать касающиеся их сведения. Я предупрежден и согласен, что в случае нарушения мною взятых на себя обязательств, ко мне могут быть применены различные меры воздействия, вплоть до физического устранения. Написано мной собственноручно, добровольно, и без какого-либо давления. Число, подпись…

Часть вторая

— 1 —

Прошло два месяца.

Я сидел на подоконнике и задумчиво смотрел в окно. За окном валил густой снег, и было белым-бело. Деревья стояли наряженными в пышные белые одежды. Земля покрылась толстым белым ковром, который игриво искрился на солнце. Мороз рисовал на стеклах забавные узоры. Во всем этом отчетливо ощущалось дыхание приближающегося Нового года. Тут бы веселиться да радоваться, как и полагается в праздники. Но на веселье меня что-то не тянуло. Мне было грустно и тяжело. Жизнь меня откровенно тяготила, и доставляла одни мучения. Ведь я потерял все. Все, что раньше имел, и чем дорожил. Осознавать это было мучительно больно. Я потерял свой дом, друзей и знакомых. Но, самое главное, я потерял себя. Ведь я уже не был самим собой. Ильи Сергеевича Воробьева на свете больше не существовало. Он бесследно исчез, и, возможно, до сих пор числится в розыске. Я был, всего-навсего, телом, которое раньше принадлежало ему. У меня теперь было другое имя, Артем Николаевич Резник, другая биография, и даже другое лицо. Сразу после разговора с Иваном Серафимовичем меня отвезли в какую-то странную клинику. Судя по тому, что пациентов в этой клинике тщательно изолировали друг от друга, так, чтобы они вообще не могли видеться, можно было безошибочно заключить, что данное заведение относилось к категории секретных. В этой клинике мне сделали пластическую операцию. Мой нос, который немного напоминал картошку, и за который меня в детстве частенько подразнивали, укоротили, и сделали острее. Скулы расширили. Брови приподняли. Губы сделали тоньше и Щже. Когда, спустя месяц после операции, с меня сняли бинты и поднесли зеркало, я едва не заплакал. Из зеркала на меня смотрело совершенно чужое, незнакомое лицо, напоминавшее птичью мордочку. И вот с этой "птичьей мордочкой" мне теперь предстояло провести всю оставшуюся жизнь.

После выписки из клиники я попал в спецшколу, которая готовила кадры для работы в контрразведке. Называть ее тюрьмой будет, конечно, неправильно. Но порядки, царившие в ней, очень напоминали тюремные. Наша спецшкола являлась абсолютно закрытым учреждением, и никаких утечек информации отсюда не допускалось. Свобода всех, кто в ней учился, была ограничена. Она замыкалась на высоком бетонном заборе с колючей проволокой, окружавшем территорию школы. Была ли эта проволока под напряжением, или нет, я не знаю. Нам об этом ничего не говорили. А залезать на забор, и проверять наличие тока самостоятельно, ни у кого желания не возникало. Так что это так и осталось загадкой. Выходить за пределы школы было строжайше запрещено. Но, чтобы мы совсем не скисли, раз в две недели, по воскресеньям, нам предоставлялась увольнительная.

Собственно, я не очень горевал от ограничения свободы. Ведь идти мне было все равно некуда. Весь мой мир теперь составляли сокурсники и преподаватели. В первое время непривычная среда вызывала у меня растерянность и тревогу, угнетение и меланхолию. Она не отличалась разнообразием и вольностью мысли. Но при всем при этом, в ней не спрашивали за прошлое, и готовили ко вполне конкретному будущему. Мне потребовалось немало времени, чтобы я наконец смог почувствовать себя в ней непринужденно. Хотя, прошлое, конечно, не забывалось. Порой так хотелось снова увидеть прежних знакомых, вернуться в свою квартиру, прийти на свой завод. Но это было невозможно. Такова была моя плата за совершенный грех.

— Вы, Илья Сергеевич, должны понимать, что органы госбезопасности не занимаются укрывательством преступников, — разъяснил мне Иван Серафимович. — Ведь Вы теперь преступник. Вы совершили убийство, и по закону обязаны понести наказание. Мы можем пойти Вам навстречу только в виде исключения, и только потому, что Вы, не скрою, нам нужны. Вы обладаете уникальными способностями, которые в нашем деле очень ценятся. Мы можем сделать так, что Вы бесследно исчезнете. Не в физическом, конечно, смысле. Просто Илья Сергеевич Воробьев, как бы, перестанет существовать. Уйдет однажды из дома, и не вернется. Мы сделаем Вам пластическую операцию, мы дадим Вам документы на другое имя, мы узаконим для Вас новую биографию. Таким образом, Вы станете совершенно другим человеком, и сможете начать новую жизнь. Но мы не можем сделать это для Вас просто так. Поймите ситуацию. Вы совершили тяжкое преступление. Вас обязаны судить. Укрывая Вас от суда, мы идем на серьезное нарушение закона. А на это должны быть веские причины. Цена решения вопроса для Вас следующая. Вы теперь всецело принадлежите нам, и работаете исключительно на нас. Отныне Вы будете обязаны выполнять все наши задания, и согласовывать с нами каждый Ваш шаг. Свою прошлую жизнь Вы должны полностью забыть, как будто ее у Вас и не было. Вы должны выбросить из памяти все и всех. Любая Ваша попытка установить контакт с друзьями, знакомыми, родственниками будет считаться нарушением условий нашего договора со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Получается, что я становлюсь Вашим рабом? — спросил я.

— Получается, что так, — развел руками Иван Серафимович, и внушительно помолчал, придавая силу своим словам. — Поэтому, подумайте еще раз, хорошенько все взвесьте, и определите, согласны ли Вы на такие условия? Да, или нет? Это будет Вашим окончательным ответом. Пути назад после этого у Вас уже не будет.

— Да, — твердо сказал я…

— Все свою беду вспоминаешь? — раздался голос Роберта, с которым нас поселили в одной комнате. Я обернулся. Роберт лежал на кровати, заложив руки за голову, и смотрел на меня. Это был высокий черноволосый осетин, с присущими любому кавказцу темпераментом и гостеприимством. Широта его души, приветливость, общительность быстро делали его своим в любой компании. Роберт был приятным человеком, и мы быстро подружились. Несмотря на то, что мы никогда не рассказывали друг другу свои истории, он прекрасно знал, почему и каким образом я здесь очутился. Точно так же и я был прекрасно осведомлен, почему и как здесь очутился мой сосед. Роберт тоже был телепатом. Наши истории имели схожесть. Он так же, как и я, совершил преступление. Только на мне висела одна прерванная жизнь, а на нем пять, причем детских. До появления в спецшколе он работал водителем автобуса, и как-то, будучи за рулем, на высокой скорости въехал в толпу ребятишек из детского сада, которые вместе с воспитательницей переходили дорогу. Роберт до сих пор не мог понять, как это могло произойти. Ведь он не был пьян. Он прекрасно видел переходящих дорогу детей. Он понимал, что нужно нажать на тормозную педаль. Но его нога каким-то образом отказывалась это сделать. Ее словно сковал паралич. Роберт, также, как и я, пребывал в страшном шоке от содеянного. И так же, как и я, предпочел рабство тюрьме.

Я прерывисто вздохнул и отмахнулся, давая тем самым понять, что не хочу, чтобы он лез в мою душу.

— Забудь, — сказал Роберт. — Все, что с тобой происходит, угодно Богу. У каждого своя судьба, и нужно с ней смириться.

После пережитой трагедии Роберт увлекся религией. Он нашел в ней душевное спокойствие. Она являлась для него своего рода отдушиной, помогающей отвлечься от переживаний. Он смог убедить себя в том, что все грехи человека предначертаны свыше, и совершаются им не по собственному побуждению, а по воле Всевышнего, в соответствии с определенной им для этого человека судьбой. Кто его знает, может, эти пять погибших ребятишек в будущем могли стать какими-нибудь опасными преступниками. И он, Роберт, был избран Господом в качестве орудия борьбы за чистоту человеческого общества. Убедив себя в этом, Роберт облегчил в себе чувство вины, и свою совесть. Я же, в отличие от него, не мог заставить себя свалить ответственность за свой грех на кого-нибудь другого. Даже на Всевышнего. Может быть, поэтому у меня до сих пор на душе скребли кошки.

— Почему так несправедлива жизнь? — задумчиво произнес я, продолжая глядеть в окно, за которым сгущались сумерки. — Почему одним дается при рождении все, а другим ничего? Почему одним уготовано провести жизнь в сытости, богатстве и счастье, а другим — в постоянной нужде? По каким критериям твой Всевышний определяет, кому наслаждаться жизнью, а кому от нее мучиться?

— Нам не дано это понять, — откликнулся Роберт. — У Бога свои критерии, о которых мы, актеры его театра жизни, не осведомлены. Нельзя, чтобы счастливы были все. Нужно, чтобы были и несчастные. Иначе в мире не будет равновесия. Может, ты несчастен только в этой жизни. А в следующей тебе уготована другая судьба. Ты будешь счастлив, богат и знатен.

— Вздор, — отрезал я.

— Нет, не вздор, — возразил Роберт. — Никак ты не хочешь поверить, что Бог на свете есть.

— Смотря, что понимать под Богом, — сказал я. — Я, действительно, не верю, что где-то в облаках сидит дедушка с нимбом над головой, и управляет всеми делами, происходящими на земле. Но, если воспринимать Бога, как все хорошее, все доброе, что нас окружает, то я в него верю. Я не воспринимаю Бога, как понятие физическое. Он для меня понятие чисто нравственное.

В дверь нашей комнаты раздался осторожный стук.

— Да? — хором крикнули мы с Робертом.

В комнату просунулась всклокоченная рыжеватая шевелюра нашего сокурсника, жившего напротив. Его звали Максим. Наша спецшколе была интересна тем, что в ней не обучались простые, обычные люди. Каждый из курсантов имел какие-нибудь особенные, уникальные способности. Мы с Робертом, например, умели читать чужие мысли. Максим же отличался тем, что обладал телекинезом.

— О чем спорите, гаврики?

— Не сходимся во мнении на писание святого Августина, — пошутил Роберт.

— Понятно, — сказал Максим. — Потом доспорите. Айда в "красный уголок". Михалыч устраивает предновогодний сабантуй.

Владимир Михайлович, или попросту Михалыч, являлся руководителем нашего курса. Это был плотный, розовощекий, светловолосый, усатый богатырь, опытный контрразведчик, прошедший за тридцать лет своей деятельности огонь, воду и медные трубы, имевший за плечами богатый опыт, в котором было что перенять. Он жил вместе с нами в общежитии, постоянно держал всех нас в поле своего зрения, и частенько устраивал подобные вечеринки, которые мы условно называли сабантуями, где в ненавязчивой форме проводил воспитательные лекции, готовя нас к будущей работе.

Кстати, о самой спецшколе. Она представляла собой небольшое четырехэтажное здание, три первых этажа которого были отданы под учебную инфраструктуру: аудитории, лаборатории, спортзал, библиотеку, столовую. На четвертом, последнем этаже, располагалось общежитие. Так что путь из дома на занятия и обратно был недалеким, всего несколько лестничных пролетов.

В чем-то наша школа напоминала собой подводную лодку, находившуюся в рейсе, ибо вся наша жизнь проходила в ней. Порядки здесь были казарменными, как, наверное, и в любом другом закрытом специальном учебном заведении. Гонг, означающий подъем, раздавался в 7.30 утра. С 9 до 15 часов проходили занятия. Остальное время отводилось на самостоятельную подготовку, отдых и сон.

Когда мы с Робертом зашли в "красный уголок", просторную комнату с длинным банкетным столом, накрытым праздничной скатертью, бСльшая часть курсантов была уже там.

В центре стола возвышались несколько бутылок с добротным, но слабоалкогольным вином, — это чтобы у нас в процессе банкета не ослабли способности соображать. Кроме этого, на столе располагались три большие миски с салатом "оливье", три "утятницы" с рагу, пакеты с соком, нарезанные батоны, и разнообразная посуда: рюмки, стаканы, тарелки, вилки и ложки. Михалыч, на правах хозяина, руководил сервировкой, весело подшучивая и подковыривая поочередно каждого из нас.

— Денис, не смотри на вино с такой жадностью. Скоро мы им займемся. Тебе тоже достанется, не переживай. Максим, не трогай колбасу. Мы тебе ее не доверяем. У тебя слишком голодные глаза. Займись лучше лимонами. Вася, ты разрезаешь батон так энергично, как будто занимаешься с ним сексом. Поспокойнее, поменьше крошек.

Мы поприветствовали однокурсников, хотя уже виделись с ними утром на занятиях, и приняли участие в разрезании апельсинов.

Когда сервировка была полностью закончена, и мы расселись, Михалыч занял председательское место во главе стола.

— Ну, что, курсанты невидимого фронта? — с улыбкой спросил он. — Как настроение?

— Хорошее! — хором ответили мы.

— Отрепетируем Новый Год?

— Отрепетируем!

— Тогда поехали. Максим, включай музыку.

Максим подошел к подоконнику и включил радиоприемник, уже настроенный на волну "Русского радио". Оттуда полилась легкая отечественная попса. Мы разлили вино по рюмкам и посмотрели на Михалыча. Пить спиртное на сабантуях у нас было принято только с тостами. И первым тостующим обычно выступал наш командир.

— За всех за нас, — сказал он. — Чтобы у нас все было хорошо.

Коротко, и точно. Лучше не скажешь.

Банкет продолжался. Вино и еда постепенно убывали. Теплота в душе при этом нарастала. Мы любили эти сабантуи. Не только за то, что все угощение на них производилось за счет "фирмы", то-бишь спецшколы, но главным образом за то, что на них всегда царила теплая, непринужденная, дружелюбная атмосфера, в которой как-то сами собой забывались личные невзгоды. Михалыч умел создавать такую атмосферу. Ему каким-то образом, незаметно, удавалось сделать так, чтобы собравшиеся на сабантуй чужие, разрозненные люди к концу празднества начинали чувствовать себя единой, дружной семьей. Он умел выбирать темы для разговора, умел незатейливо вовлекать в беседу, и в процессе беседы знакомить всех друг с другом. Темы были самые разные. Простые и сложные, развлекательные и проблемные, банальные и философские.

Конечно, мы прекрасно понимали, что эти сабантуи организуются не просто так. Не просто ради развлечения и отдыха. Это был тоже, своего рода, образовательный процесс. Хороший контрразведчик должен уметь устанавливать контакт с людьми, залезать к ним в душу, вызывать на откровенность. Главная задача контрразведчика — получить информацию. Если он не будет владеть искусством общения — грош ему цена. И вот Михалыч в легкой непринужденной форме учил нас этому искусству. Он не читал лекций, типа, вы должны делать так-то, и так-то, говорить то-то, и то-то. Он все это показывал. И мы невольно перенимали его манеру поведения, манеру разговора, впитывали в процессе наших бесед знания по самым различным областям, будь то наука, культура, спорт, или политика. Ведь нам придется работать с людьми разного уровня образования, разных профессий, разного уклада жизни. И для каждого из них мы должны быть своими, будь то заурядный наркоман, или академик. А для того, чтобы человек смог почувствовать тебя своим, ты должен быть для него интересен, как собеседник, как личность. Поэтому контрразведчик должен быть хорошо эрудирован. Он должен уметь поддержать разговор на любые темы, и хорошо разбираться в психологии людей.

— Знаете, что мне хочется узнать? — спросил Михалыч и, хитро сощурив глаза, посмотрел на нас. — Достаточно ли хорошо вы уже представляете свою будущую работу. Вопрос на засыпку. Назовите мне самое главное качество, которым должен обладать контрразведчик.

Мы задумались.

— Смелость, — произнес кто-то.

Михалыч молчал и продолжал лукаво улыбаться.

— Наблюдательность, — раздалось на другом конце стола.

Та же реакция.

— Хладнокровие

— Решительность.

Михалыч поставил локти на стол и положил подбородок на кулаки.

— Денис, а ты как думаешь?

Денисом звали невысокого, плотного парня с приземистой и невзрачной фигурой, тонкими чертами лица, обладавшего прекрасной памятью и хорошей физической подготовкой.

— Я думаю, что здесь нельзя говорить о каком-то одном качестве, — ответил он на вопрос Михалыча. — По-моему, здесь должен быть целый комплекс качеств. И смелость, и наблюдательность, и хладнокровие, и решительность, и еще много чего. Если хотя бы одного из этих качеств у человека нет, он вряд ли сможет стать хорошим контрразведчиком.

— Эх, Денис, Денис, — вздохнул Михалыч. — Уж от тебя-то я ожидал услышать правильный ответ. Все названные тобой качества в контрразведчике обязательно должны присутствовать. Не спорю. Но ваша беда заключается в том, что образ сотрудника спецслужб вы продолжаете воспринимать таким, каким его представляют в приключенческих кинолентах. Эдакий супермен, с пятью пистолетами, спрятанными в носках, за поясом, в карманах, в трусах, под мышками, и еще бог знает где. Запомните раз и навсегда. Самое главное качество для любого контрразведчика — это умение оставаться незаметным. Контрразведчик должен уметь скрывать и не выпячивать наружу те свои качества и способности, которые будут выделять его из толпы заурядных людей. Но в то же время он должен уметь незаметно ими пользоваться. Контрразведчик — это не актер. Ему не нужна популярность. Если он будет привлекать к себе внимание, его быстро разоблачат. Поэтому вы должны казаться самыми заурядными личностями. Вы должны ничем не выделяться из толпы. Если вокруг вас наркоманы, вы должны быть наркоманами. Если художники, вы должны быть художниками. Если домохозяйки, то домохозяйками. Только в этом случае вам будет сопутствовать успех. Что отличает нашу структуру от остальных государственных структур? Вот, допустим, если представить государство в виде человеческого тела, каким его органом мы являемся? Роберт?

— Мозгом, — неуверенно ответил мой сосед по комнате.

— Правильно, — сказал Михалыч. — Именно мозгом. Ни Государственная Дума, ни Правительство, а именно мы, органы государственной безопасности, являемся мозгом страны. Мы должны знать и уметь предсказывать положение дел в любой отрасли, в любой области общественной жизни. И в промышленности, и в финансах, и в сельском хозяйстве, и в науке, и в культуре, и в спорте. Везде. Мы должны знать все, даже то, какая будет погода на следующий год. Вы скажете, это нереально. Для нас нет слова "нереально". Для нас есть слово "должны". Зачем? Хотя бы для того, чтобы спрогнозировать урожай. От урожая зависит очень многое. За ним следует целая логическая цепочка. Если урожай будет плохим, продовольствие придется покупать за границей. А для этого нужна валюта. Следовательно, возрастет спрос на доллары. Курс рубля при этом упадет. И наоборот. Если урожай окажется хорошим, мы сможем продавать излишки. Следовательно, возрастет спрос на нашу национальную валюту. Но мы должны уметь не только прогнозировать объем урожая. Мы должны еще уметь эту информацию скрыть. Что сделают за границей, если узнают, что у нас проблемы с продовольствием? Взвинтят цены. А нам деваться некуда. Придется покупать зерно втридорога, и тратить лишние деньги.

Михалыч выпил стакан сока и опять с хитринкой посмотрел на нас.

— Хотите скажу, что вы сейчас думаете? У вас это в глазах написано. Вы сейчас думаете примерно следующее. Если органы госбезопасности составляют прогнозы, а нашу экономику при этом все равно швыряет в разные стороны, словно корабль при сильном шторме, то грош цена этим прогнозам. Нет, соколы мои. Вся проблема в том, что наша работа не всегда бывает востребована. Наши рекомендации не всегда слушают. Нашим министрам не всегда хватает мудрости слушать чьи-то советы. У многих из них неимоверные амбиции и космическое самомнение. Они слушают только самих себя. Они думают, что если добрались до министерского кресла, то умнее их никого нет. В результате появляются решения, которые свойственны больше тщеславному подростку, но никак не государственному деятелю.

Михалыч откашлялся и посмотрел на нас.

— Ну, что притихли, соколы? Не слышу возражений.

— А почему должны быть возражения? — произнес Денис. — Вы все правильно говорите.

— Рад слышать, — сказал Михалыч. — Итак, одного союзника я уже приобрел. Денис поддерживает мою мысль, что органы государственной безопасности должны получить в свои руки больше власти.

— Минуточку! — поднял вверх указательный палец Денис. — Я Вас поддержал совсем не в этом. Я Вас поддержал только в том, что наши министры не всегда прислушиваются к мудрым советам. А о том, что органы госбезопасности должны подменять законодательную и исполнительную власть, и речи не было.

— А почему, Денис, ты не хочешь, чтобы мы взяли на себя управление страной? — сощурившись, спросил Михалыч — Тебе не кажется, что от этого в стране только прибавится порядка?

— Каждый должен заниматься своим делом, — ответил Денис. — По-моему, органы госбезопасности имеют достаточно полномочий для того, чтобы выполнять свою работу. Ту работу, для которой они и были созданы. А чрезмерная власть в руках какого-то органа, или конкретного человека, зачастую приводит к злоупотреблениям.

— Вот-вот, — включился в беседу Тимофей. — Мы уже через это проходили. Вспомните тридцатые годы, Сталина, Ежова, Берию.

Тимофей был высоким, долговязым, немного сутулым парнем с кудрявыми волосами. Он отличался тем, что был наделен рентгеновскими способностями. Взгляд Тимофея свободно проходил не только сквозь одежду, но и сквозь кожу тела. Он мог видеть внутренности. Хорошее знание анатомии позволяло ему определить, какой орган воспален, а какой функционирует нормально. Конечно, этот дар, на первый взгляд, больше относился к медицине. Но, видимо, имелись какие-то резоны, если Тимофея направили для обучения именно сюда. Остальные курсанты, включая нас с Робертом, поначалу его сторонились. И это было понятно. Сознавать, что тебя просматривают сквозь одежду, пусть даже это происходит и непроизвольно, довольно неприятно. Но вскоре мы к Тимофею привыкли, и его дар перестал нас смущать.

— У меня в тридцатые годы репрессировали деда, — сказал Тимофей. — поэтому я прекрасно знаю, что это было за время. Тогда могли посадить каждого, ни за что, ни про что. В стране царил страх. Люди боялись разговаривать друг с другом. Слежка, доносы, шпиономания…

— А также жесточайшая дисциплина, — перебил Тимофея Михалыч. — Дисциплина и порядок. Да, тридцатые годы были тяжелым временем. Не спорю. И перегибы были, и невинные пострадали. Это факт. Но то, что немало и настоящих вредителей обезвредили, тоже нельзя отрицать. Или вы думаете, что тогда в стране только сторонники Советской власти жили? Ничего подобного. С Октябрьской революции и Гражданской войны прошло всего около двадцати лет. Не все бывшие господа бежали за границу. Многие остались и затаились в ожидании лучших времен. И если бы началась война, они вполне могли бы сыграть роль "пятой колонны". Вот так. Кстати, вы никогда не задумывались, за счет чего Советский Союз смог выиграть войну у Германии? За счет своей экономической системы. Вся экономика СССР была государственной. Все предприятия принадлежали государству. А такой тип экономической системы как нельзя лучше приспособлен к мобилизации. Вы помните, что Германия, перед тем, как напасть на СССР, завоевала практически всю Европу? Перед Гитлером капитулировали страны, промышленность которых была развита значительно лучше, чем промышленность Советского Союза. И это были страны, в которых преобладала не государственная, а частная собственность. То, что государственная экономика неэффективна для развития в мирное время, это другой вопрос. Но то, что в военное время она способна в кратчайший срок мобилизовать все ресурсы — это факт. Так называемая демократическая Европа не смогла противостоять Германии. А так называемый тоталитарный Советский Союз смог. Поэтому мы должны не хаять, а благодарить Сталина за то, что он утвердил в стране именно такую экономическую систему, которая позволила нам выиграть войну.

— А разве здесь дело только в системе? — возразил Максим. — По-моему, решающую роль в войне с Германией сыграл размер территории СССР. Это далеко не Польша, и не Австрия. В Советском Союзе было, куда отступать. Маленьким странам Европы отступать было некуда. Вот почему они и так быстро пали. И, кроме этого, ресурсы. Ни одна страна Европы больше не обладала такими богатыми запасами нефти, угля, руды.

— А кому принадлежали эти ресурсы? — спросил Михалыч.

— В смысле? — не понял Максим.

— В смысле, государству, или частным лицам? — пояснил Михалыч.

— Государству.

— А как ты думаешь, если бы шахты, нефтеперерабатывающие заводы, металлургические и машиностроительные предприятия принадлежали частным лицам, легко ли их было бы подчинить военным нуждам? Частный собственник ничего за так не отдаст. Ему за все платить надо. А у государства в военные годы с деньгами было туго.

Максим задумался.

— Ну, учитывая то, что время военное, можно и приказной порядок применить.

— А если собственник не подчинится?

— Шлепнуть, — сказал Максим.

— Так это же репрессии! — картинно воскликнул Михалыч.

Максим замялся, не зная, что возразить. Тимофей тоже не находил аргументов. Все остальные молчали. Точка зрения Михалыча представлялась нам очень спорной. Но ему удалось убедительно ее отстоять. А мы не могли найти убедительных аргументов, чтобы доказать его неправоту.

Видя наше замешательство, Михалыч усмехнулся.

— Эх вы, супчики! С эрудицией у вас пока не очень. Я вас положил на лопатки. Запомните, сотрудник госбезопасности должен уметь убедительно отстаивать любую точку зрения, даже если она в корне неправильная. А теперь хватит споров. На столе стоит прекрасное вино, которое грех не допить…

— 2 —

Наша учеба в спецшколе состояла, конечно, не только из подобных сабантуев. Сабантуи являлись чем-то вроде факультатива, то-есть дополнением к основному обучению. Само же основное обучение включало в себя все присущие ему формы: и лекции, и семинары, и лабораторные работы, и практику. Общеобразовательных предметов у нас почти не было. Все дисциплины, которые мы изучали, носили прикладной характер. Преподавали нам специалисты высокого класса, имевшие богатый опыт работы в спецслужбах. Это были как действующие сотрудники, так и те, кто в силу возраста уже вышел на пенсию.

Изучаемые нами предметы, конечно, отличались от тех, которые проходят в обычных ВУЗах. Здесь не было "Прикладной математики", "Механики", "Сопромата", которые я "грыз" в студенческие годы. Дисциплины здесь были сугубо специфическими. Например, "Техника вскрытия писем". Это, кажущееся на первый взгляд нехитрым, дело в действительности оказалось целой наукой, требующей определенной ловкости и сноровки. Мы потратили немало времени, прежде чем научились незаметно расклеивать и обратно заклеивать конверты, не оставляя при этом каких-либо следов проникновения в его содержимое. Способы для этого были самые разные, начиная от банального пара из чайника, и заканчивая специальными химическими реактивами.

До того, как я оказался в спецшколе, я даже не предполагал, насколько просто можно запоминать телефонные номера. Для этого не нужно иметь какую-то особую, феноменальную память. Достаточно иметь хорошее воображение. Вся хитрость заключается в том, что вместо механического заучивания цифр требуется применить образное мышление. Инструктор, обучавший нас этой премудрости, начал с того, что определил для каждой из цифр свой цвет, и заставил нас назубок выучить получившиеся пары. К нулю относился черный цвет, к единице — серый, к двойке — синий. Коричневый цвет соответствовал тройке, зеленый — четверке. Голубой и красный цвета означали соответственно пятерку и шестерку. Семерке был отведен оранжевый цвет, восьмерке — желтый, девятке — белый. Нетрудно заметить, что яркость цвета возрастала пропорционально росту значения цифр. Только после того, как ассоциации цветов и цифр в нас крепко закрепились, начались непосредственные тренировки по запоминанию. Выглядело это так. Инструктор называл телефонный номер, а мы должны были представить в своем воображении соответствующую картину. Например, номер 57-84-09 образно выглядел так: голубое небо, оранжевое солнце, желтый песок, зеленая трава, черная кошка, белый кот. Спустя несколько занятий, мы навострились в этих ассоциациях настолько, что любое числовое значение автоматически вызывало перед нашими глазами красочный пейзаж или натюрморт.

Тайники. Все, кто смотрел шпионские кинофильмы, безусловно, знают, что это такое. Но в фильмах — это одно, а в жизни — совсем другое. То, что глядя на киноэкран представлялось простым и элементарным, в реальности оказалось делом весьма нелегким. Когда я в первый раз попробовал спрятать миниатюрную катушку с фотопленкой в пластиковый цилиндр с рулоном туалетной бумаги, которые висят в любой уборной, у меня это получилось весьма неловко. Саму катушку с микропленкой я закрепил. Но туалетная бумага после этого оказалась настолько измятой, что только слепой бы не увидел, что рулон разматывали. У нашего же инструктора эта операция получалась идеально. Туалетная бумага оставалась гладкой, как после фабричной намотки.

Заставили нас немало попотеть и тренировки по незаметной передаче "груза". Под "грузом" в данном случае подразумеваются микроконтейнеры, зашифрованные записки, те же самые катушки с микропленкой, и другая шпионская атрибутика. Способов его передачи было великое множество. Например, подойти к адресату, попросить у него прикурить, и в момент прикуривания незаметно опустить "груз" в карман его пальто. Или передать "груз" на ходу из рук в руки. Был у нас и такой способ — зайти в магазин, набрать для вида немного продуктов, найти адресата, который в это время тоже ходил по торговому залу, как бы нечаянно с ним столкнуться, и незаметно подбросить "груз" в его корзину. Помню, что для тренировок нас привезли в самый настоящий супермаркет. Это было незабываемо! Продавцы, кассиры, покупатели смотрели на нас с нескрываемым изумлением. Они, конечно, не могли не обратить внимание на то, как два десятка мужиков ходят по супермаркету с корзинами в руках, и то и дело сталкиваются друг с другом.

Основная форма работы контрразведчика — это слежка. Прежде, чем приступить к изучению премудростей слежки, мы прошли курс по быстрому переодеванию. Уметь быстро изменить свою внешность важно для любого оперативника, следящего за предполагаемым шпионом. Если за тобой постоянно следует один и тот же человек, это рано или поздно неизбежно бросается в глаза. А смена одежды позволяет дольше не обращать на себя внимание. Выглядело это так. Мы надевали специальные плащи, инструктор включал секундомер, мы выбегали из аудитории в коридор, быстро выворачивали плащи наизнанку, и возвращались в аудиторию уже не в плащах, а в кашемировых пальто. Кроме плащей, у нас были также "аляски", являвшиеся с обратной стороны спортивными куртками, дубленки, превращавшиеся в пуховики, и многие другие двойные формы одежды. Норма времени на такую операцию составляла восемь секунд. Для сравнения, семь секунд отводилось, чтобы водрузить или снять парик. Шесть секунд — на смену головного убора. Пять — для наклеивания усов и бороды.

Научившись быстро переодеваться, мы приступили к занятиям по наружному наблюдению. Эти занятия мы очень любили, так как они всегда отличались азартом и частыми комичными ситуациями. Не последнюю роль в этом играла и фигура инструктора. Митрофан Андреевич, преподававший нам этот курс, был заядлым острословом и неисправимым матерщинником. Удельный вес нецензурных слов в его речи зависел от состояния его нервной системы. В состоянии покоя на десять приличных слов приходилось одно матерное. В состоянии гнева — наоборот. С ним было и интересно, и весело. Его словесные перлы ходили среди курсантов, как афоризмы. "Разгуляй твою налево!", "Что ты смотришь на меня, как людоед на дистрофика?" — это только некоторые фразы, вылетевшие из его уст, которые сразу же стали в спецшколе крылатыми.

— Слушайте меня внимательно, и учитесь, пока я вас учу, ибо я "топтун" с двадцатилетним стажем, — любил повторять Митрофан Андреевич. ("Топтунами" называют оперативников, осуществляющих наружное наблюдение). Он объяснял и наглядно показывал нам, как следует правильно располагаться по отношению к объекту, за которым следишь. Как смотреть в другую сторону, заниматься каким-нибудь посторонним делом, и в то же время не упускать объект из вида. Как работать одному, а как группой из нескольких человек, правильно распределив при этом обязанности.

Сперва мы тренировались в спецшколе, где роль объекта для наблюдения играл сам Митрофан Андреевич. Затем, когда у нас появились некоторые навыки, занятия были перенесены в близлежащий городок В-ск, находившийся километрах в тридцати от нашей спецшколы. Нас привозили на автобусе. Митрофан Андреевич выбирал для каждого из нас в качестве объекта какого-нибудь проходившего по улице человека, указывал на него, после чего следовал за нами, проверяя, насколько грамотно мы осуществляем слежку. Эти упражнения требовали немалой физической выносливости. Нам приходилось ездить в переполненных маршрутках, торчать в очередях, подолгу простаивать у магазинных витрин и газетных стендов. Доведя объект до конечной точки его путешествия, мы возвращались обратно и составляли отчет. Конечно, не всякая слежка проходила гладко. Время от времени нас разоблачали. Если мы замечали, что привлекли внимание объекта, мы немедленно его оставляли, чтобы не нервировать людей. Митрофан Андреевич в таких случаях немилосердно на нас орал, объясняя наши ошибки.

— Зачем ты так пристально смотрел ей в спину? Ты что, не знаешь, что женщины способны ощущать чужой взгляд на свою задницу? Особенно незамужние.

Или:

— Зачем ты так близко к нему подошел? От него, что, вкусно пахло? Зайди в туалет, и нюхай себе на здоровье.

Случались и курьезные ситуации. Как-то не повезло Тимофею. Митрофан Андреевич определил ему для наблюдения высокого мускулистого парня с перекинутой через плечо спортивной сумкой. Тимофей последовал за ним. Оказалось, что парень шел в баню. Тимофею пришлось волей-неволей идти туда вместе с ним, и продолжать слежку в голом виде. Но, видимо, наблюдение он вел неосторожно. Парень учуял интерес к своей персоне со стороны Тимофея, и посчитал его представителем сексуальных меньшинств. На беду Тимофея, объект занимался боксом, и имел весьма крутой нрав. Так что нашему курсанту после этого пришлось целый месяц ходить с пластырем под глазом. Эта история потом долго была у нас поводом для шуток.

Помимо основной учебной программы каждый из нас проходил также и индивидуальную подготовку по совершенствованию своих уникальных способностей. Тимофей занимался с докторами медицины, Денис развивал свою и без того феноменальную память, Максим тренировал телекинез. Мы же с Робертом углубляли свои навыки в телепатии.

Первая встреча с инструктором по телепатии и гипнозу, — именно так назывался этот спецкурс, — произвела на меня несколько тягостное, даже зловещее впечатление. Инструктора звали Нейл Абрамович. Это был невысокий сухощавый старичок с тонким орлиным носом и глубокими, пронзительно острыми, хищными глазами.

Когда мы вошли в лабораторию, где должна была состояться наша первая встреча, мы сразу же обратили внимание на ее непохожесть на остальные учебные кабинеты. Это была небольшая комнатка с однотонно выкрашенными стенами, окно которой было плотно занавешено черной шторой, так что в ней царил полумрак. Все освещение исходило только от маленькой, тусклой настольной лампы, стоявшей на круглом журнальном столике. Вокруг столика, друг напротив друга, в форме треугольника, стояли три больших черных кожаных кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками. Никакой другой мебели в комнате больше не было. В одном из кресел сидел, поблескивая очками и заложив ногу на ногу, Нейл Абрамович.

— Здравствуйте, — негромко поприветствовал нас он, — садитесь.

Мы поздоровались и уселись в кресла, в которых тут же утонули. Настолько они были мягкие.

— Не удивляйтесь столь непривычной для вас обстановке, — сказал Нейл Абрамович своим чуть надтреснутым голосом, который отличала прекрасная дикция. — Именно такая обстановка и нужна для наших занятий. Эффективно развивать телепатию и гипноз возможно только тогда, когда вокруг нет никаких отвлекающих факторов. Поэтому здесь и черная штора на окне, и слабый свет, и отсутствие мебели, и невзрачные стены. Перед тем, как мы приступим к непосредственным тренировкам, я хотел бы сделать небольшую вводную часть. Возможностью читать чужие мысли обладает практически каждый человек. Любой из нас может вспомнить немало случаев из своей жизни, когда ему говорили примерно следующее: ты как будто прочел мои мысли, я только что хотел сказать то же самое, и так далее, и тому подобное. Но эти возможности скрыты. Очень редко бывает так, чтобы человек являлся телепатом с самого рождения. Чтобы эти возможности проявились, необходимо мобилизовать работу отдельных участков мозга. Это, так называемый, "третий глаз", который находится между лбом и теменем. Само собой это не произойдет. Для этого требуется мощный катализатор. Для тебя, Роберт, таким катализатором явилась область высокого напряжения, в которую ты как-то попал.

— Было дело, — улыбнулся Роберт. — Так шарахнуло током, что до сих пор содрогаюсь.

— Для тебя, Артем, катализатором явился удар кран-балки на твоем заводе. В результате этих воздействий в вашем мозге произошло некоторое смещение клеток, и те его участки, которые раньше не функционировали, теперь активно заработали. Что, по сути, представляет собой человек? Не в физическом, а в энергетическом смысле. Человек — это сгусток электромагнитных волн. Вам, наверное, не нужно объяснять, что такое звуковые, тепловые, рентгеновские волны. Каждая из этих волн имеет свою частоту. Но шкала частот этими волнами не исчерпывается. Шкала частот бесконечна. И психическая энергия человека тоже имеет свою частоту. Это тоже волна. Биоволны человека в науке получили название ПИ-волн.

— Аура? — переспросил я.

— Аура, — подтвердил Нейл Абрамович. — В обиходе это называется именно так. Человечество смогло изучить только малый диапазон шкалы частот. Частоты, на которых работает наш мозг, до второй половины двадцатого века были не изучены. Но научно-технический прогресс не стоит на месте. И сегодня наука уже подошла к осязанию биоэнергетики. ПИ-волны психической энергии имеют частоту примерно 1040 герц. Скорость их распространения в вакууме составляет порядка 1019 метров в секунду. Это очень большая скорость. Она в миллионы раз больше скорости света. Каждый человек имеет свою определенную частоту. Эта частота строго индивидуальна, неповторима, и не имеет других аналогов. Как, например, отпечатки пальцев. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что мысли людей — материальны, то-есть поддаются осязанию. Ваше отличие от обычных людей состоит в том, что вы способны улавливать и концентрировать биоэнергию, то-есть настраиваться на частоты ПИ-волн. Вспомните свои ощущения, которые у вас возникают при восприятии чужих мыслей. Они ведь не сами собой появляются в вашей голове. Вы прилагаете для этого некоторое усилие, почти неощутимое. И вот это ваше усилие сродни повороту ручки поиска частоты на радиоприемнике. Правильно я говорю? Так у вас происходит?

— Да, — согласились мы.

Нейл Абрамович вытащил из кармана пиджака носовой платок и вытер им губы.

— Вы, как люди, наделенные даром телепатии, можете принести государству огромную пользу, — продолжал он. — Телепаты особо ценятся в разведке и контрразведке. Ведь им значительно проще получить информацию, нежели обычному сотруднику спецслужб. Если рядовому разведчику приходится проникать в секретные хранилища, вскрывать сейфы, похищать документы, то телепату достаточно просто постоять рядом с нужным человеком и скачать всю информацию с его мозга.

Нейл Абрамович снова переменил позу и посмотрел на нас.

— Это была преамбула. А теперь займемся делом. Помимо чтения чужих мыслей, вы должны еще научиться воздействовать на сознание других людей. Вот давайте это и попробуем. Воздействие на психику человека имеет три степени: простая передача мыслей, внушение, гипноз. Начнем с самой простой, первой. Для того, чтобы воздействовать на сознание другого человека, необходимо на него настроиться. Это означает проникнуть в его внутренний мир, ясно представить себе его образ. Вы сейчас будете настраиваться на меня. Сядьте прямо, откиньтесь на спинку кресла, разверните плечи, расслабьтесь, закройте глаза, освободите свой мозг от мыслей. Сделайте так, чтобы в вашей голове была пустота. Для этого представьте в своем воображении сплошную черную пелену, на которой не должно быть никаких вкраплений.

Мы закрыли глаза, расслабились и постарались представить то, о чем нам сказал инструктор. У меня это получилось не сразу. На черный фон, который я усиленно рисовал в своем воображении, все время лезли какие-то образы.

— Спокойнее, Артем, спокойнее, — произнес Нейл Абрамович. — Потряси головой и представь, что ты при этом выкидываешь из нее все, что в ней содержится.

Я мысленно материализовал в своем воображении мешавшие мне очертания, потряс головой, и после этого, наконец, сумел добиться сплошного черного фона.

— Прекрасно, — произнес Нейл Абрамович. — Теперь установим прямой энергетический канал в космос. Как это сделать? На черном фоне, который держится в вашем воображении, должна ярко вспыхнуть комета. Комета летит вверх. Держите этот образ несколько минут, и не допускайте, чтобы он сорвался.

Держать в воображении комету на черном фоне оказалось нелегко. У меня она постоянно исчезала. У Роберта, судя по всему, тоже. И нам раз за разом приходилось все начинать заново.

— Ничего, ничего, — успокаивал нас Нейл Абрамович. — Не нервничайте. Расслабьтесь. Сначала всегда бывает трудно. Все через это проходят.

Когда мы, наконец, научились держать в воображении комету требуемое количество времени, Нейл Абрамович поставил перед нами новую задачу.

— А теперь, не открывая глаза, представьте меня, и направьте комету мне в лоб.

Я дернулся. Требуемая картина опять сорвалась.

— Ничего, ничего, — произнес Нейл Абрамович. — Все получится. Не сразу, но получится. Давай сначала. Черный фон, комета, я, комета влетает в меня…

Под конец занятий у меня разболелась голова. Но я все же научился делать то, чему нас учил инструктор. На его языке это называлось "осуществить настройку".

— 3 —

Первые существенные результаты напряженных тренировок, которые устраивал нам Нейл Абрамович, я ощутил уже через несколько месяцев. Как-то раз мы с Робертом пришли на очередное занятие, и сразу заметили необычность обстановки: окно не было закрыто черной шторой, и лабораторию заливал яркий солнечный свет. Мы вопросительно посмотрели на нашего инструктора.

— Пришли? Замечательно, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Быстро одевайтесь, и на улицу. У входа ждет машина. Сегодня проведем занятия в городе. Я хочу посмотреть, чему вы научились.

Приехав в В-ск, мы расположились в просторном, уютном зале пиццерии, которая, по всей видимости, пользовалась здесь большой популярностью. Несмотря на будний день и рабочее время, народу в ней было предостаточно. Мы сели за свободный столик, Нейл Абрамович заказал большую пиццу, но мы с Робертом понимали, что это лишь для отвода глаз, и что он явно привез нас сюда не для трапезы.

Наш инструктор огляделся вокруг, повернулся к нам и тихонько произнес.

— Ну, что ж, начнем. Артем, посмотри осторожно направо. Через два столика от нашего сидит дама в белой кофте со своим семейством. Видишь ее?

Я осторожно бросил взгляд в указанном направлении. Помимо дамы в белой кофте за столиком сидел импозантный мужчина и маленькая девочка. Очевидно, это были ее муж и дочь.

— Вижу, — ответил я.

— Настройся на нее и внуши, что вокруг нее летает оса.

Я закрыл глаза, расслабился, сосредоточился, представил сплошной черный фон, затем летящую вверх комету. После этого я добавил в воображение образ дамы в белой кофте, направил комету ей в лоб, подождал несколько минут, пока не почувствовал, что ощущаю ее энергетику, после чего представил осу. Дама сначала сидела спокойно. Затем стала оглядываться и смотреть то вниз, то вверх. В конце концов, она не выдержала и принялась отмахиваться. Муж и дочь с недоумением уставились на нее. Поскольку они сидели недалеко от нас недалеко, нам удалось услышать их разговор.

— Чего ты? — спросил даму супруг.

— Ты, что, не видишь? Оса! — ответила она.

— Какая оса? — удивился муж.

— Мам, здесь нет никакой осы. Что с тобой? — спросила девочка.

Нейл Абрамович, наблюдавший за дамой краешком глаза, перевел взгляд на меня и тихонько произнес.

— Достаточно. Хватит. Молодец.

Я "выключил канал", и перевел дух.

После этого фокус с невидимой осой удался и Роберту. Наш инструктор поручил ему другую женщину, также сидевшую невдалеке. Роберт с задачей успешно справился. Когда женщина стала размахивать руками, Нейл Абрамович дал отбой.

— Молодцы, — сказал он. — Я не зря вас учил. Но это еще не все. Воздействовать на подсознание женщин не трудно. У них очень высоко развита эмоциональная составляющая. Люди с повышенной эмоциональностью поддаются внушению легче всего. Далее у вас будет задача потруднее. Но сначала давайте съедим пиццу. По-моему, нам ее уже несут.

Нейл Абрамович не ошибся. Пицца, которую официантка несла по залу, предназначалась действительно нам.

Пока я ел пиццу, мне не давала покоя одна мысль. Сегодня я впервые увидел нашего инструктора не при тусклом электрическом свете, а при ярком дневном. И у меня появилось ощущение, что я когда-то и где-то его уже встречал. Я раз за разом бросал на него свой взгляд, и это убеждение во мне только росло.

Нейл Абрамович оторвался от пиццы и посмотрел на меня.

— Дежа вю, — произнес он.

Очевидно, это был ответ на мои мысли. Я смутился, усилием воли отогнал навязчивые сомнения, и вернулся к трапезе. Скорее всего, наш инструктор был прав. Это действительно дежа вю. Как могли мы с ним раньше столкнуться, если я жил в совершенно другом городе, который находился за много километров отсюда?

Когда поглощение пиццы было закончено, и от нее остались только крошки, Нейл Абрамович тщательно вытер губы салфеткой и снова обратился к нам с Робертом.

— Следующее ваше задание будет таким. Справа от меня, у самой стены, сидят двое мужчин. Один в темно-синем костюме, другой в сером пиджаке. Видите их?

Мы посмотрели в указанном направлении.

— Видим.

— Так вот. Их степень эмоциональности значительно ниже, чем у женщин. И воздействовать на них гораздо сложнее. Я хочу знать, сумеете ли вы преодолеть их психоэмоциональную защиту, или нет. Артем, ты берешь на себя темно- синий костюм. Роберт, тебе достается серый пиджак. Задача та же. Внушить, что рядом летает оса. Артем, начинай.

Ободренный успехом предыдущего опыта, я закрыл глаза и проделал весь требуемый порядок мысленных манипуляций. Но мужчина в темно-синем костюме на мое внушение никак не среагировал. Он продолжал о чем-то беседовать со своим знакомым, потягивал из чашки кофе, и даже не смотрел в мою сторону. Я попробовал второй раз. Не получилось. Третий. Тот же результат. Я сконфузился и обескуражено посмотрел на Нейла Абрамовича. Он ничего мне не сказал и перевел взгляд на Роберта.

— Давай.

Роберт закрыл глаза, и через несколько минут мужчина в сером пиджаке стал беспокойно озираться по сторонам. Несмотря на то, что мы с Робертом были друзьями, я не смог избежать ощущения легкой досады. Мне неприятно было осознавать, что у Роберта получилось, а у меня, почему-то, нет. Движимый раненым самолюбием, я хотел спросить у Нейла Абрамовича разрешение на новую попытку, но он только ободряюще похлопал меня по плечу.

— Все в порядке, — сказал он. — Я не зря потратил время на вас обоих. Вы постигли то, чему я вас обучал. Артем, тебе не нужно расстраиваться от неудачи со вторым заданием. Просто у Роберта биоэнергетическое поле сильнее, чем у тебя. Тут уж ничего не поделаешь. Каждому дано свое. Но если ты будешь постоянно тренироваться, ты тоже сможешь достичь такого уровня.

Тем же вечером, когда мы с Робертом лежали на кроватях в своей комнате и смотрели телевизор, я обратил внимание, что он совершенно не воспринимает происходящее на экране, и думает о чем-то своем. Настроившись на его ПИ-волну, я ощутил, что он снова вспоминает свой трагический случай с детьми. В его мыслях то и дело мелькала картина наезда, испуганные глаза детей, крики пассажиров. Образы пассажиров казались нечеткими и размытыми. И только одного из них я смог хорошо рассмотреть. Очевидно, Роберт думал именно о нем. Это был сидевший на заднем сиденье невысокий старик в затемненных очках, в черной шляпе и черном плаще, с портфелем в руках. Черты его лица поразительно напоминали Нейла Абрамовича! Вот те раз! Я вопросительно посмотрел на Роберта.

— Опять свою беду вспоминаешь?

Роберт вздрогнул, посмотрел на меня, и образы, занимавшие его мысли, тут же растворились, словно в тумане.

— Да так, — отмахнулся он. — Ерунда всякая в голову лезет.

Я тогда не придал значения его задумчивости. С кем не бывает? У каждого свои переживания. Мне убийство Руслана тоже время от времени лезло в голову. Такие вещи невозможно забыть при всем желании. Но последовавшие спустя некоторое время события заставили меня потом неоднократно вспоминать этот эпизод.

Начиная со следующего дня, с Робертом произошла какая-то странная перемена. Он стал угрюм, неразговорчив. Много спал. Стремился к уединению. Полностью забросил религию. Впрочем, свою невесть из-за чего начавшуюся депрессию он старательно пытался скрыть, пытаясь казаться таким же веселым и непринужденным, как и раньше. Но фальшивость этого веселья была очевидна. Я несколько раз спрашивал его о причине такого упадка духа, но Роберт только отмахивался.

— Ерунда. Пройдет, — говорил он.

Время шло, но его угрюмость не исчезала. Я пытался проникнуть в его мысли, надеясь, что хотя бы так смогу что-нибудь выяснить. Но мне это не удавалось. Роберт каким-то образом экранировал от меня все то, о чем он думал. Это еще больше меня заинтриговало.

Курсанты и преподаватели, естественно, тоже обратили внимание на столь резкую перемену, произошедшую с Робертом. Они время от времени задавали мне вопросы, — мол, в чем дело? — но я только недоуменно пожимал плечами и отшучивался.

— Откуда я знаю? Может, ему женщины не хватает.

Что я мог им сказать, если сам ничего не знал?

Как-то, проходя по коридору общежития, я встретил возвращавшегося с улицы Михалыча.

— Привет, орел, — поздоровался он со мной. — Слушай, зайди-ка ко мне на минутку. Есть разговор.

Я зашел в комнату Михалыча и уселся на стул. Михалыч расположился на кровати и посмотрел на меня.

— Артем, что происходит с Робертом? — негромко спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Он мне ничего не говорит, хотя я его уже неоднократно об этом спрашивал.

— А ты не пробовал просканировать его мысли? Ты ведь это можешь.

— Пробовал. Только у меня ничего не получилось. Он свои мысли от меня тщательно скрывает.

Михалыч стал задумчиво постукивать кулаком о колено.

— Правда, было один раз, — неуверенно протянул я, думая, стоит ли мне говорить Михалычу о воспоминаниях Роберта про того старика в черной шляпе, или нет.

— Ну-ну? — встрепенулся Михалыч. — Рассказывай.

Я подробно рассказал ему все, что тогда увидел в мыслях Роберта.

— Какой он был из себя, этот старик, говоришь? — переспросил он.

— В черной шляпе, черном плаще, с портфелем в руках. На нашего Нейла Абрамовича похож.

Михалыч помрачнел.

— А больше в его мыслях ты ничего не заметил?

— Ничего.

— Ладно, Артем, иди. Спасибо.

Я вышел из комнаты Михалыча и направился к себе, в другой конец коридора. Пока я шел, меня настойчиво жгло подозрение, что Михалыч, видимо, знает больше меня. Слишком уж он был озабочен воспоминаниями Роберта.

Роберт, как обычно, лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Стояла тишина, которая производила на меня весьма тягостное впечатление. Желая как-то разрядить атмосферу, я сказал.

— Меня сейчас Михалыч о тебе расспрашивал.

— И что он хотел узнать? — пробубнил Роберт.

— Что с тобой случилось.

— А что со мной случилось? Со мной ничего не случилось.

— Ну, уж так и ничего! — воскликнул я. — Ходишь с кислой физиономией, на всех тоску навеваешь. Твоя хандра что-то затянулась.

— А ты не обращай внимания.

— Да как же я могу не обращать внимания, если мы живем в одной комнате?

— А что ты сказал Михалычу? — спросил Роберт после небольшой паузы.

— Что есть, то и сказал. Сказал, что понятия не имею, почему ты стал таким хмурым. Что ты стал скрывать от меня свои мысли. Что ты вспоминал свою аварию, пассажиров в автобусе, какого-то деда на заднем сиденье…

Роберт резко повернулся ко мне. В его глазах сверкнула неподдельная тревога. Я даже осекся.

— Что ты ему рассказал про этого деда? — с беспокойством спросил он.

— Просто описал, и все, — ответил я. — В черном плаще, черной шляпе, с портфелем в руках. Сказал, что он немного похож на нашего Нейла. А что, не нужно было? Но ты же меня об этом не просил.

— Не нужно было лезть в чужие мысли, — раздраженно бросил Роберт.

— Что-то я вас не пойму, — проворчал я. — Ни тебя, ни Михалыча. Что-то вы оба темните. Может, ты, все-таки, объяснишь мне, в чем дело? Я же вижу, что что-то не так. Ей богу, меня стали утомлять все эти загадки.

— Объясню, — ответил Роберт. — Но только не сейчас, а потом. Я сам еще не до конца уверен. Мне надо разобраться.

Добиться от него большего мне в тот вечер не удалось. А на следующий день Роберт исчез.

Когда я утром проснулся, Роберта в комнате не было. Его кровать стояла неубранной. Верхняя одежда, которую он обычно вешал на спинку стула, отсутствовала. Я поглядел на часы. Стрелки показывали семь. Наверное, пошел завтракать, решил я. Но почему он пошел один? Мы же всегда ходили вместе. Может, его чем-то обидел наш вчерашний разговор?

Я застелил кровать, умылся, почистил зубы, побрился, оделся, и спустился в столовую на первый этаж. Но в столовой Роберта тоже не было. Наверное, он уже позавтракал и поднялся в аудиторию, решил я. Но и в аудитории Роберта я не увидел. Куда же он делся? Мое недоумение усилилось. Что все это значит?

Первым в расписании на тот день у нас стояли занятия по замкам и отмычкам. Был и такой курс в нашей спецшколе. В разгар лекции дверь аудитории открылась, и к нам зашел Михалыч.

— Разрешите, я у Вас пока заберу Артема, — сказал он инструктору.

Чувствуя какую-то тревогу, я вышел в коридор. Михалыч дружелюбно взял меня за плечо.

— Ты знаешь, где Роберт? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Пойдем со мной, — произнес он.

Михалыч привел меня в кабинет начальника школы.

Дмитрий Иванович, — так его звали, — был высоким, худощавым, пожилым человеком с глубокими глазами и тяжелым колючим взглядом.

— Где твой сосед? — грозно спросил он, не ответив на мое приветствие.

— Не знаю, — ответил я. — Когда я проснулся, его в комнате уже не было.

— Ты ночью что-нибудь слышал?

— Нет. Я спал.

— Он вчера тебе что-нибудь говорил? О чем вы вчера, вообще, разговаривали?

— Я только передал ему наш разговор с Владимиром Михайловичем, и все, — ответил я.

— Я интересовался у Артема, знает ли он, почему Роберт вдруг стал таким угрюмым, — разъяснил Михалыч.

— И как он отреагировал? — спросил Дмитрий Иванович.

— В основном, спокойно, — ответил я. — Только вот однажды он буквально подскочил. Это произошло тогда, когда я упомянул, что рассказал Владимиру Михайловичу об его воспоминаниях про аварию.

Начальник школы и воспитатель переглянулись.

— А что, что-то случилось? — спросил я.

— Случилось, — вздохнул Михалыч. — Твой сосед по комнате сбежал.

У меня перехватило дыхание.

— Как сбежал? — выдохнул я, не веря своим ушам.

— А вот так, взял и сбежал, — повысил голос Дмитрий Иванович. — Ты понимаешь, что учитывая специфику нашей школы, и то, для какой работы мы вас готовим, это ЧП?

— Понимаю, — ответил я. — Но я не пойму, зачем ему понадобилось бежать.

— Вот и мы не поймем, — сказал Михалыч. — Артем, пожалуйста, прокрути в памяти все ваши разговоры с Робертом за последнее время. Не говорил ли он тебе чего-то такого, что показалось тебе странным?

— Нет, — ответил я, но тут же поправился. — Хотя, вот вчера он произнес одну фразу…

— Какую фразу? — резко спросил Дмитрий Иванович.

— Я спросил его, может ли он мне наконец объяснить, что с ним такое происходит. Он ответил, что объяснит, но только не сейчас, а потом. Что он еще в чем-то не уверен, и должен разобраться.

Начальник школы и воспитатель снова переглянулись. Их лица еще больше помрачнели. Очевидно, они поняли что-то такое, чего я пока не понимал.

— Ладно, Артем, — произнес Дмитрий Иванович, — возвращайся на занятия. Ребятам пока ничего не говори. Мы сами им обо всем сообщим.

Я вышел из кабинета начальника школы в полной растерянности. Как Роберт мог сбежать? Почему? Зачем? Куда? И как объяснить эти его странные фразы? В чем он пока не уверен? В чем он должен разобраться?

Я вернулся в аудиторию. Но премудрости открывания замков отмычками уже совершенно не лезли мне в голову. У меня было какое-то странное ощущение, что разгадка таинственного побега Роберта от меня очень близка, что она буквально вертится где-то рядом. Нужно только сконцентрироваться и ухватить ее. Но нечто неведомое мешало мне это сделать.

Под конец учебного дня к нам зашли Дмитрий Иванович и Михалыч. Они сообщили о побеге Роберта. Их слова стали для всех шоком. В аудитории воцарилась мертвая тишина. Курсанты недоуменно переглядывались друг с другом и бросали взгляды на меня. Мне оставалось только пожимать плечами.

Вечером руководство школы поочередно обошло всех курсантов. Всем были заданы вопросы о Роберте. Но сказать что-либо определенное так никто и не смог. Все его вещи, оставшиеся в комнате, были тщательно осмотрены, переписаны и унесены. Меня больше ни о чем не спрашивали.

Целую неделю после этого в спецшколе только и говорили, что о побеге Роберта. Но постепенно эти разговоры сошли на нет, и спустя какое-то время о нем уже больше никто не вспоминал. Так уж устроен человек, со временем забывать все то, что напрямую его не касается. Своя жизнь всегда ближе.

— 4 —

Вспоминая год, проведенный в спецшколе, я всегда с особым удовольствием прокручиваю в памяти наш совместный поход на хоккей с Максимом и Тимофеем. Это был презабавнейший эпизод, который до сих пор вызывает у меня улыбку.

Месяца за два до окончания учебы мы получили очередную увольнительную, и я предложил своим приятелям сходить на хоккей. Жить недалеко от В-ска, и ни разу не посетить тамошний Ледовый дворец спорта — это было выше моих сил. Ведь я был заядлым болельщиком. Тем более, что уровень хоккея в В-ске был довольно высоким. Местный "Химик" выступал в высшей лиге, а в гости к нему в тот день пожаловал ни кто-нибудь, а сам "Спартак".

К счастью, Максим и Тимофей оказались не равнодушны к хоккею, и с удовольствием составили мне компанию. Выстояв чуть ли не километровую очередь в кассу, мы наконец оказались на трибуне. Мне не часто доводилось бывать на большом хоккее. Правильнее даже будет сказать, крайне редко, ибо вживую большой хоккей за свои неполные сорок лет я видел всего несколько раз. В нашем городе, в котором я родился и жил до недавнего времени, этот вид спорта как-то исторически не прижился. У властей не находилось средств на содержание добротной хоккейной команды, поэтому ледовые баталии я большей частью наблюдал по телевизору, искренне завидуя тем болельщикам, которые попадали в кадр. Но с восприятием хоккея живьем никакой телевизор, ни в какое сравнение, конечно, не идет. Ведь в восприятии очень многое решает атмосфера. Одно дело, когда наблюдаешь за игрой в окружении четырех стен собственной квартиры в компании с мурлыкающим на твоих коленях котом. И совсем другое, когда ледовая площадка находится от тебя всего в нескольких метрах, а вокруг — тысячи болельщиков, которые галдят, свистят, скандируют, и бурно радуются каждому успеху своей команды. В этом случае не просто смотришь матч со стороны, а чувствуешь себя непосредственным участником разворачивающейся на ледовой площадке битвы.

Мы увлеченно наблюдали за перемещением игроков, за полетами шайбы, за "сэйвами" вратарей, за эмоциями тренеров, вскакивали с мест при каждом опасном моменте, свистели, и хором с другими болельщиками награждали судью не слишком лестными эпитетами, посылая его не только на мыло. Болели мы, конечно, за хозяев. И не потому, что мы боялись идти наперекор большинству присутствующих, поддерживающих местную команду. Просто и я, и Максим, и Тимофей были провинциалами, и некоторая неприязнь по отношению к столичным существовала у нас в крови. Поэтому наши симпатии однозначно принадлежали "Химику".

Увы, но в тот вечер фортуна явно не благоволила провинциалам. После первого периода "Химик" вчистую горел 0:3. И, судя по весьма бледной игре, которую он показывал, шансов отыграться имел немного.

— Ну, что скажете, братцы кролики? — спросил я своих приятелей, когда начался перерыв, и расстроенные зрители потянулись с трибун в буфеты.

— А что тебя удивляет? — недоуменно посмотрел на меня Тимофей. — Тренер "Химика" — явный король среди алкоголиков. Чему он может научить своих игроков?

— Тебе так не понравился его красный нос? — спросил я.

— Я не сужу о людях по носу, — обиделся Тимофей. — У меня для этого есть более серьезные возможности. Мужики, ей богу не вру, но такую здоровенную печень, как у него, мне доводилось видеть нечасто.

— Работа у него тяжелая, — заметил Максим, и мы расхохотались. Тимофей был в своем репертуаре. Даже хоккей он воспринимал в первую очередь в разрезе состояния внутренних органов человеческих тел, которые катались по ледовой площадке.

— Ну, и что ты еще углядел? — со смехом спросили мы Тимофея.

— У третьего номера язва желудка, — невозмутимо ответил наш наделенный рентгеновскими способностями приятель. — Вратарь курит. Легкие у него сероваты. У двадцать второго номера камень в почке. А вот у судьи дело посложнее. У него формируется камень в желчном пузыре.

Нас с Максимом пробрал новый приступ хохота.

— А венерических заболеваний ты ни у кого не заметил? — давясь от смеха, поинтересовался я.

— Заметил, — не теряя невозмутимости, поведал Тимофей. — У бородатого мужика, который сидит рядом с тобой.

Столь деликатное сообщение еще больше нас развеселило. Но когда мой сосед, бородатый мужик, от которого за версту несло пивом, вернулся, я все же предпочел отодвинуться от него подальше.

После второго периода "Химик" горел уже 0:4.

— Ну что, слабС помочь проигрывающим? — спросил Максим, когда команды снова ушли на перерыв. По его хитрому выражению лица я понял, что он задумал нечто экстраординарное.

— Как ты предлагаешь это сделать? — поинтересовались мы с Тимофеем.

— Помните сказку про Старика Хоттабыча?

— Я ворота раздвигать не умею, — ответил я.

— Я тоже, — сказал Тимофей.

— Но мы умеем другое, — заметил Максим. — Давайте поспорим, что три экстрасенса запросто смогут переломить ход матча.

— И с кем мы будем спорить? — спросил Тимофей. — Сами с собой, что ли?

— А хотя бы и так, — произнес Максим.

— Делайте, что хотите, — отмахнулся Тимофей. — Я в ваших авантюрах участвовать не буду.

Мы с Максимом не очень огорчились его отказу. Дар Тимофея вряд ли мог оказаться полезным в таком благородном деле, как помощь "Химику" отыграть четыре пропущенные шайбы. А наши с Максимом способности были весьма кстати. Напомню, что Максим владел телекинезом, а я к этому времени уже достаточно поднаторел в искусстве внушения. Немного пошептавшись, мы покинули свои места на центральной трибуне, оставив инфантильного Тимофея в компании с бородатым мужиком, и перебрались на сектор за воротами, которые в третьем периоде должны были принадлежать "Спартаку". Заняв самые неудобные для созерцания игры, но самые оптимальные для реализации нашего замысла места в первом ряду, мы, азартно потирая ладони, стали дожидаться конца перерыва.

Когда третий период стартовал, Максим приступил к делу. Он сосредоточился и уставился на ворота. Через некоторое время бутылочка с водой, лежавшая на них, приподнялась в воздухе, и упала вниз. Перемещавшийся вдоль площади ворот вратарь "Спартака" наехал на бутылочку, споткнулся, потерял равновесие, и растянулся на льду, не сумев помешать шайбе влететь в сетку. Трибуны взревели. 1:4.

Максим буквально скакал от восторга.

— Ты видел? У меня получилось! — на радостях вопил он.

Вратарь "Спартака" невозмутимо поднялся на ноги, и спокойно положил бутылочку с водой обратно на ворота. Мол, досадная случайность. С кем не бывает?

— Теперь моя очередь, — сказал я.

Видя успех Максима, я тоже завелся, и мне не терпелось показать свои возможности. Но вошедший в кураж Максим меня остановил.

— Погоди. Дай я еще попробую.

Воодушевленный забитым голом, "Химик" развивал очередную атаку. Голкипер "Спартака" внимательно наблюдал за перемещениями шайбы по площадке. Поэтому он не увидел, как бутылочка с водой, лежавшая на воротах, снова приподнялась в воздухе, и упала на лед за его спиной. Вратарь вторично о нее споткнулся, потерял равновесие, и в этот момент в сетку влетела еще одна шайба. Трибуны неистовствовали. 2:4. Максим на радостях был готов подпрыгнуть до потолка.

Вратарь "Спартака" поднялся на ноги, внимательно осмотрел сетку, накрывавшую ворота сверху, видимо, пытаясь отыскать в ней дырку. Но, не найдя в сетке никакой прорехи, он поднял бутылочку с водой со льда, и в сердцах запустил ее за борт. Трибуны откликнулись издевательским улюлюканьем. Максим помрачнел. Он явно не знал, как ему, лишившись этой бутылочки, теперь можно манипулировать вратарем.

— Ладно, давай, твоя очередь, — бросил мне он.

Я сосредоточился, представил в воображении кучу денег, собрал в единое целое весь свой запас энергии, и стал усиленно внушать голкиперу "Спартака", что эта куча находится сейчас сзади него, за воротами. Вратарь задергался, и стал украдкой оборачиваться. В нем сейчас боролись два чувства: чувство наживы, и чувство долга. Победило первое. Улучив момент, когда игра переместилась к воротам "Химика", он заехал за ворота, нагнулся, и принялся собирать лежавшие, как ему казалось, на льду купюры. Он вошел в такой азарт, что его не остановила даже третья шайба, влетевшая в его ворота. В чувство вратаря "Спартака" привел только дюжий капитан команды, хорошенько тряхнувший его за грудки. Выслушав объяснения голкипера, капитан посмотрел на него широко открытыми глазами, обернулся к скамейке запасных, и показал тренеру жестом, что вратарю нужна замена, после чего характерно покрутил пальцем у виска.

Занявший место в воротах "Спартака" дублер даже не предполагал, какой его ждет конфуз. Он мысленно благодарил бога за предоставившийся шанс, моля его, чтобы помог ему блеснуть, и наконец вытеснить своего коллегу из основы. Но я своим внушением немного подкорректировал его фантазии. Дублер принял вратарскую стойку, и тут же заснул. Очнулся он только тогда, когда трибуны взорвались от восторга. 4:4…

Встретивший нас с Максимом у выхода из дворца спорта Тимофей не скрывал своего изумления.

— Это ваша работа? — восхищенно спросил он.

— А то как же, — гордо ответили мы.

Вернувшись из увольнительной, мы долго рассказывали сокурсникам о своих хоккейных подвигах. Сокурсники давились от смеха, и просили нас повторить эту историю снова и снова. Но на следующий день нам стало не до веселья. Нас с Максимом вызвал к себе начальник спецшколы. Я не знаю, кто ему на нас донес, но он был полностью в курсе наших вчерашних проделок.

— Кто вам это позволил?! — грозно спросил он.

Мы стояли, опустив головы, как нашкодившие подростки, и не знали, что ответить.

— Как вы посмели?! — еще больше повысил голос Дмитрий Иванович.

Мы молчали.

— Мы вас здесь не для того обучаем, чтобы вы дурачились! — снова рявкнул он. — Забыли, курсантами какого учебного заведения вы являетесь? Так я вам это напомню!

Наказание оказалось суровым. Нас с Максимом лишили увольнительных до самого конца учебы.

И чего это Дмитрий Иванович тогда так разъярился? Может, он болел за "Спартак"?

— 5 —

Наступил последний день нашего пребывания в спецшколе. Учеба закончилась. Начиналась служба.

Год сам по себе срок небольшой. Но за это время я уже успел свыкнуться с мыслью, что меня зовут Артем Резник, что я круглый сирота, воспитывался в детском доме, — именно так было написано в моей новой биографии, — и что я теперь профессиональный контрразведчик. Невзрачный инженер-экономист Илья Воробьев ушел в далекое прошлое. Порой мне даже казалось, что его вообще не существовало, и что мое предыдущее "я" — это всего-навсего страшный сон, порожденный воспаленным воображением.

Выпускной вечер прошел шумно и весело. Мы все собрались за большим столом в "красном уголке". Наш преподавательский состав предстал во всем параде. В обычные дни мы никогда не видели своих инструкторов в форме. А тут они явились при погонах, с орденами и медалями. Мы даже не подозревали, что нас обучают люди, имеющие такие немалые, судя по наградам, заслуги перед страной.

Михалыч встал из-за стола и задумчиво посмотрел на нас.

— Дорогие мои друзья, — сказал он. — Такие дни, как сегодня, бывают у меня каждый год. И я их считаю для себя самыми грустными и печальными. Каждый год у меня появляется новая группа курсантов. Каждый год я привыкаю к ним настолько, что даже начинаю относиться к ним, как к собственным детям. И каждый год мне снова и снова приходится переживать этот грустный момент расставания. Друзья мои, не сочтите мои слова за дежурный пафос, ибо они совершенно искренни. Мне бы очень хотелось, чтобы вы никогда не забывали наших с вами встреч, наших бесед, чтобы вы хорошо осознавали свое предназначение и свои обязанности перед нашей страной и нашим народом. Защищать свою страну — это удел самых лучших и избранных. И вы относитесь к этим избранным. Гордитесь и дорожите этой честью. Служить своей стране — всегда почетно. Нет такого государства в мире, где дела обстояли бы по-другому. Страна, которая не умеет себя защищать, не может быть великой. А Россия — великая страна. Она всегда находила в себе силы противостоять иноземцам, стремящимся присвоить ее обширные территории, завладеть ее природными ресурсами, и поработить ее народ. Я буду очень горд, если вы станете профессионалами высокого класса, и если со временем вашу грудь будет украшать столько же орденов, сколько, например, у Дмитрия Ивановича. Но мне будет очень горестно, если кто-нибудь из вас не оправдает надежд. В этом будет и моя вина, как вашего воспитателя. Я хочу поднять этот бокал за ваши будущие успехи. Пусть это шампанское станет для вас неким эликсиром жизни, полученным в нашей школе. Виват!

— Виват! — хором крикнули мы.

Когда все торжественные речи закончились, все пожелания и благодарности были высказаны, грянула музыка, и начался настоящий праздник.

Я, как и все остальные курсанты, оттягивался на полную катушку, не жалея сил. Когда моя энергия стала иссякать, я пристроился за столом, намереваясь немного отдышаться. Через некоторое время рядом со мной кто-то сел. Я повернул голову. Это был Нейл Абрамович.

— Как настроение? — приветливо спросил он.

Я поднял вверх большой палец.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся в ответ Нейл Абрамович. — Дай бог, чтобы оно таким оставалось всегда. Очень важно уметь избавиться от прошлого, чтобы оно не отравляло твою дальнейшую жизнь. Понимаешь, о чем я говорю?

Я утвердительно кивнул головой и сказал.

— Очень важно, когда тебе в этом помогают.

Нейл Абрамович снова улыбнулся и ободряюще похлопал меня по плечу.

— Хорошо, когда это ценят, — сказал он. — А то ведь бывает наоборот. Мне очень жаль, что из двух моих учеников на этом вечере присутствует только один. До сих пор не могу понять, что толкнуло Роберта на побег. Ты, кстати, не знаешь, где он сейчас?

— Нет, — ответил я.

— Жаль, — вздохнул Нейл Абрамович. — Ну, ладно, отдыхай, веселись. Не буду тебе больше мешать.

Нейл Абрамович встал из-за стола и ушел, оставив меня в некотором недоумении. В честь чего это он вдруг завел речь о Роберте?

Музыка смолкла. Раздались бурные аплодисменты, которые перекрыл зычный бас Михалыча.

— А сейчас, уважаемые господа и господа, — дам среди нас, вроде нет, — мы начинаем иллюзионный аттракцион. Волшебство без обмана. Только у нас. Только одно представление. На сцену приглашается маг и факир Максим. Перемещение предметов на расстоянии.

Все захлопали. Послышались ободряющие восклицания. Максим вышел на середину комнаты и шутливо раскланялся на четыре стороны. Михалыч поставил на стол пустой бокал и сделал приглашающий жест. В комнате воцарилась тишина. Кто-то застучал пальцами по столу, имитируя барабанную дробь. Максим сосредоточился, напрягся и буквально впился взглядом в бокал. Бокал приподнялся в воздухе, немного пролетел, но затем упал на пол и разбился.

— Это к счастью! — громко провозгласил Михалыч.

Раздались бурные аплодисменты и крики "браво". Покрасневший Максим вытер обшлагом рукава обильно выступивший на лбу пот. Очевидно, этот фокус потребовал от него значительных усилий.

Михалыч, тем временем, продолжал изображать из себя бравого циркового конферансье.

— Почтеннейшая публика жаждет новых развлечений? Пожалуйста. Смертельный номер. Проездом из Северного в Южный полюс, маг и факир Денис. Феноменальная память.

Денис вышел на середину комнаты и, подражая Максиму, шутливо раскланялся во все стороны.

— Есть здесь кто-нибудь, кто сомневается в могуществе нашего факира? — с шутливой угрозой спросил Михалыч, — Тогда, для чистоты эксперимента, попрошу его пожертвовать на время какую-нибудь записную книжку, блокнот, газету, журнал, или что-то в этом роде.

— Я сомневаюсь в могуществе вашего факира, — раздался веселый голос начальника спецшколы.

По комнате пронеслось удивленное "у-у-у".

Дмитрий Иванович подошел к подоконнику, на котором лежала целая стопка старых, пожелтевших книг, и вытащил из-под самого низа какую-то брошюру.

— Сейчас посмотрим, не липовый ли у вас маг, — воскликнул он, взяв на себя роль второго, недоверчивого конферансье, — прием, часто применяемый в цирке.

Дмитрий Иванович продемонстрировал брошюру собравшимся, после чего "красный уголок" потонул в диком хохоте. Брошюра называлась "Сборник задач по высшей математике".

Денис невозмутимо взял брошюру на открытой наугад Дмитрием Ивановичем странице, посмотрел на нее около минуты, затем вернул.

— Ну, что, господин факир, Вы уже готовы продемонстрировать свое, так сказать, мастерство? — с наигранной издевкой спросил второй "конферансье".

— Готов, — ответил Денис.

— Тогда начинайте. А мы проверим.

Дмитрий Иванович повернул брошюру так, чтобы все зрители могли видеть ее содержание. Денис стал повторять приведенные на раскрытой странице примеры, не допуская при этом ни одной ошибки. Комната потонула в рукоплесканиях. Дмитрий Иванович схватился за голову, и картинно стал раскачивать ею из стороны в сторону.

— Признаю, признаю свое поражение! — воскликнул он, и, улыбаясь, вернулся за стол, получив обильную порцию аплодисментов за свое, явившееся для всех неожиданным, актерское мастерство. За год учебы мы привыкли видеть начальника нашей школы всегда серьезным и строгим. Так что сыгранное им сегодня амплуа стало для нас приятным сюрпризом.

Веселье продолжалось.

— А сейчас, почтеннейшая публика, перед вами выступит маг и факир медицины Тимофей! — торжественно провозгласил Михалыч.

— И большой любитель бани! — выкрикнул кто-то.

Комната взорвалась хохотом. Неудачная тренировка Тимофея по слежке в бане еще не выветрилась у нас из памяти.

— Мгновенная постановка диагноза на расстоянии. Прошу факира на сцену.

Тимофей вышел на середину комнаты.

— А можно я обследую Вас, господин конферансье? — громко спросил он Михалыча, подмигивая ему глазом.

— А чего меня обследовать? Я полностью здоров! — воскликнул Михалыч, обращаясь к зрителям.

— А вот мы и посмотрим, — произнес Тимофей, подошел к Михалычу и стал медленно его оглядывать.

— Так-так-так, — укоризненно проговорил он, дойдя до области живота. — Что-то печень у Вас великовата!

— Это у меня наследственное! — воскликнул Михалыч под смех собравшихся.

Тимофей опустил взгляд чуть ниже, и наигранно сморщился.

— У-у-у!

— Достаточно! — перебил его Михалыч, повернулся к нему спиной, и принял позу футболиста перед штрафным ударом.

Публика разразилась хохотом.

— А сейчас битва спецназов! — провозгласил Михалыч. — Спецназ Центрального Разведывательного Управления США против спецназа Федеральной Службы Безопасности России.

В комнату вбежали шесть человек. Трое из них были в масках с лицами Арнольда Шварценеггера, Сильвестра Сталлоне и Стивена Сигала. Очевидно, это был спецназ ЦРУ. Остальные трое были одеты в костюмы Бабы Яги, Кощея Бессмертного и Иванушки Дурачка. Видимо, это был спецназ ФСБ. Они стали друг против друга и устроили шуточное побоище, явно придуманное и отрепетированное заранее. Победили, естественно, наши.

Той ночью я долго не мог заснуть. Вся прожитая до этого дня жизнь прокручивалась в моей памяти, словно кадры старой кинохроники, и заставляла щемиться сердце. Я вспоминал свое детство, школу, институт, завод, свою первую настоящую, окончившуюся так трагически, любовь. Воспоминания проносились с такой ясностью, что мне казалось, будто все это было только вчера.

Завтра мне предстоит переступить незримую границу, четко разделяющую мое прошлое и будущее. Наступит утро, я встану, оденусь, возьму уже собранный чемодан со своими немногочисленными пожитками. После этого меня отвезут на железнодорожный вокзал. Я сяду в скорый поезд и уеду далеко-далеко, в небольшой уральский городок Р-ск. Именно там мне предстоит нести свою службу.

Конечно, я был не очень доволен своим распределением. Многим ребятам с нашего курса достались места гораздо лучше. Например, Денис, Тимофей и Максим откомандировывались на службу в Центральный аппарат, в Москву. На это, честно говоря, рассчитывал и я. Но меня, почему-то, удостоили лишь провинциальной "дырой". Я не знаю, почему руководство спецшколы приняло именно такое решение. Но оно его приняло, и мне ничего не оставалось, как ему подчиниться.

Я заснул только под утро. Во сне мне почудилось, будто я вижу Роберта. Он стоял, приветливо улыбался, и смотрел на меня.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил я.

— Как поживаешь?

— Нормально. Ты сейчас где? Наш Нейл тобой интересовался.

— Я далеко, — сказал Роберт. — Но мы скоро встретимся. А Нейла опасайся.

— Почему? — удивился я.

— Объясню при встрече, — ответил Роберт, и словно растворился в воздухе…

— 6 —

Начальник Р-ского Управления контрразведки Фаустов Александр Петрович, высокий, грузный, черноволосый мужчина с усами, напоминающими по своей форме усы тюленя, долго и скрупулезно изучал мои документы.

— Я уже ознакомился с твоим личным делом, — сказал он. — Его мне вчера доставил курьер спецсвязи. Не скрою, очень рад тебя видеть. Я уже давно просил Москву направить мне специалиста с такими данными. Слава богу, что они, наконец, расщедрились. Что ж, осматривайся, обживайся. Вводить тебя в курс дела начнем завтра. Надеюсь, мы сработаемся.

Первый день моего пребывания в Р-ске целиком ушел на бытовое обустройство. Меня отвезли в ведомственное общежитие, располагавшееся на самой окраине города, где для меня уже была подготовлена комната. Это было потемневшее от старости пятиэтажное кирпичное здание с облупившимися стенами. Вокруг него стояли точно такие же невзрачные строения, примитивные кирпичные коробки, серые и бесцветные. Отведенная мне комната оказалась небольшой, примерно четырнадцать квадратных метров. Когда я в нее вошел, из моей груди непроизвольно вырвался тяжелый вздох. Убогая нора, да и только. Бросив на кровать свою сумку, и осмотрев неброскую казенную мебель, в окружении которой мне предстояло провести бог знает сколько времени, я, как и всякий другой человек, переехавший на новое место жительства, отправился знакомиться с окрестностями, смотреть, есть ли поблизости магазин, аптека, парикмахерская, где находится остановка общественного транспорта, и тому подобное.

Микрорайон произвел на меня удручающее впечатление. Образно говоря, глушь в глуши. Нет, ни на какой Лас-Вегас я, конечно, не рассчитывал. Но в душе все же надеялся на нечто лучшее. Что поделать, выбора у меня не было. Нравится — не нравится, а жить здесь все равно придется.

Осмотревшись, я вернулся в свою комнатушку, не разуваясь, плюхнулся на кровать и закрыл глаза. Меня охватило леденящее чувство одиночества. В сердце защемили грусть и тоска. Я невольно стал вспоминать свою прошлую жизнь, свою квартиру, свой завод, Таню, кота Маркиза, Павла, и все мое нутро пронзилось острой ностальгической болью. Именно в этот момент я и решил завести дневник. Воспоминания о прошлом хотя и заставляли время от времени краснеть мои глаза, но все же помогали немного побороть мучившую меня хандру. Каждый вечер, возвращаясь со службы, я садился за эту тетрадь. По крайней мере, у меня теперь было, чем заняться. Знакомых в Р-ске у меня не было, куда-нибудь пойти, или просто пообщаться, было не с кем. У меня не было даже телевизора, этого лучшего друга всех одиноких людей. В комплект мебели, стоявшей в комнате, он не входил. Его нужно было покупать самому. А с деньгами у меня тогда было туго. Телевизор у меня появился только через три месяца. А до этого единственным моим развлечением, заполнявшим угрюмые вечера, стало ведение этих записей.

Первое, что мне предстояло сделать, осваивая службу в Р-ском Управлении контрразведки, это изучить сам Р-ск.

— Прежде, чем приступить к выполнению заданий, тебе нужно хорошо познакомиться с городом, — сказал мне Фаустов. — Ты должен свободно ориентироваться в хитросплетениях наших улиц, и знать, где какой объект находится. На это я отвожу тебе неделю. Иди в гараж к Антонычу. Я его уже озадачил. Он тебе все покажет и расскажет.

Антонычем оказался щупленький, плешивый мужичонка, с озорными, острыми, близко посаженными друг к другу глазками, и небольшим шрамом на щеке. Он работал в Управлении шофером.

— Кошка поцарапала, — объяснил он, заметив мой интерес к своему дефекту. Очевидно, это был его обычный ответ на подобные вопросы. Но, даже особо не приглядываясь, было ясно, что происхождение этого шрама в действительности какое-то другое. На след от когтей кошки он был явно не похож. Из мыслей Антоныча я узнал, что ему довелось повоевать в какой-то "горячей точке".

Антоныч посадил меня за руль старой "шестерки", в которой, по его словам, всегда обкатывали "чайников", сам уселся на пассажирское место, и начал ознакомительную экскурсию, командуя, куда мне ехать, и где сворачивать.

Р-ск был не очень большим городом, поэтому недели оказалось вполне достаточно, чтобы изучить все его окрестности. Антоныч предстал превосходным гидом, знающим все тупики и закоулки. И через семь дней я уже был полностью осведомлен, где что находится, и как куда следует ехать.

Первое служебное задание не заставило себя ждать.

Когда через неделю я зашел в кабинет к Фаустову, чтобы доложить о своей готовности к работе, я увидел там еще двух человек. Один был рыжеватым, широкоплечим, с рябью на отдельных участках лица. Второй, напротив, был черноволосым и худощавым. Они были примерно моего возраста, и ничем особым не выделялись.

— Знакомься, это твои напарники, — сказал Фаустов.

— Николай, — представился рыжий.

— Сергей, — назвал себя второй.

Мы пожали друг другу руки.

— Будешь работать в группе с ними, — продолжал Александр Петрович. — Давай объясню суть дела. Есть у нас завод "Старт".

Я кивнул головой. Я уже видел этот завод. Антоныч меня с ним познакомил. Отсутствие таблички с названием на проходной недвусмысленно свидетельствовало, что это, так называемый, "почтовый ящик".

— Завод "Старт" относится к военно-промышленному комплексу. На нем разрабатывают и изготавливают системы наведения ракет среднего радиуса действия. Недавно в его конструкторском бюро закончили работы по созданию нового поколения системы, которое отличается более высокой точностью, чем предыдущее. Испытания на полигоне показали хороший результат, и в ближайшие месяцы должно начаться серийное производство. Но информация о появлении новой модели системы каким-то образом просочилась за границу. Поскольку эти сведения являются государственной тайной, мы обязаны выявить канал утечки информации, пока американцы не стащили всю техническую документацию. Есть данные, что они очень усердствуют в этом направлении. Посмотри на эту фотографию. Это инженер конструкторского бюро Сидоренко Юрий Васильевич.

Фаустов протянул мне снимок. С карточки на меня смотрело морщинистое, чуть нахмуренное лицо, с какими-то нехорошими глазами. Я протянул фотографию обратно, но Александр Петрович махнул рукой.

— Оставь себе для работы.

Начальник контрразведки достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Так вот, — произнес он, выдохнув дым, — есть данные, что американцы надеются получить информацию о новой системе именно через Сидоренко.

— А что это за данные? — спросил я.

Николай и Сергей переглянулись и покосились на Фаустова. Тот сжал губы. Я осекся, чувствуя, что сделал что-то не так. Но не мог понять, что именно.

— Я прощаю тебе этот вопрос, — промолвил Александр Петрович, укоризненно глядя на меня. — Прощаю потому, что ты у нас человек новый, и еще не привык к нашим порядкам. А порядки у нас, друг мой, очень строгие. Строже, чем где-либо еще. Запомни, задавать такие вопросы недопустимо. Оперативник обязан только выполнять поручаемые ему задания. А все, что за ними стоит, его уже не касается.

Я густо покраснел, чувствуя себя нашкодившим школьником.

— Я просто хотел лучше уяснить ситуацию.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Фаустов. — Но порядок есть порядок. Вернемся к делу. Так вот, сегодня вечером тебе предстоит прокатиться с этим Сидоренко в автобусе. Мы уже несколько дней ведем за ним "наружку". И я решил подключить к ней тебя. Думаю, ты можешь очень существенно нам в этом помочь. Держись все время рядом с объектом. Твоя задача — прощупать его мысли. Мне интересно абсолютно все, о чем он будет думать. Я не просто так сообщил тебе причину, по которой мы установили за ним наблюдение. Это должно тебе помочь выделить среди его мыслей именно те, которые могут подтвердить наши подозрения.

Вечером того же дня я стоял на автобусной остановке рядом с заводом "Старт", и ждал, когда мой подопечный появится из проходной. Скорее бы это произошло, думал я. Уже смеркалось, с фонарями на остановке была проблема, и я опасался, что могу этого Сидоренко просто не узнать. Недалеко от остановки стояла потрепанная, старая белая "Волга". В ней сидели Николай и Сергей.

Толпа людей шла через проходную, и я осторожно выискивал взглядом черную "аляску" с капюшоном, в которую, как мне сообщили, Сидоренко был сегодня одет. Наконец я его увидел. Он шел с утомленным видом, держа в руках черную сумку, с которой обычно ездил на работу. Я достал из кармана куртки носовой платок и сделал вид, что высморкался. Это был заранее оговоренный с моими напарниками условный сигнал, означавший "вижу объект".

"Объект" подошел к остановке и стал всматриваться вдаль, не идет ли двадцать шестой автобус. На этом автобусе он обычно возвращался с работы домой.

Я подошел к Сидоренко чуть поближе. При этом я тщательно соблюдал все правила слежки, которым меня обучали в спецшколе. Я не смотрел на "объект" в упор. Многие люди способны чувствовать на себе чужой взгляд. А те, кто находится в состоянии нервного напряжения, особенно. Поэтому я наблюдал за ним только краешком глаза.

Наконец, двадцать шестой автобус показался на горизонте. Толпа на остановке пришла в возбуждение. Я подошел к "объекту" еще ближе.

Автобус подъехал и остановился. Народ ломанулся в открытую дверь. Между мной и Сидоренко ловко прошмыгнула какая-то пронырливая старуха. С горем пополам забравшись в автобус, я, с помощью локтей, все же смог отвоевать утраченную позицию. Двери закрылись. Автобус тронулся. Водитель объявил следующую остановку.

Сидоренко жил далеко от завода. Путь домой занимал у него не менее получаса. С моей точки зрения, это было хорошо. За столь продолжительное время он обязательно должен был о чем-нибудь думать. Быстро настроившись на его мысли, я увидел проносившиеся в его мозгу картины, которые поочередно сменяли друг друга.

Сначала Сидоренко представил, как он, под прицелом множества завистливых глаз, садится в новенькую, сверкающую "десятку". Эта сцена явно доставляла ему удовольствие, ибо он прокрутил ее в своем воображении несколько раз. Затем перед его глазами предстала шикарная квартира с евроотделкой и импортной бытовой техникой. Калейдоскоп мечтаний довершил солнечный пляж с плещущимся синим прозрачным морем. После этого стройность и четкость образов исчезли. Очевидно, Сидоренко надоело мечтать, и все его мысли с этого момента стали представлять собой простые вспышки подсознания. Мне удалось уловить упоминание о послезавтрашнем дне, увидеть лицо какого-то человека, которое светилось дружелюбием, но которое, тем не менее, все же чем-то от себя отталкивало. Кроме этого, в мыслях Сидоренко промелькнули мусорный контейнер и пластиковая бутылка из-под молока. Еще в его воображении почему-то возникли наручники и тюремная камера. Но эти образы он быстро от себя отогнал.

С каждой новой остановкой народу в автобусе становилось все меньше и меньше. Появились свободные места. Сидоренко сел. Я тоже, чуть в стороне от него. Вскоре "объект" вышел. Я не последовал за ним и остался в автобусе. Мне предстояло доехать до конечной, и дожидаться там своих напарников.

Николай и Сергей подъехали буквально сразу же. Я открыл заднюю дверь и сел в машину. "Волга" развернулась.

— Ну, как, есть что-нибудь? — спросил Сергей.

— Есть, — ответил я, и подробно рассказал все то, что мне удалось выведать из мыслей Сидоренко.

Сергей восхищенно присвистнул.

— Вот это да! Блин, как хорошо, что есть такие сотрудники!

— Ты все понял? — спросил Сергея Николай.

— Тут яснее ясного, — ответил Сергей. — Артем, ты говорил про чье-то лицо. А ты его хорошо запомнил? Опознать сможешь?

Черты лица, возникшего в мыслях Сидоренко, я помнил довольно отчетливо, поэтому уверенно сказал.

— Смогу.

— Посмотри-ка фотографию.

Сергей протянул мне снимок. Взглянув на него, я, не сомневаясь, ответил.

— Он самый.

— Ричардсон? — поинтересовался Николай.

— Конечно, — ответил Сергей. — Кому же еще-то? Артем, а ты сам-то какие-нибудь выводы из этой информации сделал?

Я пожал плечами.

— Я могу, конечно, предположить.

— Поделись, не стесняйся.

— Я думаю, что подозрения на Сидоренко небеспочвенны, — сказал я. — Не зря же ему наручники с тюрьмой мерещились. Такие образы просто так не возникают. Значит, дела его нечисты. Его мысли о машине, отдыхе на море, евроремонте кажутся планами, как потратить деньги. А ваш Ричардсон, видимо, тот самый человек, который эти деньги ему обещал. Вот только насчет пластиковой бутылки из-под молока и мусорного контейнера я затрудняюсь что-либо сказать. Может, это способ тайной передачи денег?

— Нет, — возразил Сергей. — Деньги через мусорку никто не передает. Это слишком ненадежно. Вдруг их найдет какой-нибудь забулдыга, и пиши-пропало. Это, скорее, способ передачи информации. И произойдет эта передача информации, видимо, как раз послезавтра. Сидоренко должен положить документы в пластиковую бутылку из-под молока, и выбросить вместе с другим мусором. А кто-то другой эту бутылку уже подберет.

— Не кто-то другой, а сам Ричардсон, — заметил Николай. — Переоденется в какого-нибудь бомжа, и будет копаться в контейнере, пока наш уважаемый Юрий Васильевич не выбросит мусор.

— Да, больше некому, — согласился Сергей и снова обернулся ко мне

— Ричардсон — это агент американской разведки, — пояснил он. — Он уже давно у нас ошивается. Живет на съемной квартире, изображает бизнесмена. Но мы его раскусили. И вот теперь, с твоей помощью, отсюда выдворим. Что ж, котелок у тебя варит. Это хорошо.

Когда мы приехали в Управление, мы тут же отправились к Фаустову. Выслушав нашу информацию и выводы, Александр Петрович остался доволен.

— Молодцы, — сказал он. — Хорошо сработали. Артему благодарность. Боевое крещение прошел на "отлично". Сидоренко и Ричардсона берем послезавтра, тихо, и с поличным.

— 7 —

Служба в контрразведке богата приключениями. Это я почувствовал сразу же, как только приступил к своим обязанностям. Работа контрразведчика, конечна, тяжела и опасна. Но при этом она безумно интересна. Каждое задание, которое приходится выполнять, по-своему особенно и неповторимо. Здесь нет той монотонности и однообразия, которые присущи гражданским конторам. Здесь присутствует тот самый неповторимый приключенческий азарт, так ценимый всеми романтическими натурами, к числу которых я причисляю и себя.

Я пишу эти строки, только что вернувшись с одного из таких заданий, еще не успев как следует остыть от событий, свидетелем и участником которых мне довелось оказаться. Впечатлений — масса. И я спешу изложить их, как говорится, по горячим следам. Кто его знает, может, накопив порядочное количество таких эпизодов, я когда-нибудь напишу приключенческий роман, который опубликуют. Например, когда выйду на пенсию. Все пенсионеры вспоминают свою жизнь, пишут мемуары. Вот и я тоже напишу мемуары, которые будет интересно прочесть.

Спустя несколько дней после моего "боевого крещения", Фаустов снова вызвал нас к себе.

— Вот что, орлы, — сказал он, — есть для вас очень серьезное, и очень ответственное дело. Завтра вечером отправитесь в столицу. Поезд — в 21.30. Ко мне явитесь в шесть часов с необходимыми для дороги вещами. Чемоданы не набивайте. Командировка всего на один день. Суть задания объясню перед отъездом. А сейчас идите в бухгалтерию и получите там билеты и суточные.

Когда на следующий день ровно в 18.00 мы зашли в кабинет начальника контрразведки, там, помимо него, сидел еще один человек. Это был интеллигентного вида пожилой мужчина в круглых очках.

— Знакомьтесь, — сказал нам Фаустов. — Иван Иванович.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Ваша задача — довезти его до Москвы в целости и сохранности. Есть данные, что в поезде на него собираются устроить покушение.

Лицо Ивана Ивановича сохраняло спокойствие. Это говорило о силе его духа. Немногие на его месте, имея такую информацию, смогли бы оставаться невозмутимыми.

— Старшим в группе назначаю Сергея, — продолжал Александр Петрович. — Теперь, так сказать, о диспозиции. Иван Иванович поедет в купе номер 4, на месте номер 15. Это нижняя полка. Вместе с ним, также на нижней полке, на месте номер 13, поедет Сергей. Лица, купившие билеты на верхние места, нам неизвестны. Точнее, нам известны только их имена, фамилии и паспортные данные. Но больше о них мы ничего не знаем. Артем и Николай поедут в соседних купе. О тех, кто займет остальные места в этих купе, нам также ничего не известно. Так что глядите в оба. Поезд идет 36 часов. В Москве вы будете послезавтра утром. Все это время — глаз не смыкать. Полная собранность и внимание. Действовать по обстановке. В случае опасности вам разрешается применить оружие. Но без нужды не шуметь, и внимания к себе не привлекать. В Москве Ивана Ивановича встретят. Он тех людей знает. Сдадите его из рук в руки, и вернетесь домой. Задача ясна? Выполняйте.

С заданием, выполнение которого было связано с риском для жизни, я сталкивался впервые. Поэтому, естественно, я волновался. Пистолет "ТТ", выданный мне для этой поездки, конечно, прибавлял уверенности. Но не настолько, чтобы полностью сбить напряжение.

Мы сели в вагон одними из первых, сразу же после того, как объявили посадку. Сергей и Иван Иванович тут же прошли в свое купе. Николай остался на перроне, изучая подходящих пассажиров. Я же внимательно осмотрел вагон, заглянул во все купе, в тамбур, даже в туалеты. Не заметив ничего, что могло бы вызвать опасения, я оперся об оконный поручень рядом с четвертым купе, и стал старательно улавливать мысли тех, кто проходил мимо. Ничего странного я не услышал. Люди проходили в вагон, занимали свои места, все их разговоры и мысли были заняты исключительно предстоящей дорогой. Ни один из них явного подозрения не вызывал. Заподозрить киллера в ком-либо из наших соседей по купе было невозможно. Они все производили впечатление совершенно нормальных людей. Верхние места в четвертом купе заняли два студента. У них на уме была только всякая юношеская белиберда. Мне попалась семья: супружеская пара с ребенком, мальчиком лет семи. Они ехали в гости к родственникам. Больше всех повезло Николаю. Все его соседи оказались женщинами. Мы с Сергеем поострили по этому поводу, и в шутку предупредили Николая, чтобы он не увлекался и не ослаблял бдительность.

Ночь в вагоне прошла спокойно. Мы до самого утра не сомкнули глаз. Иван Иванович тоже не спал. Не мог заснуть. Ему не помогло даже снотворное. Так что он, в какой-то степени, тоже принял участие в охране собственной персоны. Надо сказать, что пока мы ехали на вокзал, завеса таинственности над его личностью передо мной немного приоткрылась. Меня, конечно, не могло не интересовать, что он за птица, и почему на него должны совершить покушение. Впрямую об этом я его, конечно, не спрашивал. Сам о себе он тоже ничего не рассказывал. Но мне удалось уловить его мысли. Из них я понял, что Иван Иванович занимается разработкой какого-то нового, очень мощного оружия. И в Москву он, как раз, ехал с докладом о своей работе.

Сергей бодрствовал в купе, борясь с наступающим сном периодическим поглощением кофе, и настороженно вслушиваясь в любой шорох, пробивавшийся сквозь лихой храп спящих на верхних полках студентов. Мы же с Николаем, поочередно, по часу, дежурили перед дверью четвертого купе, не спуская глаз с любого, кто проходил по вагону. Проводница смотрела на нас с недоумением. Наконец, она не выдержала и спросила.

— Что Вы тут всю ночь стоите? Охраняете, что ли, кого?

— Да нет, — улыбнулся я. — Просто не спится.

— И чего это Вам не спится? — игриво спросила проводница.

— К знакомым еду, с которыми много лет не виделся, — объяснил я.

Но проводница не отставала.

— К знако-о-омым? — протянула она. — Как же! Так я и поверила. Сказал бы уж честно, что к невесте. А то — к знакомым.

— К невесте, к невесте, — согласился я, рассудив, что пусть эта назойливая баба думает, что хочет, лишь бы отцепилась.

— Тогда понятно, — вздохнула моя собеседница. — Я тоже перед первым замужеством, когда еще в девках была, перед приездом жениха ночей не спала.

— А сколько у Вас было замужеств? — не удержался и спросил я.

— Четыре, — невозмутимо ответила проводница.

Рассвет я встретил со вздохом облегчения. Ночью на Ивана Ивановича так никто и не покусился. Авось, и дальше пронесет. Но мое успокоение оказалось преждевременным.

Я прошел в конец вагона и зашел в туалет. Вымыв руки и умывшись, я вытер лицо бумажной салфеткой, и уже приготовился было выходить, как меня словно кольнуло. Я замер. В туалете было что-то не так, как накануне вечером, когда я его осматривал. Здесь было что-то лишнее. Многочисленные тренировки по развитию внимания, которые я проходил в спецшколе, оказались не напрасны, и возымели свое действие. Я обернулся и неспеша обвел все глазами. Мой взгляд остановился на ржавом мусорном ведре, неприметно стоявшем в самом углу. Этого ведра здесь вчера не было. В какой-то момент мне показалось, что я просто схожу с ума на почве бессонницы и переутомления. Что может быть подозрительного в ведре, в котором лежала грязная половая тряпка?

Несмотря на всю кажущуюся нелепость моего волнения, я решил все же проверить это ведро, и не ошибся. Когда я приподнял тряпку, мое сердце бешено заколотилось. Под тряпкой лежал самодельный взрывной механизм радиоуправляемого действия. Я не мог его спутать ни с чем другим. На курсах подрывного дела мы такие штуки проходили. Я положил тряпку обратно в ведро и стал думать.

Так, спокойно, без паники. Сейчас пять утра. В нашем распоряжении есть два часа, перед тем, как пассажиры начнут просыпаться, и в конце вагона образуется "крестный ход". За это время нужно решить, как себя вести, и что следует предпринять. Опасения Фаустова, похоже, были небеспочвенны. Нашего Ивана Ивановича и впрямь кто-то хочет отправить на тот свет. Способ убийства просматривался отчетливо. Убийца несомненно ехал в нашем вагоне. Он заложил сюда эту мину, и теперь будет ждать, когда Иван Иванович окажется здесь, чтобы в этот момент привести в действие взрывной механизм. А может, эта мина предназначена вовсе не Ивану Ивановичу? Может, она вообще никому не предназначена, и ее просто везут, чтобы кому-то передать? Все может быть. Но действовать в любом случае надо. Нужно срочно сообщить о своей находке Сергею и Николаю. Что делать дальше, решим сообща. Я постарался изобразить на своем лице непринужденное выражение, повернул щеколду и открыл дверь.

Моему взору предстал широко зевающий Николай.

— Ну, наконец-то, — сказал он. — А то я уже начал думать, что там кто-то заснул.

— Входи, входи, — произнес я, и показал рукой на ведро.

Николай недоуменно посмотрел на меня. Я со значением повторил.

— Входи.

Николай догадался, что что-то не так, и наклонился к ведру.

Когда он выпрямился, его лицо выражало озабоченность. Едва заметным кивком он дал мне понять, что все увидел. Мы прошли в вагон. Николай постучался к Сергею и позвал его покурить. Они ушли. Я же прислонился к поручню у окна, и стал ждать. Вскоре вернулся Николай.

— Иди, покури с Сергеем, — сказал он.

Я прошел в тамбур. Сергей протянул мне пачку "Marlboro".

— Угощайся.

Я отказался. Я не курил, и не испытывал желание травить свои легкие даже в такой напряженный момент. Сергей спрятал сигареты в карман.

— Молодец, — сказал он. — Молодец, что заметил. Мина кустарная. Вряд ли здесь работает опытный профессионал. Это облегчает задачу. Сделаем так. Дадим нашему подрывнику дождаться момента, когда Иван Иванович пойдет умываться. Поскольку мина радиоуправляемая, подрывник должен будет постоянно стоять в коридоре и караулить свою жертву. Мы его вычислим, и в решающий момент сцапаем. Он должен себя чем-то выдать.

— А если не вычислим, и он успеет привести мину в действие? — возразил я.

— Не успеет, — усмехнулся Сергей. — Перед Иваном Ивановичем в санузел зайдет Николай. После этого мина не взорвется.

— А не будет ли безопаснее обезвредить ее прямо сейчас? — спросил я.

Сергей помотал головой.

— Нельзя. Можем спугнуть подрывника. Кто его знает, вдруг он захочет ее проверить.

Сергей докурил сигарету, и мы вышли из тамбура.

Вскоре вагон стал просыпаться. Первой выглянула проводница. Увидев меня, стоящим у окна, она иронично покачала головой, включила титан, и вернулась к себе. Затем в коридор из крайнего купе вышел какой-то дед в спортивном костюме, и с полотенцем в руках. Мельком взглянув на меня, он направился в конец вагона. Вернувшись обратно, дед бросил полотенце в свое купе, после чего встал возле соседнего окна. Я краешком глаза наблюдал за ним. Он задумчиво смотрел на пробегавший за окном пейзаж. Дед выглядел вполне мирно и безобидно. Но, как бы то ни было, нужно быть начеку. Поэтому я, соблюдая все хитрости, которым меня научили в спецшколе, не упускал его из поля зрения.

Через некоторое время число потенциальных подозреваемых выросло. Пассажиров, стоявших у окон в коридоре, стало больше. Люди просыпались и выходили из купе, чтобы освежиться от царившей там духоты.

Появился Николай. Он поискал глазами Сергея и спросил его.

— Дружище, не подскажешь, сколько время? Часы что-то стали.

Сергей посмотрел на левую руку, и сделал вид, что спохватился.

— Тьфу ты, а я свои на столике забыл, — сказал он и заглянул в свое купе.

Это был условный сигнал, чтобы предупредить Ивана Ивановича.

— Восемь пятнадцать, — произнес он, снова выйдя в коридор.

— Благодарю, — бросил Николай и направился в конец вагона, где уже стояли желающие совершить утренний моцион.

Тут же, следом, в коридор вышел Иван Иванович с полотенцем через плечо. Он последовал за Николаем, и занял за ним очередь.

От меня не укрылось, что когда Иван Иванович появился в коридоре, стоявший по соседству со мной у окна дед как-то вздрогнул и покосился на него. Я пробежался взглядом по другим пассажирам. Все были заняты чем-то своим. Кто-то о чем-то думал, кто-то с кем-то разговаривал. Никто из них не обратил на Ивана Ивановича ни малейшего внимания. Я снова покосился на старика. Он вел себя довольно подозрительно. Его поза вдруг стала какой-то напряженной. Он периодически бросал нервные взгляды в конец вагона. Его движения приобрели какую-то резкость, что бывает при очень сильном волнении. Кроме этого, меня насторожил карман его мастерки. Он сильно отвисал — верный признак того, что в нем находилось что-то тяжелое. Эх, как бы сейчас здесь пригодился Тимофей с его рентгеновскими способностями! Я попытался настроиться на его мысли, но в них царил полный хаос, что тоже свидетельствовало о напряжении.

Наивысшей степени этот хаос достиг в тот момент, когда Иван Иванович вошел в санузел. Дед засунул руку в карман мастерки. Его губы немного сморщились, словно он в этот момент совершал какое-то усилие. Я повернул голову, и открыто посмотрел на него. Таиться дальше уже не было смысла. Карман колыхался. На лице старика проявилось недоумение. У него явно что-то не получалось. Он опустил взгляд, и вытащил руку. В руке был зажат пульт. Точно такой же, какой используется для радиоуправляемых игрушечных машин. Сомнений не оставалось. Подрывником был он.

Я сделал резкий шаг вправо, и подножкой сбил старика с ног. Николай и Сергей отреагировали мгновенно. Они в два прыжка подскочили ко мне, и через считанные секунды старик был крепко прижат к полу, будучи не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Он явно не ожидал такого поворота событий. Его лицо казалось растерянным, глаза бешено вращались, он тяжело дышал и не мог вымолвить ни слова.

Пассажиры смотрели на нас перепуганными глазами, явно решая, стоит ли им прийти старику на помощь, или лучше не ввязываться. На шум из своего купе вышла проводница.

— Что тут происходит? — гневно заверещала она без тени страха в голосе. — Я сейчас милицию позову!

Я оставил старика на попечение своих напарников, поднялся с пола, подошел к ней, и протянул свое служебное удостоверение.

Внимательно изучив мою "корочку", проводница удивленно вскинула брови.

— Контрразведка? — переспросила она, и кивнула на старика. — А он кто, шпион?

— Вроде того, — ответил я. — У меня есть к Вам просьба. Пожалуйста, переведите куда-нибудь из четвертого купе двух ребят, что едут на верхних полках. Этот гражданин дальше поедет вместе с нами.

— Хорошо, — с готовностью согласилась проводница.

Спустя некоторое время, обезвреженный подрывник сидел возле окошка в четвертом купе. Старик был смертельно бледен, тяжело дышал, его глаза светились яростью. Напротив него сидел Сергей. Рядом с Сергеем находились я и Николай. Пассажиры в вагоне приходили в себя от шока, который они испытали, когда им показали мину в мусорном ведре. Они рвались совершить над стариком самосуд, и нам стоило немалых усилий их успокоить. Что касается Ивана Ивановича, то он предпочел занять верхнюю полку, как раз над стариком, чтобы не смотреть на своего несостоявшегося убийцу.

— Полонец Иван Никифорович — это Ваше настоящее имя? — спросил Сергей, изучив паспорт старика.

Тот сжал губы, демонстративно отвернулся к окну и ничего не ответил.

— Кто Вам поручил взорвать мину? — задал следующий вопрос Сергей. Но ответа опять не последовало.

— Не хочешь говорить — не надо, — произнес Сергей. — Завтра утром приедем в Москву, сдадим тебя Лубянке. А уж они-то тебя разговорят. Можешь не сомневаться.

Наступила тишина. Старик смотрел в окно и о чем-то думал. Вдруг он повернулся к нам и тихо произнес.

— Я уже старый. Я свое уже пожил. А вот вы не избежите господней кары.

— И почему же это мы не избежим господней кары? — раздраженно спросил Николай.

Глаза старика зажглись бешенством.

— Потому, что вы спасли Сатану! — вскричал он.

С верхней полки свесилась голова Ивана Ивановича.

— Ребята, можно сделать так, чтобы этот ненормальный заткнулся? Если вас это, конечно, не затруднит, — вежливо попросил он.

— Запросто, — ответил Сергей, и со всего размаха впечатал старика в стену купе.

Бить стариков, конечно, нехорошо. Но как прикажете относиться к человеку, который едва не угробил три с лишним десятка людей? Лично я к нему никакой жалости не испытывал. У меня, напротив, чесались руки добавить. Старик вытер рукавом пошедшую из носа кровь, с ненавистью взглянул на Сергея, но ничего не сказал. Почему Иван Иванович был в его глазах Сатаной, мы так и не узнали. Больше он не произнес ни слова.

До Москвы мы его живым не довезли. Старик покончил жизнь самоубийством. По всей видимости, он все же предусматривал вариант провала. За щекой у него была спрятана ампула с цианистым калием. Улучив момент, он ее раскусил. Сначала мы подумали, что он заснул. А когда поняли в чем дело, было уже поздно.

— 8 —

Не прошло и двух недель после описанного выше приключения, как я снова встретился с загадочным Иваном Ивановичем. Я увидел его в кабинете Фаустова, куда пришел по вызову.

Иван Иванович с улыбкой поднялся мне навстречу и протянул руку. Мы поздоровались, как добрые старые знакомые.

— Я вижу, вы еще не забыли друг друга, — произнес Фаустов.

— Как можно забыть ребят, благодаря которым я до сих пор цел и невредим, — заметил Иван Иванович.

Мы сели за стол.

— Артем, — обратился ко мне Александр Петрович, — нам требуется твоя помощь.

— Всегда готов, — непринужденно улыбнулся я.

— Сегодня утром на горе Мертвецов опять нашли одного типа без сознания. Какой-то студент из Москвы, из категории искателей приключений. Их же на эту гору как магнитом тянет. Наслушаются всяких страшилок, и лезут призраков искать.

Здесь надо пояснить, что гора Мертвецов считалась самой зловещей достопримечательностью здешних мест. Она находилась километрах в пяти от города, была со всех сторон окружена лесом, и пользовалась дурной славой. Среди местных жителей ходили многочисленные легенды о духах, призраках, чудовищах, якобы населявших эту гору. Свое название она получила из-за того, что на ней частенько находили трупы. Причем, причины смерти людей были какие-то странные. На их телах не было ни одной раны, ни одного синяка, ни одного пореза, даже ни одной крохотной ссадинки. Но при этом на лице каждого из них неизменно присутствовала гримаса дикого ужаса, как будто они умерли от испуга. Отсюда и пошли легенды о привидениях, монстрах, и тому подобной чертовщине.

— Так вот, — продолжал Александр Петрович, — в сознание его привели, но никаких внятных ответов добиться не могут. Как говорится, ни бэ, ни мэ, ни кукарИку. Мы сейчас поедем в больницу, куда его поместили, попробуем с ним поговорить. А ты просто посиди рядом и просканируй его мозги. Авось, что и увидишь. Надо разобраться, что с ним такое произошло.

Пока мы ехали в больницу, я задавался вопросом, почему найденным на горе Мертвецов человеком вдруг заинтересовался начальник контрразведки? И чем можно объяснить присутствие Ивана Ивановича? Это явно неспроста.

Больной лежал на кровати с совершенно отсутствующим выражением лица, и смотрел в потолок. Он был худ и бледен. В нем наблюдалось явное раздвоение сознания и тела, что характерно для всех психически нездоровых людей. Тело его находилось здесь, в больничной палате, а сознание витало где-то далеко, в каком-то совершенно ином пространстве.

Мы сели возле него. На лице больного не отразилось никакой реакции. Фаустов осторожно потрепал его по руке.

— Эй, уважаемый, Вы слышите меня?

Пока он пытался его растормошить, я попробовал уловить мысли этого загадочного пациента. Кое-что мне увидеть удалось. Передо мной проносились какие-то отрывочные воспоминания: незнакомые мне люди, дома, кафе, читальный зал библиотеки, пляж, палаточный лагерь. Все эти картины хаотично сменяли друг друга, и вряд ли были связаны между собой. Очевидно, они представляли собой просто образы из его жизни, которые остались в его подсознании, и сейчас непроизвольно вспыхивали один за другим. Это был результат пассивной работы мозга. Мозг больного был жив, но каким-то образом отключен.

— Увидел что-нибудь? — спросил меня Фаустов.

Я скептически помотал головой.

— Ничего определенного. Он спит.

Фаустов вздохнул и обернулся к врачу, невысокому, худощавому мужчине лет пятидесяти, с глубокими умными глазами, который стоял у него за спиной.

— Петр Осипович, он что, за все это время так ничего и не сказал?

— Нет, — ответил тот. — Ни одного слова. Хотя организм работает нормально. Сердце в порядке, легкие, почки тоже. В кровоснабжении нарушений не выявлено. У него что-то с головой. Я уже сталкивался с такими случаями. Такое состояние похоже на летаргический сон, и обычно возникает, как защитная реакция организма на сильный шок или гипноз.

— Кто же его мог так загипнотизировать? — спросил Иван Иванович.

Врач пожал плечами.

— У него были с собой какие-нибудь вещи? — спросил Александр Петрович.

— Да, — ответил врач. — У него был рюкзак. В рюкзаке мы нашли смену белья, кружку, металлическую миску, кое-какие продукты. Он путешествовал налегке.

— А документы?

— Был паспорт, — ответил Петр Осипович, — какая-то тетрадка с записями. Похожа на дневник. Но почерк ужасный. Сразу не разобрать.

— Где она? — встрепенулся Фаустов.

— У меня в сейфе, — сказал врач.

— Пойдемте, посмотрим.

Фаустов и Иван Иванович поднялись. Я поднялся вместе с ними, но Александр Петрович меня остановил.

— Артем, а ты посиди пока здесь. Посканируй. Авось, что-нибудь все же и увидишь.

Все, кроме меня, вышли из палаты. Я же остался сидеть возле кровати. Я снова настроился на мысленную волну больного, но ничего нового так и не увидел. Все та же хаотичность, лишенная всякой логики. И тут я вспомнил про один метод, которому меня в спецшколе научил Нейл Абрамович.

— Если хочешь, чтобы человек стал о чем-то думать, внуши ему какой-нибудь образ, связанный с этим, — объяснял он. — По-русски это называется клин клином вышибают.

Почему бы мне сейчас не испробовать этот прием? А вдруг получится.

Я внимательно посмотрел на больного, чтобы хорошо запомнить черты его лица, затем расслабился, закрыл глаза, и стал мысленно посылать ему вид горы Мертвецов.

Я проделал это несколько раз. После пятой попытки я обратил внимание, что веки больного задрожали, а выражение глаз стало более осмысленным. Его мозг явно реагировал на мое внушение. Я снова настроился на его мысли, и с удовлетворением отметил, что картины, проносившиеся в них до этого, изменились. Они приобрели стройность. Перед моими глазами возникли деревья, кустарники, камни. Я словно поднимался на гору. И тут внезапно вокруг все стемнело и задрожало. Я увидел летящего в мою сторону огромного дракона, похожего на тех, которых рисуют в книжках с детскими сказками. Но только этот дракон был не нарисованным, а выглядел вполне натурально и гораздо страшнее, чем на картинках. Он летел прямо на меня, очевидно увидев во мне свою добычу. Его пасть была открыта, а из нее изрыгалось пламя. Дракон показался мне настолько реальным, что я на какое-то мгновение забыл, что нахожусь в больничной палате. Мне почудилось, что он действительно нападает на меня. Я выставил руки вперед, повинуясь естественному защитному инстинкту, дернулся назад и в ужасе закричал. Стул, на котором я сидел, опрокинулся, и я очутился на полу.

После этого палату прорезал еще один крик. Это кричал уже больной. Он пришел в себя, вскочил с кровати с совершенно безумным лицом, забился в угол, закрылся руками, и вопил, не переставая.

В палату вбежала медсестра. Вслед за ней появился врач. За врачом влетели Фаустов и Иван Иванович. Они вопросительно смотрели то на больного, то на меня.

Я поднялся с пола.

— Всем выйти, — решительно распорядился Петр Осипович.

Мы вышли в коридор.

— Что произошло? — спросил меня Фаустов.

Я рассказал ему о своей попытке вывести больного из транса, а также то, что видел его глазами. Очевидно, студента испугал дракон. Иначе, как еще можно объяснить его паническую реакцию на этот образ.

Фаустов и Иван Иванович переглянулись. Удивления на их лицах я не заметил. Это меня насторожило. Может, этот дракон был им каким-то образом знаком? Может, они тоже видели это чудовище на горе Мертвецов? Меня буквально подмывало спросить их об этом. Но я не решился.

Дверь палаты открылась, и перед нами предстал Петр Осипович.

— Еле-еле успокоили, — вздохнул он и посмотрел на меня. — Что произошло?

Едва я открыл рот, чтобы рассказать о драконе, как Фаустов решительно меня перебил.

— Внезапно очнулся, спрыгнул с кровати, сбил Артема со стула, и давай орать.

Я посмотрел на Фаустова. Почему он не хочет, чтобы я рассказал все врачу? Фаустов в свою очередь посмотрел на меня, показывая взглядом, чтобы я держал рот на замке. Мне это показалось странным. Что здесь может быть секретного? Неужели этот дракон скрывает в себе какую-то тайну?

После всего того, что мне довелось увидеть и услышать в больнице, гора Мертвецов меня заинтриговала. Откуда там взялись чудовища? Прямо, второй парк Юрского периода. Только, если в парке Юрского периода обитали реальные доисторические существа, которые, когда-то, действительно населяли Землю, то на горе Мертвецов, похоже, завелись существа из сказок.

— О чем задумался, Артем? — спросил меня Иван Иванович, когда мы на машине возвращались обратно в Управление.

Я поделился с ним своими мыслями. Он засмеялся.

— А тебе не приходило в голову, что этот дракон — просто глюки? Приехал из Москвы студент, пошел на гору Мертвецов, выпил водки для храбрости, — кстати, в его вещах была почти опустошенная поллитровка, — увидел какого-нибудь коршуна, и этот коршун спьяну показался ему драконом.

Я усмехнулся. Вариант Ивана Ивановича был, действительно, не лишен смысла.

— Ты лучше своей работой занимайся, — откликнулся Фаустов. — А доисторических существ оставь археологам. Это их хлеб.

Значит, дракон — это всего-навсего галлюцинации? Что ж, такое объяснение звучало вполне правдоподобно. И в самом деле, какие могут быть драконы в наше время? Если бы они существовали, их бы давно уже поймали и посадили в зоопарк. Но все же, тем не менее, если это действительно галлюцинации, почему Фаустов не захотел, чтобы об этом драконе узнал врач? Странно.

Как бы то ни было, я послушался совета начальника, выбросил гору Мертвецов из своей головы, и зажил прежней жизнью. Но несколько дней спустя я снова встретил Петра Осиповича. После этого гора Мертвецов опять заняла мои мысли.

Мы встретились с ним в автобусе, на котором вечером возвращались с работы домой. Оказывается, мы жили в одном районе.

Не могу сказать, что он воспринял меня, как старого знакомого. Он даже не сразу меня узнал. И только после того, как я в двух словах обрисовал ему обстоятельства нашего знакомства, его взгляд ожил.

— А-а-а! — протянул он. — Да-да-да. Вы извините, за день столько лиц перед глазами проходит, что не всех и упомнишь.

— Как там наш студент? — спросил я.

— Увезли в Москву. Там будут лечить, — ответил Петр Осипович.

— Скажите, а другие подобные случаи у вас когда-нибудь бывали? — поинтересовался я.

— Бывали — сказал врач.

— И много?

— Не считал. Но достаточно.

— Скажите, а что, на этой горе действительно есть что-то аномальное, как об этом говорят?

— Не знаю, — ответил Петр Осипович. — Могу только сказать, что из тех, кто на эту гору поднимался, многие либо совсем не возвращались, либо возвращались свихнувшимися, как этот студент. Вы лучше спросите у Фаустова. Он Вам больше расскажет.

— У нас не принято задавать начальству лишние вопросы, — вздохнул я. — Порядки такие. Дали задание — выполняй. А что, как и почему — тебя не касается.

— Жаль-жаль, — вздохнул в ответ Петр Осипович. — Я Вам могу, конечно, кое-что поведать, если Вас это так интересует. За те двадцать лет, что я здесь проработал, я много чего повидал. Но в каждом случае вопросов больше, чем ответов.

— Расскажите, если не трудно, — попросил я.

— Ну не в автобусе же, — возразил Петр Осипович. — Знаете что, приходите к нам в гости. Хотя бы в эти выходные. Мы с женой будем рады. Попьем чаю. Может, чего и покрепче. А заодно и о горе Мертвецов поговорим.

— 9 —

Сегодня я был в гостях у Петра Осиповича.

Он и его жена Калерия Дмитриевна, встретили меня очень тепло. Они оказались очень приятными и доброжелательными людьми. Причем, их доброжелательность была искренней. В их мыслях не содержалось и намека на тот жлобовский прагматизм, который характерен для некоторых субъектов: приглашать к себе в гости исключительно тех, кто может быть в чем-то полезен.

Пока Петр Осипович возился на кухне с принесенной мною бутылкой "Кагора", Калерия Дмитриевна забросала меня вопросами, обычными для естественного женского любопытства. Кто я, откуда, где живу, женат или холост, и тому подобное. Услышав, что я живу совсем недалеко от них, и еще не женат, она удивлено вскинула брови.

— Как это я Вас до сих пор не вычислила? — воскликнула она. — У нас все холостые мужчины на учете.

В комнату с открытой бутылкой вина и бокалами вошел Петр Осипович.

— Калерия Дмитриевна, — с шутливой строгостью бросил он, — а ну прекращай мучить Артема. Вечно тебе нужно всех переженить.

По тому, как тепло они разговаривали друг с другом, можно было безошибочно судить, что супруги живут в полном взаимопонимании и согласии.

— А что же ему, до старости в холостяках ходить? — возразила Калерия Дмитриевна. — У нас такие хорошие девочки есть. Им бы достойную пару найти.

— Он ее и без тебя найдет, — сказал Петр Осипович, ставя вино и бокалы на журнальный столик. — Держись, Артем. Наши девки теперь, с помощью Калерии Дмитриевны, тебя быстро вычислят. Так обхаживать начнут, что не выдержишь. Долго в холостяках не протянешь.

Мы весело рассмеялись, и Петр Осипович отправился на кухню за фруктами.

— Артема заинтересовала наша гора Мертвецов, — сказал он, вернувшись с большой вазой, на которой лежали сочные яблоки.

Калерия Дмитриевна в ужасе всплеснула руками.

— Господи! — произнесла она. — Держитесь Вы от нее подальше, ради бога. Эта гора уже столько людей погубила.

— Все загадочное манит, — констатировал Петр Осипович, разливая вино по бокалам.

Я улыбнулся.

— Все загадки когда-нибудь обязательно разгадываются.

Калерия Дмитриевна погрустнела и печально вздохнула.

— Точно так же говорили те практиканты, помнишь? — произнесла она, обращаясь к супругу.

— Как не помнить? — ответил Петр Осипович и посмотрел на меня. — Семь человек один раз на этой горе погибло.

— Расскажете? — спросил я.

— Расскажу, — согласился он. — Но сначала давай, за встречу.

Мы подняли бокалы, чокнулись и выпили.

— У-у-у! — восхищенно протянула Калерия Дмитриевна. — Какой изумительный "Кагор"! Чувствуется, что настоящий, а не какая-нибудь подделка. Артем, Вы умеете выбирать вина. Спасибо Вам, что так нас балуете.

Я скромно потупил глаза.

Мысли Петра Осиповича явно были связаны не с вином. Он откусил яблоко и задумчиво посмотрел перед собой.

— Грустная это история, — промолвил он. — Ну, давай расскажу тебе про этих студентов.

Он поднялся с кресла, подошел к шкафу, открыл дверцу и достал с полки старый альбом с фотографиями. Вернувшись на место, он положил альбом на журнальный столик, пролистал, нашел нужную страницу и протянул мне.

— Вот они, посмотри. Снялись перед самым походом. Через несколько часов они погибли.

Я вгляделся в старый, пожелтевший от времени, черно-белый снимок. Со снимка на меня смотрели семь молодых ребят, семь юных лиц, веселых и жизнерадостных, с лихим задором, рвущихся к поиску и свершениям. Пять парней и две девушки. Они стояли в походной одежде, с рюкзаками за спиной, смотрели в объектив фотокамеры, не зная, что эта фотография станет последней в их жизни.

— Это я их снимал, — сказал Петр Осипович. — Их направили к нам на практику из Ленинградского мединститута. Городок у нас был глухой, никаких развлечений, к которым они привыкли, — типа, клубы, дискотеки, — в нем не было. А молодым ведь надо куда-то энергию девать. Подходит ко мне как-то Игорь. Вот он, в самом центре, светленький. Он у них главным заводилой был. Подходит и спрашивает: "Петр Осипович, а где у вас находится гора Мертвецов, о которой такие страшные легенды ходят?". Я говорю, а что? Он мне в ответ: "Да скучно у вас. Впереди два выходных, нужно чем-то заняться. Вот мы и решили на эту гору сходить. С привидениями хотим познакомиться". Надо сказать, что я в тот момент во все эти дьявольские истории, связанные с горой, не особо верил. Объяснил ему, что по такой-то дороге им нужно будет доехать до леса, затем пройти километра три, и они упрутся в гору Мертвецов. Мы тогда с Калерией Дмитриевной в общежитии жили. В этом же общежитии и студентов разместили, в гостевых комнатах на первом этаже. В субботу утром во двор выходим, глядим, они собираются. Спрашиваю, неужто и впрямь не боитесь идти? Улыбаются. Нет, говорят. И интересуются, нет ли у меня фотоаппарата? Хотим, мол, на память сфотографироваться. Фотоаппарат у меня был. Старый такой, ФЭД назывался. Пока я за ним ходил, Калерия Дмитриевна их все отговорить пыталась. Она, в отличие от меня, во все эти слухи верила.

— Да, пыталась, — вздохнула Калерия Дмитриевна. — А они мне в ответ: мол, все загадки когда-нибудь разгадываются. Может, мы, как раз, тайну вашей горы Мертвецов и раскроем. Какие, говорят, могут быть привидения в век научно-технического прогресса.

— Я принес фотоаппарат, — продолжал Петр Осипович, — сфотографировал их. После этого они и пошли. День, значит, закончился. Помню, посмотрели мы по телевизору какой-то фильм, и Калерия Дмитриевна пошла на кухню посуду мыть. Кухня у нас была общая, одна на весь этаж. Возвращается и говорит: "А студентов-то до сих пор нет. Может, случилось что?". Я ей в ответ: "Что с ними может случиться? Их же семь человек. Небось, находились, устали, и решили прямо на горе заночевать. Не зря же они палатку с собой взяли. Завтра вернутся". Ну, а в воскресенье, ближе к вечеру, и я беспокоиться начал. Студенты так и не возвращались. Не вернулись они и в понедельник. Я в милицию. Так, мол, и так, говорю. Пропали. В милиции приметы с моих слов записали, по радио сообщение передали. Помню, шофер, который их на своем грузовике подвозил, услышал это сообщение, и сразу позвонил. Сказал, что довез их до леса, как они и просили, затем высадил, и дальше поехал. А они в лес пошли. Ну, вызвали вертолет, снарядили поисковую группу, и стали эту гору прочесывать. В четверг нашли. Все семеро были мертвые. Я сам в эту группу не входил. Но мне рассказывали, что первым их обнаружил летчик на вертолете. Он увидел палатку, а недалеко от нее тела. Поисковая группа сразу туда отправилась. В палатке был жуткий беспорядок. Вещи, посуда — все разбросано, как будто студенты из нее в панике выскакивали. Их тела потом в нашу больницу привезли. Я их видел. Мне, помню, даже плохо стало. Ведь каких-то несколько дней назад я с ними еще с живыми разговаривал. Лица у всех перепуганные, глаза остекленевшие. А на теле — никаких ран. Ни у кого. Как будто они от страха умерли. Стали делать вскрытие. Вскрыли два тела из семи. Везде одно и тоже — обильное внутреннее кровоизлияние.

— Так, может быть, они действительно от страха умерли? — спросил я. — От разрыва сердца. Такое, ведь, бывает.

— Кровоизлияние было не только в сердце, — пояснил Петр Осипович. — Сосуды полопались повсеместно, во всех участках тела, во всех органах. А от чего — непонятно. Как будто, сами собой. Так вот, два тела вскрыли, вбегает главврач. Весь такой перепуганный. Немедленно, кричит, прекратить вскрытие. Из Москвы распоряжение пришло. Говорят, болезнь может быть какая-то очень заразная. Ну, мы, конечно, тоже перепугались, вскрытие тут же прекратили, тела поместили в брезентовые мешки, и — в холодильник. На следующий день за ними вертолет прилетел. Но, что самое интересное, обратно до Москвы вертолет не долетел. Упал где-то по пути, и сгорел. От тел ничего не осталось. Одна пыль. Так что, от чего они умерли, так никто и не узнал.

— Да-а-а, — задумчиво протянул я.

Рассказ Петра Осиповича произвел на меня большое впечатление. Одно дело, когда подобные истории читаешь в газетах. И другое, когда их рассказывает тебе очевидец. Причем, не какой-то там сумасшедший, а совершенно нормальный, здравомыслящий человек.

Петр Осипович снова разлил вино по бокалам.

— Помянем студентов, — предложил он.

Мы выпили, и Петр Осипович продолжил свой рассказ.

— Потом еще несколько случаев было, когда на этой горе людей мертвыми находили. Но мы их уже не вскрывали. Тела сразу в Москву отправляли. Таков был приказ. Он, кстати, и сейчас действует. Его пока никто не отменял. Помню, как-то пастуха нашли. Он на эту гору иногда гонял коров пастись. Вот, представь себе такую картину. Лежит на траве совершенно обугленное тело. Но одежда на нем — вся целая. И вокруг — никаких следов огня. Как будто, он изнутри загорелся. Загадка?

— Загадка, — согласился я.

— Его смерть на несчастный случай списали. Так в акте и указали: смерть от непотушенной сигареты. Мол, закурил, заснул, проглотил сигарету, и изнутри сгорел. Но это же бред! Курам на смех! А в последние годы люди стали оттуда свихнувшимися возвращаться. Живыми, здоровыми, но "с приветом". Как и этот студент из Москвы, которого ты видел. И что его там могло так испугать?

Мне очень хотелось рассказать Петру Осиповичу о том драконе, которого я увидел в мыслях студента, когда находился в палате. Но тогда Петр Осипович вполне естественно задал бы мне вопрос, как я это узнал? А я не имел права разглашать информацию о том, что я телепат. Мне это было строжайше запрещено. Найти же другое убедительное объяснение, каким образом мне стали известны мысли больного, у меня не получалось. Поэтому я только осторожно спросил.

— Может, он на горе какого-нибудь дракона увидел? Мало ли что могло остаться с доисторических времен?

— Все может быть, — ответил Петр Осипович. — Может, дракона, может, динозавра, а может и Бабу Ягу на помеле. Но об этом знает только он. Мы же не можем прочесть его мысли.

— Не можем, — вздохнул я.

— Валька Торгашова рассказывала, что ее муж, когда пролетал над этой горой на вертолете, видел какую-то военную базу. Даже табличку на воротах в бинокль разглядел: "Стой! Запретная зона!" — тихо произнесла Калерия Дмитриевна.

— Ты больше верь этой Вальке Торгашовой, — проворчал Петр Осипович. — Она тебе еще не то расскажет. Она, как напьется, у нее и самолеты из замочной скважины вылетают, и белые слоны из стен выбегают…

Когда я уходил от Петра Осиповича, я испытывал какое-то странное чувство тревоги. У меня было такое ощущение, что эта гора Мертвецов, со всеми своими тайнами, в скором времени плотно вмешается в мою жизнь.

— 10 —

Калерия Дмитриевна, судя по всему, всерьез озаботилась своим намерением изменить мое холостое положение.

Сегодня вечером, когда я вернулся со службы, лежал на кровати и смотрел телевизор, в дверь моей комнаты раздался осторожный стук. Я поднялся. На пороге стояла пухленькая девица, с несколько вульгарным, но все же миловидным лицом, с красивой пышной прической, которая явно была сделана специально для этого случая. В ее ушах красовались большущие серьги, а окружающее пространство было пропитано возбуждающим ароматом каких-то дорогих духов.

Девица хитро поглядела на меня, и бойко произнесла.

— Ну, что, так и будем стоять? Принимай гостью.

Не дожидаясь моего приглашения, она сделала шаг вперед. Я невольно посторонился, и девица вошла в комнату.

— А у тебя тут довольно мило, — осмотревшись, заметила она. — Хотя и все по-холостяцки. Да и сам ты — как картинка из журнала "Холостяк". Не надоело бобылем ходить? Да ты не бойся. Я не навязчивая. Лезть не буду. Посидим, погутарим, чайку попьем. А там уж как получится.

Вот они, современные нравы! Где та девичья скромность и застенчивость, воспетая классиками литературы прошлых веков? Да разве раньше было такое возможно, чтобы женщины приходили к мужчинам сами, первые? Внимание женщины нужно было заслужить, добиться. А сейчас — вот оно! Видимо, современная демографическая ситуация внесла серьезные коррективы в культуру. Когда на одного холостого мужчину приходятся три незамужние женщины, нравы прошлых веков неуместны. Если им следовать, можно навсегда остаться в девках.

Вообще-то, незваная гостья в целом произвела на меня приятное впечатление. Симпатичная, умная, хотя и нагловатая. Когда я достал из шкафа посуду, она тут же взяла процесс приготовления чаепития в свои руки.

— До какого состояния ты довел стаканы? — удивилась она. — Все желтые, грязные. Как только ты из них пьешь и не брезгуешь? Приходи ко мне в гости. У меня отдельная двухкомнатная квартира. Я покажу тебе, как должна выглядеть посуда.

Девица взяла стаканы, губку, соду, и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась. Стаканы сияли ослепительной чистотой.

Мы сели за стол и разговорились. Гостья оказалась эрудированной собеседницей. Я уже начал подумывать, что мне, действительно, стоит завести с ней более близкое знакомство, как вдруг все перевернулось.

— Таня, — представилась она.

Когда я услышал ее имя, у меня внутри словно что-то стрельнуло. С этого момента, что бы она ни говорила, что бы она ни делала, все это воспринималось мной сквозь призму сравнения с той Таней, которую я любил, ради которой пожертвовал собой, и которую до сих пор не мог забыть. У меня было такое ощущение, что она стоит сейчас передо мной, смотрит на меня, и ее взгляд выражает укор и осуждение. Я не нашел в себе сил, чтобы изменить своей погибшей невесте…

— 11 —

Прошло несколько месяцев. Я стал привыкать к Р-ску, к суровому уральскому климату, к людям, которые теперь меня окружали, и уже не чувствовал себя так одиноко, как на первых порах. На службе я постепенно со всеми познакомился, пообвыкся, набрался опыта, мудрости, и со временем перестал ощущать себя новичком. Р-ское Управление контрразведки представляло собой небольшой, но относительно дружный, в основном мужской, коллектив. Я иногда вспоминал слова Ивана Серафимовича: "У нас работают обычные люди, которым не чуждо ничто человеческое, которые поддерживают между собой обычные человеческие отношения. Только работа у нас более серьезная, и более ответственная, чем где-либо". Иван Серафимович не лукавил. Все оказалось действительно так. Общаясь друг с другом, мы шутили, смеялись, свободно обсуждали банальные жизненные вопросы и ситуации. Но при этом никогда не интересовались работой друг друга, если не выполняли вместе какое-либо служебное задание. Это было золотое правило. Такова была специфика нашей службы.

Сказать, что я был завален работой с утра до вечера, и с вечера до утра, я не могу. Работы было не так много. Р-ск являлся небольшим городком, с ограниченным количеством объектов, которые входили в сферу нашего внимания. Поэтому частенько бывали такие дни, когда мы буквально изнывали от безделья. Но последние три дня доставили нам немало хлопот и волнений.

Мы с Николаем сидели в отделе и оживленно обсуждали последние события в мире спорта. Накануне стартовал очередной чемпионат страны по хоккею, так что нам было о чем поговорить. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату буквально влетел Сергей.

— Кончайте базарить, — бросил он. — На выезд.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Случилось, — ответил Сергей. — Взрыв на Добролюбова.

Наши с Николаем лица вытянулись от удивления. Взрыв в нашем небольшом, тихом, провинциальном городишке был событием из ряда вон выходящим.

Пока мы добирались до места происшествия на служебном УАЗике, Сергей поделился с нами известными ему подробностями. Взрыв произошел на остановке общественного транспорта. Взрывное устройство находилось в мусорной урне. Что оно собой представляло, и кто его туда заложил, пока неизвестно. К счастью, народу на остановке в момент взрыва было немного, всего два человека. Оба отделались легкими ранениями. Больше всех пострадал хозяин расположенного возле остановки киоска. Взрывная волна выбила в киоске стекла, выставленный товар разлетелся во все стороны, чем не преминули воспользоваться зеваки, слетевшиеся на разбросанные по земле пачки сигарет, словно коршуны на добычу.

Когда мы подъехали к месту происшествия, там уже стояло оцепление. Показав служебные удостоверения, мы прошли сквозь милицейский заслон. Почерневшая и деформировавшаяся от взрыва металлическая урна валялась шагах в четырех от остановки. Над ней уже скрупулезно трудились эксперты. Хозяин киоска, молодой парень лет двадцати пяти в синем джинсовом костюме, по лицу которого из образовавшихся на нем порезов стекали тоненькие ручейки крови, ожесточенно отбивался от наседавших на него врачей, пытавшихся затащить его в машину "скорой помощи".

— Да сколько раз вам повторять, никуда я не пойду. Пока я буду сидеть в вашей карете, у меня весь товар растащат. Перевязывайте прямо здесь.

Остальные пострадавшие не протестовали. Это были пожилая женщина лет пятидесяти, и молодая девушка, судя по имевшемуся при ней тубусу, студентка. Они пребывали в шоке и плакали. Медсестра, перевязывавшая им раны, старательно их успокаивала.

— Не плачьте. Ничего серьезного. Задеты только мягкие ткани. Через неделю все зарастет.

Сергей осмотрелся и обратился к нам с Николаем.

— Артем, допроси киоскера. Коля — к экспертам, узнай, что они там накопали. А я поговорю с дамами.

Я подошел к хозяину киоска, которого уже щедро обматывали бинтами уступившие его требованиям врачи, представился и спросил.

— Как Вы себя чувствуете? Вы можете разговаривать?

— Да конечно могу! — с какой-то обидой откликнулся молодой бизнесмен. "Что ты, мол, дядя, совсем меня калекой считаешь?", — читалось в его глазах.

— Узнать бы, кто это учудил! — бушевал он. — Руки поотрываю, ей богу! Скорее всего, это дебилы из здешнего ПТУ развлекаются. Боевиков насмотрелись.

— С какого времени Вы здесь находитесь? — поинтересовался я.

— Вообще, или только сегодня? — уточнил парень.

— Сегодня.

— Да с самого утра. Я в восемь работать начинаю. А так, я уже здесь третий год киоск держу.

— Вы, случайно, не обратили внимания, кто из стоявших на остановке людей подходил к урне?

— Да я особо и не смотрел, — ответил хозяин киоска. — Чего мне на урну-то смотреть?

— Жаль, — задумчиво протянул я. — Тогда такая просьба. Вы не могли бы припомнить всех, кто сегодня был на этой остановке? Если Вы здесь третий год работаете, многие из них, наверное, Вам уже примелькались.

— Это точно, — согласился парень. — Утром здесь в основном одни и те же. Они в ближайших домах живут, и по утрам — кто на работу, кто на учебу. Но их много.

— Ничего, — сказал я. — Я не тороплюсь. Всех запишем. И сразу еще такой вопрос. Были ли сегодня на остановке люди, которых Вы до этого никогда здесь не видели?

Парень задумался. Мой вопрос поставил его в тупик. Видя его замешательство, я решил ему помочь.

— Давайте сделаем так. Представьте сейчас в своем воображении все то, что Вы видели здесь с самого утра, и опишите мне каждого человека.

Хозяин киоска стал вспоминать. Мне не составило труда проникнуть в его мысли, и я увидел автобусную остановку в утренние часы его глазами. У парня, которого, к слову, звали Игорь, оказалась прекрасная зрительная память. Единственным его недостатком являлось то, что он уделял внимание прежде всего тем, кто внешне был ему знаком, кто ему уже примелькался. Тех же, кого он видел нечасто, он вспоминал в основном по моим подсказкам.

— А вот припомните, — говорил я, — справа, на самом краю, стоял такой долговязый субъект, в темно-зеленой куртке. Вы можете что-нибудь о нем сказать?

Игорь напряг память и с удивлением посмотрел на меня.

— Точно. Был там такой. А откуда вы это знаете?

Сказать правду, что я все это вижу в его мыслях, я, конечно, не мог. Поэтому я предпочел отговориться.

— Не важно. Так как насчет этого субъекта?

— Мне он не знаком. Может, он тут и каждый день бывает. Просто глаза не намозолил. А может, и нет. Точно могу сказать только одно. Он у меня ничего не покупал.

— А двое подростков с красными рюкзаками за спиной? — продолжал допытываться я.

Игорь нахмурил лоб и снова удивленно посмотрел на меня.

— Были такие. Слушай, братан, ты меня поражаешь. Откуда ты все это знаешь? В вашей контрразведке все такие ясновидящие? Или, у вас где-то здесь скрытая камера висит?

Хозяин киоска стал изумленно вращать головой.

— Можно не отвлекаться? — улыбнувшись, попросил я. — Вы знаете этих подростков?

Игорь отрицательно помотал головой.

Я подробно записывал всю сообщаемую им информацию. К концу разговора в моих записях насчитывалось уже восемь человек, которых хозяин киоска не отнес к завсегдатаям этой автобусной остановки. А они, понятное дело, интересовали меня больше всего. Трудно было поверить, что взрывчатку в мусорную урну мог заложить кто-то из тех, кто приходит сюда каждый день.

Вечером, на оперативном совещании, состоявшемся в кабинете у Фаустова, мы подводили первые итоги.

— Взрывное устройство, скорее всего, было самодельным, — на правах старшего группы докладывал Сергей. — Эксперты пришли именно к такому выводу. Мощность взрыва была небольшой, что позволяет рассматривать версии по двум направлениям. Либо это было чье-то баловство, либо этим хотели припугнуть владельца киоска, который стоит возле остановки. Хозяин, гражданин Спорыхин Игорь Вениаминович, по нашей базе нигде не проходит. По словам Артема, который с ним беседовал, он начисто отрицает возможность каких-нибудь разборок.

— Да, — откликнулся я. — Говорит, что никаких обострений с криминальным миром у него не было. Точка у него не самая доходная, так что глаз на нее никто не клал. Он подозревает местных ПТУшников, учащихся железнодорожного училища, которое находится в этом районе.

— Картину утра вплоть до момента взрыва установили? — спросил Фаустов.

— Не окончательно, — ответил Сергей. — Мы пока имеем только подробные показания Спорыхина. Он держит там киоск уже несколько лет, и все те, кто по утрам обычно приходит на остановку, ему знакомы. Он подробно описал человек сорок-пятьдесят, которые были на ней сегодня утром. Правда, восьмерых не опознал. Зрительно он их помнит, но, говорит, что они ему не примелькались. Возможно, они там не живут. На этих восьмерых подозрение падает прежде всего. Мы, на всякий случай, попросили хозяина киоска понаблюдать, не будет ли кто из них еще крутиться в этой округе.

— Это из разряда, что преступника всегда тянет на место преступления? — улыбнулся Фаустов.

— Именно, — согласился Сергей. — На наш взгляд, эту возможность отбрасывать не стоит. Психология есть психология. Сегодня вечером сотрудники районного УВД пройдут по близлежащим домам и поспрашивают, не видел ли кто из людей, чтобы утром кто-то опускал в урну что-нибудь тяжелое, завернутое в пакет. Завтра я поеду в РУВД и ознакомлюсь с собранными показаниями. Может, что и всплывет.

— В общем, мотивы пока не ясны. — резюмировал Фаустов.

— Пока не ясны, — подтвердил Сергей.

— Ищите, ищите, — потребовал наш начальник. — Носом землю переройте, но найдите, кто эту взрывчатку заложил.

Когда на следующее утро я приехал на службу, меня буквально у самой входной двери окликнули напарники. Сергей и Николай сидели в УАЗике, и делали мне знаки, чтобы я присоединился к ним.

— Еще один взрыв, — пояснил Николай, когда я сел в машину.

— Там же? — спросил я.

— Нет, — ответил Сергей. — На этот раз на Матросова. Снова на автобусной остановке, и снова бомба была заложена в мусорную урну.

— Еще одна окраина, только в другом конце города, — задумчиво произнес Николай. — Что-то нашего террориста в центр не тянет.

— И слава богу, — откликнулся Сергей.

Картина, которую мы увидели на улице Матросова, была сродни той, что мы наблюдали накануне. Почерневшая и искореженная мусорная урна, стоящий невдалеке от остановки киоск с потрескавшимися, но не выбитыми стеклами, милицейское оцепление и куча собравшихся зевак.

Увы, но в этот раз пострадавших оказалось больше. На остановке в момент взрыва находилось пять человек. Одного из них, пожилого мужчину, который стоял рядом с урной, в тяжелом состоянии уже увезла "скорая помощь". Четверо остальных, три женщины и один подросток, отделались легкими ранениями, и сейчас пребывали в руках медсестер, которые заботливо накладывали на них бинты. Они хотя и находились в легком шоке, но все же вели себя спокойно. Чего нельзя было сказать о хозяйке киоска, миловидной толстушке с крашеными волосами, которую звали Светлана. Толстушка пребывала в истерике. Она визжала, лила слезы, и ни в какую не желала ни с кем разговаривать. Мы долго пытались убедить ее ответить на наши вопросы. Но толстушка была непреклонна. В конце концов, Сергей не выдержал и в сердцах сплюнул на землю.

— Тьфу ты! Черт с ней. Пошли отсюда, — запальчиво бросил он. — Завтра под ее киоск бомбу заложат, так ей будет и надо.

Мы развернулись и пошли прочь. Но вслед нам раздался истошный вопль.

— Подождите, подождите! Я все расскажу! Что вы хотите узнать? — кричала хозяйка киоска.

Сергей украдкой посмотрел на нас с Николаем и озорно подмигнул. После этого его лицо приняло грозное выражение, и он вернулся к Светлане.

— Вы видели кого-нибудь, кто подходил к урне?

— Видела, видела, — с готовностью закивала та головой. — Какой-то мужик окурок выбросил.

— А больше туда никто ничего не выбрасывал?

— Не знаю, — протянула толстушка. — Я журнал читала, и на урну не смотрела.

— Вы можете вспомнить всех, кто был на остановке с раннего утра? — спросил я.

— Я попробую, — с готовностью откликнулась истеричная хозяйка киоска.

Как тяжело работать с неуравновешенными натурами! Когда я настроился на мысленную волну толстушки, все ее воспоминания прыгали и сменяли друг друга, точно в калейдоскопе. Игорь, с которым я разговаривал накануне, по сравнению с ней, был просто идеальным свидетелем. Он все помнил отчетливо. У этой же мысли скакали с пятого на десятое. Мне с превеликим трудом удалось в конце концов разобрать в них несколько более-менее отчетливых образов, один из которых меня заинтересовал. Он своей сутулой осанкой очень напоминал того субъекта в темно-зеленой куртке, которого я накануне видел в воспоминаниях Игоря.

— А вот вспомните, пожалуйста, высокого, долговязого, сутулого мужчину, который стоял на самом краю, — попросил я. — На нем была темно-зеленая куртка.

— Не помню, — сказала Светлана.

— А Вы напрягите память, — не отставал я.

Светлана нахмурила лоб и задумалась.

— Ну, вроде стоял там такой, — неуверенно произнесла она.

— Что Вы можете о нем сказать?

— Ничего. Я его не знаю.

— Он появлялся когда-нибудь прежде на этой остановке?

Хозяйка киоска пожала плечами.

— Не знаю. Я никогда никого не рассматриваю.

— А Вы не видели, подходил он к мусорной урне, или нет?

— Не знаю. Я журнал читала.

Убедившись, что от эксцентричной Светланы нам больше ничего не добиться, мы оставили ее в покое.

— Ну, что? — спросил меня Сергей, когда мы отошли в сторону.

— Не дает мне покоя этот мужик в темно-зеленой куртке, — сказал я. — И Игорь его вчера видел, и этой особе он сегодня на глаза попался.

Опрос остальных пострадавших ничего не дал. Закончив его, мы подошли к колдовавшим над многочисленными обломками экспертам.

— Самоделка, — пояснили они.

— Вчера на Добролюбова тоже была самоделка, — задумчиво произнес Николай.

Нам стало ясно, что за двумя взрывами, и вчерашним, и сегодняшним, стоит одно и то же лицо. Но нам были по-прежнему не понятны мотивы. Что может быть общего между остановками общественного транспорта на разных окраинах города, которые даже не связаны друг с другом каким-нибудь прямым маршрутом? И какие цели преследует этот неведомый нам пока взрыватель?

Закончив осмотр места происшествия, мы решили еще раз съездить в район вчерашнего взрыва.

Уже знакомый нам Игорь сидел в своем киоске, в котором красовались новые стекла.

— Быстро ты все отремонтировал, — восхищенно сказали мы Игорю, предварительно поздоровавшись.

— А то как, — улыбнулся он. — Работать-то надо. Итак на полторы тысячи вчера товаров уворовали.

Игорь стал рассказывать, кого он заметил на остановке накануне вечером. Когда он упомянул о долговязом мужчине в темно-зеленой куртке, мы с Сергеем и Николаем переглянулись.

— Он ничего у тебя не спрашивал? — спросил Игоря Николай.

— Как же, не спрашивал, — воскликнул Игорь. — Все подробно разузнал. Сильно ли шарахнуло, сколько пострадало, есть ли убитые, что думает милиция. Даже бутылку пива у меня купил. С кириешками.

Закончив разговор с бдительным предпринимателем, мы вернулись в наш УАЗик.

— Этого любителя пива с кириешками надо брать, — произнес Николай. — Чует мое сердце, что это его рук дело.

То, что долговязый субъект в темно-зеленой куртке — именно тот, кто нам нужен, чуяло не только сердце Николая. Я тоже был уверен, что мы напали на след. Интуиция подсказывала мне, что мы на правильном пути.

— Его нужно еще найти, — возразил Сергей.

— Он может крутиться возле остановки на Матросова, — предположил я. — Чтобы снова посмотреть на своих рук дело.

— Ты хорошо представляешь, как он выглядит? — спросил меня Сергей.

— Фигуру — хорошо, — ответил я. — На грифа чем-то похож. Так же сутулится. А вот лицо нет. И у этого, и у той воспоминания насчет лица размытые. Могу сказать только одно, что оно морщинистое.

— Тогда дуй в засаду к очаровательной женщине Светлане, — скомандовал Сергей. — Посиди у нее в киоске до позднего вечера. Авось этот гриф и заявится. Если он придет, проследи за ним, и узнай, где он живет.

— Есть, — печально вздохнул я.

Провести вторую половину дня в обществе капризной дамы с улицы Матросова мне отнюдь не улыбалось. Но лучшего места для засады, чем ее киоск, действительно, было не сыскать.

Светлана поначалу категорически отказалась пускать меня в свои владения. Ей явно не прельщало, чтобы рядом с ней, на очень ограниченном пространстве, уставленном распакованными коробками с разнообразным товаром, находился посторонний мужчина, пусть даже и из контрразведки.

— А если муж заедет и увидит? — эмоционально восклицала она. — Он же что угодно подумать может. Скандалов дома потом не оберешься.

Мне пришлось употребить весь свой запас красноречия, чтобы убедить ее, что мое стремление провести полдня в ее высокочтимом киоске продиктовано исключительно заботой о ее безопасности.

— Есть достоверная информация, что Ваш киоск могут сегодня заминировать, — понизив голос, доверительно сообщил ей я.

— О, господи! — схватилась за сердце Светлана, обильно перекрестилась, и дверь киоска во мгновение ока гостеприимно распахнулась передо мной.

Должен откровенно сказать, что многочасовое сидение в этой душегубке доставило мне одни мучения. Рот истеричной толстушки не закрывался ни на секунду. Мне пришлось выслушать десятки, если не сотни жалоб на зловредных покупателей, ненасытных налоговых инспекторов, грубиянов пожарников, и особенно на ненавистных Светлане представителей санэпидемстанции, которые каждый раз обирали ее, как липку. Моя голова просто раскалывалась от ее трескотни, и я мечтал только об одном: либо чтобы этот "гриф" наконец появился, либо чтобы побыстрее наступило десять часов вечера, время, когда Светлана обычно закрывала свой киоск. К счастью, Всевышний не остался глух к моим молитвам.

— О, а вот, по-моему, и он, — воскликнула толстушка, прервав на полуслове свой очередной жалобный рассказ. — Тот самый, о котором Вы утром расспрашивали.

Я осторожно выглянул наружу. К остановке, не торопясь, и воровато озираясь по сторонам, подходил высокий, худой, немного сутулый мужчина, лет сорока пяти, с морщинистым лицом, одетый в темно-зеленую матерчатую куртку с отчетливо просматривающимися на ней потертостями, и коричневые вельветовые брюки, долгое время не знавшие утюга.

— Это что, бандит? — испуганно спросила Светлана.

— Ну что Вы, — непринужденно ответил я. — Так, мелкий хулиган.

— А выглядит, как натуральный бандюга, — осуждающе покачала головой толстушка.

— Если он сюда подойдет, не могли бы Вы разговаривать с ним как можно непринужденней, — попросил ее я. — Если что будет спрашивать, отвечайте. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — закивала головой Светлана. — Все сделаю, как Вы скажете.

— Вот и отлично, — ободряюще улыбнулся я.

Я передвинулся в угол киоска и постарался расположиться так, чтобы с улицы меня не было видно. Мое предчувствие меня не подвело. Долговязый субъект, осмотрев витрину, заглянул в окошко.

— Слушаю Вас. Что Вы желаете? — расплылась в разлюбезной улыбке Светлана. Видимо, в ее понимании, разговаривать как можно непринужденней означало именно так.

— Бутылку пива "Толстяк", и кириешки, — прохрипел тот.

— Кириешки какие? Со вкусом чего? — уточнила Светлана.

— Да все равно, — ответил долговязый субъект, явно не ожидавший по отношению к себе такой повышенной приветливости. — Давайте хоть эти, со вкусом бекона.

— Пожалуйста, — пропела Светлана, взяла у покупателя купюру, и принялась отсчитывать сдачу.

— А что у вас сегодня утром здесь такое произошло? — как бы невзначай, поинтересовался он.

— Бомба взорвалась, — сообщила толстушка. — В мусорной урне была заложена.

— Да что Вы говорите! — удивленно воскликнул "гриф". От меня не укрылась некоторая фальшь, сквозившая в его голосе. — И много пострадавших?

— Пятеро, — ответила Светлана. — Одного мужчину в тяжелом состоянии увезли в больницу. Я даже не знаю, остался ли он жив. А остальные отделались легким испугом.

— Ай-яй-яй, — покачал головой субъект. — И куда только смотрит милиция? Я больше чем уверен, что они так никого и не найдут.

— Совершенно с Вами согласна, — вздохнула Светлана. — В этой милиции работают одни лентяи и дураки. Они только одно умеют, у честных предпринимателей деньги вымогать.

Долговязый субъект сгреб высыпанную ему на тарелочку сдачу, забрал свое пиво, и отправился восвояси.

Светлана закрыла окошко киоска, повернулась ко мне и прошептала.

— Ну, как? Хорошо я сыграла?

— Замечательно, — ответил я. — Вы просто прирожденный конспиратор.

Толстушка глупо захихикала. Я отвесил ей воздушный поцелуй, и выскочил из киоска. Долговязый субъект шел по тротуару вдоль автомобильной дороги. Я последовал за ним.

Дойдя неспешным шагом до следующей остановки, он сел в подъехавший "ПАЗик". Я бегом бросился к автобусу, и едва успел заскочить в заднюю дверь, прежде чем та закрылась. Передав кондуктору деньги за проезд, и заняв место возле двери, я осторожно стал наблюдать за неизвестным в темно-зеленой куртке. Он спокойно сидел в середине салона и задумчиво смотрел в окно. Я попытался настроиться на его мысленную волну. Увы, это мне ничего не дало. В мыслях долговязого субъекта периодически вспыхивали, и тут же обратно гасли какие-то нечеткие образы, разобрать которые я не мог. За все время поездки мне так и не удалось узнать о нем ничего нового.

Мой "подопечный" жил в центре города, в старом девятиэтажном доме. Если взрывы, действительно, были делом его рук, то его пристрастие к окраинам имело свое логическое объяснение — вряд ли кто станет пакостить в том районе, в котором сам живет. К счастью, дом не был оборудован домофоном, поэтому я вошел туда беспрепятственно. Лифт с долговязым субъектом был уже в пути наверх. Поскольку лифт был старого образца, над ним не висело электронное табло, показывавшее, на каком он находится этаже. Поэтому определять место жительства долговязого мне пришлось опытным путем. Я нажал на погасшую кнопочку вызова лифта, а сам устремил взгляд на секундомер, замеряя, сколько времени он будет спускаться вниз. Получилось двадцать секунд. За такое время лифт поднимается на один из верхних этажей. Я нажал на кнопку последнего, девятого этажа, и стал следить за секундомером. Когда стрелка отсчитала двадцать секунд, я нажал на кнопку аварийной остановки. Двери лифта открылись, и я увидел, что нахожусь на восьмом этаже. На лестничной клетке располагались четыре двери. За какой-то из них жил долговязый. Звонить во все квартиры, чтобы методом исключения определить, в какой именно, я, разумеется, не стал. Светить себя не было смысла. Я запомнил номера квартир, спустился на лифте вниз, дошел до остановки, и поехал в Управление. Караулить долговязого субъекта всю ночь не было смысла. Если он захочет продолжить свои взрывные подвиги, раньше утра он из дома все равно не появится.

В Управлении меня уже ждали Сергей и Николай. Выслушав мой рассказ, Сергей связался с милицией.

— Олейник Дмитрий Иванович, сорока девяти лет, проживает в квартире номер сто одиннадцать, — отчеканил он, положив телефонную трубку.

— Это прямо возле лифта, — заметил я.

— Состоит на учете у психиатора, — добавил Сергей, и многозначительно посмотрел на нас, — по образованию физик, лейтенант в отставке, служил в Афганистане, подрывник, получил контузию, вышел на пенсию по инвалидности.

Николай хлопнул в ладоши.

— В точку.

— Артем, нам тебя сам бог послал, — восхищенно сказал Сергей. — Без тебя мы бы его так быстро не вычислили.

Мы поднялись, и пошли на доклад к начальнику контрразведки.

— Значит, говорите, белобилетник? — переспросил Фаустов, выслушав наш отчет.

— Да, — подтвердили мы.

— Александр Петрович, его надо брать, — добавил Николай, — пока он новых взрывов не наворочал.

— А что ты ему предъявишь? — возразил Фаустов. — У вас есть хотя бы одна улика, которая бы доказывала его причастность?

Мы замялись.

— Вообще-то, нет, — признался Николай.

— Вот то-то и оно, — поднял указательный палец вверх Фаустов. — Наше счастье, если ему еще захочется поразвлечься. Дуйте к его дому, и караульте, когда он появится. А там, действуйте по обстановке. Может, нам удастся взять его с поличным.

Из кабинета начальника контрразведки мы вышли с недовольными лицами. Проводить всю ночь в засаде нам, естественно, не хотелось. Но что делать? Такая уж у нас была работа.

Олейник вышел из дома около семи утра. В правой руке он нес цветной полиэтиленовый пакет, в котором находилось что-то тяжелое. Я растормошил своих напарников, которые дремали на заднем сиденье "УАЗика". Мы приехали сюда накануне поздно вечером, припарковались во дворе рядом с другими машинами, принадлежавшими жильцам дома, и провели здесь всю ночь. Взглянув на удалявшийся "объект", Сергей скомандовал.

— К остановке.

Николай занял место за рулем, завел мотор, и мы поехали. У автобусной остановки мы оказались раньше Олейника. Припарковав машину недалеко от нее, мы стали ждать. "Гриф" появился через несколько минут. Увидев подъезжающий "Икарус", он ускорил шаг. Очевидно, это был нужный ему маршрут. Николай включил зажигание. Олейник залез в автобус, и мы поехали следом за ним.

Ехать за этим "Икарусом" нам пришлось практически через весь город. Наконец "объект" вышел из автобуса. Мы припарковались. Олейник перешел на другую сторону дороги и направился к остановке, которая была напротив. Мы вылезли из "УАЗика". На остановке царило "вавилонское столпотворение". Все торопились на работу, вглядывались вдаль, и на нашего "подопечного" никто внимания не обращал. Олейник посмотрел по сторонам, подошел к мусорной урне, стоявшей невдалеке, и осторожно опустил туда пакет. Но на этом его песенка оказалась спета. Едва он выпрямился, как подбежавшие Николай и Сергей четким профессиональным движением скрутили ему руки за спиной и пригнули к земле. Я подошел к урне, аккуратно вытащил из нее опущенный туда Олейником сверток, положил на землю и развернул. Собравшийся вокруг народ ахнул. В пакете находился взрывной механизм. Часовой циферблат показывал, что сработать он должен был через час.

Поведение Олейника в этот момент меня поразило. Он не сопротивлялся, не возмущался, не протестовал. Он только смеялся. Смеялся каким-то злорадным, нездоровым смехом, который красноречиво подтверждал непорядки в его психике.

Проведенная медицинская экспертиза признала его невменяемым, и Олейник был помещен на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Мотивы его поступков оказались за гранью разумного понимания. Человек решил мстить за что-то всему свету.

На этом история с поимкой неведомого террориста закончилась. Остается только добавить, что мы с Сергеем и Николаем за эту операции удостоились почетных грамот и премий в размере оклада.

— 12 —

Со временем я перестал испытывать потребность откровенничать на страницах этой тетради. Я открывал ее все реже и реже, и, в конце концов, в какой-то момент, забросил ее совсем. Ничего удивительного в этом, наверное, нет. Ведь человека тянет на откровения в основном тогда, когда ему плохо, когда на его душе лежит какой-то тяжкий груз. Делясь своими переживаниями, он тем самым пытается сбросить с себя этот груз. Но когда у человека все хорошо, и он не чувствует себя несчастным и одиноким, желание выговориться как-то исчезает, а следовательно и отпадает жгучая потребность в собеседнике, которому можно было бы излить душу.

Я полностью отдался работе в контрразведке. Она владела всеми моими мыслями. В ней стала заключаться вся моя жизнь. Она помогала мне бороться с тоской. Она стала для меня тем самым душевным лекарством, в котором я так нуждался. Я нашел в ней забвение от мучивших меня тяжелых мыслей, и от душевного отчаяния. Я чувствовал свою значимость, свою полезность, которые сполна вознаграждались искренним уважением сослуживцев и поощрениями руководства. Я совершенно перестал вспоминать о том, что у меня когда-то все было не так. Мне казалось, что прежние времена безвозвратно ушли в прошлое, и их тени больше уже никогда не потревожат мою душу. Я испытывал чувство необычайной теплоты и признательности к людям, которые дали мне возможность стать другим человеком, и начать новую жизнь.

Увы, с горечью вынужден признать, что мои представления об этих людях оказались сильно деформированными. Я понял, что все это время пребывал в плену иллюзий. Под грузом свалившихся на меня некогда проблем я не нашел в себе желания сопоставить и проанализировать факты. Я не смог освободить свой разум от эмоциональной составляющей, наполненной благодарностью за спасение, которое в действительности оказалось мнимым. И вот теперь за это расплачиваюсь. Наступил момент, когда передо мной открылась вся неприглядная картина жестокого прагматизма поглотившего меня мирка. Крушение мировоззрения и связанный с этим душевный кризис полностью лишили меня покоя. Я снова стал чувствовать себя несчастным и одиноким. Во мне снова проснулась потребность высказаться.

Все началось с очередного вызова в кабинет начальника Управления.

— Посмотри-ка сюда, — Фаустов бросил на стол пачку фотографий.

Я разложил их перед собой. На каждом снимке, в том или ином ракурсе, был запечатлен один и тот же человек. Вот он откуда-то выходит, вот куда-то входит, вот обедает в столовой, вот кого-то о чем-то спрашивает. Одет он был просто и неброско. Обычная черная куртка на меху, черная шапка, полусапоги, серые брюки. Черты его лица немного походили на кавказские. Острый, орлиной формы, нос, глубокие глаза, густые брови, чуть смугловатая кожа делали его похожим на грузина, или абхаза. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что его глаза и его осанка мне кого-то напоминают. Как будто я их уже где-то видел, и видел неоднократно. Но, еще раз вглядевшись в его лицо, которое в целом было мне незнакомо, я отбросил эти мысли в сторону.

— Этот субъект приехал в Р-ск несколько дней назад, — пояснил Фаустов, — остановился, кстати, в том же доме, что и тот свихнувшийся на горе студент. Помнишь его?

Я кивнул головой.

— Собственно, там многие останавливаются, — продолжал он. — Хозяйке пенсии на жизнь не хватает, вот она и подрабатывает, сдавая две койки. Спокойная такая старушенция, Марией Трофимовной зовут. Квартиранты на нее никогда не жалуются. Так вот, ведет себя этот друг как-то странно. Все высматривает, все выспрашивает. Может, он просто очередной искатель приключений. А может, кто и посерьезней. Это и надо выяснить. Покопайся у него в мозгах, узнай, что у него на уме.

— Проследить? — уточнил я.

— Да, — ответил Фаустов. — Но только осторожно. Будет неплохо, если ты вместе с ним даже поживешь. У Марии Трофимовны сейчас как раз одна койка свободна. Вот ты ее и займи. Изображай из себя телевизионщика, который приехал сюда для того, чтобы подготовиться к съемкам передачи о горе Мертвецов. Удостоверение для правдоподобия мы тебе организуем. Говори, что легенды, связанные с этой горой, делают эту тему очень интересной, и на телеканале задумали провести собственное расследование. Можешь рассказать ему истории, которые ты знаешь, в том числе и про того студента. Но у него особо ничего не выпытывай. Спроси просто, как бы между прочим, зачем он сюда приехал. Но не более того. Главное для тебя — это выяснить, что у него в голове.

Улица, на которой находился дом, где мне предстояло некоторое время поквартировать, располагалась на далекой окраине города. Улица была маленькая, с одними частными постройками, так что нужный мне дом я нашел без особого труда. Когда я подошел к окружавшему его забору, хозяйка как раз была во дворе. Я сразу понял, что это Маргарита Трофимовна. Фаустов очень точно ее описал: бабушка — божий одуванчик.

— Здравствуйте, — окликнул ее я.

Хозяйка посмотрела на меня.

— Здравствуйте, — ответила она.

— Скажите пожалуйста, Вы не знаете, сдает ли здесь кто-нибудь комнаты? Я не местный, мне бы недельку где пожить.

— Сдают, — сказала старушка. — Вот, я, например, сдаю. У меня сейчас как раз одно место свободно.

— Как мне повезло! — воскликнул я, изобразив на лице радость. — А можно посмотреть?

— Можно, — ответила Мария Трофимовна и отперла калитку.

Я прошел через двор и вошел в дом, предварительно разувшись у порога. Это была обычная деревянная постройка, не большая, и не маленькая. Она состояла из трех комнат, не считая кухни и санузла. Хозяйка провела меня в одну из них.

— Вот, пожалуйста, — произнесла она, открыв дверь.

Комната оказалась светлой, чистой и уютной. В центре ее было окно, занавешенное бежевой шторой, которая хорошо вписывалась в общий фон, создаваемый светло-зелеными обоями. По обе стороны от окна стояли две аккуратно заправленные металлические пружинные кровати. Кроме этого, здесь находился большой старый шкаф, кухонный стол, и два стула. Вполне типичная обстановка для комнаты, которая сдается внаем.

— Свободна правая кровать, — сказала хозяйка.

— А сколько стоит? — спросил я.

Мария Трофимовна назвала цену. Я сделал вид, что задумался, затем тряхнул головой и сказал.

— Согласен. А кто мой сосед?

— Бизнесмен какой-то, — ответила хозяйка. — По возрасту Вам ровесник. Зовут Зураб. Он из Москвы. Представитель какой-то торговой сети. Магазин у нас хотят открыть. А Вы, если, конечно, не секрет, к нам с какой целью?

— А я тоже из Москвы, — улыбнулся я. — Работаю на телевидении. До нас дошли легенды о вашей горе Мертвецов. Думаем сделать о ней передачу. Провести, так сказать, независимое журналистское расследование. Я приехал сюда для того, чтобы все осмотреть, все изучить, и собрать информацию.

— О, господи! — вздохнула Мария Трофимовна. — Держитесь Вы от этой горы подальше. Она стольких людей уже поубивала и покалечила. У меня как-то студент останавливался. Кстати, и он был из Москвы. Что-то к нам москвичи зачастили. Фольклором занимался. Пошел на эту гору, и на ней сошел с ума. В психушку забрали. Так жалко его. Молодой такой, хороший парнишка. Ну, ладно. Располагайтесь. Будет что нужно — обращайтесь.

Старушка вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Я поставил дорожную сумку на стул, вытащил из нее трико и футболку, переоделся, повесил верхнюю одежду в шкаф, задвинул сумку под кровать, отодвинул шторы и выглянул в окно. Окно выходило на улицу. Это было хорошо. Значит, я смогу увидеть, когда этот Зураб будет возвращаться.

Я наклонился и заглянул под другую кровать. Там стояла большая синяя спортивная сумка. Очевидно, она принадлежала моему соседу. Я решил ее осмотреть. Приоткрыв штору, чтобы видеть улицу, я прислушался к шагам хозяйки, доносившимся из кухни, убедился, что она не идет сюда, вытащил сумку из-под кровати, расстегнул "молнию", и аккуратно исследовал содержимое.

Ничего подозрительного я не нашел. В сумке находился стандартный набор командировочного: смена белья, бритва, зубная паста и щетка, кое-какие продукты, книга, и тому подобное. Никаких документов, удостоверяющих личность, не было. Очевидно, Зураб носил их с собой. Закрыв сумку обратно на замок, я задвинул ее на прежнее место.

Мой сосед появился только вечером, когда уже совсем стемнело.

Я лежал в задумчивости на кровати, закинув руки за голову, сожалея, что мне по долгу службы приходится находиться здесь, а не дома, в привычной для себя обстановке, когда дверь открылась, и в комнату вошел тот, кого я ждал. Его реакция на меня была какой-то странной. Он весь вздрогнул, остановился как вкопанный, а в его глазах вспыхнул испуг. Однако, мгновение спустя, все это исчезло.

— Фу, — выдохнул он, — не ожидал здесь еще кого-нибудь увидеть.

Он подошел и протянул мне руку. Я снова поймал себя на мысли, что его глаза, его осанка, и даже его голос мне знакомы. Такой голос был у одного человека… Да ну, не может быть. Я отогнал свои подозрения, поднялся с кровати, приветливо улыбнулся и пожал его руку.

— Зураб, — представился он.

— Артем, — ответил я.

— Какими судьбами в этих богом забытых местах? — спросил Зураб.

Я поведал ему историю о готовящейся телевизионной передаче, и даже показал корреспондентское удостоверение, которое мне смастерили в Управлении.

— Гора Мертвецов? — переспросил он. — Что-то слышал. Но никогда на ней не был. А она далеко отсюда?

— Да я сам еще на ней не был, — сказал я. — Говорят, километров пять будет.

— Я тут по делам коммерции, — пояснил Зураб. — Мне не до легенд. Городишко глухой, народ небогатый. Честно говоря, даже не знаю, есть ли нам смысл открывать в Р-ске филиал. Перспектив немного.

Пока он переодевался, попутно делясь со мной своими впечатлениями о здешнем социально-экономическом положении, я усиленно старался проникнуть в его мысли. Но мне почему-то это никак не удавалось. Я видел только сплошной белый туман с какими-то неясными очертаниями. Таким образом свои мысли от меня когда-то скрывал один человек… Да что я, в самом деле? Откуда ему здесь взяться? Скорее всего, Зураб просто ни о чем не думает. Да и с какой стати ему скрывать от меня свои мысли? Откуда ему знать, что я телепат? А может он, все-таки, что-нибудь знает? Слишком уж натуральным был его испуг, когда он меня увидел. Так при виде незнакомого человека не пугаются. Так пугаются только знакомых людей, которых по тем или иным причинам боятся.

— Ну, что, — спросил Зураб, глядя на меня озорным взглядом и прищелкивая пальцами, — отмечать знакомство будем? По доброй кавказской традиции.

— У русских точно такая же традиция, — ответил я. — Нужно, наверное, в магазин сходить?

— Зачем в магазин? Здесь все есть, — возразил Зураб и вышел из комнаты.

Сквозь дверь донесся его разговор с хозяйкой. Спустя некоторое время, мой сосед вернулся, держа в руках трехлитровую банку вина.

— Домашнее, — со значением произнес он.

Я изобразил восхищение, вытащил из шкафа стаканы, и отправился на кухню, чтобы их помыть. Слишком уж они были пыльные. На кухне возилась Мария Трофимовна.

— Только не напивайтесь до чертиков, — проворчала она. — А то еще буянить начнете.

— Да что Вы, Мария Трофимовна! — воскликнул я. — Мы мирные, как овечки. Не волнуйтесь.

— Овечки! — снова проворчала хозяйка. — Все вы овечки, пока не наклюкаетесь.

Вино, приготовленное Марией Трофимовной, оказалось превосходным. Оно было некрепким, имело приятный вкус, и как-то само собой располагало к дружеской беседе.

Мы говорили с Зурабом долго. Была уже глубокая ночь, а мы еще сидели за столом. Я плел истории про телевидение, на котором, якобы, работал. Получалось, вроде, убедительно. Во всяком случае, никаких сомнений в глазах Зураба я не заметил. Зураб, в свою очередь, рассказывал про свой бизнес. Все, что он говорил, выглядело вполне правдоподобно. И я уже практически перестал сомневаться в том, что он действительно тот, за кого себя выдает. Но была все же одна-единственная вещь, которая меня смущала — я по-прежнему никак не мог проникнуть в его мысли.

Когда вина в банке практически не осталось, Зураб поднялся с места, подошел к двери, проверил, хорошо ли она закрыта, затем подошел к окну, плотно задернул штору, после чего снова сел передо мой, и тихо произнес, глядя на меня уже каким-то другим, более серьезным, и в то же время мягким взглядом.

— Ну, здравствуй, что ли.

Я недоуменно посмотрел на него. Мы, вроде бы, уже давно поздоровались и познакомились. Зачем здороваться второй раз? Зураб продолжал смотреть на меня. И вдруг, впервые за этот вечер, я отчетливо увидел, что он думает. Его мысли повергли меня в глубокое изумление. Перед моими глазами предстала комната, в которой я жил, когда учился в спецшколе, сабантуи, проводимые незабвенным Михалычем, а также Нейл Абрамович со своими тренировками по телепатии. У меня внутри все похолодело. Я со страхом посмотрел на своего нового знакомого и ахнул.

— Роберт?!

— Он самый, — кивнул головой тот, кого я до этого момента называл Зурабом.

У меня буквально перехватило дыхание.

— Не может быть, — произнес я. — Как тебе удалось так изменить лицо?

— Пластическая операция, — объяснил Роберт.

— Зачем ты ее сделал?

— Чтобы меня не нашли. Ну, а ты как живешь? На контрразведку пашешь?

Я растерялся. А кто на моем месте не растеряется при таких резких поворотах? Что мне следует говорить Роберту? Как мне его воспринимать? Когда мы учились в спецшколе и жили в одной комнате, я считал его своим другом. Но могу ли я считать его своим другом и сейчас?

— Нет, — натянуто улыбнулся я. — Я пашу на телевидении.

Роберт насмешливо посмотрел на меня.

— Хватит заливать. Ты пашешь в здешнем Управлении контрразведки, и тебя специально подослали ко мне, чтобы выведать, с какой целью я сюда приехал. Ты что, забыл, с кем имеешь дело? Знаешь, в чем сейчас мое преимущество?

— В чем? — спросил я упавшим голосом.

— А в том, что я от тебя свои мысли скрыл, а ты от меня свои — нет. Поэтому я знаю про тебя все. А ты про меня — ничего.

Я вздохнул. Притворяться дальше, действительно, не было смысла. Я терялся в догадках, чем в итоге закончится наш с Робертом разговор? И почему он вдруг решил мне открыться?

— Ты сам поставил себя в такое положение, что мне приходится тебе заливать, — со вздохом ответил я. — Зачем ты тогда сбежал? И правда ли то, что ты сейчас действительно занимаешься коммерцией?

— Насчет коммерции — правда. А почему я тогда сбежал, попробую объяснить. Помнишь ту тренировку в пиццерии, когда мы по заданию Нейла внушали людям, что вокруг них летают осы?

— Помню, — ответил я.

— У тебя не появилось после нее каких-нибудь подозрений?

— А насчет чего у меня должны были появиться подозрения?

— А хотя бы насчет того, каким образом ты совершил тогда, в своей прошлой жизни, то самое убийство, из-за которого тебе пришлось менять имя и внешность, да еще давать подписку о своем согласии пожизненно работать на госбезопасность?

— Нет, — сказал я.

— Тебе никогда не приходило в голову, почему в госбезопасности тебе пошли навстречу?

— Чтобы я на них работал. Им нужны сотрудники с моими способностями.

— Правильно. Но однобоко. Это только одна сторона медали. А взглянуть на вторую ты так и не удосужился.

— И какая же она, эта обратная сторона медали? — поинтересовался я.

Роберт разлил по стаканам остатки вина, и придвинул мне мою порцию. Но я отказался. После того потрясения, которое я испытал, мне уже было не до него.

— Не хочешь — не надо, — спокойно сказал Роберт. — А я допью. Больно уж вино хорошее. Когда еще доведется такое попробовать.

— Ты специально организовал эту попойку за знакомство, чтобы выведать, зачем я сюда пришел? — спросил я.

Роберт утвердительно кивнул головой.

— Когда я, войдя в комнату, увидел тебя, я едва не лишился дара речи, — признался он. — Кого-кого, а встретить здесь тебя я никак не ожидал. Но мне удалось быстро взять себя в руки. Я закрыл от тебя свои мысли, и просканировал твои. Так что, когда эта банка оказалась почти пустой, я уже знал о тебе все.

Роберт выпил вино, отодвинул пустой стакан в сторону, и внимательно посмотрел на меня.

— Однако, продолжим. Вторая сторона медали заключается в том, что на самом деле тебя заставили совершить то убийство.

— Заставили? — изумленно выдохнул я.

— Да, — сказал Роберт. — Тебе известно такое понятие, как зомби?

— Известно, — ответил я. — Это человек, запрограммированный на совершение определенных действий.

— Правильно, — согласился Роберт. — Так вот, они сделали из тебя зомби. Так же, как и из меня.

— Всякое утверждение, тем более такое, требует доказательств, — заявил я. — Я могу сказать тебе только одно. Я благодарен этой спецшколе. Благодарен за то, что она дала мне возможность начать другую жизнь. А ты поступил по-свински. Ты сбежал!

Роберт выслушал мой гневный выпад с олимпийским спокойствием, не проронив при этом ни слова. Дождавшись, когда мой пыл иссяк, он поднял на меня глаза и сказал.

— Давай я лучше расскажу тебе о том, что мне удалось выяснить. А спор, по-свински я поступил, или не по-свински, отложим на потом. Я не зря упомянул о той тренировке по внушению. Именно после нее у меня появились сомнения. Сомнения в том, что та авария, которая сломала мне всю жизнь, была случайной. А может, она была подстроена специально? Я очень хорошо помню тот день, когда я на своем автобусе наехал на детей, переходивших дорогу. Это был самый обычный день. Я не был пьян. Я никогда не садился за руль ни "под мухой", ни с похмелья. Эпилепсией я не страдал. Слепотой тоже. Я прекрасно все видел. Но я никак не мог понять, почему, когда я увидел впереди детей, мое тело отказалось мне подчиняться. Я ведь прекрасно осознавал, что нужно нажать на тормоз. И когда мы на этой тренировке в кафе стали внушать людям, что вокруг них летают осы, мне подумалось, а не внушил ли мне кто-нибудь в тот момент, что нужно продолжать движение? Я посмотрел на Нейла, и мне вдруг показалось, что я его где-то уже встречал. У тебя ведь тоже было такое ощущение? Только говори правду.

— Было, — признался я. — Но вряд ли я видел именно его. Как я его мог раньше видеть? Он ведь не жил в моем городе. Наверное, я просто когда-то видел человека, очень похожего на него, оттого у меня и возникло это ощущение.

— У меня тоже сначала были такие мысли, — вздохнул Роберт. — Но я решил все проверить. Я снова стал прокручивать в памяти тот эпизод с наездом. Вот я сбиваю детей, вот торможу, вот впадаю в растерянность, вот оборачиваюсь к пассажирам, которые в тот момент находились в салоне, вглядываюсь в лицо каждого из них, словно прося у них объяснение, как это произошло…

— И выделяешь старика в черном плаще, который сидел на заднем сиденье, и был похож на Нейла, — вставил я.

— Вот именно, — подтвердил Роберт. — Видишь, ты все прекрасно знаешь. Ты сумел вырвать из моих мыслей часть моей памяти. Но ты не сумел правильно ее объяснить. Так вот, я нисколько не сомневаюсь, что на заднем сиденье тогда действительно сидел Нейл. И что это именно он парализовал меня своим внушением.

— Ну, это ты, друг, загнул! — развел руками я. — Слушай, а ты, случайно, не поднимался на гору Мертвецов? Может, у тебя тоже крыша поехала, как у того студента, который останавливался в этом доме? Ему там дракон померещился.

— Дракон? — переспросил Роберт. — Ты сам это от него слышал, или тебе кто рассказал?

— Я это не слышал, а видел, — сказал я. — Видел в его мыслях, в которые мне, пусть и не сразу, но все же удалось пробиться.

— Так-так, — произнес Роберт. — Что ж, теперь у меня не остается никаких сомнений. Это последнее доказательство того, что мои предположения верны.

Я не понял смысла его фразы и переспросил.

— Доказательство чего? Ты можешь сказать конкретно?

— Потом, — отмахнулся Роберт. — Давай я сначала закончу про свою аварию. Так вот, наши спецслужбы, точно так же, как и спецслужбы других стран, крайне заинтересованы в сотрудничестве с экстрасенсами. А с телепатами особенно. Люди, умеющие читать чужие мысли, умеющие внушать, гипнотизировать, для них особо лакомый кусочек. Но таких людей немного. Они все наперечет. Когда до этих структур доходит информация о том, что тот или иной человек обладает телепатией, они цепляются в него мертвой хваткой, чтобы затащить в свою сеть. За несколько недель до аварии мне сделали предложение поступить на службу в эту Систему. Я отказался. Тебе, наверное, тоже делали такое предложение? Ведь так?

— Так, — согласился я.

— И ты тоже ответил отказом?

— Да.

— Вот это нас и погубило, — произнес Роберт. — Если телепат добровольно не хочет служить Системе, ему создают такую ситуацию, что у него не остается никакого другого выхода, кроме как подписать известную тебе расписку. Мне создали эту аварию. Тебя толкнули на убийство. И сделал все это небезызвестный тебе Нейл Абрамович. Я наводил о нем справки. Он специализируется как раз на таких операциях. Его должность так и называется — агент по особым поручениям.

Я почувствовал, что слова Роберта начинают казаться мне правдой. Что это? Просто результат его убеждения? Ведь Роберт умел убеждать. Он тоже прошел через сабантуи Михалыча, на которых нас учили грамотно склонять собеседника ко всему, чему угодно, в том числе и самому невероятному. Или у меня действительно открываются глаза?

— И каким же образом он заставил меня совершить убийство? — спросил я.

— Внушением, — ответил Роберт. — Вспомни свои ощущения в тот момент. Тебе не показалось, что тобой кто-то манипулировал, что тебя кто-то направлял?

Мое сердце упало. Роберт был прав. Такие ощущения в тот момент у меня на самом деле присутствовали.

— Ты до того дня, или после него, когда-нибудь замечал в себе желание убивать? У тебя поднялась бы на это рука?

— Тогда был особый случай, — возразил я. — Убили мою невесту. Единственного человека, которого я любил, и который любил меня.

— А тебе не приходило в голову, что убийство твоей невесты — это тоже дело их рук?

— Но зачем им было убивать Таню? — воскликнул я. — Какой в этом смысл?

— А затем, чтобы сделать тебя более восприимчивым к внушению. Человек в состоянии горя более податлив. Его поведение больше определяют эмоции, чем разум. А также для того, чтобы перерубить все нити, удерживающие тебя в твоей гражданской жизни. У тебя тогда не возникло ощущения, что с потерей невесты твоя жизнь теряет для тебя всякий смысл?

— Возникло, — сказал я.

— Вот на этом и строился их расчет, — подытожил Роберт. — Здесь чистая психология.

Я задумался. Мне вдруг вспомнились слова Павла, которые он сказал мне по телефону: "Старик, здесь рука профессионала. Такой удар ножом мог нанести только человек, имеющий специальную подготовку. Которого учили, как убивать".

Неужели Роберт действительно прав?

— Давай восстановим картину того дня, — предложил Роберт. — Закрой глаза, расслабься, и попробуй мысленно в него перенестись.

Вспомнить самый трагический день моей жизни не составляло для меня большого труда. Как ни старался я его забыть, он до сих пор возникал в моей памяти весьма отчетливо. Я помнил каждую его минуту, каждый его миг.

— Когда у тебя впервые появилась решимость совершить убийство? — спросил Роберт. — Не желание, а именно решимость?

— В забегаловке, — ответил я.

— Что за забегаловка?

— Кафе, в котором продавали водку на розлив. Там всегда собирался всякий сброд. Я сроду туда не заходил. А тут вдруг так потянуло напиться.

— Хорошо, ты туда зашел. Что дальше?

— Дальше, я купил бутылку водки, стал за свободную стойку и выпил, — продолжал я. — Затем увидел Руслана с компанией. Когда я его увидел, во мне буквально все перевернулось. Именно тогда у меня и созрела эта решимость рассчитаться с ним за Таню.

— Дальше?

— А что дальше? Вышел из кафе, спрятался за деревом, дождался, когда он появится, пошел за ним и пристукнул.

— Угу, — задумчиво произнес Роберт. — А теперь напряги память и вспомни всех, кого ты видел в забегаловке.

— Да я особо ни на кого не смотрел, — признался я. — Помню, сзади меня стояли двое каких-то забулдыг. Помню продавщицу. Само собой, Руслана с компанией. Помню, когда выходил из кафе, я нечаянно толкнул какого-то деда в очках… Стоп!

Меня буквально обожгло. Дед в очках и сером пиджаке! Это же был Нейл! Вот где я его раньше видел! Это был именно он. Я почувствовал, как у меня внутри все холодеет.

— Ну, что? — усмехнулся Роберт. — Вспомнил?

— Вспомнил, — глухим голосом произнес я. — Когда я спрятался за деревом, Нейл вышел из кафе, и пошел куда-то назад. Куда — не знаю. Я за ним не оглядывался.

— Он никуда не пошел, — сказал Роберт. — Скорее всего, он спрятался где-то недалеко, за твоей спиной. Ты крался за своим Русланом, а он крался за тобой, и воздействовал на твое сознание, вызывая в тебе звериные инстинкты. А через некоторое время, когда ты вернулся домой и осознал, что натворил, и что тебе теперь грозит, тебе позвонили из госбезопасности и предложили сделку. Так?

— Не совсем, — ответил я. — Мне действительно позвонили из госбезопасности. Но не предложили сделку, а просто спросили, не поменял ли я свое мнение относительно их предложения о сотрудничестве. Вот после этого у меня и появилась мысль во всем им признаться, и отдать себя в их руки.

— Тоже чистая психология, — произнес Роберт.

Я вспомнил тот загадочный торжествующий блеск в глазах Ивана Серафимовича, который я тогда не смог себе объяснить. Теперь причина этого блеска была мне ясна. Иван Серафимович торжествовал по поводу успешного завершения операции по вербовке телепата.

Меня охватила дрожь. Во рту пересохло, и мне мучительно захотелось пить. На столе стоял только стакан с вином. Я схватил его и залпом осушил. Но вино не избавило меня от жажды. Видя мои мучения, Роберт вышел из комнаты, прошел на кухню, и принес оттуда графин с водой. Только после второго стакана я немного пришел в себя. Открывшаяся истина стала для меня новым ударом судьбы. Ударом, который отправил меня в глубокий нокаут.

— Помнишь, тогда, в спецшколе, ты спрашивал меня, что со мной случилось, и почему я так изменился? — произнес Роберт. — Сейчас ты получил ответ на свой вопрос. Я тогда чувствовал такой же шок, какой теперь ощущаешь ты.

— Почему ты тогда мне все это не рассказал? — спросил я.

— А ты бы тогда мне поверил?

Я пожал плечами.

— Вот то-то и оно, — сказал Роберт. — Когда ты мне сообщил, что мной интересовался Михалыч, и что ты рассказал ему мои воспоминания о Нейле, которого я видел в автобусе, я понял, что мне каюк. Они же не дураки. Они, безусловно, сообразят, что я обо всем догадался. И при этом я становлюсь для них опасным. А как поступают с теми, кто слишком много знает? Их либо убивают, либо организуют полную потерю памяти. Ни то, ни другое меня не прельщало. Поэтому я той же ночью "сделал ноги". Я дождался, пока ты крепко уснешь, выскользнул из комнаты, тихонько, на цыпочках, прошел по коридору, вышел из здания, и буквально ползком приблизился к воротам. К моему счастью, охранники спали. Из спецшколы давно уже никто не убегал, и видимо у них притупилась бдительность. Когда я очутился за забором, я дал такого деру, что мне позавидовала бы, наверное, даже пантера. Я понимал, что меня будут искать. Поэтому передвигался только по ночам, а днем прятался и отсыпался. К счастью, мне удалось добраться до Москвы, и остаться при этом непойманным. Ну, а в Москве я уже нашел, где скрыться. Я поработал на стройках, скопил денег, нашел людей, которые помогли мне с пластической операцией и новыми документами. Когда мне удалось себя легализовать, я устроился на фирму, в которой сейчас работаю, и начал другую жизнь. Но моя беда не давала мне покоя. Я осторожно, по крупицам, собрал информацию о Нейле, и обо всех его делишках. Кроме этого, мне удалось узнать еще кое-что, от чего у меня буквально волосы встали дыбом, и из-за чего я, собственно, и напросился на командировку в Р-ск. Эти сведения гораздо страшнее, чем наши с тобой личные проблемы. Артем, ты даже не представляешь, какая над нами сейчас нависла опасность. Не только над нами двоими. А над абсолютно всеми людьми. Появилось оружие, разрушительнее которого мир еще не знал. Ты хоть и работаешь в контрразведке, наверное, еще о нем не осведомлен. Давай, я тебе расскажу.

— Расскажи, — согласился я.

— Нейл на своих занятиях уже рассказывал нам о ПИ-волнах, на которых работает человеческий мозг. Нетрудно понять, что если научиться не только воспринимать ПИ-волны, но еще и на них воздействовать, то человека можно превратить в управляемую игрушку, то-есть, программировать его на подсознательно уровне. Научный прогресс в изучении биоэнергетики поднялся сейчас на невиданную ранее высоту. Ученые научились не только снимать с человека, как с биоэнергетического объекта, любую информацию, но и передавать ее. Например, ты нечаянно прикоснулся к чему-то горячему. Твоя реакция? Ты тут же отдергиваешь руку. При этом у тебя происходит всплеск психической энергии определенного вида. Если этот всплеск записать, а затем с помощью генератора ПИ-волн передать другому человеку, то последний тоже почувствует ожог, хотя никакого ожога у него и в помине нет. Тоже самое можно проделать и с другими ощущениями. Человеку можно внушить различные болезненные состояния, агрессию, апатию, и даже звериные инстинкты. Работы по созданию генератора психической энергии ведутся уже давно. Ты представляешь, какую силу будет иметь этот агрегат? С его помощью можно устроить настоящую психологическую агрессию. Это то же самое, что мы проделывали тогда с Нейлом в пиццерии, но только в гораздо бСльшем масштабе. Людей можно будет попросту сводить с ума. Внушить им, например, что прямо на них летит какое-то чудовище, например дракон…

Я резко поднял голову и посмотрел на Роберта.

— Ты хочешь сказать, что на горе Мертвецов…

— Не перебивай меня, и дослушай до конца, пожалуйста, — прервал меня Роберт. — Или что они должны друг друга убивать. Или покупать тот, или иной товар. Или делать совместно еще какие-либо действия, выгодные тому, кто обладает генератором. В этом случае мы имеем дело не просто с аппаратом. Мы имеем дело с самым настоящим психотронным оружием. Обладатели психотронного оружия смогут подчинить себе огромное количество людей, и стать властителями мира. Тот, в чьих руках оно окажется, вряд ли сможет преодолеть в себе такой соблазн. Но генератор ПИ-волн может оказаться не только орудием массового помешательства, но и орудием массовых убийств. Если направить на человека слишком сильный импульс, он может умереть от волнового удара, внешне совершенно незаметного. У него лопнут кровеносные сосуды, произойдет внутреннее кровоизлияние, и каюк. Теперь понимаешь? Никаких выстрелов, никаких взрывов. Бесшумная работа аппарата, по принципу действия напоминающего обычную радиостанцию, и какое количество жертв! Теперь вернемся к твоему вопросу о горе Мертвецов. Я отвечу тебе коротко. Да. Лично я уже не сомневаюсь, что опытный образец психотронного генератора существует, и что его испытания проходят именно здесь. Я приехал сюда для того, чтобы получить доказательства. И я их получил. Работами по созданию и испытанию психотронного оружия руководит некий Шацман. Такой с виду интеллигентный, добродушный дядечка в круглых очках.

— Я его знаю под именем Иван Иванович, — сказал я.

— Он такой же Иван Иванович, как ты Сидор Сидорович, — возразил Роберт. — Его настоящее имя Генрих Наумович. За ним уже давно гоняются религиозные секты, которые отождествляют его с Сатаной. На него уже несколько раз совершались покушения…

— От одного такого покушения я как раз его спас, — задумчиво произнес я.

— Жаль, — вздохнул Роберт. — Лучше бы ты дал его укокошить.

Я посмотрел на Роберта.

— И что ты хочешь мне предложить?

— Ничего, — ответил Роберт. — Я просто раскрыл тебе правду. А как распорядиться этой правдой, решай сам…

Той ночью я спал неспокойно. Причиной этого был привидевшийся мне сон. Мне мерещилось, что я поднимаюсь по горе Мертвецов. Вдруг передо мной возник Иван Иванович. Он стоял, сложив руки на груди, смотрел на меня и зловеще улыбался. Иван Иванович поднял руку и указал в мою сторону, словно делая кому-то знак. Из-за его спины тут же появился дракон и полетел на меня. У дракона было две головы. Первая — Ивана Серафимовича, вторая — Нейла Абрамовича. Они смотрели на меня хищным взглядом, а из их открытых ртов изрыгалось пламя. Я бросился бежать. Дракон неотступно преследовал меня. Внезапно дорога кончилась. Передо мной возник крутой обрыв. Впереди была только пропасть. Дракон был уже совсем рядом. Еще чуть-чуть, и он разорвет меня на части. Дико закричав, я спрыгнул вниз…

Лучи поднявшегося из-за горизонта солнца проникли через окно и ударили мне в глаза. Это прервало мой сон. Состояние было жутким. Тело казалось каким-то неповоротливым, голова тяжелой, к тому же она сильно болела. Часы показывали семь утра. Я повертел головой из стороны в сторону, стараясь унять буквально раскалывающую ее боль, приподнялся, и, кряхтя, свесил ноги с кровати. Я был в комнате один. Роберта не было. Его дорожная сумка, равно, как и другие вещи, отсутствовали.

Первый вопрос, который возник у меня в мыслях — что делать? После того обилия разоблачений, которое Роберт накануне свалил на мою голову, я совершенно не представлял, что мне следует предпринять. Жить со всем этим дальше, как я жил до этого, и делать вид, что я ничего не знаю? Или что-то в своей жизни изменить? Передо мной словно предстала жизненная развилка. Нелегко сознавать, что те, кого ты считал своими благодетелями, на самом деле — твои убийцы. А как их еще можно было назвать? Ведь по сути, они меня убили. Они погубили человека по имени Илья Воробьев.

Я вышел из комнаты, прошел в санузел, умылся, вытер лицо полотенцем, и посмотрел на себя в зеркало. Выглядел я неважно. А может, Роберт все наврал? Может, это неправда, что меня заставили совершить убийство с помощью гипноза? А если, все же, Роберт говорил правду? Получается, что я работаю на своих убийц?

Я вернулся в комнату, сел на кровать, и обхватил голову руками. Мне нужно хорошо разобраться в сложившейся ситуации: где правда, а где ложь? Пока я в этом не разберусь, делать выводы преждевременно.

В тот же день я представил Фаустову свой отчет. Он был коротким: объект прибыл в Р-ск по коммерческой части, ничего подозрительного в его мыслях не обнаружено.

— 13 —

Все сегодняшнее утро я ломал голову над тем, каким образом, по-тихому, не привлекая к себе излишнего внимания, можно проверить правдивость утверждений Роберта. Но все приходившие мне на ум варианты были нереальны и авантюрны. Первая же по-настоящему дельная мысль возникла у меня в столовой. Когда я сидел и обедал, за соседним столиком расположилась Лариса Сергеевна Бережная, заведовавшая у нас кадрами. Это была суровая, неприступная женщина, ни с кем особо не водившая дружбы, что, видимо, диктовалось особенностью ее должности. Лариса Сергеевна являлась хранительницей досье сотрудников нашего Управления, и, следовательно, владела самой полной информацией обо всех, кто у нас работал.

Эврика! "Личное Дело"! Вот куда мне нужно заглянуть. Там должна быть вся интересующая меня информация. Но как это сделать? Обратиться с открытой просьбой, мол, дайте почитать мое "Личное Дело"? Это глупо и бесполезно. Просто так мне его никто не даст. "Личные Дела" относятся к секретным документам, доступ к которым разрешен только высшему руководству. Как же мне его добыть?

Идея! Не зря же меня, в конце концов, обучали искусству внушения.

Я осторожно бросил взгляд на Ларису Сергеевну. Она сидела ко мне спиной, задумчиво смотрела в окно, и, не спеша, ела салат. Я закрыл глаза, и стал внушать Бережной, что она должна принести мне мое досье. Мои телепатические усилия, очевидно, заметно отразились на моем лице. Ко мне подошла пожилая дама, работавшая в канцелярии, села рядом со мной, и тихонько спросила.

— Вам плохо? С Вами все в порядке?

— Нет, нет, — натужно улыбнулся я, — все нормально. Просто устал. Две бессонные ночи подряд.

— А-а-а, — понимающе протянула дама. — Ну, это любого свалит. Вам обязательно нужно отдохнуть. На Вас просто лица нет.

Я изобразил на лице благодарную улыбку. Дама ободряюще кивнула в ответ и отошла. Я покосился на кадровицу. Лариса Сергеевна по-прежнему задумчиво смотрела в окно, и, казалось, никак не отреагировала на мое внушение.

Не сомневаясь, что моя попытка потерпела неудачу, я с чувством досады вернулся в отдел. КакогС же было мое удивление, когда, спустя некоторое время, дверь открылась, и на пороге возникла Лариса Сергеевна. Ни слова не говоря, с каменным выражением лица, она подошла ко мне, и положила передо мной пухлый скоросшиватель, на котором черным фломастером было выведено "Совершенно секретно. Личное Дело. Резник Артем Николаевич". После этого она развернулась и вышла.

Первые мгновения я сидел совершенно обомлевший. Затем, придя в себя, я вскочил со стула и бросился к двери, чтобы закрыть ее изнутри на ключ. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь застал меня за изучением этой папки. Но, уже засунув ключ в замочную скважину, я передумал. Нет, запирать дверь, наверное, будет неправильно. У нас это не принято. Если это заметят, на мой счет могут возникнуть какие-нибудь подозрения. Лучше действовать в открытую. В отделе сейчас, кроме меня, все равно никого нет. Сергей и Николай находятся на задании. А если вдруг кто и войдет, я просто спрячу "Дело" под стол. Это никого не удивит. У нас все так делают, ибо в Управлении существует железное правило — в свою работу никого не посвящать.

Я сел на место, придвинул папку к себе и, затаив дыхание, открыл. Сначала я не увидел ничего интересного. Фотография, анкета, характеристика из спецшколы, подписанная Михалычем. Михалыч отзывался обо мне в целом хорошо. Но при этом указывал, что я недостаточно решителен, доверчив, поддаюсь чужому влиянию, и сентиментален. Я усмехнулся. Недостаточно решителен? Интересно, что бы он написал сейчас, если бы узнал, чем я занимаюсь?

За характеристикой шла моя расписка о согласии работать на органы госбезопасности. А вот ниже расписки были подшиты три листа, скрепленные друг с другом степлером, которые заставили мое сердце учащенно забиться. Когда я их прочитал, на моем лбу выступил холодный пот. Это был отчет о моей вербовке, подписанный Иваном Серафимовичем.

"…Первый сигнал о том, что объект может обладать телепатическими способностями, поступил от оперативного сотрудника нашего Регионального Управления Огурцова С.Я. По его словам, он встретил объект в больнице, куда тот поступил с черепно-мозговой травмой, полученной на производстве. За объектом было установлено наблюдение. Анализ его поведения подтвердил, что тот действительно может читать чужие мысли. Сравнение поведения объекта до и после получения им черепно-мозговой травмы, позволяет с достаточной уверенностью заключить, что именно она является причиной появления у него не свойственных ему ранее способностей…

На первое предложение о сотрудничестве объект ответил категорическим отказом, мотивировав его тем, что полностью доволен своей жизнью. Для склонения объекта к сотрудничеству мною была подготовлена и проведена операция "Тупик", главной целью которой являлось создание для объекта безвыходной ситуации. В ходе операции была ликвидирована невеста объекта, потеря которой явилась тяжелым ударом для его психики. Это значительно облегчило осуществление второго этапа операции — гипнотического принуждения к совершению тяжкого уголовного преступления (исполнитель — агент по особым поручениям "Вепрь"). Осознав неотвратимость уголовного наказания, объект дал согласие на сотрудничество с нашей структурой в обмен на освобождение от уголовной ответственности, что подтверждается его собственноручной распиской, приложенной к настоящему отчету…"

Я закрыл "Дело" и в сердцах отбросил его в сторону. Вот оно, значит, как! За этими скупыми отчетными строчками скрывалась моя загубленная жизнь. Роберт был прав. Меня, действительно, обманом впихнули в эту Систему, и сделали ее рабом. Я был просто потрясен холодной циничностью этой бумажки. Объект! Я не человек, имеющий право на свободу, на личные интересы, на личное счастье. Я всего-навсего объект, которым можно управлять, как куклой.

Я сидел, совершенно потрясенный, тупо уставившись в какую-то бумажку, лежавшую на столе. Внезапно дверь резко распахнулась, и в отдел буквально влетела Бережная. Вид у нее был перепуганный. Я еще ни разу до этого момента не видел страха в ее глазах. Обычно они выражали уверенность и властность. Лариса Сергеевна бросила взгляд на мой стол, подскочила к нему и схватила "Дело", которое лежало на краю.

— Вы его читали? — выпалила она.

Я догадался, что мое внушение перестало на нее действовать. Она снова вернулась в реальность, и поняла, что совершила должностное преступление. Нужно во что бы то ни стало убедить ее, что я к этой папке даже не прикасался. От этого, может быть, зависит моя жизнь. Теперь я знал, на что способна Система, в которой я работал, и мне было страшно.

— Нет, — как можно непринужденней постарался ответить я. — Мне дали срочное задание подготовить план операции, и я пока занят им.

— Слава богу, — облегченно вздохнула она.

— А что, надо было срочно прочесть? — спросил я. — Но Вы об этом не сказали. Вы молча положили папку и ушли.

— Нет-нет-нет, — замотала головой она. — Я принесла его сюда по ошибке. Это не для Вас.

Лариса Сергеевна крепко прижала папку к груди и направилась к выходу. У самой двери она остановилась, словно в ней промелькнуло какое-то сомнение, и обернулась.

— Артем, — негромко произнесла она, — ты точно не читал "Дело"?

— Точно не читал, — подтвердил я.

— Не говори никому, что я тебе его приносила, — попросила Бережная. — А я никому не скажу, что ты его видел. Хорошо?

— Хорошо, — ответил я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Спасибо, — прошептала она и улыбнулась. Это был первый случай, когда я видел улыбку на ее лице. Она вышла из отдела и закрыла за собой дверь.

— 14 —

За окном — глубокая ночь. Кругом все спят. Ни гудков, ни шума машин, ни свистящих завываний ветра. Меня опять мучает бессонница. Устав ворочаться с боку на бок, я поднялся с кровати, сел за стол, зажег настольную лампу, достал эту тетрадь, и решил продолжить свои записи.

Это уже вторая подряд бессонная ночь. Прошлую ночь я также провел в мучительных раздумьях, и до самого утра так и не сомкнул глаз. Я все пытался решить, что мне следует делать. Рассказ Роберта, подтвержденный информацией из "Личного Дела", перевернул мое мировоззрение с ног на голову. Я чувствовал, что больше не смогу служить Системе, которая исковеркала мою жизнь. Я хотел вырваться из ее плена. Я не мог простить ей смерти Тани. Я жаждал мести, но никак не мог найти форму, в которой должна выразиться эта месть. Единственным человеком, способным помочь мне выбрать правильный путь на той жизненной развилке, у которой я оказался, мне представлялся Роберт. Кто же еще, как не он? Ведь именно он сумел разглядеть то, чего не смог разглядеть я. Именно он сбросил с моих глаз шоры, и раскрыл мне всю страшную правду положения, в котором я очутился. И уж кому, как ни ему, следует знать, каким образом можно выбраться из этого капкана.

Вчерашний день выдался тяжелым и суматошным. Едва забрезжил рассвет, я оделся, собрал в сумку кое-какие пожитки, и поехал к Марии Трофимовне. Но она сказала, что "Зураб" у нее больше не появлялся.

— Ну как так можно? — причитала она. — Исчезли оба, ничего не сказав. Я уж не знаю, что и думать. Может, с вами что-то случилось. Может, стоит в милицию заявить.

Убедив Марию Трофимовну, что в милицию заявлять не надо, и что с нами ничего не случилось, просто мы заняты своими делами, я вышел из дома, и стал думать, где мне искать Роберта. Интуиция подсказывала мне, что если Роберт продолжал еще оставаться в наших краях, то он непременно должен быть где-то на горе Мертвецов. Не знаю почему, но во мне возникло именно такое убеждение.

Я вышел к трассе, и стал голосовать. Несколько легковушек пролетели мимо, не обратив на меня никакого внимания. Но водитель следовавшего за ними грузовика оказался более человечным, и остановился.

Доехав до леса, я поблагодарил шофера, выпрыгнул из машины, и огляделся по сторонам. Над верхушками высоких сосен, вдали, возвышалась заснеженная вершина, блестевшая под лучами восходящего солнца. Вот она, та самая гора Мертвецов, источник страшных легенд и загадок. Я почувствовал, что по моей спине пробежали мурашки. Нет, я не испытывал страха. Но какое-то нехорошее предчувствие все же не давало мне покоя. Что-то, находящееся в глубинах подсознания, останавливало меня, настойчиво твердя, чтобы я туда не ходил. Пересиливая свой страх, я несколько раз глубоко вдохнул. Воздух был приятный. Чистота, свежесть, ароматный привкус хвои наполнили мои легкие. В загазованном городе такого не ощутишь. Красота, да и только. Я почувствовал легкое, приятное головокружение.

Путь до горы через лес занял довольно много времени. Идти было нелегко, поэтому я продвигался очень медленно. Лес был густой, просек я не видел, и мне приходилось буквально продираться сквозь ветви близко растущих друг к другу сосен. Но сосны были не единственным препятствием. Другим существенным неудобством был снег. Его намело аж по колено, и мои сапоги постоянно увязали в сугробах. Вокруг царила мертвая тишина, и у меня порой создавалось впечатление, что я чуть ли не первый человек, забравшийся в эти труднопроходимые дебри. На снегу не было даже намека на человеческий след. Только заячьи "восьмерки", да отпечатки небольших когтистых лап, очевидно волка, или лисы. Интересно, водятся ли здесь медведи? Не хотелось бы встретиться с этим суровым обитателем леса. Впрочем, сейчас зима, и все медведи должны спать в своих берлогах.

Впереди показался валежник. Подойдя ближе, я прошелся вдоль него. Ни с одной, ни с другой стороны не было ничего, даже отдаленно напоминающего тропу. Я почувствовал, что совершенно выбился из сил, и решил немного передохнуть. До вчерашнего дня мне никогда не приходилось бывать одному в столь густом лесу, и я испытывал некоторый дискомфорт. Вообще, в густых лесах я бывал. В детстве, когда я проводил летние каникулы в деревне, мы с приятелями часто ходили по грибы и ягоды. Но тогда я был не один. Да и о тех лесах не ходила такая дурная слава, как об этом, расположенном близ горы Мертвецов.

Я невольно содрогнулся и нервно бросил взгляд по сторонам. Жуткие легенды, относящиеся к этим местам, снова полезли мне в голову. Мне вдруг почудилось, что за этим валежником прячется чуть ли не вся нечистая сила земли, которая только и выжидает момент, чтобы броситься на меня. Какая глупость! Я словно маленький ребенок, оставшийся дома один. Нужно взять себя в руки. Я заставил себя подойти к валежнику, усиленно внушая себе, что он не причинит мне никакого вреда, и, вообще, наоборот, является моей защитой. Это было, конечно, столь же наивно, сколь верить в магическую защитную силу какого-нибудь камня. Но самовнушение подействовало. Я перестал вздрагивать от внезапных выстрелов сухих веток, запорошенных снегом, которые попадались мне под ноги, а также от скребущего нервы скрипа огромных стволов, словно грозящих упасть и расплющить меня под собой. Даже дикие завывания продиравшегося сквозь лес ветра перестали порождать во мне ассоциации с воем нечистой силы.

Немного передохнув, я снова двинулся вперед. Наконец, показалось подножие горы. Я прошел немного вдоль него, и увидел накатанную тропу, ведущую вверх. Тропа тоже была завалена снегом. Но идти по ней было, все же, легче. Здесь, по крайней мере, не было деревьев и кустарников.

Я огляделся вокруг и громко крикнул.

— Ро-о-обе-е-ерт!

Ответом мне было только эхо, раскатившееся далеко вперед.

Я стал подниматься по тропе. Сначала она была достаточно широкой, что создавало впечатление, будто деревья почтительно расступаются передо мной. Но затем тропа сузилась, и ветви растущих вдоль нее сосен стали цепляться за мою куртку. Вокруг по-прежнему царила мертвая тишина.

Поднимаясь по тропе в гору, я никак не мог избавиться от некоторого напряжения, которое меня сковывало и внушало тревогу. В этих местах определенно существовала какая-то отрицательная энергетика. Я явственно это ощущал. Мне уже доводилось сталкиваться с чем-то подобным. На память пришел случай, когда я в детстве как-то забрел на электростанцию. Когда я прошелся вокруг нее, у меня вдруг жутко разболелась голова, а все тело охватила непонятная дрожь. Здесь, на горе, царила похожая негативная аура, но только с гораздо большей силой воздействия.

Тропу перебежал какой-то шустрый зверек. Я даже не успел его как следует рассмотреть. Мой взгляд захватил только блестящие черные бусинки его глаз. Они мелькнули, и моментально исчезли. Что ж, что-то живое на этой горе все же есть. Это уже радовало.

Я снова остановился и набрал в легкие побольше воздуха.

— Ро-о-обе-е-ерт!

Ни звука.

Чем выше я поднимался, тем резче и холоднее становился ветер. Я почувствовал, что начинаю замерзать. Мои руки и ноги совершенно одеревенели. Я уже практически не ощущал свои пальцы. Вот незадача, даже отогреться негде. Если только самому не развести костер. Кстати, а это мысль, ненадолго соорудить небольшой костерок. Просто, чтобы согреться.

Наломав немного веток, я сложил их в кучу, и достал спички. Зажечь костер мне удалось не сразу. Мешал ветер. Лишь где-то с пятой попытки по веткам заплясали язычки пламени. Я поднес руки ближе к огню. Костер постепенно разгорался. Когда он разгорелся, тепло разлилось по всему моему телу. Я с удовлетворением почувствовал, что снова начал ощущать пальцы рук и ног.

Греться у костра, конечно, хорошо. Но мне нужно было идти дальше. Я потушил огонь, забросав его снегом, и уже приготовился продолжить подъем на гору, как вдруг услышал невдалеке треск сучьев. Ко мне кто-то приближался. Из леса, в сторону тропы, шел человек. Может, это Роберт? А может, и нет. Тогда кто это, и с какими намерениями? Напряжение нарастало. На моем лбу выступил пот, кожу покрыли мурашки, а во рту совершенно пересохло. Шаги становились все ближе и ближе. Я стоял и ждал. Внезапно шаги смолкли. Очевидно, тот, кто сюда шел, заметил меня, остановился, и сейчас изучал.

— Кто здесь? — громко крикнул я.

Ответа не последовало. Я ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Так прошло несколько минут. После этого звук приближающихся шагов возобновился, ветви растущих вдоль тропы сосен раздвинулись, и навстречу мне вышел человек в черной меховой куртке. Это был Роберт.

— Привет, — произнес он.

— Привет, — с облегчением ответил я.

От меня не укрылась некоторая настороженность, присутствовавшая в его взгляде. На его лице застыло напряжение, в котором ясно читалась смесь радости, тревоги и сомнения. Он явно терялся в догадках, что ему следует от меня ожидать, вред или пользу. В этот момент со стороны мы, наверное, походили на бывших одноклассников, не являвшихся в детстве друзьями, которые случайно встретились через много-много лет, и не знали, как им себя вести.

— Ты здесь по своей воле, или по заданию руководства? — осторожно спросил Роберт.

— По своей воле, — сказал я.

— И что привело тебя в это мрачное место?

— Обстоятельства, которые поменяли мое мировоззрение, — ответил я.

Роберт пристально посмотрел на меня. Очевидно, он изучал мои мысли. Я ему в этом не препятствовал, и не старался их скрыть. Пусть убедится, что я искренен в своих намерениях.

Роберт улыбнулся, и взгляд его несколько смягчился.

— Может, зайдешь в гости?

— С удовольствием, — ответил я. — А ты что, здесь поселился?

— Временно, — рассмеялся Роберт. — Живу тут, как Ленин в Разливе. В шалаше.

Он развернулся и махнул мне рукой, приглашая идти за собой.

Мы углубились в лес. Вскоре, среди деревьев, я увидел небольшую постройку, сооруженную из сосновых веток, отчасти напоминавшую индейский вигвам.

— Вот это и есть мое жилище, — пояснил Роберт, и указал рукой на внушительную кучу золы, лежавшую рядом. — В шалаше я сплю, а здесь греюсь и готовлю пищу.

— Почему ты решил перебраться сюда? — спросил я. — Жил бы у Марии Трофимовны. Или ты испугался, что я тебя выдам?

— Испугался, — ответил он. — Кто тебя знает? Жизнь научила меня осторожности. Я, действительно, не был в тебе уверен. А здесь, в лесу, я чувствую себя в безопасности. Попробуй, найди меня в этой глуши.

— Значит, ты больше меня не опасаешься?

— Не опасаюсь. Я знаю, зачем ты пришел. И вижу, что намерения твои — искренни.

— Мне нужно с тобой поговорить, — попросил я.

Мы зашли в шалаш и расположились на толстой подстилке, также сделанной из сосновых веток.

— Все по-спартански, — улыбнулся Роберт. — Без удобств. Зато экология хорошая. Для здоровья полезно.

— Не холодно? — поинтересовался я.

— Холодновато, — согласился он, — но терпимо. Ну что ж, давай, рассказывай.

Я рассказал ему о том, каким образом мне удалось ознакомиться со своим "Личным делом".

— Ловко, — рассмеялся Роберт. — И ты не знаешь, что тебе теперь делать?

— Не знаю, — признался я. — Об этом я как раз и хотел поговорить с тобой. Да, собственно, ты это уже понял. Я в полной растерянности. Я хочу им отомстить, но не знаю, как это сделать. Мне почему-то кажется, что именно ты можешь мне в этом помочь. Ведь ты определенно уже принял какое-то решение. Не зря же ты находишься здесь.

Роберт поднял стоявший в углу шалаша старый металлический чайник, вышел с ним наружу, набросал в чайник снега, разжег костер, и подвесил чайник над пламенем. После этого он вернулся, сел напротив меня, и произнес.

— Что я могу тебе сказать? Для себя я решение, действительно, уже принял. Но насколько оно подойдет тебе? У нас разные цели. Твоя цель — это месть. А моя цель несколько иная. Она находится недалеко. Можно даже сказать, совсем рядом. Километр с небольшим вверх, у самой макушки горы.

Я посмотрел на Роберта, и мне показалось, что я понимаю его намерения.

— Ты уверен, что именно там находится эта хреновина? — спросил я.

— Психотронный генератор? Уверен, — ответил он. — Все признаки указывают на это.

— Ты хочешь им завладеть?

— Нет. Я хочу его уничтожить, — твердо произнес Роберт. — Чтобы никто и никогда не смог бы воспользоваться этим адским оружием. Пусть даже это станет последним, что я смогу сделать в своей жизни. Правда, еще не факт, что мне удастся к нему подобраться. Там же целая военная база. Но если я все же туда проберусь, нет никакой гарантии, что я смогу вернуться обратно. Путешествие наверх может оказаться дорогой в один конец. Но меня это не останавливает. Ты не поверишь, но я не боюсь смерти. Понимаешь, с некоторых пор я перестал получать удовольствие от жизни. Да разве это можно назвать жизнью? Жизнь, как таковую, у меня отобрали. Я сейчас не живу, а всего-навсего существую, постоянно испытывая горечь и боль. И вместе с этим я ощущаю острую потребность оградить других людей от того, что довелось пережить мне. Ты должен понимать, о чем я говорю. Ты сам через это прошел, и знаешь, что значит потерять себя. Как это страшно, и как это тяжело, жить не своей жизнью. Физически ты существуешь. Ты принимаешь пищу, передвигаешься, видишь, слышишь, осязаешь. Но это уже не твоя жизнь. Это жизнь другого человека, которого из тебя искусственно сделали. В тебя внедрили новое мировоззрение, новые интересы. Тебя загнали в совершенно другую окружающую среду, отличную от той, в которой ты жил раньше. А настоящий ты, прежний ты, остался в прошлом. Тебя заставили отказаться от всего, что ты ценил, и что любил. И в результате у тебя исчезло понимание смысла твоей жизни. А когда не знаешь, зачем живешь, слабеет даже естественный инстинкт самосохранения. Это не простые суицидальные наклонности, вызванные психическим заболеванием. Это кризис личности. Твоей личности. Мне страшно подумать, что однажды может наступить такой день, когда кто-то один сможет властвовать над миллионами. А ведь все это очень близко. У меня есть мать, у меня есть отец, у меня есть братья, сестры, друзья. Несмотря на то, что я для них уже умер, я продолжаю считать их близкими для себя людьми. И я не хочу, чтобы этот кто-то влез в их мозг, подавил их волю, и превратил в безропотных рабов, которые будут служить его утехам… Тьфу ты, совсем забыл про кипяток. ЧайкЩ хочешь?

— Не откажусь, — ответил я.

Роберт вышел из палатки, снял чайник с огня, вернулся, достал из сумки кружку, сунул в нее одноразовый чайный пакетик, положил несколько кусочков сахара, залил водой, и поставил кружку на землю.

— Пусть заваривается.

Рассуждения Роберта глубоко запали в мою душу. Было такое впечатление, что он говорит не о себе, а обо мне. Настолько мы с ним оказались схожи в своем нынешнем мироощущении. Ностальгия по безвозвратно ушедшему прошлому, чуждость окружавшей нас среды, потеря смысла жизни — все это было присуще как мне, так и ему. Единственное, в чем мы разнились, это в намерениях. Мною двигала жажда личной мести, а Робертом — стремление избавить мир от грозящей ему опасности. Я вдруг почувствовал, сколь убоги, эгоистичны и мелочны мои устремления перед масштабом и благородством цели, которую обозначил перед собой Роберт. Я должен ему помочь! Я просто обязан это сделать. Во имя себя, и во имя всех остальных, в ком, как и во мне, уничтожили личность. Наверное, это и есть тот самый единственно правильный путь, который я искал.

— Я хочу к тебе присоединиться, — сказал я.

— Я это уже понял, — произнес Роберт. — Иначе бы я с тобой так не откровенничал.

— Но как ты хочешь пробраться на базу? Туда ведь не зайдешь, как в какой-нибудь музей, по входному билету.

— Есть у меня одна идея. Я ведь не зря торчу здесь уже второй день. Смотрю, наблюдаю, делаю выводы. Так вот, обычно по вечерам, по этой дороге, в сторону базы, проезжает фургон. По моим наблюдениям, он возит туда продовольствие, и все то, что нужно по хозяйству. Спрятавшись в этот фургон, мы получим возможность оказаться в запретной зоне.

Роберт поведал свой план. Выслушав его, я усмехнулся.

— ХитрС. Главное, чтобы все это сработало.

— Сработает, — уверенно отозвался Роберт.

— 15 —

Когда фары поднимавшегося на гору брезентового фургона засветили в спустившейся на землю вечерней темноте, мы с Робертом были уже наготове. За несколько часов до этого мы натаскали на дорогу такую кучу снега, не увязнуть в которой мог разве что танк. Расчет Роберта оказался верен. Въехав на снежную горку, машина забуксовала. Мы стояли за придорожными соснами, и с удовлетворением наблюдали, как колеса фургона беспомощно пытались преодолеть созданное нами препятствие, увязая в снеге все глубже и глубже. Автомобиль не мог сдвинуться ни вперед, ни назад. После нескольких безуспешных попыток выбраться из снежного плена, он заглох, двери кабины открылись, и наружу, чертыхаясь на чем свет стоит, выскочили два сержанта. Обойдя вокруг фургона, и присвистнув от изумления, сержанты принялись выгребать из-под машины снег. Один орудовал взятой в кузове лопатой, другой, по причине того, что лопата была одна, вынужден был довольствоваться собственными руками.

Наступил решающий момент. Мы, конечно, не собирались действовать на манер разбойников с большой дороги. Справиться с двумя дюжими, да еще вооруженными солдатами нам было явно не под силу. Мы решили пойти другим путем. Не зря же мы были телепатами.

Роберт жестом указал, чтобы я взял того, кто с лопатой, и мы впились взглядами в боровшихся с сугробами военных.

Я не знаю, как именно в тот момент выглядела моя физиономия. Но, думаю, что если бы кто-то ее увидел, он бы поразился неестественности образовавшейся на ней гримасы. Я был предельно напряжен. Мысленно собрав всю свою энергию в единое целое, я изо всех сил внушал своему "подопечному" агрессию и ненависть по отношению к его напарнику. Роберт проделывал то же самое со вторым сержантом. Мы старались сцепить их между собой, завязать между ними потасовку, чтобы в ее суматохе, незаметно, проникнуть в кузов фургона, и спрятаться в его глубине.

Наши гипнотические способности оказались на высоте. Не прошло и пяти минут, как между солдатами вспыхнула ссора. Все началось с элементарной перепалки. Но по мере ее продолжения страсти накалялись все больше и больше. Когда они достигли точки кипения, спор перерос в жестокую драку. Снег на участке, где проходил этот поединок, быстро окрасился каплями крови. Квасившие друг другу физиономии сержанты смотрелись весьма комично. В другое время я, может быть, от души бы и посмеялся над их потасовкой. Но тогда было не до этого.

Улучив момент, мы с Робертом выскользнули из своего укрытия, и залезли в фургон. Передвигаться в кузове нам пришлось на ощупь, но, в конце концов, нам все же удалось более-менее надежно замаскироваться за находившимися в нем мешками и ящиками.

Оставшись без нашего внушения, солдаты через некоторое время пришли в себя, прекратили драться, и в недоумении уставились друг на друга.

— Ты чего? — протянул один.

— А ты чего? — в тон спросил другой.

— Не знаю, — растерянно ответил первый.

— И я не знаю, — недоуменно произнес второй.

Они постояли еще какое-то время, мучительно соображая, что за муха их укусила, затем, так и не найдя объяснения, что с ними произошло, молча завершили уборку снега, залезли в кабину, и машина тронулась. Мы с Робертом проковыряли дырочки в брезенте, прильнули к ним, и с любопытством наблюдали за дорогой.

Вокруг было темно. Лишь редкие огоньки, мерцавшие вдалеке, и исходившие, судя по всему, от прожекторов, позволяли предположить, что впереди находится какой-то объект. Фургон ехал не быстро, что диктовалось неровностью заснеженной дороги, и вскоре снова остановился. Свет фар выхватил из ночного мрака шлагбаум, который был раскрашен чередующимися друг с другом белыми и красными полосками, и перекрывал всю дорогу. За шлагбаумом, с правой стороны, стояла будка. На будке висела табличка "Стой! Запретная зона!". Видимо, это был контрольно-пропускной пункт. К машине подошел часовой. Очевидно, он хорошо знал сидевших в кабине сержантов. Обменявшись с ними короткими приветствиями, и перебросившись парой шуточек, он вернулся обратно. Шлагбаум поднялся, и машина поехала дальше.

Огни прожекторов становились все ближе и ближе, и вскоре мы смогли разглядеть высокий бетонный забор, непременный атрибут любой закрытой от посторонних глаз территории. Стоявший перед ним метрах в четырех густой высокий лес хорошо скрывал его за собой, поэтому снизу этот забор нельзя было заметить. Проехав немного вперед, фургон остановился перед большими металлическими воротами, выкрашенными в темно-зеленый цвет. Закрепленные по краям ворот прожекторы хорошо освещали пространство перед ними. На воротах крупными белыми буквами было написано "Стоп. Предъяви документы".

Из небольшой, узкой боковой двери, расположенной слева, вышел часовой. Окинув суровым, непроницаемым взглядом сидевших в кабине солдат, он сухо произнес.

— Ну, показывайте, что привезли.

Мы с Робертом присели и затаили дыхание. Мешки и ящики, которыми был уставлен фургон, скрывали нас хорошо. Но если кому-то вздумается сюда залезть, и досконально все осмотреть, разоблачения нам, конечно, не миновать. Тут все решал Его Величество Случай. Мне показалось, что от волнения у меня даже остановилось сердце.

Брезент откинулся, и по фургону забегал луч фонаря.

— Опять концентраты? — недовольно произнес часовой.

— Что дали, то и везем, — раздалось в ответ. — Не волнуйся, Егор, там пряники есть.

— Нужны мне ваши пряники, — проворчал Егор. — Кстати, а почему вы такие разукрашенные? Кто вас так отделал?

Возникла пауза. Видимо, сержанты искали, что сказать в ответ.

— Небольшое приключение, — наконец нашелся один из них.

— По кабакам надо меньше ходить, тогда и приключений не будет, — на ходу бросил охранник.

Брезент опустился. Солдаты залезли обратно в кабину. Мотор заурчал. Раздался скрежет раздвигающихся ворот. Машина тронулась. Мы с Робертом облегченно перевели дыхание и перебрались к краю кузова, продолжая наблюдать за дорогой. Мимо нас проползали строения различной высоты и различного назначения. Одни были казармами, другие — хозяйственными постройками. Нарисованный на двери небольшого одноэтажного домика красный крест, позволял с уверенностью заключить, что это был медпункт. Государственный флаг, развевавшийся на красивом трехэтажном здании, не оставлял сомнений, что это — главный корпус, или, проще говоря, штаб. Проехав через всю территорию базы, машина остановилась у каменной постройки, напоминавшей склад. Когда мотор заглох, мы с Робертом выпрыгнули из фургона и спрятались за углом. Поскольку вокруг стояла темнота, а искусственное освещение было довольно тусклым, нам удалось остаться незамеченными.

Через несколько минут к машине подошел какой-то субъект, одетый в серую фуфайку. Очевидно, это был кладовщик. Он открыл ворота склада, прошел внутрь, зажег свет, после чего солдаты стали перетаскивать туда привезенные мешки и ящики. Кладовщик стоял возле ворот, наблюдал за процессом разгрузки, и все время отмечал что-то в своем журнале. Когда разгрузка подошла к концу, он запер склад, сел вместе с солдатами в машину, после чего она скрылась из виду. Мы с Робертом осторожно выглянули из своего укрытия.

Простота, с какой нам удалось проникнуть на базу, нас приободрила, и придала нам уверенности. Нам стало казаться, что и дальше все пойдет точно так. Смешно сказать, но мы в этот момент возомнили себя чуть ли не супермэнами, которым не страшны никакие препятствия. Боже, как мы были наивны! В дальнейшем мы горько поплатились за свою самоуверенность и наивность. Но это было потом. А пока, осмотревшись по сторонам, мы крадучись стали пробираться к штабу.

Следующим пунктом нашего плана было "взять языка". Конечно, мы не собирались кого-нибудь пленить в классическом понимании этого процесса: подкрался, оглушил, связал, и запихнул в рот кляп. Телепатам это не требуется. С их возможностями у них есть и другие методы. Зачем на кого-то нападать, если можно тайком покопаться в памяти человека, и, незаметно для него самого, выудить у него все, что нам нужно. Самым главным для нас было узнать, где спрятан психотронный генератор. Ясное дело, что он не хранился у всех на виду. Его местонахождение, скорее всего, было засекречено. На базе об этом, может быть, даже и не все знали. Поэтому нам требовался человек, который бы обладал этой информацией.

Подкравшись к штабу, в отдельных окнах которого, несмотря на позднее время, еще продолжал гореть свет, мы спрятались за придорожными кустами, и стали ждать кого-нибудь, кто будет проходить мимо. Наше ожидание оказалось недолгим. Не прошло и пяти минут, как из штаба вышел часовой. Это был молодой парень, лет двадцати, среднего роста, худой и сутулый. На его рукаве красовалась повязка с надписью "дежурный". Он вылетел на улицу столь резво, что мы сначала решили, будто нас каким-то образом заметили, и охранник появился здесь для того, чтобы выяснить наши личности. Но часовой даже не посмотрел в нашу сторону. Его цель оказалась совсем иная — парню просто захотелось покурить. Чиркнув зажигалкой, и сделав глубокую затяжку, он стал неспеша прохаживаться взад-вперед.

"Если хотите, чтобы человек стал о чем-то думать, внушите ему какой-нибудь сопутствующий этому образ", — так нас учили в спецшколе. Мы настроились на часового, и принялись внушать ему вопросы о секретном оружии. Наша телепатическая атака сработала. Мы получили ответ. В мыслях охранника промелькнул некий потайной ход, который брал свое начало в каком-то кабинете, располагавшемся на втором этаже штаба. Причем, этот кабинет ассоциировался у него с уже знакомым нам Шацманом. Мы с Робертом переглянулись. Все было ясно. Итак, мы почти у цели. Она была очень близка. Она находилась совсем рядом. Нужно только войти в это здание. Но как сделать так, чтобы нас не увидел часовой?

— Сейчас организуем, — прошептал мне Роберт.

Судя по тому, какой озорной огонек зажегся в его глазах, он придумал нечто оригинальное и остроумное.

Роберт сосредоточился, и стал что-то усиленно внушать охраннику. Тот еще немного походил, затем как-то странно вздрогнул, выбросил недокуренную сигарету, и спешно скрылся за дверью.

— БегСм, пока он не очухался. — произнес Роберт.

Мы выскочили из-за кустов, и в три прыжка оказались возле штаба. Открыв тяжелую дубовую дверь, мы с опаской вошли внутрь. На посту никого не было. Часового как след простыл. Мы прижались к стене и буквально на цыпочках стали продвигаться по темному коридору. Увидев лестничный пролет, мы свернули, и, также на цыпочках, стали подниматься по ступенькам.

— Что ты такое ему внушил? — тихо спросил я Роберта.

Он наклонился и прошептал.

— Приступ жесточайшей диореи.

Я прыснул.

Очутившись на втором этаже, мы увидели пожарный щит. Недолго думая, мы выдавили стекло, и сняли молоток и топор. Пригодится. После этого мы медленно пошли по коридору, высматривая нужный нам кабинет. Наконец мы его увидели. На одной из дверей висела табличка с фамилией Шацман. Но кабинет не был пуст. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света. Очевидно "Иван Иванович", несмотря на позднее время, еще находился на своем рабочем месте.

— Это хорошо, — шепнул мне Роберт. — Меньше времени уйдет на поиски. Нужно его хорошенько напугать, и он сам нам все покажет…

Написав эти строки, я с горечью усмехнулся. Напугали! Как глупо, наверное, мы тогда смотрелись со стороны! Какими идиотами мы выглядели! Опасная эта штука — успех. Порой он пьянит настолько, что совершенно теряешь голову. Только столкнувшись с серьезным препятствием, начинаешь понимать, сколь наивна твоя самоуверенность.

Роберт решительно взялся за ручку двери и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул головой, подтверждая тем самым свою готовность, и крепко сжал в руке молоток. Роберт резко распахнул дверь. "Иван Иванович" сидел в углу, за большим письменным столом, и, сморщив лоб, изучал какой-то документ. Он поднял голову и посмотрел на нас. В его глазах мелькнуло беспокойство. Его правая рука потянулась куда-то вниз. Очевидно, там находилась кнопка сигнализации. Роберт среагировал мгновенно. Он подскочил к Шацману, и со всего размаха ударил топором по столу. Во все стороны полетели мелкие щепки.

— Руки! Руки на стол!

Шацман немного поколебался, но требование Роберта все же выполнил.

— Где генератор? Говори!

Роберт буквально пронзил "Ивана Ивановича" своим взглядом, внушая ему покорность и страх. Я поддержал его усилия. Но Шацман, почему-то, внушению не поддался. Он внимательно оглядел нас, и, не повышая голоса, спросил:

— А вы, собственно, кто?

— Где генератор? — рявкнул Роберт.

Он продолжал смотреть на Шацмана. Его лицо даже побагровело от напряжения. Но в позе "Ивана Ивановича" ничего не изменилось. Он продолжал демонстрировать потрясающее самообладание. Я тем временем нервно водил глазами по кабинету, но нигде не мог заметить даже очертаний, напоминающих потайную дверь.

Мы молчали и смотрели друг на друга. В помещении царила напряженная тишина. Было ясно, что в этом противостоянии проиграет тот, у кого первого сдадут нервы. То, что между нами происходило, напоминало стихию. Бурная волна стремилась пробить плотину. Но плотина стояла крепко, не позволяя себя завалить. И эта стихия, бушевавшая в наших с Робертом душах, вдруг стала резко слабеть, натолкнувшись на оказавшееся непреодолимым препятствие.

Поняв, что наше главное оружие не сработало, мы впали в растерянность, и почувствовали себя совершенно беспомощными. Мы не были готовы к такому повороту. Ведь мы не сомневались, что никто не сумеет устоять перед нашим внушением. И поначалу, вроде, это подтверждалось. Но теперь, когда это оказалось не так, и когда мы поняли, что слишком переоценили свои силы, мы совершенно не знали, что делать, и как себя вести.

Молоток непроизвольно выпал из моих рук. Роберт обреченно отбросил топор в сторону. В глазах Шацмана появилась усмешка. Он понял, что мы спасовали. Я был уверен, что он сейчас вызовет охрану, и нам не миновать ареста. Но Шацман неожиданно повел себя по-другому.

— Вы хотите увидеть генератор? — переспросил он. — Ну, что ж, пойдемте.

Он встал из-за стола, подошел к шкафу с книгами, и нажал ладонью на какую-то точку в стене. Шкаф повернулся, обнаружив за собой потайной ход. Мы неуверенно вошли в проем. Спустившись по узкой винтовой лестнице, мы оказались в маленьком, тесном, полукруглом помещении, напоминавшем обсерваторию. Его освещение было ярким, и исходило от нескольких люминесцентных ламп, висевших на потолке. В самом центре полукруга стоял огромный агрегат, по форме напоминавший мощный телескоп. Мы поняли, что это и был психотронный генератор.

— Только не просите меня его включить, — сказал Шацман. — Сделать это я все равно не смогу, даже при всем желании.

— Почему? — простодушно спросил я.

— А потому, Артем, что для этого нужен специальный код, — назидательно произнес он. — Это слишком опасный агрегат, чтобы привести его в действие мог один-единственный человек. Даже я, его конструктор. Система запуска генератора — многоступенчата. Код доступа сообщается из Москвы. И после каждого испытания его меняют. Вы, видимо, это не учли. Вы думали, что будет достаточно проникнуть сюда, и все. Остальное — дело техники. Нажали на кнопку, и вы — властители мира. Поддались синдрому инженера Гарина? Ведь так?

Шацман с ироничной усмешкой смотрел на нас. Нельзя не признать, психологически он нас победил. Мы с Робертом находились в замешательстве, и чувствовали себя, как маленькие дети, которых за хулиганство застукали взрослые. Мы были готовы провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать на себе его насмешливый взгляд.

— Никакой это не синдром инженера Гарина, — выдавил я. — Зря Вы так думаете. Мы пришли сюда за другим. Мы хотели уничтожить эту дьявольскую машину.

Шацман удивленно вскинул брови.

— Вот как? И зачем же?

— А затем, чтобы людям жилось спокойней, — сказал Роберт, — чтобы они могли оставаться самими собой, не опасаясь, что их превратят в зомби.

— Ах, вот оно, что! — воскликнул "Иван Иванович". — Вы, значит, озабочены не собственным возвеличиванием, а судьбой человечества. Что ж, меня это радует. Значит, с вами можно разговаривать. Значит, вы нормальные, но просто немного заблуждающиеся люди, а не какие-то психопаты, жаждущие мирового господства.

— Заблуждающиеся? — переспросил я. — И в чем это мы заблуждаемся?

— Ну, если вы не настроены сию же минуту начать крушить здесь все направо и налево, я постараюсь вам это объяснить, — произнес Шацман. — Присядем. Разговаривать стоя как-то неудобно.

Мы взяли по стулу и сели друг напротив друга.

— Вы, друзья мои, слишком однобоко смотрите на проблему, которую перед собой обозначили, — начал Шацман. — Вы учитываете только личное ее восприятие, которое достаточно узкое, и совершенно не принимаете во внимание такие факторы, как государственные интересы, государственная безопасность, геополитика. О том, что я вам сейчас расскажу, в газетах не пишется, ибо все это относится к так называемым тайнам политической кухни. Все это — высокая политика, которая зачастую бывает непонятна простому обывателю. Так вот, мои дорогие, далеко уже не юные, но тем не менее простодушные друзья. Смею вас уверить, что вы не правы. Обнаружив здесь источник кажущейся вам опасности, вы решили, что он — корень зла. На самом деле это не так. Уничтожив наш генератор, вы не спасете мир от угрозы психологической агрессии. Вы только, напротив, ее увеличите. Вы думаете, что этот, стоящий перед вами, агрегат — единственный в мире? Ошибаетесь. Психотронными генераторами располагают уже несколько стран. И среди них есть такие, которые всегда являлись нашими противниками. У нас имеется достоверная информация, что, например, американцы готовятся вывести свой генератор ПИ-волн в космос, на околоземную орбиту. А теперь подумайте, к чему все это может привести. Представьте себе такую картину. С космического спутника на территорию нашей страны, обладающей огромной территорией, и огромным запасом природных ресурсов, направляются биоэнергетические лучи. В результате воздействия этих лучей основная масса населения, в одночасье, теряет свойственный человеку разум, и превращается в безропотное стадо, готовое послушно бежать туда, куда их погонит пастух. Иными словами, люди становятся эдакими овцами в человеческом облике. И все. Наша страна оказывается порабощенной. Без открытой войны. Без жертв и разрушений. Быстро и бесшумно. Никто даже не поймет, что произошло. Как мы можем защитить себя от такой агрессии? Только имея возможность нанесения ответного удара. А вы хотите эту возможность уничтожить. Вы, часом, не на иностранную разведку работаете, господа?

Мы с Робертом сидели и не знали, что сказать в ответ. Проблема, которая до этого момента представлялась нам такой ясной и понятной, после аргументов Шацмана перешла в совершенно другую плоскость. Речь шла не об амбициях какого-то одного человека. Речь шла о безопасности целой страны. Его слова поколебали нашу уверенность в правильности принятого решения, и затея с уничтожением генератора стала казаться нам безумием.

— Я догадываюсь, что ваши намерения были продиктованы чем-то личным, — произнес Шацман. — Может, вы мне расскажите, чем именно?

Мы с Робертом вздохнули, и вкратце поведали ему свои истории.

— Грустно, — согласился Шацман. — В этом и есть вся сложность нашей жизни. Мы не всегда бываем свободны в своем выборе. Иногда определяющую роль играют обстоятельства, которые все решают за нас. Это извечный вопрос — соотношение личного и общественного. Интересы государства, конечно, важная категория. Но ведь есть еще и интересы конкретного человека. В какой степени конкретный человек должен жертвовать своими интересами ради интересов государства? И в какой степени государство может подчинять своим интересам жизнь конкретного человека? У каждого на этот счет своя точка зрения. Я ведь тоже сижу на этой базе не по своей воле. Что, удивлены? Да-да-да. Я раньше работал в одном медицинском НИИ, занимался разработкой приборов для диагностики человека. В этом отношении у меня все получалась хорошо. Я был на хорошем счету, имел несколько патентов на изобретения. Но как-то раз меня вызвали, и предложили перейти на работу сюда. Я сначала категорически отказался. Меня отнюдь не привлекала работа на сверхсекретном объекте, с ее закрытостью и отсутствием свободы. Но мне довольно жестко объяснили, что интересы государства ставятся выше интересов отдельной личности. Мне дали понять, что выбора у меня нет, и мне пришлось согласиться. Сейчас, когда я уже в возрасте, и, думаю, приобрел свойственную пожилым людям жизненную мудрость, я стал воспринимать ситуацию со своим переводом на эту базу не столь однобоко, как раньше. Раньше я откровенно считал, что мне погубили всю жизнь. Вспомните Великую Отечественную войну. Разве кому-то хотелось подвергать свою жизнь риску? Разве кому-то хотелось идти на смерть? Мы смогли выиграть эту страшную войну только потому, что у советских людей оказалось гораздо больше мужества и способности к самопожертвованию, чем у немцев. Абсолютное большинство наших людей в минуту опасности нашло в себе силы поставить понятие "надо" над понятием "боюсь", возвысить интересы государства над личными интересами. Многие, конечно, сделали это не по своей воле, а потому, что их заставили. Что уж тут скрывать. Было и такое. Но то, что в конечном итоге именно красный флаг взвился над Рейхстагом, а не свастика — над Кремлем, оправдывает насилие государства над личностью.

— То была война, — глухо возразил Роберт. — А сейчас мирное время.

— В мирное время тоже ведется война, — сказал Шацман. — Только она скрытая. Эту войну ведут разведки разных стран. Ее цель — информация. Информация, которая либо обеспечит, либо ликвидирует преимущество одной из сторон в экономическом и военном развитии. Такая война будет вестись всегда. И мы с вами — ее солдаты.

— Но почему применяются откровенно бандитские способы мобилизации этих солдат? — воскликнул Роберт. — Зачем было убивать моими руками пятерых ребятишек?

— Зачем нужно было убивать мою невесту? — добавил я. — И, кроме этого, побуждать к убийству меня? Не слишком ли высокая цена заплачена за нашу мобилизацию?

— Тех, кто окунул ваши руки в чужую кровь, я не оправдываю, — произнес Шацман. — Но их логика мне понятна. Вы были им нужны. И они сделали так, чтобы наверняка привязать вас к себе. Это логика Системы. А в Системе свои законы.

— Что же это за такие законы, где человеческая жизнь ничего не значит? — с горечью спросил я.

— Любая Система должна работать, как единый, хорошо слаженный механизм, — продолжал Шацман. — Представьте себе автомобильный двигатель. Чтобы он не ломался, его нужно собирать из высококачественных деталей. Если собранный двигатель работает бесперебойно, никто не спрашивает, по какой цене были куплены эти детали. Правда, всего лишь просто поставить эти детали в двигатель — мало. Их еще нужно хорошо отрегулировать, чтобы каждая из них четко выполняла ту функцию, ради которой поставлена. Когда все детали отрегулированы, двигатель сбоев не дает. Но вот представьте себе, что вдруг какой-то маленькой шестеренке захотелось вольности, и она перестала вертеться, как следует. Двигатель начинает барахлить. С простой, копеечной шестеренкой вопрос решается быстро. Ее просто выбрасывают, а в двигатель ставят новую. Ну а если это не простая шестеренка? Если это дефицитная, и очень дорогая деталь? Ее, естественно, сначала пытаются починить. И только в том случае, если окончательно убеждаются, что ее уже никак не исправить, ее выкидывают.

— Я понял Ваш эзопов язык, — сказал Роберт. — Моя деталь ремонту не подлежит.

— Моя тоже, — поддержал его я.

— Значит, вы твердо решили покинуть Систему? — спросил Шацман.

— Не только покинуть, но и сполна "отблагодарить" ее за все "хорошее", что она для нас сделала, — решительно сказал я, и уже тише добавил. — Правда, после разговора с Вами, я не знаю, чем именно. С одной стороны, я хочу наказать Систему, которая испортила мне жизнь. А с другой, я не хочу причинить вред своей стране, и людям, которые в ней живут.

Шацман посмотрел на меня, немного подумал и произнес.

— Воевать с Системой в одиночку — бесперспективно. Это значит заранее обречь себя на поражение. Слишком неравными будут силы в этой борьбе. Да и зачем с ней воевать, если вы и так уже достаточно серьезно ее наказали?

Мы с Робертом вопросительно подняли головы.

— Вы наказали ее уже тем, что вышли из ее подчинения, — разъяснил Шацман. — Вы — люди необычные. Вы обладаете уникальным, крайне редко встречающимся даром. Вы телепаты. Таких, как вы — единицы. Потерять вас, как свои элементы, для Системы тяжелый удар.

"Иван Иванович" запнулся, и бросил взгляд на часы.

— Впрочем, уже слишком поздно, — произнес он. — Давайте, наверное, прекратим нашу дискуссию, и сделаем так. У нас на первом этаже есть комната отдыха для гостей. Сейчас я туда вас отведу. Там вы переночуете и отдохнете. А я тем временем обдумаю одну идею. Есть у меня одна мысль, как можно вам помочь. Как сделать так, чтобы вы навсегда освободились от своего прошлого, и приобрели душевный покой.

— Вы хотите нам помочь? — удивленно спросил я.

— Хочу, — ответил Шацман.

— И нас не арестуют?

— Не арестуют.

— И мы сможем отсюда уйти?

— Сможете.

— Но почему Вы хотите нам помочь? — недоверчиво поинтересовался Роберт. — Почему мы должны Вам верить? Может, Вы готовите для нас какую-то ловушку?

— Если бы я хотел приготовить вам ловушку, вы бы давно уже в ней находились, — сказал Шацман. — У меня была масса возможностей включить сигнал тревоги, и позвать сюда охрану. Но я этого не сделал.

— Почему же Вы этого не сделали? — спросил я.

— А потому, Артем, что моя судьба схожа с твоей, и я очень хорошо тебя понимаю, — ответил Шацман, по-доброму глядя на меня. — И, кроме того, потому, что считаю себя обязанным помочь человеку, однажды спасшему мне жизнь. Ты думаешь, я в восторге от этой Системы, в которой работаю? Отнюдь! Я работаю здесь в силу необходимости, не имея на то никакого желания. Мне очень трудно здесь работать. Здесь нет искренности. И это меня угнетает. Здесь сплошное актерство. Актерство везде и во всем. Причем, оно не появляется откуда-то извне. Оно происходит изнутри. Оно растворено в людях, которые входят в эту Систему, в их поведении, в их мыслях. Люди, не обладающие этим, здесь не уживаются. Они чувствуют себя здесь чужими. И я, должен признаться, являюсь одним из них.

Мы заулыбались и пожали друг другу руки. Все, что сказал "Иван Иванович", в полной мере относилось и к нам с Робертом. Мы тоже чувствовали себя чужими. У меня, правда, не было уверенности, что слова Шацмана от начала и до конца искренни, и что они не являются тем же актерством, о котором он только что говорил. Что-то меня в нем смущало. Сейчас я понял, что. Его поза. Она явно не соответствовала той горечи, которую он пытался изобразить. "Иван Иванович" сидел прямо, высоко подняв голову, и смотрел на меня и Роберта с явным осознанием своего превосходства. Но люди, которые утомлены условиями жизни, так не сидят. Мне слишком часто приходилось сталкиваться с лицемерием, чтобы брать на веру одни лишь слова.

Скоро все станет ясно. Ждать осталось совсем недолго. Ночь заканчивается. На часах уже четыре утра. Рядом со мной, на своей кровати, похрапывает Роберт. Счастливец! Ему все же удалось заснуть. Мне бы тоже не помешало хоть немного подремать. Ведь завтра… точнее, уже сегодня, мне понадобятся силы. Поэтому я прерываю свои записи, и ставлю точку. Ставлю ее в надежде, что она не окажется последней"…

Начальник Р-ского Управления контрразведки Фаустов Александр Петрович, высокий, грузный, черноволосый мужчина, с усами, напоминающими по своей форме усы тюленя, с хитроватыми, коварными глазами, прочел последнюю страницу, закрыл тетрадку, и отложил ее в сторону. Тяжело вздохнув, он встал из-за стола, заложил руки за спину, и принялся неспеша ходить по кабинету из угла в угол. Тень от его фигуры металась по стенам, то укорачиваясь, до доставая до потолка. Его лоб был нахмурен. На нем отчетливо прорезалось несколько глубоких продольных складок, а в покрасневших глазах появилась грусть. Бог знает, что творилось у него на душе.

Немного походив, Фаустов снова взял черную тетрадь, и задумчиво повертел ее в руках. Тут его взгляд упал на папку, лежавшую на краю стола. На папке было написано: "Совершенно секретно. Личное Дело. Резник Артем Николаевич". Оставив тетрадь, он взял папку в руки, и принялся ее листать. Его внимание привлек один документ, подколотый в самом начале. Это была характеристика. Пробежав ее глазами, Фаустов выделил для себя одну строчку: "…недостаточно решителен, доверчив, поддается чужому влиянию, сентиментален…". Фаустов перелистал остальные документы. Он делал это не торопясь, словно прощаясь с ними, словно решив для себя, что смотрит на них в последний раз. Его взгляд задержался на расписке, написанной мелким, немного корявым почерком. Таким же, каким была исписана черная тетрадь."…Я предупрежден и согласен, что в случае нарушения мною взятых на себя обязательств, ко мне могут быть применены различные меры воздействия, вплоть до физического устранения".

Фаустов опять тяжело вздохнул, закрыл "Дело", затем снова взял черную тетрадь, подошел к камину, и в сердцах швырнул ее в огонь. На стенах заплясали яркие отблески пламени. Раскрыв дверцы стоявшего в углу шкафа, он надел висевшее там пальто, и вышел из кабинета. На его столе осталась лежать свернутая вчетверо газета, в которой красовался крупный заголовок: "НОВЫЕ ЖЕРТВЫ ГОРЫ МЕРТВЕЦОВ". В помещенной под ним заметке сообщалось: "На горе Мертвецов снова погибли люди. Накануне утром у подножия горы были обнаружены останки двух человек. Тела погибших сильно обгорели, и не поддаются опознанию. Никаких документов и вещей при них не обнаружено. Органы внутренних дел от комментариев воздерживаются".

2008–2009 гг.

Content

Хапров Алексей Телепат

Хапров Алексей Телепат

Часть первая

Часть вторая