Евгений Капба

Бритва Оккама в СССР

Глава 1,

в которой речь идет о самураях

— Самурай без меча подобен самураю с мечом. Только без меча! — прозвучал за моей спиной знакомый мужской голос. — Ты чего книжку не пишешь, Белозор? Что за яростное стремление уничтожить боксерскую грушу? Писатели — они вроде больше росчерком пера должны воевать, а ты вон кулаки о мешок стираешь!

Я придержал рукой в перчатке спортивный снаряд, чтобы он не мотался туда-сюда и обернулся. За моей спиной стоял легендарный полковник К. собственной персоной! Герилович с усмешкой наблюдал за тренирующимися в дальнем конце зала каратистами, которые были одеты в одинаковые белые кимоно.

Тут, в этой реальности их запрещать и не думали: охота руками и ногами размахивать — да ради всего святого! Федерации всяких-разных единоборств плодились как грибы после дождя. Минспорта и региональные власти с удовольствием брали их под свое крылышко, руководствуясь теми самыми стихами Владимира Маяковского, которые так любил матерый дубровицкий тренер Лопатин.

«Мускул свой, дыхание и тело тренируй с пользой для военного дела!» А что — очень удобно! Столько галочек можно выставить: и допризывная подготовка, и физкультура в массы, и посещаемость спортивных учреждений… Я подозревал, что такая лояльность к единоборствам не в последнюю очередь была вызвана популярностью дворового бокса среди «машеровского призыва» — управленцев нового поколения. Но в целом… В целом — какая разница? Главное — очень серьезные мальчишки и девчонки в белых кимоно занимались тут, во Дворце спорта а не где-то на крыше или в подвале.

— Мусуби дачи! Р-р-р-рэй! Ос-с-с! — их тренер, молодой, стриженый под шапочку, с пухлыми щеками, заросшими небольшой бородой, производил впечатление довольно комичное.

Эдакий боевой хомячок! Интересно, каков он в ринге? Но к делу своему относился небритый сенсей очень серьезно, а блоки и удары у него получались отточенные, красивые, едва ли не танцевальные.

— Так что, Белозор, почему книжку не пишем? Не выполняем поручение партии и правительства? План заваливаем? Нехорошо-о-о! — Герилович явно явился неспроста.

— О литературе поговорить хотите, Казимир Стефанович? Ни за что не поверю, — я стянул перчатки, вытер пот со лба краем майки и выжидающе уставился на полковника.

— Говорят, для преодоления творческого кризиса полезно менять обстановку, — сказал зеленоглазый полковник и прищурился, глядя в широкое окно, прямо на солнце. — Очень вдохновляет, говорят, в сельскую местность, например, выехать. Речка, лесок, коровки, свежий воздух… На тебя большой город плохо влияет, потому и книжка не пишется. А вот отправился бы в провинцию, на свое родное Полесье, глядишь — впечатлений бы новых набрался: рыбалка, охота, комары, мошки, приключения всякие опять же! Сам же говорил — когда творец отрывается от корней, перестает общаться с народом, так его творчество становится пресным, однообразным и высосанным из пальца! А нам разве нужна пресная книжка? Нам нужен шедевр! А раз она у тебя не пишется, то творческий отпуск на берегах реки Оресы тебе совершенно точно необходим!

— Да пишется книжка! Казимир Стефанович, что за наезд такой? Восемь глав написано, девятая в процессе, нормально идёт!

— А я говорю — кризис у тебя. Творческий. Не пишется, хоть ты тресни! Надо тебе срочно полесским воздухом подышать, понимаешь? — он проникновенно заглянул мне в глаза. — Старовойтов будет не против, я тебе точно говорю. А ты развеешься, погуляешь, на людей посмотришь… Свежим взглядом. Им тоже там полезно будет звезду журналистских расследований у себя под боком увидеть. Особенно некоторым. Глядишь — проявят себя эти некоторые с какой-нибудь неожиданной стороны. И тогда уже мы на них посмотрим — внимательно.

— …ять, — сказал я. — Шо, опять? Почему я-то? Ну товарищ полковник, ну…

— Ой, и не говори что не рад! Твоя-то на сборы уехала, искусственный снег испытывать. Дети — на югах с дедом и бабой, так чего ты кочевряжишься? Нужен ты мне, Германушка. Человек со стороны, скажем так… Со своим собственным видением. Нам — природный катализатор бурления модели Белозор-1, тебе — новые впечатления… Вон как у нас в Афгане получилось хорошо, а? Мы просто созданы друг для друга! — кажется, Герилович изображал мою манеру общения, и если окружающих я бесил так же сильно, как он меня, то точно стоило задуматься над своим поведением.

— Ну не надо про Афган, а? Да и Полесье — не Средняя Азия, что там может такого…

— Ой ли? — блеснул глазами полковник. — Вот и посмотрим.

— Та-а-а-ак! — сказал я. — А куда хоть ехать надо? Полесье — оно как бы большое!

— Ты давай заканчивай, а потом я тебе расскажу, где ты будешь нетленку ваять…

— А цель-то какая у этого всего? У вас что, специалистов нет?

— У самурая нет цели! Только путь! — Герилович зашагал прочь из зала, чеканя шаг в такт счету каратешного сенсея.

— Ич! Ни! Сан! Чи! — рычал щекастный сенсей.

Ребятишки в белоснежных кимоно синхронно махали руками и ногами, нахмурив брови и старательно, с шумом выдыхая воздух.

— Всего доброго, мужики! — махнул перчатками я.

Из «нашего» дальнего угла мне отсалютовали разновозрастные потные мужики в трениках, кедах и майках-алкашках, которые до этого усиленно отрабатывали друг на друге связки ударов. На лицо ужасные, добрые внутри, хе-хе. Это вам не самураи, это — становой хребет Федерации дворового бокса!

* * *

— Так почему я-то? — мы шли по тротуарной дорожке под ярко-зелеными, майскими кронами деревьев к автостоянке. — Казимир Стефанович, я ж вроде не Джеймс Бонд и не Шерлок Холмс, это ёжику понятно. А вы еще и темните — мол, творческий кризис, то, сё… Надо будет — и кризис симулирую, никаких проблем. Но к чему всё это? Зачем меня привлекать?

— Не осознав, кто ты есть, невозможно стать самураем! — снова принялся дурить голову Герилович, делая умный вид.

— Да причем тут самураи вообще? Клал я на них, если честно! Что вам от меня нужно? Говорите прямо!

Полковник остановился, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Очень просто! Мне нужно чтобы ты завтра поехал в поселок городского типа Талица, что на берегу реки Ореса. Пожил там недельки три, книжку понаписывал. По сторонам чтоб посмотрел и всякие необычные странные вещи примечал. Помнишь Гумара? Вот! У его деда поживешь.

— И что в этой Талице такого замечательного? — я начал подозревать в чем дело, но информации всё еще не хватало.

— Ну, скажем, не в самой Талице, а неподалеку. А в Талице… В Талице что-то происходит. Два человека пропали. И вот какое дело — не могу я взять и отправить туда еще кого-то из… Из штатных сотрудников той или иной компетентной службы. Такая вот щекотливая ситуация возникла. И тут я совершенно случайным образом вспомнил про тебя, про Афганистан и…

— И про ловлю на живца, — мрачно кивнул я. — Отлично, полковник. Браво! Замечательная идея. Идите ищите другого идиота.

* * *

Под нещадно палящим солнцем я стоял у дорожного указателя со страшной надписью «Жмаки», пил воду из фляжки, смотрел на солнце и думал, что Гериловичу не нужен какой-то еще один идиот. У него ведь есть я! С другой стороны, в моей ситуации на первый взгляд самые идиотские поступки, которые совершались по самым кретинским мотивам нередко по итогу приносили куда больше эффекта, чем тщательно продуманные действия.

Дело в том, что накануне мне приснилась статья. Та самая, к столетнему юбилею Союза Советских Республик. Это было что-то вроде компьютерной игры-стрелялки: мои родные, худые и жилистые татуированные руки, клавиатура с подсветкой и тончайший вогнутый экран с потрясающим качеством изображения и значком «сделано в ССР» на кронштейне. Целый абзац текста был выделен и готов к удалению. И там, во сне, я со злостью думал, что про это мне написать точно не дадут, и придется стирать последние несколько предложений. Самоцензура, чтоб ее!

Мои сны действительно порой бывали гиперреалистичны. Помню, еще в нежном десятилетнем возрасте я пытался воспользоваться лазейкой с чтением книг, чтобы убедиться, что это всего лишь ночной кошмар… А черта с два! Прочел страниц десять, про какие-то корабли и осьминогов! На мне эта штука не работала.

Так что я усилием воли уставился в монитор и строчка за строчкой прочел про строительство в начале восьмидесятых в Гомельской области целого кластера предприятий в сфере микроэлектроники, флагманом среди которых был дубровицкий «Ритм». И что-то там про легирование полупроводников на Чернобыльской АЭС и изготовление микрочипов в Гомеле.

И — в том самом абзаце, что-то про аварию в Талице в 1982 году. С ужасными последствиями для экологии и множеством пострадавших. Я в упор не помнил никакого крупного объекта в Талице в своей, прежней истории! Что там могло жахнуть, чтобы я прям настолько впечатлился? Силосная яма? Лесопилка? Молокозавод? Это же Богом забытая глушь! Тысячи две населения, даже железной дороги нет! Какая, к черту, авария?

Я проснулся весь в поту и, умывшись под краном, принялся припоминать, что вообще знаю про это место и чем оно знаменито. В моё время — там была классная рыбалка, а еще — по Оресе и Птичи устраивали сплавы на байдарках. Поселок стоял у самого слияния этих двух речек, и часто служил финишной точкой для любителей водных походов. Сплавы я любил, Полесье — тоже, а потому глушь эта может и была забытой Богом, но мне мало-мальски знакомой. Кое-что из будущей жизни вспоминалось.

Про «Талицкий феномен» я, например, читал в университетском сборнике по подростковой психологии. Это когда в одном классе за одно лето три пацана-десятиклассника повесились и один утопился — страшное дело! Вроде как — по независящим друг от друга причинам свели счеты с жизнью! Про всякую околокриминальную дичь, типа убийства почтальонши, которая пенсию развозила — слышал от местных мужиков, которые забрели на наш походный огонек. Они травили свои древние бородатые байки то ли из семидесятых, то ли из восьмидесятых: про леших, про эту самую почтальоншу, серийного убийцу который топором бабулей из вымирающих деревень вырубал, про зверское разграбление и вывоз местных предприятий в девяностые, и про бункеры из недостроенной «линии Сталина», в которых водилась нечисть и прочие наполеоновские рукавички. И что-то еще — о военном полигоне, который давно забросили.

После чашки кофе и разминки в виде отжиманий, приседаний, растяжек, скручиваний и руконогомашества, которое должно было напоминать бой с тенью, в моем мозгу сложились некие гипотетические кусочки пазла.

На дворе у нас шел май одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года от Рождества Христова. Насколько я помнил, та история с самоубийствами приключилась как раз этой весной! А почтальонша… Черт его знает, мужики говорили про начало восьмидесятых. Учитывая их подпитое состояние и растяжимость этого понятия — «начало», выглядело всё это сомнительно. Урод с топором вроде как орудовал уже в девяностые, так что это должно было быть мимо. Люди пропадают? Могло это быть связано с непринужденным подкатом Гериловича и с поговорками о самураях? Непонятно. А вот авария… Оговорка полковника о каких-то интересностях рядом с Талицей вполне допускала подобное.

У меня сильно свербело на душе после истории с маньяком, я всё корил себя за то, что не смог спасти ту женщину, и потому — не Гериловича ради, а из-за тех самых пацанов-десятиклассников, которые, возможно, были всё еще живы, попробовать сунуться туда стоило. Май ведь тоже весна?

Была и еще одна причина для такой эскапады: отчасти полковник был прав. По поводу книжки.

* * *

Книжка, в общем-то, писалась. Название я оставил то самое — «Последние времена». Эдакий боевик, исполненный как сборник новелл про лихого журналиста-спецкора, который гоняет по горячим точкам постсоветского и не только пространства в составе отряда некой выдуманной мной частной военной кампании. Ну да, я не собирался писать всё всё точь-в-точь как в моей реальности — зачем это мне? Они хотели фантастику — они получат фантастику! С киберпанком, электронным концлагерем, властью транснациональных корпораций, финансовыми пирамидами, кашпировскими, сектами, тайными обществами, даркнетом, двадцать пятым кадром и всяким другим интересным и ужасным.

А главные герои выглядели у меня эдакими серпомолоткастыми патриотами-реваншистами, которые намереваются всё переиграть и завернуть фарш обратно в мясорубку. Почему бы и нет? Может у них даже получится, книге эдак к пятой-шестой…

Главная задача — показать оскал хищнического капитализма и здорово приправить повествование реальными выкладками — выполнялась. Пять глав я даже отправил на вычитку — одному простому советскому Учителю. Еще три — написаны были, но над ними нужно было поработать, почистить, поправить, довести до ума.

По плану разогревать народ предполагалось публикуя текст по частям, в «Технике молодежи». Это если белозоровский разговорный стиль и литературные заходы в стиле двадцатых годов двадцать первого века зайдут моему высокому цензору…

Писалось-то оно писалось, но после того, как Тася уехала на сборы — обкатывать своих девчат-биатлонисток на искусственном снегу где-то на Кавказе, а лисички-сестрички с тестем и тёщей — уехали в том же направлении, только несколько южнее и ближе к побережью Каспийского моря, я откровенно заскучал. Была у меня такая дурацкая привычка — производить впечатление занятого человека. Кому-то для творчества нужна тишина, кому-то — алкоголь или другие химические вещества, другие предпочитают какой-то строго определенный порядок вещей на рабочем столе, я же…

Я даже в редакции, и потом — в корпункте дверь часто держал открытой, и по клавишам долбил излишне ожесточенно, чтобы все слышали: Белозор работает! Ну да, чистая дурь… Но — каждый сходит с ума по своему. Лучше всего мне работалось, например, на балконе, на раскладном столике когда девчата разносили соседнюю комнату, а Тася читала, или рисовала под музыку, или готовила что-то на кухне. А когда они разъехались — производить впечталение стало не на кого. Ходить писать в кафе? Ну да, как вариант… Вот только толковых тихих кафешек или баров на весь Минск может и не было пока вовсе. Вот-вот должны были начать открываться — но это вот-вот никак не наступало. Да и поперли бы меня с моей адски стрекочущей «Москвой взашей» — это ведь не по клавишам ноутбука шелестеть, и не гаджет свайпить. А от руки я давно не пишу: дурная работа, почерк зело отвратный.

Так что я драил квартиру, готовил сложные блюда на обед и ужин, много гулял, тренировался — и писал по три абзаца в день. Даже просил у Старовойтова какие-никакие задания, мол — если нужно было выручить, подстраховать. В общем — что угодно делать, абы ничего не делать. Прокрастинация-с! Всем творческим людям… Да что там — творческим, и студентам перед экзаменам, и многим другим деятелям науки, техники и культуры это чувство хорошо известно.

Может мне и вправду нужна была смена обстановки? Или незнакомый дед за стеной, который херачил бы меня черенком от лопаты, если полчаса не слышал бы стрекот печатной машинки. Машинку я, кстати, по почте отправил. На Талицкое отделение, до востребования. А сам решил вспомнить молодость, и погнать автостопом — опять же, новые впечатления и всё такое…

Именно таким макаром я и оказался у знака с надписью «Жмаки», и предстояло мне проехать еще километров двести или двести пятьдесят.

* * *

— Давай, залезай, турист! — спустя полчаса остановился пошарпанный ЗИЛ с желтой цистерной, на которой свежей синей краской была нанесена надпись «Молоко».

Водила с цигаркой в зубах и в видавшем виды картузе помахал мне рукой.

— Скорей давай! Тебе куда?

— Вперед! — откликнулся я, карабкаясь в кабину. — Чем дальше — тем лучше.

— Дальше — понятие растяжимое! — глубокомысленно затянулся ядреным табачным дымом водитель. — Я в Валерьяны еду, за молоком.

— Ну, мне точно дальше, — улыбнулся я, как можно более дружелюбно.

Под капотом ЗИЛа взревел мотор, закачался плетеный из трубок для капельниц человечек на приборной панели, полетели из-под колес грузовика кусочки гравия.

— Шо, к милой торопишься? — его по-шоферски загорелые руки выкрутили баранку, правая ладонь легла на рычаг коробки передач.

— На деревню, к дедушке. В Петриковский район! — из вежливости ответил я и положил на панель целый рубль.

— Ого! Ну, до Петрикова я тебя точно не довезу, но вижу, ты парень свойский, — он скосил глаза на деньгу. — Я поспрошаю у наших, может дальше кто подбросит.

— Огромное вам человеческое спасибо! — я откинулся на сидении настолько, насколько это было возможно и поудобнее пристроил рюкзак в ногах.

«Оружие самурая не меч, но его дух, растворённый в воздухе!» — вот что сказал бы Герилович, находись он рядом. Из открытого окна встречный ветер доносил запах приключений, тайны, близкой реки и очистных сооружений. В воздухе был растворен вполне конкретный дерьмовый дух, который тонко намекал на качество авантюры, в которую я вписался.

Глава 2,

в которой присутствует клубника, Урал и овечки

Из Валерьян до Слуцка я ехал в кабине скотовозки… Или как это называется? Грузовик, в кузове грузовика — скот, который едет на мясокомбинат. Так себе ощущения, если честно, от подобного соседства. Нет, никогда я вегетарианцем не был, и шкуру защитника животных на себя не примерял, но всё-таки, всё-таки…

— А я увольняться думаю, — сказал водитель скотовозки по имени Ипатий, человек уже преклонных лет но всё еще бодрый. — Нынче говорят, постановление вышло — можно землю в аренду брать, и людей на работу в подсобном хозяйстве принимать! Как при Прищепове. Знаешь Прищепова? Вот никто почти не знает. А его аж в 1966 году реабилитировали. Посадили Дмитрия Филимоновича ни за хвост собачий, а между прочим великий был человек! Цельный нарком земледелия БССР! А знаешь почему его посадили, а потом расстреляли? Потому как у него лозунг был: «Богатей, белорусский крестьянин!» А им оно что? А им оно поперек горла! Если человека в скотском состоянии держать, да не давать продыху — он и вопросов лишних задавать не будет. А тут — «Беларусь — красная Дания!» Свобода выбора форм землепользования, колхозы — добровольно, хутора — пожалуйста… Вот вам и Дания! Процветали!

— Это при НЭПе, что ли? — заинтересовался я.

Про «прищеповщину» и Прищепова я что-то слыхал, но специалистом в вопросе не был.

— При НЭПе, когда ж еще? Его в тридцатом году по делу о «Саюзе вызвалення» арестовали и всё — пропал человек! Человечище! Ничего, ничего, щас Машеров у власти — мы опять задышим… Загляне сонца і ў наша ваконца! Я стекла купил, теплицы начал делать. Буду клубнику растить, огурцы, помидоры — до самой зимы. И потом — с апреля месяца.

— А сбыт? — удивился я.

— А что — сбыт? Сбыта нынче хоть дупой жри! — глянул на меня Ипатий. — Закупки для ягод, овощей и фруктов теперь разрешили эти, как их… Децентрализованные! То есть ежели мне санстанция там, и все остальные станции справку подпишут — я клубнику могу хоть в «Потсдам» Минский поставлять. Шоб они там десерты свои делали. Понятно — налоги и всё такое прочее, но на то у меня невестка есть, она бухгалтерша — разберется. А мы с сынами будем растить да возить. Старший у меня инженер, мы с ним паровое отопление для теплиц сладим — дело будет!

— И что, и что, прям людей нанимать можно? Это ж не по-советски вроде как, не по-социалистически…

— Пф-ф-ф-ф! — Ипатий сделал пренебрежительный жест рукой. — Это почему — не по-советски? Я ж не пан какой — сам на теплице горбатиться буду. В трудовую книжку я работничкам запись сделаю, в сельсовете заверим… Положенное — в государственную казну оплачу. Отпуска буду давать — всем по очереди, когда работы меньше. Стаж там, больничные, всё как положено! В профсоюз нехай вступают, который для сельхозработников. Очень по-социалистически всё у нас будет! А зарплату стану платить сдельно-премиальную, не чета колхозной. Сколько наработал — столько и заработал…

Я сидел и потихоньку выпадал в осадок. Вот они — перемены. Клубника! Ну, дай Бог нашему теляти ихнего волка забодати… Может поляки и финны в этом варианте истории к нам будут на клубнику ездить, а не мы к ним? Кстати о поляках — у них там вроде как грозные события разворачиваются, чуть ли не голодные бунты… Как нынешнее руководство Страны Советов ситуацию-то разруливать будет?

— У меня опыт есть, я давно клубнику ращу, на рынок в Слуцк продавать вожу. Сорок пять кэгэ с квадрата теплицы в год, а? Это у меня на двадцать квадратов парничок был, а щас… Ух, развернусь! — он даже от нетерпения руками постукивал по рулю. — Ежели дело пойдет и батька Петр заднюю не даст — через года два дом поставлю себе, кирпичный, с окнами на полстены. Рядом — сынам обоим, по хате! С одного и другого боку. Машину куплю — у военных, под списание… Две машины! «Козлика» и «буханку». Буханку под хозяйственные нужды, а «козлика» — пущай младший девок катает!

Тут я и вовсе понял, что, кажется, чем-то не тем занимался последнее время: у военных в СССР теперь можно было покупать списанную технику? В общем, до Слуцка я доехал уже перегруженным впечатлениями, и, оставив рубль на панели скотовозки, вышел у мясокомбината и пошел ловить транспорт дальше. «Дальше» и вправду оказалось очень растяжимым понятием.

* * *

Одолевали мошки. Разлив рек в этом году был значительный, и поэтому гнуса развелось много. Отмахиваясь от атакующих насекомых, я черт знает сколько выбирался из промзоны, мимо знаменитого сахарорафинадного завода, каких-то бетонных ограждений, складов и небольших предприятий, многочисленных стройплощадок и бесконечного забора военной части.

Репеллентов-аэрозолей я пока что на своем пути ни разу не встречал, так что мозг мой лихорадочно пытался припомнить какое угодно эффективное народное средство от мошек. Вроде как бабушка применяла одеколон с гвоздикой… Или то от комаров? Можно было еще ветку взять и отмахиваться — так в моем детстве все делали, когда на остановке стояли. А еще — костюм пчеловода прикупить и в нем транспорт ловить…

Наконец, я наткнулся на приземистое одноэтажное здание с ярко-красными, слегка тронутыми ржавчиной буквами «ПРОДУКТЫ» над крыльцом. У крыльца стоял черный, видавший виды огромный мотоцикл «Урал» с коляской. На его фаре, щитках и по кузову были толстым слоем налеплены разнообразные мелкие летающие твари, так что цвет советского чоппера я угадал буквально по нескольким свободным от раздавленных насекомых элементов. Проклятые кровососы!

Но, зато вспомнилось средство: кажется, мошек отпугивал ванилин? Так или иначе, я сунулся внутрь магазина, с трудом отворив дверь на тугой пружине.

— Здрасте! — сходу, громко сказал я, и молодая полная продавщица замерла в нелепой позе, склонившись над кассовым аппаратом с надкушенным бутербродом из батона, масла и колбасы в руках. — А у вас ванилин есть?

Колбаса соскользнула с наклоненного бутерброда и ляпнулась на пол.

— … — беззвучно выругавшись, продавщица полезла под прилавок, и оттуда раздался ее недовольный голос: — А вы на пекаря совсем не похожи!

— А я не пекарь, я — от мошек взять хочу…

— И что, помогает? — высокий мужчина в запыленной одежде и с мотоциклетным шлемом на сгибе руки с интересом смотрел на меня сквозь стекла широких темных очков-авиаторов.

— Э-э-э… Если это ваш мотоцикл там, у крыльца — то ванилин в этом случае, кажется, бессилен!

— Хо-хо! Хороший мотоциклист на вкус различает шестнадцать видов насекомых! — а дядька-то был веселый! — Я не для мотоцикла, я так — на будущее спрашиваю. На рыбалку ходить, или там — в огород…

— Говорят — столовая ложка спирта, пакетик ванилина… — начал я, но был прерван металлическим грохотом и ругательствами продавщицы — в голос.

Мы с незнакомым мотоциклистом кинулись ей на помощь. Грузная барышня возлежала за прилавком среди кучи консервных банок и обломков развалившейся табуретки. По всей видимости, она полезла куда-то на верхние этажи стеллажей и потерпела фиаско в борьбе за высокую культуру советской торговли.

— О-о-о-о! — простонала работница торговли. — Будьте вы прокляты! Вы и ваш ванилин!

В вытянутой вверх руке она сжимала жестяную банку с надписью «МПИТ СССР ГЛАВПАРФЮМЕР» Остальные буквы были закрыты ее мясистыми пальцами. С трудом мы — два здоровых мужика — придали продавщице вертикальное положение, и она, злобно на нас зыркая, сказала:

— Покупателям не положено за прилавком находиться! — и потерла ушибленные ляжки. — Ванилин брать будете?

Хорошо хоть жива осталась!

В итоге я оказался счастливым обладателем внушительных размеров металлической банки с кондитерским снадобьем производства Ленинградского химико-пищевого комбината. Что делать с такими объемами ванилина — я не представлял, как хранить его после вскрытия — тоже. Тем не менее, выбравшись на улицу, устроился на крыльце, достал нож, приставил острие к крышке и несколькими ударами по рукоятке пробил дырочку. Высыпав кое-что на ладонь, задумался: что мне теперь — плевать на него и в кожу втирать, или так — из банки на башку насыпать?

— А вы нездешний? — мотоциклист с авоськой, полной продуктов, вышел из дверей магазина.

— ГДАХ! — ударила дверь, приведенная в движение тугой пружиной, моя рука от неожиданности дернулась и крупинки ванилина полетели на землю.

— Еду в Талицу, — проговорил я. — На попутках.

— И что, охотно берут попутчиков? — удивился мужчина. — Долго уже едете?

— Утром был в Минске. Тут вот правда завис, с этим ванилином и с этими мошками… Мне б на трассу выбраться — дело бы пошло веселее. А то такое чувство что Слуцк — это одна большая промзона!

С сомнением оглядев мои габариты и объемистый рюкзак, мотоциклист спросил, переходя на «ты»:

— В коляску влезешь? Я аж до Комарович тебя довезти могу, если сотня кэмэ в коляске не испугает. Особого удобства не предвидится, так и знай!

— В моем положении выбирать не приходится… А до Талицы мне сколько останется?

— Километров пятнадцать — двадцать…

— Ну это в случае чего и пешком можно! — выдохнул я.

— Да ладно — пешком! Подберет кто-нибудь! Залезай уже в коляску, пекарь… Да погоди ты, там же второй шлем лежит… И вот — авоську пристрой, да смотри не раздави! Я тоже ванилина взял, жене подарю — булки печь, и от мошек.

* * *

Хотелось свежих впечатлений и приключений? Кушайте, товарищ Белозор. Не обляпайтесь.

За Любанью нас догнали жуткие черные тучи и грянул дождь — настоящий, майский, с оглушительными раскатами грома и молниями, рассекающими небо напополам. Конечно, мы в это время ехали среди полей, и ни одного долбаного деревца в округе не намечалось. Самой высокой точкой на километр окрест оказалась башка мотоциклиста Габышева — так он представился.

Мы вымокли до нитки, несмотря на мою брезентовую куртку и его кожаный мотоциклический… мотоцикловый… мотоциклетный? В общем — у него был реглан, или тужурка — конкретная такая верхняя одежда из плотной кожи. Как у плохих чекистов в фильмах про сталинские времена, снятые в начала двадцать первого века.

Ни реглан, ни брезентуха нас не спасли. А дополнительный защитный слой из налепленных мошек не спас «Урал». Нет, молнией по макушке Габышев не получил, мотоцикл просто в какой-то момент выплюнул из выхлопной трубы струю воды и заглох.

— У, кур-р-рва! — Габышев яростно пытался завести железного коня, дергал всеми руками и ногами, что-то крутил и страшно ругался — но тщетно.

Ливень усиливался, а мы толкали мотоцикл с коляской по трассе с упрямством обреченных. Мимо проскочил одинокий «жигуленок», обдав нас порцией холодной жижи из-под колес и не остановившись.

— Знаете, почему я больше всего люблю пешие походы как вид туризма, товарищ Габышев? — спросил я и сдул с носа крупные дождевые капли.

— И почему же? — Габышев стянул с себя шлем и темные очки, и вдруг оказалось, что он имеет внешность, характерную скорее для уроженца Якутии или, например, Бурятии, но никак не полесской глубинки.

— Потому что в конце концов весь этот транспорт приходится тащить на себе. Байдарки нужно обносить берегом вокруг бобровых плотин, велосипед — переть на плечах, когда пробьешь камеру или сломаешь спицы. Машину или мотоцикл — вот, толкать, когда заглохнут…

— Резон в ваших словах есть, Герман! — длинные, до плеч волосы Габышева стали похожи на мокрые черные сосульки. — Но это у вас сейчас туризм. А у меня — насущная необходимость! У меня овечки некормленные!

— Овечки? — похоже, сегодня был день открытий.

— Овечки! Мы в Комаровичах кооператив организовываем. По производству изделий из овечьей шерсти, с полным циклом — от непосредственно разведения овечек до готовых носков, платков и варежек. Я документы ездил оформлять!

— А почему в Слуцк, а не куда поближе? — я ступил ногой в колдобину и мои замшевые кроссинговые боты тут же стали еще более мокрыми, если это вообще было возможно.

— Так никто в виду не имеет, как это делать! Не было у нас независимых кооперативов уже лет пятьдесят! Вот — в Слуцке золотой человек нашелся, помог с бумажками… А наши дундуки уже подпишут! Так-то!

— Дела-а-а! — сначала- клубника, теперь вот — овечки…

Похоже, эта самая Модернизация, о которой все говорят, на селе двигается куда как быстрее, чем в городе! Только выбрался из стольного града Минска, как сельские нэпманы новой формации поперли целыми табунами! Или то — отарами?

У нас уже зуб на зуб не попадал, когда, наконец, развиднелось и выглянуло пекучее майское солнце. Полтора часа проливного дождя если и не доконали нас полностью, то боевой дух опустили до самой нижней отметки.

И, конечно, в этот самый момент с какого-то проселка на трассу вырулил, весело пофыркивая мотором, трактор небесно-голубого цвета и неизвестной мне модели.

— Эй, болезные! Вас подцепить? — высунулся из кабины усатый, загорелый и голубоглазый полешук неопределенного возраста.

— Подцепи уж, будь любезен! Встряли мы тут как… Как немцы под Москвой! — развел руками Габышев.

— Но в кабине у меня места нет! А вы насквозь мокрые… Простудитесь на ветру-то! Хотите — дам одеяло? Но у меня одно! — тракторист попался заботливый.

— У меня сменка есть! — сказал я. — Если минуту подождете — я быстро переоденусь.

— А мне давайте одеяло! — стуча зубами, проговорил Габышев.

Так мы и ехали — со скоростью примерно сорок километров в час, подцепленные за трос к трактору. Картина была фантасмагорическая: Габышев — за рулем мотоцикла, в зелено-белом клетчатом одеяле и мотоциклетном шлеме, и я — в трусах-боксерах и клетчатой же, но красно-черной рубашке на голое тело, потому как все остальные вещи были совсем мокрые. Хорошо хоть рукопись «нетленки» в герметичный футляр догадался заранее положить… А за нами на ветру развевались штаны и майки — в тщетной надежде хоть немного просохнуть по пути до Комарович.

Спустя километров десять «Урал» вдруг зачихал, задергался и завелся.

— Кур-р-рва мать! — совсем не по-якутски выругался Габышев. — У-у-у-у, железный засранец! Может и успею овечкам корма задать!

Проблема была в том, что трактористу было наплевать на состояние «Урала». Он пер себе и пёр на крейсерской скорости, кажется, даже не оборачиваясь. А мы болтались за ним, как собачонка на поводке и пытались орать осипшими голосами и размахивать руками — но у Габышева семафорить получалось хреново из-за одеяла, а у меня — из-за неудобного положения в коляске.

Остановился тракторист когда ему приспичило по нужде — примерно через час.

— Ты пабач яка трясца! — сказал он. — А я что-то и запамятовал, хлопцы… Думаю — дзе мое одеяло? Неяк нядобра вышло… Хоть не проехали-то? Вы вообще куда едете?

Мы беспомощно уставились друг на друга: добросердечный тракторист, оказывается, просто забыл о нашем существовании!

— В Комаровичи! — сказал Габышев совершенно севшим голосом. — Большое вам спасибо за одеяло!

— Да оно не за что, хлопцы! — растерянно переминался с ноги на ногу тракторист.

Его можно было понять: вроде и помог, а вроде и шляпа какая-то получилась. Неловко попрощавшись с добросердечным и забывчивым мужиком, мы взгромоздились на мотоцикл. Габышев напялил на себя сырой реглан, нахлобучил шлем на голову, заставил меня сделать то же самое и сказал:

— Ко мне всё-таки заедем. Я тебе хоть штаны сухие дам, а то как ты в свою Талицу попрешься-то?

Пережитые вместе тяготы и невзгоды — они сближают. Это совершенно точно известно.

— Я еще носки у тебя куплю. Из овечьей шерсти, — кивнул я. — Я и штаны купить могу, если что…

— Купи мне теперь лучше новую поясницу, если ты такой платежеспособный! — мрачно усмехнулся Габышев, и завел мотоцикл.

Тракторист посигналил нам вслед.

* * *

Добрались мы к жилью мотоциклиста-овцевода часам к пяти вечера. Овечки мекали и бекали со страшной силой, и было их в загоне великое множетсво! Так что не снимая реглана якутско-полесский кооператор кинулся задавать им корма, сказав только:

— Ключ за косяком сверху, чайник поставь! — и тут же взялся размахивать вилами.

Почему он не выпустил овец на выпас — сие было для меня великой тайной. И почему его товарищи из кооператива плечо не подставили? Что это за кооператив такой?

Уже потом, напившись чаю и получив в своё пользование прочные серые штаны на лямках, я не выдержал и предложил:

— Давай я про тебя и про твоих овечек статью напишу, а? Ну, в рамках общего курса на Модернизацию! Заеду на днях из Талицы. Не дальний свет всё-таки!

— Какую статью? — удивился Габышев.

— Газетную! Я в газете работаю. Журналистом.

— А почему бы и нет? — было видно, что ему приятно. — Вообще-то для Беларуси овцеводство — традиционная отрасль! Я много чего рассказать могу… Заодно штаны вернешь!

— Верну! — сказал я. — Куда я денусь.

И засобирался в дорогу.

Глава 3,

в которой кое-что совпадает

В общем и целом — мне повезло. До Талицы оставалось километров семь, солнце только-только начинало клониться к закату… Обожаю май! Даже после восьми часов вечера в наших широтах остается еще куча светлого времени суток! Семь километров — это часа полтора ходу, так что если и не у старого Гумара, то где-нибудь в горпоселковой гостинице я крышу над головой найду. Это, в целом, окрыляло.

Да и доехал я с комфортом: на прицепе с сеном. Куда и зачем тянул стожок старенький МТЗ — мне знать было не положено. Но сено было сухое, прошлогоднее, а не с первого укоса, и это было прекрасно. Влажная брезентуха обеспечила мне относительно приятное сидяче-лежачее место, тушенка и полбатона из рюкзака помогли найти внутреннее умиротворение, а банка с ванилином, который промок и напоминал теперь кашицу, позволяла держать проклятых мошек на почтительном расстоянии.

Сидящий за рулем трактора молодой товарищ с удовольствием взял рубль, но предупредил, что едет только до Смоловки — и меня это полностью устраивало. Семь километров по асфальтовой, ровной дороге без нагрузки в виде «Урала» — это можно было считать удачей! Даже боты слегка подсохли на ногах — эдакий очевидный-неочевидный фокус: температура нашего тела в среднем 36–37 градусов, неплохая такая грелка на все случаи жизни, если что. Простуда? Ну да, простуда… Ни разу не болел простудой, пока жил внутри Геры Белозора. Там, в прошлой-будущей жизни такие штучки в мокрых ботинках вряд ли бы прокатили без фарингитов-циститов-ринитов. А тут — пользовался всеми преимуществами железной полесской генетики белозоровского организма, выросшего до немалых размеров без чернобыльской радиации, канцерогенной пищи и тлетворного воздействия вездесущих в двадцать первом веке электромагнитных полей. Еще и алкоголь употреблять бросил — так вообще расцвел и лохматость повысилась! Ну как — бросил? Почти.

Так или иначе, я слез с пахучего сена, подхватил рюкзак, на который подцепил брезентуху, чтоб сохла дальше и зашагал вперед — спиной к солнцу, прямо к берегам реки Оресы, в сторону загадочного поселка Талица.

Шел себе и насвистывал черт знает какую мелодию, наслаждался природой и в ус не дул, пока юный девичий голос не напугал меня едва ли не до усрачки, пропев над самым ухом, старательно грассируя:

— Алон занфан дё ля патрийё

Лё жур дё глуар-этариве!..

Ей-Богу, я аж слегка присел, чуть-чуть не уйдя в перекат в ближайшую канаву: семь километров пустой трассы, какого хрена тут происходит?

— А-а-а-а, мадмуазель, чего ж вы так подкрадываетесь на своем велосипеде? — старательно пытаясь не пустить петуха севшим то ли от прошедшего дождя, то ли от испуга горлом спросил я, рассматривая неожиданную певунью. — И почему на французском?

Вообще, эта манера велосипедистов подкратываться всегда меня бесила — и тут, и в будущем. Подъедут сзади и дышут напряженно: как это пешеход затылком не видит их величества! Но в этом случае беситься и ругаться мне резко расхотелось.

Девица-велосипедистка была просто загляденье, если честно. Такой, наверное, вырастет Василиса: тоненькая, русоволосая, с очаровательными веснушками и любопытными глазками. На ней было надето легенькое платье — светлое, всё в крохотных василёчках, кроссовки — те самые, тряпичные, синие, с белыми полосками, и — огромная сумка через плечо, на данный момент почти пустая.

— Отан дё лангь кян ом сэ парле, отан дё фуа этиль ом, — сказала она. — Или что-то вроде того. Захотелось мне вас напугать вот, а вы как раз «Марсельезу» свистели. Ну а мы на уроках французского ее хором через день пели. Игорь Палыч, наш учитель, в это время в лаборантской с физиком уединялся, и если мы тихо пели — то приходил и устраивал нам Варфоломеевскую ночь!

— Это как? — я и не знал, что свистел «Марсельезу».

— Каждый десятый выходил к доске и писал словарный диктант, в случайном порядке, — она легко спешилась и покатила велосипед рядом.

— Это не Варфоломеевская ночь, это децимация, — сказал я. — Но смысл понятен. А сколько человек-то у вас в классе было, если можно было вызвать каждого десятого? Десять?

— Почему- десять? — удивилась мадемуазель-велосипедистка. — Сорок!

— Ого! — сказал я. — Многовато.

— Обычное дело, — пожала плечами она. — К нам в десятилетку из всех окрестных сел приходят. А второй класс в параллели директор открывать не хочет — учителей не хватает.

Это было довольно странно для меня, привыкшего к обильному потоку негативной информации о убитых, изнасилованных, утонувших и сбитых машинами одиноких девочках. Для этой сельской мадмуазели, похоже, ничего необычного в долгих велосипедных прогулках по пересеченной местности не было. Тут вообще к собственной безопасности относились проще. Может и вправду: оптимизм — это недостаток информации?

— Я тётю Тоню подменяю. У нас как раз — последний звонок прошел, экзамены пока не начались, так я согласилась почту развезти, а то она сегодня на работу не вышла… Я вообще-то тоже думаю в почтальоны пойти, годик поработать — а потом уже поступать. А меня Яся зовут!

— А меня…

— Гера Белозор? О-о-о-о, я угадала, да? Да? Ой-ёй, какой кошмар! О, Господи, мне точно никто не поверит — иду тут вот между Будой и Талицей, и встречаю Геру Белозора! — она даже запрыгала на месте от переполнявших ее эмоций, и звоночек на велопсипедном руле задребезжал. — А вы такой… Ну, такой…

— Э-э-э-э, — мне было чертовски неловко. — Какой — такой?

— Ну, свойский! — сказала она. — Совсем нестрашный. К нам приезжал как-то один известный писатель, даже в хрестоматии его повести про войну есть, мы в восьмом классе читали. Так он такой был… Ну, сердитый! И нудный. А вы — вот идете себе, свистите. Одеты как… Как…

— Как кто?

— Как невесть кто! Что это за штаны на вас такие, на лямках? Где карманы? — она нахмурила брови а потом вдруг ее лицо приобрело испуганное выражение. — Я что, много треплюсь, да? Болтаю всякую дурь? Ой-ёй, кажется — да!

Я не выдержал и рассмеялся:

— Вы мне девчат моих напоминаете, Яся. Сразу двух! Только им шесть и три года, а вам…

— А мне — скоро будет семнадцать!

— Ага… А штаны с карманами у меня в рюкзаке. Мы с Габышевым «Урал» под дождем толкали, так они совсем промокли. Вот он мне и одолжил эти — на лямках.

— А… А Габышев — это который японец? — она поправила сумку и заглянула внутрь. — Из Комарович? Я его знаю! Смешной дядька, с нашим французом дружит. И с физиком вроде бы тоже. У них клуб по интересам, хи-хи! Общее увлечение.

Кажется, там, в ее большой сумке, оставалось еще несколько газет и писем.

Эта девчоночка была персонажем прелюбопытным, и наговорила уже столько, что переваривать можно было не один час! Но спросил я всего две вещи:

— А почему это он японец? Мне показалось — якут. И что за такое хобби у них общее?

— Может и якут, — легко согласилась Яся. — Игорь Палыч говорит, что они — сомелье, и мол это — одна из древнейших профессий! А моя баушка говорит что они старые пьющие бобыли!

Древнейшей называли несколько другую профессию, но лезть со своими уточнениями я не стал. Дождался пояснения про японца:

— Габышев этот после заседания клуба по интересам на мотоцикле в Комаровичи свои едет и песни про самураев орёт. Ну, вот эту вот… «В эту ночь решили самураи перейти-и-и грани-и-ицу у реки!» — чисто пропела она.

Опять чертовы самураи! Да что с ними не так? Или это — знаки? Бывают вообще такие совпадения? Сначала Герилович про самураев трепался, теперь вот — опять…

— Ну ладно, товарищ Белозор! Мне надо еще почту развезти, пока совсем не стемнело! — она оседлала велосипед и вдруг хлопнула себя по лбу: — Ой-ей! А я ж и спросить забыла: вы в наши края какими судьбами? Вы вообще куда идёте-то?

— Я-то? Я в Талицу иду, к Гумару-сташему.

— О! Так это вам на улицу Северную, она вдоль старика идёт, там тополя великанские, их издалека видать, не заблудитесь. Ну, увидимся! Наверное… Хотя, может тётя Тоня уже завтра выйдет, и тогда я буду сидеть и учить экзамены… Ну, я поехала!

Она и рукой успела махнуть, и отъехать метров на пятнадцать, когда меня вдруг как током ударило: не бывает таких страшных совпадений! Я просто обязан, обязан всё проверить!

— Яс-я-а-а! Стойте, стойте пожалуйста! Есть один дурацкий вопрос… А может даже два.

— Да? — она остановилась и обернулась встревожено.

— Скажите, Яся… А эта ваша тётя Тоня — она же почтальон? Она случайно не пенсию сегодня развозила?

— Ой-ёй! — сказала девочка-девушка и испуганно прижала ладонь ко рту. — А откуда вы знаете? А! Сумка, точно. Я сама сказала. А про пенсию — откуда?

— Кур-р-рва, — вырвалось у меня и я тоже прижал ладонь ко рту инстинктивно. Ругаться при юных мадмуазелях — моветон! А потом спросил: — Почему тогда вы ее тётей зовете, она же лет на семь или восемь старше вас, да?

— О-о-ой! Товарищ Белозор, вы чего меня пугаете? Вы откуда всё это знаете? Я её тетей зову потому что она моя родная тётя, мамина сестра, просто младше ее на пятнадцать лет. А что такое? Что-то с ней случилось?

— Яся, а участкового вашего мне как найти?..

Вечер явно переставал быть томным.

* * *

Передо мной стоял майор Соломин, в руках у Соломина был стакан с чаем и сахарный кренделек, а на лице — первобытный ужас. Его невероятно квадратные глаза смотрели неверяще:

— Нет! — сказал он. — Не-не-не-не. Только не это. Бога ради, Вова, скажи, что мне кажется, что у меня зрительные галлюцинации, и никакого огромного небритого мужика в штанах на лямках в дверях не стоит.

— Тащ майор, он тут, — молоденький милиционер, по всей видимости — талицкий участковый непонимающе смотрел сначала на старшего коллегу, потом — на меня. — Не бывает коллективных галлюцинаций. А кто это?

— Это б-б-л… Белозор это! Герман наш Викторович! — Соломин сначала поставил на стол стакан с чаем, потом с сожалением глянул на сахарный крендель и с некоторой злостью — на меня. — Слушай, только не говори что так совпало, ладно? Гера, я тебя тысячу лет, кажется, знаю… Давай — по делу, а? Ты здесь по тому же поводу что и я? Хотя нет, нахрен! Я здесь потому чтои свалил из Дубровицы этой вашей ненормальной, куда потише! Я, может, личную жизнь решил наладить! А тут — сначала эти вешаются один за другим, потом — тетка эта пропала…

— Никакая она не тётка, — сказал я и скинул с плеча рюкзак. — Девушка. Двадцать шесть или двадцать семь лет.

Встретить тут моего персонального «няня в погонах» из первых дней попаданства в советскую Дубровицу было, конечно, большой неожиданностью, но это событие как-то померкло на фоне окружающей мрачной действительности. Новость о том, что «эти» уже покончили с собой резанула по сердцу. Но почтальонша-то… Она-то еще ведь могла быть жива!

— Она в подвале дома лежит, вместе со своим велосипедом. Наверное, еще живая. Ее избили и ограбили, и теперь пенсию, которую она до бабулек не довезла, пропивают… Алкаши, бичи, асоциальные элементы, — сказал я. — У одного кличка такая дурацкая — лошадиная, точнее сказать не смогу.

В моей истории почтальоншу местные пьющие вырожденцы просто избили до полусмерти, кинули в подпол вместе с велосипедом, забрали пенсию, которую девушка развозила немощным дедушкам и бабушкам, накупили в магазине еды и спиртных напитков и устроили пирушку. Пили без продыху чуть ли не двое суток, пока милиция и добровольцы искали пропавшую. А она — умирала в подвале. Нашли несчастную на третий день, когда стали обходить дома один за одним… Уже мертвую. Экспертиза констатировала: опоздали часов на пять, не больше…

Поскольку на работу она не вышла только сегодня — шансы были очень приличные!

— Зебра! Зебра,…ять! — вскочил со своего места милицонер Вова. — У-у-у-у, гнида!

— Белозор? — Соломин смотрел на меня прищурившись.

— Что — Белозор?! — вызверился я. — Я с вами пойду, что ещё? Есть шанс спасти человека! Я что — молчать должен был, пусть помирает? Тебе не похер, как и откуда? Считай — повезло!

Соломин поиграл желваками на челюстях и сказал:

— Давай Вова, вызывай опергруппу, скорую… Адрес-то знаешь?

— Ясен хер знаю! Гниды, какие гниды! Улица Тищенко, дом пятнадцать, крыша с дранкой, окна со сгнившими наличниками. Притон, нахер! Спалю к японой матери, честно слово, они за полгода мне уже в печенках! А мы по лесам бегаем, деревни объезжаем… Гниды!

Конечно, никакой опергруппы из районного центра ждать не стали. Соломин, Вова и я в желтом служебном «жигуленке» и еще одна машина с милиционерами, которых вызвали по рации откуда то из полей, с сиренами и мигалками помчались по улицам.

— А я операцией руковожу, по поискам… Подумал — она от мужа ушла. Там всё сложно было, ну… Тут местная специфика вообще сложная. Не, по моей линии — по УГРО — оно как бы и не сильно отличается, а вот этим… — он кивнул на участкового и вздохнул. — Этим тяжко. Тут черт ногу сломит…

Вова дал по тормозам, резко остановив машину у покосившегося деревянного забора, и, на ходу вырывая пистолет из кобуры, рванул к дому.

— А-а-а-а, черт! За ним, Гера, за ним! Он щас тут дел наделает! — Соломин ломанулся следом, я — за ними.

Молодой-горячий участковый плечом выбил дверь и уже орал благим матом. Я взбежал на невысокое крыльцо, ориентируясь на отблески звездочек на погонах майора. Грянули два выстрела — один за другим, потом раздался крик:

— Лежать, лежать, гниды! Пристрелю, ей-Богу!

— Тихо, Вова, тихо! Всё нормально, нормально! — это уже был Соломин. — Подпол где у вас, а? Подпол открывай, пьянь!

Я замер на секунду в сенях, пытаясь привыкнуть к царившему в доме полумраку. Луч тусклого света разрезал тьму откуда-то из глубины избы, наверное — из кухни, где и орудовали сейчас милиционеры. Местная разруха, бардак и смрад вызывали тревожное, жуткое чувство неправильности происходящего. Пару раз моргнув я уже занес ногу, чтоб шагнуть внутрь, как вдруг увидел невысокую, приземистую фигуру, которая кралась в сторону источника света. Блеснуло во тьме металлом — в руках неизвестного был занесенный для удара топор!

В воздухе витали миазмы перегара, дешевого табака, немытых тел и еще какой-то неведомой тошнотворной гадости. Кажется — яблочной.

— Кур-р-рва!!! — мой боевой клич не отличался пафосом, но ничего более подходящего моменту я придумать не смог.

Кинулся вперед, и тут же одно рукой вцепился в расходящуюся по швам рубашку незнакомца в районе груди, а второй — ухватил за ладонь, сжимавшую топорище.

— Ты хто, сука? — его удивлению не было предела.

Я припер его к стенке, перехватив за горло и заорал:

— Держите его, хлопцы!

Два сотрудника из второй машины мигом налетели и принялись крутить любителя размахивать топором, еще двое — помчались на подмогу Соломину и участковому.

— Открывай подвал, гад! — кричал милиционер Вова.

Он явно был на грани срыва. За окнами уже верещала сирена скорой, наверное, на подходе была и опергруппа.

— Здесь она, — выдохнул Соломин, с грохотом откинув тяжелую деревянную крышку подпола. — Антонина! Вы живы?

Слабый стон был ему ответом.

Я уселся на какой-то сундук и откинулся, опершись спиной о стену. Сегодня получился очень, очень длинный день!

* * *

— Доктор сказал — ребра сломаны, легкое повреждено наверняка, ну и сотрясение, и переломы конечностей… Но жить будет, — Соломин мял в руках фуражку.

Горели фонари, ночные насекомые беспрестанно атакуя яркие лампочки. Мотыльки и мошки несли большие потери от электрического жара, но не сдавались.

— Ты вот что, Гера… Спасибо тебе, в общем. Ты меня извини, просто правда — я ж сюда перевелся потому, что спокойной жизни хотел, а тут… Чертовщина сплошная! А потом еще и ты… Ты и так парень со странностями — мягко говоря, а на фоне вот этого всего я что и думать не знаю! Но мы ведь человека спасли, так или иначе, верно? Это ведь — главное?

— Точно! — сказал я. — Это — главное. А про мое участие ты пока молчи. Проводили, скажешь, поисковые мероприятия. Наведывались к асоциальным элементам. Вот и обнаружили.

— Так мы и вправду — наведывались. Дом за домом обходили! Просто чаю попить в участок зашли, а тут — ты! Слушай, ты статью писать будешь?

— Нет, пока — нет. Я вообще не за этим сюда…

— Ой, да ладно! — Соломин нахлобучил на голову фуражку. — Ты остановиться где думал?

— У деда одного знакомого. Гумар его фамилия. Но он еще не знает, что я приехал.

— Так, давай я тебя в гостиницу завезу, утром к своему деду поедешь… А потом встретимся — побеседуем. Заходи завтра в участок, я с утра подъеду. Утро вечера мудренее!

— Зайду, почему не зайти? — пожал плечами я.

Меня начинали одолевать смутные сомнения по поводу книжки. Кажется, бравым сотрудникам ЧВК, храброму военкору и киберфутуризму придется подождать — тут явно сюжет наклевывался куда как более интересный!

* * *

Глава 4,

в которой летит самолет и едва не случается приступ

— СА-МО-ЛЕТ! — кричали дети. — СА-МО-ЛЕТ!

Ярко светило солнце. Я пер мимо ограды детского садика с печатной машинкой в руках и с рюкзаком за плечами. На сгибе локтя у меня висела авоська, набитая продуктами из магазина, под ногами извивалась ледащая тощая псинка, которую весьма интересовало качество и количество колбасных изделий в моем багаже.

За металлическим заборчиком, выкрашенным свежей желтой краской замерли дети. Они стояли на лужайке, рядом с качельками, балансирами, деревянными грузовичками и песочницами задрав головы и глядя высоко в синее небо, по которому бежали редкие облачка.

— СА-МО-ЛЕТ!!!

Кукурузник пролетел низко, над крышами домов, и, достигнув невидимого отсюда колхозного поля, выпустил из себя струю химикатов.

— Уи-и-и-и-и-и!!! — заорали дети и захлопали в ладоши.

Я запнулся-таки о псинку, засмотревшись на самолетик, и едва не грохнулся, в последний момент удержавшись на ногах.

— …! — матерщина всё-таки удержалась на кончике языка, и я медленно выдохнул, выискивая удобную позицию, чтобы хорошенько пнуть повизгивающую псинку, которая аж подпрыгивала, вожделея батон «Докторской».

Но тоже удержался: не стоит детям показывать дурной пример и транслировать в мир насилие над животными.

— Собачка, собачка! — закричали детсадовцы.

Не так громко, как про самолет, но тоже — звонко и с чувством.

— Дети! А ну отошли от забора! — голос был звонкий и ни разу не рассерженый.

Скорее — профессиональный.

— Ну Гульзара Жайсынбековна-а-а-а… — заныли малыши и малышки, а я остановился и помотал головой ошарашенно.

Что они только что сказали? Мой взгляд сфокусировался на воспитательнице: молодой, симпатичной, усталой девушке с явно азиатскими чертами лица. Ага! Всё-таки расслышал я правильно! Это было имя и отчество, а не что-то там другое. Просто «Жайсынбековна» — не самое популярное слово в полесской глубинке, отсюда и проявился когнитивный диссонанс. Вот в Алма-Ате там, или в Термезе — это другой вопрос. Но у нас тут все ж таки процветал советский интернационализм, так что казахская воспитательница в на берегах Оресы в целом не была чем-то таким уж невероятным.

— Товарищ! Уберите свою собаку от забора, пожалуйста! — вежливо попросила Гульзара Жайсынбековна.

— А это не моя собака! — сказал я.

Псинка едва ли не обниматься лезла, терлась о ноги и смотрела умоляюще. Потому мои попытки оправдаться выглядели довольно жалко. Вот за это и не люблю собак: за подобострастие и навязчивость. У котов, по крайней мере, есть чувство собственного достоинства, хотя оно иногда и граничит с нарциссизмом.

По взгляду азиатской принцессы детского садика было ясно, что она мне ни разу не поверила.

— Дети! — сказала воспитательница. — Пойдемте играть в «кованые цепи» со второй группой!

И увела своих верноподданых прочь от незнакомого дядечки, который к тому же еще и не признается в порочащих его связях с ледащими псинками.

Перехватив поудобнее печатную машинку я зашагал дальше. Что мне Гекуба? Что я Гекубе? Борщ мне из нее не варить, детей тоже — не крестить… Мимо по дороге прогорхотал огромный колесный агрегат сельскохозяйственного назначения, поднимая столбы пыли и воняя соляркой.

— КАМ-БА-ЙН! — раздалось из-за заборчика детского сада. — КАМ-БА-ЙН!

* * *

Дом старого Гумара я нашел не без труда.

Улица Северная действительно располагалась вдоль заболоченного старого русла реки Оресы, и сейчас вода подступила к самой обочине, едва-едва не перехлестывая через дорожную насыпь: до конца половодья было еще далеко. Огромные тополя и липы нависали над головой, пышные гроздья сирени и каких-то маленьких белых цветочков источали сладкие ароматы, приманивая пчел и прочую жужжащую живность. Звенели комары в прибрежных кустах, деловито шлепали через дорогу гуси, мечтая добраться до свежих водорослей и всякой водяной живности. Из-за заборов и с лавочек у калиток на меня поглядывали местные бабули и дедули, в лужах плескались дети младшего школьного возраста, играя в вечную игру «найди бяку».

Кто-то из них, кажется, таки ее нашел и бежал с какой-то черно-зеленой жутью в руках, повизгивая от удовольствия и мечтая скорее показать ее деду или бабе. Остальные аборигены восторженно и наивно мчались за ним, даже не подозревая, что похвалы от неведомого абстрактного деда они не дождуться, скорее — получат в обмен на бяку хорошего леща. Деды — они не большие любители бяк. У них другие предпочтения.

— Здравствуйте! — говорил я всем и каждому. — Доброго утра.

Это по документам Талица — городской поселок. А по сути своей — деревня! А в деревне надо со всеми здороваться, потому как — по-людски это. Здесь априори нет чужих и незнакомых, кто-то где-то кому-то всегда кем-то приходится. Вот и я не просто так тут, а к деду практически сослуживца в гости направляюсь. Какой же из меня чужой человек, если у меня тут дед имеется? И не какой-то там абстрактный, а вполне конкретный — с фамилией, именем и отчеством.

Улица была необыкновенно живописная, но чертовски длинная, и, если честно, я уже пожалел, что не пошел в участок к Соломину сразу. Может, подвезли бы сердобольные сотрудники меня и мой багаж на служебной машине? Капитально задолбавшись с машинкой и авоськой, я, наконец, добрался до Гумарова дома: крепкой черной избы с жестяной крышей и двумя громадными деревьями, которые нависали над хатой и укрывали ее от солнечных лучей, создавая благодатную тень.

На столбиках забора торчали рогатые черепа. Кажется — козьи. Выглядела такая инсталляция откровенно пугающе.

— Однако, здравствуйте! — сказал я в пустоту, заходя во дворе и клямкая калиткой…

Тишина стала мне ответом. Хозяина дома не было!

Я сгрузил авоську, рюкзак и футляр с машинкой на ступени и присел рядом, привалившись к теплой стене дома. Южный ветер шелестел ветвями деревьев, свистели и трещали птицы в кронах деревьев и я на секунду прикрыл глаза.

* * *

— …по своей привычке мастер журналистских расследований Герман Белозор дремал каждую свободную минуту. — Каневский скрывался среди кустов сирени, и вышел на свет Божий весьма внезапно. — Его утомили долгая дорога и ночной рейд в алкогольный притон на окраине Талицы, который закончился, надо сказать, весьма удачно. Почтальон была спасена, преступники — схвачены. Но ни он, ни майор Соломин, начальник районного УГРО, и не подозревали, что упустили один очень-очень важный вопрос…

Леонид Семенович сделал драматическую паузу и принюхался к соцветию сирени с блаженным выражением лица.

— Товарищ Каневский, будьте милосердны, что там за вопрос-то? — простонал я.

— Конечно, ожидать от человека который без помощи рожденного воспаленным сознанием прекрасного образа талантливого актера и телеведущего…

— Това-а-арищ Каневский!

— СКОЛЬКО ИХ БЫЛО? — нахмурил брови Каневский. — Сколько было тех, кто ограбил и бросил в подвал почтальоншу Антонину?

* * *

— Ы-ы-ы-ы! — с деревянным звуком моя голова треснулась о наличник, и я вскочил, очумело вращая глазами.

— И-и-их, балбес, чего орешь? — крепкий старик, загорелый и седоусый, стоял прямо напротив меня, схватившись за правую сторону груди. — Чуть пердечный сриступ не случился!

— Шо? А! Сердце с другой стороны!

— А? Чорт мяне дзяры… — дед тут же передвинул ладони налево. — Приступ, говорю, сердечный! А ты хто? Это про тебя Михась мне писал? Ты штоль книжки сочиняешь?

— А-а-а-а, да, — я встал и отряхнул штаны. — Белозор, Герман Викторович. Можно — Гера.

— Гумар, Василий Петрович. Можно просто — Петрович, — он протянул мне руку для рукопожатия.

Голубые глаза, загорелое лицо с множеством мимических морщин, которые свидетельствовали о большой склонности к насмехательству и иронии, короткие седые волосы — густые и жесткие, и аккуратные усы… Еще крепкий в свои семьдесят с хвостиком — он был как с картин художников девятнадцатого века, которые изорабражали селян-полешуков. Соль земли!

— Давай я дверь открою, Гера. О, гляжу ты уже затарился, в магазине-то… Соображаешь! — он одобрительно покосился на авоську. — А чего вчерась не пришел?

— Так автостопом ехал…

— Шо?

— На попутках, говорю. Поздно добрался, а потом еще история эта с почтальоншей…

— Так это ты с Володькой вместе ее нашел? Говорили, что какой-то шпак неместный там Зебре чуть башку не проломил, а я думаю — хто это такой? Соломина-то мы давно знаем, он хлопец правильный… А шо за неместный — то был вопрос! Ну, вообще, молодец шо не пришел вчера. Я на смене был, так шо просидел бы ты тут до морковкина заговенья.

Петрович зашел внутрь, топая кирзовыми сапогами, снял с себя куртку и повесил ее на раскидистые оленьи рога у дверей и разулся. Он провел меня по дому, устроив что-то типа экскурсии и показал чистую и просторную комнату с огромной кроватью и письменным столом, и сказал:

— Кидай свои кости тут. Располагайся. Это когда дети-внуки приезжают они тут живут, так что не потеснишь меня. Пойду что-то на стол соображу, а то с утра только сусок кала с хлебом съел — а это разве еда? Если умыться надо — удобства на улице. Там и душ летний, за домом, и рукомойник… Полотенца вот они, в шкафу бери сколько тебе надо… А на свободные полки можешь вещи свои разложить.

Я озадаченно посмотрел на него, пытаясь понять, кажутся мне или нет его странные приступы дислексии, но потом решил покуда не обращать на это внимания и не обострять:

— Спасибо, Петрович, сейчас в, немножко в себя приду и надо будет мне в участок отлучиться, Соломин звал на побеседовать…

— Ну, если Соломин… Но ты не торопись — какароны с мотлетками я быстро сварганю!

Пока я плескался под еле теплым душем и пытался побрить рожу, пользуясь затупившейся безопасной бритвой, мылом и осколком зеркальца, из дому доносились ароматы котлет, будоража ноздри чесночными и луковыми нотками.

— Эти из козы, — сказал Петрович, накладывая мне целую гору макарон и четыре котлеты — сверху. — Из дикой козы, она еще три дня назад по лесу бегала. Я охотник, понимаешь ли…

Макароны были с фаршем, по всей видимости — говяжьим. Макароны по-флотски с котлетами? Мясо с мясом? Очень, очень в духе полешуков. Они блин голубцы с жареной курицей едят, а колдуны свиными колбасками закусывают!

— Чего ты так на макароны смотришь, Гера? Нормальный фарш — говённая варядина!

Я не выдержал и заржал в голос. Это было уже чересчур! Петрович сначала нахмурился, а потом подхватил мое веселье и засмеялся, обнажая крепкие зубы и сверкая золотыми коронками. Вот и пойми его — это у него прикол такой, или и вправду — что-то вроде избирательной дислексии?

— Ешь давай, — сказал Петрович, отсмеявшись. — А то и мне уйти надо будет. Обещался Раисе, что догуляю до нее сегодня. Вечером тут вот встретимся, как жить-поживать будем. Вот тебе ключ, приходи-уходи когда тебе вздумается. Я, например, к девяти приду — но это не точно. До Деменки часа два ходу, да там часа три, да обратно…

Нормальная такая скорость ходьбы у деда: Деменка от Талицы километрах в десяти-двенадцати!

— А! Будешь возвращаться — куханку блеба возьми! — Петрович фыркнул, поглядывая на мою озадаченную физиономию и ухватив ложку всей пятерней навалился на макароны и котлеты.

В общем — повезло мне с хозяином.

* * *

— В каком смысле — сколько? — уставился на меня участковый Вова. — Мы четверых задержали. Зебра там у них осовной, гнида эта. Таких еще поискать!

Соломин почесал затылок:

— Думаешь, еще кто-то там был? Они все в отрицалово ушли, мол пьяные были, не помнят ни черта. Там правда — минимальная планка два с половиной промилле в крови, так что может и вправду — ничего в бошках их не задержалось. Но поспрошать — поспрошаем…

— А Антонина? — спросил я.

— К ней пока врачи не пускают. Я сотрудника посадил — дежурит. Сразу позвонит если в себя придет.

— В поселковой больнице лежит?

— Не, в Петриков сразу отвезли. Думали вообще в Мозырь, но боялись — дорогой хуже станет, — Соломин странно на меня глядел, и я знал, что он хочет спросить.

Но, наверное, майор не хотел впутывать во всю эту историю участкового Вову-Володю. И потому сказал:

— Пройдемся?

— Пройдемся, почему нет? — я встал из-за стола и двинулся к выходу.

Соломин на секунду замер, глядя в пустоту, а потом, ругнувшись, хлопнул ладонью по столу:

— Вова, пять стаканов! Там точно было пять стаканов, слышишь?

— Вот черт, — сказал Вова.

Для них это означало скорее головняк, связанный с поиском еще одного подозреваемого или там — свидетеля. Для меня — нечто большее. Тут явно развязывалось некое действо, сценарий и цель которого мне были абсолютно не ясны. Герилович сунул меня сюда как катализатор, чтобы когда дерьмо забурлит — увидеть, из какой дырки пойдут бурбалки. Но мне-то этого было недостаточно! Я-то хотел разобраться!

— Откуда ты узнал? — спросил Соломин, когда мы вышли из участка и брели по тротуару к автомобильной стоянке со службеным транспортом. — Нет, я понимаю что — оттуда. Откуда и про морёный дуб, и про клад, и про маньяка… Но причина? Повод?

— Яся, — сказал я. — Девочка Яся на велосипеде. Я когда к Талице подходил, по трассе, эта самая Яся мимо ехала и, если честно, жутко меня напугала, подкравшись и пропев на ухо «Марсельезу». У нее была сумка через плечо, там — какие-то газеты, письма… Ну и меня перещелкнуло. Вот про подвал этот, почтальонша, алкаши. Зебра.

— Яся? — удивился Соломин как-то чуть более эмоционально, чем подходило к ситуации. — Но… Ах, да, они же родственницы, верно? Из Букчи, штунды…

— Штунды? — теперь настало мое время удивляться.

Нет, словечко-то было знакомое, что-то такое стучалось в голове, но уж больно редкий и специфический термин, не сразу и вспомнишь.

— Яся-Яся-Ярослава… — не обратив на меня внимания задумчиво проговорил Соломин.

На лице его появилось мечтательное выражение. Да неужели? Вот оно как? Его слова про то, что свалил из Дубровицы и старается наладить личную жизнь заиграли новыми красками. Или — я надумываю? Ему сколько — двадцать шесть-двадцать семь? Ей сколько — шестнадцать, скоро будет семнадцать? Ну, на грани, очень на грани если честно…

— Так! — сказал Соломин нарочито энергичным голосом. — Я тогда в Букчу съезжу, нужно опрос сделать. А ты тут порячку не гори, осваивайся…

Да что тут с ними со всеми такое? Может климат местный так влияет?! Заметив мое озадаченное выражение лица, милицонер счастливо рассмеялся:

— Ну, я вижу с Гумаром ты уже познакомился! Очень интересный товарищ! — а потом вздохнул. — Короче, работать надо… Съезжу в Букчу, потом в Петриков — может быть, с Антониной побеседовать получится, ну и с этими, пьющими… Протрезветь за ночь они должны были. Ещё увидимся!

Соломин помахал мне рукой и заторопился к желтому жигуленку. Всё говорило в пользу того, что, какая-то история их с девочкой Ясей всё-таки связывала. Тем более — с чего бы ей оставаться тут, в этих дебрях еще на целый год после окончания школы? Девочка вроде как была умненькая и живая, по-французски вон шпрехает… Почтальон — работа мечты, серьезно?

Или я надумываю? И вообще — какое мне дело до личной жизни Соломина? Мне работать надо, там ребята из ЧВК зависли по тексту как мухи в сметане: один только-только чеку выдернул из гранаты, да так и застыл, бедный. Второй — автомат перезаряжает… Уже два дня никак перезарядить не может. Непорядок! Надо парней выручать…

Желтый милицейский жигуленок лихо выбив из-под колес гравий и дорожную пыль вырулил на дорогу. Я повертел головой по сторонам, побренчал монетками в кармане и пошел в сторону магазина: если я чего-то понимаю в полешуках, одним мясом с мясом сегодняшний день не ограничится! Помимо мяса с мясом полешуки еще любят алкоголь с алкоголем, это мне совершенно точно известно! Ситуацию осложняло только то, что с алкоголем я в последнее время отношения не поддерживал. Ну, почти.

* * *

Глава 5,

в которой снова появляется Шкипер

К Петровичу один за другим в калитку стучались местные деды. Они рассаживались в саду, на лавочке и табуретках, и ждали своей очереди, беседуя о том о сём.

Петрович их брил — опасной бритвой, и стриг — устрашающего вида ножницами и механической машинкой. Я сидел в своей комнате перед открытым окном и лупил по клавишам «Москвы», заполняя листы бумаги, проложенные копиркой, кривоватыми буквами машинописного текста. Огромная глиняная кружка с заваренным травяным сбором и блюдечко с печеньем скрашивали писательский труд, а разговоры бреющихся дедов отвлекали от писанины. На самом деле — слушал я их с удовольствием и дивился: они обсуждали преданья старины глубокой как нечто само собой разумеющееся! Для человека, рожденного на исходе двадцатого века байки про пятидесятые или шестидесятые годы казались чем-то невообразимо далёким. А если речь шла про годы НЭПа или там — репрессии тридцатых, то тут и вовсе впору было вспоминать неандертальцев с кроманьонцами.

Конечно, для самих дедов эти рассказы оставались событиями не такой и далекой молодости. Один баял о том, как его — отца четверых детей в 1945 году забрали на три года из семьи на восстановление народного хозяйства, а дети в это время ели «нисчемушные» щи из щавля — то есть, кроме щавля там и не было то ничего. А на десерт — «ягодку» — вареные лесные ягоды, тоже — «нисчемушные». Это где это так нужно было восстанавливать народное хозяйство, где так помощь-то требовалась, что там жили хуже, чем тут?

Другой рассказывал про платную старшую школу, и платное высшее образование аж до 1956 года и раздельное обучение мальчиков и девочек. Вот это было для меня настоящим откровением: при социализме — и платные техникумы и ВУЗы? Но они обсуждали это фоном, как нечто само собой разумеющееся, предметом разговора деды имели приготовление летнего супчика на основе щавля. Стариканы рассуждали, на какой косточке его лучше варить: на говяжей или свиной, и яйца со сметаною добавлять лучше сразу в кастрюлю, или потом — в тарелку. И куда поступит внук старого Гумара — Михась, когда закончит мотаться «по горам, по долам» и решит остепенится. После армии-то ему всякие льготы полагаются! И платить-то теперь не надо! В общем — по всему выходило, что жить стало лучше, жить стало веселее, а что было — то быльем поросло.

— А ты к престольщине потолки-то побелил, Петрович? А то — стыдно! К Тройце с Жирович обещались молодого попа прислать, да у царкве службу ладить! Батько-то Петр строго дал указ — верующим препятствий не чинить! Царкву адчынили вот… Размова идзе — можа и звонницу разрешат нам поставить, м? Мы б сладили…

— Не белил еще, — вздохнул Петрович. — Стыдно, да! Ну, жилец у меня вон есть, парень здоровый — поможет! Он с соображением… А что попа пришлют — так то писями по воде виляно… Петр Мироныч, он, конечно, тоже с соображением, и его батька был шибко боговерующий, говорят, и сына так воспитал, но… Машеров — один, а этих вон — целое татарское иго! Вабищевич один чего стоит! Его-то батька звонницу в двадцать пятом году и поджег, а сынок теперь — в горпоселковом Совете — председателем! Не даст дозвол звонницу ставить… Скажет мол, неча звонить, потому как — ре-ли-ги-о-зна-я попа-гранда!

— Ништа! — загомонили деды. — Съезд будет в августе — там порешают! Машеров силу имеет даже поперек Романова! Да и Романов, мовят, с соображением!

А я диву давался: в городе, конечно, тоже детей тайком крестили, но тут, на селе… Церквей нет, какие взорвали, какие — сожгли, какие под нужды народного хозяйства передали еще до войны, а народ до сих пор престольные праздники наперечет знает, и в соседние деревни в гости ходит, отмечать! Деды эти недаром пришли: сегодня воскресенье, «нядзелька» — на местный манер. Работу тяжкую не работают, стараются время провести с чувством, с толком, с расстановкой. Хоть в церковь возможности сходить и нет. Эти, небось, еще и старый режим помнят? Сколько им там лет-то? Петровичу — семьдесят. Родился, стало быть, в 1910 примерно…

На меня дохнуло могильным холодом ушедших в небытие эпох и я активнее застрочил по клавишам: с далекими эпохами я ничего поделать не мог, а вот будущее… Будущее уже менялось! Перед глазами мелькнул образ старого Белозора оттуда, из альтернативного две тысячи двадцать второго года — поджарого, крепкого старика со страшным шрамом поперек глаза. Что же ждало меня впереди? Что ждало Родину? Этих вот дедов, которые брились и трепались под окнами? Не навредил ли я миру своими действиями, не сделал ли хуже?

Стрекотала печатная машинка, листы складывались тремя стопками: оригинал — на вычитку суровым цензорам, одна копия — мне, еще одна — в кубышку, а то — мало ли? Писалось неплохо: еще бы! С персонажами проблем не было, с приключениями — тоже. Здесь, в этом чудном, прекрасном и страшном мире я встретил таких личностей, что хватит на десятк книг! Той самой ЧВК по сюжету руководил некто Николай Васильевич Лисов, командиром отряда лихих демонов, к которому был прикреплен главный герой бравый военкор Дубровский, являлся бывший полковник ГРУ Стефан Казимиров, действие пока что разворачивалось в Афганистане, оккупированном американскими войсками, а Российская Конфедерация выглядела довольно пугающе: антиутопия как она есть! «Последние времена» же!

* * *

— …а я говорю — лешак! — клиент у Петровича сменился, теперь это был высокий и худой как жердь старик, с головой лысой, как бабья коленка. Только на затылке и висках у него оставалась жесткая щетина седых волос. Их-то и покрывал пеной Петрович при помощи помазка. — Не мог сынок Хвёдара утопицца! Толковый был хлопчик, на медаль золотую шел, на байдарках плавал, на току работал каждое лето! На кой хрен ему топицца? Лешака под Ивашковичами мужики видали! Он парня с панталыку сбил!

— Идиёт ты, Никитич. Когда юнаком гулял — молодым идиётом был, щас постарел — старым идиётом стал. Не бывает лешаков! Из-за девки из Букчи они все перевешались, это каждому известно!

— Сам ты — идиёт! Один ошибется, два ошибется — десять не ошибутся! Рыбаки с Рога мне говорили, шо у полигона за Ивашковичами видели: здоровенный як мядзведзь и вочы — красныя! И Блюхер с дамбы видел!

— Блюхер упился до чертиков и помер две недели назад, — сказал Петрович. — Теперь мы вдвоем со сменщиком вместо трех на дамбе работаем. Пошли, Никитич, к нам — на шлюз. Как раз на лешака своего полюбуешься и грошей заробишь. Я десять лет работаю — никакой нечисти не видал! Может если б пил как Блюхер — тоже бы леших видал. Он как за бутылку берется, так не то что лешего — чертей видит! И шарился хрен знает где.

— Отчепись, Петрович, я на свой век наработался… Не веришь мне? Тоня тоже не верила, а потом поверила! — Никитич воздел руку к небесам и потряс пальцем, так что вся простыня, которой он был укрыт с головы до ног, сбилась к шее и волосины посыпались ему за шиворот.

Вот тут я прям напрягся. Тоня? Петрович сердито вернул клиента в исходное положение и продолжил брить его затылок.

— А что — Тоня? — спросил он.

— Так накануне того, как ее Зебра с дружками-то того… Она ж пенсию мне привезла! Меня подагра замучила, я из хаты выйти не мог, так она вот и зашла ко мне… И такая напуганная была, такая напуганная! Лешака видала!

Дальше деды с большой охотой принялись рассказывать друг другу о том, кто, когда и с какой нечистой силой контактировал и какие у этих встреч были последствия. И трепались они с абсолютно серьезными лицами, как будто и сомнений быть не могло: все эти «ведзьмаки», «зюзи», «белые бабы», «анчутки» и «багники» такая же неотъемлемая часть полесской флоры и фауны как, предположим, болотные черепахи или там аисты-буслы.

Два скептика — Петрович и еще один дед, помладше, больше зубоскалили, подтрунивали и намекали на мухоморы, паленую гарэлку и старческие маразмы. Но слова про почтальоншу Антонину крепко засели в моем мозгу. Конечно, ни в каких леших я не верил, но… Но еще и Блюхер какой-то помер! Две недели назад! Не много ли смертей для отдельно взятого участка сельской местности на ограниченном временном отрезке?

Одну, благо, удалось предотвратить — почтальонша в больничке в себя приходит. Но четыре юноши и один Блюхер? Я готов был дать голову на отсечение: Герилович отправил меня сюда именно за этим! Но почему меня? В конце концов, тут ведь был Соломин, да и вообще — тот же Михась Гумар, отпусти его высокое начальство «на деревню к дедушке» наверняка смог бы что-то разнюхать и расследовать лучше меня. Он ведь был местный! Или именно в этом и было дело?

Казимир Стефанович говорил что-то о взгляде со стороны, но звучало это как-то несерьезно. Конечно, меня снова играли в темную, и, наверное, проверяли какие-то сомнительные ячейки своей спецслужбистской сети, протянув наживку с информацией о придурочном Белозоре, который невесть с чего выбрал для творческого отпуска именно Талицу мимо кажого любопытного носа, но…

Но я не мог просто так сидеть на месте и делать вид что ничего не происходит! Определенно, мне нужен был источник информации о местных раскладах. Таинственные «штунды», клуб по интересам в который входил не менее таинственный якутский самурая Габышев, Антонина и Яся…

— Кур-р-рва, — сказал я, осознавая, что уже минут десять тупо пялюсь в пустоту, и не написал ни строчки. — Так дело не пойдет!

Я мигом переоделся по последнему писку моды — напялил «белозоровы штаны» и замшевые кроссинговые ботинки, рассовал по карманам разную полезную мелочевку, накинул любимую клетчатую рубашку, аккуратно причесал волосы… Кажется, вид более чем провокационный для этих мест! Самое оно для того, что задумал…

Небеса уже потихоньку темнели, солнце сонно спускалось к верхушкам деревьев за разлившейся рекой. Во дворе деды уже выставили стол под яблоней, разложили на нем принесенную в качестве платы за бритье и стрижку выпивку и закуску — довольно изобильную, надо отметить — и приготовились культурно посидеть. И тут на крыльце появился такой красивый я.

— Гляньте — вождь краснокожих! — сказал один из полесских аксакалов.

— Ты куда это собрался? — спросил Петрович.

— Пройдусь, — пожал плечами я, пружинистой походкой сбегая с крыльца и направляясь к калитке.

— Гляди, в таком виде тебя точно наши оприходуют! Будь я на лет двадцать молодейший, точно бы такого коубоя по башке приложить попытался!

Я только хмыкнул: на то и был расчет! И заявил, решительной походкой шествуя к калитке:

— Задолбутся!

Конечно, я забыл про сраную перекладину! Кто вообще делает перекладину между столбами калитки, что за уродский обычай? Я ляснулся так, что загудел весь забор, а из глаз у меня посыпались искры! Почему это всегда, всегда случается со мной когда я разважничаюсь? Или в дерьмо наступлю, или башкой стукнусь, или штанина на жопе порвется… Это какой-то коварный закон мироздания, который пока еще никто не назвал своим именем! Закон выравнивания баланса самооценки имени Геры Белозора, чтоб его… Размер кучи дерьма, в которое вступает человек, прямо пропорционален углу задранного в этот момент носа.

Деды ржали до слез, старые черти, а Петрович предложил:

— Может чего приложненького холодить?

Я только отмахнулся, и, потирая ушибленное место, двинулся по улице Северной в сторону центра Талицы.

* * *

Пятачок — так местные называли площадь в самом центре поселка. Конторы, магазины, кафе-закусочная, столовая и пивная, кинотеатр, дом престарелых, библиотека и горпоселковый Дом культуры — всё это находилось тут, образуя собой сердце населенного пункта.

В самом центре самого центра, с краешка небольшого скверика из раскидистых елей гордо высился огромный поросший мхом валун с табличкой, на которой была выгравирована надпись «Талица 500». Аж в 1470 году впервые упоминалось в летописи местечко Талица в связи с нападением крымских татар, коих мужественно поубивали местные обыватели, заманив в одну из многочисленных трясин, окружавших городок…

Вечерний сеанс кино закончился, народ толпой валил из дверей кинотеатра. На афише в тусклом свете фонаря можно было рассмотреть надпись: «Дамы приглашают кавалеров», и я не сразу понял, что это название фильма, думал — что-то вроде формата вечеринки. Однако, пусть я и был профаном в советском кинематографе, но фамилии Нееловой, Куравлева и Караченцева тут же направили мои мысли в нужную сторону.

Народ постарше вроде как расходился по домам, те, кто были помладше — двигали в ДК. Оттуда уже доносились звуки музыки: «АББА» недавно выпустила новый альбом — «Super Trouper», и тут на периферии одной из самых закрытых стран мира великолепных шведов тоже слушали, стирая пластинки до дыр! Черт возьми, там у них в ДК даже была светомузыка! Я заглянул в открытую дверь: дяди и тёти, мальчики и девочки всех возрастов активно дрыгались в разноцветных лучах, отраженных от стеклянного шара, который висел под потолком! Аудиосистема тоже была вполне приличная: по крайней мере, долбало по ушам так, что я самого себя не слышал, не то что окружающих.

Мимо меня протолкнулась внутрь буйная компания парней и девчат. Парни нарочито расставляли локти, желая задеть непонятного чужака, дерзко и пьяно смотрели прямо в глаза, явно провоцируя. Ну-ну! Подождем самого смелого… Мне нужна была информация, и ловить ее каким иным способом, кроме как на живца, у меня просто не было времени.

А потому — завис у самого входа, подпирая дверной косяк и рассматривая почтенную публику, которая лихо отплясывала под громыхание «The Winner Takes It All». Плохую шутку со мной сыграло отсутствие бара: сделать вид что занят, попивая безалкогольное пиво или водичку из стаканчика возможности не было. Мужчины принимали на грудь обычно заранее — в пивной или тут же, у знака «Талица 500», и чувствовали себя раскрепощенно с самого начала — отираться у стеночек им не хотелось.

Барышни всех возрастов достигали раскрепощенности другим способом: до выхода в свет они наносили на лицо невероятное количество косметики, а на голове сооружали что-то вроде замковых башен и стогов сена. Местная мода на прически заставляла меня нервно хихикать с завидной периодичностью.

Заиграла какая-то медленная композиция — тоже из репертуары «Аббы», народ разбился на парочки. Я уже думал отчебучить что-нибудь эдакое, но проблемы нашли меня сами! Яркая до рези в глазах девушка неопределенного возраста, одетая в завязанную узлом на груди рубашку и что-то там еще, решительно ухватила меня за руку:

— Пойдем танцевать! Чего скучаешь? — она кричала изо всех сил, стараясь пересилить музыку и источала ароматы алкоголя и каких-то духов.

Стог сена на ее голове трясся в такт музыке. Я даже не успел среагировать — нужные мне люди подскочили со всех сторон сами.

— Ритка! Какого?.. — тут же начал с претензий самый плотный из всех.

Рубашки пузырями, широкие брюки, обветренные молодые лица, крепкие предплечья, белобрысые короткие прически, решительные взгляды голубых глаз — вот они, дети партизан, плоть от плоти Полесья!

— Уйди, Сеня, видишь — с человеком разговариваю! — возмутилась Ритка, но руку мою отпустила.

— А мы щас посмотрим, что это за человек такой! — эти парни явно имели на сегодняшний вечер определенные планы, и набить морду городскому «коубою» значилось в этих планах отдельным пунктом.

Они уставились на меня все втроем, сунув руки в карманы безразмерных брюк и хмурясь.

— А что вы на меня смотрите, отцы? На мне цветы не растут, и узоров нет! — усмехнулся я.

Хотя было, на самом деле, страшновато. Всё-таки трое — это трое. Нет на свете таких бэтменов, чтоб в одиночку одной левой с тремя крепкими драчунами справились. Трое — это всегда большая проблема. Не прибьют так накидают так, что держись!

— Ты кой хрен приперся сюда, туебень? — плотный тоже пытался перекричать музыку, говорить тут было явно неудобно.

— Дело у меня в Талице. Человека ищу! — сказала я самым официальным тоном. — Поможете? Не за так, ясен хрен!

Вот тут они в замешательстве начали переглядываться. Вроде как всё намекало на конфликт из-за сдриснувшей в неизвестном направлении Ритки, а тут — дела какие-то!

— Выйдем, пообщаемся? — предложил я, и не дожидаясь ответа, двинулся к выходу.

Судя по возмущенным вскрикам плясунов — три талицких мушкетера ломанули через толпу за мной. Чуйка просто вопила о том, что я делаю полную хрень, но ничего другого я просто не умел! А потому…

— Так что, пацаны, Блюхера найти поможете? — не давая им вставить ни слова начал я. — Даю трёшку, если покажете где живет… Такой странный мужик, на дамбе работал.

Почему Блюхер? Да черт его знает, фамилия понравилась. И лешака видал. И помер к тому же, с него взятки гладки теперь! Надо же с чего-то начинать?

— Ну, это… Елы-палы… — переглянулись хлопцы. — Он то это…

— Не поможете? Дело у нас с ним было, на полтос… Эх!

— Так помер он! — тут же включился плотный. — Упился и помер, две недели назад.

— Черт! — я потер лоб ладонью. — Вот ведь… А я эти гильзы уже пообещал… И деньги хорошие! Вот же засада!

Актер из меня был дерьмовый, но этим товарищам должно было хватить.

— Какие гильзы? — тут же подобрались пацаны. — Какой полтос?

Я смерил их недоверчивым взглядом:

— А с чего мне с незнакомыми людьми откровенничать? Одно дело — Блюхер, мне его знакомые посоветовали, другое — какие-то типы из клуба.

— Мы не типы! — обиделся плотный. — Меня Сеня зовут.

— А меня — Вася, — помахал рукой патлатый.

— Гоша, — подал голос самый мелкий.

— А меня — Шкипер, — выдал я первое, что пришло в голову. — Так что, немецкие гильзы тут не такая и редкость, если достопочтенные господа Сеня, Вася и Гоша тут же делают стойку, едва заслышав про полтос?

— Немецкие гильзы? — пацаны переглянулись и Вася шмыгнул носом: — Так Белый Бе…

Он тут же получил тычок локтем в бок от главного — Сени.

— Редкость, еще какая! — этот явно был тут самый ушлый. — Это вам повезло, товарищ Шкипер, что вы нас встретили. Мы-то тутэйшие, тут все места знаем, и где гильзы знаем… Так что там про пятьдесят рублей вы говорили?

Я едва руки не потер от удовольствия: ребятки были у меня в кармане! Поймал — с первой подсечки! Вот вам и ловля на живца! Черта с два Соломин бы такое провернул!

Соломин, чтоб его, объявился в самый неподходящий момент: желтый милицейский жигуленок проехал мимо скверика, и потому я резко свернул беседу.

— Не, ребята. Не так сразу. Давайте-ка завтра, вечерочком, на этом самом месте, ага?

Пацаны, уже чувствующие вкус денег, тут же согласились:

— В семь вечера, товарищ Шкипер. Вот тут, под этой ёлкой, — сказал Сеня. — Только больше чтоб — ни к кому, ага?

— Ага! — усмехнулся я.

* * *

Глава 6,

в которой Соломин страдает

— Штунды, понимаешь? Беспоповцы! Ну, не знаю я как тебе объяснить! Ну, они как бы Библию изучают, детей крестят во взрослом возрасте, не пьют водку, не курят и жутко верующие. Но скрываются, комар носа не подточит, даже при Хрущеве во время антирелигиозной кампании им ничего предъявить не смогли за пропаганду. Пытались давить, мол на учебу не поступите никуда, если в комсомол или партию вступать не будете — а они плюнули и не выезжали из Букчи. Жили своим умом! У них там огуречное хозяйство — образцовое! Просто дурдом сколько огурцов! Потому и терпели их и в двадцатые, и в тридцатые и в шестидесятые. Показатели-то нужны! А объем продукции просто бешеный, тысячи тонн! Они на хозрасчете уже два года как, а сейчас — с этими децентрализованными закупками и вовсе расширяются до республиканских размеров. Посмотришь — одуреешь. Я по первости поверить не мог что мы все еще в БССР, а не где-нибудь в заграницах, когда по их тепличным плантациям проехался… В общем — съездим в Букчу, съездим, — Соломин, похоже только и ждал повода, чтобы снова туда наведаться. — Но черта с два ты из них хоть слово вытянешь. Они как эти — пуритане у Вальтер Скотта, вот!

— А Яся? — спросил я. — И Антонина? Они тоже — тамошние?

— Ага, — кивнул майор. — Тамошние. В том-то и проблема.

И, кажется, он сейчас говорил совсем не о расследовании.

— И что почтальонша говорит? Ну, по поводу нападения?

— Говорит, что не помнит почти ничего. Мол, к Христоне заходила, пенсию занести. Ну это бабка такая, ненормальная, халупа та на нее записана, но все гроши у нее Зебра берет на пропитие. Мы ее тоже забрали, но толку с этой Христони ноль, несет всякую дичь… Зебра ей то ли пасынок, то ли племянник, то ли зять вообще… Черт их знает! В общем, постучалась Антонина, вошла, увидела какого-то мужика в шубе — и всё. Больше ничего не помнит.

— В шубе? — не понял я.

— Вот именно! В шубе! Летом! У Христони там конечно народ совсем с пропитыми мозгами трется, могли и в шубе ходить… Но никакой шубы нами найдено не было. Только польты, поеденные молью, — он так и сказал: «польты». — Но если был там пятый, тот который из лишнего стакана пил — он мог в ней и уйти… И что мне теперь — ходить по улице и спрашивать у всех подряд, не видали ли они мужика в шубе? Скажут — всё! Поплыл Олежа! Свистнула фляга! — Соломин сделал досадливую гримасу.

Олежа? Вот так новости! Так его Олег зовут! Сколько я Соломина знаю — год? Два? Даже статьи с его участием писал, а всё как-то по фамилии да по фамилии… Или по званию! Стыд-позор вам, товарищ Белозор! Кто тут у нас выступает за внедрение личностно-ориентированного подхода в журналистике и против загоняния… Загнания… Короче, против того, чтобы загонять эту самую личность в рамки профессиональной функции?

— Олежа, — сказал я как можно более душевным голосом. — А ты можешь спросить у Антонины в следующий раз, как встретитесь, не видала ли она в тот день лешего?

Квадратные глаза Соломина — это отдельное произведение искусства.

— Германушка, — елейным тоном проговорил он. — Иди ты в жопу.

* * *

Неимоверно легко писать фантастику: можно просто взять — и придумать неизвестные или недостающие детали. Адски сложно писать фантастику: нужно придумывать чертову уйму всего, башка запросто может разорваться на тысячу маленьких медвежат!

То ли дело реализм: что вижу то пою. Стол, стул, дерево. Москва — столица нашей Родины. Пломбир на вытянутой руке, стекающие по пальцам капли мороженого, через дорогу — ларек с надписью «ПИВО», тут же — короткие юбки, загорелые ножки, запах мокрого асфальта, шелест ветра в кронах деревьев, сгоревшая и зудящая кожа на шее… И читатель сразу понимает, о чем идет речь, вполне себе натягивает сову авторского текста на глобус собственного опыта!

А каково это — писать фантастику про будущее, которое я видел собственными глазами? Как это вообще возможно: интересно и весело объяснить, как звучит дабстеп, почему Хагги-Вагги — это детская игрушка, зачем в пломбире пальмовое масло, на белках глаз — татуировка, а ребенку в пять лет — смартфон? И что такое смартфон, и чем отличается Иос от Андроида, шампунь Тимоти от другой субстанции с таким же названием, и почему субстанция думает что она певец?

А еще ведь есть спиннер, свайп, вейп, вайб, вайбер, тиндер, барбер, Бибер, сиди, дивиди, фейс-айди, фейсбук, ноутбук, фэмили-лук, флюгегехаймен, кот Саймон, Кончита Вюрст, силиконовый бюст, буст, Раша Тудей, Автор Тудей, и прокладки супертонкие Лайф Эври Дэй! А еще — слаксы, снюсы, нюдсы, Нюши, Няши и Мяши, и прочий жупел, месть, смерть и преисподняя!

— А йо-о-о-оп твою мать! — я судорожным движением вырвал из печатной машинки испорченные листы бумаги, скомкал вместе с копиркой и швырнул в дальний угол комнаты. — Чтоб я сдох!

На самом деле всё началось с интернета и смартфонов, да. И я честно попытался объяснить, что это такое, но… Но чтобы сделать это технически достоверно мне не хватало образования в айти… Черт меня бери, еще и что такой айти объяснять! Короче, не хватало. А если делать поверхностно — то получится как у Жюля Верна с этим его «Наутилусом». Он такой потому что такой, ибо автор так захотел!

С другой стороны… Какого хрена? Машеров же так и сказал — Жюль Верн, значит — будет Жюль Верн. К черту заклепки, полупроводники и вот это всё хомячество! Я пишу приключенческий роман!

— Ой-ёй! — сказала Яся через окно. — Приключенческий роман? Вы книгу пишете? А я думала, вы — журналист!

— Журналист, — сказал я, холодея от мысли что всё это говорил вслух. — А еще — водитель, строитель, учитель, грузчик, могильщик, молотильщик, льна теребильщик и швец, и жнец, и на дуде игрец. Рад видеть! Ну что там, как экзамены?

— Так послезавтра следующий! Я опять почту развожу, тётя Тоня же в больнице! Я газеты принесла для Василия Петровича! А пенсию, кстати, теперь только с милицией будут развозить.

— И хорошо, и правильно! А тётю Тоню свою ты видела? На поправку она идет? Какие прогнозы? — поинтересовался я, любуясь на девицу-красавицу.

Эта Яся и вправду была прехорошенькой.

— Видела! Даже говорила с ней! — она ловким, простым движением поправила стянутые в хвост волосы и тряхнула головой, приводя прическу в порядок.

Очень естественная, живая, славная девочка, уже почти девушка, без жеманства и кокетства, зато — явно умненькая. Таких там, в двадцать первом веке будут считанные единицы. В основном барышни станут склонны к использованию всяких-разных образов и масок, как чисто внешних — типа крашеных волос, макияжа и пирсинга, так и поведенческих, навязанных мейнстримом. Ну вот это «я бываю нежной, я бываю дикой…» Тут тоже такие уже водились. Та же Май до замужества. Но Ясей и Тасей пока что было гораздо больше, чем этих стерлядей. Да и стерляди, получается, пока еще имели все шансы превратиться в настоящих женщин, потому что тут стерлядство в целом порицалось. В будущем ситуация поменяется не в лучшую сторону… Стерлядство-то будет превозноситься, холиться и лелеяться не только самими женщинами, но и солидным процентом мужиков!

— Чего вы на меня так смотрите? — спросила Ярослава.

— Говорю же — вы на девчат моих похожи. У меня их три: Ася и Вася — маленькие, а Тася, моя жена- побольше. Все три — ну такие красавицы, что просто ужас!

— Хи! — сказала девушка. — Тася, Вася и Ася. А я, получается, Яся! Действительно — подходит.

— Действительно, — согласился я. — Давайте я чаю нам налью, и выйду во двор, а то неудобно через окно разговаривать. Очень мне хочется узнать что вам Антонина поведала. Наверняка с вами она более откровенна была, чем с сотрудниками милиции, да?

— Ой-ёй, а я ей про вас тоже рассказала! Про то что это вы ее спасли!

— Ну, не я, а Соломин… — было забавно наблюдать, как изменилось ее выражение лица при упоминании симпатичного майора милиции.

— Да что вы такое говорите? Я ж помню как вы подкинулись и побежали, и про участок спросили… Вы что-то знали, да? Или — чувствовали? — ей прямо нравилось ощущение причастности к возможной тайне.

А какой девочке в шестнадцать это бы не нравилось? И мальчику, впрочем, тоже.

— Чай, Яся. Ага?

— Ага…

Я почти не удивлялся, когда сидя на лавочке под деревом с чашкой чая в руках юная почтальонша рассказывала о странных вещах, которые поведала ей Антонина. Самым правдоподобным среди них фактом была необходимость делать теперь большой крюк до Ивашкович от Букчи — на бывшем военном полигоне велось активное строительство, и лесные дороги сейчас оказались недоступны. Посты с солдатами, движение строительной техники… Даже знакомство кое с кем из охраны полигона тут не помогало: их отставили в стороночку ребята посерьезнее. Так что приходилось ездить мимо кладбища…

— Которое на холме, где мина? — уточнил я.

— Какая мина? — удивилась Яся.

Вот как! В мое время для местных эта самая «мина» была явлением самым обычным! То ли на местном, то ли на военном жаргоне «миной» называлась огневая группа из нескольких ДОТов, соединенных подземными ходами. Линия Сталина, выстроенная в конце тридцатых годов располагалась и тут тоже — эти бетонные подземелья входили в Мозырский укрепрайон. Потом Западную Беларусь и Западную Украину у Польши забрали, граница сдвинулась километров на триста на запад — и бункеры так и не смогли сыграть свою роль в Великой Отечественной войне… А я ведь лазал там, году эдак в 2018 с теми самыми байдарочниками. Жуткое место!

Холм, на вершине холма — кладбище, под холмом — бункер с галереями, казематами и переходами. Местные там еще чучело в противогазе и ОЗК посадили, и когда луч фонарика его из тьмы выхватил, я чуть не охренел от страха. Но — да, что-то такое говорили что вход открылся только после обильных дождей в конце восьмидесятых, а до этого основным объектом для поисков приключений у пацанов были ДОТы у железнодорожной станции Птичь.

Потому я сделал в мозгу пометочку, и сказал:

— Нет, нет, это я оговорился… Кладбище на холме, за Ивашковичами, да?

— Ну… Да! Ну так вот, мы ведь из Букчи, ну, вы, наверное знаете. Поселковые любят про нас поговорить, всякое-разное… Вот тётя Тоня и постеснялась Олеже рассказать, а я думаю — вам скажу, вы вон маньяка ловили, браконьеров ловили, может и тут что-то сможете… Понимаете, она там у кладбища кого-то видела! — Ярослава взяла кусочек рафинаду с блюдечка, обмакнула его краешек в чай и дождалась, пока влага дойдет до самых пальцев, прежде чем положить сахар на язык и зажмуриться.

Я напрягся, но виду не подал: пододвинул к ней поближе блюдечко с печеньем. Видно же, что дома у них сладкое было не в чести.

— В каком смысле — кого-то? Там же деревня рядом, почему бы ей кого-то не увидеть?

— Ну, мне как бы тоже неловко такое говорить, мой отец, он… Ну… В общем — мы верующие, нам как бы не следует…

— Яся, скажите уже, а? Я кое-что в жизни пережил, и тоже видел много всего странного, так что обещаю не смеяться и воспринять всё с максимальной серьезностью.

— Видела фигуру. Страшную. На дереве. Похож на человека, но не человек. Лохматый, жуткий! Говорит — показалось, что глаза горели, но это не точно, ночь была лунная, скорее всего — отблески. Может — медведь то был, или может рысь, или и вправду — человек… Она настолько напугана, что сама не знает — верить глазам своим или нет? Но ивашковические в последнее время говорят про… Ну…

— Про лешего, — сказал я. — Охренеть можно. Леших я еще не ловил.

Вот вам мотив Гериловича. Стройка на полигоне, загадочные смерти — и леший! Пойди он с этим к начальству и предложи устроить облаву на лешего — как это будет выглядеть? А придурок Белозор — очень даже отличный вариант для такого предприятия!

— Огромное спасибо, Яся! Вы только осторожнее на дорогах, ладно? До темна не катайтесь одна, страшновато ведь! А до Ивашкович я точно догуляю… Что-то много всего непонятно в тех местах творится.

Она допила чай, разгрызла белыми зубами кусочек рафинаду, попрощалась со мной и укатила дальше на своем велосипеде, придерживая одной рукой тяжелую сумку.

— Спасибо вам, товарищ Белозор! — сказала девица напоследок. — Ну, что послушали, поверили и всё такое…

А я всё думал — она вправду назвала Соломина Олежей, или мне показалось?

* * *

Хлопцы всё-таки пришли. Точнее, пришел один Сеня — с надвинутым на лоб картузом и с папиросой в зубах.

— Мои на смене, — сказал он. — Но если шо — помогут. Рассказывайте за гильзы, товарищ Шкипер.

Мы присели в скверике под ёлочкой, на дощатой скамейке, и мне пришлось разгонять ядреный табачный дым руками.

— А вы не курите? — запоздало поинтересовался Сеня.

— Не-а!

— Дык я тогда… — и потушил окурок об открытую мозолистую ладонь.

Силён! Я одобрительно кивнул и сказал:

— Значит, смотри. Нужны мне две трехлитровые банки гильз немецких патронов системы Маузера 7,92/57. Смекаешь? Вот за это даю пятьдесят рублей.

На самом деле, первое задание не имело значения. Важно было подцепить его и друзей. Черная археология в таких случаях казалась беспроигрышным вариантом: дело довольно мутное, чтобы объяснить всякие заморочки и конспирацию, но при этом — напрямую с криминалом не связанное. Ничего воровать или там бить кого-то не требовалось. На кой черт мне в помощниках отморозки, которые за деньги на всякие гадости готовы?

— Хм! А…

— А зачем они мне? — усмехнулся я. — А тебе не похрен? Историк я. Любитель. Меня интересуют всякие старые хреновины и непонятные места, изучаю я их и… Ну и перепродаю тоже, что-то менее любопытное, но более дорогое.

— Ого! — сказал он. — И что, нормально выходит?

Он по-новому оглядел модные «белозоры» с карманами, шитые на заказ замшевые ботинки, импортную «коубойскую» рубашку, часы на моем запястье…

— Нормально. Если дело у нас пойдет — я вам еще халтурки подкину. Оно как бы не противозаконно, но ты вроде парень хваткий, сам понимаешь…

— Ты это, товарищ Шкипер, главное больше ни к кому не обращайся. Мы с пацанами заработать не против, если присесть за это не грозит.

Я пожал плечами:

— Присесть за всякое можно. В общем, давай так — встречаться будем под мостом через речку. Гильзы мне нужны послезавтра… Утром. Или сам приходи, или кого-то из своих присылай, будет кто-то левый — всё, считай профукал своё счастье. Понял?

— Понял.

Я точно знал — гильзы они принесут. Тут недалеко было урочище Белый Берег, там над рекой Оресой возвышались холмы и серьезные такие обрывы. Гильзы из тех обрывов выколупывали еще в мое время, а уж сейчас… Наверное, там была какая-то немецкая оборонительная позиция. Местные обо всем этом прекрасно знали, и для трех взрослых парней такое задание выполнить будет проще простого. А вот дальше… Дальше будет куда интереснее!

* * *

Соломин подъехал на своем служебном «жигуленке» прямо к калитке. Гумар отсутствовал — убыл на смену, на свой шлюз, что бы это ни значило. Я как раз закончил уборку после побелки потолка и печи на кухне: скомкал целую кучу перепачканных мелом газет, вымыл пол и вымылся сам, и с тоской смотрел на мебель, которую выставил на крыльцо. Мебели было немного, но кряхтеть одному после долгого трудового дня мне уже не улыбалось.

— Привет, майор! — с энтузиазмом сказал я. — Тут видишь какое дело: стол из массива, и буфет тяжелый как… Как… Как жопа сраки! Ты очень вовремя!

Майор посмотрел на небольшой, но тяжкий буфет и принялся снимать китель.

— У меня из головы не идет история с этими пацанами, — сказал он, засучивая рукава форменной рубашки. — Я ведь сюда именно по этому делу приехал. Самоубийства эти расследовать. Понимаешь, три парнишки, десятиклассники, все — из одной параллели, повесились один за другим. С интервалом дней в пять-десять. Четвертый утонул. Говорят — утопился специально.

— Сын Федора который? Медалист? — уточнил я, хватаясь за углы буфета. — Взяли!

— Эхе-хе! Да, да, сын Федора… Психиатр из Минска приезжал, говорил — по последним исследованиям суицид у подростков заразен. То есть понимаешь, вот это классическое «все пойдут топиться и я пойду топиться»- оно работает! А еще — риск суицида у подростка, который пережил самоубийство кого-то из близких повышается в пять раз! Мол, поскольку у Ивана Грушина батько на конюшне повесился, два года назад, то он послужил катализатором. А как сам Иван это с собой сделал — так и ребята из его компании такой пример получили, и далее — по цепочке. Такое, мол, в мире случалось уже. И чем больше внимание общественности — тем сильнее риск этого самого заражения и роста числа суицидов. А тут после первого случая разве что немой не трепался об этом! Талица — это и вправду большая деревня! Так что дело быстро замяли. Мол, никакого криминала. Талицкий феномен, понимаешь ли!

Мы жутко раскорячившись при помощи одних ног разулись в коридорчике, удерживая при этом на весу буфет, и в одних носках вошли в кухню. Грукнув деревянными ножками о пол, с кряхтеньем распрямились и огляделись. Тут я мог гордиться собой: помещение на самом деле посветлело! Печь и потолок сверкали белизной, и я рассчитывал, что увидев такую мою успешную работу, старый Гумар меня похвалит и разрешит провернуть подобное с двумя спальнями — его и моей. Да здравствует прокрастинация! Я готов был что угодно делать, лишь бы ничего не делать.

Конечно, я имел в виду книжку.

А Олежа Соломин имел в виду самоубийства:

— Но тут вот какое дело, — мы пошли за столом из массива и снова обулись в коридоре. — Я не поленился, за это время поузнавал у местных, порасспрашивал… Они ведь не были из одной компании. Более того — Федор этот, который сын Федора, Кулагин его фамилия — он с Грушиным враждовал. А еще двое — из другого класса. Тоже к этим товарищам симпатии не испытывали. У них, понимаешь ли, соперничество было.

— На почве? — спросил я, прекрасно понимая, какая почва бывает самой питательной для соперничества в юношеском возрасте.

— Им всем нравилась одна девушка, — глубоко вздохнул Соломин.

И этот его вздох, и понурый взгляд, и обреченность, с которой он взялся за край стола, чтобы тащить его вместе со мной, сообщили мне гораздо больше, чем я хотел бы знать. Я, черт побери, в этот момент почувствовал себя героем одного из тех хорроров, на которые так плодовита американская литература второй половины двадцатого века, и которые так массово стал экранизировать американский же кинематограф первой половины века двадцать первого.

— Вот же гадство, — я не знал, куда девать руки. — И что теперь? Ты-то что сделал после того, как раскопал это, майор?

— Я-то? — на Соломина было жалко смотреть. — А то ты не понял?

— Влюбился, — сказал я. — После этого ты влюбился.

Глава 7,

в которой есть место чувству корысти

Клюнуло там, где я уже и не ожидал: Сеня — тот самый, с мозолистыми руками, который об них сигарету тушил — явился под мост с самым довольным выражением лица:

— Я знаю, Шкипер, что тебе Блюхер сулил! — он вскочил с бетонного приступочка и принялся ходит туда-сюда, излучая радость. — И несмотря на то, что он упился и помер — знаю где это взять!

Вот это были новости! Я ведь просто назвал звучную полуматерную фамилию, опираясь только на собственную интуицию и на тот сомнительный факт, что этот коллега Петровича тоже видал лешего. Слишком уж часто леший фигурировал во всем этом бардаке, чтобы его игнорировать.

Бритва Оккама, чтоб ее. Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости! Если никак не связанные между собой люди говорят, что имеется некий леший — хрен с ним, возьмем это за данность и будем из этого исходит в последующих изысканиях. Всё-таки Антонина, Блюхер, деды, рыбаки, и черт знает кто еще — это слишком большая выборка. Слишком уж разные персонажи, да и той же почтальонше врать Ясе не было никакой необходимости. То есть — в сухом остатке у нас имеется некая сущность, скорее всего человекообразная, на вид страшная и приносящая несчастья. По крайней мере — кто бы ее ни встречал вскорости сталкивается с большими проблемами. Мистика? Не обязательно… Была у меня пара мыслишек по этому поводу, но подтвердить их или опровергнуть можно было только опытным путем: просто ухватив лешака за шиворот. А поэтому…

— Ну, ну, расскажи мне то, чего я еще не знаю? — как можно более многозначительно процедил я, сверля Сеню взглядом.

— Вас же всё немецкое интересует, да? Блюхер вам полевую кухню хотел загнать! Да? Да! По глазам вижу что да! И пропал! А вы тогда и приехали сюда его искать! Так-то немецкие полевые кухни говно, наши, советские — намного лучше… Но вы кому-то их перепродаете, и навар имеете, так что плевать с высокой колокольни… Мне-то если рубликов сто за наводку…

— Семьдесят, — сказал я. — Заказ просрочился. Да и то — только постфактум, как сам увижу и пощупаю.

— Так в том-то и дело! Чтоб увидеть — это прогуляться по лесу надо!

— Вот как?

— Вот так! Мне Вася сказал — он разнюхал, что Блюхер всё глицерин покупал, чуть ли не литрами! Так я понял, что кухня немецкая… Наши, советские, глицерин в гробу видали, а у тех противопригарочная приблуда такая была… Ну, не важно.

— Так. Ну, предположим — немецкая, ладно. Но про саму кухню откуда узнал-то?

— Пф-ф-ф-ф! Все знали, что он самогонный аппарат из военной кухни сделал! И на дамбу знали зачем он устроился! Чтобы по ночам оттуда сбегать и самогонку в распадке гнать! А вы как думали — ему двадцать кило сахару и мильен пачек дрожжей на кой хрен каждый месяц? Булки он не пек, это точно! — Сеня веселился. — Я и сам у него угощался… На дамбе. Теперь его аппарат бесхозный, наследников-блюхерчиков не существует в природе!

— Так что, отведешь меня в распадок? Покажешь немецкую кухню?

— Так это… Ну… — его веселье постепенно улетучивалось. — Не это… Наводку я ж дал? Дал.

— И что, я сам на себе целую кухню попру? Как ты себе это представляешь? И о каких семидесяти рублях ты можешь мечтать в таком случае?

— Э-э-э-э… Ну, давайте я с пацанами поговорю, может на выходных сходим… Утречком! Ночью туда соваться совсем не резон, а утречком — оно может и можно… — парень, который тушит сигареты о ладони, явно чего-то боялся.

— Куда — туда-то?

— Так под Ивашковичи! — как нечто само собой разумеющееся проговорил он.

Вот блин! Опять эти Ивашковичи!

— Лешего боишься, что ли? — всё с этим Сеней было понятно.

— Береженого Бог бережет, — понурился он.

— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — усмехнулся я. — Как знаешь, если не надумаете с пацанами — я кого другого о помощи попрошу. Время подумать у вас до завтра.

— А…

Я сунул ему в руку пятерку.

— Этого хватит. За наводку спасибо, остальное не заработал. У нас оплата труда — сдельная!

Сеня хмуро потопал прочь, а я уже прикидывал, как бы мне это напроситься со старым Гумаром на дамбу. Всё-таки всё плясало вокруг Ивашкович, а точнее — лесного массиво между полигоном, где военные строили что-то глобальное, Букчей с ее штундистами и Ивашковичами с бункером под кладбищенским холмом. Просто Бермудский треугольник, нахрен! Одно место другого краше… Хоть ты экспедицию снаряжай, в составе одного дебильного участника!

* * *

Вася — тот самый Сенин дружок — догнал меня минут через пять.

— Шкипер! Шкипер, стой. Есть дело, — он явно запыхался, его кудлатые длинные волосы потными сосульками болтались по обеим сторонам лица.

Похоже, кроме полевой кухни, он раскопал кое-что еще, но делиться с товарищами не желал.

— Радиостанция, немецкая! — сходу сказал он.

— Да ну? Военная? — сегодня был просто день находок.

— Ну старая, да… Думаю — с войны еще она.

— И где она?

— Так у физика нашего! — Вася пребывал в состоянии нервного возбуждения. — Слушай: триста рублей и я ее сопру! Там замок совсем хлипкий. Фомкой клац — и всё!

Тут я не удержался и дал ему хорошую затрещину:

— Ты дебил? Я что говорил — никаких краж! Мне такой головняк не нужен! Еще и со взломом! Соображаешь, вообще?

Вася потер ударенный затылок и обиженно посмотрел на меня:

— Вот знал же, что говорить всего не надо… Кто меня за язык тянул? Припер бы станцию — разве не купил бы? — прогундосил он.

— Купил бы. А потом этой самой станцией тебе бы башку проломил, потому что нахрена тебе башка, если ты такой дебил? Вали давай отсюда, Фантомас,…ять!

Вася-Фантомас потирая башку пошел прочь, сетуя об упущенной выгоде, а я решил, что обязательно должен зайти к физику и предупредить его, чтобы лучше запирал ценное имущество. Мне не терпелось познакомиться с талицкими сомелье — так, из чистого любопытства.

* * *

— Давай, давай, налегай на кутерброды с болбасой! Долбаска-то кокторская, не всякий раз завозят! — Петрович превзошел сам себя в словотворчестве. — Хотя, как крохоборов этих вязать начали — куда как чаще, чем обычно полки в магаще наполняются! Снабжение в нашем сельпо теперь весьма приличное! Веришь, нет — даже бумагу туалетную купил. Вон, в сортире стоит, сразу десять рулонов взял, очень она мяконькая. Всяко удобнее чем газетку не по назначению использовать. А то бывало сидишь над дыркою, мнешь эту газету и заодно кусок статьи читаешь: как там удои, да сколько поросят в среднем приходится на одну свинарку. Неяк нядобра, а? Я вообще так думаю: если и подтираться газеткой, то надо какой-то чужой, что ли… А наши «Петрыкауския навины» прям жалко. Там сплошь знакомые рожи!

Я ухватил еще один «кутеброд», который состоял из неимоверно толстого ломтя черного хлеба, здорового шмата колбасы и прослойки из жирнющего сливочного масла. Масло было местное, его делали тут же, в Талице, здешние хозяйки. Кто-то на сепараторе, а кто-то вручную, при помощи маслобойки. Опять же — децентрализация закупок сделала своё дело: получить лишнюю деньгу селянам очень даже улыбалось, и приусадебные хозяйства в этом году расцветали буйным цветом.

— «Петрыкауския навины», — проговорил я, вспоминая моего друга-приятеля-коллегу Артёмова, из этой специфической газетки. — Яки раён, такия и навины!

Слоган был достоин Голливуда, что уж там. Да и район — тоже. Как раз хорроры снимать в пасторальных тонах! Ну и романтические комедии тоже, почему нет? Петриковщина — край специфический, особый, ничуть не менее колоритный чем наши дубровицкие дебри. А с Артёмовым следовало связаться — вот кто точно был в курсе большей части всякой бодяги, что тут творилась! И, кстати, в Букчу с ним сунуться будет куда как сподручнее…

— Так что, Петрович, возьмешь меня к себе на дамбу, переночевать? Ты говорил — там дичи немеряно? Я вообще-то охотник, билет имеется, как положено…

— М? Ночная охота? Слушай… А как ты относишься к охоте на волков? Одолели, ироды! Стая пришла откуда-то с Пинщины, наших косуль и оленей тиранят. Двух собак в Ивашковичах сожрали! И барашка у Габышева. Знаешь Габышева? Ну вот… Обосновались хищники у скотомогильников. Егерь волчатников ищет, но желающих пока маловато… Народ лешего боится, представь! Волки у меня там воют, а они — лешего боятся! Тьфу! Всё, дело решенное: пойдем к егерю! Как смена у меня будет — придумаем как их извести! И премия полагается… — размечтался старый Гумар. — А ты давай, на огудоры и помирцы маринованные налегай. Сам закатывал!

Это была железная легенда для того, чтобы пошататься по тамошним лесам с оружием в руках. С кулаками переть на лешего? Не-е-ет, товарищи. Хороший заряд дроби в жопу — вот лучший способ против лешего! А еще, говорят, на нечисть пагубно воздействует соль! Один ствол — патроном с «десяткой», второй — с солью… Хотя нет. Волки ведь там и вправду водятся! Тогда лучше картечь вместо «десятки».

— О, о, вижу брата-охотника! Глаз загорелся! Ну, мы придумаем, как нам волков поближе подманить. Есть у меня мыслишки! И стрэльбы я свои переберу, почищу… Ты с чем привык ходить?

— «Иж» у меня, вертикалка, — откликнулся я.

— Будет тебе вертикалка, — доедал Петрович уже в спешке, весь в мыслях о предстоящей охоте.

* * *

Калитка во двор того самого физика была не заперта. выложенная кирпичом дорожка вела мимо дома, меж грядок с пожухлой помидорной рассадой и редкими рядками редиски, прямо в сад, откуда доносились голоса. Заседание Талицких сомелье явно проходило во времянке: небольшом домике, спрятанном среди плодовых деревьев.

Из открытого окна времянки слышалась жаркая беседа о судьбах мира. Один голос — интеллигентный, мягкий, предлагал ввести в Польшу войска и передушить панов к курвиной матери, чтоб не думали бунтовать против социалистической власти. Второй — гораздо более резкий, но — с эдаким французским грассированием, предлагал ход конём: отдать гэдээровцам Поморье, Силезию, Западную и Южную Пруссию, имея в виду, что раз поляки так возмущены сталинским наследием, то следует это самое наследие у них забрать и отдать трудовому немецкому народу, который пострадал во времена культа личности.

О голодных маршах интеллигентный голос не упоминал. Про Ярузельского — тоже ни слова. Зато — часто и подробно — про «Солидарность» и происки Запада. Я не слишком многое помнил про те события, но о военном положении, массовых забастовках и угрозе интервенции со стороны держав Организации Варшавского договора знал. Польшу тогда (сейчас?) здорово трясло, и вышли они из кризиса только установив диктатуру военных… Или не вышли, а отсрочили его?

— Как приедут фрицы в Бреслау, как сыграют на губных гармошках «Августина» — пшеки ей-Богу в штаны наложат! Польша — гиена Европы, как ее ни назови! Будь моя воля — оставил бы им герцогство Варшавское к японой матери, как при Напооеоне! Нехай свои великодержавные планы из Варшавы и Кракова строят! — заявил агрессивно грассирующий человек. — А немцы — народ нам самый близкий, Германия — родина Карла Маркса и Эрнста Тельмана!

Аргументация, конечно, была железная. Немцы — близкий народ! Ближе некуда, да. Два раза в гости захаживали за последние полвека с небольшим. На фоне историй про антипольскую пропаганду в СЕПГ — правящей партии в ГДР, и разговоров о сталинском произволе во время установления границ по Нейсе-Одеру, когда народы приспособили к границам, а не наоборот — ситуация выглядела жутковато! Всего-то тридцать пять лет прошло, живы еще те, кого депортировали из Бреслау, Данцига и Штеттина… Лютая каша может завариться! И у власти нынче в Союзе не вялый Брежнев, а два таких тигра, что… Захотят нагнуть Польшу — нагнут так, что разогнуться в ближайшие сто лет не сможет! Ладно, ладно — поляки это поляки, они каждые тридцать лет пытаются плечи расправить, не глядя на обстоятельства. Такой народ!

— А Белосток — вернуть на Родину, — добавил Габышев. — Белосток должен быть в БССР! Это я как якут говорю, как сторонний наблюдатель, так-то. Я был в Белостоке — там стоят православные церкви и говорят по-белорусски, верите?

Габышева я узнал. Очень уж характерный у него был говорок, такой рокочущий, быстрый. Они там походу капитально пили, потому что о политике и судьбах мира мужики обычно с такой интенсивностью начинают трендеть после трех-четырех стаканов. Но до кондиции еще не дошли — тему смысла жизни и бренности бытия пока не поднимали.

— О, о! Слышите? Опять начинается. — послышалось шипение радио, а потом понеслась морзянка — короткие и длинные сигналы. — Я радиоделом черт знает сколько занимаюсь, а такого не слышал. Мешанина!

— Шифр! — сказал тот, который с грассированием. — Американские шпионы, инопланетяне и агенты мирового сионизма!

— Кто-то балуется. Дорвался какой-то школьник до радиоключа и долбит чушь всякую… Или военные на полигоне друг другу семафорят… Выключай от греха подальше, — проявил рассудительность Габышев.

Дальше я уже подслушивать не стал, и от всей души постучал в дверь.

— Тук-тук! Хозяева!

— Кто там? Входите, открыто!

Я и вошел. Картина — ну чисто охотники на привале! Габышев в самом углу, в кресле, накрытом обрезком ковровой дорожки. Седой, с иссиня-черными прядями симпатичный дядька, похожий то ли на пирата, то ли на испанского конкистадора — за обшарпанным столом, на котором тесно было от разнокалиберных бутылок с жидкостями самого разного оттенка: от желтого до почти черного. Невысокий, щуплый и лысоватый мужчина в очках и с наушниками на шее склонился возле какой-то шайтан-машины с кучей тумблеров, крутелок и надписей на немецком языке. Наверное, та самая станция.

— О! — Габышев попытался привстать, но сила притяжения неумолимо вдавила его в кресло. — Гера! Гера — это мои друзья, Мих-Мих… То есть — Михаил Михайлович. И Сан-Сан, то есть — Александр Александрович! Это Гера — тот парень с которым мы «Урал» тащили! Не человек — золото! А у нас тут…

Лицо этого самого «пирата» Мих-Миха показалось мне смутно знакомым и я напрягся- откуда у меня знакомые в Талице в это время? Хотя, Соломин-то каким-то чудом тут оказался, так что… Но память тут же подсунула портрет французского актера по фамилии Ланвен — он сейчас был молод и активно снимался, но потом, в мое время — ну вылитый Мих Мих! Только Мих Мих — какой-то более суровый и массивный, что ли? Или всё-таки я где-то его уже видел?

— Заседание клуба сомелье? Наслышан, наслышан, — мы пожали друг другу руки. — Но и не знал, что вы и вправду — дегустируете, а не…

— Не пьянствуем? Вот! — поднял вверх палец Габышев. — Нет пророка в своем отечестве! Мы, между прочим, пытаемся интродуцировать в полесских реалиях винные сорта винограда! А еще — сидровые яблони! А из сидра можно делать кальвадос… Хочешь кальвадос, Гера? Мы у Блюхера перегоняли, земля ему пухом! Вот кто был бескорыстным служителем Бахуса — так это Блюхер!

Мужики от разглагольствований овцевода из Комарович явно расслабились. Напряжение, витавшее в воздухе сразу после моего появления можно было легко объяснить: только что говорили о политике — и вдруг кто-то стучиться в дверь! Для советского человека такой стук мог означать массу неприятностей. Хотя сталинские времена давно прошли, шуточки и страшилки про товарища майора и черные воронки в массовом сознании закрепились надолго.

— И что, есть успехи? — я с сомнением оглядел батарею из бутылок.

— А ты продегустируй, раз зашел! — Сан-Сан, судя по всему, физик, снял с шеи наушники и придвинул два кресла к столу. — Ты же журналист? Может напишешь про провинциальных мичуринцев и наши старания? Не пьянства ради, а культуры виноделия для!

На самом деле идея была интересная: огурцы, овцы, виноделие и сидр, и сливочное масло — местные сельские жители вполне могли послужить наглядным примером для реализации политики Модернизации на селе и роста личной инициативы. Смотря как подать… Если про одних новых НЭПманов — то может и чересчур. А если вместе с вот такими мичуринцами — очень в струю получится!

— Так! — замер я с бокалом темно-бордовой жидкости в руках. — Я, судя по всему, очень хорошо зашел. Но прежде чем приступить к дегустации, я просто вынужден задать вам несколько вопросов…

Тут они снова сильно-сильно напряглись, но я попытался снизить накал, уточнив:

— В рамках журналистского расследования, неофициально, без имен. Я тут, к сожалению, не просто так оказался… Вот эта история с самоубийствами… Можете что-то рассказать- не для записи? Про этих парней четверых? Вы ведь в школе у них уроки вели…

Габышев уставился на меня сквозь стакан с вином, учителя переглянулись и набычились. Похоже, я только что совершил ошибку? Нужно было СНАЧАЛА дегустировать, а ПОТОМ задавать вопросы.

Глава 8,

в которой много размышлений и огурцов

В Букчу за огурцами мы поехали с Артёмовым из Петриковской районки. Такой мини-пресстур получился, да и договориться ему с тамошним сельсоветом было куда как проще.

— Хорошие люди, — сказал он. — Работящие, порядочные. А штунды там, или не штунды… Сам посмотришь.

Редакционная машина «Петрыкаускiх навiн» — раздолбанный красный москвич — нещадно тряслась на ухабах. За рулем сидел сам Артёмов. Он был специалистом широкого профиля, работал на полторы ставки: журналистом, фотокорреспондентом и водителем — по нольпять.

— Вообще-то тут можно бы и пешком, от Талицы до Букчи пять километров, все ходят… Но раз машина есть — почему бы не прокатиться? — Артёмов курил в окно, делая глубокие затяжки. — Ты из-за самоубийств этих приехал? Шумное дело было… Не вздумай лезть к букчанским с вопросами по этому поводу. Там девочка одна была…

— Ярослава, — сказал я. — Слава Богу- не была, а есть. Они все за ней ухлестывали.

— Ну, не то чтобы ухлестывали… Но да, симпатию проявляли. Вот и представь себе ее состояние. Тут у нас до Соломина следователь работал, из прокуратуры — так он такую версию состряпал, закачаешься! Там полдеревни на опросы-допросы таскали. Мол, сектанты пацанов угробили. Первый подозреваемый — конечно, отец Ярославы. Иван Степанович Ратушный. Мол, оберегал кровиночку от похотливых безбожников, вот и повесил их всех… Да только алиби у него железное: местные общиной трудятся, от зари до зари, все у всех на виду. А вечером — в молельный дом. Да и признаков насильственной смерти вроде как обнаружено у пацанов не было… Потом этот психиатр приехал, свою теорию уже выдвинул — и все наши отцы района за нее уцепились. Мол — феномен! Заражение. Никто не виноват, так сложилось! Говорят, он собирается защищать какую-то научную работу, академиком станет. Тьфу, падальщик!

Это его «вроде как» мне сильно не понравилось. Но переспрашивать я не стал. Я эту историю слышал уже вчера, от Сан Сана, только несколько в другом ключе. Букчанские подростки с Талицкими враждовали — это как водится. Но район на район и в Дубровице ходили, в этом чисто географическом разделении на племена ничего удивительного не было. Тут накладывалась еще и местная специфика: «штунды» всегда держались особняком и сплоченно, вели себя по меркам пионеров и комсомольцев весьма странно, и, что самое неприятное: чаще всего хорошо учились. Проблемы начинались, если в одном классе училось меньше трех-четырех букчанских — всегда находилось несколько идиотов, желающих превратить жизнь «не таких» в суровое испытание. Конечно, в первую очередь это касалось мальчишек. Но и девчатам могло приходиться не сладко…

Если говорить совсем уж грубо: вешаться по всем законам жанра нужно было «штундам». А не тем, кто их травил. Надегустировавшись от души, такую мысль выдал интеллигентный физик Сан Сан. Трое повешенных именно этим и занимались: прессовали оказавшихся в меньшинстве букчанских. А вот Федор — тот, который утонул, напротив: нередко даже вставал на защиту угнетенных! Например, Ясю от навязчивого внимания товарищей порой оберегал весьма решительно. Так что версия про «месть штундов» явно не плясала.

А Мих-Мих, который француз — он больше отмалчивался и хмурился.

За окном замелькали стройные ряды стеклянных теплиц и я волей-неволей понял, о чем говорил Соломин: настоящие огуречные плантации! Трава вокруг парников была выкошена, сами теплицы — сверкали чистотой, внутри них виднелись аккуратные шеренги подвязанных к специальным рамкам вьющихся растений. Там и тут можно было заметить деловитых людей в темной (коричневой, серой или черной) одежде, которые что-то поправляли, подкапывали, рыхлили… У них тут была система капельного полива! Я понятия не имел, что в восьмидесятые ее уже изобрели. А тут, в полесской глуши… Какой-то весьма продвинутый народ здесь живет! Может это они — попаданцы-прогрессоры, а не я?

Чем дальше мы ехали, тем больше я офигевал. Чистые улицы, высокие беленые дома, дороги — мощеные брусчаткой! Розоватая брусчатка произвела на меня неизгладимое впечатление: местные умудрились не только сохранить достояние прошлого века, но и приумножить ее! Добрая половина улиц была заложена аккуратными прямоугольничками камня!

О чем задумался? — спросил Артёмов. — Скоро подъезжаем, собирай манатки, готовься к десантированию. Ратушный ждать не любит, он человек дела!

Я задумался о довольно странной штуке: сейчас мне казалось, что в хибаре старой Христони, где мы спасли от Зебры и его собутыльников почтальоншу Антонину, пахло яблоками. Вспомнить запах — это было что-то новенькое! Но тошнотворная кислятина, от аромата которой я избавился только в летнем душе у Гумара, вымывшись и переодевшись, определенно имела яблочное происхождение!

Вот лезет же в голову всякая хрень? Зачем мне думать про яблоки, когда сейчас речь пойдет об огурцах?

* * *

Иван Ратушный — благообразный мужчина в сапогах, каких-то интересных шароварах, рубахе и жилетке встретил нас у конторы огуречного кооператива. Вывеска, правда, гласила «Кооперативное предприятие по выращиванию плодоовощной продукции „Букча“», но сути это не меняло: это было НЕ государственное учреждение. Кооператив!

«Закон о кооперации» приняли на восемь лет раньше, и пока — только применительно к Беларуси. Машеров вообще, похоже, взял за правило: обкатывать на отдельно взятой и хорошо знакомой ему синеокой республике нововведения, которые потом планировал расширить на весь Союз. Как хозрасчет для редакций газет или те самые великие и ужасные децентрализованные закупки… Всё-таки моя волшебная папочка кое-что изменила в этой реальности — от «режима наибольшего благоприятствования» в пользу республик Прибалтики и Закавказья, и тем более — Средней Азии отказались. У нынешнего руководства Страны Советов в приоритете был Дальний Восток и, как экспериментальная площадка — БССР.

Насколько я знал, от уродской практики с «четырьмя категориями снабжения» тоже начинали отходить — и это не могло не радовать. С какого хрена Рига или Тбилиси должны кушать лучше Саратова или Гомеля? За какие-такие особые заслуги?

— Поздоровайся уже, Герман! — ткнул меня в бок Артёмов. — Иван Степаныч, сегодня мой коллега какой-то особенно задумчивый, вы уж извините его, ладно?

Я пожал руку Ратушного и попытался оправдаться:

— Да я под впечатлением: у вас тут просто фантастика какая-то! Чистота, порядок, благолепие и благорастворение воздухов, — от паясничания удержаться не удалось. — Да еще и кооператив!

— Мы — первые в области! И третьи в республике сельскохозяйственные кооператоры! — с гордостью огладил свою короткую седую бороду Ратушный.

— А кто первый? — поинтересовался я.

— Ольшаны! — сказал он многозначительно.

— Ах, Ольшаны! Тоже — огурцы? Ваши конкуренты? — Ольшаны и в мое время гремели на всю республику и даже дальше, как край огуречных магнатов. Оказывается, и тут тоже они развернулись будь здоров!

— Не конкуренты! — поправил меня Иван Степаныч. — Соратники, единомышленники и…

— Единоверцы?

Он только хмыкнул. А потом вдруг как-то растерялся:

— Ох! Это что это я? Я ж первым делом спасибо вам хотел сказать: за Антонину! Если б не вы… — он снова пожал мне руку и проникновенно заглянул в глаза. — Большое спасибо!

— Это не я, — мне стоило серьезных усилий отнять у него свою ладонь. — Это майор Соломин и его люди.

— Да, да… — слегка помрачнел он. — Соломин… Пойдемте, сначала в контору — на карту посмотрите, покажу наши масштабы, а потом уже — в теплицы прогуляемся, на экскурсию. Вы где это напечатать хотите? В «Комсомолке»? Ого! Ну, хорошая газета, хорошая, интересно почитать…

«Петрыкаускiя навiны» у него, похоже вопросов не вызывали вообще.

* * *

После экскурсии по огурцовому раю Ратушный позвал нас потрапезничать. Его жена — статная, высокая женщина возраста скорее всего далеко за тридцать, но всё еще молодая и красивая, накрывала на стол. В какой-то момент появилась Яся, выдала своё «ой-ёй» и принялась порхать между плитой, столом и холодильником аки пташка, помогая матери.

Холодильник у них был знатный: двухкамерный «Минск-7». Такие-то и в городе не у всех бывали, а тут поди ж ты! Зажиточные люди!

Стол ломился от яств, и глядя на всё это изобилие можно было и не обратить внимания, что никаких мясных блюд не имелось. Рыбные, грибные, овощные и всякие другие кушанья поражали воображение, но ситуацию с мясом я про себя отметил: то ли пост у них, то ли и вовсе — вегетарианцы? Хотя вегетарианцы вроде рыбу не едят, да и поста вроде как ни по какому календарю не видать…

В общем — я записал еще кое-что на диктофон, напробовался блюд, а Артёмов даже поснимал. Эх, родись он на двадцать лет позже — такой фуд-фотограф бы из него получился! Все инстадивы к нему бы записывались, чтобы он их в кафе-ресторанчиках со всякими бланманже, дефлопе и рататуями фоткал!

Я вышел во двор — отдышаться, пока неутомимый папарацци всё щелкал камерой.

— Товарищ Белозор, а вы можете… — Яся подошла тихо-тихо, так, что я даже вздрогнул от неожиданности.

— Что это за манера у вас такая, Ярослава — подкрадываться? И что это у вас в руках?

Она мяла листик в клеточку, свернутый по-солдатски треугольничком.

— Это Олеже… Можете? — глаза она опустила в пол, щеки у нее горели огнем.

Вот же зараза! Это что я теперь между коммунистическим Ромео и штундистской Джульеттой любовные письма передавать буду? И что мне теперь делать — отказывать ей?

— Могу, — скрипнув зубами, сказал я и взял листок.

Монтекки и Капулетти, чтоб их!

— Товарищ Белозор, я еще вам кое-что рассказать хотела, но боюсь тут… Я буду почту развозить, часа в четыре — можно около моста встретиться. Я знаю, вы дело расследуете про мальчиков наших, хотя все уже забросили. Я…

— Ярослава! Собери гостям в дорогу! — послышался голос хозяйки с кухни.

— Ой-ей! — сказала Ярослава и метнулась в дом.

Нет на свете более ужасного и более прекрасного существа, чем девица на заре юности! Об этом я думал, когда мы ехали обратно с Артёмовым. Он снова курил в окно, а я снова погрузился в себя. Почему юные девицы прекрасны? Ну, это понятно: свежесть, расцветающая красота и всё такое. А еще — непосредственность, искренность, открытость всему новому, некая безбашенная смелость, причиной которой является недостаточная информированность об окружающем мире… Нет, это уже к ужасному, наверное. Потому что при всей милости и приятности, нет на свете существа, у которого в черепушке более насрато, чем девушка лет в пятнадцать-восемнадцать. У некоторых этот период затягивается, но…

— Какой период? — спросил Артёмов удивленно.

Вот же ёлки, я опять думал вслух!

— Охоты на волков, — сказал я. — У местных в черепушке насрато — лешего боятся, на волка идти не хотят. А государство, между прочим, премии платит! Мы с Петровичем завтра на дамбу идем, он обещал какую-то хитрость придумать, чтобы хищников приманить…

— А-а-а-а! А я думал — ты про баб!

— Нет, — сказал я. — У моих баб с черепушкой всё в порядке. Они у меня лучшие в мире. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь.

— Эх! — сказал Артёмов и докурил сигарету одной затяжкой.

И в этом «эх» была вся его нелегкая холостяцкая судьба.

* * *

Соломин работал с документами в участке, что-то чирикал карандашиком. Увидев меня, он сразу подкинулся:

— О, Гера! Ты у нас вроде эрудит, да? Угадай — слово из девяти букв, яблочный или грушевый бренди, получаемый путём перегонки сидра, из французского региона Нижняя Нормандия?

— Кальвадос, — сказал я и помотал головой. — Шо, правда? Алкаши у Христони пили кальвадос?

— Шо? — сделал квадратные глаза Олежа. — Я кроссворд разгадываю! Погоди-ка! Яблоками там воняло будь здоров, но бухло на экспертизу никто не брал!

Вот и не верь после этого в сверхъестественное. Мне, если честно, стало душно, пришлось открывать окно. Свежий ветер залетел в помещение и принес на своих крыльях запах навоза, прошлогодние сухие листики и пару насекомых.

— Все дороги ведут к Блюхеру, — сказал я и протянул майору письмо от Яси: — А это тебе послание, Ромео в погонах. От сеньориты Джульетты Букчанской. Кончал бы ты девушке голову дурить. Она ведь маленькая совсем, не соображает ни черта. Не понимает, как ее глазки-щечки-ножки-улыбочки на мужиков действуют.

Соломин выхватил у меня из рук треугольничек, развернул и принялся читать, и на его счастливой физиономии расплывалась самая идиотская улыбка.

— Я не дурю, — откликнулся он. — Она годик поработает почтальоном, потом ей восемнадцать исполнится и мы поженимся. И уедем. Она поступать хочет, на филологический. Писательницей быть! Она вообще, такая… Такая!

— Ой-ёй, — сказал я, слегка кривляясь. — Кажется, кто-то поставил маленькую девочку на пьедестал и начал плясать вокруг нееттанцы с бубном. Соломин, херню же делаешь, а?

— Ты не подумай! — майор выглянул из кабинета, убедился, что никого нет, закрыл дверь, и окно — тоже, и только после этого договорил: — Мы даже не целовались, понимаешь? Я к ней ни-ни, упаси Бог! Я ж понимаю, что жизнь попорчу ей, что семья у нее непростая… Что они верующие! Я вообще, хоть и атеист вроде как, но взялся Толстого читать, ну, про Иисуса… Краткое изложение… Чтобы в курсе быть, что там и как.

— Бросал бы ты это дело! — сказал я. — Дурная затея.

— Это почему? Ты вроде как к религии лояльно…

— Это как в анекдоте: Ванька мне Бетховена напел, и такая фигня оказалась! — и усмехнулся, хотя мне было совсем не до смеха. — Ты мне лучше про кальвадос расскажи: правда что ли яблоками пахло? Я думал — мне почудилось!

— Точно тебе говорю! У меня потом китель кислятиной вонял дня два! А причем тут Блюхер? Или погоди… Белозор, только не говори мне что это были нихрена не самоубийства? Снова-заново? Вроде ж разобрались уже?

— А кальвадос? А леший? А Федя, который Ясю защищал и с тремя этими в контрах был? Ему с чего заражаться? А Бермудский треугольник Букча-Ивашковичи-Полигон? А мужик в шубе — который пятый собутыльник? Антонина — тоже случайно?

— Шизофрения, — ухватил себя за лицо Соломин. — Или эти, как их… Инопланетяне. Американские шпионы…

— А вот сейчас ни разу не смешно было, — на сей раз квадратные глаза были уже у меня. Эти предположения я уже не так давно слышал. — Я-то что? Я сам не местный, и к государственным тайнам не особо допущен, а потому — понятия не имею что там такое на полигоне военные строят, но, дорогой товарищ майор, если вдруг окажется, что мы могли предотвратить и не предотвратили одну охренительно страшную экологическую катастрофу, почти такую же, как и Чернобыльская, то лучше бы нам и на свет Божий не рождаться, а?

— Какая, к чертям собачьим, катастрофа? Причем тут Чернобыль? И где я — а где военные? Гера, мне что — войсковую операцию по прочесыванию местности организовать? Ну как ты это себе представляешь? — Олежа всё еще держал в руках послание от Яси, и мне было очень понятно его состояние.

О какой войсковой операции нахрен может идти речь, когда тут личная жизнь налаживается? И вообще — где этот чертов Герилович, это великолепный полковник К., который лихо во всем разберется и всё разрулит? Я, вообще-то, живец а не детектив! Я должен был кого-то там катализировать и заставлять бурлить! А вместо этого — разыгрываю из себя Ната Пинкертона пополам с Эркюлем Пуаро, а комиссар Мегрэ вот в выпускницу влюбился и филонит! Мы так не договаривались!

— Ладно, — сказал я. — Мы с Петровичем на дамбу сегодня ночью идем, на волков охотиться. Я заодно в распадок блюхеровский схожу, осмотрюсь. Может чего и унюхаю. Если хочешь — присоединяйся. С настоящим милиционером оно всяко спокойнее будет!

Соломин посмотрел на листочек в клеточку, исписанный девчачьим почерком, потом — на мою физиономию, и горестно вздохнул:

— Вместе пойдем. В конце концов — волки и вправду задолбали. И оперов я наших предупрежу: пускай пара машин тут подежурит, может и вправду нароем чего… — лицо майора на секунду просветлело и он улыбнулся: — Белозор, с тобой работать — это как «Что? Где? Когда?» по телевизору смотреть! Нихрена не понятно, но очень интересно! Во сколько у вас быть?

— К шести подруливай.

Конечно, я ему не сказал, что в четыре встречаюсь с Ясей.

* * *

Глава 9,

в которой очень много исторических отсылок

На сей раз я похоже уснул даже во сне, потому что Каневский сердито потыкал меня в самую переносицу:

— …Не про корабли, которые бороздят большой театр, а о зондеркоманде Дирлевангера, товарищ Белозор! И это — звезда журналистских расследований! У вас тут дело государственного масштаба, а вы спите, и не стесняетесь заслуженного артиста РСФСР! Крок эс кусто беншлак мордюк! — этот «мордюк» прозвучал из его уст довольно обидно.

Поэтому я сказал, не дожидаясь дальнейшего потока непереводимой игры слов:

— Заслуженным артистом вы вообще-то станете только в 1984 году. А сейчас у нас одна тысяча девятьсот восемьдесят первый, и вы не заслуженный артист, а выверт подсознания отдельно взятого попаданца. Вы — моя суперспособность, Леонид Семенович. Моя имба и мой шанс на изменение реальности. Так что бухтите дальше про эту ублюдочную зондеркоманду, а я послушаю. А там глядишь — и до народного артиста дорастете! Я вам идею «Следствия вели» на двадцать лет раньше присоветую, ей-ей. Найду и скажу в самое ухо, несмотря на сопротивление.

Каневский только ухмыльнулся: сквозь седые усы и брови на меня вдруг посмотрела его молодая, злодейская физиономия:

— Вообще-то, товарищ Белозор, сейчас с моим участием картина выходит из цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи»- как раз про фруктовую мафию. Могли бы и без вывертов подсознания вспомнить про майора Томина…

— Ладно, ладно, каюсь, грешен, я из ваших фильмов только «Бриллиантовую руку» смотрел, и «Три мушкетера», где вы Бонасье сыграли. Ну и передачи. Вот передачи — это да, это я прям фанат, можно сказать…

— Цыц, Белозор! Хватит балагурить! Слушай про Дирлевангера, паяц, а то скоро на дамбу приедете, а ты и не вспомнил ни-хре-на, ну ей-Богу — эс кусто мордюк, как есть!

— Сами вы — мордюк! — теперь всерьез обиделся я, но всё-таки заткнулся и начал слушать.

Каневский уселся на один из ящиков, которыми был нагружен рабочий Гумаровский тентованный УАЗ-«головастик», и сняв невесть откуда взявшиеся очки и покусывая их дужку, заговорил:

— К сентябрю 1940 года команда Оскара Дирлевангера выросла до трех сотен человек — теперь ее никто не называл «браконьерской». Здесь служили настоящие отбросы общества: убийцы, грабители, насильники. Спецкоманда была передана под патронаж небезызвестного подразделения «Мертвая голова», которое отвечало за управление концлагерями. В 1941 году спецкоманда «Дирлевангер» превратилась уже в батальон, который был направлен в Польшу для борьбы с партизанами. Количество избиений, изнасилований, разбоев и других преступлений, творимых этими выродками достигло немыслимых пределов даже по нацистским лекалам! Подумать только — верховный руководитель СС и полиции в Польше Фридрих Крюгер не смог мириться с такой ситуацией и подавал множество рапортов и прошений вышестоящему руководству. Говорят, что именно этот поток бумаг послужил причиной перевода батальона Дирлевангера в январе 1942 года на оккупированную территорию СССР — в Беларусь. Именно здесь батальон, солидно прореженный польскими и советскими партизанами, получил разрешение набирать добровольцев из числа граждан СССР. Упыри всех мастей — русские, белорусы, значительное число литовцев, латышей и украинцев, а также представители других национальностей присоединились к этому сборищу негодяев. Отправляли в «Дирлевангер» также военнослужащих частей вермахта и войск СС, совершивших правонарушения, которые в гражданской жизни классифицировались бы как криминал. Примерно тогда же появилась первая эмблема подразделения — два скрещенных карабина и ручная граната под ними…

— А две скрещенные толкушки? — удивился я. — Дивизя СС «Дирлевангер» имела шеврон с двумя скрещенными пехотными гранатами, это любой дурак…

Каневский смотрел на меня как на настоящего дурака, я смотрел на него — мы переглядывались. А потом я сказал:

— Твою мать. Дивизия. Это ж аж в сорок пятом! А тут — батальон, разросшийся до зондерполка! Я же карабины эти сраные видел! Товарищ Каневский, где я видел сраные карабины? На каком фото? Я — или Белозор? Не будьте как мордюк, Леонид Семеныч! Скажите! По делу о карательной акции в Деражне, да? Кто был на этом фото, товарищ Каневский?

— А вот это, Гера, правильный вопрос! — сказал Леонид Семеныч и исчез.

* * *

— Он не француз, он румын! — я вскочил со своего места, и тут же получил леща от Соломина. — Ыть! Ты чего дерешься, Олежа?

— Какой, в задницу, румын, Гера? Ты чего орешь спросонья? Уснул тут, рот открывши, того и гляди муха влетит, а потом вскакиваешь и кричишь как ненормальный! — Соломин потряс ушибленную о белозоровскую кирпичную рожу ладонь. — Ты прости, я напугался… Совсем с этой фантастикой у тебя фляга посвистывать начала! Румын какой-то…

— Француз — румын! — я никак не мог поверить своим воспоминаниям. — Бело… То есть — я! Я и тогда внимания обратил на него, в архиве, когда на фото видел! На Жерара Ланвена похож…

До меня стало постепенно доходить, что выглядит всё это весьма глупо, а потому пришлось взять себя в руки, сесть обратно на днище кузова и выдохнуть:

— Страшный сон приснился.

— Еще бы не приснился! Наелся там у Ратушного грибочков, потом уснул скрючившись буквой «зю»… На, водички попей. Скоро приедем. Тут всего километров десять, как ты вырубиться так успел-то? — майор без своей формы, в какой-то кожаной потертой куртейке, армейских галифе и сапогах выглядел весьма непривычно.

Но не внешний вид Соломина занимал мои мысли.

Француз! Тот самый Мих Мих — вот кого Белозор видал на фотографи, которую четыре молодых ублюдка сделали в Деражне аж в 1942 году, на фоне сожженных домов! У них и были шевроны с карабинами и гранаткой… Белозор тогда долго вглядывался в довольные молодые рожи зубоскалящих сволочей, пытался понять — что за воинская часть, выписывал знаки различия, фамилии с обратной стороны фотокарточки. Крохмалюк, Смирнов, Альбеску, Озолиньш! И, конечно, никакого актера Ланвена Белозор не знал — не популярен он еще. И воспоминания эти спали — пока я тут, в этой захолустной Талице не увидел пиратскую рожу учителя французского. А потом уже Каневский (который выверт подсознания) совместил три образа: старого Михаила Михайловича, которого видел я, французского актера из ремейка «Анжелики» и молодого ублюдка из «Дирлевангера» с фотографии — Альбеску, которого видел Белозор до меня!

И что это давало? Ну, то, что я сдам француза — так это как пить дать. Если что — на самой первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, в 1946 году, делегация БССР выступила с инициативой о выдаче и наказании военных преступников — нацистов и их пособников. И я эту инициативу всячески одобряю, и ее реализации поспособствую. Но в целом — из-за сраной политкорректности, когда эпизоды типа нашей Деражни предпочитали не ворошить, а спаленную Хатынь повесили на абстрактных «немцев» — целая куча таких Альбеску сидело по дальним городам и весям нашей необъятной Родины? И какие это дало всходы в будущем?

Черт побери, да в моей родной Дубровице на кладбище имелась могила, которая принадлежала бургомистру, который руководил городом во время оккупации! И все это знали, каждый знал что этот благообразный дядечка спокойно дожил аж до 1956 года! Буквально в паре километров от районного центра, в маленькой деревушке… Что — тоже решили не ворошить прошлое? И это притом, что солдаты, вырвавшиеся из окружения или сбежавшие из плена, и освобожденные подростки-остарбайтеры подвергались жесточайшей фильтрации и проходили семь кругов ада?

Такая странная избирательность получалась. Рассказать людям, опубликовать материалы про Альбеску, Крохмалюка и Озолиньша, по мнению целого ряда облеченных властью товарищей? Не-ет, это не в духе социалистического интернационализма, это повредит идее братства народов и противоречит политике партии в целом… Искоренили и победили коричневую чуму, одолели немца, и на сим — точка. Достаточно. Досыць, как говорятэ белорусы. Можно почивать на лаврах. И почивали — лет сорок…

А потом эта хрень приобретет новые уродливые формы, расцветет буйным цветом и через каких-то восемь-десять лет на улицах братских республик появятся замечательные плакаты в духе «русские не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки». Или — это другое? Стрелочка не поворачивается? А этноциды в Закавказье и Средней Азии, деление людей на граждан и неГров в Прибалтике — это тоже другое? Или нацизм и шовинизм — это только про немцев и только про Гитлера?

Если что-то ходит как утка, крякает как утка и ведет себя как утка — то это утка, и точка. А имеет оно облик истинного арийца с нашивками в виде двух молний в петлицах, или — бритоголового голубоглазого москвича в берцах, или щирого чубатого хлопца в вышиванке, или широколицего мамбета, или — бородатого джигита… Какая нахрен разница? Человеконенавистничество — вот как это называется. Плевать кто ты на самом деле, главное, что ты не такой как я — потому получи киркой по темечку или отправляйся в газенваген… Ладно, ладно, не сразу — в газенваген. Сразу — поражение в правах, лишение права общаться на родном языке, остракизм, потом — погромы, избиения, изнасилования и этнические чистки. Удастся ли это предотвратить хотя бы тут, на этой одной шестой части суши?

И каким таким боком к этой великой миссии можно приплести румынского ублюдка, который уже много лет учит детей и внуков тех, кого он сжигал заживо тридцать или сорок лет назад, петь «Марсельезу»?

— Соломин, а как фамилия учителя французского, ну, этого Михаила Михайловича?

— Алибеков. Михаил Михайлович Алибеков. А что? Что приснилось-то, Гера? Про француза этого что-то?

— Ага… — мрачно сказал я. — Считай — у меня есть подозреваемый, но нет доказательств. Пока нет.

Запрос в тот самый архив составить теоретически было можно. Особенно, если это сделает кто-то типа Гериловича. Или даже — типа Соломина. Да и вообще — вырос над собой Гера Белозор, есть ему у кого протекции попросить… Теперь его не выпнуть их секретных фондов как нашкодившего щенка…

— Ого! — откликнулся Олежа. — Так что, сон в руку был? Это из этих твоих штучек, получается?

— Получается. В общем — к Альбеску этому… То есть — к Алибекову, хорошо бы присмотреться повнимательнее. Копнуть поглубже… Откуда взялся, где образование получал, кто его на работу устраивал, что в годы войны делал. Ты у нас сыщик, тебе виднее — как это делать. А я вот подсказок накинуть могу. Зацепок.

— Ну, это завтра, — кивнул Соломин, глядя на меня с неким нездоровым любопытством. — Завтра займемся. Сегодня у нас волки на очереди. И леший!

— Леший да, — согласился я. — С лешим надо что-то решать.

* * *

— За рва дубля у Сахащика купил, — сказал Петрович, стаскивая из кузова УАЗика ящик, на котором я и дремал. — Прошлый год у Стрижака за корок сопеек брал, а тут — рва дубля! С жолой гопой Сахащик меня оставить хочет…

При этом он фомкой ловко отковырял крышку и завоняло так, что мы с Соломиным отбежали в сторону.

— Шо это за стерва так воняет? — возопил майор.

Она и была: стерва в исконно-русском понимании — это туша павшего животного. Козла в данном случае… Пол тушки.

— Щас я вот это вот обсмалю, а потом кто-то из нас повелосипедит по лесу и за собой это вот потаскает на веревке. А потом вокруг сторожки закольцуем — как пить дать серые по нашу душу придут!

— Чур не я, — как маленький сказал Соломин и сложил руки крестиком перед лицом. — Я на велосипеде не умею.

— И не я, — как нечто само собой разумеющееся отметил Гумар. — Я старый, у меня колени.

— Охренеть теперь! — развел руками я. — И похрен, что на велосипеде я миллион лет не катался?

Петрович только отмахнулся:

— Не, на велосипеде оно как с бабой — один раз получилось, потом не разучишься! Хотя… — и почесал подбородок задумчиво, а потом снова махнул рукой. — Так или не так — всё одно ты тут самый здоровый, вот и повелосипедишь! Далеко не удаляйся, по опушке помотляй и назад — к дамбе!

Я смирился с неизбежным и спросил:

— А Блюхеров распадок далеко? Очень хочется на кухню немецкую глянуть!

— Нюхню кухецкую? — мы с Соломиным уже давили смех, а Петрович не унимался. — На кой хрен тебе нюхецкая хрюхня? Навряд ли от нее что-то осталось, небось алкаши всё растащили… Или эти — сомелье всё обратили в частную собственность!

— А что, часто они тут бывают? — напрягся я.

— Кто как! — Гумар достал из кузова чудовищного вида паяльную лампу и принялся ее раскочегаривать самым жутким образом, так что огонь пёр во все стороны, и сам старик стал похож на заклинателя пламени или там — факира. — Кто как, говорю! Алибаба этот чуть не каждую неделю приезжает — наверное, самогон гонит!

Пламя гудело, мертвый козел смалился, воняло паленой шерстью и черт знает какой дрянью.

— Алибеков что ли? — со значительного расстояния прокричал Соломин.

— Ну! Француз! — Гумару было хоть бы хны, он даже нос ничем не прикрыл. — Наведывается периодически! С бидонами! А распадок недалеко — вон меж теми холмами, ровно по тропке!

Мы с майором переглянулись: я готов был голову дать на отсечение, что в бидонах у него были продукты яблочного сидроделия. Есть вообще такое слово — сидроделие?

— Велосипедик возьми, Гера! Он под стрехой на стене сторожки висит!

Уменьшительно-ласкательное определение транспортного средства мне сразу не понравилось. И не зря! Небольшая сторожка, представляющая собой одну-единственную чехословацкую блок-комнату, привезенную к дамбе на грузовике и установленную краном на берегу, по сравнению с этим «велосипедиком» казалась как минимум Каменецкой вежей или там — замком Нойшванштайн.

Это был чертов «Орленок». Франкенштейн производства Шяуляйского велосипедного-моторного завода, мечта мальчишек и девчонок аж с 1963 года. И мой личный кошмар! Два изверга намеревались посадить почти двухметрового меня на «Орленка» и заставить кататься по лесу!

— Кур-р-рва, — только и смог сказать я, громоздясь в потертое микроскопическое сидение и ощущая, как мои коленки оказываются где-то в районе ушей. — Да вы издеваетесь!

— У тебя хорошо получается! — жизнерадостно заявил Соломин. — Как у медведей в цирке. Крути педали, Белозор!

— Ружье с собой возьми, Гера! — посоветовал Петрович. — А то вдруг это самое… Ну там — волки!

Я готов был убить их обоих на месте.

* * *

Это было просто феерически: мчится по опушке здоровенный детина с длиннющим ружьем за плечами, на крохотном велосипедике, который стонет и скрипит при каждом движении педалей! Сзади, привязанный крепкой бельевой веревкой, телепается обсмаленная и вонючая козлиная полутушка.

Почему это всегда происходит со мной? Наверное потому что я — попаданец. Попадать — это моя долбанная планида, моя главная цель и задача с самого пробуждения в злосчастном кабинете родной редакции за сорок с гаком лет до того, как я там уснул! А потому — вперед и с песней!

— Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди!

Навеки умолкли веселые хлопцы,

В живых я остался один!

— орал я, крутя педали и наяривая по лесу на детском велосипедике.

В этом был сакральный смысл: встретиться с лешим, или с теми же самыми волками мне в одиночку не улыбалось. И я смеял надеяться — им тоже не улыбалось встретиться с великовозрастным идиотом на «Орленке», который дурным голосом орет пионерские песни.

— Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой

От сопки врагов отмело.

Меня называют орлёнком в отряде,

Враги называют орлом!

Я, конечно, на орла не тянул — скорее был похож на дурную куру на насесте. «Орленок» жутко подскакивал на каждом корне и каждой кочке, я подскакивал вместе с ним, половина козла подскакивала позади. Тропка, указанная Гумаром, вела всё дальше в лес, солнце постепенно клонилось к закату, деревья с каждой минутой чернели, и окружающая действительность становилась всё более мрачной. Уже начали закрадываться мысли, что пора бы и поворачивать, но желание взглянуть на Блюхерово хозяйство возобладало: я крутил педали дальше:

— Орлёнок, орлёнок, товарищ крылатый,

Ковыльные степи в огне.

На помощь спешат комсомольцы-орлята

И жизнь возвратится ко мне!

Уже въезжая в тот самый распадок я вдруг совершенно четко и ясно понял, что тормоза в этом чуде шяуляйского велопрома теперь совершенно не работают, и видя перед собой дощатую стену какой-то покосившейся халабуды, крутанул руль в сторону.

— О, курва! — вырвалось из моего рта в тот краткий миг, когда я осознал себя летящим кверху ногами в неизвестном направлении.

* * *

Глава 10,

в которой кое-чему находится объяснение

Лежа в прошлогодней листве, хвое, мелких щепочках и веточках я разглядывал нечто, напоминающее ошметок маскировочной сети. Больше всего сей предмет напоминал растрепанную метелочку из полосок материи зеленого, серого, черного, коричневого цветов. Она застряла между дверью и косяком, в ржавой дверной петле и довольно сильно походила на простой лесной мусор, сливалась с пейзажем. Для этого, собственно, она и была создана: сливаться с пейзажем.

Кряхтя и матерясь я встал, вытянул из двери эту хреновину и сунул ее в карман. Блюхер не очень-то заботился о какой бы то ни было маскировке своей заимки, достаточно было удаленности от населенных мест и расположения в распадке меж холмов. Хижина, сколоченная из досок-горбылей и накрытая крышей из тех же горбылей и рубероида, стояла в тени высоких сосен и смотрелась весьма органично. Единственным чужеродным элементом казалась ржавая металлическая труба, торчащая из задней стенки халабуды.

Я обошел строение по кругу, примечая штабель с дровами, пенек и чурбачки, которые скорее всего использовались в качестве стола и стульев, о чем свидетельствовали несколько старых консервных банок и бутылка из-под огненной воды. Окна были застеклены: ну надо же! Дверь — закрыта на щеколду. Скорее — защита от зверей, чем от людей. Тут орангутангов не водится, некому щеколды открывать… Хотя, говорят, вороны — жутко умные птицы! Но вряд ли жутко умных птиц мог привлечь кисло-дрожжевой аромат браги с яблочными нотками.

Щеколдой явно пользовались часто: шпунька-ручечка была отполирована многочисленными прикосновениями и не думала ржаветь. Я распахнул дверь, выпуская наружу кислое амбрэ, и впотьмах огляделся. Ну да! Полевая кухня тут была. Большая, немецкая, ротная, трехкотловая! Только какой-то мастер-ломастер переделал ее под нужды дистилляции, во славу Бахуса! Трубки, переходники, краники и черт знает что торчало тут и там из творения тевтонского кулинарного гения. А еще — конструкция эта была лишена колес и обложена кирпичом. Хрена с два ее отсюда можно было утащить! Плохая наводка, не стоит она семидесяти рублей, которые просил Сеня. Совсем не стоит!

Снаружи послышалась возня, суета и какое-то фырканье. Я глянул за дверь и оторопел: огромная серая псина трепала те самые козлиные обсмаленные полтушки! Осознание пришло чуть позже: никакая это была не псина! Это был волк, здоровенный лесной волчище, чтоб его! Рука моя шарила где-то за плечом, в поисках двустволки, но пальцы хватали только воздух: ружье валялось рядом с «Орленком», на ковре из хвои и прошлогодней листвы!

— Э-э-э-э! Ты того! Вали нахрен отсюда! — краем глаза я увидел у самой двери метелку на крепком и длинном березовом древке, ногой сковырнул с нее веник и оказался обладателем деревянного копья.

Почувствовал я себя немного увереннее, но в целом — с первобытным оружием против волка я вряд ли бы выдюжил. А потому принялся орать и колотить своим копьем по стенке хижины:

— Вали отсюда, псина! А-а-а-а!!!

Волк поднял верхнюю губу и сказал:

— Р!

И снова обратил внимание на козлиные полтушки. И что мне было с ним делать? К ружью бежать — стремно, а ну как кинется? Смотреть как он жрет козла — тоже не очень, мы вроде охотиться на волков собрались, а не подкармливать. Тут же, в хибаре, на каких-то деревянных ящиках стояла целая батарея стеклянных бутылок — вот выход! Перехватив доисторическое копье в левую руку, я правой подхватил какую-то склянку поувесистей и с индейским криком швырнул ее в хищника.

Бутылка ляснула о проклятущий «Орленок», разбилась, ударившись об раму, во все стороны прыснули осколки. Какие-то из них, видимо, достигли морды серого хищника и тот вдруг издав что-то вроде скуления, отпрыгнул в сторону.

— Ага-а-а-! — почуяв победу, обрадовался я, и принялся швыряться бутылками дальше.

Ну да, засоряю лес, ужасный я человек. Но деваться некуда! Или он — или я! Наконец, седьмая или восьмая склянка достигла цели, крепко приложив донышком по волчьему черепу. Это для санитара леса было, видимо, слишком, а потому он отступил куда-то за линию сосен.

Я кинулся к двустволке, швырнув в сторону черенок от метелки. Слава Богу, с ружьем всё было в порядке! Проверив наличие патронов в стволах я тут же почувствовал себя гораздо более уверенно.

— Вот, теперь повоюем!

Ответом мне стал волчий вой — откуда-то далеко сзади. Хищник был не один! Вряд ли стая — но и семейной парочки мне хватило бы за глаза! Нужно было делать ноги! «Орленок» все еще оставался единственным транспортным средствам, а с тормозами или без тормозов — в данной пугающей ситуации мне было уже наплевать. А еще — наплевать мне было и на незакрытую дверь халабуды Блюхера. Завтра закрою, если живой буду!

Повесив ружье на грудь, я взгромоздился на велосипедик, молясь о том, чтобы никаких критичных поломок у него не обнаружилось — всё-таки хряснулся я знатно! Крутанул педали — «Орленок» полетел вперед! Песен не пел — страшновато было. И темно! Солнце должно было вот-вот опуститься, и представить, что я окажусь на этой тропке, в паре километров от сторожки, в темном лесу, по которому носятся волки — бр-р-р-р! Нет, такие развлечения не для моей тонкой душевной организации…

— Петрович! — кричал я, крутя ногами педали изо всех сил. — Соломин! Волки!

Сраный козел на бельевой веревке телепался за мной следом. В какой-то момент я краем глаза увидел две смутные тени, которые мчались меж деревьев параллельно тропке. Хищники преследовали меня! Страшнобыло до чертиков.

— Петрович!!!

Опушка виднелась впереди, в сторожке горела электрическая лампочка — и я стал ориентироваться на свет. В какой-то момент я увидел, как из-за угла выбегает Соломин с карабином и приготовился, как вдруг…

— Кур-р-р-ва! — «Орленок» что-то потянуло назад, я снова не справился с управлением, но на сей раз завалил велосипед на бок, а не полетел через руль. — А-а-а-а, холера ясна!

Волки грызли козлиную тушу! Прогремел выстрел, потом — еще один. Оба — мимо! Хищники рванули в лес, я встал, сжимая в руках ружье.

— Живой? — закричал Соломин.

— Живой и почти целый! — откликнулся я. — Накрылась наша охота, похоже.

* * *

А вот старый Гумар был уверен, что у охоты есть еще все шансы. Он прозрачно намекал на то, что раз волки обнаглели настолько, что буквально подметки рвут, то вполне возможно — зайдут на огонек и еще раз.

— Осерели херые! — сказал он. — Белены объелись, что ли? Никогда таких наглых не видал! Обычно по весне и в начале лета они осторожничают, это зимой, в бескормицу — злобные что бесы! А такого вот — не видал!

И, ухватив три крепкие жердины и моток проволоки, пошел в сторону несчастной козлиной полутушки. А у меня появилась возможность выдохнуть и осмотреться.

Сумерки уже брали свое: над полями и мелиоративными каналами опускался вечерний туман, солнце едва-едва подкрашивало краешек неба в бледно-розовый цвет, взошел месяц и засияли звезды. Заорали как оглашенные лягухи, примолкнувшие от шума выстрелов, и их кваканье сливалось в единый, монотонный гул.

Соломин подошел ко мне, перезаряжая карабин на ходу:

— Подумать только! — майор закинул оружие на плечо. — Какие здоровенные! Похоже — парочка, волк и волчица! Ты где их нашел?

— Да на заимке, у Блюхера. Там вообще- очень интересно всё было…

— И рожу там ободрал?

Я потрогал ладонью лицо, почувствовал что-то мокрое и теплое, глянул — кровь. Ну, теперь Тася точно снова будет цыкать и говорить, мол, Белозор в своем репертуаре… Нельзя просто так взять и не ободрать рожу!

— Гадство… Но волки — это еще что! У меня трофей покруче, — я не мог не похвастаться.

— Что — лешего нашел? — хихикнул Олежа.

— Очень может быть, — как можно более туманно ответил я, чем согнал с его лица ехидную ухмылку.

Петрович в это время закончил мастерить свою конструкцию: что-то вроде треноги высотой около полутора метров, внутри которой висела приманка на веревке. Со стороны сторожки, на фоне звездного неба и полевого ландшафта вся эта конструкция просматривалось неплохо: четкий, черный силуэт, в который так удобно целиться. И дистанция подходящая — метров сорок, или около того.

— Всё! — сказал Гумар, который тащил «Орленок» на себе. — С тебя, Герман, новые велосипед. Ухайдокал ты его.

— Будет вам велосипед! Нормальных размеров, а не это чудовище…

— Сам ты- чудовище. Пойдемте внутрь, чай пить. Думаю, эти двое еще не скоро осмелятся из лесу выглянуть… Да и механизмы проверить надо!

Мы пошли внутрь. Лампочку над дверью Гумар потушил, чтобы оставить нам хотя бы призрачный шанс подстрелить хищников, так что перекусывали мы при свете керосинки, внутри. Тушенка, батон, консервированные «огудоры и помирцы», несколько свежих редисочек, и халвичные конфеты — на десерт. Сам же Петрович, выхлебав кружку горячего напитка, вооружился фонариком, стеклышко которого было выкрашено красным и потому луч в теории не должен был пугать животных, и отправился на дамбу — проверять механизмы.

Что там за такие механизмы, и для чего нужны — для меня осталось тайной. Скорее всего — ворота шлюза поднимались при помощи электромотора, но сказать наверняка я не брался. Может у них тут мини-ГЭС, или секретная лаборатория по производству драников, черт его знает! Дамба-то была довольно серьезным сооружением: капитальная, бетонная, метров десять или пятнадцать в длину, не считая насыпи. Да и канал этот на самом деле являлся выпрямленным руслом речушки с интересным названием Фэйса, так что течение присутствовало.

Стрелковые позиции оборудовали каждый по своему: Соломин уселся в кузове УАЗа, примостившись среди ящиков, под брезентовой крышей, Гумар вытащил из сторожки кресло со рваной обивкой, приставил его к стене и устроился в нем, положив ружье на колени.

А я полез на крышу здания, взяв с собой какой-то ватник из сторожки — чтобы помягче было, и термос с крепким кофе — чтобы не вырубиться, нежно прижавшись к железной трубе от буржуйки. Экстрима мне не хватало, думал — сверху обзор окажется лучше! Обзор — в темноте, где единственным источником освещения является тонкий месяц и мерцающие звезды… Ладно бы хоть винтовка с оптикой была, лучше — с ночным прицелом, а то — обычная вертикалка: два ствола, мушка и целик. Только картечью подранить и можно, с моей-то меткостью! Ну, у нас есть меткий товарищ майор и матёрый дед, на них вся надежда!

Вообще, более идиотской засады на волка я в своей жизни не видел. Точнее, я вообще никогда не видел в своей жизни засад на волка, не приходилось еще участия в таких охотах принимать. Но представлялось это всё точно как-то по-другому: флажки там, собаки, джентльмены на лошадях, леди в амазонках. Или партийные бонзы — на вертолетах. А тут — после идиотского ралли по пересеченной местности на подростковом велосипедике — дурацкое заседание трех уставших людей.

Волков было слыхать: подвывали периодически из лесного массива, не давая провалиться в сон, бодрили нас своими серенадами. Подавали голос и ночные птицы: сатанински ухала сова, трещали охрипшими мопедами козодои. В свете месяца мелькали летучие мыши, носясь по небу самыми замысловатыми траекториями, ища себе насекомых, чтобы сожрать… Было откровенно скучно и немного тревожно, подступала ночная зябкость саднила поцарапанная рожа, ныла поясница и ушибы на ногах и руках. Сколько мы так сидели? Пятнадцать минут? Час? Два? Уже и кофе не помогало — рубило спать знатно. Хотелось хотя бы потрепаться с мужиками — но нельзя! Звукомаскировка! А вдруг зверя спугнем?

Чтобы как-то скрасить досуг я достал из кармана свою находку с блюхеровой заимки: тот самый шматочек маскировочной материи. Нет, определенно — это было дело рук людских, не машинное производство. И изделие сие вполне осознанно приспособили под эту конкретную местность. Отлично подобранная цветовая гамма для смешанного леса и болотистых низменностей… В общем — не военные это делали. Их маскировочные сети обычно разнообразием оттенков не отличались: чаще всего вообще однотонные они изготавливались совсем по другой технологии.

Мистическая теория происхождения лешего явно уходила на второй план. Если леший имеет вполне материальную шкурку, значит и сам по себе — личность материальная. Не стоит множить лишние сущности, верно? Особенно — потусторонние.

Конечно, первым делом мне в голову пришли шпионские джентльмены с Туманного Альбиона. Гилли-сьют — маскировочный костюм — изобрели именно там, в Шотландии, и активно применяли аж в 1899 году, во время англо-бурской войны. Почему Гилли? Гилли Ду — это тоже лешие, эдакие скоттские лесные духи, которые носили одежду из мха и листвы. Скоттские — в смысле древних скоттов, шотландцев, а не в смысле их животной сущности или внешности… Столкнуться тут, в глубинке с боевым квартетом SAS или отрядом SBS — нет уж, простите. Мне дорога моя жизнь! Там убийцы свирепые, тренированные! Тут или Герилович пусть вписывается, или…

— Волзут полки! Полки возорные! — раздалось шипение Гумара.

Его дислексия не дала сосредоточится: какие, нахрен, полки? Только что о боевом квартете думал, а тут — целый полк? Ну бы их нахрен! Мозг перевел тарабарщину Петровича через секунду: волки! Волки крались к приманке! Действительно — оборзели до последней крайности. Были бы тут, в СССР, звериные психологи — стоило бы обратиться к ним за консультацией. Феномен за феноменом, чтоб его, в этой Талице!

Фигуры хищников едва виднелись на лугу. Они действительно крались: на полусогнутых, едва ли не волочась своими брюхами по траве. Неужто и впрям так им козел по вкусу пришелся? Соломин зашевелился, наводя карабин, Петрович целился уже давно, ожидая, видимо, когда хищники приблизятся на дистаницию эффективного выстрела. А я… А я вдруг услышал со стороны дамбы какой-то шорох, и, скосив глаза, увидел, что еще одна приземистая фигура подбирается к сторожке с другой стороны! Она была уже совсем близко, метрах в десяти — нечто мохнатое, с горящими красными глазами…

— Леший! — заорал я и швырнул в него термосом с кофе.

Тут же грянули выстрелы, послышался жуткий скулеж — в кого-то всё-таки попали. Я тоже попал: звук был мягкий, не такой, как если бы термос ударился о землю. А потом раздалась приглушенная матерщина, и эта самая фигура на карачках, четвереньках и черт знает как рванула обратно, к дамбе.

Недолго думая я перехватил винтовку, прицелился и — ГДАХ! Пальнул ему вслед!

— Су-у-у-ка-а-а-а-а!!! — леший вскочил и помчался сломя голову, и орал так, что, казалось его слышали и в Талице, и в Комаровичах и, конечно, в не таких далеких Ивашковичах.

* * *

— Гера, что это за хрень вообще такая была? — Соломин, который таки подстрелил волка (волчицу, если быть дотошным), выглядел весьма растерянно и требовал разъяснений.

— Не хрень, а соль, — сказал я. — Обычный патрон с солью.

— Соль? Белозор, ёлки-палки, кто для охоты на волков снаряжает патрон солью?! Ты что — колхозный сад охраняешь, или хищников добывать собрался?

— Так один патрон был с картечью, второй — с солью! На лешего! — мне самому было смешно от своей дурости, но дурость эта была вполне объяснимой. — Против нечисти соль — самое оно! Ну и в людей стрелять, если честно, свинцовыми пулями мне как-то не улыбается. Свинец вреден для здоровья, понимаешь? Это же и убить можно!

Олежа такие резоны в целом признавал, а потому озадаченно почесал лоб:

— Так что, правда — леший? Я только мельком фигуру заметил: лохматая, страшная тварь! Но материться вполне по человечески! Как он орал-то, а?! Ты куда целился, Гера?

— Да черт его знает, в ноги целился, а попал, похоже, в жопу… А леший, не леший, — я протянул ему тот самый элемент маскировочного костюма. — Вот такая на нем шубейка была, похоже. И его же Антонина у Христони дома видела. Или не его — а сообщника, этого тоже исключать нельзя.

— А глаза красные тогда… — Соломин с сомнением мял в руках часть маскхалата.

— Значицца, так, — сказал старый Гумар, заканчивая осмотр места происшествия. — Нужно вам искать человека, товарищ майор, который жопу свою в воде весь день мочить будет. А мы с Германом пойдем утром второго волка искать — я его подранил, далеко не уйдет!

— Погодите со своим волком, товарищ Гумар! — отмахнулся Соломин. — Это что же получается — он сюда крался потому, что мы слишком близко к разгадке подобрались?

Мы мрачно переглянулись.

— А потом снова — феномен. Талицкий. Три мужчины погибли при обстоятельных невыесноннастях на охоте, — озвучил общую мысль Петрович. — Совершенно случайно пристрелили друг друга. Или — были загрызены волками. Ну их в сраку, такие феномены.

И мы были с ним абсолютно согласны.

* * *

Глава 11,

в которой Герилович вступает в дело

Я уписывал за обе щеки яичницу со шкварками, помогая себе ломтем свежеиспеченного хлеба. Когда я ем — я глух и нем? Глупости какие! Когда я кушаю — то говорю и слушаю! Тем паче пропускать завтрак я не намеревался, а мой внезапный собеседник не собирался ждать ни секунды. Я уже поведал ему про большую часть моих талицких похождений и изложил свою версию происходящего. Оставались сущие пустяки. Хотя, кто бы мог назвать золотистые шкварки и ярко-оранжевый желток в яичнице пустяками?

— А эта, как её… Ярослава Ивановна Ратушная? Она здесь причем? — Герилович явно был в восторге от происходящего.

Он с наслаждением откусил от хрустящего, крепкого, зеленого, свежего букчанского огурца практически половину и смачно принялся жевать. Зеленые глаза полковника источали столько позитива, что будя я его потенциальным противником — тут же, на месте наложил бы в штаны. Но я не был его противником, ни реальным, ни потенциальным, а потому — жрал в три горла и вещал:

— А ни при чем. Иногда красивая семнадцатилетняя девочка — просто красивая семнадцатилетняя девочка. Попала в переплет случайно. С хорошими девочками такое частенько происходит: идиотские мужики играют в свои идиотские игры, шпионят, дуэлируют, штурмуют Трою, а девочки вообще не в курсе, что весь этот дурдом из-за них. «Я же просто надела сегодня новое платье, вот и всё! Почему на улице по которой я шла три аварии случилось — понятия не имею!» Вот и Яся просто жила своей жизнью хорошей красивой девочки, вон — тётю Тоню на работе подменять взялась… Ни она, ни ее отец тут вообще ни при чем, штунды — лишняя переменная в уравнении. Я думаю, Альбеску должен был прикончить и ее, но пожалел девочку: всё-таки она была его ученицей. А еще, похоже, что девочка все-таки никогда не видела его в облике лешего напрямую, а потому и убивать ее необходимости не было. А вот Антонина — она видела как леший следит за военными, сидя на дереве, правда не знала как интерпретировать увиденное — но кто-то типа вас… Или — типа меня… Кто-то мог сложить два и два. Также и эти несчастные пацаны: преследуя Ясю они наткнулись на своего учителя французского — и сильно удивились. Возможно, он даже дал им какое-то внятное объяснение, но потом решил подчистить хвосты. Может, они были плохими учениками и не вызывали у него жалости?.. Заметьте — последний повесился недалеко от автобусной остановки: хотел уехать, сбежать?

— Последним был Федор, — Герилович снова захрустил огурчиком. — А он Ясю не преследовал. Он был хорошим мальчиком.

— Ну, если так — то последним был Блюхер…

— Хо-хо! — сказал полковник К. — Если я тебе скажу, что Блюхер тоже был лешим, ты сильно удивишься?

— …ять, — хлопнул я по столу рукой. — А я думал, подозревал что не может быть тут только один человек замешан! Слишком уж шустро они всё обстряпывали. Двое их было?

— Трое, — как-то досадливо проговорил Герилович.

И куда только делось его эпикурейское настроение? Он даже огурец в окно выбросил. Ладно, не огурец, только жопку от огурца, но всё-таки — перевод продукта!

— Нашли третьего? — как бы невзначай поинтересовался я, доедая последние шкварочки и вымакивая хлебом тарелку.

Интересно — а Блюхер тоже был из «дирлевангеров»? Фамилия-то вполне себе немецкая, но скорее всего он ее поменял. А в детстве был известен под именем Голубочленова или там Синеудова… Меж тем, лицо знаменитого полковника К., грозы наркоторговцев и террористов, выражало глубокую досаду.

— Нихрена мы его не нашли. Сейчас военные лес прочесывают. Как сквозь землю провалился! — Казимир Стефанович встал, прошелся туда-сюда по комнате и замер, глядя на настенные часы.

— И что за он? — всёж таки было интересно до жути.

— Садовник. Из Ивашкович. Ты не знаешь, просто какой-то дядька, живет там безвылазно с тысяча девятьсот сорок седьмого…

Я только хмыкнул: убийца был садовник? Хорошо хоть не дворецкий! И не таксист! А потом у меня в голове вдруг щелкнуло:

— И что, говорите, как сквозь землю провалился? Из Ивашкович, говорите? А на мине вы его искали?

— Какой мине? — удивился Герилович. — Погоди, ты чего такой довольный?

— А ничего. Идём брать садовника! Голову даю на отсечение — я знаю где этот гад прячется!

Полковник мгновенно переменился в лице, высунулся в окно и по-разбойничи свистнул:

— Миха! Микола! По коням! Белозор взял след!

Как будто я псина какая-то.

Гумар и Даликатный — верные оруженосцы Гериловича, которых под яблоней развлекал своими байками Петрович, тут же подорвались, попрощались с дедом и рванули к простому армейскому УАЗу — тент был откинут, так что забраться на сидения стало секундным делом. Я ухватил со стола огурец, дернул с крючка брезентуху — там по карманам было полно всякой полезной мелочи — и выпрыгнул в раскрытое окно.

— Идиот самый настояшшый! — прокомментировал мою эскападу старый Гумар. — Скачешь аки козлый горняк!

Помахав ему огурцом на прощанье, я взгромоздился на заднее сидение и заявил:

— Ну, дуем в Ивашковичи! Но нам понадобятся фонари и лопаты. Скорее всего!

— …ять! — хлопнул по рулю младший Гумар. — Деда-а-а-а!

Дед слышал мои слова, а потому уже копошился в сарае, матерясь и ворча. Вышел он на свет Божий с двумя штыковыми лопатами в руках, сунул их внуку в руки и ушел в дом, чтобы вернуться с двумя фонарями: один был плоский, тот самый с красным стеклышком, а второй — огромный, блестящий, длиной чуть ли не в локоть.

— Угробишь — убью, — сказал Петрович, протягивая мне оба. — Ой, то есть… Убьешь — угроблю! А! Какая хрен разница! Ты присмотри за ним, Михась, он уже «Орленка» твоего уконтрапешил!

— Белозор катался на «Орленке»? — перегляулись Гумар и Даликатный. — О-о-о-о, как мы много пропустили! Гера, повторишь для нас?

— Ой, идите в баню! — мне погоню с волками вспоминать было тошно.

Рыкнул мотор УАЗика, машина резво покатилась по местным колдобинам и выбоинам, поднимая из-под колес фонтанчики пыли. С тенистой, зеленой, пахнущей болотной тиной и цветами улицы Северной советский внедорожник вырвался на горячую от солнца асфальтовую дорогу и меж полями и перелесками бодренько двинулся к Ивашковичам.

Я как будто снова очутился в Афганистане: сосредоточенные лица парней, в своей полувоенное одежде похожих то ли на матёрых туристов, то ли на наемников, знойный воздух, Герилович, который что-то напряженно говорит в рацию. Автоматы меж колен у Гумара и Даликатного, рукоять огромного пистолета, которая виднеется за пазухой полковника, и я — в роли провидца и проводника. Вот что значит — де жа вю!

— Нам к кладбищу, — сказал я.

— К кладбищу? — удивился Микола Даликатный.

— Ну да. Там бункер.

— Бункер? — даже Герилович отвлекся от рации.

Только Гумар-младший похоже сразу всё понял. Он ведь был местный!

— Мозырский укрепрайон? Под Ивашковичами? Нихрена себе! И народ там сверху хоронит… Погоди, Ивашковичи же сожгли, там всё население пришлое, откуда им знать, верно?

— Очень верно, — кивнул я. — Под холмом там — два этажа бетонных, и подземные ходы — один к реке, второй — черт знает куда, в сторону полигона.

Бункер этот в моей реальности был обнаружен в конце восьмидесятых-начале девяностых, варварами из племени вторчерметовцев, которые воровали ограды с могил на кладбище. Они и обнаружили проход, заваленный листьями, ветками и землей под корнями дерева. И сразу им стало не до могил: всякого-разного металла в подземелье было предостаточно! Таскали не один год! Это мне байдарочники рассказывали, когда на экскурсию на холм водили.

— А откуда ты всё это… — начал было Даликатный, но потом осекся. — А! Ну да. Белозоровская херня.

Герилович снова быстро-быстро заговорил в рацию: давал распоряжения о передислокации каких-то подразделений. Ну да, если это садовник-шпион там досконально под землей всё изучил — черта с два мы вчетвером его поймаем! Наконец, полковник договорил и отложил рацию.

— Не должен уйти. Плотно обложим! Гера, где вход — знаешь?

— Один — знаю. Там ограда могилы такая, с виноградными гроздьями. И ниже по склону, метра на четыре, дерево хвойное, скорее всего — сосна… Вот по склону шагов двести — будет яма с листьями, землей и всяким хламом: там и проход. Про другие мне неизвестно. А в этом месте вроде как даже никакой двери нет — петли ржавые да и всё. Но это не точно.

— Ладно… — Гумар и Даликатный переглянулись.

— Отвыкли мы от тебя, Гера, и от твоих фокусов тоже, — почесал подбородок Герилович.

— Ща-а-ас, лешего поймаем, я вас еще ис метафорическими картами достану! — пообещал я.

Карты Тася дорисовала, и прислала — бандеролью! Черт его знает как, но пришло буквально за несколько дней, а я даже испытать ни на ком не успел. Эскизы мы вместе сочиняли, но окончательный вариант Таисия делала уже сама, и результат был впечатляющий: ничем не хуже тех глянцевых картонок с фантазийными картиночками, что использовала каждая вторая уважающая (или не уважающая) себя психологиня году эдак в 2022. Мне для поддержания эдакого капельку сверхъестественного реноме оно было в самый раз!

— Кстати о картах! Показывай! — Герилович сложил хрустящую бумажную простыню с отпечатанным на ней планом местности на коленке, в центре оставив Ивашковичи.

Я ткнул пальцем:

— Вот кладбище, вот с этой стороны — могила с виноградной оградой. Вот сюда примерно первый ход идет, к реке… Там такой пригорок глиняный. У вас что по округе — войсковая операция, действительно?

Не заметить технику и людей в форме, которые заполонили дороги, было просто невозможно.

— Совместная, — ответил полковник, закончив раздавать указания по рации. — Твой Соломин со своими тоже по лесам бегает. Кстати — неплохой сыскарь, я его в САМ рекомендовал, да и Волков вроде как на карандаше держал бравого майора, но — ни в какую! В чем дело-то? Почему он за эти благословенные перди так держится?

— Природа понравилась, — сказал я. — Огурцы распробовал.

Стану я ему про Ясю и Олежу говорить, конечно! Надо оно мне — как зайцу стоп-сигнал.

— Огурцы это да! Что надо, — задумчиво кивнул Герилович.

* * *

Кладбищенский холм впечатлял.

Стоял на окраине, в стороне от невысоких ивашковических черных хаток, издалека видный и привлекающий внимание. Шумел соснами, навевал тихую грусть ровными рядами простых деревянных крестов, скромных памятников из гранитной крошки, сваренных кустарным образом оград, столиков и скамеечек. По деревне уже рассредотачивались военные — судя по шевронам, артиллеристы или ракетчики. Вокург Ивашкович, по лесам тоже начался конкретный такой чёс, даже непонятно было, чего в лесу больше: деревьев, милицейских фуражек или солдатских пилоток?

Мимо патрулей и постов Герилович вел нас весьма уверенно — ему даже не приходилось доставать удостоврение. И как это у него получается: его всегда все знают! Гумар и Даликатный подхватили лопаты, я взял фонарик и ткнул им в сторону кладбища:

— Туда!

Поднявшись по склону и попетляв вдоль могил, я не без труда сориентировался: сосен тут было много!

— Вот они — винограды! — подал голос Гумар.

— А вот — дерево! — откликнулся Даликатный. — И яма. Копай, Гера!

— Охренеть теперь! — буркнул я. — Потом не говорите, что лопата сломалась потому что вы ее Белозору дали. Вся ответственность ляжет на ваши узкие плечи! Одни уже отправили меня на «Орленке» в разведку — и что из этого вышло?

Эти трое откровенно ржали, но местность под прицелом держать не переставали. А я знай себе — откидывал землю и листья. Не так я представлял себе долю местечкового Джеймса Бонда пополам с Гарри Квебертом, совсем не так… Наконец лезвие лопаты издало мерзкий до оскомины на зубах звук, шкребанув по бетону. Я расшвырял ветки — и листья посыпались внутрь.

— А теперь — в сторону, Белозор! В сторону! Вперед, хлопцы!

Прямо как в фильмах Гумар и Даликатный устремились вперед — подобно двум матёрым хищникам, они аккуратно переставляли ноги, перемещались пластично, экономно… Михась подсвечивал дорогу фонариком, Микола — страховал напарника, зеркально повторяя все его движения.

Следом шел Герилович со «стечкиным» в руке. Я же, воткнув лопату у входа, вооружился большим блестящим фонариком и пошел в аръергарде. Не мог же я прямо в лоб сказать им, что примерно представляю себе расположение помещений и переходов! Или мог?

— Полковник! — прошептал я.

Он обернулся со свирепым выражением лица и показал мне пару жестов, которые ровным счетом ничего мне не говорили. Я не понимал эту пальчиковую грамоту ни в Афгане, ни теперь, так что пришлось ему наклоняться ко мне и шептать в самое ухо:

— А ну-ка тихо!

— Так если прямо, направо, и снова направо — то будет винтовая лестница вниз! Там еще один этаж.

— А… — на секунду удивление пробилось сквозь его боевую злость и сосредоточенность, а потом Герилович коротко кивнул, легко хлопнул Даликатного по плечу и парой жестов объяснил диспозицию.

Хлопцы заскользили дальше. В бункере было темно, холодно и сухо, потолки — низковаты для моих нынешних статей, так что приходилось постоянно пригибаться. Мы шли и шли, обшаривая старинные бетонные подземелья. Спустились по гулкой винтовой лестнице, спугнули пару летучих мышей и едва не открыли пальбу, наткнувшись на какой-то плакат, изображавший ростовой силуэт бойца с винтовкой. Ладно, ладно, не открыли бы мы пальбу: у хлопцев и полковника нервы были в порядке, а у меня не было оружия.

Луч фонаря выхватывал из тьмы глухих комнат какие-то старинные железяки и приборы, остатки мебели и тары, несколько гильз и…

— Леска! — жутко громким шепотом произнес я.

Вообще, вся это история со звукомаскировкой мне казалась глупостью — после того, как я долбился лопатой в железобетон можно было уже не делать внезапный вид. Мой возглас заставил Гумара замереть с поднятой ногой и медленно сделать шаг назад. Я лучем фонаря указал на боковую дверь, в паре метров впереди:

— Там…

— …ять, Гера! — похоже, я что-то сделал не так.

Наверное — предупреждать нужно было когда он уже почти наступит на нее? Черт их разберет, этих советских Рэмбо…

Хлопцы продолжили путь, а Герилович обратил внимание на леску. Он недвусмысленным жестом попросил меня подсветить и не лезть под руки. Я подсветил и сразу вспотел: связка каких-то жуткого вида допотопных гранат крепилась к дверной раме! Однако Казимира нашего Стефановича это не смутило: он сунул руку в карман, достал оттуда большую канцелярскую скрепку, склонился над взрывным устройством и что-то там сотворил.

А потом просто выбросил леску в коридор. Сердце мое снова забилось нормально, и я понял, что всё это время практически не дышал. Но профессиональное любопытство моментально перебороло страх: я сунул голову за дверь.

— Нормально тут у них! — прокомментировал я увиденное.

— Нормально? Это полная жопа, — Герилович уже не сдерживался. — Тут взрывчатки хватит всю Талицу разнести.

Действительно, ящики с брусками, похожими на хозяйственное мыло, смотрелись зловеще. От затылка к крестцу у меня побежали несколько холодных капель: а ну, как полковник не смог бы обезвредить растяжку, а хлопцы ее бы не заметили?

— Товарищ полковник! — раздался голос Гумара. — Мы нашли.

Звукомаскировка уже, похоже, никого вообще не интересовала.

— Мы тоже, — сказал я. — Тоже нашли.

Их находка была не менее интересной. У стеночки, облокотившись спиной на какой-то приступочек, расположился самый настойщиц леший.

Альбеску я выстрелил в жопу солью, и после этого ему удалось сбежать, чтобы быть сцапанным лихими демонами Гериловича. Так чтои полюбоваться на его модный прикид мне не удалось. А теперь я мог утолить любопытство: этот был при параде. Тот самый гилли-сьют, он же — костюм лешего полностью скрадывал фигуру, делал ее очертания размытыми. А прибор ночного видения с большими окулярами на глазах и вовсе превращал человека в потустороннюю нежить. Еще и инфракрасная подсветка свое дело делала — когда она работала, глаза светились и пугали народ. Первое поколение ПНВ — несовершенное, но внушающее ужас.

И да, леший был мертв. Из груди у него торчал армейский штык-нож, а на полу расплывалась лужа крови.

— Вот оно, Гера. Вот говно и забурлило, — проговорил Герилович. — Можешь считать свою миссию выполненой.

— Чертков? — непонятно спросил Гумар.

— Или Варенин, — мрачно кивнул Даликатный. — Больше некому. Никто и не знал больше про то, что мы вычислили этот бункер. Быстро они, однако… Добрались сюда шибче нас!

Полковник подошел к лешему и снял с него ПНВ, никак не реагируя на реплики подчиненных.

— Садовник, — сказал он явно для меня. — Процик Виталий Витальевич. Он же — Александр Смирнов, он же — Череп. Сумасшествие какое-то… Война сорок лет назад была, а тут — целое кубло нацистских холуев. Не видел бы своими глазами — никогда бы не поверил.

Убийцу-садовника мне было совсем не жаль. А в шпионские игры про кротов и крыс лучше было не лезть, хотя, как говорится, коготок увяз… Так что я стоял в сторонке и помалкивал, пытаясь понять, что же делать дальше?

— Сделай одолжение, Гера — проводи сюда саперов, они там мнутся небось на кладбище, — скучным тоном проговорил Герилович.

И я пошел за саперами.

Глава 12,

в которой можно сосредоточиться на литературе

У меня не было другого выхода: сроки поджимали, «запасные» главы, которые я отправлял на вычитку, закончились, да и обозначенное Машеровым время для написания книги уже подходило к концу. Нужно было сесть и заняться делом, благо, поводов для прокрастинации больше найти не удавалось: сто негодяев захвачены в плен, и Магомаев поет в КВН… То есть — мое участие в расследовании свернулось само собой, статьи в «Комсомолку» о новых веяниях в сельском хозяйстве — написаны, побелка — вымазана о потолки гумаровской хаты и стволы деревьев… Поводов отлынивать от книги я найти просто не мог!

А потому просто взял — и за три дня написал целых пять глав про бравых ЧВК-шников и военкора, которые шарятся по подземельям среди болот и выслеживают шпионов транснациональной корпорации «Леонардо», мечтающих поживиться на развалинах Советского Союза остатками военно-промышленного комплекса. Там был полный фарш: до зубов вооруженные сектанты, нацистские бункеры, сумасшедшая девушка-почтальон, которая в итоге прикончила местного шерифа, без памяти в нее влюбленного. Конечно, военкор тоже испытывал к ней некую симпатию, дело почти дошло до постели, но потом оказалось, что она же прикончила своих четверых одноклассников, и это обломало очередную любовную линию. А еще были черные копатели, последствия экологических катастроф в виде зон химического и радиационного заражения, философия под дулом пистолета и описание нравов и быта века двадцать первого, со всем его техническим прогрессом и социальной деградацией…

Конечно, книжный главный герой не был таким недотепой как я. Он не катался на «Орленке», распевая пионерские песни, и не унижался до махания лопатой: у него был револьвер. И, конечно, он не был женат. Кому охота читать про женатого героя? У настоящего приключенца должна быть новая девушка — в каждой книге. Которая или трагически погибнет, или окажется вражеской шпионкой, или — роняя скупую слезу с пониманием отпустит этого самого героя к новым приключениям и новым женщинам. Или — отправится в дурку, как в байке, которую я писал сейчас.

Нужно было торопиться: тесть и теща обещались прибыть в Минск послезавтра и улететь в Мурманск через четыре часа — самолеты шли довольно плотно. А Тася возвращалась со сборов через день, так что мне, как ненастоящему и неправильному герою, выпадала прекрасная возможность провести время с двумя восхитительными блондинками. Целые сутки в компаниии лучших в мире девочек! Такое доверие следовало оправдать целиком и полностью: к приезду мамы Вася и Ася должны будут верещать от восторга и умолять, чтобы их оставляли с Герой как можно чаще. Нет, мы проводили время вместе: я многократно забирал их из садика, водил на детскую площадку. Доводилось и коллективно хозяйничать на кухне, когда Тася задерживалась на работе, но это — одно, а целые сутки — совсем другое!

Я, конечно, уже примерил на себя роль папаши и потому вполне понимал чувства деда и бабушки: пусть Гера Белозор и был самый обаятельный и привлекательный, но всё-таки оставался для тасиных родителей по сути чужим дядькой, доверить которому родненьких внучат было довольно стремно. Так что я намеревался дописать книжку уже сегодня вечером или ночью, а рано утром сесть на автобус и укатить в Минск: готовить пышный прием для двух принцесс.

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало… — Герилович нещадно фальшивил, заходя в калитку и заглядывая через окно в мою писательскую берлогу. — Гляди, в литературной газете тебя с дерьмом смешивают, Белозор! Ты и льешь воду на мельницу Запада, и порнографию пишешь, и позоришь советский строй, и вообще — кровавый маньяк и извращенец и вообще — всячески понижаешь планку советской литературы, поскольку обладаешь очень низким интеллектом вкупе с сомнительными моральными качествами.

— Да, да, пусть смешивают. Это дело хорошее, нужное. Пока они смешивают — в «Технике молодежи» уже десятая глава «Последних времен» вышла, — откликнулся я. — А кто смешивает-то?

Почитали бы они книженции века двадцать первого, из топов какого-нибудь Литнета или АвторТудея… Вот где — порнография, извращение и кровавое маньячество! Одни попаданцы в СССР чего стоили, не говоря уже про всевозможных потерявших и обретших силу бояр…

Был у меня там, в будущем литературный опыт сомнительного характера: под заковыристым псевдонимом строчил фанфики на Сапковского про ведьмака Эскеля. Смертный грех графоманства одолевал меня и в студенческую пору, и потом, когда в Москве интернет-журналистикой занимался. И вот какая штука: интернетные критика меня наоборот в травоядности и елейности обвиняли, мол не может ведьмак быть таким зайчиком! А тут — нате выньте, я эпатирую публику лютой жестью про наемников и военкора! М-да, вообще не думал что когда-то снова книги сяду писать, а вот сел — и поди ж ты! Кровавый маньяк-извращенец с низким интеллектом — вот кто такой Гера Белозор!

— Да кто только не смешивает… Всякие литературные критики. И Григорий Медынский, — откликнулся Герилович. — Медынский даже письмо написал открытое, в Минкульт, подписи собирает, чтобы тебя стереть в порошок и не оставить от порошка мокрого места.

— Медынский? А он живой еще? — в ранней юности по принципу «на безптичьи и жопа соловей» я как-то прочел его книжку с претенциозным названием «Честь» и с тех пор преисполнился к махровому социалистическому реализму в целом и Медынскому в частности лютым презрением. — Надо же… Маучау дауно и сказау гауно! Вот если Стругацкие раскритикуют — тогда я задумаюсь. А простой советский учитель что говорит?

— Петр Миронович требует продолжение. И рекомендует упомянуть про эти твои… Ай-Ти компании, поподробнее. С историческими справками. Так, чтобы наших… Э-э-э-э… Потенциальных противников, да. Чтобы их пробрало.

Чтобы пробрало? Хе-хе, когда там Майкрософт MS-DOS сварганили, уж не в 1981 ли году? Я про это в той самой папочке как раз упоминал, кажется… И не с этим ли связана такая интересная просьба?

Герилович наконец прекратил говорить со мной через окно и вошел в дом. На сей раз вместо огурцов он принес с собой редиску.

— Будешь? — полковник ткнул мне в самое лицо пучком розовых корнеплодов, и я увидел, что по ним ползают какие-то мелкие коричневые жучки.

— Нет уж, я к насекомым непривычный, — мой журналистский нос сморщился, а руки в это время доставали из машинки листки с набранным текстом.

— Это ты во Въетнаме не бывал. Там народ с голодухи народ кого только не жрет! — Казимир Стефанович дунул на редиску и ухватил своими белыми зубами одну из них.

Редисочный сок брызнул во все стороны, полковник с видимым наслаждением захрустел.

— Понимаешь, — сказал он. — Бывало, пару недель на одних консервах сидишь, а свеженького так хочется… Аж во сне вот всё это вижу: огурчики, редисочку, морковочку такую… Маленькую, с пальчик толщиной! Знаешь?

— Господи, Казимир Стефанович, вы так рассказываете что у меня слюни текут. Давайте сюда вашу редиску, — я смахнул с овоща жучков, обтер полой рубашки и зашвырнул в рот.

Редиска была чудовищно горькой. Полковник довольно бесцеремонно уселся на мою кровать, сграбастал стопочку листов с набранным текстом и углубился в чтение:

— Ты пиши, пиши. А я пока почитаю. Слушай, а вот этот твой Берилов, который командир отряда, это что — я? А Дубровский — ты? — он зашуршал папиросной бумагой, на которой я печатал сразу три экземпляра главы.

Мне пришлось отрываться от работы и делать неопределенный жест рукой:

— По мотивам. Есть такое хорошее определение — «по мотивам». Как Волков написал продолжение истории про Изумрудный город по мотивам книжки Фрэнка Баума, так и я пишу — по мотивам реальной жизни. Откуда я, например, знаю, какое там у вас происхождение — шляхетское, крестьянское или вовсе из вшивой интеллигенции, как у меня? Или, например, любишь ты блондинок, брюнеток, или рыжих? Любая книга есть фантазия автора, основанная на его впечатлениях и переживаниях. А не на исконно-посконной правде жизни. Потому — говорить, что Дубровский это я, а Берилов это вы, а Ядвига Запашная — это Ярослава Ратушная по меньшей мере некорректно. Яся в отличие от Ядвиги никого не убивала, а я, например, из револьвера стрелять не умею.

— Понятно. То есть Берилов — это всё-таки я! — торжествующе заявил Герилович. — И, если что, мне рыжие больше нравятся. Высокие, спортивные, с чувством юмора, с активной… Э-э-э-э жизненной позицией! Ну там, если в книгу решишь вставить.

Похоже, это было безнадежно. Видимо, придется в книгу и редиску с огурцами добавлять.

— Если тебе интересно, — Герилович отвлекся от листов бумаги и редиски. — Мы взяли восемь человек. Крота — тоже. Закладку делали наперед, под фундаментом… Нет, ты представляешь какая подлость: знают, гады, что когда возведем объект — черта с два им что-то светит, и муха тогда мимо проходной не пролетит! Так во время строительства подсуетились — нашли ключики к спецстроевцам, и к одному шаткому товарищу из охраны… Ну и эти — лешие, нацистские недобитки суету навели, конечно… Фантастика какая-то!

— Статью делать будем? — спросил я безразличным тоном.

— Что? А? Какая статья, Белозор? Ты дурак совсем? Кто о чем, а вшивый — о бане! — Герилович выпучил на меня свои зеленые глаза.

— Ну а что? Ну я понимаю — не сразу. Но просто представь: первые полосы газет с заголовками в стиле «Западные спецслужбы готовили теракт на Полесье!», «Нацистские клевреты на службе ЦРУ!», «Ошеломительный успех советских контрразведчиков: предотвращена экологическая катастрофа!» Не отметайте такую идею сразу, если выдать это в нужный момент…

— Тебе бы в политику пойти, Белозор, а? — Герилович то ли восхищенно, то ли осуждающе покачал головой.

— Свят, свят, свят! — я постучал по столешнице.

— А ты не зарекайся. Там тебя на литературный форум один интересный приглашать будут… Заграничный! Отказываться не торопись, подумай хорошенько, и меня, грешного, вспомни… — лицо Гериловича стало мечтательным. — У нас с тобой шикарная рыбалка получается!

— Да, да, я как обычно — вместо живца, а вы — в роли спиннинга с телескопическим удилищем! — раздраженно буркнул я, а потом не выдержал и хохотнул.

Полковник вежливо усмехнулся и мне стало страшно и интересно одновременно.

Стоило признать — именно сотрудничество с Гериловичем было самым перспективным в смысле конкретного, видимого влияния на исторический процесс. Один Масуд на посту афганского министра обороны чего стоил! Черт возьми, пока я тут леших ловил, они Афганскую Федеративную Республику провозгласили! И союзный договор с СССР подписали! Да я как об этом узнал готов был плясать от радости: из Афгана выводили сороковую армию, а вот военные и гражданские специалисты — оставались, в весьма значительном количестве. И аэродром в Баграме, и база в Кабуле, и целый ряд ключевых объектов закреплялись за Союзом в долгосрочную аренду. И это было прекрасно! И ужасно — тоже. Сороковая армия передислоцировалась в Узбекистан, и о масштабах аутодафе и великом переселении народов, инициированых там Волковым уже ползли самые страшные слухи…

— Значит, литературный форум? — переспросил я. — Я запомню.

* * *

Старый Гумар, кажется, даже взгрустнул, когда выяснил, что я уезжаю из Талицы.

— Так-то ты неплохой парень, Бера Гелозор. Хотя и дуроватый, — сказал Петрович. — Приехал, всю Талицу разворошил, шороху навел… Где теперь учителя французского нового искать? Кто теперь полесское виноделие поднимать будет? Хотя, ежели он фуилой хашистским оказался — то и хер с ним, с таким французским, и с таким кальвадосом — тоже…

— Ладно, ладно, Петрович, — похлопал его по плечу я. — Мы вроде с тобой хорошо провели время. Потолки вон побелили, про Габышева и овцеводство написали, про огурцы, опять же. Волка подстрелили! Книжку вот закончил… Леших наловили целую пачку! Разве плохо?

— Ну да, ну да… — покивал Гумар. — И внучка я за полгода впервые увидел. А то всё переживал, переживал… Думал — а вдруг он в член к пипенцам попал? А вдруг его зарезы побасмачили?

— Ну причем здесь чеченцы, Петрович? Чеченцы сейчас вроде как все в Казахстане… — попытался успокоить его я.

Да и вообще — была у меня надежда, что с чеченцами в этой истории всё по другому пойдет. Лихой народ, своеобразный, воинственный! Такой потенциал! Неужели простой советский учитель и самый обычный инженер-кораблестроитель не найдут выход из этой ситуации?

— Вот, вот, а он как раз по Средним Азиям и ошивается! У нас-то всяко поспоко… — Петрович осекся, осознав, по какому-такому поводу его внучок наведался к родным пенатам. — В общем, жду тебя с твоими девчатами, так и знай. Не стесняйся, давай телеграмму и приезжайте: летом, осенью, зимой… Они у тебя симпатичные, приятные, не то что…

— Не то что я! — я гыгыкнул, Гумар вернул мне улыбку.

— Возьми вот, я того-сего напаковал, скажешь что от деда, мол… — Петрович протянул мне авоську с домашними гостинцами. — Твой-то дед?..

— Моего-то деда я и не видал никогда, — развел руками я, что сделать было довольно проблематично, учитывая рюкзак, печатную машинку «Москва» в чемоданчике, а теперь еще и авоську. — Но о таком деде как вы можно только мечтать!

И не покривил душой.

— Путлого добра! — пожимая мне руку пожелал на прощанье Петрович. — Пержи двост хистолетом, Белозор!

И снова было непонятно: это у него такой прикол, или и вправду — дислексия.

* * *

Густые кроны лип над головой одуряюще пахли медом, слышалось непрерывное деловитое гудение: тысячи пчел собирали пыльцу. Дорогу перешли гуси, вытягивая шеи, недоверчиво косясь на меня и гогоча. Дочерна загорелый белобрысый пацан лет семи бесстрашно погонял их прутиком, направляя к удобному для спуска в канаву участку берега.

— ВЕР-ТА-ЛЁТ! — кричали дети из-за ограды детского сада задрав головы к небу. — Вер-та-лёт!!!

Грохоча мотором на полигон заходил армейский Ми-8, бередя душу знакомыми еще по Афгану обводами корпуса. Не за Гериловичем ли?

— Дети, дядя уезжает, скажите дяде до свидания! — сказала знакомая воспитательница с характерным разрезом глаз.

— ДАСВИДА-А-А-А-А-НИЯ ДЯДЯ! — дошколята замахали мне руками.

А я помахал им в ответ:

— До свидания, дети. До свидания, Гульзара Жайсынбековна! — вот как звать тех пацанов, что помогали мне немецкие ништяки искать — убей, не помню, а Жайсынбековну эту — запомнил! Парадокс!

На автобусной станции меня поджидал желтый милицейский жигуленок. Пустой. Соломин прятался под ёлочкой, вместе с Ясей. Они очень миленько держались за ручки, все такие молодые, светловолосые и красивые. Глазки у них так и светились, аж смотреть приятно было.

Люблю я истории со счастливым концом.

— Ну, признавайтесь, молодая гвардия, — я подошел и подал руку майору. — Что вы такие загадочные? Случилось что-то?

— Ой-ёй, — пискнула Яся. — Мы заявление в ЗАГС подали!

Я ошарашенно посмотрел сначала на нее, потом — на Соломина.

— Листья дубовые падают с ясеня, быстрые вы аж нихрена себе! Так вообще — можно?

— Можно, — засмущался Соломин. — В исключительных случаях.

— А у вас…

— Ой-ёй! — на сей раз смущаться начала Яся.

Вот же, блин! Как к этому относится я понятия не имел, но они оба были хорошими ребятами, и потому всё вроде как сложилось довольно хорошо, но…

— Мужчины — женитесь, женщины — мужайтесь! — если не знаешь, что делать — пори очередную дичь! В этой жизни такая политика меня не раз выручала. Вот и теперь — влюбленные рассмеялись, я обнял их обоих, скомканно попрощался и побежал запихиваться в ржавую и тарахтящую ладью Харона советского пошиба: битый и тертый жизнью полосатый ЛАЗ.

Дверь автобуса до конца не открывалась, из выхлопной трубы исторгался черный дым, внутри пахло пылью, потом, нагретым дерматином, дешевыми духами, куриными яйцами, табаком… Черт возьми, это было странно — но я почувствовал себя так, будто вернулся домой!

Глава 13,

в которой случается приятные встречи и неожиданные откровения

— Мама, а мы уху ели!

Я даже с расстояния в пятьдесят метров увидел, как Тасины глаза постепенно меняли цвет на угрожающий крыжовниковый. Девочки заметили ее чуть раньше меня и, вырвавшись из моих цепких лап, побежали обнимать в четыре руки. Косички в одну сторону, ноги — в другую, ветер в лицо… Попробуй тут удержи!

— Что с вами случилось? — раздался голос возлюбленной женушки, в котором я отчетливо услышал звук клацающего затвора.

— Мы уху ели! Мы с Герой ловили рыбу и готовили уху! — пояснила Василиса. — Из мелочи. А Нафаню Аська не дала варить. Нафаню она посадила в ведро, и мы оставили его себе! Он теперь с нами жить будет. Всё-таки два мужика в доме лучше, чем один.

Очень рассудительная девочка. Не по годам.

— Кого? — лицо Таси заметно разгладилось, и она смотрела на приближающегося меня уже без очевидного желания сделать предупредительный выстрел в голову. — Кто с нами будет жить?

Это было какое-то наваждение: поворот головы, походка, весь ее стан — я просто не мог оторвать от Таисии глаз!

— Нафаня такой хоё-о-о-сый! — пояснила Ася. — Кьясивый-кьясивый! С такими рогами!

И показала пальцами, какие у Нафани роги.

Тася снова напряглась, а я не выдержал и заржал: Нафаней девочки назвали ерша. Наверное, он обладал своей, особой ершиной харизмой, и поэтому отправлять его в уху с сибильками, плотвичками, окуньками и прочей нашей не Бог весть какой добычей они посчитали неправильным. Дали ершу имя, сунули в ведро и кормили хлебом с небывалым энтузиазмом. Мне приходилось украдкой выуживать мякиш и кидать его в кусты, потому как один небольшой ёрш, да еще и после стресса, связанного с вылавливанием оного из естественной среды обитания, съесть всё это изобилие не мог чисто физически.

Вообще, эта страсть детей ко всему жуткому и мерзкому достойна отдельного психлогического разбирательства. Почему не изящная щучка? почему не яркий окунек? Каким-таким мистическим образом самый обыкновенный, невзрачный ёрш завоевал чистые сердца двух красавиц? С другой стороны — по большому счету я тоже такой самый ёрш, только среди людей… А мама этих двух красавиц почему-то смотрит в мою сторону очень даже благожелательно. Может быть — это наследственное?

Да, да, я не придумал ничего лучше, как повести двух гордых юных девиц шести и трех лет на рыбалку, на Заславское водохранилище (оно же — Минское море). У нас была палатка, удочки, радиоприемник, полный рюкзак провизии и всё необходимое, чтобы отлично провести время. Разве что — имелась одна проблема…

— Рыбу ловили? — заинтересовалась Таисия. — На удочку?

Проблема заключалась в том, что я не умел ловить рыбу. Ну, то есть — она меня не признавала. Игнорировала наглухо.

В какой-то книжке про моряков я вычитал такой термин— «Иона», в честь библейского пророка, которого сожрал и выплюнул кит. Это словечко обозначало человека в морских делах невезучего. У него и узлы на всех этих шкотах и бом-брамселях развяжутся, и весла из рук выпадут, и рыба на крючок не полезет. Вокруг все будут таскать огромных марлинов и сверкающих серебристыми боками на солнце тунцов, а Иона даже паршивого морского ежа на удочку не поймает.

Не знаю, можно ли было считать меня Ионой в классическом понимании этого термина, но, если я шел по набережной — рыбаки у воды не вытаскивали ни одной рыбешки. Все мои попытки поймать хоть что-то на удочку что в той жизни, что в этой были обречены на провал. Даже матерые рыболовы, которые пытались обучить меня своим премудростям, только пожимали плечами и матерились — не было рыбацкого фарта у них, если рядом находился я.

Потому — удочки я взял для проформы. Так, сделать вид, мол — настоящие рыбаки, матерые! Ну и девчатам руки занять, да. А основная снасть у меня была другая, как сказали бы в мое время — «читерская». Если судьба не хочет вам улыбаться — ухватите эту вредную подругу за обе щеки и растяните ей рот до ушей! Ибо нехрен! Не ловится она на удочку, понимаешь…

— Мы ловили рыбу на телевизор! — с гордостью заявила Василиса.

— А это что еще за чудеса? — искренне удивилась моя ненаглядная, подходя совсем близко.

Действительно: откуда было белокурой дщери Севера знать полубраконрьерские ухватки полесских невезучих рыболовов? Небось, в их полярных морях только с гарпунами на китов и с противотанковыми ружьями на медведей охотятся.

Я смотрел в ее смеющиеся глаза, и — как всегда после разлуки — тонул в них. Неважно, как надолго мы расставались: на час, на день, на месяц — встреча была большой радостью. Ну вот улыбнулась мне судьба — люблю я свою жену, что тут поделать? Может это компенсация за неудачи в рыбной ловле?

— Иди сюда, — сказала Таисия и закинула мне руки на плечи, обняв за шею.

— Алекс — Юстасу, — сказал я. — Срочная радиограмма: обнаружена самая красивая девушка в мире.

— Юстас — Алексу, — отзеркалила она. — Не будьте олухом, Алекс, возьмите у самой красивой девушки в мире чемоданы.

И рассмеялась. То-то ее руки на моих плечах ощущались как-то увесисто!

— Никогда Штирлиц не был так близок к провалу! — я выпутался из объятий, подхватил чемоданы и позволил барышням пройти вперед: три красавицы на фоне пышной зелени, тротуарной дорожки и ярких лучей солнца, которые пробивались сквозь листву… Какой вид может быть прекраснее?

Мы шли к стоянке, где ожидал верный «козлик», и я насвистывал «Марсельезу», шагая едва ли не вприпрыжку от прилива хорошего настроения. Вот, теперь всё оказалось на своих местах! Теперь паззл сложился — мы снова были вместе!

— Гера-а-а, — когда мы подошли к машине, Тася слегка сбавила темп, позволяя мне погрузить багаж, открыть им всем двери и вообще — побыть джентльменом, компенсируя косяк с чемоданами. — Гера, а почему — рыбалка? Нет, всё очень даже хорошо — вон сколько у девчонок впечатлений, но ты же в деревне был! Неужели ты там не наловился рыбы?

— В деревне я ловил леших, — честно признался я. — Правда, они сами меня едва не поймали, но в целом — всё обернулось довольно неплохо…

— Гера! Ох… А я еще думала что ты там со всякими трактористками заигрываешь и доярок от маньяков спасаешь! Господи, какая же я дура! Забыла с кем имею дело! Лучше бы ты и вправду…

— А я что? Я да, я очень даже! Правда, не трактористок и доярок, а почтальонш в основном. Но спасал… Честное слово! Говорю же — спасал от леших!

— Самое ужасное в этой ситуации заключается в том, что я тебе верю! — заявила Тася, а потом у нас уже не было времени на разговоры: девочки не видели маму почти целый месяц, и завладели ее вниманием целиком и полностью.

И, конечно, они рассказывали ей про Нафаню, уху, рыбалку, палатку, дождь под который мы попали и печеную картошку гораздо более подробно, чем про недели, проведенные с дедом и бабушкой в тепличных условиях на море.

«Штирлиц знал, что лучше всего запоминается последняя фраза!» — подумал я, заводя мотор.

* * *

— Гера, тебе не страшно?

На город давно опустилась темная и знойная летняя ночь, дети едва уснули — слишком уж насыщенными получились прошедшие пару дней. Мы с Тасей сидели на кухне, и я рассказывал всё, что случилось в Талице. И даже — немного больше. Кое-что она уже знала, кое о чем — догадывалась. Но вот этот ее вопрос…

— Гера, тебе не страшно? — она наверняка имела в виду игрища с Гериловичем и его слова о литературном форуме.

А я имел в виду нечто гораздо более глобальное, и потому — честно признался:

— Страшно до усрачки! — а потом глубоко вздохнул и спросил: — Тась, я ведь говорил тебе, что со мной кое-что произошло после того, как я вернулся из Москвы пару лет назад, да?

Она смотрела на меня одновременно встревоженно и с любопытством.

— Прямо перед тем, как мы встретились? Когда ты поймал браконьеров? — Таисия очень по-женски, естественно подперла подбородок ладошкой.

— Ну, поймал не я, а Стельмах со своими егерями, а еще — Соломин и Привалов. Но да — именно тогда. Я и браконьеров-то этих помог им взять потому что… — дыхание у меня сбилось: это было очень тяжко — выложить всё как на духу.

— М?

— Потому что я вспомнил, где находится их укрытие.

— Вспомнил? Гера-а-а… — тасины глаза были широко открыты, она смотрела на меня не моргая, пытаясь понять, что именно я сейчас имею в виду.

Мы с ней много смеялись над байками про то, что я экстрасенс. Я рассказал ей про хирономию и приметы на ладони, по которым многое можно сказать о человеке, и про другие фокусы в стиле мистера Холмса. Мы вместе рисовали метафорические карты — «для поддержания мистического флёра». Даже про некое шестое чувство, чуйку, то самое наитие, которое помогало принимать верные решения она знала. Но вот так, в стиле «Жены путешественника во времени» с Рэйчел МакАдамс и Эриком Бана… Вот так — напрямую я ей не говорил. И потому мне действительно было страшно. А ну как… Не поверит? Сдаст в дурку? Чего еще плохого могло случиться, если я во всем признаюсь? Бросит меня?

Наверное, каждая более-менее интеллектуально развитая женщина когда-то мечтала о том, чтобы судьба свела ее с необыкновенным мужчиной. Таким, который отличается от остальных, у которого есть смысл, есть цель, есть огонь в глазах… Ну там — Кусто, Маск, Дали, Ривз, Леннон или — Аркан, который Жилько. Или — Гришковец, который Евгений. У каждой интеллектуальной женщины свои предпочтения.

Но черт бы меня побрал если хотя бы половина из тех, кто встречает таких мужчин не пугается в первые же две-три-пять встреч. И, наверное, сотая доля из тех, кто не испугался, спустя время не стремиться переделать необычных мужчин по лекалам, которые диктует обычное, мещанское понимание нормальности.

Глава клуба байкеров проявил симпатию и подбивает клинья? Как интересно, как будоражит! Какой брутальный мужчина! Как ты мне нравишься! Я хочу быть рядом с тобой и сделать тебя счастливым. Потому как если у женщины муж (пускай — мужчина) — настоящий глава клуба байкеров, это очень круто. Практически любая женщина будет любить себя рядом с таким мужчиной… Но спустя каких-то полгода, год, три, много — пять лет всё выворачивается наизнанку. И звучит уже совсем по-другому. Мол, зачем тебе мотоциклы — это опасно, лучше давай купим седан. И мужики эти бородатые твои надоели — дома надо чаще бывать, и свою бороду побрей, это нынче не модно!

А если не байкер, а, например, художник? Ну, творец со взором светлым и лицом бледным. Тонкая натура, романтичный, талантливый… Кто не будет любить себя рядом с художником? «Он будет писать картины, я буду его музой, а потом напишу мемуары…» Но работу лучше найди нормальную, люди вон визитки и рекламу в фотошопе делают, что ты как этот со своими масляными красками… И вообще — вместо мольберта лучше мы пуфик поставим, а малевать ты можешь… Не, не можешь. На работу, говорю, нормальную…

С мужчинами всё примерно так же. Разве что мужчины о «необыкновенных» мечтают гораздо реже. Вообще, мужчины вроде как в принципе реже мечтают. Может оно и к лучшему.

Пауза, которую взяла моя ненаглядная, делая вид что заваривает чай, заканчивалась.

— Гера-а-а-а… — Тася перестала колдовать у буфета, повернулась снова к столу и разлила из пузатого керамического чайника ромашковый настой по чашкам. — Ты действительно ясновидящий?

— Неа, — сказал я как можно более легкомысленным тоном. — Я из будущего.

И вцепился в чашку обеими руками.

— А? Как Алиса Селезнева? — вот за это я ее и люблю. Вроде и тема тревожная, а в глазах — смех! — И что там, мировая революция свершилась? На Марс полетели? Весельчак У миелофон не украл?

Фильм-то еще может и не сняли, но Тася был девушкой начитанной, и Кир Булычев явно был среди знакомых ей авторов. Как и Стругацкие, и Беляев с А. Толстым, и Грин, многие, многие другие. Только на это, да на чувство юмора и неиссякаемый оптимизм я и рассчитывал. Ну, может, еще на то, что она меня до сих пор не убила, а наоборот — детей вот доверяет, чай с ромашкой заваривает…

— Не-а. На Марсе в двадцать первом веке — одни роботы. Американские и китайские, наших нет. А что касается революций — то ну бы их в сраку, такие революции… — попытался снова побалагурить я, но получилось не очень.

— Погоди-ка, Гера… Ты сейчас всерьез? Как вообще это понимать? Я ведь прекрасно знаю, что ты — Герман Викторович Белозор, знаю сколько тебе лет, где ты родился, учился, работал… В конце концов — Пантелеевна, Анатольич, Волков, Исаков! Да и вообще — в Дубровице тебя не то что каждая собака… Каждая коза знает! Да подними подшивки «Маяка» вашего, там с твоей фамилией столько статей! — зачастила Тася.

— Если ты поднимешь подшивки «Маяка» и сравнишь статьи, написанные Белозором ДО и ПОСЛЕ — ты жутко удивишься, как сильно они отличаются друг от друга. Кое-что произошло за пару дней до твоей встречи со мной… С Белозором. С нами обоими, — глубоко вздохнул я.

— Обоими? — вот тут в ее голосе появились нотки страха. — В каком смысле — с обоими?

— Для начала — давай прежде чем ты решишь бить меня сковородкой по голове, хватать детей и эвакуироваться в Мурманск, я со всей большевистской прямотой заявлю, что люблю тебя сильнее всего на свете… — но на всякий случай я отодвинулся.

— Дурак! — она привстала, потянулась над столом ко мне и крепко поцеловала. А отстранившись, сказала: — Рассказывай!

— Ну, в общем мы в две тысячи двадцать втором году… — я на секунду затормозил, и подумал, что всё это можно представить несколько менее жесткои при этом — не покривив душой. — Нет, не так. Всё началось с того, что за несколько дней до того, как я встретил в бане белозоровского дома прекрасную незнакомку, мне довелось проснуться за своим рабочим столом в редакции. И я с ужасом обнаружил, что в башке моей уживаются целых две памяти! Непосредственно Геры Белозора, вот этого типа, бренное тело которого ты наблюдаешь перед собой, и еще одного — парня из две тысячи двадцать второго года, который работал с этим самым Белозором в редакции сорок лет спустя!

— Ты к психиатру почему сразу не обратился? — поинтересовалась Тася, зачерпнула из баночки мёду (гостинец от Петровича) и положила в чашку с ромашковым чаем.

— Были такие мысли, но потом случилась эта история с браконьерами. Белозор ни черта не знал про лагерь в Смычке. А парень из двадцать первого века — знал. Туда экотропу проложили и экскурсии ходили года эдак с две тысячи пятнадцатого. Вот я сложил то и другое, сделал вид что узнал информацию от деревенских и навел Привалова с Соломиным на браконьеров… А когда все получилось — то подумал, что могу наворотить тако-о-о-ого!

Таисия позвенела ложечкой о стенки чашки, изобразив внутри что-то вроде ромашкового водоворота, и положила ее на стол.

— У тебя есть раздвоение личности? — спросила жена.

— У меня нет раздвоения личности, — оветил я. — Я — Гера Белозор, который помнит жизнь журналиста из будущего. Точнее — уже не из будущего. Того будущего уже не будет, это совершенно точно известно.

— Ого! — сказала она.

— Ага. Машеров погиб четвертого октября одна тысяча девятьсот восьмидетсятого, Афганская война закончилась выводом советских войск в восемьдесят девятом, Союз развалился в девяносто первом, — вывалил я. — А Чернобыльская атомная электростанция взорвалась в восемьдесят шестом, но теперь, надеюсь, не взорвется…

— Так это ты потому под Смолевичи ездил? — глаза Таси стали как блюдца. — А Машеров…

— В курсе. Я всё что вспоминал — записывал, и папочку ему передал. Конечно, они сверяли и проверяли, но после пары-тройки совпадений решили, что со мной лучше дружить и опекать… А то мало ли — я не всё в папочку написал?

— Охо-хо! — задумчиво проговорила Таисия. — Вот это меня угораздило. Нет, я конечно благодарна, что ты наконец-то решил во всем признаться, и это много для меня значит… Но, похоже, чая с ромашкой будет недостаточно… Не думала, что скажу это когда-нибудь, но, кажется, мне надо выпить.

Подумав секундочку, она прищурилась и внимательно посмотрела на меня:

— А сейчас ты мне это рассказал потому, что Герилович намекнул тебе про литературный форум?

— Кальвадос! — полез в холодильник я. — Ты не представляешь, какой в Талице делали кальвадос, пока я не поймал всех леших!

— Гера-а-а!

* * *

Глава 14,

которой осужденный не является на казнь

— Что сделать? — мы со Старовойтовым сидели в его кабинете и он читал написанные мной за время творческого отпуска статьи, а я разглагольствовал. — Пропесочить на пленуме Союза писталей? Так я не в союзе писателей, Михаил Иваныч! Пусть песочат! А мы с вами потом еще и напишем статью в духе «Осужденный решил на казнь не являться!»

— Как-как? — хохотнул директор корпункта. — Мне нравится! Понимаешь, Гера, они поэтому и бесятся. В Союзе писателей не состоишь, в партии — тоже…

— Так это уже вроде и не обязательно, а?

— Ну да, ну да… Я более того скажу — у нас вроде как переход к многопартийности намечается… Но только — тс-с-с-с! Понятное дело — это всё в рамках политики Модернизации и возвращения к ленинским лозунгам.

Мне стало жутко любопытно, мы ведь не так давно обсуждали это с Исаковым, но я и не думал что дела пойдут так резво. Хотя — слухи есть слухи, в конце концов, при нынешних раскладах если тот же Романов решит подприкрутить гайки — процесс возвращения к «ленинским лозунгам» и ренновации «советской демократии» растянется на долгие годы… Надо бы пообщаться на эту тему с кем-нибудь из небожителей…

— Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, вся власть — советам? — я не удержался от глумливой ухмылки.

Еще пару лет назад я сам обмолвился об этом в столовой Дубровицких ПДО, уминая за обе щеки жареную картошечку с отбивными. Тогда всё, что было связано с политикой меня жутко пугало и бесило одновременно. С тех пор я капитально вляпался в перемены, а замечательные слоганы, послужившие дровами для костра революции, звучат с самых высоких трибун! Более того — огурцы и овечки, про которых вот прямо в эту секунду читает Старовойтов, перебирая в руках листки, заполненные машинописным текстом являются прямым доказательством того, что кое-что уже реализуется. А если и про изменение партийного законодательства — правда, то жить с каждым днем становится всё более и более интересно!

— Гера, ну хватит паясничать! Я понимаю — тебе как с гуся вода, ты свою дичь при любом строе творить будешь, а нам-то, людям старой закалки, как всё это понять? Ломка ориентиров, получается! Только что конституцию развитого социализма приняли, партия, получается, наш рулевой и всё такое прочее, и вдруг какой-то молодчик сомнительного происхождения, из ИнЮрколлегии создаёт инициативную группу по внесению изменений в законодательство… А потом еще какой-то поэт-песенник, руководитель ансамбля,…ять! — Старовойтов не выдержал и выругался. — Повылазили как грибы после дождя! Многопартийность им подавай! Откуда, как?

Я едва ли не заржал в голос — похоже, наверху внимательно читали папочку! Молодчик из ИнЮрколлегии — если я правильно понял, кто он есть такой, парень просто неимоверный… «Мать русская, отец юрист» — нормальное происхождение. Его только к микрофону выпусти — полстраны ржать будет, полстраны плакать, и еще полстраны — аплодировать стоя. И плевать, что не бывает трёх половин. Он один такой на этом свете, он один такой на этой планете, чтоб меня! Интересно, как на сей раз партию назовет?

В любом случае — партийное строительство будет явно под крепким контролем со стороны… Да с какой угодно стороны. Скорее всего, партии будут представлять собой креатуры и голос определенных структур, а не слоев общества, классов или бизнес-лобби. Всё классически: не можешь предотвратить — нужно возглавить! Такое у меня вот есть подозрение, наитие, можно сказать…

— Так что — не явишься? На пропесочивание? — уточнил Старовойтов.

— А нахрена? — удивился я. — Еще раз: я в Союзе писателей не состою, у Союза журналистов ко мне вроде претензий нет. Нет?

— Нет.

— Ну и вот. А то в чем они меня обвиняют… Ну так то суд пускай решает, и компетентные органы. Антисоветская пропаганда, порнография и прочие громкие слова имеют весьма конкретные юридические определения. Ну и клевета, кстати, тоже. О! Михаил Иванович, а не подать ли мне на наш, белорусский Союз писателей в суд! За клевету?

— Ыть! — подавился кофе Михаил Иванович. Тут было так не принято. — Может не стоит? Э-э-э, как-то это странно вообще звучит…

— Всё бывает в первый раз… — пропел я. — Ладно, я на тренировку пойду, там с компетентными дядями проконсультируюсь. А вообще у меня к вам есть два вопроса…

— Валяй! — отчаянно махнул рукой директор корпункта.

— Статьи-то берете?

— Беру! — сказал он. — Поставим на следующей неделе скорее всего. А второй вопрос?

— Ну, чтобы мне на них не подать в суд и при этом сделать хорошую мину, и кроме того — не попасть-таки на пропесочивание — нужен благовидный предлог. Скажите вот, например, куда вы меня пошлете… Какого там числа пленум?

— Двадцатого июня, — Старовойтов улыбался вовсю.

— Так какое у меня такое очень важное дело двадцатого июня как можно дальше от места проведения пленума?

— Э-э-э… Археологическая экспедиция доктора Богомольникова на Днепровских курганах?

— Нихрена себе! — я выскочил из кресла (хорошо — не из штанов) и принялся бегать по кабинету. — В Дубровицу?

— Граница Дубровицкого и Лоевского районов, если быть точным. Кому как не тебе знать! Что, удалось мне впечатление произвести, Белозор? Шокирован? Не одному тебе заставлять меня нервничать! А?

— Ага! Михаил Иванович, вы не человек, вы — кусок чистого золота! Я ведь! — я только руками развел. — Это ведь! Ух!

— Да-да, с твоих кладов всё началось, я знаю… Потому и не стал никому больше отдавать. Они там уже две недели работают, в зачет летней практики. Студенты, преподаватели, саперы армейские… Транспорт не дам, сам доберешься. Дубровица же!

— Да-а-а… — я наконец остановился у окна, подставил лицо горячим лучам солнца и блаженно зажмурился. — Двадцатое июня — это как раз суббота. Так я в пятницу после обеда — того? И до понедельника?

— Во вторник материал принесешь — и хорошо будет, — отмахнулся Старовойтов. — А на пленум я сам схожу. Надо же статью эту написать — про осужденного, который не явился на казнь!

— Очень меня обяжете, — приложил я руки к сердцу.

— Чего — обяжу? Мне книжка твоя понравилась, интересно до жути! Ну и будущее, ну и кошмар! Аж дух захватывает. Тут наше настоящее раем покажется! Тепло, светло и мухи не кусают… Я, между прочим, большой ценитель отечественной фантастики, и полное собрание Стругацких себе по предзаказу оформил! И твою книженцию обязательно закажу, и на полку поставлю.

— Ну, мне до Стругацких… — засмущался я.

— Одни хорошо готовят лангет, а другие — драники со сметаной, и при этом и то, и другое — вещи замечательные! — дипломатично поднял вверх рук Старовойтов. — Я люблю и лангет, и драники.

— Вот аки Боженька слово молвили, — не удержался я, и мы рассмеялись.

* * *

Таисию в Дубровицу я звал очень убедительно. Во-первых — едва неделя прошла, и снова расставаться очень не хотелось. Во-вторых — Пантелевна по девочкам соскучилась и телеграммы писала, мол, когда навестим? В-третьих — ночь на поезде или — три-четыре часа на автомобиле, в чем проблема? Не дальний свет!

— Знаешь, я кажется накаталась, — парировала Тася. — Я хочу просто пожить: обычно, размеренно, спокойно. На работу ходить, с детьми гулять на речку и в парк. Ужин готовить, телевизор смотреть, книжки читать… Уборку сделать, посуду прокипятить, белье перестирать… Никуда не поеду. Вот через две недели на настоящие археологические раскопки я бы, наверное, с удовольствием посмотрела. Очень интересно! Но сейчас… После этих сборов голова кругом! Мне девчонки там такое устроили… Я ж тебе рассказывала! Ну и после твоих ночных откровений, если честно, тоже побыть наедине со своими мыслями хотелось бы. Без суеты. Нужно, чтобы мозг всё это переварил, понимаешь?

— Тась, но с нами-то всё хорошо? — я обнял жену и заглянул ей в глаза. — Ты главное сразу говори, если чувствуешь, что не тянешь, а? Я тогда постараюсь как-то сбавлять обороты, ручной тормоз включать, что ли…

— Всё с нами отлично. Ты всё еще мой самый любимый чудила, в этом плане ничего не изменилось. Не надо ручного тормоза. Езжай там и побеждай всех, а потом приезжай — и рассказывай. Просто — у меня период гнездования похоже начался неожиданно рано… — как-то туманно выразилась она. А потом пропела: — Одиссей, Одиссей, от жены, от детей…

— Ой, Тася! — не поддался на провокацию я. — Если бы Пенелопа была хоть чуточку на тебя похожа, она бы перестреляла всех женихов из винтовки на дальней дистанции, а потом ушла бы в горы, на лыжах, короткими перебежками!

— На лыжах! — рассмеялась Таисия. — Летом! На Итаке! Гера, ты представляешь себе, какая погода летом на Итаке, и как Пенелопа смотрелась бы на лыжах? В этих, как их… Пеплосе, хитоне и гематии!

— О, да! Враги тотчас подумали бы, что она впала в боевое безумие и обратились бы в бегство! Можно было бы даже не стрелять: просто надеть лыжи, взять в руки палки и устроить забег вокруг дома старого Лаэрта. В хитоне. И я гарантирую, никаких женихов в течении пяти минут… — подхватил я.

— Если бы тебя дома не было двадцать лет я бы на этих лыжах доехала сначала до Трои, потом — до Каллипсо, ударила бы ее головой о капот и вернула бы тебя обратно, так и знай!

В спальне заворочались дети, и мы на цыпочках прокрались к дверям в комнате. Девчочки спали рядышком, как бельчата, прижавшись друг к другу у самого краешка большого дивана, и сопели носиками. Лунный свет пробивался через щель в занавесках и падал на их спокойные, умиротворенный личики.

— Они такие хорошие… — сказал я. — Когда спят.

— Когда мы спим — мы все хорошие, — улыбнулась Тася.

* * *

Я вылез из поезда и размял спину: при белозоровских габаритах провести ночь на верхней боковой полке плацкартного вагона — это бесчеловечно и антигуманно! Поезд Минск-Гомель, дававший добрый крюк через Калинковичи и Дубровицу, ехал часов восемь, и прибывал в мою родную провинцию чуть ли не на рассвете. Рассвет, конечно, зависел от времени года, но семь утра есть семь утра!

— Ы-ы-ы-ы! — потягиваясь, простонал я. — Что ж я маленьким не сдох?

На верхней боковой можно спать только в двух йогических асанах: скрючившись в позе эмбриона на боку, или — на спине, поджав ноги и изогнув шею так, чтобы подбородок покоился на груди. И то и другое — чревато… Да и сном такое времяпрепровождение назвать можно только с очень большой натяжкой. После такого сна сильнее всего на свете хочется залечь в горячую ванну минут на сорок, а потом — выспаться как следует!

Но — мечтать об отдыхе не приходилось. Решил уклоняться от пропесочивания — так делать это нужно со всей отдачей!

Анатольич обещал встретить меня на вокзале, и потому я принялся оглядываться, выискивая белый редакционный «каблук». Машин на стоянке было на удивление много. Взгляд совсем случайно зацепился за тентованный советский внедорожник небесного (!) цвета: кажется, это был ГАЗ-67Б, но в таком неожиданном оформлении смотрелся он весьма эпично.

На переднем сидении, с журналом «Техника — молодежи» дремал Юрий Анатольич Сивоконь, даже слегка похрапывая.

— Утро красит нежным светом лица заспанных прохожих! — проревел я, подкрадываясь к этому замечательному человеку.

— А йо-о-о-оп твою мать, Гера! — одним движением Анатольич смахнул с лица журнал и уставился на меня ошалелыми глазами. — Кур-р-рва! Какого хрена пугаешь? Я вот книжку твою читать взялся, отличная книжка… Четыре главы прочитал — уснул как убитый! Ты мне экземплярчик-то подаришь?

— Кому как не тебе! Первый, с дарственной надписью! — я пожал руку старому боевому товарищу.

— Коновалов этот, который водила — это ж я? Да? — шоферюга продрал глаза и ткнул пальцем на переднее сиденье. — Садись давай, не тяни кота за резину! А я читаю, и, понимаешь, половина армейских баек что я тебе рассказывал — в тексте! И про фунфырики!

— А то ж, — ухмыльнулся я. — Куда ж мы без фунфыриков? Старые песни на новый лад. При любом строе люди останутся людьми, и, соответственно, будут творить дичь и потом травить про это байки… Потому — первый экземпляр тебе. За вдохновение!

Я уселся на явно неродное, мягкое и удобное пассажирское сидение «газика», и принялся осматриваться.

— А неплохой такой автомобильчик по итогу получился! — не сдержался я.

— А то! Как вояки со складов списанную технику продавать народу стали — у нас в гаражах целый кооператив самоорганизовался! Мы там такое творим! Ух! Даже из редакции уходить хочу, работы — валом! Деньги — только бери, только работай! Я и себе взял: вот такой ГАЗ времен очаковских и покоренья Крыма — за тысячу пятьсот, представь себе! Да, двери ставил, да, салон, да, покраска… Но это я сам, своими руками… Ну, с мужиками, понятно… Но сам факт! Машина — на ходу, за тысячу пятьсот, без очередей и этих конченых открыток. Бери паспорт, бери права, приезжай на базу и покупай… Децентрализация — великая сила! Народ на эти козлики-газики-вазики набросился — просто ужас! А то, понимаешь, настоящая за…упа — на книжках денег накопили, а тратить — некуда! Так что скорее всего — уволюсь. Хотя Светлова отпускать не хочет, — Анатольич вел машину и балагурил по своему обыкновению.

— И много военных за руку поймали? — ну не могли такие финансовые потоки без попыток набить карманы обойтись.

— А то как же! Говорят — ловят тыловика такого и сразу — в Среднюю Азию, на блокпостах стоять и в оцеплении. Там сейчас ого-го что твориться! Крестовый поход! Люди нужны! Но сам понимаешь — если аккуратно, и для своих, то оно как бы варианты и есть…

Они всегда были — эти варианты. Даже сорок лет тому вперед, в независимой Беларуси, которую держал в медвежьих объятиях и ежовых рукавицах один громогласный лидер с неистребимым акцентом. Ну, то есть коррупции как бы нет, и взяток вроде как не берут, но если есть знакомые, которые знают одного дядьку, который общается с мужиком, у которого есть племянник, который может оформить что-то там такое и посоветовать чего-то там другое, то в принципе в качестве бескорыстной спонсорской помощи один тип из магазинчика на окраине города может принять сколько-то там грошей. А как это связано с оформлением бумаг? Ну, никак не связано. Бескорыстная спонсорская помощь же! Просто один тип, которому нужен, например, техосмотр, а в машине своей он не очень уверен, решил вдруг подарить другому левому типу из задрипанного магазина пару свернутых купюр. Так звезды сошлись!

Но после таких благоприятных астрологических предзнаменований ехать на техосмотр сразу как-то гораздо более спокойно становится.

Так и тут: наверняка не все нечистые на руку тыловики отправлялись «в оцепление» в Среднюю Азию. Кто-то остается. Но вообще — идея с насыщением гражданского авторынка подержанными военными авто была куда как любопытной. Я о таком ходе и подумать не мог! И ни в какой папочке про это не писал. А значит что? Значит — разумные и полезные инициативы снизу потихоньку начинали проникать на самый верх… И это не могло не радовать. Глядишь — разведут застой руками, наши незабвенные Инженер с Учителем… Надежда есть: клубника вон, огурцы, автомобили. Афганистан!

— Погоди, до телефона схожу, Светловой позвоню. Так-то она меня отпустила к тебе, но мало ли в редакции чего, — Анатольич при всем своем кажущемся пофигизме к работе относился серьезно.

Он свернул к небезызвестному заведению «Белый Аист» — там у ушлого водилы было полно знакомых, так что на один звонок Сивоконь точно мог рассчитывать. Хлопнув самопальной дверью «газика», Анатольич походкой вразвалочку двинул к двери забегаловки, а я принялся листать «Технику — молодежи». Погодите-ка! С каких пор журнал издается два раза в месяц?

Всякий раз натыкаясь на тот самый «эффект бабочки» я малость выпадал в осадок. «Техника-молодежи» всегда выходила ежемесячно, но не более того! Мелочь вроде, а… А «Последние времена» теперь закончат публиковать в июле! Дела!

— Придется заехать в редакцию, — сунул голову в открытое окно Анатольич. — Там какая-то баба по твою душу приехала. Ариночка Петровночка говорит — столичная, рыжая и очень нахальная. Где ты их нахрен берешь, Гера?

— Югова, — вздохнул я. — Кой хрен ей от меня надо? Хотя… Понятно, чего ей надо. Такая маленькая, а уже — журналюга! У-у-у!

— Так что — едем? — поднял бровь Сивоконь.

— Едем… Мало ей мусора под мостом было? А может — понравилось? Как думаешь, Анатольич — может в нашей столичной гостье проснулось рабоче-крестьянское происхождение и она жаждет заняться общественно-полезным трудом на благо исторической науки?

— А? Пф-ф-ф-ф! Белозор, ты что, правильного применения красивой бабе найти не можешь? Вроде и нормальный мужик, но иногда… Идиот самый настоящий, называя вещи своими именами! — откликнулся шоферюга, садясь за руль.

— На том стоим! — довольно осклабился я.

* * *

Глава 15,

в которой Югова снова пытается взять интервью

— …именно по височным кольцам. Так, например, семилучевые височные кольца говорят о том, что эта знатная женщина принадлежала к племени радимичей. Находки женских захоронений такого типа позволяют нам уточнить карту расселения восточнославянских племен и дополнить летописные сведения. Вижу, юноша хочет что-то добавить о височных кольцах дреговичей? Нет? А я говорю — да! — Богомольников — красивый, черноволосый, с уверенными жестами рук даже тут, в полевых условиях производил впечатление. — Что там с височными кольцами у дреговичей, расскажите? Характерные черты, особенности… Бровкин ваша фамилия? Рассказывайте.

Некто Бровкин — загорелый, полный студент в очках, встал и бодро отрапортовал:

— Височные кольца дреговичей имеют украшение в виде таких… Ну, шариков, утолщений похожих на ежевичку! — он так и сказал — «ежевичка».

Девчата захихикали, парни прятали улыбки из мужской солидарности. Бровкин, ничтоже сумняшеся, продолжал:

— Такая характерная форма встречается в захоронениях на большей части Гомельской и Брестской областей. Исследованиями дреговичей занимается Лысенко, но есть и другие ученые, которые помимо славянской теории происхождения дреговичей, описанной в Повести временных лет, выдвигают идею о балтском…

— Достаточно, Евгений! — Богомольников сделал жест рукой, приглашая студента сесть. — У вас есть задатки хорошего историка, но вы слишком увлекаетесь прожектами и растекаетесь мыслию по древу… Так, о чем это мы? О височных кольцах. У кривичей — третьего славянского племени, которое расселялось в верховьях Двины и Днепра, также были свои отличительные украшения. Юленька, не подскажете, как они выглядели?

— Строго! — пискнула веснушчатая Юленька, которая сидела на дереве.

— Верно! — руководитель археологической практики одобрительно улыбнулся. — Строгие, простые кольца из проволоки, без украшений…

Я сделал пару шагов назад и огляделся. Палаточный лагерь, территория которого была огорожена гирляндами флажков, растянутых между стволами деревьев, располагался над днепровскими кручами, под сенью высоких, ровных, как корабельные мачты смолистых сосен. Чуть в стороне, вниз по течению, начиналась зона раскопок — как раз от того самого места, где я нашел первый горшок с серебром. Дальше — вереницей тянулись курганы, размеченные и обозначенные по всем правилам археологической науки.

Пахло сытным кулешом с тушенкой, ребята-кашевары выплясывали возле огромного котла, все в дыму, со сгоревшими на солнце плечами, но веселые и, видимо, слегка пьяные. Недалеко от них, под кустом красной вербы (или ивы, как угодно), валялась в полной прострации некая рыжеволосая красотка.

Ну как — валялась? Скрутилась в позу эмбриона, как я на верхней полке плацкарта буквально вчера, и дула себе на ладони. А я ей говорил, чтобы перчатки одевала. А она занудствовать начала, что мол не одевала, а надевала, и вообще — она тут аки папа Карло вкалывать не собирается. Ну, это до первого керамического пряслица, которое явила на свет Божий из-под гнета земной толщи штыковая лопата… Визгу было столько, будто она сундук с пиастрами отыскала!

— Ну что, товарищ Югова, как насчет интервью? — четыре часа с лопатой и без головного убора под палящим солнцем вырубят кого угодно.

Зоенька дула на сорванные мозоли и шипела:

— Белозор, ты садист! Я сорвалась из Москвы, ночевала в плацкарте, пила какую-то землистую бурду в вашем дубровицком серпентарии, который ты редакцией зовешь, потом тряслась черт знает сколько на машине, которая еще дедушку Ленина помнит, а потом…

— А потом узнала, что такое керамические пряслицы. И нашла сколько — пять штук?

— Восемь…

— Вот видишь! Восемь! Неоценимый вклад в белорусскую и всесоюзную историческую науку!

— Белозор, ты невыносим! Я буду жаловаться! — простонала она из позы эмбриона перемещаясь в положение полусидя и подтаскивая к себе свою легкомысленную сумочку.

— Куда? В Спортлото? — усмехнулся я, усаживаясь тут же, на землю.

— В Гаагу! — она покопалась в сумке и достала оттуда… Диктофон!

Тоже — маленький, портативный, кассетный. Импортный. Логотип я не рассмотрел, но в целом — он был ни разу не хуже моего неразлучного Sony. Однако, растет над собой товарищ Югова! Неужто и вправду остались силы на интервью? Зоя снова подула на руки, однако блокнот и карандаш достала, но сразу отложила их в сторону:

— Итак, товарищ Белозор! Я имею намерение говорить с вами о «Последних временах», — сказала она, уселась по-турецки и нажала клавишу записи на диктофоне и переходя на более-менее официальный тон.

Я едва не рассмеялся. Классное, всё-таки, название! «Поговорить о последних временах» звучит почти так же круто как «поговорить о Библии», «поговорить о спасении души» или «о саморазвитии и связи со вселенной». Эсхатологичненько!

— Говорите, нет проблем! Восемь пряслиц — это не шутки, это ты хорошо поработала. Можно сказать — ударно. Что такое одно дурацкое интервью по сравнению с трудовым подвигом во благо исторической науки? А, только один вопрос: вы на кого работаете? — я как-то упустил этот момент из виду.

Вдруг она в «Правду» подалась? А для «Правды» я пальцем о палец не ударю, не говоря уже об эксклюзиве.

— На «Комсомолку». И на «Литературную газету», — призналась она. — Я еще не знаю, куда материал пойдет.

— Тогда нормально. Спрашивай! — милостиво махнул рукой я. — Вступление пропустим, напишешь там что-нибудь сама, ага?

— Ага! Первый вопрос, который волнует и меня, и всех ваших читатаелей: книга написана? И сразу второй: будет ли продолжение?

— Книга написана, сейчас она на столе у бета-ридера… То есть — у первого читателя, — я ткнул пальцем в небо.

Югова сделала страшные глаза, а я многозначительно кивнул, а потом продолжил:

— Да, в общем, десять авторских листов, первая чвсть про приключения военкора Дубровского и полковника Бирилова в черновом варианте готова.

— Первая? То есть планируются еще несколько?

— Я планирую охватить период в двадцать пять — тридцать лет длиной. С девяносто пятого по две тысячи двадцатый, или — двадцать пятый год. Будет эпично! Сколько это получится книг… Сложно сказать. Очевидно, что в двадцать пятом году совсем взрослым героям будет уже тяжеловато вести борьбу с мировым злом на поле боя, возможно — изменится жанр, из авантюрно-приключенческого романа это станет политический детектив… Не знаю, посмотрим.

— Наши победят? Все останутся живы? Я как читатель интересуюсь, мне, например, Бирилов очень по душе, такой… Правильный мужчина! Дубровский тоже, но он — шут и паяц, а я шутов не очень люблю.

— Все умрут, — сказал я. — И шуты, и настоящие герои. Разве что я до этого не допишу. А что наши победят — так это как пить дать. Наши всегда в итоге побеждают. Кстати, а наши — это кто?

— Вы про книгу спрашиваете? — сделала круглые глаза Югова.

— Про книгу, про книгу… Благо, сейчас вроде таких проблем нет. Наши — тут, чужие — там… Так в книге кто для вас — «наши»?

— Ну, Бирилов, Дубровский, ЧВК «Спартак», Ростех наверное… Ополченцы еще… Ну, те кто за восстановление Союза и против интервентов…

Я едва не принялся злорадно потирать руки: вот, вот оно! Комсомолка, спортсменка, журналистка, золотая девочка, уборщица мусора и звезда археологических раскопок Зоя Югова в числе «наших» называет наемников, частную корпорацию и всяких других-прочих. В ополчение-то я там кое-кого позаписывал не глядя на социальное происхождение: от люмпен-пролетариев до судовладельцев, фермеров, хозяев мастерских и прочих мелких лавочников. Вот оно — воздействие на массовое сознание! «Наши» — это гораздо шире чем коммунисты, пролетарии всех страни и идейные камрады-революционеры. Наши — это… Наши!

— Так, товарищ Белозор, это я у вас интервью беру! — возмутилась Югова. — Вернемся к вопросам. Говорят, вы написали книгу за месяц, и при этом вели еще журналистское расследование. Как вам удается быть таким работоспособным, как вы всё успеваете?

— Я не успеваю, — отмахнулся я. — Следующий вопрос.

— Вашу книгу сложно назвать научной фантастикой…

— Я не ученый, а потому и не претендую ни на что научное.

— Как бы вы назвали тот жанр, в котором пишете? Это футурологический художественный прогноз?

— Это литературный импрессионизм, — сказал я. — Если вам угодно — альтернативная история будущего. Фантастическое допущение в стиле «что бы было если бы Петр Миронович Машеров погиб, Григория Романова — оклеветали, а к власти пришли совсем другие люди».

— Как — погиб? — удивилась Югова. — Почему это Машеров должен был погибнуть? И как? Он же — первое лицо в БССР, как…

— Да вот так вот. Одним октябрьским днем 1980 года первый секретарь ЦК КПБ, двигаясь по трассе от Минска на Жодино на служебной машине не смог избежать столкновения с грузовиком, полным картошки, и от полученных травм скончался на месте… — мрачно проговорил я.

— А ничего поумнее ты придумать не мог? — скорчила рожицу Югова. — Белорусский лидер погиб от картошки! Это издевательство какое-то!

— Ты думаешь? — мы снова перешли на неофициальный тон. — А как тебе такое: Григорий Романов по факту стал политическим трупом после того, как пошли слухи о том, что на свадьбе его дочери использовали фарфоровые сервизы династии Романовых из Эрмитажа!

— Господи, и как это в твою башку пришло вообще? Это же абсурд! Два самых прогрессивных, самых авторитетных человека в партии, оба — вероятные преемники на посту Генсека, а тут — картошка, сервизы… — Зоя снова поморщилась. — Я про это писать не буду, бред самый настоящий. Хорошо, что в книгу не вставил. Даже если бы той ужасной авиакатастрофы не случилось, кто, как не Петр Миронович и Григорий Васильевич…

— Товарищ Югова, а вы слыхали что-нибудь про Ипатовский метод?

— Что-то про Ставропольский край, сельское хозяйство… Писали, но я не читала… А причем здесь это? Белозор, мы о книге или о чем?

— О книге, о книге… Говорю же — литературный импрессионизм, альтернативная история, фантдопущение. Книга написана по мотивам реальной жизни, и не более того. Проводить параллели, искать прототипы и прообразы — гиблое дело!

— Еще скажи, что Дубровский — это не ты! — наморщила носик Югова.

— Конечно — не я! Он блондин, интеллигент, стрелок от Бога, и переводчиком военным я не служил. Белозор водителем при штабе катался.

— Да, да, и твой Лисовский, глава Ростеха, это никакой не Волков! — скептически покивала Югова. — Любовь к благоустройству, провинциальное происхождение, руководство крупным предприятием в советское время…

— По мотивам, говорю же — по мотивам! Не настолько мы близки с Василием Николаевичем, чтобы я, значит, разбирался в том, что он любит кушать, какие женщины ему нравятся и какую мебель он предпочитает… Всё — по мотивам, всё — домыслы и авторская фантазия. Может быть впечатления от реально существующих людей и послужили вдохновением для созданрия тех или иных персонажей, но — не более того…

В общем, мы беседовали в таком стиле: обо всем и ни о чем еще минут пятнадцать, и я даже в некоторой степени жалел Югову. Почему? Потому что ей это все еще предстояло снять с диктофона и превратить в удобоваримый текст. А такие пространные интервью, длиной записи в тридцать, сорок минут или час приводить общему знаменателю — это сущая пытка! Так или иначе — я постарался забросить несколько провокационных идей, которые должны были покушать и наши, советские граждане и литераторы, и те забугорные товарищи-партнеры-противники, кто внимательно читает советскую прессу.

В принципе, им и упоминания ARPANET, Джона Постела и стандартизацию протоколов передачи данных в «Последних временах» должно было хватить, но — машу каслом не испортишь, как сказал бы старый Гумар! Хотя, смотря какая Маша, и какое касло, конечно…

Последний вопрос от Юговой, правда, несколько выбил меня из колеи:

— Герман Викторович, — она смотрела на меня испытующе. — Вы так уверенно говорите о своей книге, как будто знаете, что она обречена на успех. Вы что, никогда не сомневались, что пишите… Э-э-э-э…

— Говно? — подхватил я. — В каком смысле — сомневаюсь? Я уверен, что пишу говно! Ладно, ладно — пишу весьма средне, но говном историю про Дубровского назовут многие тысячи раз. Да и сам я очень стараюсь понизить планку критичности, и править один, максимум — два раза. Иначе — порвал бы и выкинул всё напечатанное, и оно не дошло бы даже до первого читателя. Мне никогда не достичь уровня Стругацких по социально-философской глубине, никогда не суметь в двух-трех фразах так ярко и четко описать природу и состояние человека как Юрий Коваль, и не вывернуть наизнанку душу как Шукшин. Разговорный стиль, авантюры, чуть больше грязных подробностей, чем предполагает классический соцреализм и спорная концепция будущего — этого мало для того, чтобы книга стала великой… Но так уж вышло, что почитав мои статейки люди, которых я искренне уважаю, сделали мне большой аванс и предложили написать книгу. Их доверие я был обязан оправдать — и потому написал книжку с начала и до конца. Если по итогу получилась интересная байка, и кто-то провел за ней несколько увлекательных вечеров и отвлекся от грустных мыслей, а другие — нашли в ней пару тем для беседы за чашкой чая — то книжка написана не зря. А уж если хотя бы сотая доля читаталей стали чуть больше ценить то, что имеют и меньше ныть и жаловаться, и вместо того, чтобы бороться за чистоту начали наконец подметать — я буду самым счастливым человеком в мире, уже поверьте!

— Отлично! — Югова щелкнула клавишей диктофона и спрятала кассету (уже вторую), в сумочку. — По крайней мере, у нас есть хорошая концовка…

— А с текстом ты намучаешся, да? — понимающе кивнул я.

— Намучаюсь… Белозор, как лечится тепловой удар и мозоли? — с нее спала профессиональная маска матёрой журналистки и Зоя снова превратилась в бедную страдающую девочку.

— Археологи и то и другое лечат водкой, но я бы рекомендовал парацетамол и несколько часов сна — в случае с водкой лекарство может быть хуже болезни…

— Они всё лечат водкой, я уже поняла! Ладно, поеду в деревню, там у них вроде есть гостиница, — она поднялась наконец с земли. — В конце концов у меня есть интервью с Белозором — великим и ужасным. Ты знаешь, что тебя издадут в «золотой рамке»?

— А? — выпучил глаза я.

— Библиотека приключений и научной фантастики. В ленинградской «Детской литературе». У тебя, Герман, какой-то очень уважаемый первый читатель, да?

— Так совпало, — развел руками я, пытаясь скрыть собственное шокированное состояние.

Вот он — рояль в кустах для попаданца! Это круче чем кольцо всевластья и Экскалибур, если говорить начистоту. Я на этой серии вырос! И вот вам, сбылась мечта идиота! И как только в «Детскую литературу» запихали? Небось все сцены про ножки, ягодицы и талии подкорректируют, и кровищу с мозгами из текста вытрут. Советская редактура — суровая. Да оно и к лучшему, это не разухабистая вольница интернетного самиздата.

— Так что жди, Герман, скоро тебе придет письмо… Хотя, если я правильно понимаю, на КАКОМ уровне у тебя поддержка — может и без тебя всё сделают, задним числом потом бумаги подпишешь, — Югова встала, но тут же снова села, ухватившись за виски. — Да-а-а, так я далеко не уйду. Ну тебя к черту, Белозор, с твоей археологией и твоими пряслицами!

— Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста! — продекламировал я, за паясничанием и зубоскальством снова пытаясь скрыть нервный тремор рук и бешеное сердцебиение. — Там вроде как мотоцикл у кого-то имеется, с коляской. Попрошу чтобы тебя до гостиницы добросили, ага?

— Буду премного благодарна, — слабым голосом проговорила Югова.

Вот ведь точно — плоть слаба, дух животворит! Еще пять минут назад на интервью она меня препарировала как профессор Преображенский — Шарикова, а тут гляди ж ты — томная барышня да и только!

— Ну, жди тогда, — сказал я, и пошел на поиски мотоцикла, мимо рядов палаток, валяющихся в тени деревьев и перебрасывающихся ленивыми фразами студентов-практикантов, пирамид из археологического и походного скарба и всего прочего, простого и прекрасного, что всё вместе и составляет такой обаятельный экспедиционный быт.

Глава 16,

в которой речь идет о сдержках и противовесах

Примерно недели две я жил как у Бога за пазухой: занимался своей работой, проводил время с семьей, пробовал писать вторую часть «Последних времен» и с удовольствием читал газеты и ржал над волной хайпа, которая поднялась после того, как в «Технике-молодежи» опубликовали концовку книги, а в «Комсомолке» вышло интервью за авторством Юговой.

Конечно, тут это назвали острой публичной полемикой, поскольку и слова-то такого — «хайп»- не знали. И, надеюсь, не узнают никогда. Но громили и смешивали с дерьмом мой опус знатно. Правда, и хвалили тоже громко.

— И что, ничего не ответишь? — спросил Исаков, безуспешно пытаясь вытереть боксерской перчаткой пот со лба. — Не станешь бороться и отстаивать?

— Кх-х! — только и смог просипеть я в ответ.

Он здорово навесил мне за эти четыре минуты и я намеревался отыграться. Вся надежда была на то, что Владимир Александрович начнет выдыхаться. Исаков ведь курил, а я — нет! И пить совсем перестал, и бегать начал, так что отделать третьего секретаря Коммунистической партии Белоруссии (нынче ее называли именно так) у меня шансы были.

Разорвав дистанцию я принялся обрабатывать его левой, быстрыми, легкими фехтовальными ударами удерживая на максимально возможном расстоянии и не давая приблизиться. Пот с молодого функционера и восходящей звезды партократии лился ручьями.

— А меня вроде как переводят скоро, — заявил он радостно. — Можно сказать даже — повышение!

И получил крепкий кросс справа в скулу. А вот нехрен трепаться в ринге! Голова Исакова дернулась, он явно качнулся, сделал неуверенный шаг в сторону, потом еще шаг назад и сказал:

— Бл*ть, Гера, это нокдаун. Всё. Я всё! — и поднял руку вверх.

Рефери тут же замахал, останавливая бой, зазвенел гонг, и Тоха — тот самый, из УГРО, который сейчас выполнял роль секунданта, провозгласил:

— Четыре минуты сорок восемь секунд! Бойцы, пожмите друг другу руки, освободите ринг, пройдите на медицинское освидетельствование и не забудьте забрать книжечки!

Книжечки Федерации — это святое. Я две сотни минут хочу! Хотя до этого еще как до Луны… В последнее время я в ринг редко выхожу: раз в неделю или две… Мы с Исаковым обнялись, похлопали друг друга по плечам и полезли прочь за канаты. Медсестра тут же подскочила к Владимиру Александровичу, но тот отмахнулся только:

— Нормально!

Хотя синяк у него будет знатный! Но благодаря нашей Федерации дворового бокса такие отметины на мужчинах самого разного положения теперь стали явлением довольно обыденным. Бить друг другу хлебальники — это развлечение нынче здорово теснило посиделки на кухне за бутылкой беленькой или алкогольные прятки в гаражах и на рыбалке от благоверных. Впрочем, дражайшие супруги наших бойцов в большинстве своем Федерацию считали филилалом ацкого ада на Земле, а тех, кто ее придумал — не менее ацкими сотонами. Ну да — резоны у лучшей половины человечества были: случались у боксеров и серьезные травмы, типа сотрясения или перелома носа. Но мужикам нравилось! И по сравнению с регулярным употреблением спиртного всё-таки вреда для здоровья было куда как меньше. Ну да, о победе спортивного мордобоя над пьянством говорить пока было преждевременно, но тенденция в целом радовала. По крайней мере, директор БелАЗа и ректор Минского институты культуры на этой неделе щеголяли конкретными бланшами, и нашим фотокорам приходилось здорово изгаляться, чтобы сделать приличный снимок. Так что третий секретарь с синяком на скуле — это так, пустяки, дело житейское.

В общем, мы с Владимиром Александровичем были вполне довольны друг другом. Я понял, что в целом форму не растерял, и даже наоборот — кажется, в плане дыхания и выносливости стало полегче: отказ от алкоголя всё-таки сыграл свою роль. А Исаков отвлекся от своих партократических будней и получил заряд бодрости — в скулу.

— Значит, смотри. В кулуарах витает такая идея… Но это всё — слухи, домыслы, понимаешь? Это мы, молодые ее двигаем, — он горделиво тряхнул шевелюрой и белозубо оскалился.

Тоже мне — молодой… Сколько ему — сорок? Ну да, для нынешних коммунистов это можно сказать юность! Даже давно разменявший седьмой десяток Машеров по сравнению с безвременно почившими в результате странной авиакатастрофы вершителями судеб Союза казался мужчиной в самом расцвете сил, что уж о Исакове говорить?

— Ну, ну, и что за идея? — поторопил его я. — В духе Модернизации, конечно?

Желудок урчал, требуя калорий, и мы двигали к «Потсдаму» — Исаков любил жить красиво, и в нормальную столовку идти отказывался.

— А то! Сколько партий в Корейской народно-демократической республике? — спросил он.

— А? — удивился я, а потом напряг память и выдал. — Три!

— Неправильно! — он выпалил это не думая, а потом несколько раз моргнул, осознавая мой ответ. — То есть — правильно… Никто не знает, а Белозор — знает! Ты какого хрена такой умный сукин сын?

— Я не умный, я эрудированный. Так что там с партиями?

— Так вот — у товарища Кима целых три партии в кармане. Трудовая партия Кореи — про нее все знают, а еще — Социал-демократическая партия Кореи и Партия молодых друзей небесного пути. Все три партии входят в Единый демократический отечественный фронт КНДР. При этом в Конституции страны закреплена руководящая и направляющая роль Трудовой партии Кореи, которую признают две другие партии. В парламенте страны — Верховном народном собрании КНДР — Трудовая партия Кореи имеет что-то около шестисот мест, социал-демократы — примерно полсотни, а Партия молодых друзей небесного пути — двадцать или около того. Еще чуть более десятка мест занимают беспартийные.

— И что, мы теперь будем строить чучхе? — скривился я.

— Да не корчи ты рожи! Мы вермонтского отшельника позовем на родину вернутся! Это будет совсем, совсем не чучхе…

— Ого! А нахрен нам тут Иван Денисович? Бр-р-р-р, то есть как его там… Ну, не важно. Главное — зачем?

— Ну вот смотри: три партии. Одна Коммунистическая… Или там — Социалистическая, это будет несколько более приближено к реальности, у нас ведь развитой социализм, верно? А коммунизм у нас в перспективе… В общем — вся старая партократия, партийный бетон, как говорят поляки — это будут коммунисты-социалисты. Дальше — молодые, дерзкие, резкие, агрессивные — это у нас будет Радикальная партия. Популисты. Ну там — выкрики с трибуны на злобу дня! Есть для этой цели один парень — Володя. То ли еврей, то ли русский… В ИнЮрколлегии работает. Он сейчас инициативную группу организовал, заваливает бумагами все инстанции… Мы с ним общались — оратор прекрасный, но человек очень, очень экстравагантный. Он берет на себя Москву, Ленинград, Сибирь, Среднюю Азию… Я — Минск, Киев, Прибалтику… Развернемся! А бородатый затворник из Вермонта будет отыгрывать совесть нации и призывать ко всему хорошему и выступать против всего плохого. Какая-нибудь христианско-демократическая… Нет, это, пожалуй, слишком. Ну, например, просто Демократическая партия. Будут за права человека бороться, природу защищать от загрязнений, в тюрьмы передачки собирать и на адвокатов для всяких вырожденцев сбрасываться деньгами. Это наш Иван Денисович… Тьфу, черт… Исаевич, и никакой не Иван, конечно! Он ведь и так этим занимается! Пусть тут своей благообразной бородой всему просвещенному миру сигнализирует — времена меняются!

— Листья дубовые падают с ясеня… — в последнее время поговорку эту я повторял всё чаще.

— Погоди ты с листьями! — мы поднимались на крыльцо «Потсдама», и Исаков явно выдал еще не всё. — У нас ведь в Верховном Совете будут еще места для беспартийных! И тут, Гера, зазвучит цыганочка с выходом и появится товарищ Белозор — великий и ужасный, главный всесоюзный чудила!

— …Вот нихера себе так нихера себе! — закончил я.

Одуреть какие умные у нас нынче власть имущие завелись! На фоне всего это цирка с конями, который из себя будет представлять будущий Верховный Совет, Машеров с Романовым станут смотреться просто оплотом адекватности и стабильности! На них одни молиться будут, только б радикалы к власти не пришли и ядерную войну пополам с новым тридцать седьмым годом не развязали, а другие — начнут кланяться в пояс, чтобы «дерьмократы и либерасты» страну не просрали (или какая там мантра самая любимая у турбопатриотов?). И при этом всём и радикалы, и демократы буду кушать у Инженера с Учителем с руки, ибо кто, как не тандем двух великих вождей пошел на такой мощный шаг в сторону построения настоящего советского народовластия, альтернативных выборов и многопартийности? А учитывая, что Исаков плотно работает с Волковым — радикалы скорее всего будут плясать под дудку Службы активных мероприятий. Демократов, наверняка будет употреблять Аквариум — многие из диссидентов, которых под эту марку пригласят вернуться, сидят на крючке Главного разведывательного управления. А уж КГБ традиционно окучит коммунистическо-социалистическую делянку… Расклады великолепные просто! Система сдержек и противовесов во всей красе!

Ну, как говорится — нашему теляти вашего бы волка забодати… Пупок бы не развязался от попыток объять необъятное. Эх, узнать бы что по этому поводу Петр Миронович думает! Он-то наверняка все ниточки в руках держит, мог бы пояснить в какую сторону мне воевать, что ли?

Шикарный потсдамовский обед не лез в глотку. Элегантные интерьеры — не радовали. Я механически жевал, заставлял себя глотать еду и с ужасом думал, что, похоже, придется-таки становиться депутатом… Или — бежать из страны хоть к черту на рога. А куда бежать-то? Ну да, убивать меня вроде как не станут: я их давно предупредил о списке из предсказаний, которые отправлю, например, Брозу Тито или еще кому-нибудь из более-менее приличных лидеров. Но — всё что я могу, всё что я умею связано с русским языком! Ну да, с белорусским тоже, но от этого суть проблемы не меняется. Некуда мне бежать! Мое отечество — от Бреста до Владивостока, от Мурманска до Термеза, а всё остальное… Остальное — это для туризма, для путешествий, для… Доживания. Это будет уже не жизнь, если я сбегу.

А потому — сосредоточиться следовало на конкретных вещах. Нехрен бороться с ветряными мельницами, которых, к тому же, еще и в природе нет, и невесть когда они появятся.

— Что делать думаешь в связи со всем вот этим? — спросил Исаков, рассматривая оливку на вилке. — Есть озарения по этому поводу?

Оливку! В СССР! Я не знаю, были ли в Минске оливки в 1981 году, но в моей Дубровице они появились только в начале двухтысячных! С яростью я набросился на забугорный деликатес и запихал в рот сразу пять штук, прожевал их, ощущая, как рот наполняется давно забытым вкусом, проглотил и сказал:

— Ничего делать не буду. В Ленинград поеду, в издательство. Документы надо подписать! А потом работать над второй частью книги продолжу.

— Да, да! — Исаков положил вилку с оливкой на край тарелки. — Белозор в своем репертуаре. Будешь подметать?

— Буду подметать! — решительно кивнул я.

В конце концов, может я вообще сдохну на том литературном форуме, о котором Герилович говорил. Чего переживать тогда вообще?

* * *

Фантастические сроки издания книги были напрямую связаны с задействованием административного ресурса. Уж не знаю, к чему была такая спешка… Возможно, Машеров и вправду имел на меня виды как на депутата будущего созыва Верховного Совета? А известного писателя гораздо более удобно сделать депутатом, чем одного скандального, но не особо авторитетного журналиста… Хотя — может ему просто книжка понравилась?

Ну да, ну да, так я и поверил.

В любом случае — я снова трясся в плацкарте, хотя мог позволить себе и СВ. В последнее время за счет работы в «Комсомолке» и публикации романа в «Технике-молодежи» я нормально оброс жирком. Приводить конкретные суммы гонораров смысла нет, но пресловутые журналистские пятьсот рублей я в руках держал периодически. Иногда — больше, иногда — меньше. Журналистские расследования и вовсе обогащали знатно: их разбирали сразу несколько периодических изданий. И чем «центральнее» была газета или журнал, тем жирнее оказывался гонорар. Ну, то есть текст одного и того же объема, допустим, по сравнению с районным «Маяком» в союзной «Комсомолке» оценивался в два-три раза дороже. Обидно, однако! А как же равенство?

Впрочем, ничего нового: одни равны, другие — ровнее. Так было и так будет… Тем более — тут, в этом мире чуть ровнее других был именно я, а в такой ситуации несправедливость переноситься гораздо легче, верно?

Умудренный горьким опытом с поездкой на верхней боковушке, на сей раз я взял билет заранее, ехал на нижней полке в самом начале вагона, рядом с проводниками. На ужин вкушал замечательные тасины сырнички, а на завтрак — чай. Черный, индийский, с конфетами. Аэрофлотскими. Барствовать — так на полную катушку!

— Как я рад, как я рад что приехал в Ленинград… — напевал я стихи из какого-то детского сборника, кажется — про Бармалея, чесал отросшую щетину и шагал по перрону — покорять северную столицу.

По привычке я не сразу рванул изучать город Петра в его советской ипостаси, а остановился и принялся разглядывать Витебский вокзал. Это великолепное здание — чуть ли не первый в мире памятник модерна среди общественных построек, с обилием металла и стекла, огромным металлическим куполом и оригинальной часовой башней, напоминало то ли Рейхстаг, то ли дворец какого-нибудь стимпанкового герцога-принца. Сначала — Санкт-Петербургский, потом — Царскосельский вокзал Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, после 1920-го — Детскосельский, с 1935-го — Витебский, он менял названия как перчатки…

В общем, я залип довольно надолго. Ну нравились мне вокзалы-порты-аэропорты! Это ведь такие места… Знаковые, ключевые! Большая часть историй и приключений начинается и заканчивается именно здесь, а не в баре за бутылкой виски, как считают досужие люди… Вот и теперь — долго ждать не пришлось.

— Мистер Бьелозор? — раздался бархатный голос, который даже не пытался скрывать акцент.

Я развернулся на каблуках и увидел двух… Двух мистеров. Ну такие классические янки-яппи с поправкой на восьмидесятые: молодые, холеные, в хороших костюмах и фривольных галстуках, один — рыжий, второй — блондин, благоухают жвачками и парфюмом, источают респектабельность и американскую мечту из всех естественных отверстий.

— Белозор, ага, — откликнулся я. — С кем имею честь?..

— Оу… — рыжий протянул руку. — Менья зовут Ник. А это — мой колльега, Майк. Ми работаем в отдьеле печатьи и культуры, в консульстве Соединьенных Штатов Амьерики в Льенинграде.

Ох уж это жёваное «р» и манера говорить значительным тоном… Но ржать я начал по другому поводу: Ник и Майк — это ведь как Боширов и Петров на минималках! Божечки, я смеялся как идиот, даже слезы потекли, а они смотрели на меня и не могли понять, в чем причина такого веселья.

— Мистьер Бьелозор? — брови рыжего Ника взлетели вверх. — А ю окей?

— Ам файн, гив ми фью секонд! — пытаясь успокоится, проговорил я.

— О-о-о, ю спик инглиш! — заинтересовался белобрысый Майк.

— Будем называть вещи своими именами, камрады… — мудрость Анатольича всегда приходила в голову в сложные моменты. — Вери бэд, бл*ть!

Вспомнил старого одноглазого Белозора из то ли видения, то ли провала в будущее с его «ду нот дистурб» и едва снова не заржал. Ник и Майк переглянулись:

— Ми здьесь с дьеловым прьедложеньием… — начал Майк, но замолчал, увидев, что я вешаю рюкзак на плечо и решительно шагаю в сторону стоянки такси.

— Мистер Бьелозор… Гьерман Вьиктороувич… Подождьите! — они ринулись за мной.

— Не, не подожду. У меня тут книжка издается, а я опазыдваю на Кутузовскую набережную, в Детгиз… В издательство, короче, — мне было даже интересно, как они поступят. — Надо брать такси или ехать на метро.

— Оу! Можем мы прьедложить вас… Подвьезти? — американцы были ребятами ушлыми, а мне и вправду нужно было поскорее попасть в Ленинградское отделение «Детское литературы» — хотел всё подписать и уехать в Минск сегодня же.

— Вот это — деловой подход! — кивнул я. — По пути расскажете о предложении. А потом у меня будет время подумать — до самого поезда…

— Дьеловой подход. Бизнес есть бизнес! — закивали американцы.

Машина у них была довольно простая: какой-то седан, вроде бы «Форд», похожий на полицейские автомобили из фильмов, только полностью черного цвета. А вот сиденья оказались действительно удобными, и музыка — классная. Тысячу лет не слышал Джонни Кэша, и мне было плевать на круглые глаза американцев, когда я подпевал «Folsom Prison Blues» так, как умел… Черт, вот так родину и продают — за мягкие сидения и блатное кантри, да? Принесите мне еще гамбургеров и познакомьте с Рэем Брэдбери, и может что-то у нас и выгорит, ребята!

Пока мы ехали по Владимирскому проспекту, я имел честь в зеркальце заднего вида любоваться на родную рожу Гериловича, который с накладными усами и в дурацкой кепке сидел за рулем зеленых «жигулей» и улыбался вовсю. Похоже, он был счастлив.

Глава 17,

в которой американцы делают ход конем

— … Перьевод ваших «The Last Times» на английский язык, издание в Penguin Putnam, тур по Соединьенным Штатам: Нью-Йорк, Бостон, Калифорния — много, много университетов, выступления перед студентами. The Brown International Writers Project, можьет быть вы слышальи? Международная стипендия писателей Брауна! Сорок пять тысяч долларов США, годьичная стипендия и гранты с проживаньием в Универсьитете Брауна, которые предлагают убежище и помощь проверенным творческим писателям, которых угньетают в странах проживания. А еще — помощь в получении вьизы и расходы на переезд, медьицинские льготы и заньятия в классе чтобы… Улучшьить язык! — манера бархатноголосого рыжего Ника изъясняться доставляла мне массу удовольствия.

Ох какие они были смешные ребята! Я готов был снова загыгыкать, но сдержался. Угнетаемый в стране проживания? Это я-то? Да и вообще — способ строить фразы была восхитительный. То есть для американца — правда восхитетельный. Какие обороты, какая экспрессия! Но Ник никак не мог остановиться:

— Мьеждународный писатьельский проект Брауна инициирует литературный форум молодых амьериканских и иностранных писателей… Свободных писатьелей, гдье они смогут прьедставить свои литературные проекты, андестенд? Из разных стран… Мы очьень хотьели бы чтобы Совьетский Союз представил Гьерман Виктоуроувоувич… Викторововоу… А-а-а, шит! Чтобы вашу страну прьедставили вы, мьистер Бьелозор.

— Потому что французская газеты «Comba» называла меня «главным критиком советского строя»? — уточнил я. — Вы еще читаете эту подтирку? Так лет пять назад эта макулатура напечатала статью под заголовком «Главный оппозиционер режиму Брежнева Пётр Машеров в Париже». В теперь этот главный оппозиционер где? Пра-а-авильно, на самом верху.

— Нет, нет, почему только «Комба»? Вы знаете, вашим творчеством много интересуются на Западе, — подал голос Майк. — Ваши журналистские расследования очень популярны! Даже «Голос Америки» цитирует некоторые материалы за авторством Белозора. Например — дело о фруктовой мафии, или — разоблачение коррупции в комиссионных магазинах… А статья про фарцу? Это же нонсенс!

Я про эти два последние материала, честно говоря, даже забыл. Довольно проходные статьи, на моей взгляд, ничего особенного. Приваловы подкинули статистику, кое-что из приговоров, дали комментарии, я походил с народом пообщался и написал что-то такое — общее и ни на что не претендующее. А тут — разоблачение! Однако, Майк этот говорил совсем без акцента, хотя и с характерной интонацией. Может сам — какой-нибудь потомок эмигрантов?

— И неужели вас совсем не интересуют деньги? Времена меняются, вы, наверное, сможете легализовать доходы в ближайшие годы…

— Деньги? О-о-о, деньги это дело хорошее. Меня интересует процент с продаж книги — кто бы ее ни издавал и где бы она ни продавалась. Ну и подробная программа вашего форума, со списком приглашенных — тоже. Это может быть интересно, но сидеть рядом с какими-нибудь совсем уж одиозными личностями мне неохота. А университет Брауна, проживание в кампусе, визу, сорок пять тысяч и медицинскую страховку можете в жопу себе засунуть, если называть вещи своими именами. Спасибо, что подвезли, — сказал я, и чуть ли не на ходу принялся открывать дверь. — Можем встретиться в шестнадцать часов на Витебском вокзале, или присылайте свои предложения в письменном виде на корпункт «Комсомолки» в Минске. Мне ведь нужно основание для командировки, да?

— Мистер Белозор, куда же вы? — комично протягивая ко мне руки удивился Майк. — Это еще не все! Неужели вы не хотели бы стать вторым Набоковым?

— Сенк ю вери мач, — сказал я, вылезая на свет Божий и от души хлопая дверью. И добавил, конечно: — Вот уроды!

Набоков, мать его! Набоков! Набоков, в отличие от меня, по-английски читать научился раньше, чем по-русски, вот в чем штука. А его книги… Ну, скажем так, при всем богатстве языка и эмоциональной глубине произведений — моя жалкая душонка провинциального интеллигента и традиционалистско-консервативное мышление полешука-белоруса в упор не принимали влажные мечтания о двенадцатилетней девочке и историю про траханье дядечки, который притворялся гомосеком с тетечкой, которая была женой слепого инвалида. Траханье при это происходило в присутствии этого инвалида! В свое время я пробовал читать «Лолиту», плюнул и бросил, потом взялся за что-то другое, потому что люблю читать неизвестные вещи известных авторов… Но это оказалась «Камера обскура», и плевался я ещё дольше. А они — Набоков! Хотели приплести кого-то из наших? Ну так Азимов почти белорус, даром что из-под Смоленска и еврей! Всяко дядька более авторитетный и приятный!

А потом я остановился, как громом пораженный и сказал:

— Бл*ть! А слона-то мы и не заметили!

— Чего материшься, Белозор? — Герилович в дурацкой кепке и накладных усах был похож на провинциального Остапа Бендера.

— В 1983 году Айзек Азимов заразится СПИДом во время операции на сердце, — сказал я, и почувствовал, как подкашиваются ноги.

— Гера, Гера! — Герилович ухватил меня за грудки и вернул в вертикальное положение. — Какой Азимов, какой СПИД? Ты о чем вообще?

— Мне нужна связь с Машеровым, с Волковым, с кем-то очень-очень важным. СПИД, то есть ВИЧ, это… Это такая сука, что жесть просто! Вирус иммунодефицита человека, он появился вот сейчас прямо! В 1981 году! Но никто про него не знает, понимаешь? Какая-то там циститная пневмония и саркома то ли Калоши, то ли Капуши у гомосеков — только-только сейчас про это первые научные статьи напишут, а потом охренеют! Они ж нихрена не знают! Да и я почти нихрена не знаю, но если хоть направление подскажу, то…

— Что, Гера, так всё серьезно? — Гериловичу объяснять было ничего не нужно, он со мной давно работал.

— Серьезно… Десятки миллионов людей… — я бы и не вспомнил, если бы не Азимов.

Наркоманы, гомосексуалисты, проститутки… Что о них вспоминать? Но ведь не только они! Нормальные, хорошие люди, оступившиеся один или два раза, или не оступавшиеся вовсе! Детки, которые помирают, если в течение трех месяцев не назначить антиретровирусную терапию… Азимов блин, операция на сердце! Помер через десять лет после заражения, было ему лет семьдесят, что ли? Еще б пожил и понаписывал всякого удивительного!

— Ну, предположим, прямо сейчас тебе нужно документы подписать, на издание книги, — сказал Герилович. — А с вирусом мы потом разберемся. Через час или два ага?

— Ага! — сказал я и пошел подписывать документы.

Вся эта возня с книгой, танцы вокруг литературного форума и шпионские игры теперь казались мне тупой и бессмысленной канителью. Сколько всего еще я забыл? Сколько еще жизней мог бы спасти?

* * *

Тираж в сто тысяч экземпляров наверняка ошарашил бы меня гораздо сильнее, если бы не всплывший из глубин будущей памяти ВИЧ. Но и так по мозгам дало знатно. Сто тысяч! Черт возьми, по меркам века двадцать первого это было невыносимо много. А тут — вполне себе нормальное явление. «Одиссея капитана Блада» в этом самом Детгизе издавалась в 1957 году тиражом в триста тысяч книг! Триста тысяч! О какой борьбе за охваты там возбухали топовые интернет-авторы моего времени? У кого из них было триста тысяч читателей, добавлений в библиотеку, подписчиков? Ни у кого! Изданная тиражом в три-пять тысяч бумажных экземпляров книжка считалась великим достижением, а десять тысяч подписчиков на АТ или Литресе позволяли причислять себя к когорте избранных, настоящих писателей, чуть ли не небожителей… Десять — и триста.

Конечно, Сабатини есть Сабатини. Но и беляевский «Человек-амфибия» вышел году эдак в 1946 таким же объемом, а потом многократно переиздавался — по семьдесят пять, сто, пятьдесят, тридцать тысяч! Все эти терки великих «топов» и «грандмастеров» интернетной литературки на этом фоне смотрелись мышиной возней. В двадцать первом веке истинные охваты и популярность забрал жанр видео — во всём его многообразии. Текст отошел на второй план. Как будет в этой истории — не знаю. Но по моему глубокому убеждению, работа с текстом — художественным, научным, обучающим — интеллект и дух развивают не в пример эффективнее, чем просмотр коротких видосиков…

— Конечно, устраивает, — хрипло проговорил я и подписал документы. — Полностью устраивает.

— Мы рассчитываем, что второй том «Последних времен» тоже будет издаваться у нас, — Татьяна, мой редактор, с которой я общался только заочно и увидел вживую только сейчас, была приятной, красивой женщиной лет сорока или пятидесяти, и иметь с ней дело было просто удовольствием.

Тут еще не научились дурить голову авторам, никаких «мелких шрифтов» и грабительских условий. Всё — прозрачно. Вот книга, вот тираж, вот гонорар. Сказка!

— Очень рассчитываю на автограф! — сказала Татьяна. — Я прочла роман в «Технике-молодежи», мне понравилось — как читателю… Но, Герман, у меня есть большая просьба, и я уверена — редакцию журнала уже завалили такими же письмами…

— Да, да? — заинтересовался я.

— Введите сильного женского персонажа. У вас женщины или существа эфемерные, или сугубо функциональные.

— Романтическая линия? — поднял бровь я.

— Это хорошо бы, но не обязательно. Бабуля какая-нибудь колоритная, генеральша, ученая… У вас там мужской мир, слишком мало женщин.

— М-м-м-да, действительно, — задумался я. — Проблема!

Не списывать же мне женских персонажей с Таси, девочек, Пантелеевны, Юговой, Машеньки Май… Хотя две последние для реваншистского киберпанкт-постапокалипсиса очень даже подходящие! Редактор Татьяна увидела этот блеск в моих глазах, и потому сказала:

— Ну, я вижу, творческий процесс пошел? У вас есть на примете героини?

— По мотивам, по мотивам… — улыбнулся я. — Так что там насчет сигнальных экземпляров? Когда можно будет пощупать книжку? Я до сих пор поверить не могу — «Золотая рамка», сто тысяч…

— У вас были очень хорошие рекомендации, да и книга — стоящая! Это я как филолог и литературный критик говорю! С меня — рецензия, — вернула улыбку она. — Ну, раз с делами закончено — может быть, чаю?

Я заозирался в поисках Гериловича. Он, показав свое «вездеходное» удостоверение, оккупировал какой-то телефон, и очень вежливо матерился в трубку последние полчаса, выбивая мне встречу с каким-нибудь значительным специалистом в области вирусологии прямо сегодня. И вот теперь его лихая физиономия мелькнула в дверном проеме.

— Смородинцев в Институте гриппа, — заявил полковник. — Сегодня он уезжает в Москву, в Боткинскую больницу, но через час сможет уделить время, минут двадцать. Тут волей-неволей в высшие силы поверишь — такое совпадение! Нам очень повезло, это — уникальный человек!

Я ничего не слыхал про Смородинцева, но Гериловичу не доверять не мог. Наверняка был одобрямс от Волкова, или еще от кого — повыше. Редактор Татьяна смотрела на нас во все глаза:

— Вы ведь — полковник К.? — спросила она у Казимира Стефановича, и тот расцвел аки одуванчик под майским солнцем. — Вы вправду так и живете, как Белозор в статьях писал? А Бирилова он не с вас срисовал? И прямо сейчас вы снова мчитесь спасать мир?

— Не мир… Скорее — пятьдесять миллионов наркоманов, проституток, гомосексуалистов. И десять миллионов нормальных людей, — кивнул на меня Герилович, но было видно, что ему зверски приятно.

А я что? Я про шестьдесят миллионов зараженных СПИДом на 2011 год помнил. Других данных у меня не было. Вот буду стараться вспомнить всё что смогу и зафиксировать в письменном виде, пока таинственного Смородинцева ждем. А потом записи ему передам — это всяко эффективнее будет, чем бестолку языком молоть.

* * *

Анатолий Александрович Смородинцев был личностью легендарной. Вирусолог, бактериолог, иммунолог, инфекционист — именно он разрабатывал вместе с другим известным ученым и медиком Михаилом Чумаковым вакцину от полиомиелита, а еще — против гриппа, клещевого энцефалита, кори, эпидемического паротита… Работал над противовирусными лекарствами, например — ремантадин, как выяснилось, оказался именно его творением.

Полиомиелит, который был настоящим детским кошмаром, был побежден благодаря интеллекту и воле этого человека. Так, например, чтобы доказать безвредность вакцины от полиомиелита, Смородинцев вместе с другими вирусологами выпил жидкость, содержавшую вакцинные штаммы. Однако, следующим этапом было испытания на детях, у которых нет иммунитета к страшной болезни. Но попробуй-ка найди семью, которая согласиться Затем вакцину следовало испробовать на маленьких детях, не имевших иммунитета к заболеванию. Тогда Смородинцев предложил испытать вакцину на своей пятилетней внучке. Две недели контрольного срока прошли, иммунный ответ был получен, антитела появились, девочка не заболела. Тогда вакцину дали детям других сотрудников отдела, и этот этап тоже стал успешным.

— Они стали помещать живую вакцину в конфетки, драже! Никаких уколов для детей! — Герилович рассказывал мне всё это с горящими глазами, он явно гордился тем, что все эти люди — наши, советские ученые. — Но были и забавные случаи: это самое драже продавали в отделах со сладостями, в магазинах! А один из детишек наших вирусологов распробовал вакцину и вытащил из холодильника и съел целую пачку: штук сто! Говорят, бабуля от ужаса в обморок упала, но больше никто не пострадал.

— Одуреть, — сказал я. — Вот это — прогрессоры! А не всякие там командирские башенки и промежуточный патрон…

— Что говоришь? — переспросил Казимир Стефанович.

— Ничего, ничего. К правильному человеку меня везешь.

Вез он меня на Аптекарский остров, и ехали мы по проспекту Медиков. Очень символично!

Наше восторженное состояние от предвкушения встречи с правильным человеком было быстро остужено: Смородинцев был хмур, сосредоточен, конкретен. Бегло просмотрев мои заметки про ВИЧ, он, не уточняя источников информации, задавал очень много дотошных вопросов. На большинство из которых я ответить, конечно, не мог. Антиретровирусная терапия, группы риска, способы заражения, профилактика — а что еще? Что вообще обыватель знает о вирусах? Ну да, ну да, в 2020 мы все вдруг стали вирусологами, но по большому счету — пшик.

— Что ж, молодой человек… Это всё очень интересно и настораживающе, но данных маловато, — Смородинцев поправил очки и еще сильнее нахмурился. — Но если вы говорите, что в Соединенных штатах уже начаты исследования, и пневмоцистная пневмония и саркома Капоши — это оппортунистические заболевания…

— Доктор, — я беспомощно поднял вверх руки. — Я — обычный журналист. Не медик, не ученый. Считайте — ко мне попали обрывочные сведения, я услышал некую информацию в которой я вообще не разбираюсь, но в правдивости их сомневаться не имею права. Если мы сможем спасти от этой заразы наших, советских людей и еще одного американского фантаста, просто уделив внимание профилактике и стерилизации…

— Просто уделив внимание? — из хмурого Смородинцев стал печальным. — Если бы вы знали, как у нас обстоят дела со стерилизацией и средствами индивидуальной защиты в обычных районных больницах… Да и вообще — самая серьезная проблема — это тестирование, диагностика болезни!

— А я сам — из района! — про дефицит резиновых перчаток и многоразовые шприцы вида ужасного мне рассказывать было не нужно. — Послушайте, доктор… Вы хотите помочь, я — тоже. Я не смыслю в медицине, не смогу помочь с тестированием, но могу сделать так, чтобы вас услышали на самом верху.

Смородинцев недоверчиво откинулся на стуле.

— Я понимаю, что у вас солидная протекция, молодой человек, но…

— Петр Миронович точно прочитает то, что ему на стол положат от меня, — сказал я. — И точно постарается сделать всё возможное.

— Фабрику по производству резиновых перчаток? — невесело усмехнулся Смородинцев. — Лабораторию для разработки экспресс-тестов на этот ваш ВИЧ?

— А хоть и фабрику! — улыбнулся я. — Батька Петр — может!

— Ну, дай Бог, дай Бог… — Смородинцев скрипнул стулом, вставая. — В любом случае — спасибо вам за… Небезразличие.

— Вам спасибо, доктор! — я был гораздо выше и крупнее этого удивительного человека, но чувствовал себя школьником, который помог учителю вытереть доску и жутко этим гордился. — От всех нас — спасибо!

Он рассеяно махнул рукой, развернулся, полы его белого халата взметнулись, подобно крыльям птицы, и Смородинцев вышел прочь.

Я посидел еще немного в этом казенном кабинете, на неудобном стуле, погруженный в собственные мысли, а потом пошел искать Гериловича: пора было играть в шпионские игры.

Глава 18,

в которой три писателя пролетают

В Шереметьево мы ехали на автобусе с большой надписью «INTOURIST» на борту. Я к интуристам никакого отношения не имел, а вот молодой чех Яхим и взрослый поляк Анджей — очень даже. Вообще-то они оба были мне знакомы — как писатели, сорок лет спустя. По одному из них я даже фанфики писал, а второй был постмодернист. И в этой реальности, похоже, они оба обратились к писательскому делу на несколько лет раньше, чем в моей. И это было хорошо, ребята-то были очень талантливые!

Мы втроем должны были лететь из Москвы в Гавану, а оттуда уже на легкомоторном самолете нас обещали доставить к месту проведения форума. Форум на тропическом острове? Это что-то новенькое…

Исла де Мона относится к Пуэрто-Рико, а Пуэрто-Рико — зависимая от США территория со статусом «неинкорпорированной организованной территории». По факту американцы просто оттяпали его у Испании в свое время и плевать хотели на международные нормы и условности. Почти сто лет уже мутили гешефты и закрывали гештальты в этом протекторате, пользуясь дырами в законодательстве и насквозь коррумпированой администрацией вот и всё.

Например, очень мутный литературный форум тут тоже провести можно. В Свободно ассоциированном государстве, а не на благословенной земле Соединенных штатов. Видимо, схема была отработанной: студенты из университета Брауна, что в Род-Айленде, на этой самой тропической Моне имели что-то вроде летнего творческого лагеря — туда мы и направлялись.

Но до этого было еще много-много часов в небесах. И на земле тоже. Всякие формальности мы уладили часа за два: таможенный и пограничный контроль, проверку билетов… Мы с Анджеем и Яхимом нормально определились в буфете: они взяли спиртное, я больше налегал на бутерброды с икрой и белугой, так что западнославянских братьев волок на борт новенького авиалайнера из семейства Ильюшиных практически живосилом. Чех и лях продолжали усиленно впитывать алкоголь: еду и напитки стали разносить примерно через час после взлета, вина было достаточно, ветчины с сыром, булочек, фруктов и овощей — тоже. Панове сидели рядышком, и не пропускали ни одного разноса, и наклюкались за три часа до удивительного состояния. Мне удалось придать им некое устойчивое положение, оперев из головы одна на одну и переплетя им конечности, и вырваться на свободу. В «ильюшине» было на удивление просторно, народ свободно перемещался по салону, общался и играл в карты.

А еще — курили! Кто вообще курит в самолете? Кажется, почти все…

Я так понял — это был какой-то жутко блатной рейс. Во-первых — эта модель отечественного авиалайнера только-только пошел в эксплуатацию. Во-вторых — от Москвы до Гаваны с одной остановкой… Блин, как это правильно называется у самолетов? В общем — садились один раз, а так — напрямую через Атлантику. В-третьих — пассажиры были в основном относительно молодые, подтянутые и коротко стриженые — не только советские, много немцев из ГДР, чехов, кубинцев. Что-то мутилось на Острове Свободы, это точно.

Краем уха услышал разговор двух официанток: одна рассказывала, что возобновились рейсы «Москва — Нью-Йорк», вторая намеревалась привезти кому-то кубинских сигар и «настоящих» джинсов.

— Кто-то еще носит джинсы? — фыркнула первая и кивнула в мою сторону. — Вон у дядечки «белозоры» — вот что модно! Женские тоже появились — очень прилично смотрятся на попе!

Мне с одной стороны было приятно за «белозоры», а с другой стороны грустно: теперь я дядечка! Девчата в аэрофлотской униформе-то были молоденькие, лет по двадцать три — двадцать пять… Но прислушиваться было некогда: Анджей проснулся и тут же впрягся в спор о «бывшенемецких» территориях с каким-то короткостриженным гэдээровским Эрихом. Спорили, что характерно, по-русски.

— Данциг, Штеттин, Бреслау будут немцкими, — холодно улыбаясь, цедил Эрих. — В вашей Польше всегда был бардак, и вы всегда теряли из-за бардака то, что приобретали чужими руками. Сейчас Ярузельский и «Солидарность» с двух сторон копают вам могилу! Попомни мои слова, пан! Силезия, Пруссия и Померания будут немецкими, и трех лет не пройдет!

— О, курва! — Анджей хватал ртом воздух. — Вы послушайте, что он несет!

У Анджея с языками было получше чем у меня: английский, русский он знал отлично, а немецкий и, кажется, французский и испанский — неплохо. Читал и понимал, изъяснялся — с трудом. У меня же в активе были только белорусский и русский, ну и английский — на уровне «вери бед» в плане говорить и писать и «ноу проблем» в смысле слушать и читать.

— Pieprzyć waszą politykę, nie jestem zainteresowany! — наконец, отдышался будущий полський великий писатель, а нынче — работник внешнеторговой фирмы. — Lepiej znajdę coś do picia.

Яхим проснулся, выпутался из своих конечностей, очумело помотал головой, посмотрел за окно на бесконечную гладь океана и, умоляюще глядя на пана Анджея, проговорил:

— Přines mi také víno, příteli! Moc se mi líbila gruzínská červená… А белое — черти шо!

Один шипит, второй жужжит… Отличная компания! Интерестно, как для чеха или поляка звучит русская речь? Говорят, очень рычаще. Гэдээровец Эрих как раз вернулся к своим товарищам и сел на место, а стюардессы снова пошли по салону — предлагать еду и напитки. Летели-то мы в совокупности уже часов семь!

Я просто мечтал ощутить под ногами твердую землю, но мозгами понимал — до этого еще куда как далеко… А еще меня интересовла вопрос: каким-таким чудным образом легкомоторный самолет доставит наше славянское трио с Кубы на Пуэрто-Рико, если сообщение между Кубой и США прекращено с шестидесятых годов? Или на Свободно оккупированое… то есть, конечно, ассоциированое государство эти терки не распространяются?

Когда голос из динамиков попросил занять свои места и перевести свои кресла в вертикальное положение, ибо самолет заходил на посадку, я поймал себя на том, что улыбаюсь как дурак: оно и понятно! Тринадцать часов в консервной банке посреди облаков с компанией то ли вояк, то ли шпионов и двумя подающими надежды и в дупель пьяными писателями — это испытание не для слабонервных!

— Черти шо! — сказал Яхим, сходя по трапу на бренную землю и рассматривая терминал аэропорта имени Хосе Марти.

Я был с ним, в принципе, согласен. Такое архитектурное решение сбивало с толку и вызывала недоумение. А еще с толку сбивала влажность и жара — никак не меньше тридцати по цельсию. Коротко стриженые и подтянутые туристы организованной колонной едва ли не маршем прошли к нескольким автобусам, а мы втроем торчали тут же, во чистом поле с совершенно идиотскими лицами.

— Белозор! Герман! — закричал кто-то.

Я принялся вертеть головой и оглядываться, и с удивлением узнал бегущего сквозь жаркое марево аэропорта смуглого человека в гавайской рубахе и белых шортах. Это был тот самый вертолетчик, похожий на Гойко Митича! Эдгар его звали, родом откуда-то из Прибалтики!

— Салют! — снова закричал он. — Я — ваш транспорт до Моны!

Ну, теперь всё было ясно. Интересно только, он что тут — под прикрытием? В принципе, с его внешностью за латиноса сойдет, почему нет…

— Если что — меня зовут Леонидас Феррас, компренде?

— Си! — откликнулся я. — Транкила, каброн.

Черт его знает что тут за конспирация и как в это всё вовлечены польский фэнтезист и чешский постмодернист… Но о нашем знакомстве они с одной фразы и половины взгляда догатадться вряд ли смогли, так что всё было в норме.

— Тогда бегом за мной! — и жизнерадостно развернулся на пятках, и энергично зашагал куда-то, едва ли не приплясывая.

— Курва, — едва ли не хором проговорили мои западнославянские товарищи по несчастью, едва переставляя ноги.

С этим вот «бегом» у нас, похоже, намечались проблемы! Писатели покрывались потом и едва волочили ноги! Еще бы — они не то что опохмелились, они проснулись пьяные!

— Курва маць! — сказал Анджей. — Почему мы добираемся какими-то окольными путями? Насколько я знаю, остальные участники форума летят из Флориды, с комфортом… Бардзо незрозумело и бардзо непшиемно!

Яхим брел молча и всем своим видом источал великую чешскую скорбь. А я пытался понять — какой такой авиатранспорт нам подготовило родное социалистическое отечество? Ладно, ладно, для меня — отчество. Для них — Большой Брат, который смотрит!

Эдгар — он же Леонидас Феррас — замахал рукой из кабины некого весьма странного летательного аппарата белоснежного цвета. Метров десяти или двенадцати в длину, с пухленьким фюзеляжем, двумя пухленькими же обтекателями моторов, странной формы хвостом с перпендикулярными килями…

— Это что за покемон? — удивился я.

Таких самолетиков видать мне еще не доводилось!

— Чего вы обзываетесь, товарищ Белозор? — обиделся за самолетик Эдгар. — Это не вот эти ругательства, это АН-14 «Пчелка»! Укороченный взлет-посадка, садить можно куда хочешь, хоть в голое поле! И любой дурак летать сможет, если часов пять потренируется, конечно. Так что не обзывайтесь, а полезайте в салон! Места хватит на всех, тут шестьсот килограмм нагрузки можно брать, смело!

Я даже не удивился, когда увидел в салоне, прямо на сидениях, ящик с патронами, пару хищно поблескивающих вороненой сталью АКСУ и, кажется, гранатометы «Муха», пять или шесть штук.

— О, курва, — сказал Анджей.

Определенно, что-то общее у нас с ним было, но я-то с бандой Гериловича имел дело уже пару лет, и пообвыкся. А для пана внешнеторгового агента всё это оказалось в новинку.

— И что, — спросил я, устраиваясь на месте второго пилота. — Можно вот так вот всё это с собой возить? Наши добрые друзья из цитадели демократии не удивляются?

— Ну, во-первых, Карибы — они большие. Друзья из цитадели демократии под каждым кустом не сидят, — Эдгар клацал тумблерами и жал какие-то кнопки. Потом обернулся и спросил у будущих светочей западнославянской литературы. — Вы пристегнулись? Отлично, прошу разрешения на взлет.

И быстро-быстро заговорил по-испански в рацию. А потом взялся за штурвал. «Пчелка» пробежалась по взлетно-посадочной полосе метров сто, не больше, оторвалась от земли и поднялась в небо.

— Вояж на Кубу я представлял себе несколько иначе, — мрачно проговорил Анджей. — Ну там, кубинские сигары, знойные девушки, вечер на пляже… А тут — прилетели, пробежались по бетону, вспотели — и снова в небо…

— Черти шо, — подтвердил Яхим.

Где он это вообще подхватил? Совсем ведь не по-чешски. С другой стороны — чья бы корова мычала, я вообще на десятке языков только ругаться и умею.

— Будет посадка в Сантьяго-де-Куба, на дозаправку. Сигары там за углом бабуля продает, сама на бедре крутит. Ром у нее тоже есть, я покажу куда идти, зелье — отменное!. Из знойных девушек будут матёрые барбудос… — Эдгар зубоскалил, почти не уделяя внимание управлению самолетом. — Ну и медсестрички. Медсестрички там огонь! У вас будет минут сорок на всё про всё, в целом — можно успеть! Потом — Санто-Доминго, и оттуда напрямую уже до Моны.

— Это в международном аэропорту имени Хосе Антонио Мацео Грахалеса? — удивился Анджей.

— Это на базе Кубинских революционных вооруженных сил, — беспечно ответил пилот.

После этого Анджей замолчал надолго, и прибалт-индеец-латинос повернулся ко мне:

— По поводу твоего вопроса… Понимашь, есть политика с приставкой «гео», а есть — с приставкой «микро». И если на уровне «гео» нам с амерами не по пути, это уж точно, то на уровне «микро» порой попадаются такие удивительные уроды, что даже с дядями из Лэнгли не грех посотрудничать, чтобы этих уродов прижучить.

— Картели? — спросил я.

— И картели тоже, — не стал спорить он. — Тут народ горячий, хватает всякого… Здесь, и в Африке, Океании, Индокитае, на Ближнем Востоке. Мы думаем — это они, они думают — это мы, и получается что какой-то упырь под самым носом вырезает целые деревни, продает детей на органы или загоняет кокаин тоннами…

— А причем тут литературный форум? — забросил удочку я.

— А полковник не сказал? — мы оба были в наушниках, пассажиры — нет, а моторы набрали обороты и гудели будь здоров, так что подслушивания от двух медленно трезвеющих писателей мы не опасались.

— Не сказал, — досадливо признался я, глядя на Эдгара с надеждой.

— Тогда и я не скажу, — рассмеялся пилот. — Видимо, ему нужна твоя неподражаемая импровизация. Как в Афгане.

Вот зараза, а?

— В Афгане у меня был бронежилет! — а что я еще мог сказать?

— Хочешь — возьми «Ксюху». Или — «Муху», — дернул головой в сторону салона Эдгар.

— Не хочу я ни «ксюху», ни «муху»… Мне бы хайбер, — хайбер я дома оставил, не тащить же его в аэропорт!

Международные линии «Аэрофлота»- это вам не вэдэвэшные военно-транспортные самолеты, там порядок, понимать надо! Никакого, понимаешь, перепута!

— Хе-е-е! Картошку нечем чистить? Колбаску нарезать? — Эдгар полез под сиденье, не отпуская при этом штурвал, и извлек на свет Божий огромный ржавый мачете в плетеных ножнах. — Дарю! Сельскохозяйственный инструмент, между прочим, а не то, что вы там подумали! Мне его бабуля в качестве сдачи с сотки дала.

Я машинально взял эту устрашающего вида предмет и спросил:

— А чего он такой тупой и ржавый?

— Так сдача, говорю же! Мол, на тебе Боже что нам негоже! Бери, бери, скажешь что сувенир, поймут… Мол, облапошили гринго, втюхали черти шо!

— Черти шо? — встрепенулся Яхим из салона и уставился на мачете.

Эту фразу он очень хорошо услышал!

— Да, да… — в этот момент зашипела рация и Эдгар напрягся, и принялся что-то отвечать, так что я оказался предоставлен сам себе.

— …А ты улетающий вдаль самолёт

В сердце своём сбереги,

Под крылом самолета о чём-то поёт

Зелёное море тайги…

— пропел я, глядя на безбрежную голубую гладь моря через лобовое стекло. Или как оно в самолетах называется?

— Совсем сбрендил? Какая, к черту, тайга, Белозор? — Эдгар щелкнул несколькими тумблерами на приборной панели и взялся за штурвал. — Скоро — Сантьяго. Нужно успеть до того, как погода испортится.

— В каком смысле — испортится? — удивился я. — Штиль, на небе — ни облачка!

— Хо-хо! — пилот как-то нервно начал перебирать пальцами на штурвале. — Вообще-то тут с июня по ноябрь — сезон ураганов!

* * *

Яхим всё-таки сходил за угол к той бабуле. Ну как сходил? Сползал на бровях! Не знаю, как чех объяснялся с местными барбудос, и откуда у него были деньги, имеющие хождение на Острове Свободы, но приперся он с какой-то торбой, полной стекольного звона, алкогольного бульканья и табачного запаха.

— Tato stará žena mi prodala další vepřovou kýtu… — извиняющимся тоном проговорил он и достал из торбы свиную ногу. — Не знаю, как вышло…

Пан Анджей посмотрел на него сначала сквозь очки, потом, спустив их на нос — над очками, но и это не помогло. Тогда он передвинул очки на лоб и засмеялся.

— О, курва! Не знаю, как вышло? Старая карга обдурила тебя! Дай хоть ром понюхаю… Ест то добри алкохоль, м? Брадзо, брадзо добри! — он принюхался и одобрительнро закивал. — Пан Белозор, выпьем?

Я отказался и на сей раз. Может быть и зря. Всё-таки тот, кто придумал, что лететь мы должны своим ходом был настоящим извращенцем: от Гаваны до острова Мона — тысячу шестьсот километров! Ну да, крейсерская скорость «Пчелки» — примерно сто восемьдесят — двести километров в час, но учитывая посадку в Сантьяго и еще на каком-то крохотном островке для дозаправки, всё равно выходило, что мы должны были лететь весь день!

Ладно — я. Я — товарищ неприхотливый, для меня встревать в неприятности и терпеть тяготы и лишения — дело обыденное, можно даже сказать — привычное, что в той жизни что в этой… Но чех и лях-то чем провинились? Конечно, жираф большой, ему видней… Самое первое, что приходило мне в голову, так это версия о том, что на самом деле кому-то жутко не хотелось, чтобы Белозор попал на форум. И где-то во Флориде (или откуда там отправляются все остальные участники?) меня ждала смертельная опасность. Или — не смертельная, а просто — серьезная такая возможность зависнуть на территории вероятного противника на неопределенное время… Но тогда — на кой хрен вообще Герилович и те, кто за ним стоят затеяли всю эту игру?

В общем — мыслей было много, и все как одна — бестолковые. Я ведь ничего не мог поделать с таинственными заговорами, серыми кардиналами и тихими сражениями рыцарей плаща и кинжала. Зато — я мог попробовать продать свою книгу в США и других англоязычных странах. Это и был мой, личный смысл терпеть всю эту дичь.

Ну и Карибское море под крылом самолета — это всё-таки не хухры-мухры! Может, даже, искупаться получится! Не, ну а что? Говорят, Исла де Мона — это один большой заповедник! Райское место!

Я откинулся на кресле второго пилота и задремал, представляя себя тропические пейзажи, беленький песочек, яркие звезды и шум прибоя.

Глава 19,

в которой перепут всё-таки случается

— В каком смысле — двадцать пятое это суббота? — у Эдгара были такие глаза, какие можно обнаружить у нашкодившего кота после того, как его поймали за шкирку на месте преступления.

— Да вот так вот — двадцать четвертого мы вылетели, двадцать пятого прибыли в Гавану. Двадцать шестое — это воскресенье, — я от досады пнул ногой какую-то канистру и она с гулким звуком пролетела над совершенно пустым, без единой живой души аэродромом Карабинери.

Аэродром был так себе, фиговенький. Просто — ровная площадка и какие-то не то вагончики, не то — контейнеры с эмблемами береговой охраны США. Этих бравых ребят тут тоже не было. На острове Исла де Мона вообще нахрен никого не было, кроме нас четверых. Ну и там птичек разных: чаек, попугаев и черт знает кого еще.

Почему? Всё очень просто: форум еще не начался, Эдгар всё перепутал.

— Бл*ть, мужики, простите ради Бога, я правда дикую дрянь учудил… Я еще думал — какого хрена такая спешка, не могли на день раньше прилететь, или на два?! Всё бы в спокойном режиме сделали, в Сантьяго бы переночевали, помылись, привели себя в порядок… Я думал двадцать шестое — это суббота, и… Не, ну в свое оправдание я за последнюю неделю спал всего три раза, обстановка тут дикая, еще из Центра задания вешают… Простите меня, а?

— Кур-р-р-р-ва пер-р-р-долёна! — сказал пан Анджей и я был с ним согласен на все сто процентов.

Яхим же выразил свое отношение к этому самому перепуту гораздо более заковыристо:

— Leze to z něho jako z chlupaté deky… Nepřijemný jako činže! — и скривился. А потом вдруг лицо молодого чешского постмодерниста просветлело: — Není ještě všem dnům konec! Мы имеем много доброго пития и… И вепрево колено!

— Курва матка! — сказал Анджей и в глазах его замелькали веселые искорки. — Это меняет дело!

Я с интересом и пониманием глянул на коллег-писателей:

— А заночуем или в одном из тех бунгало на берегу, или в вагончике… Замок сломаем к чертовой матери.

— О! — поднял вверх палец Яхим. — Да!

— А я вам того-сего оставлю, у меня есть хороший такой НЗ с собой… — умоляюще смотрел на нас Эдгар. — Они, эти студенты-литераторы, завтра прибудут, это точно! А если нет — я с человеком свяжусь, он береговой охране маякнет, патрульный катер тут к обеду будет проходить. Зажжете костер побольше, они заметят и вертолет пришлют! Честное индейское! Ну мужики, ну я понимаю что — жопа. Но мне на Гаити надо, там дурдом, такой дурдом что ни в сказке сказать ни пером описать! Не то чтобы мир спасать, но сотен пять человек — точно.

— Черт с тобой, сеньор Леонидас Феррас… — я махнул рукой. — Отпустим его?

— Он такой же Леонидас Феррас как я — святая королева Ядвига, — сказал Анджей. — Но дела это не меняет. Нехай пшездует хоть в дупу, мы будем брадзо добре проводит время, панове!

Эдгар встопорщил волосы и смотрел на нас выжидающе.

— Мы тебя прикроем. Никто не узнает как ты налажал. Просто три писателя решили провести время на лоне природы, и всё такое. Творческие люди, с придурью… Так, камрады? — обернулся я к коллегам по перу.

— Так, так! — закивали они.

А потом Яхим, выпучив пьяные глаза, посмотрел на Эдгара и проникновенным голосом попросил:

— Dejte mi jeden granát. Budu rybařit! — похоже, он собрался глушить рыбу! — По-жа-луй-ста.

На что дурацкая была просьба, но Эдгар вдруг сунулся в кабину самолета, пошерудил под сидением и достал оттуда хорошо узнаваемую РГД-5. Что у него там, под пилотским креслом — Сезам откройся? Или портал в Нарнию?

— На! Хуже уже не будет… Не убейся только, обращаться-то умеешь? — граната перекочевала в руки чеха.

Яхим при этом жутко оскалился. Постмодернисты — люди опасные!

А потом мы принялись разгружать «Пчелку» — продовольствия и всего прочего нам Эдгар решил оставить с запасом. Мало ли! Пока таскали ящики и дозаправляли самолет, я с ужасом думал, что индейско-прибалтский пилот мог перепутать еще и острова, но бритва Оккама спасла мою психику и на этот раз: не стоит плодить лишние сущности.

У нас есть одна проблема, и мы решили превратить ее в приятный бонус: пикник на природе, в тропическом раю. Благо, опасных животных тут не водилось, от опасных насекомых имелся репеллент, а что касается опасных людей… Три славянина и пять бутылок рома — это было само по себе свирепое сочетание, так что бояться картелей, пиратов и каннибалов мы не собирались.

Когда самолет был заправлен, а весь груз сложен в один из пустых контейнеров-вагончиков береговой охраны, Эдгар с извиняющимся видом полез в кабину. Я помахал рукой и сказал:

— Счастливого пути!

А пан Анджей добавил:

— Leć w dupę, panie pilocie!

Яхим истерически хохотнул, мы постояли еще немного, провожая взглядом странный силуэт «Пчелки» и отправились налаживать быт. У нас было обширное поле для деятельности!

* * *

Корабль с рабочими прибыл на рассвете.

Мы еще даже не ложились — костер на берегу весело полыхал, похлебка на основе тушенки и других эдгаровских припасов, горячая и приправленная местными специями, уютно устроилась в наших желудках, залитая огромными порциями рому, джунгли — шумели, карибские волны — плескались, москиты — почти не донимали.

Оранжевая баржа… Не знаю, как правильно называется такой тип корабля: широкий, не слишком большой, с невысокими бортами и настоящим краном и другими полезными приспособами на палубе. Пусть будет — самоходная баржа, хотя и окажусь я проклят всеми мореманами. Так вот, эта самая баржа, подошла близко-близко к берегу, там, где он представлял собой невысокий обрыв, команда развесила по бортам кранцы (их роль выполняли огромные автомобильные покрышки), и какие-то ловкие специалисты в одинаковых красных комбезах и белых касках принялись выгружать целую гору всего.

— Бесконечно можно смотреть на три вещи, — сказал я, глядя, как из груды материалов и оборудования постепенно проявляются контуры будущего комфортабельного лагеря. — Как течет вода, как горит огонь…

— И как другие работают, — закончил Анджей и усмехнулся.

Я всегда подозревал, что он на самом деле никакой не поляк. Может, ополяченный белорус? Таких в тамошних лодзях и прочих познанях полным-полно! Но работали эти самые белые каски очень сноровисто, это признать стоило! У них были ручные шуруповерты, гвоздильные пистолеты, всякие прибамбасы и причиндалы, и даже маленький тракторчик, так что щитовые красивенькие домики, и сцена, и черт знает что еще восставали из небытия просто со сказочной скоростью!

Нет, нет, я не то чтобы занимался низкопоклонством перед западом, просто факты были налицо: пока наша необъятная Родина потрошила сама себя в революционных потрясениях, гражданских войнах и репрессиях, и потом успешно сопротивлялась попыткам потрошения извне, эти — развивались и работали. Вон у них у каждого специальный пояс с кармашками на талии, в который так удобно инструменты совать. Никто даже гвозди во рту не держит!

Помню, в детстве удивлялся: как так, у них в каждой семье телефон с автоответчиком! На кассетку там голос записывают, мол привет, это Джон, я заказал столик в ресторане… У нас в Дубровице, на окраинах — например в той же Слободке, телефон провели году эдак в двухтысячном, и еще лет через пять появились в широком доступе аппараты с определителем номера. Можно было даже регулировать голос: бесстрастная женщина или качок с гайморитом. Дребезжала трель звонка и этот самый гайморитный тип говорил что-то в стиле «номер два-два-три… три-два-два…» А таких поясов у строителей я и в родном две тысячи двадцать втором не видал! Всё предпочитают в рот совать гвозди, стамески и прочие не предназначенные для этого предметы… А всё почему? Потому что только вроде оклемаемся, только-только догнать и перегнать норовим, только к поясам и прочим приблудам присматриваться пробуем, как тут же снова потрошение начинается: или они нас, или мы — друг друга. И нет этому конца…

— Будем? — спросил Яхим и потряс бутылкой, на дне которой телепался мутный кубинский ром.

— Будем! — откликнулись мы, поднимая ёмкости с алкоголем.

Я бросал пить, кажется. Да?

* * *

Мистер Гарри Валленштейн… Нет, не мистер — доктор! Доктор Валленштейн, вот как его звали-величали все вокруг, потому как и ученую степень доктора философии по литературе и звание профессора университета Брауна он не зря носил… В общем — доктор Валленштейн одним из первых сошел на благословенный берег Исла де Мона, где он ежегодно проводил летние лагеря для своих студентов и организовывал им мастер-классы и встречи с выдающимися представителями современной американской творческой элиты: литераторами, художниками, актерами, режиссерами…

Этот год был особенный: одновременно со студенческим лагерем правительство США и университет Брауна организовали для писателей со всего мира уникальную возможность заявить о себе на американском и в целом англоязычном рынке… Имелся в виду, конечно, цивилизованный мир, понятное дело. Если можно отнести страны Восточного блока к цивилизованным. Вообще, приглашать кого-то из комми Валленштейн считал ошибочным, но ему прозрачно намекнули: эти трое могут стать величинами номер один в своих странах — если не по уровню литературы, то по охвату аудитории точно. И именно это интересовало спонсоров университета в целом и форума — в частности.

А потому доктор Валленштейн нацепил самую вежливую из своих улыбок и по песчаному берегу направился туда, где доблестные служаки из береговой охраны пытались разобраться с тремя мужчинами славянской внешности. Нужно было срочно вмешиваться, пока ситуация не зашла в тупик, и Долговязый Гарри, как его звали за спиной студенты, торопился изо всех сил. Чем ближе он подходил к импровизированному лагерю восточноевропейских писателей, тем менее уверенно себя чувствовал. И было от чего!

Лагерь этот представлял собой на самом деле одно, но самое большое из прошлогодних бунгало, потрепанных временем и непогодой. В нем тогда проводили мастер-классы для художников, а еще — семинары и лекции. За долгие месяцы запустения легкая постройка пришла в полную негодность. Однако, теперь это сооружение выглядело отремонтированным, со следами недавнего приложения рук. Чинили бунгало с использованием частей от других, полуразрушенных летних домиков. Теперь крыша была накрыта кипами свежих пальмовых листьев, стены на первый взгляд казались прочными, окна — все как одно были защищены москитной сеткой. Теперь тут вполне можно было жить!

Валленштейн нехотя признавал: поработали эти комми на славу.

Рядом с подвергшейся ренновации хижиной социалистического дяди Тома горел костер, на котором что-то булькало в котле и жарилось на вертеле одновременно. Костер-то был внушительного размера! Пахло, кстати, говоря, очень и очень аппетитно… Валлентшейн сглотнул слюну и ускорился — там, у бунгало, явно назревал конфликт.

— Sir! What is the purpose of your visit to the United States? — в который раз вопрошал атлетически сложенный чернокожий лейтенант береговой охраны.

Здоровенный детина, ростом не меньше шести футов, с копной каштановых волос и бутылкой с какой-то мутью в мускулистых руках, в ответ на этот вопрос заходился приступом хохота — видимо, тоже неоднократно. И отвечал, прерываясь на похрюкивания и всхлипы, и стараясь отдышаться:

— Это… Конференция по новым компьютерным технологиям… И защите компьютерных программ! Гы-гы-гы!

Если бы афроамериканцы умели бледнеть или краснеть — лейтенант явно сделал бы по очереди и то, и другое. Он был на грани, и скорее всего намеревался приказать крепким парням в синей униформе Ciast Guard скрутить русского — а кто это еще мог быть? Но на счастье вмешался интеллигентный полноватый мужчина с аккуратными усами. Тоже — писатель.

— Дзиень добры, пане офицеже! We are writers from Eastern Europe, arrived at a literary forum… Яки, кур-р-рва яго маць, оrganized by Brown University, — и протянул стопку документов офицеру.

В этот момент из бунгало высунулся какой-то патлатый молодой парень и заорал во всю глотку:

— Рому! Рому!!!

— Запомни, Яхим! — русский гигант с каштановыми волосами улыбнулся до ушей, демонстрируя огромные белые зубы и погрозил пальцем начинающему алкоголику. — Для тебя слова ром и смерть — это одно и то же! А-ха-ха-ха!

Валленштейн сносно владел русскии и польскии, а еще — идишем, ведь его отец был родом из-под Слонима, из Кресов Усходних. Но юмора доктор всё равно не понял. Однако, постарался уладить ситуацию и приблизился к представителю береговой охраны:

— Сэр! Лейтенант! Это известные писатели из стран Восточного блока, я уполномочен подтвердить что они прибыли на литературный форум…

— Писатели? Они похожи на придурков-хиппи, или хобо с Восточного побережья, мистер… — лицо офицера излучало презрение.

— Доктор. Доктор Валленштейн. Да, да, творческие люди, экстравагантные, понимаете? Видимо, захотели провести время в диких условиях, почувствовать единение с природой…

— Они организовали тут партизанский лагерь, начали заготовку рыбы, вооружились мачете, копьями, луками и стрелами, о май Гад, и это за одни сутки! Это русские? От русских одни проблемы…

— Уан момент, плиз! — русский верзила, видимо, все-таки, кое-что понимал по-английский. Но акцент у него был просто чудовищный. — Уи а нот рашенз. Ам фром Беларус, зей — фром Поланд энд Чехия. Зис ис нот Раша. Уи а славс, нот рашен.

— Don’t try to confuse me, man. You are from Eastern Europe, you are communists — so you are russians, — погрозил пальцем лейтенант.

— Кур-р-р-рва пердолена, пся крев, глава як дупа! — вызверился вдруг интеллигентный мужчина с усами, окончательно подтверждая свое польское происхождение. — Мы не коммунисты!

— This is bullshit, dudes… — отмахнулся лейтенант и, повернувшись к Валленштейну с сочувствием похлопал его по плечу. — Если у вас будут проблемы с этими комми — мы неподалеку, доктор.

Валленштейн благодарно кивнул: он жопой чувствовал, что проблемы будут.

* * *

Это было очень показательно: работягам в красных комбезах было на нас феерически насрать.

Они делали свое дело, а тот факт, что рядом обоснавались то ли потерпевшие крушение робинзоны, то ли — община хиппи, их волновал крайне мало. Один тип, рыжий и толстый, наверное — прораб или вроде того, подошел к нам всего раз и уточнил, не будет ли с нами проблем. Анджей на хорошем английском прояснил ему ситуацию и всё — целые сутки мы были предоставлены сами себе. Всё время пить — это было просто скучно, тем более алкоголь не доставлял мне того удовольствия, как раньше. Потому, пораскинув мозгами, я решил, что будущие неприятности, которые обязательно начнутся, лучше встречать на своих условиях. Мой дом — моя крепость. Это не идиоты придумали. Жить в гипсокартоновых уютных домиках, где каждый гвоздик учтен и каждая вилка хорошо известна организаторам сего мероприятия? О, нет!

— Панове, сыграем в индейцев? — предложил я.

И панове согласились. Правда, Яхим в основном играл в индейца по прозвищу Огненная Вода, но луки и стрелы с помощью одного лишь складного ножа соорудил божественные. Метров на пятнадцать оперенная кусками пластиковой бутылки стрела летела весьма уверенно, и втыкалась наконечником из гвоздя на солидную глубину. Мы с Анджеем довели до ума бунгало — работали с удовольствием, наши тела воспринимали физическую нагрузку аки манну небесную, это после многих часов в самолетах-то!

Так что за вепрево колено и ром мы взялись всерьез уже перед самым приездом белоснежного пассажирского корабля, сопровождаемого маленьким, но грозным катерком береговой охраны. Рабочие в это время уже закручивали последние шурупы и поднимали навес над небольшой импровизированной сценой посреди лагеря: наверное, тут должны были выступать приглашенные гости.

Мы как раз завтракали свининой и ромом, когда ко мне пришел этот гладковыбритый, подтянутый и во всех отношениях приятный капитан Афроамерика. И знаете что? Не я это начал. Он первый спросил сакраментальное:

— What is the purpose of your visit to the United States?

Строго говоря, Исла де Мона не являлась территорией именно Соединенных Штатов, но не ответить фразой из любимого фильма я просто не мог! Русский я, в конце концов, или нет?

* * *

Глава 20,

в которой появляются два новых персонажа

Раскрепощенные, веселые, взрослые, уверенные в себе — вот какими мне показались американские студенты. Наряды девушек были чудь более откровенными, парни казались чуть менее подтянутыми и чуть более раскованными, если сравнивать с тем же факультетом журналистики МГУ. Конечно — всё было индивидуально, имелись тут и атлетически сложенные молодчики, и девочки-скромницы, застегнутые на все пуговицы несмотря на жару… Но в целом — эта молодежная банда из Род-Айленда была довольно типичной иллюстрацией для молодежного кино в духе «Американского пирога», но несколько более традиционной, с примесью «Общества мертвых поэтов». Всё-таки они занимались английской словесностью, а не какой-нибудь модной хренью вроде менеджмента и маркетинга. Всё-таки на дворе был тысяча девятьсот восемьдесят первый, а не начала двухтысячных.

О да, тусить они любили и умели. В первый же вечер, в честь приезда устроили просто невероятную вечеринку. Тут было полторы или две сотни студентов, пять или семь преподавателей и, наверное, пара десятков приглашенных на форум гостей. Оглушительно громкая музыка, танцы, алкоголь в красных пластмассовых стаканах, дурацкие конкурсы по метанию шарика от пинг-понга, пожиранию хот-догов и выпиванию пива на скорость и переноске девушек по импровизированной полосе препятствий… Короче, горело мертвое. Как у нас на сельской свадьбе примерно.

И да, Яхим там был как рыба в воде. Он от будущих американских литераторов и журналистов недалеко ушел по возрасту, а по искренности почитания Зеленого Змия и брата его Бахуса и вовсе превзошел на голову. Так что, обнаружив его, глубокой ночью дефилирующего вдоль по линии прибоя в обнимку с двумя фигуристыми блондинками с лошадиными лицами, я ни капельки не удивился.

Зато удивился, встретив на крыльце нашего бунгало какого-то всклокоченного парня в очках. Его возраст определить было практически невозможно: такие люди не меняются десятилетиями! Двадцать? Тридцать? Не разберешь. Худой, сутулый, с квадратной челюстью и прищуренными глазами, он сидел на самом пороге, обхватив колени руками и мелко дрожал. Вот же черт!

— Камрад! — сказал он по-английски. — У тебя есть что-то от отравления? Этот рыжий толкнул мне какую-то паленую дрянь, хотя обещал чистый как слеза мет. Обман, везде обман!

Его лицо казалось мне знакомым. Артист или телеведущий в будущем? Черт его знает… В любом случае человеку было плохо, человек просил о помощи, и мне ничего не стоило облегчить его мучения, так что я перешагнул через страдающего парня и принялся рыться в аптечке, оставленной Эдгаром. Активированный уголь — универсальное средство от всех бед.

Это еще медсестра в моей школе доказала, скармливая его детям от головной боли, несварения, перелома берцовой кости со смещением, синдрома Туретта и болезни Паркинсона.

— Ешь это, — сказал я.

— Всё это? — с сомнением парень смотрел на бумажный блистер.

Ну да, в ихних америках таблетки небось чуть ли не на развес продаются. Пилюли в пластмассовые аккуратные баночки насыпают, белой пластмассовой же крышечкой зачпокивают и наклеечку клеят, с надписью печатными буквами, толстым черным маркером. Колпачок маркера перед написанием названия лекарства обязательно снимать, используя зубы, это непременное условие, иначе лекарство не подействует. А потом главный герой, после великого стресса или тяжкого ранения из этой баночки лекарства пригоршнями в рот засыпает, мужественно разгрызает и запивает коричневым виски из пузатой бутылки, чтобы дальше драться с полусотней противников или стрелять из пистолета с бесконечными патронами. Это каждый знает!

А вот бумажные блистеры — это совсем другая история.

— Не всё. Не ешь бумагу, — предупредил я. — Возьми только таблетки.

«Ноу итинг пэйпер. Тэйк онли таблетс» — вот как это прозвучало из моих уст. Забавно получалось — многоречивый и словоохотливый я говоря по-английски превращался в того самого сурового и туповатого русского из фильмов. Да, да, попробуйте-ка блистать остроумием и красноречием на неродном языке! Страшно подумать: незабвенные московские узбеки-дворники вполне могли оказаться людьми весьма интеллигентными и образованными, а курды-беженцы времен пограничного польско-белорусского кризиса через одного были специалистами, окончившими Мосульский университет! Но кому какое дело до твоего высшего образования, если ты говоришь, как умственно отсталый? Потому-то я никогда и не перееду в Америку… Никуда не перееду.

Я вообще не знал, как будет «таблетка» по-английски.

Парень в очках выколупал из блистера черные кружочки угля и с сомнением на них уставился. Его ладонь, на которой лежали медикаменты, подрагивала, лоб покрылся испариной. Я протянул страдальцу пластиковую бутылку с водой, и он с решительным видом сунул таблетки в рот и запил их — прямо как в американском кино. Разве что мужественно прожевать не вышло — подавился, закашлялся, вода с углем пошла у него носом… Ну, весь фарш в общем. Классика.

— Спасибо большое! Меня зовут Стив, я писатель, — сказал он, вытираясь от угольно-водной жижи рукавом и откашливаясь. — Можно я тут посижу? Мэгги попытается затащить меня в постель, но мне не нравится Мэгги… Я вообще-то женатый человек!

— Стив? Стивен? — очумело уставился на него я. — Охренеть. Вы из Мэна?

— Э-э-э-э… — будущий король ужаса смотрел на меня с опаской. — Да, да, Стивен, из штата Мэн.

— Меня Гера зовут. Герман Белозор, из Беларуси. Я не то чтобы ваш фанат, но дико уважаю ваше творчество и талант признаю целиком и полностью, а работоспособностью искренне восторгаюсь.

— Белозор? Работоспособностью? — Стивен потер виски. — Это ведь вы тот советский парень, который написал бестселлер за два месяца?

— О-о-о, вы можете мне поверить — вы напишете роман за десять дней. От него все сойдут с ума, — я присел рядом с ним. — Вас ждет великое писательское будущее. Только не покупайте себе тот дебильный стол и проводите больше времени с семьей.

— Ого! Это — предсказание грядущего? — его даже трясти меньше стало, а взгляд за очками так и засверкал.

Наверное, работало великое лекарство Плацебо. Ну как же: сожрал пачку секретных советских таблеток, они же совершенно точно помогают! Школьная медсестра так могла от чего угодно вылечить, даже от бубонной чумы, запросто.

В бунгало что-то загрохотало и откуда-то изнутри нашего обиталища на порог выбрался пан Анджей и на хорошем английском заявил:

— Товарищ Белозор вообще — личность легендарная. Говорят, он личный экстрасенс Машерова. Говорят, он уговорил Ахмад-шаха Масуда заключить мир с советским правительством, поймал с помощью своих сверхъестественных способностей дюжину маньяков-садистов и сотню коррумпированых партийных сановников. А еще — именно он виновен в массовых репрессиях, которые сейчас проходят в СССР.

— Ого, — сказал я. — Кто говорит?

— Все говорят, — глянул мне прямо в глаза поляк.

— Пусть говорят, пусть говорят, пусть говорят… — я отмахнулся, про себя поминая одного говорливого тёзку моего собеседника, из будущего.

Стивен переводил взгляд с меня на поляка и обратно, а потом протянул руку открытой лаоднью вверх:

— В конце концов, мистер Белозор… Камрад Белозор, почему бы и нет? Расскажите, что меня ждет?

— В конце концов, — сказал я. — Почему бы и нет, Стивен?

Если удастся вправить мозги и дать шанс этому почти гению соскочить с наркотиков на несколько лет раньше — это будет победа, а? Тем более, как показало время — качество его книг и употребление разных вредных веществ никак не связаны. А если он может писать круто и при этом не гробить свое здоровье — то я просто обязан попробовать! Вот бы он еще и о геополитике научился судить не только по новостям из NBC и FoxNews и бредням мейнстримных медийщиков… Было бы вообще замечательно.

— Давайте свою руку, будущий король ужаса, — я ухватил Стива за ладонь. — Про мировой бестселлер за десять дней я уже говорил, или еще нет?

* * *

Это было бы и вправду интересно, такой формат проведения летней практики для юных словесников. Лингвистов? Филологов? Журналистов? Я на самом деле так и не понял, на каком факультете или отделении учились высадившиеся на Исла де Мона ребята. В Университете Брауна с этим вообще было сложно: там имелось столько структурных подразделений, что черт ногу сломит. Даже целый факультет египтологии, каково?

Молодые, но уже матерые писатели из числа приглашенных гостей пробовали себя в роли шеф-редакторов: каждый из них набирал группу из нескольких человек (от трех до двадцати), и проводил что-то вроде мастер-класса. Цель у всех участников группы была одинаковой: написать рассказ по мотивам их путешествия из Флориды и пребывания на острове Мона. В конце лагерной смены предполагалось провести заседание жюри, члены которого — все те же писатели — должны были выбрать пять лучших рассказов, без права голосовать за своих подопечных.

Пан Анджей в этом плане был в привилегированном положении, если сравнивать со мной и Яхимом. Он играл на общих правилах — набрал группу любителей фэнтези и проводил с ними большую часть времени.

Яхим нашел общий язык с теми двумя блондинистыми девчонками, и я не знаю в каком жанре они писали, но постмодернизмом занимались много и часто, так что, похоже, рассказы у них будут с соответствующим возрастным рейтингом.

У Стивена отбоя не было от желающих: к этому времени он уже выпустил скандальную «Ярость» и «Дорожные работы», «Долгую прогулку» и еще несколько более-менее успешных романов, правда — под псевдонимом, но это никого не смущало. К нему в группу образовался целый конкурс, едва не дошло дело до драки — пришлось вмешиваться Валленштейну.

А мне достался единственный и неповторимый Акианатор Пакиратан. Нет, это не какой-то хитроумный прибор, и не киборг вроде Терминатора, и не компьютерная программа-Акинатор. Такое гордое имя носил один высокий и худой студент, американец индийского происхождения, из семьи мигрантов, который жутко фанател от русской культуры, обожал Достоевского, Толстого и Тургенева, неплохо понимал русский язык и понятно говорил по-английски. Вообще, индусы говорят по-английски гораздо понятнее британцев и янки. «Сидон плеазе» — чего тут непонятного-то?

Была, правда, одна проблема. Акианатору казалось, что он знал меня. И очень хотел мне понравится. Ах, да! Еще этот оригинальный парень был жутким антисоветчиком, и думал, что я — тоже.

— Вы такой смелый, товарищ Белозор! Работаете в центральной газете и не боитесь критиковать власть… — красивым жестом худой интеллигентной руки он приглаживал свои черные как смоль волнистые волосы, и смотрел на меня черными же горящими глазами.

— Мне разрешили, — коротко отвечал на такие эскапады я. — Меня даже попросили, можно сказать — уговаривали.

— Вот? Что? — обалдело пялился на меня Акианатор Пакиратан.

— Меня уговаривали критиковать недостатки советской системы и перегибы на местах.

— Ху? Кто? — акианаторские глаза становились похожими на соломинские — такие же обалдевшие.

— Высшее руководство Советского Союза.

— Хау? Как? — его привычка дублировать свою мысль по-русски и по-английски была довольно забавной. — Власть просила критиковать власть?

— Йес! — отвечал я. — Пять очков Гриффиндору!

— Вот? Что? — в общем, он шатался за мной по всему острову, и записывал что-то в своем блокнотике, бедолага.

Как я мог помочь ему с написанием литературного опуса — это была тайна покрытая мраком. Вообще не шуруплю в английской словесности, так что мне ничего не оставалось как самому собирать материал для статей. Когда еще на Карибы выберусь? Когда советские люди про эти самые Карибы почитают? Так что я, например, устроил пешую прогулку в десять километров на поиски развалин испанского форта времен эпохи колониализма, или — пытался выклянчить у Капитана Афроамерика и его береговых охранников металлоискатель, чтобы пуститься на поиски пиратского клада… Конечно тут должен быть пиратский клад, какие могут быть сомнения?

Ну и приставал к коллегам-писателям с просьбами об интервью. Польза от Акианатора, определенно, была: он за эти три дня много раз послужил мне за переводчика, так что если не металлоискатель, то кое-какой инструмент для доведения до ума бунгало мы у CoastGuard выклянчили.

— Скажите, товарищ Белозор, а вот вот в Daily Mail писали о том, что в Советском Союзе наблюдается постепенный переход реальной власти от партийных органов к советским, процессы либерализации и демократизации происходят во всех сферах общества… Модернизация, да? Вы как к этому относитесь? — Пакианатор потел, пыхтел, но тащил вместе со мной довольно приличную армейскую кровать из вагончика береговой охраны в наше обиталище.

— Я никак к этому не отношусь, — откликнулся я.

— Это игра слов? Фразеологизм? Как можно не относится к демократии? — он пристал как банный лист к жопе.

— Обычно. Я ни черта не смыслю в государственном управлении, зачем мне к этому как-то относится? Тем более Модернизация и то, что вы назвали — это не совсем одно и то же. Точнее — совсем НЕ одно и то же.

— Но политика касается каждого из нас, и каждый член общества имеет гражданский долг… — последней моей фразы индус, похоже, не услышал.

Пришлось пояснять:

— Медицина, или, скажем, система технического обслуживания автомобильного транспорта тоже касается каждого из нас, но мы же не беремся учить хирурга-уролога, как проводить операцию на мошонке? Или автослесаря колупаться в карбюраторе?

— Мо-шон-ка вот из ит? — удивился Акианатор.

Всё-таки русский ему следовлао подтянуть.

— Яйца. Эггс. Боллс. Тестикулы, — я не знал как объяснить по-другому.

— А! — индус смущенно почесал макушку. — Но как же равенство? Всеобщее голосование, активная гражданская позиция, система политических партий, плюрализм мнений — это проверенный инструмент народовластия! Вы что, предлагаете вернуться к деспотии, к монархии?

— Изменилось что-то в Индии с появлением демократически избранного парламента? — спросил я, когда мы вышли на улицу. — На что великим человеком был Ганди, но и у него ничего не вышло. Я не большой специалист в индийской политике, но, кажется, не ошибусь, если скажу, что среди депутатов представительных органов всех уровней большая часть — из касты брахманов, остальные — воины и торговцы, простите, не помню как они называются на хинди. А семьсот или восемьсот миллионов всех остальных представлены в демократических органах власти просто никак.

— Но это Индия! — возмутился Акианатор. — Есть же развитые, прогрессивные страны…

— «Демократия — это воздушный шар, который висит у вас над головами и заставляет глазеть вверх, пока другие люди шарят у вас по карманам», — процитировал я. Ненавижу такие разговоры, но этот индус был таким искренним, таким наивным. Так и хотелось засрать ему мозг: — Это сказал Бернард Шоу. Ирландец. Это — достаточно прогрессивная страна? Представьте себе редакцию газеты. Представьте себе демократический принцип ее управления, когда все — уборщица, бухгалтер, секретарь из приемной, водитель, наборщицы и фотокор, ну и журналисты — тоже, путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования решают, что будет публиковаться в номере, а что — нет. Много навоюет такая газета? Государство — система куда более сложная, чем редакция, но и на моем примере на пальцах можно объяснить, что руководить редакцией должен отличный журналист, который разбирается в сфере СМИ, пользуется уважением коллег и имеет опыт работы в этой самой редакции. Проблема в том, что отличный журналист, скорее всего, будет сильно сопротивляться назначению на должность главного редактора, потому что любит свою работу и согласится только при возможности писать дальше, сочетать административную деятельность с творческой… И, конечно, ему понадобится хороший экономист, маркетолог и куча других специалистов. Но — школой должен руководить учитель, больницей — доктор, заводом — инженер, газетой — журналист, иначе всё рухнет к чертовой матери или превратиться в фарс, прикрывающийся вывеской школы, больницы, редакции. Почему же тогда мы считаем, что государством может управлять горластый приятный парень, которого выбрали благодаря тому, что он часто мелькал по телику и смог понравится огромному числу домохозяек?

— Вы говорите странные и интересные вещи… — пробормотал Акианатор Пакиратан и вдруг повернул голову в сторону сцены. — И я, кажется, знаю о чем буду писать. Однако, там привезли представителей издательств! Пойдемте, послушаем!

Этих самых представителей доставили в летний лагерь на вертолете. Пять человек: две женщины и три мужчины, отлично одетые и ухоженные, они походили скорее на бизнесменов и политиков, чем на Татьяну из ленинградского «Детгиза». Решительные жесты, усталое и самодовольное выражение глаз, барские замашки — такие живоглоты появятся в наших родных краях очень нескоро, в этой реальности может быть даже — никогда.

— Спорим, — сказал я. — Они ни слова не скажут о литературе?

Шумели джунгли, звенели москиты, студенты рассаживались на раскладных стульях у сцены, суетился вокруг гостей Валленштейн. Я втянул ноздрями воздух: вот оно! Заждался! Определенно, в воздухе витали ароматы некоторого дерьма.

* * *

Глава 21,

в которой цели и мотивы становятся чуть более понятными

— Главный и единственный критерий определения великой литературы — это успешность продаж, — безапелляционно заявил холеный бородатый мужчина лет сорока. Он был обитателем Нью-Йорксокого издательского Олимпа, и привык, чтобы перед ним лебезили, а его словам — внимали. — Великий писатель — это тот писатель, чьи книги успешно продаются. Если книгу не готовы купить — это дерьмо, а не книга! И сегодня я расскажу вам, как написать книгу, которую будут раскупать как горячие пирожки!

А йо-о-о-оп твою мать! Я был на сто процентов прав, о литературе тут говорить не собирались. Эффективные менеджеры и креативные маркетологи добрались и до этого Богом забытого острова! Мне жутко захотелось встать и уйти, но нужно было делать приличное лицо, да и уйти с острова — это так себе идея. Так что я просто радовался, что хреново понимаю акцент этого Нью-Йоркского янки, который с вдохновенным видом разъяснял особенности американского литературного рынка, суть работы литагенств и издательств, а еще — потрясал в воздухе какими-то книгами каких-то неизвестных мне людей, чьи портреты с многозначительными лицами красовались на обложках. Наверное, он и вправду говорил какие-то полезные вещи, потому что студенты слушали затаив дыхание. Да и, что тут скрывать, многие присутствующие здесь писатели — тоже. Конечно, речь шла о продажах.

Этот холеный бородач знал, на что подцепить голодный творческий люд. Все мы сомневаемся — не дерьмо ли пишем? И все мы хотим, чтобы наши литературные потуги были оценены в материальном эквиваленте… Но — великая литература? Позвольте!

— Кто все эти люди? — я встал со своего места и спросил это как можно громче, когда лектор предложил задавать вопросы. — Кто все эти люди на обложках ваших успешных книг?

Он разразился целой тирадой из имен и фамилий, которые снова мне ничего не сказали. Я, блин, считаю и считал себя читающим человеком, но из всей названной им плеяды писателей, которые активно публиковались и получали бешеные бабки в Америке на рубеже семидесятых годов я не знал никого! А потому сказал:

— Матвей Комаров.

— Что? — на меня смотрели все, включая заседающий на сцене «президиум» из маститых дельцов от книгоиздания, и заканчивая студентами.

Похоже, по крайней мере большинство из этих обложечных типов были присутствующей публике знакомы. Но не мне, не Яхиму и не Анджею. И не еще паре-тройке приглашенных гостей-писателей — из Швеции, Германии, Франции. Да, часто за границей об авторе узнают только после его смерти, но я и в две тысячи двацатых не помнил никого из этих успешных и продаваемых!

— Матвей Комаров, кто из вас его знает? Кто знает такого успешного русского писателя? — я обвел взглядом народ и увидел в их глазах досаду и недоумение. — А Достоевского? Достоевского все знают, да? Они издавались примерно в одно время. Я попрошу товарища… Э-э-э-э, мистера Пакиратана помогать мне с переводом, и пана Анджея — тоже, мой английский не очень хорош. Договорились? Так вот, в конце девятнадцатого века книга Матвея Комарова «Славный мошенник и вор Ванька Каин» могла иметь разовый тираж в пятьдесят или сто тысяч экземпляров! И распродавалась за несколько дней. А Достоевский? За все книги не скажу, но первый том «Братьев Карамазовых» в 1881 году издали в количестве пяти тысяч штук! Его читали интеллигенты и дворяне, а массовому читателю Федор Михайлович был неизвестен. Кто-то будет спорить с тем, что Достоевский — это великая литература?

— Мистер Белозор, верно? — бородатый маркетолог из «Random House» со сцены ткнул в меня пальцем жестом дяди Сэма. — Ваша книга готовиться к изданию тоже в сто тысяч экземпляров, да? Поэтому слышать такие слова от вас — странно! Какие же критерии успешности книги предлагаете вы?

— Их нет, этих критериев. Есть только люди, читатели, которым в данный момент жизни зашла книга или нет. Если слова, облеченные в текст, камертоном отозвались в душах большого числа людей… Большого из тех, кто вообще ее прочитал — значит книга хороша. Великая она или нет — это решает каждый читатель для себя. Потому что книга является отражением читателя ровно в той же степени, что и писателя. Порнографические романы продаются удивительно успешно, но вы ведь не называете их авторов великими писателями? Хотя их целевая аудитория огромна, и продажи — космические, да? Но они ведь не отзываются в душе, не затрагивают никаких струн!

— А мне кажется — они затрагивают, — рассмеялся бородач.

И народ подхватил его смех. Черт, опять этот языковой барьер! Наверняка он как-то грамотно перевел ситуацию в пошлую шутку, так что я оказался идиотом, который мечет бисер и несёт пафосную хрень. Мол, очередной сентиментальный русский косноязычно вещает практичным, деловым и веселым американцам за высокие материи и духовность.

— Всё верно, мистер Белозор! Мы и собрались здесь, чтобы дать возможность как можно большей аудитории составить свое впечатление о книгах перспективных авторов, и решить для себя — великие они или нет! Но чтобы решить — нужно принести деньги в книжный магазин, и приобрести экземплярчик, верно? Не об этом ли мы и говорим, а? Писать книги и делать на этом деньги, мы тут ведь собрались научиться этому?

— Ее-е-е-е! — откликнулись студенты.

— Бл*ть, — безнадежно махнул рукой я. — Верните меня домой к родным осинкам и развитому социализму…

* * *

Стив нашел меня вечером, когда Акианатор Пакиратан наконец отправился в свой комфортный домик — обсуждать с однокашниками сумасшедшего русского. Славянство тоже куда-то делось: Яхим наверное постмодернизмом занимался в ближайших кустах, в приятной компании. А пан Анджей позволил себя окучить какой-то дамочке лет сорока, из тех самых «дельцов от книгоиздания». Не в том смысле окучить, в каком Яхим занимался постмодернизмом, а в том смысле, что польское фэнтези, которое в этой реальности начало свой победный марш гораздо раньше, показалось дамочке очень перспективным в плане делания денег. Нет, ну а что? «Властелин Колец» уже покорил сердца американской молодежи, «Хроники Амбера» только-только триумфально перешагнули за первое пятикнижие… Благодатное время!

В общем, я был предоставлен сам себе. И Стив этим воспользовался.

— Слушай, я не знаю что это была за дрянь, которую ты мне скормил, — сказал он, подходя, своей фирменной походочкой. — Но желудок прочистило, спасибо. И от алкоголя воротит. Или ты заколдовал меня? Вот это твое «не пей, не кури, проводи время с детьми, женой и мамой, не ругайся матом…» Это что — правда работает?

Стив снял очки и вытер пот с лица.

— Не знаю, — пожал плечами я. — Ты мне скажи.

Он уселся на песок прямо рядом со мной, у костра. Отблески огня плясали в стеклах узких прямоугольных очков, глаза писателя были прищурены, подбородок покоился на сцепленных руках.

— Знаешь, я пишу ужасы, — сказал Стив. — И при этом не очень-то верю во всю эту мистику. Но ты в тот вечер рассказал обо мне много вещей, которые парню из Советского Союза узнать было бы весьма сложно. Говорят, за Хемингуэем шпионило ЦРУ. Но я вообще не понимаю, зачем за мной шпионить Кей-Джи-Би?

— Нет никакой мистики, да? — я полез в боковой карман штанов за колодой метафорических карт, которые нарисовала Тася. — Просто — есть психология, инфополе, ветры эфира… Ка-Гэ-Бэ, в конце концов. Гляди, что у меня еще есть, Стивен.

Вообще-то я хотел попробовать их на Акианаторе или Яхиме — ребятах чуть более молодых и чуть менее циничных, но этот нарвался сам.

— Давай, сыграем с тобой в «Препятствия и ресурсы»…

— Это что — Таро? — Стивен поморщился.

— Какое Таро? Никакой мистики, сам же сказал. Метафоры, ассоциации… Сейчас ты должен в своей голове сформулировать свою главную задачу на этом жизненном этапе. Да, да, она у тебя свербит в мозгу, ты прекрасно знаешь ее, можешь не произносить вслух, оставь ее на кончике языка. Мне это не надо, это тебе надо. Ага? Зафиксировал? Теперь тяни три карты. Любые, бери какие хочешь, просто не смотри на них сразу… Есть? Положи их перед собой, рубашкой вверх. Первая — это то, что помогает тебе в решении задачи, вторая — то, что мешает. Третья — новый вариант решения проблемы, о котором прежде ты даже не догадывался, — я смотрел на то, как менялось выражение лица этого почти что гения от фантастики, и едва сдерживал торжествующую улыбку.

Первое знакомство с подобными картиночками и меня здорово выбило из колеи! Эти карты — они здорово отзеркаливают человека. Чем более способен пациент к ассоциативному мышлению, чем более развита в нем творческая, фантазийная жилка — тем проще ему найти ответы при помощи бредовых сюжетов и хаотичных образов. А у моего клиента с этим проблем точно не было.

Он швырнул карты на песок:

— Белозор, но как?! Это снова — твое русское колдовство? — Стивен похлопал по нагрудному карману в поисках сигарет, потом понял, что их там нет и снял очки, чтобы протереть — в который раз.

— Колдовства не существует, а? Мистики нет, правда? Или как? — нечего картам было делать в песке, так что я сдул с них песчинки и сунул обратно в колоду.

— Черт… Я должен понять, как это работает… Давай еще! — похоже, я зацепил его.

— Давай. Бери три карты… Ага… Вот так, посмотри на них, а потом скажи — где тут твое вчера, где тут сегодня, а где — завтра, которое тебя ждет.

— Фак! — сказал Стив, ошеломленно глядя на картонки в своих руках. — Это фантастика. Хочешь, расскажу тебе, что тут у меня? Может, я что-то не так понял, а? Поможешь разобраться?

Конечно, я хотел. И конечно, я помог. Мы просидели с картами еще около получаса, а потом будущий американский писатель № 1 встрепенулся:

— Я ведь не за тем пришел! Я тебе сам кое-что объяснить хотел… О сути наших посиделок на этом сраном острове. Но ты может быть и сам догадался? В конце концов, если ты и вправду обладаешь какими-то способностями…

— Давай, Стив, говори. Мне будет интересно послушать именно тебя!

Интересно получилось: за несколько дней, проведенных на Исла де Мона, я, конечно, не стал говорить по-английски чисто. Но — потолок пробил, трепался смело, используя имеющийся словарный запас, и в голове своей уже не переводил английские слова в русские, усваивая смысл сразу. Я понял это только сейчас, когда Стивен рассказывал мне о масонах, рептилоидах и мировом правительстве… То есть, не о них, конечно, а о трендах, брендах, мейнстримах, хитах и топах. Понятное дело, сейчас они назывались по-другому, но суть от этого не менялась.

* * *

Короче, это была контекстная реклама внутри книг. В двадцать первом веке она стала обыденностью для кинематографа: напитки, одежда, машины известных брендов мелькали в голливудских фильмах, представленные усилиями режиссеров и операторов в самом выгодном свете. Да и не только Голливуд этим грешил: русское кино тоже частенько пользовалось этим костылем для обеспечения финансирования… Чего только стоит реклама кофейного бренда в экранизации самого известного романа Сергея Лукьяненко?

Весь так называемый форум на самом деле был построен вокруг этой темы. Известные бренды, компании, корпорации связывались через своих представителей с литературными агентами и издательствами, а те, в свою очередь, договаривались с писателями. Например — главный герой пьет пиво в баре. Почему бы не вставить туда название конкретной марки? Или даже не марки: к примеру, если написать, что бутылка с хорошо узнаваемой красной звездой на этикетке с грохотом расколась о голову рыжего ублюдка с кривым носом… Или о том, как герой скучает по вкусу чизбургера всё время, пока пребывает в загранкомандировке по убийству туземцев. Вроде ничего не значащая деталь, даже оживляет повествование — мол, на привале с друзьями он рассуждает про упаковку, про хрустящую бумагу, про запах и соус, и сочную котлету, а соратники шлют его нахер, мол не травил бы душу, тут мы одну кашу из маниоки топчем. Ну, и так далее.

Оказывается, в этой сфере крутились бешеные деньги. Деньги — и влияние. Интересанты — все эти холеные бородатые дяди и ухоженные дамочки — на деле, а не на словах могли помочь в продвижении книги. И не только книги!

— Как думаешь, кто решает — какие песни будут в чартах на радио, какой фильм возьмет «Оскар», какую книгу назовут бестселлером и вручат премию? — Стивен говорил задумчиво, как будто размышлял вслух, ничего не утверждая. — Я не отрицаю таланта многих режиссеров, взявших «Оскар». Не спорю с тем, что «Хьюго» и «Небьюла» порой присуждается действительно хорошо написанным книжкам, но… Знаешь, что действительно страшно?.. Я написал книгу про подростка, который принес в школу револьвер. И всё плохо кончилось там, в этой книге. Ее издали в семьдесят седьмом, хотя закончил я ее гораздо раньше. Черт возьми, после этого произошли случаи массовых расстрелов в школах, и у тех, кто это сделал находили мои книги. Я попросил издательства изъять роман из продажи, перестать продавать… И они сделали это, перестали продавать. Но перед этим они задрали цены и распродали все те десятки тысяч, что были уже изданы, и получили сумасшедшие прибыли. И я задумался — а что, если?..

— При трехстах процентах прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал, хотя бы и под страхом виселицы, — сказал я по-русски, а потом попробовал донести смысл фразы на английском.

— Это Маркс сказал? Первый коммунист? — Стив потер лицо ладонями.

— Нет, почему же? Это сказал Томас Даннинг, известный американский аболиционист и противник работорговли.

— Фак! — помотал головой Стив. — Мне перестает нравится этот форум. Знаешь, ведь в Советском Союзе нет наших корпораций. Да, они мечтают зайти на рынок Восточной Европы, но это вряд ли получится — даже мода на джинсы стала у вас спадать, да? Русские носят эти чудовищные шаровары с карманами, вот как у тебя…

Вдруг в его глазах промелькнула божественная искра озарения:

— Штаны! «Бьелозоры», да? Это твоим именем названы штаны? О-о-о-о, значит я прав. «Левис», «Ранглер» и «Ли» попытаются или подкупить тебя, или убить! Ходят слухи, что ваш Машеров собирается приоткрыть советский рынок для зарубежных товаров, а джинсовые короли уже остались с носом!

— Мы о джинсах говорим, Стив?

— Нет, черт возьми, не о джинсах! К тебе, Белозор, точно подкатят с нескромным вопросом про политику. Они захотят, чтобы ты в своих книгах толкал их повестку, я тебе точно говорю. Ты ведь этот, как его… Главный критик коммунистической партократии! К тому же ты пишешь про будущее…

— Я, знаешь ли, и по транснациональным корпорациям прохожусь будь здоров! По американским — не меньше прочих…

— Плевать. Ну, например, они могут попросить тебя… Порекомендовать тебе вставить в книгу какое-нибудь американское Сопротивление, которое под звездно-полосатым флагом сражается с киборгами, например… Что-то в этом духе, не важно. Они посулят тебе золотые горы, или будут шантажировать, вот увидишь.

Он что, смотрел «Терминатор»? Или «Терминатор» еще не вышел? В его словах было дохрена резона: не знаю что там с книжками, но даже в космической фантастике, которую снимали в следующие тридцать лет, у землян на шевронах красовался тот самый звездно-полосатый флаг.

— «We’re all living in Amerika!» — пропел я, цитируя гениальный немецкий коллектив, про который никто еще и слыхом не слыхивал. — Ну что ж, пусть предлагают. Я выслушаю их предложения.

— Нет, Белозор, ты не понимаешь… Это такие серьезные парни, от предложений которых не отказываются, — он печально покачал головой.

Я улыбнулся так широко, как только мог:

— Нет, Стив, это ты не понимаешь. Знаешь, в чем разница между нами?

— Ну, удиви меня?

— Разница между нами в том, что у меня есть альтернатива — еще одни парни, не менее серьезные. Ты забыл, что я играю за другую команду, да?

В этот момент я был чертовски рад, что в этой, новой реальности альтернатива у меня действительно была. Она была у всех, у всего мира. Просто весь мир пока об этом не догадывался.

* * *

Да, да я зна что история с «Яростью» произошла намного позже. Ну и хрен с ним. В конце концов у меня и Анджей публиковаться начал намного раньше. Гера Белозор как катализатор глобальных процессов.

Глава 22,

в которой капитал готов на преступление

— Давайте вы дождетесь тридцатого, лучше даже — тридцать первого июля, а потом решите — стоит ли разговаривать со мной в таком тоне далее. Деньги — это хорошо, я люблю деньги. Потому и предлагаю вам приемлемый вариант: моя доля составит сорок процентов чистой прибыли с продаж. Расходы на печать и полиграфию, транспортные и прочие издержки оставим в покое, я в это не лезу. Кстати — отличный шанс обдурить меня, пользуйтесь. Но сначала — дождитесь конца июля… — я выпятил подбородок и почесал отросшую щетину, демонстрируя нежелание вести диалог.

Эти двое то ли изначально решили на меня наехать, то ли у них в принципе была такая манера ведения дел. В любом случае — у нас в Дубровице они бы с такими заходами уже огребли по роже, наверняка. Бородач из Random House пришел на встречу с группой поддержки, и, кажется, зря. С ним мы еще худо-бедно могли бы вести дела. А вот франтоватый спортивный джентльмен лет тридцати вести себя явно не умел. Курил прямо в помещении, выдыхая смрад мне в лицо, не снимал темные очки и вообще — чувствовал себя хозяином положения. Его волевой подбородок с ямочкой посередине был покрыт капельками пота, темные волосы гладко зачесаня назад, тенниска на волосатой груди расстегнута на две пуговицы из трех. Красавец-мужчина!

— Такие предложения поступают раз в жизни, мистер Белозор, — сказал он, шевеля ямочкой на подбородке. — Многие тысячи ваших соотечественников были бы счастливы, получив такую возможность. Вырваться за Железный занавес, жить в свободной стране… В конце концов, вам предлагают хорошие деньги, перспективы сотрудничества… Мы внимательно следим за вашим творчеством, читаем критические материалы. Они ясно говорят: вас не устраивает советская система, вы четко видите ее недостатки, и являетесь упорным борцом за гражданскую справедливость. В Америке ценят таких людей: инициативных, деловых, с хваткой!

— Интересно, почему же довели старину Хэма? Почему помер Керуак? Кто убил Кеннеди? — во мне так и кипела смелость и задор. Наверное, потому, что катер с береговой охраной отчалил накануне, и, по всей видимости, двумя самыми свирепыми хищниками на этом острове были я и этот тип. — Как думаете, смогу я критиковать ваше «глубинное государство» — всех этих замминистров, топ-менеджеров и начальников департаментов? Как быстро меня объявят сумасшедшим, или какая-нибудь студентка из этого самого летнего лагеря подаст на меня в суд за изнасилование? А может меня просто грабанут в подворотне два молодчика, нанеся тяжкие телесные повреждения, несовместимые с жизнью?

— Вы что, патриот советской родины, Белозор? — из уст парня в темных очках это прозвучало как ругательство.

Представитель издательства всё это время сидел в углу молча, боясь и слово вымолвить. Ясно, кто в это парочке был сверху!

Мы беседовали на их территории, в комфортном сборном гостевом домике, за легким столиком, полным всяких угощений вроде кофе, бисквитов, пончиков в шоколаде, консервированных фруктов и всего прочего, что можно легко достать из упаковки и создать впечатление изобилия. Этот то ли госдеповец, то ли цэрэушник восседал в удобном стуле и курил одну сигарету за другой, окутываясь клубами табачного дыма. Его явно выбило из колеи мое поведение: должен из штанов выпрыгиват от радости, ан нет — сижу и выкобениваюсь. Но самоуверенность и осознание великой американской правоты не давало ему соскочить с наезженных рельс:

— Вы правда патриот? Считаете, что при коммунистическом правительстве народу России, интеллигенции, деловым людям живется хорошо? Такой образованный, эрудированный человек, не может не знать, что такое карательная психиатрия, что такое ГУЛАГ и сталинские репрессии… О советской партократии и бюрократии тоже знаете — лучше меня. Некоторая демократизация общественной жизни быстро закончится — Машеров не вечен, а Романов — свой человек в партийной номенклатуре. «Закручивать гайки» — так у вас говорят? Когда начнут закручивать гайки и полетят головы — вам всё припомнят. Следовало бы позаботиться о будущем. Если мы договоримся — у вас будет запасной вариант. Пишите книги, продолжайте делать то, что делаете — в соответствии с нашими рекомендациями, и получите билет в новую жизнь. Комфортную, обеспеченную…Мы поможем вам, как помогли тысячам других людей. Соглашайтесь, не дурите! А если нет…

Говоря про рекомендации, вальяжный дядечка постукал пальцами по папочке, лежащей на столе. Очень смешно — я тоже собирался многозначительно намекать на некие важные бумажки, и они лежали как раз напротив этой самой папочки. Идиотизм какой, а? Ну, играешь в идиотские игры — выигрываешь идиотские призы, это понятно… Удивляться не приходится.

— Что — если нет? — прищурился я и кинвул на две сложенных треугольником тетрадных листа в клеточку, которые буквально пару минут назад вынул из кармана. — Вы снова переходите на этот тупой ковбойско-гангстерский тон? Дождитесь конца июля, а потом прочтите, что написано здесь, и решайте сами — стоит вам угрожать Гере Белозору, или нет. Неужели вы думаете что упоминаемая вами бюрократия и партократия терпит меня по собственному желанию? У нас же тоталитаризм, помните? Наша ужасная-преужасная система ведь не сожрала меня, а? Я живу своей жизнью, работаю в лучшей газете Союза, вот книжку издаю, за границу выезжаю… Это всё просто так? Может быть, следует сбавить обороты и подумать: вдруг и вправду есть на то некие веские причины?

Он, не дослушав, встал и с хрустом размялся. А в ответ на мою последнюю реплику поднял бровь и двумя пальцами взял сначала один бумажный треугольник, потом — второй, и нарочито небрежно сунул их себе в задний карман брюк.

— Вы, русские, порой бываете излишне сентиментальны. Сантименты заменяют вам деловой подход, — таинственный незнакомец поднялся, потушил сигарету в чашке кофе и, сверху вниз глядя на меня, проговорил: — Вместо того, чтобы делать деньги, играете в Достоевского. Поэтому в итоге вы потерпите поражение. Это я к чему? У вас замечательная жена и прекрасные дочери, мистер Белозор.

В этот момент я кинулся на него — прямо из положения сидя, резко оттолкнувшись от подлокотников стула и распрямив ноги. Моя макушка впечаталась ему в солнечное сплетение, руками я ухватил его под коленки — и в таком виде мы вылетели во двор, вышибив дверь из легкой фанеры и прокатившись по ступенькам невысокого крылечка. Заверещали девичьи голоса, громко матерился креативный бородатый маркетолог из Random House внутри домика, кто-то требовал срочно позвать других «комми», чтобы они уняли своего товарища… А я лупил ублюдка по чем попало, бил кулаками по ребрам, по животу, по рукам и ногам, не останавливаясь ни на секунду.

Стоило признать: этот рыцарь плаща и кинжала оказался крепким парнем, и очухался спустя полминуты, и раз-два — врезал мне локтем сначала по позвоночнику, потом по голове. Но в его положении сопротивляться было сложно: рухнув спиной на пескок и имея на себе белозоровскую тушу почти в центнер весом даже самый умел боец начнет пасовать! При этом я молотил его нещадно, почему-то повторяя всё время одно и тоже:

— С-с-собака с-с-сутулая!

От его крепкого, мясистого тела несло табаком, потом и страхом, он непрестанно матерился по-английски и по-испански, получая по роже, и в какой-то момент сумел вырваться — применил какую-то ухватку из джиу-джитсу, откатился, безбожно пачкая свою пижонскую кремовую рубашку и небесно-голубые джинсы, и встал на ноги. Я вскочил буквально через мгновение, и бросился на него снова — ярость кипела и требовала выхода. Очки на лице врага были разбиты, по его подбородку текла кровь, но сдаваться американец не собирался — он встал в стойку и очень характерно дернул ногой. Кикбоксинг? Муай-тай? Плевать!

До него было метра четыре, так что я подхватил выбитую нашими телами дверь, поднял ее над головой — и швырнул в ублюдка.

— Фа-а-а-ак!!! — он устремился в бегство, а я побежал за ним, подхватывая на бегу пластиковые стулья, какие-то стендики и таблички, чей-то рюкзачок и мольберт и швыряя всё это вдогонку охреневшему янки.

— Белозор, Белозор, хватит, ты сделаешь только хуже! — мне наперерез кинулся Стивен. — Всё, успокойся! Нам на этом острове быть еще два дня. У нас еще подведение итогов и торжественная часть… Корабль придет только послезавтра, зачем делать всё еще хуже, чем есть?

Он был многословен, и тараторил, и хватал меня за рукав, и вообще — раздражал. Хотелось оттолкнуть в сторону будущего короля ужаса и мчаться дальше — втаптывать в тропический грунт говноеда с ямочкой на подбородке. Ёлки, если американцы действительно ведут себя подобным образом везде, куда бы не добирались — я начинаю понимать, почему так много народа мечтает их прикончить, и еще больше — просто недолюбливает. Сраный ковбой, вздумал рассказывать мне про волшебный град на холме, учить меня жизни! Что за дурацкая идея: вербовать как агента влияния и угрожать моей семье?! Комбо, нахрен! И всё это с удивительным чувством собственной правоты! Паладин свободы с сигаретой в зубах, чтоб его! Я убью его!

— Не надо никого убивать, пан Белозор! Здесь — юрисдикция Америки, они вас посадят на электрический стул, это будет бардзо непшиемно! — Анджей появился очень вовремя.

— Наверняка, — согласился я и остановился, пытаясь отдышаться. — Электрический стул — не самое удобное сидение. Ничего, послезавтра как раз будет тридцать первое, они запоют совсем по-другому!

Еще бы им не запеть. Завтра в Гамбии произойдет переворот, который быстро подавят Сенегальские войска, а послезавтра разобъется на самолете Омар Торрихос. У меня была одна суперспособность — помнить заковыристые имена и названия. Ну, а чем больше сила — тем больше ответственность, это любому супергерою известно. А я пусть и дерьмовый, но попаданец. Надо пользоваться — во благо себе и социалистическому Отечеству. Что бы там не говорил этот урод — я вправду люблю Родину.

А Тасю и девочек люблю еще больше.

* * *

По всему выходило — моя главная встреча всего этого сомнительного мероприятия состоялась, и я ее запорол. Скорее всего, Герилович и те, кто за ним стояли, ждали именно этого захода по мою душу. Что ж, я в школах КГБ не учился, да и вообще — Штирлиц из меня аховый просто по определению, так что получил американский резидент по печенкам и селезенкам… Ну и мне наподдал тоже, не без этого. Вон, под волосами шишка, и спина болит! Завел моду локтями драться… Точно — муай-тай, к гадалке не ходи.

Так или иначе, ловить мне на этом форуме было, видимо, больше нечего. Продвижение книги в Америке, скорее всего, накрылось медным тазом, таинственная операция советских спецслужб — тоже, так что я мог с чистой совестью валять дурака и наслаждаться жизнью. А потому — пошел в бунгало и принялся собирать рюкзак для похода к развалинам испанского форта. Я всерьез решил найти себе какой-нибудь ржавый шлем-морион, или хотя бы — парочку пиастров, и поэтому хотел потратить последние два дня с пользой. И без металлоискателя кое-что можно придумать: например, я спер в вагончике береговой охраны гибкую и тонкую металлическую антенну — будет отличный щуп!

Разгуливать в костюме на тридцатиградусной жаре, пить с многозначительным видом спиртное и говорить умные речи на закрытии форума? О, нет! Жюри разберется и без меня, победителей определят, награды найдут своих героев, а контекстная реклама — реципиентов. А я пойду пиастры искать… Тем более костюма у меня с собой нет. Не комильфо в треккинговых ботах и штанах-карго на такие мероприятия заявляться! Мы чужие на этом празднике жизни!

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца-а-а! — пропел я и, нащупав на своем ложе под подушкой мачете, вытянул его из ножен и взмахнул этим страшноватым сельскохозяйственным инструментом несколько раз. — Йо-хо-хо и бутылка рому!

— Мистер Белозор? — в бунгало внезапно вломился какой-то пухлый жизнерадостный коротышка, из тех, кто представлял издательства. — Оу, щит!

Мачете разрубило воздух перед самым его носом, и мне стоило больших усилий перевести траекторию движения клинка в безопасную плоскость, чтобы не отрубить ему кусок кругленького животика. Как лектор он не выступал и вообще — особенно не отсвечивал все эти дни, так что выбесить меня не успел. Бить толстячка причин не было.

— Зачем вам сабля? — поинтересовался он по-английски. — Не нужно меня рубить! Я — Саймон Шор, представитель издательства Penguin Books, и мы согласны на ваши условия.

— Ого! Рвете подметки! — сказал я. — Что — хищнический оскал капитализма? Конкуренция?

— Да, да. Если Random House ничего не понимает в книжном рынке, то мы не собираемся упускать такой лакомый кусочек. Сорок процентов с продаж — ваши, при условии, что вы передадите нам права на распространение англоязычных книг всей серии, сколько бы томов в ней не вышло.

— На пять лет с момента первого издания, — поднял указательный палец вверх я.

— Только ради разбитой рожи и выссаных почек Джованни Базелона — по рукам! — с нескрываемым удовольствием толстячок поручкался со мной и добавил: — Ну, документы, я думаю, мы подпишем на обратном пути, на борту корабля. Вы ведь с нами возвращаетесь, верно?

Похоже, пижона с раздвоенным подбородкам звали Джованни Базелон, но это ровным счетом ничего не меняло. Я пожал плечами, а потом бесцеремонно повернулся к пингвину… То есть — к мистеру Шору задницей, наклонился, сунул мачете в крепление на рюкзаке и сказал:

— Раз принципиальная договоренность достигнута, позвольте… У меня есть еще кое-какие дела на острове, мистер Шор. Увидимся послезавтра.

Взял его за плечи и переставил в сторону от двери. Нет, ну а что? Планы теперь менять что ли? Хотя, конечно, такой внезапный рояль, выпрыгнувший из кустов, определенно грел душу.

— Пей! И дьявол доведе-о-о-от до конца! Йо-хо-хо и бутылка рома! — по лагерю я шел едва ли не вприпрыжку, стремясь выйти на вольные тропы как можно быстрее.

Мне пришлось пройти по окраине лагеря из сборных домиков — форт был как раз в той стороне. Студенты высовывались из дверей и окон и переговаривались, глядя мне вслед. Ну да, ну да, интересное впечатление у них обо мне останется. Вообще — о русских.

Впрочем — это меньшее за что мне стоило переживать… Следовало продумать запасные пути отхода — на американском корабле, и тем более на американской земле меня ничего хорошего ждать не могло… Саймон Шор уверен, что купил меня? Надеюсь, он передаст эту уверенность своим коллегам по цеху. И этому, как его — Джордани Йовановичу, то есть — Базелону, Джованни Базелону, конечно. А я не собираюсь плыть на корабле, я собираюсь поробинзонить тут, на Исла де Мона некоторое время. До тех пор, пока за мной не прилетит некий прибалтийский индеец… Видал я их заокеанское гостеприимство в том же гробу что и их свободу…

— Далеко собрались, мистер Белозор? — Акианатор Пакиратан был тут как тут, во всей своей индийской красе: всклокоченный, потный и суетливый. — Я закончил рассказ, в главной роли — вы! Почитаете?

— Да, да, я на пару часов прогуляться… Вернусь — почитаю. Утром. Обязательно! — этот тоже будет думать что я не надолго. — Вообще я думаю, что ты победишь. У тебя талант, сто пудов.

— Да? — просиял он. — Но вы же не читали!

— Твой очень дотошный подход к подготовке говорит сам за себя, ты просто не можешь проиграть! Давай, неси уже свое творение сумрачного индийского гения на суд жюри, а я пока прогуляюсь… Скоро уезжать, надо с островом попрощаться.

— Русская традция? — спросил он.

— Да, что-то вроде того. Белорусская, — я махнул рукой и зашагал по тропе в джунгли.

* * *

Такие случаи, как этот, всякий раз подкидывают мне доказательства существования высших сил. Если бы я не решил отправиться именно к форту, если бы не полез за каким-то хреном на полуразрушенную башню, если бы не встал в жутко пафосную картинную позу, расставив руки в стороны и ловя грудью ветер…

Мне хватило секунды, чтобы увидеть, как на дальнем от студенческого лагеря берегу острова, на широком пляже, пользуясь почти полным отсутствием прибоя с резиновых лодок высаживаются лихие демоны. Я тут же сменил пафосную позу на как можно более незаметную, и принялся смотреть, что поделывают неожиданные гости, одетые в черное и камуфляжное, вооруженные родными и близкими автоматами Калашникова, но говорящие при этом по-испански. Ветер доносил до меня короткие, лающие фразы, какой-то высокий мужчина с длинными волосами раздавал тычки и пинки подчиненным, уронившим в воду деревянный армейский ящик…

Вдалеке, почти у самого горизонта, маячила та самая баржа, которая несколько дней назад занималась высадкой строительных специалистов и выгрузкой всего необходимого для организации форума.

— Нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал, хотя бы и под страхом виселицы… При трехстах процентах прибыли, — пробормотал я, прячась за обломанным зубцом башни.

Мне, похоже, и вправду предстояло вспомнить одну старинную белорусскую традицию. И нет, я не собирался жарить драники.

Глава 23,

в которой кое-что дурно пахнет

Если бы тут был Анатольич, он бы стал называть вещи своими именами. И это звучало бы удивленно, с юмором и, конечно, нецензурно. Но поскольку я не обладал такими талантами к зрению в корень и короткой, но емкой характеристике происходящего, то мог только наблюдать за действиями странных герильясов с «калашами» и тихо впадать в осадок от происходящего на берегу.

Вели себя эти граждане милитаристской наружностикак настоящие головотяпы. Ну, то есть вот если взять типичных детей мегаполиса года эдак из 2022-го, которые тяжелее гаджета в руках ничего не держали, не знают, как перекрыть воду в стояке и путают звезды с новогодними гирляндами, и отправить их, скажем, в ту же Талицу, коров пасти — эффект будет примерно такой же.

Тем более, большая часть из этого десанта явно еще недавно сидела за школьными партами… Если там, где они выросли, была школа.

Эти юные абреки — классно одетые и до зубов вооруженные — разве что в собственных ногах не путались. Длинноволосый команданте крыл их матом, лупил отломанной от ближайшего дерева хворостиной, пинал ногами — но это не помогало. Его помощники — огромный лысый негр и невысокий, заросший черной бородой по самые брови вояка, были мужиками очевидно тертыми. Только их усилиями юные уберсолдаты еще не поубивали друг друга, и это уже можно было назвать успехом. В остальном развернувшееся передо мной действо напоминало трагикомедию! Вероятные противники в подавляющем большинстве своем и понятия не имели, как растянуть тенты и замаскировать лагерь, нормально разжечь костер, нарубить дров и приготовить пищу. Зато наезжать друг на друга и скандалить они оказались мастаками!

Я долго пытался понять, кого этот интернационал мне напоминает, и чуть не рассмеялся, когда пришла ассоциация: «Не грози Южному Централу»! Такие идиотские гангста-братки, которые на самом деле ничего из себя не представляют. Хотя, в отличие от героев легендарного фильма эти гангстеры по большей части все-таки были смуглыми латиносами, хотя и белокожие потомки конкистадоров, и афрокарибеньо тоже встречались.

Один из таких карибеньо как раз уронил своему латинскому товарищу на пальцы какой-то алюминиевый бак, и тот принялся вопить и отплясывать на одной ноге, проклиная всё на свете. Чернокожий Рэмбо бегал вокруг и пытался как-то помочь, но, отхватив леща от обиженного соратника забыл про благие намерения и кинулся в драку.

Я не знаю, что именно прокричал команданте по-испански, но прозвучало это примерно так:

— Грёбаный папуас!!! — и гулкий удар тяжелого ботинка по ребрам.

Сначала свою порцию пинков получил один, потом — второй. Воспитание ногами помогло — горе-вояки, скуля, расползлись в разные стороны. Слово «папуас» не имело расистского оттенка. Оно характеризовало душевное состояние и умственные способности его подчиненных. Даже Анатольич не сказал бы лучше. При всем уважении к коренным жителям Папуа-Новой Гвинеи.

За те два часа, что я наблюдал за ними, дичи было исполнено предостаточно: кто-то ошпарился кипятком, другой — умудрился сожрать какой-то неизвестный гриб, третий — решил искупаться и наступил на морского ежа… Наркоманы, что ли? Как только не перестреляли друг друга? Просто удивительно. Скорее всего, технику безопасности при обращении с оружием им все-таки вбили в голову — на уровне рефлексов… Или — не выдали патронов?

Так или иначе — отряд расположились на самой границе джунглей и пляжа, палатки камуфляжного цвета были разбиты, бойцы расселись под деревьями и принялись кушать, дав мне возможность их пересчитать. Две дюжины — вот сколько прибыло вооруженных людей на Исла де Мона. Это — считая команданте и двух замов. То есть, на каждого более-менее адекватного человека в этой банде приходилось по семь молодых папуасов. Как известно — нет ничего страшнее обезьяны с гранатой! А мы как раз находились в этой ситуации… Баржа на горизонте ясно давала понять — ситуация была создана искусственно, и ждала своего логического развития.

А то, что оно последует вскоре — в этом сомнений не было. Палаток у папуасов не имелось, только тенты. То есть проводить несколько ночей здесь, на лоне природы, они точно не собирались. На всем острове Мона имелось одно-единственное место, пригодное для жизни… И я из этого самого места пришело пару часов назад.

Рейнджером я не был, Джоном Рэмбо — тоже. Красться по джунглям с размалеванным лицом меня не обучали. Говорить по-испански — тоже. Душить людей бесшумно или расстреливать из самодельного лука? Увольте, это тоже не ко мне. По всему выходило: нужен был как минимум один напарник, которому я мог бы доверять и который имел хотя бы один из этих навыков. Вариантов существовало не много. Из всех, кого я пусть и с натяжкой мог назвать «своими» только пан Анджей точно знал испанский, и, как минимум, служил в армии, так что — других кандидатур у меня не предвиделось. Нужно было возвращаться в лагерь и искать поляка.

Тело мое затекло на вершине полуразрушенной башни, и я подобно змее попытался соскользнуть вниз, но получилось… Не получилось, в общем. Сдерживая дикий крик я полетел вниз с четырехметровой высоты, и за эти доли мгновения уже успел попрощаться с жизнью.

— КРЭК! — моя спина соприкоснулась с чем-то твердым, и смерть, кажется, задышала мне в левое ухо.

— ГДАХ! — из меня выбило дух буквально через секунду, и тут же пришло осознание: живой!

Первый «крэк» был издан не моим позвоночником! Я лежал на дне неглубокой ямы, и сверху на меня лился свет солнца, летели комки земли и мелкие щепочки! Своим падением я проломил что-то деревянное и провалился куда-то под землю!

— А-а-а?… — неуверенно испугался я, увидев в непосредственной близости от своего лица классического обитателя таинственных подземелий: скелета.

А потом как-то отстраненно подумал, что его-то точно бояться уже не стоит. Есть проблемы куда как посерьезнее. Например — собственное здоровье. Попытавшись пошевелиться, выдохнул с облегчением: всё получалось! Похоже, те деревяшки приняли на себя удар моего бренного тела и смягчили падение! Вот ведь — не было бы счастья, да несчастье помогло! Хотел шлем-морион? Пожалуйста. Прямо передо сидит мертвец в ржавой кирасе, рядом морион валяется. На сундуке! Хотел йохохо? Было йохохо. С башни — на землю! Хотел сундук мертвеца? Вот их тут целых четыре! Небольших, прогнивших, с какими-то лохмотьями и грязью внутри. Правда, пиастров не наблюдалось. Бонусных бутылок рома — тоже.

Нужно было выбираться отсюда — мало ли, те типы на берегу слышали, как я сверзился с башни? С кряхтеньем поднявшись на четвереньки, потом — на колени, я поднял с земли испанский шлем, и, ничтоже сумняшеся, напялил его себе на голову, а потом, уцепился за края ямы и полез наверх. Благо — тут было метра полтора, не больше. Древесина оказалсь на удивление крепкой. Я, похоже, сломал два или три давших слабину бревна, остальные — держались! Может, железное дерево? Волкову — человеку с дубовым сердцем — было бы интересно…

С такими мыслями я выбрался на свет Божий, и тут же кинулся смотреть — как там папуасы с автоматами? Похоже, мне на руку сыграл прибой: волны разбушевались не на шутку, их грохот перекрыл шум от падения и треск сломанных бревен. Так что я подхватил рюкзак и мачете, поправил шлем мертвеца и потихоньку-потихонку убрался обратно в джунгли — искать тропу до студенческого лагеря.

Из-под покрова густой растительности, сквозь ветви еще раз глянул на форт: эх, мне был хоть пару-тройку часов там покопаться… Такое место классное! Разрушенная башня, остовы стен по периметру, подземелье. Скелет вон, сундуки… Тайна! Мне бы хоть денек тут покопаться, чудовищно интересно же! Ан нет, снова — мир спасать. Ладно, не мир — сотню студентов и три десятка писателей. Может и справлюсь?

* * *

Смеркалось. В лагере вовсю готовились к торжественной церемонии закрытия: желтым приятным светом сияли гирлянды, развешанные на площади перед сценой, ровными рядами стояли стулья, из колонок звучала легкая и непринужденная музыка, суетились нарядные студентки в чистеньких футболочках, теннисках, шортиках и юбочках радуя глаз свежестью и молодостью. Парни из Университета Брауна, конечно, тоже соответствовать старались: мылись, брились, похмелялись. Писатели доставали из чемоданов парадно-выходные костюмы и принаряжались. Дым стоял коромыслом!

Ну и я шагал по тылам, стараясь особенно не отсвечивать. Наткнусь еще на Джованни Базелона, нафиг оно мне надо? С другой стороны — он вроде какой-никакой представитель власти, хотя ксивы его я не видал. Может, помощь окажет?

— Белозор! Вы где ходите? Вы почему на заседание жюри не пришли? — Базелон не встретился, а вот с Гарри Валлентштейном я столкнулся нос к носу практически у самого нашего бунгало. — Я вас по всему лагерю ищу-бегаю! Ну всё, можете уже не торопиться, голоса посчитали без вас! Хотя бы на закрытии и награждении-то будете? Там ваш индус всех удивил!

— Честно говоря не знаю…

— Не знаю? Вы зачем сюда приехали? Мы вас зачем пригласили? На форум или по джунглям носиться? Вам когда вообще такая возможность представиться еще раз? — он хватал ртом воздух и явно нервничал.

— Действительно, — сказал я. — Когда еще представиться возможность по джунглям поноситься? По болотам носился, по лесам — тоже, по горам и пустыням — это запросто. А в джунгли я может никогда больше и не попаду.

— Но…

— А не подскажете, доктор Валленштейн, куда делись уважаемые наши представители издательств, наши драгоценные спонсоры? — ни одной холеной рожи, ни дамочек, ни бородоча, ни толстячка я в лагере не заметил.

— А… Они отбыли три часа назад, мы еще увидимся с ними на лайнере, у них срочное дело в Маягуэсе…

— У всех сразу? — это выглядело крайне подозрительно.

— Вы на что намекаете? — насупился Валлентшейн.

Лучшая защита — это нападение, а потому я глянул ему в глаза и сказал:

— Идите вон на них поругайтесь. В Маягуэс, м? Вам вообще не кажется это странным? Береговая охрана уехала, спонсоры уехали…

— Вы на что намекаете? — с некоторым испугом в глазах снова повторил доктор-профессор. — Кого нам тут бояться?

— Всякое может быть… Вы бы с Джованни нашим Базелоном-то переговорили о таких совпадениях, м? — я должен был дать им всем какой-то шанс на выживание.

— Джованни лежит на кровати с сотрясением мозга! Вы постарались, между прочим! Белозор, я напишу вашему руководству и пожалуюсь на ваше безответственное поведение! Вы должны переодеться и быть на церемонии!

— Куда жаловаться будете? — спросил я, прежде чем оставить его в одиночестве и отправиться на поиски Анджея. — В «Спортлото»?

— Какое «Спортлото»? Белозор! Вы куда? Белозор, немедленно вернитесь, слышите?!..

* * *

Пан Анджей выглядел великолепно в свое сером костюме, красной бабочке, весь причесанный, чистый и опрятный. В полумраке бунгало он прихорашивался перед зеркалом.

— Какие папуасы, Герман? Что за сумасшествие? И что за кастрюля у тебя на голове? — его взгляд выражал сплошное недоверие.

Проклятье! Это я и с Валленштейном не снимая шлема разговаривал?

— Это не кастрюля. Это морион. Испанский, эпохи конкистадоров. В форте нашел, на том берегу острова, около Бухты Капитанов, — пояснил я.

— Поздравляю. Отличная находка и стильный головной убор! Но, курва, откуда тут папуасы?

— Да не папуасы, а герильясы, какие-то то ли боевики, то ли партизаны, двадцать четыре идиота с автоматами! Их высадили с той самой баржи, которую строители использовали когда лагерь возводили! Я собственными глазами видел. Ну сам подумай, пан Анджей: сначала уходит на своем катере береговая охрана, потом — спонсоры… Студенты и писатели остаются тут, на острове. И через пару часов прибывает отряд молодчиков с автоматами! Палаток у них нет, припасов с собой — ограниченное количество. Кроме нас на острове — ни души!

— О, курва! — вздохнул поляк. — Но зачем это? Кому мы нужны?

Я пожал плечами, хотя пара невероятных идей в моей голове мелькала.

— Это, на самом деле, не имеет значения. Главный вопрос звучит по-другому: что мы будем делать?

Анджей не удержался и кулаком постучал по шлему. Раздался гулкий металлический звук.

— Тук-тук, — сказал поляк. — Белорус задумал уйти в леса и партизанить? В испанском морионе и с мачете?

А потом, подумав немного, спросил:

— Возьмете в отряд польского жолнежа?

— И ческого вояка! У меня есть граната! — вдруг подал голос Яхим, который в совершенно пьяном состоянии всё это время, оказывается, валялся в постели, с головой укрывшись покрывалом.

Он вскочил и принялся маршировать по бунгало, бодро напевая:

— Hej Slované, ještě naše

Slovanská řeč žije,

Pokud naše věrné srdce

Pro náš národ bije!

— О, матка Боска! — спрятал лицо в ладонях пан Анджей. — Белозор, с тобой всегда так?

— Как? — я попробовал почесать голову, но наткнулся пальцами на шлем.

— Ты всё превращаешь в фарс! У нас тут то ли терроризм, то ли захват заложников, то ли боевые действия намечаются — смертельно опасная ситуация! А ты? — он снова постучал мне по шлему. — Тук-тук!

— А что мы можем? Бегать и паниковать? — я наконец снял морион и кинул его себе на кровать. — Нужно придумать, как и куда нам эвакуировать как можно больше людей, выйти на связь с нашими и продержаться до их подхода.

— Сами не справимся. Нужно просить помощи у американцев, — покачал головой Анджей.

— А ты уверен, что это не они всё затеяли? — я стал жутко подозрительным, знаете ли!

— Американцы американцам рознь. Я думаю — нужно идти к этому твоему визави — Базелону. Я сам пойду, только поклянись мне всем святым, что ты не врешь, и действительно видел у Бухты Капитанов людей с автоматами!

Скрепя сердце я должен был признать, что в его словах был резон. Джованни может и был ублюдком, но работал наверняка на правительство. А правительству Соединных Штатов вряд ли нужен был скандал с захватом заложников или жуткой бойней студентов и писателей на их территории! Рано было строить теории заговора, но догадки про смысл происходящего у меня уже имелись… Это всё напоминало дешевую постановку — по крайней мере, пока. Так что — я отдал пионерский салют и сказал:

— Честно индейское слово! Чтоб мне провалиться! Команданте с длинными волосами, два помощника — лысый негр и бородатый латинос — серьезные ребята, опытные, резкие. И двадцать один папуас с автоматами. То ли уличная шпана, то ли выпускники интерната для умственно отсталых. Палаток с собой нет, большого запаса продуктов — тоже. Ночевать они там вряд ли собираются, могут нагрянуть в самый неподходящий момент!

— Понял, — пан Анджей пошевелил усами, попарвил бабочку. — Тогда я — на переговоры. Если всё начнется раньше, нам нужна точка сбора!

— Аэродром, — тут же сообразил я. — До аэродрома Карабинери — километра три. Там и точку для эвакуации всех остальных наметим… Можно укрыться в вагончиках, да и помощь скорее всего придет по воздуху. Так что давай, вперед — дерзай на ниве дипломатии. Яхим начнет перетаскивать какие-нибудь припасы — воду, галеты к аэродрому, а я — на разведку. Мы не должны прозевать подход противника!

Нарядный поляк кивнул:

— Чешчь! — развернувшись на каблуках, вышел из бунгало и зашагал к лагерю.

Яхим слушал нас очень внимательно, а потом сказал на смеси русского и чешского:

— Сто человек в табори… Потребу годно води и едла на эвакуацним месте… Я пошел! — алкоголь в крови не помешал ему нагрузиться двумя торбами с провизией и подхватить четыри бутыли с водой за пластиковые рукоятки и побежать в сторону аэродрома.

Когда он только успел одеться? Или так и валялся на постели в штанах и ботинках? Но все-таки парень отличный, даром что постмодернист! И гранату забыл: вот она, родная, рядом с подушкой валяется… И хорошо, и правильно — зачем постмодернисту граната? А мне очень пригодится. Мне еще — партизанить!

* * *

Глава 24,

в которой правит явная лажа

Сначала идея показалась Карлосу заманчивой. «Сендера Луминоса» могли громко заявить о себе: буржуазные и оппортунистско-ревизионистские писатели, изнеженные богатенькие детишки американских богатеев — весь мир будет следить за их судьбой! Тем более — товарищи из левой оппозиции Мексики обещали обеспечить транспортом и эвакуацией… Конечно, доверять мексиканцам — так себе идея, но ради дела мировой революции можно было пойти на союз и с самим дьяволом!

Все неприятности начались в тот момент, когда вместо опытных партизан, привыкших переносить тяготы и лишения горной войны, штаб выделил команданте Карлосу студентиков-интеллигентов из Университета Хуаманги пополам с какими-то люмпенами с окраин Лимы. Не нюхавшие пороху, едва-едва прошедшие стрелковую подготовку в лесных лагерях Аякучо, они начали делать дерьмо едва выбравшись за пределы Перу. Да что там — уже в кузове грузовика, который вез их к побережью, шпана и студенты — одинаково бестолковые, принялись наскакивать друг на друга и выяснять отношения, а в трюме сухогруза, каким они добирались до Никарагуа, дело едва не дошло до стрельбы…

Если бы не Гонзало — старый боевой товарищ, опытный борец с режимом и идейный марксист, на всей затее можно было ставить крест. На нем всё держалось, на его авторитете и энергии. Конечно, был еще Доминго, но Доминго родился на Гаити, и на «Сияющий путь», указанный Абимаэлем Гусманом и Великим Кормчим Мао, встал скорее от безысходности, чем по велению сердца. Гаитянин убивал людей на своем вшивом острове, сбежал оттуда, убивал людей в Боливии, а потом, оказавшись в горах Аякучо, примкнул к бригадам, ведущим борьбу с правительством Перу — и снова убивал. Кажется, ему было вообще наплевать на марксизм, ему нравилась война — вот и всё.

Эти двое поддерживали хотя бы видимость порядка среди молодого пополнения. Но как всё обернется, если придется вступить в реальный бой? Как поведут себя молодые разгильдяи во время акции? Карлос не собирался оспаривать приказы руководства организации, но считал, что ему могли бы выделить и более опытных бойцов. Черт возьми, даже радиопередатчиком умели пользоваться только он и Гонзало!

Сам план, переданный ему в запечатанном конверте, был прост как три соля: прибыть на остров, окружить лагерь, решительно ворваться, взять ситуацию под контроль, запереть писателей и студентов по домам, выйти на связь с правительством США и потребовать освободить представителей левой оппозиции, настоящих марксистов. Нужно было вытащить из-за решетки идейных товарищей, которые находятся в застенках у американских, перуанских, боливийский, колумбийских капиталистов. Список прилагается. Также прилагалось требование денег — три миллиона долларов на нужды перуанской революции. Доставить освобожденных товарищей нужно было вертолетом, на котором потом всем вместе и улететь. Среди заключенных, фамилии которых были в списке, имелось несколько человек с опытом пилотов-вертолетчиков, руководство всё предусмотрело. Наверное.

Даже убивать, возможно, никого не придется. Студентики и писаки могут просто подохнуть от голода и жажды, если капиталистические холуи промедлят. Это будет на их совести! Координатор операции — товарищ Вальдес — предлагал также выходить в эфир с кем-то из писателей, чтобы они рассказывали всему миру, в каких обстоятельствах находятся и кто именно организовал дерзкую акцию. Имелась даже возможность связи с крупнейшими радиостанциями, например — «Радио Свобода», «Би Би Си», «Общественное радио США», «Панамерикана Радио», «Эль Эральдо ди Мехико» и черт знает какие еще. Они такие материалы с руками оторвут — эксклюзив. А громкие имена писателей помогут радиожурналистам и слушателям поверить в происходящее…

Конечно, в таких делах без неожиданностей не обойтись. Карлос не боялся запачкать руки и был готов к потерям. Ему уже довелось пережить многое в бесчисленных стычках в нищих районах Аякучо, Апуримака и Хуанкавелики…

В общем — могла получиться действительно масштабная демонстрация силы и серьезности намерений бойцов «Сияющего Пути» — «Сендера Луминоса». Если бы команданте шел на миссию с проверенными ребятами, отчаянными бойцами из своего отряда. Но…

Сразу после высадки Карлос даже думал застрелить всех подчиненных и провернуть дело только лишь с Доминго и Гонзало, однако держать в узде и распихать по норам сотню человек из студенческого лагеря втроем — такое даже идейным борцам за революцию было не под силу. Нет, это можно было бы устроить, но только с помощью большой крови. Крови Карлос не боялся, и буржуйские сыночки и дочки не вызывали в нем ни капли жалости — но что, если погибнет какая-нибудь важная шишка? Кто тогда расскажет миру о Сияющем Пути?

Прямо перед высадкой, на борту какого-то то ли строительного, то ли технического судна Вальдес выдал ему пухлый конверт с фотографиями, картами и схемами, которые были сделаны совсем недавно. Планировка лагеря, внешний вид каждого дома, портретные съемки каждого из более-менее значимых личностей: преподавателей, писателей, организаторов. Студентов в расчет не брали — кому интересны студенты?

— Кто это? — перебирая фотокарточки, Карлос зацепился взглядом за лихую физиономию какого-то верзилы с каштановыми волосами.

— Это русский. Известный журналист. С ним могут быть проблемы: служил в армии, имел командировки в Афганистан, занимается расследованиями… Постарайся или найти к нему подход, или прострели ему ногу, — посоветовал тогда Вальдес.

— Прострелить ногу? — команданте еще раз внимательно глянул на фотографию.

Красивым парня с фото назвать было сложно, но обаятельным, мужественным — вполне. Грубоватые, как будто рубленые черты лица, рассеченная бровь, кривая ухмылка, загорелая дочерна кожа… Такие, наверное, и делали Русскую революцию, шли с маузерами и гранатами громить буржуйчиков и с серпом и молотом — строить первое в мире государство рабочих и крестьян… Которое теперь отошло от истинного коммунизма. С тех самых пор как умер Сталин!

Карлосу даже стало жаль, что они с этим русским оппортунистом и ревизионистом находятся по разные стороны баррикад. Такой товарищ явно помог бы делу лучше чем те обезьяны, которые корчат из себя грозных бойцов и фотографируются на «Полароид», принимая горделивые позы с разряженными автоматами наперевес…

Он вспомнил про слова Вальдеса очень скоро, буквально через сутки — вечером того самого дня, что они высадились на берег проклятого острова Исла де Мона. Как раз в тот момент, когда один из студентиков заметил огонь на башне полуразрушенного форта.

* * *

У меня было не так много времени, чтобы придумать несколько подляков для нежданных визитеров. К тому же стоило учитывать ситуацию совсем невероятную: а ну, как это чистая случайность? Может — бойскауты там какие-нибудь карибские, или учения, про которые не знали чинуши, согласовавшие проведение форума? Да, девяносто девять процентов вероятности и сама всевеликая Бритва Оккама были за то, что прибыли папуасы с автоматами по наши писательские души, но… Но убивать кого-то просто из подозрения? Нет уж, это без меня. А вот травмировать…

Есть ошибочное мнение что самым эффективным средством лишения боеспособности отряда противника является убийство как можно большего количества личного состава. Нет, нет и еще раз нет. Как показала теория и практика полковника Гериловича — лишив подвижности каждого третьего, или каждого четвертого врага можно быть уверенным — противник бой продолжать не сможет. Как минимум два человека понадобиться для транспортировки раненого или переломанного, еще один — для прикрытия… Если противостояние идет не совсем уж с фанатиками, которые готовы добивать легкораненых своих, то простая арифметика говорила о том, что сломанная или продырявленная нога выведет из строя куда больше врагов, чем пуля в голову.

Из этого — а еще из очень ограниченного хронометража — я и исходил, бегая по развалинам форта и лесным тропам с железяками, деревяшками и веревками. Большая часть из моих прибамбасов была рассчитана только и исключительно на идиотов, но учитывая приблизительное процентное соотношение матерых вояк и папуасов у потенциального противника — сработать должно было на отлично.

Нарубить мачете тонкие жерди в джунглях, прикрыть ими яму в подземелье форта, заложить и ветвями и листьями, присыпать песочком — и вуаля, первая ловушка на папуасов готова! Оставалось только распалить на башне костер, похватить один из нагло упёртых у мертвеца сундуков и со злодейским хохотом устремиться в джунгли. Да, хохот был беззвучным, и руки потирать не получалось — они были заняты, но злорадства в моей душе было полно. Потому как троп тут был не так чтобы много, да и опасаться, что длинноволосый команданте разделит свой отряд более чем на три части не приходилось: он-то идиотом точно не был! А моих задумок-придумок, подсмотренных в книжках про вьетнамских партизан, индейцев-майя и спецназ SAS на эти дорожки точно должно было хватить… Будет у них не боевой отряд, а дом инвалидов!

Потом, кстати, еще спасибо скажут!

* * *

За разведку отвечал Гонзало. Но тут вышло так, что едва увидев костер на башне, отребье из Лимы само назначило себя в авангард, и дергая затворы автоматов вприпрыжку и наперегонки побежало к форту. Гонзало, матеря их по-испански и по-индейски бежал следом. Карлосу оставалось только в бессильной злобе стискивать кулаки и метать из глаз громы и молнии на остальных подчиненных, которые готовились к маршу на лагерь. Задача был довольно простая — прийти в срок, застать всех будущих заложников во время торжественной церемонии на площади и громко заявить о себе.

Вальдес владел информацией о распорядке и вообще, кажется, у него был свой человек среди участников мероприятия… Или организаторов? С этим могли быть проблемы — что, если агент под прикрытием пострадает во время суматохи? А суматоха будет… Суматоха, стрельба, паника, огонь и ярость — для настоящего революционера это самые лучшие союзники!

— А-а-а-а-а!!! — дикие вопли раздались со стороны форта, и тут же стадо кандидатов в адепты «Сияющего Пути» не разбирая дороги ринулось на помощь своим товарищам.

— Стоять!!! Пристрелю! — Карлос сумел опередить своих бойцов и выдернул из кобуры пистолет. — Стоять! Клянусь всем святым, я пристрелю первого, кто шевелится! А ну — все в строй!

Вороненый ствол пистолета смотрел прямо в душу то одному, то другому бойцу. Ситуация качнулась в сторону команданте — дисциплина была восстановлена.

— Хосе! Аккуратно, тихо — на разведку. Вернуться и доложить немедленно!

Хосе не успел выполнить приказ — прибежал другой взмыленный парнишка и прерывающимся голосом доложил, что двое провалились в яму и напоролись там на битое стекло. Один вывернул лодыжку, второй — сильно порезался. Гонзало жив и здоров и вытаскивает подчиненных.

— А огонь? Откуда огонь? Там кто-то был?

— Никого, хефе! Только один скелет в яме…

— О, мадре мио! — пробормотал за спиной кто-то.

Сразу несколько человек мелко перекрестились. Марксисты! Коммунисты! Идущие по «Сияющему Пути!» Какой позор! Карлос скрипнул зубами:

— Передай Гонзало мой приказ — раненым оказать помощь и оставить охранять лагерь на берегу. Мы пошлем за ними кого-то, когда сделаем главное дело… — ускорения подчиненному он придал уже пинком под зад. — Р-р-р-рапидо, педацца ди мерда!

К лагерю капиталистов выдвинулись только через полчаса — тремя отрядами, осторожно, дождавшись Гонзало и его людей. Тропы в джунглях заросли густой травой, после недавнего дождя на них оставались лужи, обойти которые можно было только по зарослям. Опытный партизан, Карлос видел следы пребывания здесь человека — там и тут висели перерубленные сильными, но неумелыми ударами мачете лианы. Кто-то бродил по острову…

— Смотрим под ноги! — злобно прошипел команданте, увидев расхлябанные походки своих бойцов.

Черт возьми, двое даже курили!

— ЩЕЛК! — раздался громкий звук лопнувшей веревки.

— Атенсьо-о-о-о… ГДАХ! — откуда-то из кроны ближайшего дерева вылетел самый настоящий сундук из прогнившего дерева, он рассыпался на ходу, даже раскрылся пока летел, привязанный за какой-то канат…

Но головному дозору легче от этого не стало — силой удара обоих вынесло в кусты.

— Мама-а-а! — раздалось из зарослей.

И в то же время жуткий мат донесся с параллельной тропы.

— Ноги! — орал Доминго. — Берегите ноги! Обходите лужи, какой-то сукин сын набросал в лужи гвоздей!

Буквально через пять минут Карлос держал в руках самые обычные деревяшки, утыканные гвоздями со всех сторон. Из ближайших луж подчиненные извлекли уже шесть штук таких приспособлений. Команданте дураком не был, мог сложить два и два, мозг революционера работал быстро:

— О нас знают, — сказал он. — Гонзало — обеспечить доставку раненых в лагерь на берегу. Доминго — построить бойцов в одну колонну, нам легче будет зачистить одну тропу, чем сразу три. Тот, кто нам противостоит — явно в меньшинстве и без оружия. Один, два, максимум — три человека. Скорее всего — сотрудники спецслужб под прикрытием. Гринго не могли оставить таких важных людей совсем без охраны… Это ничего не меняет. Мы всё равно возьмем заложников и выполним миссию, даже если придется ловить капиталистических сукиных детей по всему острову!

* * *

Тот самый сотрудник американских спецслужб в это же самое время ребывал в состоянии, близком к аффекту.

— Антенна! Кто спёр антенну от передатчика?! Фак, это необитаемый остров! Куда она могла деться! — Базелон, с распухшим по моей вине лицом снова принялся перерывать содержимое контейнера.

Я не мешал ему: человек ведь старается, надеется на лучшее. Он копошился так еще минуты две, а потом вылез из железной коробки и с хрустом размял спину:

— Дерьмо! Задница! Черт бы меня побрал, если тут есть эта сраная антенна!

Конечно ее там не было. Я ведь сам забрал ее, чтобы использовать в качестве щупа в своих археологических изысканиях. И, конечно, я не собирался ему об этом говорить… Или всё-таки сказать?

— Мы без связи, русский. Понятия не имею, что нам делать. У нас сотня студентов, кучка писак, которые…

Его тираду прервал голос ведущего, доносящийся со сцены посреди лагеря:

— Гра-а-а-ан при нашего традиционного конкурса и контракт с издательством Р-р-р-э-э-эндом Хаус получает… — они что, рефери боксерского взяли, или что это за такая манера объявления со сцены делать? — Получает… А-а-а-а-киана-а-а-а-а-атор Пакирата-а-а-ан!

Ну точно — рефери! В синем углу ринга, в красном углу ринга… Вот лезет в напряженные моменты в голову всякая хрень, что поделать-то? Тут надо американца оригинальным решением вопроса удивлять, а я…

— Атенсь-о-о-о… — раздался крик из джунглей, а потом последовал звук глухого удара и мощные ругательства на испанском.

— Фак, — сказал Джованни Базелон. — Так это всё-таки правда.

— Обезьяны с гранатой? Абсолютли, — кивнул я. — Хотя, теперь теперь в нападении на лагерь их будет участвовать несколько меньше…

— И что ты предлагаешь? Сотня человек и нас — двое! Пусть четверо — с твоими чехами… Что мы можем сделать?

— Мы можем дать им шанс, что же еще? Будь у меня тут сотня советских студентов, я бы ответил совсем по-другому, но эти мальчики и девочки, пожалуй, не потянут такого ответа. Так что — нужно пойти туда, на сцену и сказать всё как есть. В конце концов, если мы выведем людей из лагеря сюда, на точку эвакуации, то сможем организовать для врага еще парочку сюрпризов, продержаться какое-то время… А помощь — помощь будет. Есть у меня такая чуйка. Наитие, можно сказать… — я и вправду был в этом уверен.

Джованни задумчиво кивнул. Какие бы геополитические и личные противоречия нас не разделяли, как бы мы ни бесили друг друга — сейчас мы с этим то ли цэрэушником, то ли фэбээровцем были союзниками. И он по достоинству оценил наши усилия по доставке воды, продуктов, одеял и топлива к аэродрому. Худо-бедно тут, под деревьями, можно было пересидеть несколько часов.

— Тогда — пошли? — спросил Базелон и как-то по-мальчишески шмыгнул разбитым носом. — Только Бога ради, сними этот дурацкий шлем!

— Нормальный шлем, — сказал я и постучал по мориону, точно так же, как пан Анджей совсем недавно. — Тук-тук!

— Боже, с кем я связался… Кстати, а что бы ты сказал, если бы тут были советские студенты?

Мое лицо само по себе расплылось в идиотской улыбке и я сказал, подражая Маугли из известного мультика:

— Мы принимаем бой!

* * *

Глава 25,

в которой тайная ложа снова проигрывает

Они просто нас не послушались. С чего бы им нас слушаться?

Ну представьте: на сцену выперся потрепанный красавчик и уверенным тоном заявил, что он — агент и работает на правительство, и потому им всем нужно сорваться с места и немедленно переться на аэродром Карабинери, потому что иначе их ждет встреча с бандой террористов.

Стоит отметить, что к этому моменту с торжественной частью было покончено, начался фуршет, и все слегка набрались, веселье было в самом разгаре. Добавьте сюда вечное противостояние студенческой братии и «копов» в любой их ипостаси и получите оскорбительный вой и пару эклеров, которые полетели на сцену. Один, кстати, до Базелона всё-таки долетел. А как по другому? Народ реально задолбался в этих тропиках, в невыносимых условиях комфортных домиков с кондиционерами и трехразового питания. Все хотели в цивилизацию, на лайнер, во Флориду и дальше — к родным пенатам.

А тут какой-то черт с разбитой рожей и грязной тенниске грозит им всеми карами небесными и заставляет прервать праздник. Что характерно — полицейского значка при нем не было! Да пошел он в задницу! Я бы тоже, наверное, пошел в задницу, если бы выперся на сцену в шлеме и с мачете, но американский хороший парень не предоставил мне такой возможности, намекнув на мое английское косноязычие и советско-пролетарское происхождение, которые не дадут мне убедить почтенную публику. Так что я дал возможность обосраться самому, что он и проделал только что, поймав шквал унижения и общественного порицания.

Настало время плана «Бэ» — бессмысленного и беспощадно. Как пока еще не пел великий Виктор Цой — дальше действовать будем мы!

Я дождался, пока Джованни Базелон спустится вниз, а потом просто взял — и швырнул бутылку с авиационным топливом в сцену. Конечно, перед этим поджег фитиль. Пламя радостно взвыло, живо растекаясь настоящим озером по доскам настила и облизывая белые тканевые занавеси и полог шатра.

— Пожа-а-а-ар!!! — заорали несколько человек одновременно.

Они даже не заметили, откуда прилетел «молотов» — так были заняты друг другом, едой, напитками и будущим путешествием домой!

Поднялась дикая паника, все носились как припадочные и не знали куда деваться. Ор, визг и топот заполнили лагерь. Спокойствие сохраняли только посвященные. У каждого из нас были свои рецепты внутреннего умиротворения: Яхим, например, по своему обыкновению был в дупель пьян и просто не осознавал угрозы. Пан Анджей в принципе был человеком слегка флегматичным, растормошить его было довольно сложно. А я… А я просто поверил в то, что делаю.

Иногда нужно причинять людям добро и наносить счастье вне зависимости от их желания. Иногда оптимизм и позитив тождественны недостатку информации. Иногда люди предпочитают жить в счастливом неведении, и ненавидят того, кто мешает пропустить им еще по стаканчику и отправиться прямиком во власть вооруженных автоматами идиотов. Пусть ненавидят, мне с ними вместе борщ не варить.

— Сюда, сюда! — кричал Яхим. — За мной!

Я размахнулся — и кинул вторую бутылку в один из домиков. По правде говоря — это был тот самый домик, в которым накануне ночевал Базелон. Наверное, он и вещи свои вытащить не успел… Совершенно случайно так получилось, ну что тут поделаешь? Домик вспыхнул как на картинке! Воплей стало еще больше.

— Скорей, пока огонь не перекинулся на другие здания! В лес! — громогласно вещал пан Анджей, делая указующие жесты, достойные его ясновельможных предков.

Паникующая толпа — это такая интересная субстанция… В какую сторону качнется — не угадаешь. Но у нас получилось увести людей за собой. У них — получилось. У Анджея, Яхима, Джованни. Я-то никуда деваться не собирался. Нужно было как-то задержать папуасов, дать возможность людям отступить.

А потому, когда страсти улеглись и почти весь народ убежал в сторону аэродрома, я подошел к чудом уцелевшему под копытами скрывшегося из вида студенческого стада фуршетному столику, навалил себе прямо в шлем всякой снеди типа фруктов, канапе и бутербродов, и, жуя на ходу, принялся бродить по пространству перед горящей сценой, поднимая с земли неразбитые и неразлитые бутылки с напитками. Их было не так чтобы очень много, но мне должно было хватить. Тем более — я был уверен — длинноволосый команданте уже вел своих папуасов на штурм нашего лагеря…

* * *

Карлос даже подумал, что Доминго ослушался и, вместо того, чтобы вести своих людей в аръергарде, обогнал колонну по другой тропе и ворвался в лагерь первым. Там творилось что-то невообразимое! Куда-то бежали люди, полыхали сборные домишки…

Но Доминго был тут, в десяти метрах позади. Огромная фигура гаитянина виднелась в тылу, он шел замыкающим, контролируя бойцов.

— Внимание! На опушке — рассыпаться цепью, входим в поселок! Стрелять только по моей команде, наша задача — взять как можно больше заложников! Разбираться во всей этой чертовщине будем потом, когда буржуйские сыночки и эти писаки будут лежать мордами в землю! Компр-р-р-ренде? — рыкнул команданте.

Подумать только, поход по джунглям стоил им шестерых! И еще одного оставили для охраны и ухода, пара товарищей была в тяжелом состоянии. Четырнадцать новобранцев — издерганные и шалые, зыркали по сторонам, мечтая оказаться как можно дальше от полыхающего летнего лагеря, утыканных ловушками лесных троп и мутной миссии, которая не казалсь им теперь ни легкой, ни героической. Они бы и задали стрекача, если бы не чувствовали на своих спинах взгляды старших-хефе. И если бы не находились на острове.

— Гляди, Карлос! — Гонзало ткнул пальцем в сторону сцены, у которой только что обрушилась крыша. — Там кто-то есть! Какой-то человек.

— Ихо де пута! — выругался какой-то вчерашний студент, уже успевший растерять остатки интеллигентности. — Да он жрет и пьет! Что это за козел?

— Это русский, — мрачно проговорил Карлос. — Я хорошо запомнил его лицо. Но, черт возьми, что здесь происходит? Гонзало, осмотрись. Если получится — узнай, что произошло, что там делает этот тип. Ты вроде понимаешь по-русски.

— Пойду, — Гоназло криво улыбнулся. — Поговорю.

Он понимал по-русски, довелось проходить подготовку на Кубе, у советских инструкторов. Но старый партизан явно мандражировал — ситуация была сумасшедшая, кто угодно занервничает! Карлос жестом приказал подчиненным остановиться и рассредоточиться еще сильнее. Пожар хорошо освещал всё происходящее, и десятки глаз следили за бородатой башкой одного из самых опытных бойцов Сияющего Пути, который осторожно двигался в сторону поселка. Русский заметил его и приветственно помахал рукой.

— Смелый сукин сын! — проговорил кто-то.

Гонзало, держа советского журналиста под прицелом автомата двинулся вперед. Приблизившись, он начал что-то спрашивать, русский — отвечал, и лицо партизана становилось все более растерянным.

— Команданте! — крикнул Гонзало. — Вам нужно поговорить с этим человеком! Он ручается, что не тронет нас больше!

— Не тронет? — фыркнул Карлос. — Да что о себе возомнил этот ревизионист? И что значит — больше?!

— Похоже, хефе, это он устроил все эти ловушки… — студент справа был какой-то слишком говорливый.

— Заткнись, просто заткнись! — буркнул Карлос, и принялся лихорадочно размышлять, как же быть дальше.

Не пойдешь — покажешь себя трусом перед людьми, да и обстановка останется неясной. Вступишь в переговоры — потеряешь сильную позицию. Переговоры нужно вести при достижении неоспоримого преимущества. Например, приставив нож к горлу оппонента. Или — пистолет к голове! Карлос вскочил, и быстрыми шагами пересек пространство до горящей сцены, приблизился к Гонзало и русскому, и, вскинув руку, ткнул стволом пистолета в лоб журналисту и глянул ему прямо в глаза. На самом деле получилось не оченть — роста этот верзила был великанского!

— Я бы не стал этого делать, команданте, — тон Гонзало был очень печальным. — Этот чокнутый держит в одной руке гранату, а в другой — кольцо от нее. А еще — он вроде как один из наших! Мы в дерьме, команданте.

— Так что ж ты сразу не сказал?! — вызверился Карлос, не опуская руку с пистолетом.

— Так я сам не знал! — грустно пожал плечами Гонзало. — Только сейчас заметил.

— Миерда! — выругался команданте.

Что делать дальше, он совершенно не представлял. Ясно было одно — хитрый план Штаба и все придумки Вальдеса собрались стройными рядами, и, напевая революционные песни, пошли прямо эн эль куло.

* * *

Эти двое не вызывали у меня особенно негативных эмоций. У бородатого боевика на руке даже имелся шеврон с серпом и молотом. Взгляд волей-неволей прикипел к этой нашивке, и я с удивлением понял, что знаю этот символ! Он отличался от нашего, советского герба несколькими незначительными деталями: может быть, в Андах эти инструменты в силу географических особенностей выглядели по-другому?

Я знал про «Сендера Луминосо» — слава Голливуду и Арнольду Шварценеггеру! Очень меня тогда впечатлили его киношные противники из колумбийской ветви этой организации — у них был такой классный тайный знак, особый жест: удар тыльной стороной правой ладони по открытой — левой. Его я и исполнил, сбив с толку партизана, который подошел поближе и заговорил со мной по-русски.

— Вас подставили, — сходу сказал я. — Вся эта ваша операция — одно большое дерьмо.

— Ихо де пута! — сказал партизан, явно удивленный моими познаниями в конспирологии. Но постарался держаться бодро: — Заткнись, вопросы здесь задаю я!

И пошевелил стволом автомата. В ответ на это я заложил руки за спину и проговорил задумчиво:

— Винтовка рождает власть? Ну-ну. Давай, позови своего команданте и мы побеседуем о том, в какой ситуации оказались все вместе.

Команданте подошел с пистолетом наперевес, играя желваками и всем своим видом выражая желание разделаться со мной. Красивый парень, хищный и резкий, как ягуар! Он даже ткнул мне в лоб пистолетом, так что мне пришлось вывести руки из-за спины и продемонстрировать зажатую в одной ладони гранату и проволочное колечко — в другой. Не только винтовка рождает власть, да?

Они перебросились несколькими эмоциональными, злыми фразами на испанском, и длинноволосый опустил пистолет.

— Мы с вами оказались в дурацком положении, — я сложил руки на груди, чтобы не нервировать их видом гранаты. — На острове, рядом с подконтрольным США побережьем, с кучей бестолковой молодежи под боком… И коварными планами наших недругов которые пока что… Пока что! Не воплотились. Вас чудовищно подставили, уготовили вам участь козлов отпущения. Или, если угодно — сакральной жертвы. С вашей помощью кое-кто получит политические преференции, кто-то заработает деньги, другие — сделают шаг к мировой славе.

— Это просто разговоры, русо. Никаких доказательств у тебя нет. Мы здесь для того, чтобы обменять буржуйских сынков и дочек на наших товарищей из тюрем, и рассказать всему миру о «Сияющем Пути». Хотя тебе о нас, похоже, рассказывать не нужно — ты как-то связан с нашими колумбийскими соратниками?

— Разговоры? — усмехнулся я, проигнорировав пассаж про колумбийцев. — За пару месяцев до этого самого форума ко мне подошли очень серьезные дяди и весьма убедительно попросили в нем поучаствовать. Меня, советского журналиста — в американском форуме! Вы можете себе это представить? Обычно на такие мероприятия пропуски нашей пишущей братией добываются едва ли не с боем! А тут — меня уговаривали! Вас давно уговаривал отправиться на курорт особый отдел, или там — служба собственной безопасности? Уверен, у вашего самого главного хефе — Гусмана есть такая. Я на херу вертел Америку и их форумы, но согласился, потому что просили очень настойчиво.

Иногда самый простой способ убедить людей в том, что ты говоришь правду — на самом деле говорить правду. Ударим нашей простотой по их сложности и таинственности!

— На херу вертел?… — бородатый партизан затруднялся с переводом, так что мне пришлось сделать соответствующий жест, чтобы он понял.

— А потом я обнаружил тут одного типа, американцы, гринго — то ли из разведки, то ли из бюро расследований, а может — из госдепа, черт его знает… Он стал угрожать моей семье. А еще у него тут был отличный передатчик, антенну от которого я спёр.

— Спёр? — снова удивился наш переводчик.

— Украл. Если бы не украл — сюда бы уже мчались «Морские котики», или еще какие-нибудь серьезные ребята, чтобы нашинковать нас с вами в мелкий фарш… Чтобы убить нас с вами!

— Нас с вами? — это уже переспросил команданте. — Зачем убивать тут всех?

— Думаю — не всех. Думаю, в живых остались бы несколько писателей. Представляете, какой отличный повод засветиться на всех теле- и радиоканалах? Я знаю тут парочку коллег, которые точно смогли бы написать прекрасный триллер по мотивам пребывания в летнем лагере с финалом из террористической атаки и освобождения бравыми парнями… Не теми, которые тихо и профессионально будут нас шинковать, а другими — с развернутыми звездно-полосатыми знаменами, стрекочущими вертолетами, кораблями на рейде, белоснежной улыбкой и идиотским «Сэр, а ю окей?» Я думаю, после того как нас с вами убьют, на остров прибудут морпехи. Все ведь любят морпехов, да? — меня несло, но слишком живо я себе всё это представил.

Нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал… Да? Какой классный инфоповод! С каким размахом можно раскрутить выживших на всевозможных ток-шоу и прямых эфирах! И ублюдки из издательств слиняли так вовремя… Очень, очень в духе американского социал-дарвинизма. В мясорубке на острове были заинтересованы не только капиталисты. Скорее всего те, кто прислал сюда Базелона делали свою игру — они хотели внести раскол в левое движение, с помощью чудовищной провокации выставить коммунистов кровожадными людоедами, которые даже своих не щадят — и всем плевать будет на то, что «Сендера Луминоса» никакого отношения к Восточному блоку не имеет, и вообще — является организацией троцкистско-маоистского толка.

— Но какая нахрен разница? Вот это — это ассоциируется с Советским Союзом, хотите вы этого или нет! — я закончил свою мысль и кивнул на шеврон команданте. — Настают страшные времена, товарищи. Разменять жизнь и здоровье полутора сотен человек на красивую и очень подходящую к текущему моменту картинку по телику? Это скоро станет обыденностью.

Бородатый партизан — его звали Гонсалес, или Гонсало, как-то так — выдал какую-то тираду по-испански, и жутко напугал меня фразой в которой отчетливо прозвучало что-то про «Muerte de Deng Xiaoping y Hu Yaobang». Уж про смерть Дэна Сяопина и Ху Яобана я понял и без перевода! Черт побери, сначала падают самолеты с высшим партийным звеном, а теперь — здрасте-мордасте: те же яйца вид сбоку, китайский вариант… Это что, произошло пока я тут по джунглям носился? Что там вообще в Китае в 1981 году происходило, в нашей истории? Какие-то партийные междусобойчики и разворот в сторону США? Ох мать его, это если наложить такие вот расклады на оговорку Гериловича про Народную Республику Восточный Туркестан и тренировку Масудовских моджахедов советскими специалистами — совсем страшно получается!

Перуанцев, похоже, тоже проняло. У них не было полковника К., зато имелись свои источники и свои расклады внутри международного маоистского движения.

— Вы имеете связь с КГБ? — спросил бородатый Гонзало. — Или с кубинцами? У нас есть шансы выбраться из этой передряги живыми?

Я замер на секунду, прислушиваясь. В небе слышалось едва различимое гудение, которое с каждой секундой становилось все громче. Неужели — «Пчелка»? Получается, не соврал Эдгар-Леонидас Феррас, прибалтийский латинос? Разожги костер побольше — и помощь придет?

Под порывами ночного ветра пламя перекинулось и на другие домики, полыхал уже весь лагерь. Становилось жарко — в самом прямом смысле.

— Связь? — переспросил я и обвел широким жестом пожар. — Вот она, связь. Древнейший способ!

А потом спохватился: кольцо! Граната! Что это я руками размахался?

Нет, не в том смысле, в котором все перепугались. А в том, что заметят перуанские товарищи обман — стыда не оберусь! Кольца-то у меня было два. Еще одно — самодельное, скрученное десять минут назад из проволочек от пробки шампанского я и демонстрировал, стараясь держать гранату поглубже в ладони. Благо, РГД — это вам не «лимонка», и с белозоровскими лапищами и подсаженными нервами лихих перуанских партизан нужного эффекта достичь вполне получилось.

Дурак я что ли — с выдернутой чекой разговоры разговаривать?

Глава 26,

она же Эпилог, в котором выясняются вещи поважнее

Капитан Афроамерика четким жестом отсалютовал незнакомому мне советскому флотскому офицеру и выпалил:

— Береговая охорана Соединенных Штатов Америки от лица нашей великой страны и всего американского народа благодарит советский военно-морской флот и всю команду большого противолодочного корабля «Николаев» за неоценимый вклад в спасение жизней американских граждан на острове Мона! — и протянул руку для рукопожатия.

Наш флотский разве что солнце своей улыбкой не отражал. Поручкавшись, офицеры церемонно кивнули друг другу и, чеканя шаг, разошлись к выстроенным на берегу подчиненным. Coast Guard успела только к шапочному разбору, без них бы тоже нормально обошлись, но не могли же они проигнорировать заход в территориальные воды США советского военного корабля? Пусть и для спасения людей, и с соблюдением всех возможных реверансов.

Реверансы, кстати, продолжались: участники представления еще некоторое время мерялись друг перед другом выправкой, прежде чем начать процесс отчаливания. Американцы помогали последним студентам погрузиться на боты с лайнера, наши — сами рассаживались по шлюпкам. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить!

Я повернулся к Анджею и Яхиму, которые уже забрали свои вещи из бунгало (чуть ли не единственного уцелевшего строения на острове!):

— Ну что, вы с нами — или с ними? Всё-таки — на лайнер?

— На лайнер! — кивнул Анджей. — На Америку посмотрю. Хотя — с родины тревожные вести приходят, задерживаться не буду. Из Майми сразу назад — самолетом до Праги, а потом — в Лодзь! Волнуюсь за своих…

Интересно — какие-такие вести? Снова «Солидарность» и Ярузельский Польшу поделить не могут? И почему — до Праги, а не до Варшавы? Похоже, тут все были в курсе международной обстановки, кроме меня.

— А ты? — глянул я на Яхима.

— Йе то с тобой займаве… Весело, ин-те-ре-сно! Але мам того дост!

— Ну, дост так дост, я что? Я настаивать не буду. Увидимся еще, товарищи?

На этот вопрос оба энергично закивали. Мы здорово сдружились за это время. Кстати — не только с братьями-славянами. По песку ко мне бежал Акианатор Пакиратан, а с берега, от самого трапа, махал Стивен. С будущим королем ужаса всё было в порядке, разве что шишку на лоб посадил, пока бегал по джунглям за паном Анджеем в поисках аэродрома. Может, еще и сведет нас судьба?

Индус подбежал и, задыхаясь, проговорил:

— Благодарю вас, товарищ Белозор! Герман Вик-то-ро-вич, я ваш большой должник! «Рэндом Хаус» взяли в печать рассказ, и контракт на книгу по событиям на острове готовы подписать!

Я поморщился. Ублюдки-спонсоры приплыли на лайнере, к самому занавесу. Саймон Шор, этот миленький благодушный толстячок, глядя на меня разве что не крестился, как будто призрака увидал. Всё он знал, скотина такая, это я по его глазам видел. Ну, если и не всё — то большую часть точно. Но выгоды упускать не намеревался — обещал прилететь в Минск из Лондона, и привезти все документы, Pinguin Books был под большим впечатлением от ажиотажного спроса на «Последние времена». Но черт с ним, с Шором. Будущая звезда американско-индийской литературы продолжал благодарить меня, называть гуру, учителем и черт знает кем еще. М не переставал трясти мою руку.

— Товарищ Пакиратан! Хватит сотрясать воздух! И отпустите уже мою ладонь, не дай Бог — отвалится! — остановил этот поток сознания я. — Вы — молодец, я — молодец, мы все — молодцы. Хинди — руси бхай бхай!

— О-о-о! — закивал он. — Да! Я надеюсь, что мы с вами еще встретимся? Мало ли какой еще форум будет?

Я представил себе лицо Джованни Базелона, если бы он услышал эту фразу, и усмехнулся:

— Может и будет. Земля — она на самом деле не очень большая. Прославишься в этих свои Америках, опротивеют фальшивые улыбки и гамбургеры — милости прошу к нашим искренним хмурым рожам и драникам.

— Драники? Что такое драники? — встрепенулся индус.

Хмурые рожи его, видимо, не смутили.

— Драники — это тема отдельная, достойная целого литературного произведения. В драниках есть единство и борьба противоположностей, свой диалектический матереализм и гегельянский идеализм! Драма и комедия, лед и пламя, инь и ян, чет и нечет! В общем — пиши письма, адрес у тебя есть. Встречу — покажу тебе, чем в Союзе люди дышат. Может потом тоже книжку напишешь…

Глаза Пакиратана заволокла мечтательная пленка.

— Давай, корабль уплывет без тебя! — я хлопнул его по плечу, придавая ускорение.

Мне тоже нужно было торопиться: в семи километрах отсюда, на крохотном клочке суши посреди моря откисали травмированные, обожженные и голодные адепты «Сияющего Пути». Эдгар закинул их на маленький островок Исла Монита тремя рейсами, забрал прямо с пляжа, не приземляясь на аэродром Карабинери. Это позволило нам состряпать версию о том, как советско-американские силы сопротивления в лице одного журналиста и одного агента при поддержке польско-чешских формирований сумели противостоять агрессии неизвестных террористов, нанесли им множество травм и вынудили эвакуироваться на неизвестном самолете. Безвозвратных потерь среди гражданских не допущено, сопутствующие потери — сгоревший лагерь.

Что касается террористов — четыре трупа прилагаются. Кое-кто из папуасов вздумали бунтовать, но Доминго и Гонзало навели порядок драконовскими методами — пристрелили несогласных, и дело с концом.

Базелон обещал помалкивать — ему очень хотелось прижучить «жирных котов» из медиа и издательств, которые подложили ему такую свинью. Обещаниям его я не верил — явно расскажет нужным людям о том, что произошло на самом деле. Но… Если бы не один советский любитель прогулок по джунглям, на его карьере в спецслужбах можно было бы ставить крест — ну а как иначе? Произойди всё так, как планировали кукловоды, направившие Карлоса и его людей на остров — на Джованни точно повесили бы всех собак: на связь не вышел, захват заложников допустил… Кто виноват? Не большие же дяди в офисах!

Может и вправду — Базелон изначально был не в курсе? Его тоже играли в темную?

На самом деле это меня волновало мало. По большому счету, всё окончилось не так уж плохо: у меня в плюсе оказались испанский шлем-морион, почти подписанный договор с «Пингвин Букс», несколько полезных знакомств, парочка возможных друзей, куча отличных фото и очень неплохая история! Ну и записи на диктофоне. Где еще бы я взял интервью у Стивена и всех остальных? А что морда болит и брови обгорели — так это пустяки. Дело житейское!

— Пойдемте, товарищ Белозор, — я наконец рассмотрел погоны этого офицера: две звезды, две полоски… Капитан второго ранга? Это как подполковник, получается?

Китель — в идеальном состоянии, брюки с такими стрелками, что порезаться можно, кортик на поясе, глаза — цвета морской волны. До синевы выбритый подбородок, благородная седина на висках, орлиный нос — хоть картины с него пиши. «О капитан, мой капитан…» — или как там, у Уитмена?

Я шел по песку к шлюпке и пялился поочередно то на широкую спину этого морского волка, то — на футуристический силуэт БПК «Николаев», рядом с которым катер береговой охраны США смотрелся откровенно убого, а пассажирский лайнер, прибывший за студентами — как-то травоядно.

На фоне голубого неба и морской воды дерзко и ярко выделялся флаг СССР, реявший на ветру. Да, да, имелся и военно-морской штандарт, но наш, государственный, советский всё равно обращал на себя внимание в первую очередь. Всё-таки очень, очень мощный символ. Может прозвучит кощунственно — но тот, кто его придумал был гениальным маркетологом.

Я, наконец, замочив ноги взгромоздился на корму шлюпки, устроил между колен рюкзак и шлем. Матросы взялись за весла, капитан дал отмашку — качаясь на волнах мы двинулись в сторону корабля.

— Задали вы нам задачку, товарищ Белозор, — задумчиво проговорил кавторанг. — Но решили ведь? Сотню студентов по горящим джунглям вылавливать — это, однако… Зачем вы лес подожгли? Партизан выкуривали?

Мне стало неловко. Действительно — проплешина в джунглях образовалась знатная.

— Это не я. Оно само, — я постарался сделать как можно более безмятежный вид.

— Ну что вы как маленький? Что значит — само? — строго посмотрел на меня флотский.

— Нет, честное индейское — лес я не поджигал. Я сцену поджег, чтобы студенты из лагеря сбежали. Ну не глядите на меня так! Мне что — нужно было их там оставить, в заложниках, и в одиночку в лесу спасаться? Это что — по нашему?

— Предположим — не по-нашему. Тут я ваши действия одобряю. Но сцена посреди поселка этого располагается… Располагалась! Как огонь на джунгли перекинулся? — недоверчиво прищурился он.

В конце концов, капитан имел право знать. Это он и его моряки тушили пожар и вытаскивали студентов из лесу. Американцы разве что к шапочному разбору подоспели, хотя тоже — неплохо себя проявили.

— Так я еще один домик поджег… — пришлось признаться мне.

— Та-а-к! На кой черт?

— Для усиления эффекта! К тому же — у меня еще один «молотов» оставался, и что мне с ним делать нужно было? — отмазка была совершенно детской, кто ж спорит!

— Выкинуть! — рубанул ладонью воздух капитан.

— Я и выкинул! — парировал я.

— О, Господи! А если б у вас граната была?

Я сунул одну руку в один боковой карман, вторую — во второй и с невинными глазами протянул капитану сначала колечко, а потом — гранату.

— Так оно как бы… Вот!

— Бл*ть! Белозор! — ему понадобилась секунда, чтобы понять, что кольцо и граната никак друг с другом не соотносятся. — Знаете что? Пусть этот ненормальный Герилович с вами разбирается! Запру вас в кают-компании, будете до самого Сьенфуэгоса там торчать вдвоем!

Наверное, это было слишком. Переборщил. Красавец-капитан ведь точно был не виноват в моих злоключениях! Но не спросить я не мог:

— А с гранатой-то что делать?

— Выки… Черт вас дери, Белозор, дайте мне ее сюда! — он взял РГД, зачем-то потрогал кольцо и чеку двумя пальцами, и бросил гранату за борт.

Плюх! Антон Павлович Чехов, писавший о своем незабвенном ружье на стене, наверное, перевернулся в гробу. Бесславный конец для маленькой, но весьма важной гранатки… Эх!

— А Герилович… — начал было я, но тут же заткнулся, поймав свирепый взгляд капитана.

До самого борта корабля я помалкивал. И потом, когда поднимался наверх — тоже. По гулким металлическим лестницам и узким переходам капитан провел меня в кают-компанию, усадил за стол и сказал:

— Ждите тут. Вот — пресса, почти свежая, из Гаваны. Советская, американская — на любой вкус. Можешь почитать, скоротать время. На палубу — носа не казать, понятно? С партизанами твоими сами разберемся.

Я только глубоко вздохнул, и принялся копошиться в рюкзаке с самым мрачным видом.

— Да ладно тебе! Я вахтенному скажу — сообразят тебе чаю. С баранками! — как-то по-свойски этот матерый мужик мне подмигнул и ушел, по своим важным и нужным делам.

А я пил чай, ел баранки и читал прессу, одуревая от происходящего в мире. Смерть Дэна Сяопина и провозглашение независимой Республики Восточный Туркестан была еще не самым удивительным событием, произошедшим за эти пару недель. В западную Польшу, на бывшенемецкие земли, в связи с гражданскими беспорядками, которые постепенно перерастали в открытый мятеж, были введены войска ГДР. Если верить истерике «Нью-Йорк Таймс» бывшенемецкие земли имели все шансы превратиться в бывшепольские. Колумнист главной американской газеты даже намекал на воссоздание Пруссии — эк его повело!

Советские газеты, кажется, получили мощные ЦУ, и по поводу международной обстановки писали скупо. Зато о внутренних делах — с размахом! А как же? В СССР объявили о подготовке к проведению выборов в Верховный Совет! И о регистрации двух новых общественных движений, которые тоже собирались побороться за свое место под политическим солнцем — «Радикального действия» и «Вместе — за демократию». Портреты бородатого вермонтского отшельника и молодого-перспективного юриста из ИнЮрКоллегии прилагаются!

Выборы-выбора… Неужели не минует и меня чаша сия? Кошмар какой!

А в «Литературной газете» опубликовали большой материал о «Последних временах» некоего молодого-перспективного писателя Германа Белозора. Под этим то ли отзывом, то ли рецензией значились только две буквы… То есть — букв было, конечно три. Как в том анекдоте — А и Б. Это почему-то меня шокировало больше, чем бывшепольская Пруссия и бывшекитайский Восточный Туркестан. Наверное, потому, что отзыв был в целом положительный.

— Товарищ Белозор так сильно увлекся чтением свежей прессы, исстрадавшись от информационного голода на необитаемом острове, что совершенно пропустил и погрузку интернированных папуасов на борт БПК «Николаев», и первый визит в кают-компанию полковника Гериловича… А ведь в точно такой же кают-компании, на точно таком же полированном дубовом столе в свое времия кровавая расправа настигла…

Каневский появился как всегда внезапно, без предупреждения. По всему выходило — я безбожно дрых на столе, среди газет и баранок!

— Леонид Семенович, можно без кровавых расправ на этот раз? Ну всё ведь, это приключение закончилось, домой можно, к Тасе, к девочкам… — взмолился я. — Давайте как-то по-Божески, что ли?

— Можно и по-Божески, — внезапно согласился Каневский и сел прямо напротив меня, облокотился на стол и подпер щеку ладонью. — Неряха ты, Белозор. Крошек вон сколько! Кто так ест? Прибрался бы, что ли! Гляди — птичка в иллюминатор залетит, увидит сколько продуктов питания пропадает, гнездоваться начнет.

И, улыбаясь, посмотрел на меня, хитро шевеля бровями.

— Леонид Семенович, давно спросить хотел… — спохватиился я. — Да не у кого было! По-русски ведь на острове никто толком не разговаривает! Что такое «период гнездования»?

— Восходящая звезда советской фантастики и талантливый журналист Герман Викторович Белозор по приезде на родину тут же отправился на прием к психиатру, — в своей непередаваемой манере заговорил Каневский, воздев палец вверх. — Все симптомы шизофрении были на лицо — лучшим его советчиком по странному стечению обстоятельств стал воображаемый ведущий телепередачи, которой пока даже не существует!

— Ой, да Бога ради, «Знатоки»-то полным ходом идут! — отмахнулся я. — Вот вернусь в Союз, найду вас на Малой Бронной, познакомлюсь и напою до полусмерти — будете знать! И драниками накормлю. Тоже — до полусмерти! Известный я писатель или нет, в конце концов? Мне теперь и к Каневскому без приглашения завалиться не зазорно, одна весовая категория, можно сказать!

— Это — другой вопрос, — как-то сразу подобрел воображаемый ведущий. — Периодом гнездования, синдромом гнездования или беличьим синдромом называют всплеск деятельной активности у беременных женщин, когда они с небывалой энергией начинают готовить свой дом к рождению малыша: могут затеять ремонт, генеральную уборку, перестановку мебели, стирку и глажку, кипячение посуды…

Я от таких новостей даже проснулся — и как раз вовремя! В каюту входил не кто иной, как Герилович!

— … Слышу: не плачь — всё в порядке в тайге,

Выигран матч СССР — ФРГ,

Сто негодяев захвачены в плен,

И Магомаев поёт в КВН!

Легендарный полковник К. напевал себе под нос, пытаясь удержать в руках какие-то свертки и коробки, закрыть дверь и не разбудить меня. Увидев что я проснулся и оценив мою заспанную и одновременно ошарашенную рожу, он расхохотался, переложил свою поклажу на стол и сказал:

— Эк по тебе заграница-то проехалась! Какие новости, Белозорище?

— Тася беременна! — прохрипел я.

— Ого! — удивился он.

— Ага! — откликнулся я.

* * *

Ну и вот. Такие дела. Книжку закончили. Надо будет еще почитать поправить. Пожелания по концовке вполне можно написать в комментах, но кажется здесь оборвать логичнее всего. Иначе придется писать еще один том, а у меня его нет.

P. S. Искренне надеюсь, что новый проект, который я вот-вот начну, вам тоже понравится. Не пугайтесь совсем другого антуража. Все мои книжки — про одно и то же. А в СССР действие происходит, на космическом корабле или в параллельной вселенной — дело десятое. Главное что? Главное — чтоб человек был хороший.

P. P. S. Я уже отчаялся заканчивать историю с Белозором, она уже кончилась три книги назад. Потому — птичку о завершении цикла не ставлю. Посмотрим, как получится. Но если получится — то явно не скоро.

Спасибо всем, кто до сих пор здесь. Всё это написано только и исключительно из-за вас!

Content

Евгений Капба
Бритва Оккама в СССР

Глава 1, в которой речь идет о самураях

Глава 2, в которой присутствует клубника, Урал и овечки

Глава 3, в которой кое-что совпадает

Глава 4, в которой летит самолет и едва не случается приступ

Глава 5, в которой снова появляется Шкипер

Глава 6, в которой Соломин страдает

Глава 7, в которой есть место чувству корысти

Глава 8, в которой много размышлений и огурцов

Глава 9, в которой очень много исторических отсылок

Глава 10, в которой кое-чему находится объяснение

Глава 11, в которой Герилович вступает в дело

Глава 12, в которой можно сосредоточиться на литературе

Глава 13, в которой случается приятные встречи и неожиданные откровения

Глава 14, которой осужденный не является на казнь

Глава 15, в которой Югова снова пытается взять интервью

Глава 16, в которой речь идет о сдержках и противовесах

Глава 17, в которой американцы делают ход конем

Глава 18, в которой три писателя пролетают

Глава 19, в которой перепут всё-таки случается

Глава 20, в которой появляются два новых персонажа

Глава 21, в которой цели и мотивы становятся чуть более понятными

Глава 22, в которой капитал готов на преступление

Глава 23, в которой кое-что дурно пахнет

Глава 24, в которой правит явная лажа

Глава 25, в которой тайная ложа снова проигрывает

Глава 26, она же Эпилог, в котором выясняются вещи поважнее